— Почта, герр Огервайзер. — Секретарша Эльза положила на стол целую пачку конвертов, газет, счетов и всего прочего, что приходит по почте и что приносят на просмотр генеральному менеджеру научного отдела фармакологической компании «Пфайфер Лоок» два раза в неделю. Она же взяла со стола маленький серебряный поднос с сахарницей и двумя сложенными квадратиком салфетками, на которых лежала маленькая кофейная ложка.

Профессор поставил на поднос пустую чашку из-под кофе и кивнул секретарше, показывая, что она свободна. Эльза направилась к двери, энергично размахивая тяжелым задом. Профессор предпочитал на это не смотреть, потому что в его вкусе были женщины худощавые и даже слегка жилистые, внешне и по характеру жесткие и слегка злые.

— Ну-ну, посмотрим, что нам пишут, — сам себе сказал он и вытащил из верхнего ящика стола очки в мягком замшевом футляре. Разговаривать сам с собой профессор начал четыре года назад, когда трагически овдовел и когда стало некому сказать даже слово. Пришлось это слово говорить себе. При людях герр Огервайзер старался вести себя без таких вольностей. Но постепенно привычка устоялась и прорывалась порой в любом месте и в любое время, даже во время пешей прогулки по городу, и его манеру разговаривать с самим собой сотрудники считали лишь стариковским чудачеством.

Нацепив очки на нос, профессор взял в руки и распаковал первый счет на оплату.

Вообще-то на людях Огервайзер не носил очки, пользуясь контактными линзами. Но в линзах у него уставали глаза, особенно если приходилось читать при ярком освещении или на улице, освещенной солнцем, поэтому в рабочем кабинете и дома профессор предпочитал пользоваться очками. Причем держал абсолютно одинаковые очки в одинаковых оправах и однотипных очешниках и дома, и на работе. Он был по натуре своей консервативен и привычки менять не любил. А в очках профессор чувствовал себя комфортнее, хотя терпеть не мог это слово — комфорт, считая, что человек создан не для того, чтобы искать себе комфорт, а скорее для того, чтобы по возможности избегать его, если хочет чего-то в жизни добиться.

Расписав для начала финансовые счета по отделениям своего отдела, где их должны были завизировать перед передачей в финансовый отдел, Огервайзер занес в свой персональный компьютер все суммы, подлежащие оплате, чтобы знать, как расходуется бюджет отдела. С финансированием новых работ постоянно возникали проблемы, кризис бил по рукам даже сотрудников научного отдела. Часть счетов, в целесообразности оплаты которых сомневался, он отложил до выяснения вопроса с конкретными сотрудниками и стал распечатывать конверты с письмами. Конвертов, как обычно, было много. Он всегда поступал так — сначала распечатывал все конверты и только потом принимался за чтение. Работу с газетами как самую порой интеллектуальную и лично для него приятную, профессор оставлял, как сам говорил, на «почтовый десерт». Их присылали со статьями, касающимися деятельности всей фармакологической компании, а не только научного отдела. В совете директоров компании Огервайзер отвечал за имидж и потому своей подписью визировал оплату имиджевых статей. Следовало же знать, за что компания платит…

Письма в большинстве своем носили одинаковый характер. Чаще всего писали пользователи, как в компании называли людей, употребляющих в процессе лечения лекарства производства «Пфайфер Лоок». Как правило, это были жалобы на то, что лекарства, несмотря на заоблачную стоимость, не помогают, но это уже вопрос не к компании, а к врачам. Не помогают одни, требовалось прописать другие. Но люди винят именно производителей лекарств. В последнее время это стало модным. Приходило несколько писем с просьбами предоставить какому-то неимущему человеку лекарство бесплатно. Такие профессор обычно сразу, не читая, отправлял менеджеру по благотворительности. В этот раз попалось три таких письма, Огервайзер отложил их на край стола и взялся за последний из уже разрезанных конвертов, самый толстый…

Тонкие холеные пальцы профессора вытащили не обычный для письма лист с от руки написанным или напечатанным на принтере текстом, а какие-то вырезки из газет. Причем газеты эти были не немецкими. В каждой вырезке определенный кусок текста был выделен маркером, а в верхнем углу степлером приколот листок бумаги с переводом. Последняя бумажка представляла собой просто визитную карточку с именем и фамилией, видимо, автора письма, и от руки надписанным номером телефона. Доктор Алоис Матиссе Гросс. Имя, ничего не говорящее Огервайзеру. Имя и фамилия вроде бы немецкие, но с испанской привязкой. Матиссе — явно что-то испанское.

Такое письмо, естественно, не могло не заинтересовать. Профессор еще раз посмотрел на конверт и только сейчас обнаружил, что оно адресовано не просто компании «Пфайфер Лоок», а лично ему. Это было тем более интересно. Не на домашний адрес, а на служебный, но конкретно профессору Отто Огервайзеру. Всего вырезок из газет было шесть. Причем четыре из них — об одних и тех же событиях, произошедших в Японии полгода назад. Историю эту профессор хорошо знал. В течение месяца после поступления в продажу нового препарата-антидепрессанта, производимого компанией «Пфайфер Лоок», примерно в один и тот же период времени, через неделю после начала приема препарата, шесть пациентов сошли с ума, и помешательство их было буйным. Эти шесть японцев не просто потеряли разум, они убивали других. В общем итоге шестерыми больными были убиты четырнадцать человек. Причем убиты самым зверским, садистским образом. Следствие объединило все шесть случаев потому, что все шестеро принимали один и тот же препарат. Японцы проводили обширное исследование, была создана целая комиссия, в которую включили и профессора Огервайзера, и его коллег из Франции и США. Но исследование ни к чему не привело. Ничего такого, что могло бы подействовать на психику больных, в препарате найдено не было. Тем более что препарат активно продавался в других странах, в Европе вообще пользовался большой популярностью, и никаких подобных эксцессов зарегистрировано не было. Но в самой Японии во время расследования произошло еще два подобных случая, опять больные применяли тот же антидепрессант. Ученые-фармакологи не знали, что и думать. Вполне возможно, что лекарство так действовало, но действовало почему-то выборочно, только на японцев. И компания «Пфайфер Лоок» на всякий случай написала на упаковке, что препарат не рекомендован к применению на территории Японии.

Что хотел сказать своим посланием неизвестный человек? Об этом можно было спросить только у него самого.

Следующая вырезка была из какой-то американской газеты. Причем ни названия газеты разобрать было нельзя, ни определить какую-то географическую привязку. Кроме страны, где она выходила. Профессор, прекрасно владеющий английским языком, прочитал несколько строк в не выделенном маркером материале и понял, что это американская газета. Так вульгарно пользоваться английским могут только американцы. Чтобы не терять время, сам выделенный материал Огервайзер читать не стал. Зачем себя утруждать, когда можно прочитать перевод. Там говорилось о том же препарате. И опять принимали его два японца, живущих в США. Причем между собой они знакомы не были, но оба после недели приема антидепрессанта устроили резню. Один — в своей семье, до этого считавшейся катастрофически благополучной, второй — в ресторане. И опять с многочисленными жертвами.

Этот факт был неизвестен профессору и весьма его заинтересовал. Поэтому он схватился за последнюю вырезку, уже заранее предполагая, что речь пойдет об антидепрессантах и японцах. Все так и было. Опять два японца через неделю после начала приема лекарства сошли с ума. Теперь это были торговый агент и дипломат в Мехико. И опять повторилась кровавая драма…

Отложив материалы в сторону, Огервайзер задумался. Сноска на упаковке антидепрессанта была поставлена по той простой причине, что кто-то из членов научной комиссии высказал предположение, что лекарство, возможно, активно взаимодействует с каким-то характерным и популярным продуктом японской традиционной кухни, что и приводит к подобному результату. Японская кухня вообще особая. Например, нигде, кроме Японии, не едят жутко ядовитую рыбу фугу, из которой на Гаити, кстати, добывают яд тетродотоксин — основу для ритуального зомбирования людей в религии вуду. Японцы же из этой рыбы делают свои знаменитые фугусаши. Фугусаши — это картина на тарелке, выложенная из сырых кусочков фугу. В момент употребления рыбы фугу у человека наступает временный паралич. Сначала отказывают ноги, потом руки, потом и все тело, и человек в состоянии только водить глазами. Через некоторое время паралич полностью проходит, не оставляя следа в здоровье, но оставляя след в психике. В традиционной японской философии уход из жизни считается апофеозом красоты. А рыба фугу дает возможность прикоснуться к этому моменту и вернуться обратно. Есть и еще много продуктов традиционной японской кухни, которые не встречаются больше нигде в мире. Предположение было принято, и «Пфайфер Лоок» согласилась добавить на упаковке надпись…

Если профессору Огервайзеру прислали все эти вырезки из газет разных стран, то, скорее всего, этот человек не намеревается проводить публичный анализ, но хочет кое-что сообщить по данному поводу. И профессор, решительно сняв трубку, набрал номер. Но тут же положил трубку обратно. Он знал, что все служебные телефоны компании прослушиваются во избежание случаев промышленного шпионажа. На фармакологическом рынке конкуренция большая, и каждая компания имеет свой собственный штат промышленных шпионов, как и свою собственную службу безопасности. Еще не зная точно, о чем пойдет разговор, Огервайзер решил позвонить со своего личного сотового телефона и набрал номер уже с трубки.

На сей раз ему ответили сразу, и даже, на удивление, поприветствовали, словно знали, кто звонит, что его неприятно удивило, значит, кто-то и его личной жизнью интересуется.

— Я рад, профессор, что вы позвонили мне.

— Мне нужен господин Алоис Матиссе Гросс.

— Это я и есть…

Голос собеседника был гибкий и эластичный, но какой-то ледяной, бесчувственный, что ли, хотя сам герр Гросс пытался показать свою приветливость.

— Что вы от меня хотите? С какой целью, герр Гросс, вы прислали мне эти газетные вырезки.

— Это не телефонный разговор. Если вы выделите мне какое-то время для разговора, я приеду, и мы поговорим.

— Возможно, я соглашусь, но только при одном условии: если ваш разговор не сводится к попытке шантажа компании.

— Нет, не сводится. Я хочу сделать вам деловое предложение.

— Хорошо. Лабораторные работы у меня начинаются… — Профессор посмотрел на часы и добавил: — Начинаются через два часа тридцать пять минут. Если за это время вы успеете приехать, я распоряжусь, чтобы снизу вас проводили ко мне.

— Я буду у вас через двадцать пять минут.

— Договорились. Я прикажу сварить кофе. Моя секретарша варит удивительный кофе. Внизу сразу подходите к дежурному охраннику. Он будет в курсе и вызовет коллегу, который проводит вас ко мне. Я жду…

Поиск по Интернету показал только одного Алоиса Матиссе Гросса, доктора права, но чем этот доктор права занимается — сказано не было. Однако было указано место службы — министерство обороны. Фотография отсутствовала. И никаких данных. Даже даты рождения не было. Тот ли это человек или другой, носящий такое редкое для Германии сочетание имени и фамилии, определить пока не удалось, но ждать оставалось недолго. Когда охранник привел в кабинет Огервайзера высокого сухощавого человека с холодным и каким-то коварным взглядом водянистых, мало что выражающих глаз, профессор про себя подумал, что отнес бы этого человека скорее не к министерству обороны, а к БНД[1]. Хотя это, в принципе, значения не имело, потому что разговор должен был идти, несомненно, о профессиональной деятельности профессора Огервайзера, а не о чем-то другом.

Эльза принесла поднос с двумя порциями кофе. Профессор жестом усадил гостя в кресло, вышел из-за стола и сел в кресло напротив. Так разговаривать было удобнее, лучше видно глаза человека. А сам он сел спиной к окну, чтобы свет мешал рассмотреть его лицо.

— Вы искали встречи со мной. Я готов вас выслушать. Времени у меня немного, поэтому не будем затягивать разговор.

— Во-первых, я представлюсь. Имя, указанное на визитной карточке, вы уже прочитали. Это мое имя. Я — полковник одного из управлений министерства обороны и к вам пришел не по личным, а по служебным делам. Вы ознакомились с материалами, которые я вам прислал?

— Да, я прочитал, — вяло признался профессор. — Нового вы мне ничего не открыли. Я входил в состав комиссии, изучающей японские случаи…

— Я в курсе. Даже в курсе выводов той самой комиссии, которые вам подсунул американский коллега, чтобы увести вас в сторону от действительного положения вещей.

Доктор Гросс попробовал кофе и зачмокал губами, одобряя способности Эльзы.

— Увести в сторону? В какую сторону? Зачем? С какой целью?

— Чтобы ваши работы не перехлестнулись с его работами.

— То есть? — не понял Огервайзер.

— Хорошо. Давайте подумаем вместе. Шесть случаев в Японии списали на взаимодействие с традиционной японской кухней. Но ни в США, ни в Мексике другие японцы традиционной кухней не злоупотребляли. Я допускаю мысль, что они время от времени имели возможность съесть что-то японское у себя дома, но в целом они питались так, как питаются американцы и мексиканцы. Это проверенные данные от нашей разведывательной службы.

— К этому делу даже разведка подключена. Я польщен. Тем не менее не вижу причины…

— Ваш американский коллега профессор Стоцки… Кажется, его зовут Джордж…

— Да, Джордж Стоцки, профессор из университета в Южной Каролине. Так чем мистер Стоцки вам не угодил?

— Правительство США выделило только в этом году сто двадцать миллионов долларов на его исследования…

— Хорошая сумма. Мне бы такое финансирование.

Профессор увидел, что в глазах Гросса мелькнули искорки интереса, и подумал, что ему в самом деле предложат финансирование какого-то проекта. Блеск в холодных равнодушных глазах — верный признак большой заинтересованности.

Но он ошибся.

— Наше федеральное правительство готово выделить средства большего масштаба, если вы согласитесь возглавить лабораторию, которую мы создадим специально для вас. Тем более вы уже имеете результат, которым пока воспользовался только ваш заокеанский коллега.

— Ничего не понимаю. Чем воспользовался профессор Стоцки? Какой результат я имею?

— Профессор Стоцки, — торжественно произнес Гросс, — обещал американскому правительству создать в две тысячи четырнадцатом году генетическое оружие[2]. А вы уже сделали его нечаянно, и Стоцки воспользовался кое-чем из вашей методики.

— Я никогда не занимался созданием оружия.

— И тем не менее создали то, что в состоянии уничтожить японскую нацию. Работы над таким видом оружия ведутся уже не первый год во всех интеллектуально развитых странах мира, и мы просто не имеем права отступать. Я не знаю, Стоцки или кто-то другой испытывал на китайцах птичий грипп, но мы точно знаем, что это дело рук американских специалистов. По нашим данным, уже готовы испытательные образцы у русских. Ведутся работы и в самом Китае, и в Великобритании, и во Франции, и даже Болгария в настоящий момент способна уничтожить всю турецкую нацию, всех носителей турецкого гена. Израиль, согласно нашим прогнозам, в течение ближайших пяти лет создаст штамм бактерии, которая уничтожит арабов, но не евреев. Даже в том случае, если они будут жить рядом. Даже в случае, когда, к примеру, муж-еврей имеет жену-арабку. Неизвестно, правда, что будет с их детьми, но это дело израильтян. У них же, кажется, национальность передается по матери… В настоящее время науке известны генетические коды около пяти десятков этносов, различимых на генетическом уровне. Это открытый материал, но есть еще и закрытые. Если, скажем, американцы вплотную будут заниматься изучением генетических структур китайцев и открывать эти данные, Китай заявит, что США готовит против него генетическое оружие, и будет готовить контрмеры. Поэтому многие исследования носят закрытый характер. И над многими из этих кодов работают талантливые специалисты, ищут возможность внести в них катастрофические изменения. Так вот… Может ли Германия в такой обстановке остаться единичным исключением из числа крупнейших и развитых государств мира?

— И вы мне предлагаете…

— Я не предлагаю вам возглавить только еще создаваемую лабораторию, самостоятельно подобрать для нее опытные и перспективные кадры, а просто предлагаю стать автором системы немецкого генетического оружия.

— А моральная сторона вопроса вас не волнует?

— Об этом я хотел бы сказать несколько слов особо. Как раз о моральной стороне вопроса. Когда вы стоите на железной дороге, а на вас едет поезд, что вы сделаете?

— Уйду с рельсов, и все.

— Резонно. Железная дорога это позволяет. Теперь второй вариант. Вы не спеша едете в своей машине и видите, что на вас сзади на огромной скорости несется тяжелый грузовик. Что вы сделаете?

— Скорее всего, если нет возможности свернуть…

— Нет у вас такой возможности. Нет ни одного поворота, нет ни одного съезда с дороги. Вы вообще на высокой эстакаде.

— Тогда я могу только резко добавить скорости, чтобы оторваться от грузовика.

— Но для этого что вы должны уметь?

— Управлять автомобилем.

— Вот именно! А чтобы уметь им управлять, необходимо его иметь, необходимо изучать его возможности. То же самое с генным оружием. Если кто-то создаст такое оружие, которое будет истреблять выборочно только представителей немецкого народа, чем мы сможем ответить?

Профессор промолчал.

— Не имея опыта работы с таким оружием, мы будем обречены на вымирание. Весь наш народ. Именно потому нам необходимо сначала сделать оружие, а потом уже противооружие, ведь не имея оружия, создать его невозможно. Мы обязаны знать хотя бы технологии его создания.

— Возможно, это аргумент, — согласился профессор. — Но я пока говорю — возможно…

— Я приведу вам еще один аргумент. Лично для вас он должен быть весомым. Случай с вашей женой… Ее нелепая гибель…

Жена Огервайзера ехала на велосипеде, как она делала каждое утро, и ее буквально переехал грузовик, за рулем которого сидел турок-наркоман, даже не заметивший, по его собственным словам, что переехал человека.

— Каждое четвертое преступление в нашей стране совершается мигрантами, — продолжал герр Гросс. — Еще три года назад каждое пятое преступление совершалось мигрантами, а пять лет назад — каждое седьмое. Это о чем говорит? О том, что немцы стали более добропорядочными? Нет. Это говорит об увеличении числа мигрантов, значительная часть которых не может жить у себя на родине из-за своих преступных наклонностей. А как нам закрыть мигрантам путь? Это не позволяют ни законы, ни явно выдуманная мораль. Если ее применять шире, то скоро мы будем считать нормальным, когда мигранты станут заселяться в наши квартиры, а мы будем уступать им место. Нет. С этим бороться можно только тихо, и чтобы никто не подозревал, в чем дело. Ну, вреден вдруг оказался германский климат для мигрантов с юга…

— Да, это аргумент… — Огервайзер вдруг осознал, что доктор Гросс слишком много о нем знает, чтобы не суметь уговорить. Знает о том, что профессор несколько раз делал денежные вклады в пользу неонацистской партии, активно выступающей против миграции, наверняка читал его интервью по этому же вопросу одному французскому интернет-изданию. И как бы профессор ни отказывался, всегда будут появляться новые аргументы, которые заставят его согласиться. Да он уже и не хотел возражать…

— Аргументов много, герр профессор.

— Предложение заманчивое, но мне надо подумать, — начал было мямлить Огервайзер, глотая свой уже остывший кофе. Но тут же решительно добавил: — А что тут думать? Я согласен, хотя это не совсем то, чем я занимался раньше. Но если у меня получилось нечаянно, думаю, может получиться и преднамеренно. По большому счету, я сам уже думал о том, что произошло в Японии, именно в этом русле. Нужно будет только поднять старые материалы, и… И работать над ними. Главное, уяснить систему, и тогда все пойдет… Я согласен…

— Прекрасно, я сообщу результат нашей беседы своему командованию.

— Значит, вы…

— Я — только посредник между вами и бундесвером. И командование будет вести с вами уже конкретный разговор. В том числе и о финансировании. Моя рекомендация в этом вопросе — просите в два раза больше, чем вам требуется. Урежут наполовину, как раз получится…

— По нашим данным, вернее, по данным МВД и ФСБ, там девять бандитов с Северного Кавказа. Натуральная банда, на счету которой несколько убийств предпринимателей. Так вот, эта банда выдвигается на лодках по реке в точку, определенную на карте. Там станом стоят рыбаки из племени ороков. Чем-то эти ороки не угодили кавказским бандитам. Плывут туда разбираться. Задача простая — обезвредить банду. Можно просто уничтожить, чтобы не было возни со сбором доказательств. Так конкретно просили в ФСБ. Я ясно объяснил?

— Так точно, товарищ полковник.

В кабинете присутствовали несколько офицеров штаба, три офицера в погонах, с просветами ярко-голубого цвета, какие носят в ФСБ, и два полковника полиции. И все внимательно слушали, как по-армейски лаконично и без «воды» отдает приказ начальник штаба бригады.

— Тогда готовь свой взвод. Завтра утром выступаете по тревоге.

Говоря честно, операция была совершенно не традиционной. Вообще непонятно было, зачем в таком деле задействовать спецназ ГРУ, когда можно обойтись просто-напросто полицейским спецназом или, в самом крайнем случае, спецназом ФСБ. Но приказы в армии, как известно, не обсуждаются, а выполняются. Причем все знали, как обстояло дело. Начальник краевого управления МВД обратился напрямую в штаб военного округа, и начальник штаба лично распорядился выделить для проведения операции взвод военной разведки. Команда была вниз по инстанции передана начальнику разведуправления округа, от начальника разведуправления приказ ушел еще ниже — в бригаду спецназа ГРУ, а там уже пригласили к себе для уточнения деталей спецов из краевого МВД и почему-то ФСБ и вместе с ними составили план. Штабы для того и существуют, чтобы составлять планы. Там сидят люди, которые это дело делать умеют и, может быть, даже любят. А как план выполняется, это уже штаба не касается. Главное — конечный результат. В штабе хорошо знали, что любое, даже самое минимальное подразделение спецназа ГРУ всегда действует исходя из внешних обстоятельств. Сами так воспитывали офицеров. И они так действовали.

Вообще-то считалось, что на территории России участвовать в боевых действиях приходится только на территории Северного Кавказа. И туда с самого Дальнего Востока регулярно, через каждые три месяца, отправляли на ротацию личного состава по четыре взвода спецназа. Постоянно на Северном Кавказе находился отряд численностью до роты. Половина отряда менялась, проведя в местах, которые раньше считались курортными, а теперь особо опасными, по полгода. Еще через три месяца менялась вторая половина.

В этот раз операцию требовалось проводить на самом Дальнем Востоке. Нонсенс, как назвал это начальник штаба бригады спецназа ГРУ полковник Соловков.

Группу особо не готовили, как обычно готовят перед командировкой на Северный Кавказ. Просто подняли солдат по тревоге. Взвод выехал в путь на грузовике под командованием старшего лейтенанта Гавриленкова. С ним же в кабину сел и капитан полиции Подопригора, поскольку вся операция, как-никак, проводилась под эгидой МВД, хотя и силами армии. Ситуация Гавриленкову казалась странной, тем не менее приказ требовалось выполнить. На выезде из поселка к грузовику, просигналив фарами, присоединилась еще одна машина — большой и тяжелый внедорожник «Тойота Ленд Крузер Прадо» с гражданским номером. Гавриленкова предупредили заранее, что с ними в рейд пойдет и группа оперативников ФСБ. Это были как раз они. В бригадный городок не успели, так присоединились по дороге. Так было обговорено в телефонном разговоре. Все шло по намеченному плану и даже, по мнению старшего лейтенанта Гавриленкова, слегка походило на учения. Разница в том, что солдаты были вооружены недавно полученными бригадой пистолетами-пулеметами «ПП-2000» с боевыми патронами. Причем каждый имел при себе по три магазина, два с обычными патронами по сорок четыре штуки в каждом и один с двадцатью бронебойными патронами. В дополнение каждый пистолет-пулемет имел в комплекте глушитель. Конечно, при использовании бронебойных патронов глушитель автоматически переходил из категории ПБС[3] в категорию ПМС[4], то есть приобретал звание тактического, но использование бронебойных патронов в такой операции виделось вообще слегка туманно, хотя эти патроны предназначены не только для стрельбы по противнику, защищенному каской и бронежилетом, но и по противнику, находящемуся внутри транспортных средств. Бронебойная пуля легко прошивает обшивку любого автомобиля и поражает водителя или пассажира.

Ехать предстояло долго, около пяти часов. А потом часов двенадцать, в лучшем случае, идти пешим маршем через тайгу. Тайга в тамошних местах никогда, похоже, не чистилась и была завалена гнилыми стволами и всем, что раньше убиралось, но сейчас не убирается. Если при советской власти людям платили за то, что они заберут на дрова сухие стволы из леса, то по нынешним глупым законам людей за это штрафуют, а леса становятся непроходимыми, стволы гниют и гнилью заражают здоровые деревья. Хотя взвод спецназа никогда в этих местах не бывал, общую обстановку он представлял по другим районам округа, которые подчинялись тем же самым законам…

Карту местности старший лейтенант Гавриленков получил в штабе. Карта была хорошая, подробная. Одновременно с получением карты старший лейтенант получил и предупреждение от начальника штаба бригады:

— Осторожнее там. Граница с Китаем официально проходит по руслу реки Сунгача. Вроде бы все закреплено официальными договорами, приближаться к противоположному берегу разрешается, высаживаться — нельзя, это будет нарушением государственной границы. Но главная беда в том, что русло практически каждый год меняется и перемещается то вправо, то влево. Иногда на полсотни метров уходит, даже, случается, старое русло заливает. Там по правому берегу старая Сунгача когда-то протекала. Река состояла из двух рукавов. Граница проходит по левому. Сейчас старое русло — просто ручей, заросший различной растительностью. Значит, имей это в виду, на карту там опираться нельзя. Хотя тебе до Сунгачи, может быть, и добраться не придется. А речка Черная полностью на нашем берегу. Как и Белая. Впрочем, в том месте вообще ничего не поймешь. Но ты разберешься…

— Понял, товарищ полковник, — щелкнул каблуками старший лейтенант.

Вот в те места взводу и предстояло добираться…

В середине пути, выбрав место между двух сопок, где не было автомобильного движения, старший лейтенант Гавриленков приказал водителю остановиться.

— Солдатам ноги надо размять. В лесок сбегать… — объяснил он капитану полиции в ответ на вопросительный взгляд.

Все вышли на дорогу, и часть солдат удалилась в ближайший заболоченный лесок.

— Около года назад я здесь был, — сказал капитан Подопригора. — Метров на двести дальше, уже после середины подъема на сопку. Там полицейскую машину из райотдела расстреляли.

— Нашли?

— Никаких следов. Стреляли из трех автоматов и охотничьего ружья. Дробью. Из ружья уже сблизи добивали. Место выбрали как раз такое, когда приходится сбросить скорость. Все рассчитали. Когда «уазик» осматривали, коробка была на второй скорости, видимо, водитель только-только переключился. Прочистили всю тайгу, бесполезно. Все текущие дела проверили — зацепки никакой. Пытались сначала дело повесить на «партизан», помнишь, наверное, случай, когда молодые парни полицию расстреливали… Но они все в это время в других местах были. Алиби доказанное. Так и остался «висяк» на нас…

— Сколько человек положили?

— Четверых. Два капитана, старлей и сержант-водитель. Из кустов стреляли сначала в водителя. Машина в кювет и перевернулась. Один человек выскочил, его застрелили. Остальных добили прямо в машине. Мы только гильзы собирали.

— Дагестанские привычки, — заметил Гавриленков. — Это там в полицию стреляют хотя бы потому, что в форме ходят. Но там полиция — еще похуже вас будет. Достают людей сильно, и на взятки аппетиты немереные. Не просто берут, а требуют.

— Все как у людей, — мягко согласился капитан Подопригора.

Из остановившейся позади грузовика «Тойоты» вышел майор в новеньком бушлате. Вопросительно посмотрел на старшего лейтенанта с капитаном и поинтересовался:

— Долго стоять будем?

— Вы представиться забыли, товарищ майор, — напомнил Гавриленков.

— Майор, кажется, Зотов, ФСБ России. Вы можете не представляться. Я вас знаю.

— ФСБ России — это значит, не наше краевое управление? — спросил капитан Подопригора. — Наших я всех хотя бы в лицо знаю…

— Это значит, что я приехал из Москвы специально, чтобы в ваших делах поучаствовать, — довольно холодно произнес майор Зотов. — Надеюсь, не помешаю?

Последняя фраза прозвучала довольно ехидно.

— Я тоже на это надеюсь, товарищ майор, — просто ответил старший лейтенант Гавриленков. — Но все зависит от того, как вы себя будете вести. А почему «кажется, Зотов»? Вы плохо свою фамилию помните?

— Это у меня присказка такая. Юмор, можно сказать, который никто, кроме меня, не понимает. Но мне достаточно, что понимаю я сам.

— Странный у вас юмор…

Майор на это только сердито глазами стрельнул в сторону старшего лейтенанта, который шагнул к солдатам, собравшимся на обочине.

— Все пришли?

— Так точно, все на месте, товарищ старший лейтенант, — доложил замкомвзвода старший сержант контрактной службы Вася Клишин.

— К машине!

Загрузились солдаты взвода в один момент. Машины тронулись в том же порядке, что и прежде. Впереди грузовик, за ним «Тойота Ленд Крузер Прадо» с гражданским номером. По автомобильной дороге предстояло проехать еще вторую половину пути…

Рядом с дорогой пейзаж не менялся. По-прежнему заросшие тайгой сопки чередовались с затянутыми ряской болотинами. Иногда, хотя и не часто, между сопками образовывалось небольшое озеро, со временем тоже обещающее превратиться в болото, потому что его никто не чистил. Однообразие пейзажа не радовало глаз.

— Ты сам-то, Сергей Сергеевич, не местный? Или как? — поинтересовался капитан Подопригора. — У вас же служба такая… Куда пошлют…

— Из Новосибирской области. А ты, Семен Николаевич?

— Я здешний, коренной. Из Арсеньева. Еще с отцом в детстве все Приморье объездил. Он у меня топографом был, и я в старших классах с его партией летом ездил. С рейкой бегал. Топограф с теодолитом, я с рейкой. Хорошая работа для мальчишки. И по сопкам, и по болотам, и по тайге комаров кормил. И в здешних краях тоже побывал. Но тогда уже было, как сейчас… Я полноводье здесь не застал. Говорят, до восьмидесятого года здесь между сопками одни озера были, а сама Сунгача была даже судоходной. Это сейчас там не везде на лодке проплывешь. Средний уровень глубины около трех метров, а местами — по щиколотку. Винт тину со дна собирает и стопорится. Приличная глубина в основном на «восьмерках» осталась, так здесь извилины называют, представь, длина реки километров двести двадцать, а напрямую от истока до устья всего восемьдесят. Все расстояние на извилины приходится. А самые извилистые извилины «восьмерками» зовут, по конфигурации они на цифру «восемь» похожи. Но за последние тридцать три года здесь все изменилось до неузнаваемости. Тогда в Ханке[5] уровень воды вдруг резко упал, соответственно, в реках тоже. А озера реками подпитывались и без подпитки болотами стали.

— А Черная как? — спросил старший лейтенант.

— Точно так же, как Белая. Это уже не реки, а речки.

— Судя по карте, напрямую нам не пройти, — заметил старший лейтенант Гавриленков.

— Да. Асфальт для нас не проложили. А на карты ты не ориентируйся, их в здешних местах раз в год переснимать нужно. Будем идти к конкретной точке, а как идти — это уж как бог положит. Но разогнаться не получится — это точно. Скоро приедем, похоже…

— Похоже, что действительно скоро приедем. — Несмотря на предупреждение капитана полиции, старший лейтенант все же ориентировался на карту. Если здесь русла рек время от времени меняют свои очертания и озера регулярно превращаются в болота, это вовсе не значит, что автомобильная дорога «Уссури» — трасса федерального значения — тоже каждый год изменяет конфигурацию. А на карте отмечен точный участок высадки — на вершине одной из последних в этих местах сопок. А дальше путь лежал туда, где вообще сопок нет, где сплошная низина, называемая Приханкайской равниной. Зимой там пройти можно без проблем напрямую. Даже в самой реке Сунгача лед порой достигает метровой толщины, а уж в неподвижных болотах и озерцах все льдом сковывается до дна. Но до наступления зимы по местному календарю, а это начало ноября, еще целый месяц. Ждать месяц никто не разрешит. Рыбаки их ждут, да и бандиты не задержатся. И идти придется по тем самым болотам, петлять между озерами, ориентируясь по компасу, корректировать свой путь. Самое большое неудобство состояло в том, что не было возможности пользоваться навигаторами. В районе проведения операции вообще отсутствовала какая бы то ни было связь. Не было не только сотовых вышек, в те места по какой-то природной аномалии не пробивался даже сигнал спутника, а если и пробивался, то с большими искажениями, да и то лишь в отдельных местах. В целом же предстояло вести автономную работу, не имея возможности разъяснить детали приказа или доложить о ситуации.

Возможно, именно из-за отсутствия связи и невозможности вызвать помощь меньше недели назад без вести сгинула группа полицейского спецназа из двенадцати человек. Искали двух сбежавших из СИЗО опасных преступников, а потерялись сами. Ничего о них не было слышно. Хотя преступников уже поймали в другом месте.

Командование бригады не поставило старшего лейтенанта Гавриленкова в известность об истории с полицейским спецназом. Но, возможно, и командование никто в известность не поставил. О пропаже такой большой и хорошо вооруженной группы старшему лейтенанту рассказал капитан полиции Подопригора. Старший лейтенант допускал, что спецназ ГРУ послали сюда как более подготовленную боевую единицу. Спецназ ФСБ пустить не решились, у них не такая сильная подготовка, как у армейцев. Может быть, капитан Подопригора потому и был зачислен в состав, чтобы параллельно с основной задачей поискать следы той группы, хотя откровенно он об этом и не говорит. Но все должны были показать дальнейшие события, и старший лейтенант Гавриленков не спешил делать выводы, имея слишком мало фактов даже для простейшего анализа…

Машины отпустили сразу после выгрузки. Погуляли десять минут по дороге, чтобы согласовать с пассажирами внедорожника график движения. Опера ФСБ не производили впечатления страстных путешественников. Это был их минус, ведь дальше предстоял долгий пеший ход.

Конечно, уссурийская тайга — это не Северный Кавказ. Здесь нет кавказских бандитов, и потому опасаться, казалось бы, нечего. Тем не менее старший лейтенант Гавриленков, помня о пропаже группы полицейского спецназа, выставил на всякий случай передовое охранение из двух автоматчиков и пулеметчика с РПК[6]. Кавказских гор здесь тоже не было и в помине, а небольшие сопки уже остались позади. Но, согласно карте, тайга шла только вдоль сопок узкой полосой, а дальше, вплоть до российско-китайской границы, которая как раз по Сунгаче и проходила, шли сплошные болота, имеющие лишь небольшие островки с деревьями. Видимость на равнинных болотах была хорошая, и потому боковое охранение Гавриленков решил не выставлять. Но что его удивляло больше всего, так это отсутствие на карте населенных пунктов.

— А кто здесь будет жить? — В ответ на его вопрос капитан полиции Подопригора только скривился. — Здесь самый простой огород посадить невозможно. Все зальет. Как дождь зарядит, только вплавь и пробраться. Рыбы, правда, в здешних озерах много. Рыбаки иногда приплывают. Но они на Сунгаче себе даже хижины не ставят. А как поставишь, если русло так гуляет. В один год поставишь, на следующий год хижина уже в Китае. Через год приплывешь, а китайцы хижину уже далеко перенесли, и на другом берегу ее видишь. А то и вовсе рекой унесло. Зачем тогда ставить? Палатками обходятся.

— А вон и хижина… — сказал старший сержант Клишин, протягивая старшему лейтенанту бинокль. Бинокль этот вообще-то принадлежал Гавриленкову, просто иногда им пользовался и замкомвзвода Вася Клишин, потомственный охотник и лучший наблюдатель во взводе.

Гавриленков поднес бинокль к глазам и рассмотрел хижину, стоящую на невысоком островке, заросшем высокими ивами. Стены отчетливо просматривались сквозь стволы деревьев.

— Есть хижина, — сказал он и передал бинокль Подопригоре. Тот тоже рассмотрел и согласно кивнул:

— Хижина есть. Только дыма над трубой нет. Но сезон еще не тот, чтобы круглые сутки топить. Заглянем, полюбопытствуем…

— Вася, подкорректируй движение, — распорядился командир взвода.

Старший сержант, не обращая внимания на то, что перед ним болото не мелкое, а он не в резиновых сапогах, а в солдатских башмаках, следовательно, рискует ноги до колен промочить, побежал к ведущему, чтобы дать новый ориентир.

Старшего лейтенанта с капитаном догнали идущие в замыкающей группе офицеры ФСБ.

— Что-то нашли? — спросил майор Зотов.

— Хижина на островке. Заглянем в гости ради любопытства.

— Откуда здесь хижина! Здесь разве вообще кто-то живет?

— Я не слышал, товарищ майор, чтобы хижины каким-нибудь вегетативным способом размножались, — усмехнулся Подопригора. — Если есть хижина, значит, ее кто-то построил. Если хижину построили, значит, построили для кого-то и для чего-то. Интересно посмотреть, кто построил и для чего. Может, что-то интересное услышим о пропавшей группе полицейского спецназа. Если кого-нибудь там, конечно, встретим…

— Посмотрим. Мне-то что… — к удивлению капитана, не стал возражать ему Зотов. — Кстати, а что здесь со связью? Почему ее нет?

— Связь, товарищ майор, кончилась, как только мы спустились с последней сопки, — пояснил старший лейтенант Гавриленков.

— У меня спутниковая трубка. Я с нее разговаривал даже из-за Полярного круга. Ни разу не подводила.

— Говорят, здесь какая-то геомагнитная аномалия. Под землей проходит разлом земной коры, идут излучения, и потому не работают даже навигаторы. Спутники со своим дальним сигналом сюда не могут пробиться.

— А что же меня не предупредили? Мне же связь необходима…

— Я ничем не могу вам помочь, товарищ майор. Меня никто не уполномочивал обеспечивать вас связью. Я даже не знал, кто со стороны ФСБ поедет с нами. Некого было предупреждать.

Старший лейтенант передал по цепи приказ. Слова командира меньше чем за минуту дошли до головы взвода. Растянувшаяся змейкой колонна изменила направление движения, круто забирая вправо. Солдаты опирались на толстые палки-посохи, вырубить которые старший лейтенант приказал каждому еще перед выходом из таежной полосы. Такая палка не только помогала поддерживать равновесие, когда под ногами слой воды, а под ней скользкое дно, она помогала еще и глубину болота перед каждым шагом измерять.

Неожиданно и майор Зотов ринулся наперерез солдатам. Чуть не по пояс проваливался, но спешил успеть к избушке первым. Похоже было, надумал место поближе к печке занять, хотя она и не топилась. Однако старший лейтенант Гавриленков видел, что он все равно не успеет…

Владимир Иванович Груббер, большой любитель разного рода гаджетов, нажал на сенсорный экран своего смартфона, имеющего многопрофильный инфракрасный порт и потому способного заменить любой пульт любого бытового прибора, и на окна опустились плотные алюминиевые жалюзи. В кабинете стало почти темно. Свет давала только слабенькая светодиодная настольная лампа, включившаяся автоматически, как только жалюзи начали движение вниз. Сам профессор неторопливо вернулся к своему столу. Ходить торопливо Владимир Иванович, кажется, вообще разучился, поскольку ему это было сложно. Говоря честно, ему было сложно ходить даже медленно, потому что ноги с трудом переносили сто шестьдесят килограммов собственного профессорского веса. Но в почти двухметровой фигуре это совсем не казалось излишеством. Вес будто бы соответствовал росту. Человек выглядел просто слегка полным, но не толстым. Однако суставы его ног, особенно колени, ощущали тяжесть и скрипели под излишним весом.

В мягких глубоких креслах напротив стола сидели два генерал-майора ФСБ, люди еще достаточно молодые в сравнение с хозяином кабинета, но он, несмотря на возраст и на то, что был только в звании полковника того же самого ведомства, что и генералы, в отличие от них, не носил мундир и поэтому чувствовал себя в присутствии генералов свободно. Даже более того, командовал в своем кабинете именно Владимир Иванович.

— Разверните, пожалуйста, кресла. Я во время ремонта специально попросил оставить белой противоположную стену, чтобы можно было использовать ее в качестве экрана.

Новые короткие манипуляции со смартфоном включили установленный на столе и уже развернутый в сторону стены проектор. Экран обрисовался на белой стене четкими границами, и профессор вставил в проектор мини-диск. Через секунду появилось изображение. Оно было нечетким, видно, что снимали издалека и не самой лучшей, не самой приспособленной для этого камерой, но все же лица людей были вполне различимы. Звуковой ряд при этом отсутствовал, но не потому, что аппаратура не имела выходящих каналов, а просто потому, что никто ничего не говорил. Однако отчетливо слышалось тяжелое дыхание человека, производящего съемку. Должно быть, он находился в неудобной позе.

— Вот этот человек в светло-бежевом костюме — профессор Дорон Равви — меня интересует, — сказал Владимир Иванович. — Вернее, не столько он сам, сколько содержимое его сейфа. Сейф стоит в кабинете на втором этаже его дома в Кирьят-Оно[7]. Точный адрес, вместе с планом дома, который я начертил от руки, в прилагаемых к диску документах. Правда, там план только второго этажа. На первом этаже я лично знаком только с гостиной и столовой, других помещений не видел. Итак — второй этаж. На средней полке в сейфе стоит контейнер из розового прозрачного пластика. Контейнер на двенадцать дисков, но там их только одиннадцать, по крайней мере, было одиннадцать три дня назад. Мне нужны всего лишь три из них, но я опасаюсь, что ваши люди не сумеют выбрать нужные. Следовательно, необходимо предоставить выбор мне, а я выбрать сумею.

— То есть необходимо доставить вам все одиннадцать дисков, — не спросил, а утверждающе сказал один из генерал-майоров, тот, что был ростом ниже и беззастенчиво круглолиц, в отличие от своего сухощавого лицом и телом коллеги. Круглолицость как-то не вязалась с деятельностью отдела, который возглавлял генерал-майор, но, кажется, не мешала ему в службе.

— Вы удивительно догадливы, товарищ генерал.

— Охрана в доме есть? — спросил сухощавый генерал-майор.

— При мне не было. Привратник у ворот. Немолодой, слегка дряблый. Не похож на охранника. В самом доме при мне была только прислуга и дочь доктора Равви — разбитная разгульная девица, которая умеет только папины деньги тратить. Как я понял по интонациям в их разговоре, она отцом вертит, как хочет, а он в ней души не чает. Оружия, впрочем, в доме много. Я сам видел три пистолета и охотничье ружье. Наверное, это еще не все. Но, скажу откровенно, мне не хотелось бы, чтобы в этом доме стреляли. Меня там принимали очень радушно. Следует просто отработать содержимое сейфа. В отсутствие хозяина это сделать будет нетрудно. А с хозяином я через четыре дня встречаюсь в Лондоне на конференции. Конференцию проводит Британская медицинская ассоциация. Кстати, вы слышали про последнее заявление этой ассоциации? Оно напрямую касается нашей с вами деятельности…

— И что она заявила? — спросил круглолицый генерал.

— Что-то я слышал про какое-то заявление, но не помню, — признался второй генерал.

— Она заявила, что, имея на руках подробные данные о ДНК, можно с помощью генетического оружия уничтожать не только целые этносы, но и определенные группы внутри этого этноса. Например, талантливых финансистов или, скажем наобум, талантливых художников, поскольку группы, относящиеся к определенной группе талантов, имеют собственный ярко выраженный ген, по которому их можно выделить. А если их можно выделить, значит, на них возможно произвести атаку боевыми штаммами. Определяется человек по одному гену, атака, понятно, идет на другой, на жизнеобеспечивающий. Таких несколько, и все они хорошо известны. Именно по разработке методологии защиты от боевых штаммов и будет проведена конференция. Причем приглашают на нее людей, которые, как нами давно определено, плотно занимаются именно разработкой генетического оружия. Я почему-то наивно считаю, что англичане тоже знают, кто этим занимается в других странах, и потому приглашают таких узких специалистов. Конкретных людей, а не просто практических генетиков. Всех подряд не берут. Даже серьезных теоретиков оставляют в стороне. И невольно возникает мысль — а зачем? Ответ же появляется сам собой — затем, чтобы разработчики и производители заранее знали системы, которые они должны обходить. То есть конференция должна бы носить в названии не «методологию защиты», а «методологию обхода защиты». Это было бы справедливо. По методологии защиты запрограммировано восемь докладов. Восемь разных тем и направлений, каждое из которых нам предстоит научиться обходить.

— Естественный вопрос, профессор… — заговорил сухощавый генерал, строго соблюдая очередность вопросов своих и своего круглолицего коллеги. — Зачем Британской медицинской ассоциации все это нужно?

Ответ у Владимира Ивановича был, похоже, уже готов, и он сказал без секундной задержки:

— Насколько я помню, именно в Великобритании родилось понятие «золотого миллиарда», который в состоянии прокормить наша с вами грешная земля. Если все развитые страны получат генетическое оружие, человечество обречено. Может быть, при каких-то особых условиях миллиарду и удастся спастись в специальных бункерах, не знаю. Но я боюсь, что это будут только какие-нибудь чукчи и эскимосы, которые мало кого волнуют и против которых никто не работает.

Видеофильм закончился, мини-диск автоматически вышел из проектора. Профессор вложил его в пластиковый конверт, вытащил из стола несколько скрепленных степлером листов с компьютерной распечаткой, приложил диск к ним и передал круглолицему генералу:

— Здесь все данные о доме моего коллеги. Можете приступать к разработке, товарищи генералы. Надеюсь, к моему возвращению из Лондона я увижу свой заказ на этом столе. Удачи вам…

Уже после официального получения задания старшего лейтенанта Гавриленкова вызвал в свой кабинет начальник штаба бригады полковник Соловков. Усадил за стол, что было уже само по себе необычным делом. Обычно младшие офицеры, вызванные в кабинет, выслушивали все, что собирался сообщить начальник штаба, стоя. Но в этот раз вообще все было как-то не так. И офицеров штаба в кабинете не было, хотя здесь всегда толпился народ с картами, с какими-то документами, отчетами, докладами, и сам полковник выглядел слегка растерянным, без обычной своей армейской грубоватой прямолинейности. Складывалось впечатление, будто Соловков потерял что-то важное и во время разговора с командиром взвода думал о своей потере. Это Гавриленкову было непривычно.

— Как у тебя, Сергей Сергеевич, во взводе дела обстоят?

— Взвод в полной боевой готовности, товарищ полковник.

— Ты же у нас со своим взводом два месяца назад только с Кавказа вернулся…

— Полтора, товарищ полковник. Полтора месяца назад.

— А в отпуск что, не уходил?

Обычно сразу после командировки на Северный Кавказ большинство офицеров старается взять отпуск. Отсюда и вопрос начальника штаба.

— Я написал рапорт с разрешением на соединение отпусков за два года. Вы же сами, товарищ полковник, подписывали за командира бригады. Я участок в деревне купил, дом строить собираюсь. За один отпуск не справиться.

— Да, помню, — кивнул Соловков. — Короче говоря, Сергей Сергеевич… Посылаю я тебя на операцию, к которой у меня, признаюсь честно, душа не лежит. Но есть приказ…

Старший лейтенант слушал не перебивая. И вопросов пока не задавал, хотя начальник штаба, кажется, ждал именно их. Но, не дождавшись, продолжил:

— Во-первых — ороки… Я тут поинтересовался этим племенем. На всю страну ороков и три с половиной сотни не набирается. Живут они в основном на Сахалине. Кстати, не путай их с орочами. Это другой народ. Ороки — коренной народ Дальнего Востока. По языку и по культуре родственны племенам орочей, нанайцам, ульчам, удэгейцам. Кроме того, двадцать человек проживает в Японии на острове Хоккайдо. И все. Откуда взялись ороки на Сунгаче? Это слишком далеко от мест их проживания. А там, в местах проживания, своей рыбы хватает. Непонятен мне этот факт. Как слегка непонятен и другой. Почему эти ороки приплыли туда, где вообще нет местного населения? С одной стороны, можно предположить, что как раз поэтому и выбрали это место, что здесь местного населения нет. Нет населения — никто рыбу не ловит, значит, ее много. Но зачем так далеко от дома? На материке? На самом Сахалине полно безлюдных мест… Идем дальше. Почему сам полицейский спецназ не может блокировать эту банду кавказцев? Они точно так же, как мы, на Северный Кавказ в командировки мотаются. Тоже по полгода. Непонятно. Потом, в дело вмешалась ФСБ. Но и у ФСБ есть свой спецназ, и неплохо обученный. Почему не они?

— Почему? — спросил все же старший лейтенант.

— А я не отвечу. Просто потому, что не знаю ответа. Имею я право не знать, если мне не сообщили? Имею! Но, и это я знаю твердо, раз нам приказали, приказ требуется выполнять. Мы с тобой люди военные. А армия на выполнении приказов всегда держалась и до сих пор держится. При этом я тоже имею право кое-какие меры предпринимать. И даже не в обход своего прямого командования. Мы сейчас на каком-то странном, как ты знаешь, положении находимся. Нас вроде бы переподчинили округам, в то же время, официально не вывели из состава ГРУ. Мы и тем, и другим одновременно подчиняемся. Я свои сомнения взрастил, я и должен найти ответ на свои вопросы, потому и подготовил официальный запрос в ГРУ. Командир бригады вставил пару строчек от себя, подписал и отправил. Ответа пока нет. Не знаю, ответят ли до твоего отъезда, меньше двенадцати часов осталось. Если не ответят, ты выезжаешь, но соблюдаешь крайнюю осторожность. Связи в тех местах, к сожалению, не бывает, значит, будешь действовать автономно. Но лично несешь ответственность за каждого солдата. Все понял, Сергей Сергеевич?

— Так точно, товарищ полковник. Все понял. Буду стараться соблюдать крайнюю осторожность. Готов к любым поворотам событий…

Круглолицый генерал-майор Макарцев даже ночевать остался в офисе СВР[8], чтобы получить данные о проводимой операции сразу, как только придет сообщение. Юрий Васильевич думал о том, как хорошо было, когда СВР являлась управлением КГБ и не имела еще комплекса собственных зданий в Ясенево. Стоило перейти с этажа на этаж, и уже попадал куда следует. И не требовалось никакого пропуска выписывать. Нажимал звонок, к широкой, во весь коридор, двери выходил дежурный, спрашивал, к кому пожаловал гость, звонил, выяснял и отправлял с помощником в нужный кабинет. Правда, Юрий Васильевич Макарцев тогда был только лейтенантом КГБ, но посещать Первое главное управление ему доводилось тогда дважды, во второй раз, кажется, уже старшим лейтенантом. И никаких трудностей в этом не было. А сейчас, став генералом, он вынужден был двадцать минут просидеть в бюро пропусков, и только после этого его встретили и проводили в нужный кабинет. И вообще, добираться до комплекса зданий Службы внешней разведки было неудобно, он располагался за МКАДом. И отсюда добираться до дома или до места службы в нерабочее время тоже было не совсем удобно, тем более что персональная машина генерал-майора Макарцева стояла в ремонте, а пользоваться каждый раз дежурной ему не нравилось. Да и дежурному надоедать не хотелось. Дежурных машин всегда было мало, а они были нужны многим, и приходилось ждать. Потому генерал и решил дожидаться результатов вместе с сотрудниками СРВ. О нем даже позаботились. Позвонили в буфет, и немолодая официантка принесла генералу на подносе скромный, но вполне приличный ужин, и, что удивительно, бесплатный. То ли такие случаи предусматривали бесплатное угощение гостей, то ли кто-то из офицеров, с которым генерал сотрудничал, проявил уважение к его погонам и сам заплатил…

При таком обслуживании даже ждать было не так неприятно, хотя в природе всех вещей ожидание — самое, возможно, неприятное занятие. Правда, на взгляд Макарцева, неприятнее было чувствовать собственное бессилие в проведении акции за границей. Но, по нынешним временам, этим занималось другое ведомство. Служба внешней разведки имела на своем попечении активную и неплохо подготовленную в «Лесной школе»[9] группу палестинцев, которая и должна была выполнить задание, пришедшее из ФСБ. Сама ФСБ не имела сейчас возможности для такой активной работы за границей, а СВР пользовалась в этом вопросе профессиональной привилегией. Попечение же над палестинцами выливалось не в денежное довольствие, как бывало при советской власти, а в обеспечение информацией, которая интересовала палестинское движение. Иногда, когда не было нужной информации, а группу требовалось использовать, им поставляли какое-то оружие, причем палестинцы не просили серийного и давно известного, больше интересуясь оружием из арсенала российского спецназа. Для чего требовалось именно такое оружие, российская сторона вопросов не задавала, поскольку догадаться было не трудно.

Сотрудники Службы внешней разведки традиционно предпочитали штатскую одежду военной форме, и потому трудно было среди них разбираться в званиях. Но друг друга они звали по имени-отчеству, и это можно было запомнить. Конечно, и во времена Первого главного управления многие его сотрудники постоянно носили гражданскую одежду, но среди множества людей в военной форме это так не бросалось в глаза. Впрочем, и многие оперативники ФСБ предпочитали не выглядеть явными представителями Конторы. Наверное, генерал Макарцев просто нервничал, ожидая результатов, потому ему и не нравилось, что все вокруг него были в гражданском.

Большую часть ночи генерал вышагивал по кабинету, потом вышел в коридор и там «гулял», заложив руки за спину, пока его не позвали. Юрий Васильевич посмотрел на часы. В Москве было половина пятого утра. Значит, в Тель-Авиве еще половина третьего. Наверное, пришло сообщение.

Сообщение в самом деле пришло. Короткая телеграмма, только что расшифрованная. Текст гласил: «Операция завершена успешно. Похищение замаскировано под бытовое ограбление. В настоящий момент диски копируются, потом оригиналы будут переданы курьеру, который и доставит их в Москву самолетом через Афины. В качестве дубля содержание дисков в зашифрованном виде будет переслано на электронный адрес заказчика».

— Копируются диски? — удивился генерал Макарцев. — Разве их это может интересовать? Там данные для серьезных специалистов-генетиков, а у палестинцев нет таких в наличии.

— Возможность копирования дисков, несущих материалы об уничтожении палестинского народа, было условием, при котором группа соглашалась работать. Само копирование — это оплата их труда. Так мы договаривались. Извините, товарищ генерал, что вас не предупредили. Я вот лично думал, что вы в курсе… — сказал подполковник Соломин, высокий блондин, который в основном и контактировал с палестинской группой.

Макарцев только недовольно пожал плечами.

— Тут еще один важный момент присутствует, — добавил начальник отдела полковник Рагимов. — Палестинцы не удержатся и обязательно эти данные опубликуют. Конечно, не все данные, а только их обзор. Могут даже представить их в ООН, в Комитет по оружию массового уничтожения. Будет большой скандал. Это полностью снимет подозрения с нашей стороны, даже если ваши специалисты в своих выводах будут близки к аналогичным выводам израильского профессора. Легко сослаться на аналогичное мышление.

— Да. Это важный аргумент, — согласился генерал Макарцев. — А сами палестинцы не опасаются, что их могут обвинить в уголовщине? Они же пишут, что замаскировали свою работу под бытовое ограбление.

— А если воры оказались не дураками? Если воры, что-то сообразив, продали диски палестинцам? Причем продали очень дорого? Кстати, я думаю, палестинцы обязательно попросят наших специалистов сделать для них грамотный обзор для предоставления в ООН.

— С этим, я думаю, проблем не будет. Только предупредите их, что на этих дисках только рабочая версия. Основная разрабатываемая версия на рабочем компьютере хозяина дома, из которого диски и похищены.

— Вы, товарищ генерал, желаете подписать приговор израильскому специалисту? Как его… Я запамятовал…

— Доктор Дорон Равви. Я не буду возражать, если палестинцы пожелают защитить свой народ. Кроме того, я не желаю, чтобы у нас была сильная конкуренция. Об этом, как вы понимаете, вслух говорить не следует, тем более не следует писать этого в рапортах.

— Это понятно, — согласился полковник Рагимов. — но ваше пожелание мы рабочей группе передадим. Им ведь в самом деле нужно защищаться…

На небольшую возвышенность, когда-то, наверное, бывшую настоящим островом, а сейчас — просто островком среди болота, колонна спецназа ГРУ взошла чуть раньше майора Зотова. Путь сразу лежал к избушке. А что это именно избушка, а не капитальный дом, видно было уже невооруженным глазом. Просто поставили на четыре удобно расположенные квадратом камня сруб, внутри отлили из болотной глины печь, которая топится «по-черному». Верхнюю опалубку печи сняли, внутренняя сама сгорела, прорезали оконные и дверной проемы, вставили окна, навесили дверь, и получилась избушка. Старший лейтенант Гавриленков навидался таких избушек-зимовий множество, даже ночевал в некоторых во время учений вместе со своим взводом, и все они бывали однотипными. Все имели запасы дров для случайного путника. Но и сам путник, перед тем как избушку покинуть, обязан был дров принести. Для следующего путника. Это закон тайги. Замерзший зимой человек не должен сразу в лес за дровами отправляться. Ему главное — согреться с дороги.

Солдаты открыли дверь избушки как раз тогда, когда на остров поднялся майор Зотов. Старший лейтенант увидел, что ему делают какие-то знаки. Зовут, и зовут настоятельно, усердно. Значит, что-то там экстраординарное. Майор Зотов вошел в избушку и больше не показывался, а Гавриленков повернулся к капитану полиции:

— Что-то там не так… Может, следы вашего спецназа? Хотя солдаты о нем не знают… — И поспешил к острову.

Полицейский капитан последовал за ним. Расстояние было не велико. Сам Сергей Сергеевич умудрился своим шестом прощупать болото впереди и пройти по мелкому месту, а Семен Николаевич поспешил, прощупать дно поленился, и провалился чуть не по пояс. Но выбрался быстро, торопливо.

На высокое крыльцо грубой избушки они поднялись уже вместе. Гавриленков открыл дверь, заглянул внутрь и сразу увидел человеческую ногу рядом с дверью. Это нога мешала двери открыться полностью. Старший лейтенант надавил посильнее, надеясь, что обладатель ноги почувствует давление и уберет ногу, но нога не шевелилась.

В избушке было сумрачно. Единственное окно по соседству с дверью было занавешено одеялом, на это Гавриленков обратил внимание, еще подходя к крыльцу. Глаза не сразу привыкли в такому освещению, а когда привыкли, увидели, что и на полу, и на нарах в разных позах лежат человеческие тела. В том, что это не живые люди, сомнения почему-то не было.

— Вот и полицейский спецназ нашелся… — сказал командир взвода спецназа ГРУ.

— Тела членов группы полицейского спецназа, — поправил его капитан Подопригора. — Все мертвы, и нет признаков насильственной смерти.

Отсутствие ран старший лейтенант Гавриленков тоже заметил.

— Может, просто угорели? Товарищ майор, не трогать печку! — резко прикрикнул он на старшего по званию. — Вообще ничего здесь не трогать. Все выходим…

Майор на такой резкий окрик не обиделся, даже слегка испуганно посмотрел на него. Он, конечно, не привык, чтобы им командовал какой-то старший лейтенант. Но уж слишком решительно этот спецназовец себя повел, и возразить майор не решился. Ему было просто нечего возразить. Втроем они вышли на крыльцо.

— Воздух там какой-то ужасный. Вонючий. Химией пахнет, — заметил Гавриленков.

— Да. И еще плесенью. Сергей Сергеевич, я возвращаюсь на дорогу, мне нужно сообщить о находке. Пусть высылают следственную бригаду и бригаду экспертов. По-моему, здесь даже воздух следует на анализ брать. Потом попытаюсь тебя догнать.

— Хорошо, — согласился старший лейтенант. — Я дам тебе троих солдат в сопровождение. С ними и догонишь. Маршрут ты знаешь. Карты у нас одинаковые.

— Договорились. Я только позвоню с места, где связь есть, передам координаты и сразу назад. Можно и без солдат.

— Без них я за тебя переживать буду.

К офицерам подбежал командир второго отделения младший сержант Загоскин.

— Товарищ старший лейтенант, там еще тело. В воде. Солдаты вытаскивают. Тоже полицейский. Грудь прострелена…

— Вот это уже более интересно, чем угарный газ, — сказал командир взвода, направляясь за младшим сержантом. — Кто не угорел, того добили. Только кто добил?..

Почему Гавриленков посмотрел на майора Зотова, он и сам бы не ответил.

— Откуда я-то могу знать, — пожал плечами майор. — Я вообще только вчера из Москвы прилетел.

Четверо сослуживцев майора догнали их. Вообще группа Зотова почему-то всегда держалась чуть сзади, словно не желая общаться со старшим лейтенантом спецназа и капитаном полиции.

— Ладно, я пошел… — глянув на убитого, сказал капитан Подопригора.

— Сколько тебе времени понадобится?

— Думаю, часа в четыре уложусь. Два — туда, два — обратно. Это по самым худшим подсчетам. Туда — постараюсь как можно быстрее, потом уже пойдем на скорость — еще быстрее, чем быстро. Будем догонять.

— Нам идти помедленнее?

— Зачем время терять? Идите как обычно. Мы нагоним.

— Загоскин! Берешь двух человек. Идете с капитаном в качестве охраны и помощников. Работать при полном внимании. В случае опасности стрелять на опережение. Потом в темпе нас догоняете. До темноты обязаны догнать. По времени как раз получается…

Самолет из Лондона приземлился, как ни странно это звучит, минута в минуту по расписанию. Даже такие удивительные случаи, говорят, в авиации бывают! Тем не менее долго пришлось ждать, когда освободится выдвижная пассажирская галерея-«гармошка», заменяющая привычные для других аэропортов трапы. Но галерея все же освободилась, «Боинг-747» подрулил на стоянку, и рукав «гармошки» выдвинулся к открытому люку. Действие было проведено предельно точно. В лондонском аэропорту Хитроу рукав, как помнил профессор Груббер, попал на место только со второй попытки.

Здесь минуты экономились, но дальше предстояло их только терять. Владимир Иванович Груббер очень не любил терять свое драгоценное время на таможенном досмотре, но вынужден был встать в общую очередь. Однако через минуту два офицера в пограничной форме подошли к нему и вежливо спросили:

— Полковник Груббер?

— Так точно.

— Пойдемте с нами, товарищ полковник. Ваши вещи таможенники осмотрят в VIP-зале.

Более молодой офицер подхватил тяжелый чемодан Владимира Ивановича и понес в руках, не желая катить его. Хватало человеку здоровья. В VIP-зале заканчивали осмотр вещей какого-то мелкого и суетливого человека, говорящего с таможенниками на американском языке, как определил Груббер, потому что английским этот язык можно было назвать только с очень большой натяжкой. По крайней мере, он не понял половину торопливо произнесенных и скомканных в окончаниях слов.

— Как погодка в Москве? — спросил Владимир Иванович старшего из пограничников.

— Пока держится. К вечеру обещают штормовой ветер. С Балтики до нас добирается.

Из-за больших стеклянных дверей VIP-зала Грубберу помахал рукой генерал Макарцев. Хотя профессор и знал, что его обязательно встретят, все равно было приятно, что встречают вот так, почти с почетом, хотя и без оркестра.

Таможенные процедуры были закончены быстро. Кажется, таможенника даже не интересовало содержимое чемодана Владимира Ивановича, а осмотр проводился только для проформы. Предыдущему клиенту, вертлявому американцу, внимания было уделено несравненно больше. У того перерыли оба вместительных чемодана. Но такое невнимание могло только радовать.

Заработав штамп в загранпаспорт, Владимир Иванович двинулся к выходу. Генерал-майор Макарцев, здороваясь, даже приобнял профессора за плечи, словно они невесть сколько лет не виделись. Встречать Груббера приехала машина из института, естественно, не просто машина из гаража, а персональная профессорская — снежно-белый «Мерседес S-500 AMG». Водитель, знающий привычки шефа, привычно устроился на заднем сиденье, поскольку впереди всегда сидел охранник, к нему присоединился генерал-майор Макарцев, а сам Владимир Иванович занял водительское место за рулем. Водить он не только любил, но и умел. Еще когда три года назад создавалась лаборатория, профессор затребовал себе именно такую машину, отвечающую его немалым габаритам. Думал, что его попросят умерить аппетиты, потому что на таких машинах ездят только министры, а заместители министров пользуются транспортом поскромнее. Но Владимиру Ивановичу не возразили. Слишком долго его уговаривали возглавить лабораторию, чтобы возражать из-за каких-то нескольких миллионов рублей. Он тогда поездил на ней и по городу, и за городом, и единственный вопрос, который, покачав в восхищении головой, задал менеджеру автосалона после окончания тест-драйва, был таким, что менеджер растерялся:

— Скажите, а летать эта штука не умеет?

И сейчас, соскучившись по своей машине, Владимир Иванович просто «полетел» по дороге в лабораторию. Лаборатория располагалась за городом, официально она называлась «Санаторием-профилакторием Министерства обороны», хотя с Министерством обороны даже не сотрудничала, и охрану на воротах и по периметру территории вели солдаты ФСБ.

— Юрий Васильевич, у вас лицо сегодня очень торжествующее, — не отрывая взгляда от дороги, заметил он.

— Конечно. У нас сегодня праздник. Даже двойной, — ответил генерал. — Первый — вы вернулись. Второй — ночью прилетел рейс из Афин, и вам привезли небольшую посылку. Как раз то, что вы заказывали.

— Привезли? Очень рад. Мы, кстати, садились на самолет почти одновременно с доктором Равви. Ему, видимо, еще не сообщили, мне, по крайней мере, Дорон не пожаловался. Хотя мог и просто скрыть, он человек со странностями. Правда, я не думаю, что в лаборатории у него не сохранились дубликаты работ. Если не сохранились, для всего Нес-Циона[10] это станет большой трагедией. Но завтра, Юрий Васильевич, у нас будет еще один праздник. Ко мне прилетит один из участников нашей английской конференции. Я обещал поделиться с ним кое-какими своими наработками, он поделится со мной своими. У него просто не было с собой необходимых материалов, иначе он прилетел бы вместе со мной.

— Обмен опытом, — с небольшим недовольством произнес генерал. — Иногда это бывает полезно. Откуда гость?

Он заворочался на заднем сиденье, зная, что претензии за такого гостя руководство выскажет ему. И претензии могут быть очень серьезными, если профессор Груббер поделится с гостем какими-то своими наработками.

— Из Германии. Профессор Отто Огервайзер. В мире он считается самым большим специалистом по идентификации отличительных генов. Как раз в том вопросе, где наша лаборатория пока слегка «плавает». Для нас это камень преткновения, а герр Огервайзер разработал систему определения по сравнительным тестам, что может дать толчок всей нашей деятельности. Он умудрился определять силу конкретного гена в конкретном человеке. Не просто наличие гена, а его силу и способность как к поражению, так и к сопротивлению. То есть, скажем, имеется семья, где муж и жена являются людьми разных этносов. Что будет с детьми в ситуации поражения одного из них? Ген какого родителя будет в том или ином варианте сильнее, материнский или отцовский? Это вопрос, который пока ни одна лаборатория, кроме немецкой, не смогла решить. И у нас дело сильно застопорилось именно на этом вопросе. Надеюсь, с помощью профессора Огервайзера нам удастся разобраться в нем. Да, еще… К приезду герра Огервайзера я попросил бы вас найти мне бутылку хорошего марочного грузинского коньяка.

— Взаимовыгодный обмен, — слегка успокоился генерал, теперь уже зная, что сказать своему руководству. — Ну да… Коньяк я вам достану. А что касается обмена опытом… Это почти то же самое, что ваша лондонская конференция. Если приглашают на контакт, а вас государство не пускает, значит, вы не просто исследователь вопросов генетики, а создатель оружия. Кого приглашали и кто не приехал — список, наверное, составлен. То же самое и с гостевыми визитами по обмену опытом. Отказ, как я понимаю, всегда вызовет подозрение. Как конференция, кстати, прошла? Было что-то интересное, что нам поможет?

— В общем все прошло по-английски рутинно. Открытий никаких не было, хотя был очень интересный спор. Касался он событий две тысячи второго года на Мадагаскаре. Тогда на мадагаскарцев напала какая-то странная эпидемия. Более двух тысяч человек заболело, больше полутора сотен умерло в первые два дня после заражения. Болезнь сильно походила по симптоматике на обычную простуду и сначала не вызвала беспокойства. Шел сезон дождей, а в этот сезон всегда много больных. Только когда эпидемия распространилась широко, врачи забили тревогу. Тогда же ООН срочно направила на Мадагаскар специальную команду врачей и ученых из французского института Пастера. Странным было то, что эпидемия поражала людей только одной этнической группы. И еще тогда возникла версия испытания генетического оружия. Именно после этого случая по всему миру начали про него говорить, и стали одна за другой открываться лаборатории. Но пока ни одна страна не взяла на себя ответственность за мадагаскарские испытания. А китайские специалисты на основе мадагаскарского случая предложили обсудить разработанную ими методологию определения возможного авторства. Мы целый день потратили на обсуждение китайской методологии, но пришли к выводу, что она больше замешана на политике, чем на научных данных, и не может стать инструментом, определяющим критерий виновности того или иного государства, поскольку допускает простейшие провокации, с помощью которых легко обвинить любую сторону как заинтересованную.

Ворота лабораторного двора открылись без проверки машины.

— Юрий Васильевич, приглашаю вас в свой кабинет. Можно пока без коньяка, но с посылкой в мой адрес. Мне не терпится посмотреть содержимое.

— Принесу через десять минут, — пообещал генерал.

Было прохладно, а ноги все без исключения солдаты взвода промочили основательно. Все-таки середина осени сильно отличается от лета даже в сравнительно южных широтах Дальнего Востока. Спасение в этом случае давало или движение, или возможность просушить одежду. Старший лейтенант Гавриленков решил совместить и то, и другое. И потому сам встал на роль ведущего, чтобы в высоком темпе добраться до обозначенного на карте относительно большого возвышенного острова, где решил сделать привал с разведением больших костров, чтобы солдаты могли просушить одежду и обувь. Запоздало пришла в голову мысль, что в такой рейд следовало бы взять с собой обычные костюмы противохимической защиты. По крайней мере, в болотах они защитили бы солдат от промокания. Полностью облачаться в такой костюм необходимости не было, следовало использовать только одни штаны-комбинезон, как используют их по всей России рыбаки, всякими правдами и неправдами приобретающие себе такие костюмы. Но если уж не взяли, если ни командование, ни сам командир взвода вовремя не подумали, не стоило больше заострять на этом внимание. Сергей Сергеевич сам тоже сильно промок и грелся только за счет скорости передвижения. Наверное, и солдатам эта скорость помогала.

Раздражало то, что идти приходилось не по прямой линии, а только по мелководью. Вообще для таких операций следовало бы использовать суда на воздушной подушке, стоящие на вооружении подразделений морской пехоты. Эти суда, как видел Гавриленков на учениях, легко преодолевают болота там, где нет крепких и высоких деревьев. Здесь деревья были, но, если бы за управлением судна сидел опытный механик-водитель, ему не составило бы труда обойти их стороной, тем более что не было необходимости передвигаться не только с максимальной, но даже с крейсерской скоростью[11]. Но привлечение посторонней помощи, а морская пехота согласилась бы наверняка выделить такое десантное судно исключительно со своим механиком-водителем, не входило, видимо, в планы руководства операцией. Любые посторонние люди — это вариант для расширения круга информированных лиц. И чем уже круг, тем лучше. Старое правило, которого всегда следует придерживаться, если операция не желает себе обширной рекламы.

С этими мыслями шел старший лейтенант Гавриленков во главе своего взвода. Активно пытались пробиться в сознание и другие мысли, хотя он усиленно отгонял их, не имея возможности разрешить проблему. Если нет такой возможности, не стоит и голову себе забивать, и нервы портить. Тем не менее мысли эти, помимо его воли, все же приходили вновь и вновь. Что же произошло с группой полицейского спецназа? Там ведь наверняка были не мальчишки с улицы и не постовые полицейские, там были спецназовцы, волки, которые отлично умеют кусаться. Их просто так, голыми руками, взять невозможно. А у полицейских подозрительность ко всему, выходящему за рамки обыденного, в несколько раз выше, чем, скажем, у бойцов того же спецназа ГРУ. В спецназе ГРУ приветствуется осторожность, а в полицейском спецназе именно подозрительность заменяет осторожность. В силу специфики своей службы полицейские спецназовцы становятся подозрительными очень быстро. Тем не менее даже профессиональная подозрительность их не спасла, погибли все. И неизвестно, отчего они погибли, может быть, какое-то отравление. Может быть, еще что-то. На случайность списать можно все. И кто-то, возможно, попытался бы и этот инцидент списать на случайность, если бы не расстрелянный полицейский. Расстрелянный и сброшенный в воду. Только почему так близко от берега? Хотя, конечно, труп могли бросить где угодно, но его принесло именно к берегу. Возможно, к месту убийства.

Но спецназ ГРУ, хотя в последние годы часто используется вместе с правоохранительными органами, не имеет следственных полномочий и не может вести следствие. Он даже методологии следствия не обучен. Из разговоров с другими офицерами старший лейтенант Гавриленков знал даже то, что не все видят разницу между арестом и задержанием. Это первая мелочь, самая мелкая. А крупных много, и все они имеют свою глубину, требуют своей трактовки. Правовые же знания спецназа ГРУ сводятся к обязательному курсу о возможном поведении бойцов в чужих домах, вызывающих подозрение, в селах, в которые спецназ входит, причем явный уклон делается на кавказские села. Даже начальник штаба бригады не припоминал случая, когда спецназ ГРУ использовался в других регионах России.

И вот пришлось использовать в другом регионе…

Впереди открылось большое по площади озеро.

Старший лейтенант Гавриленков остановился, поднял бинокль и стал всматриваться в зеркальную поверхность. Травы и кустов из воды выглядывало много, что давало характеристику глубине. Внешне казалось, что пройти через озеро можно, глубина, похоже, не превышает двадцати сантиметров. Подумав, Гавриленков двинулся вперед. И не ошибся, озеро действительно оказалось вполне проходимым. Только следовало путь выбирать тщательнее и шестом работать чаще, чтобы не уйти на чистую воду или не провалиться в яму. У Гавриленкова шест был длиной около трех метров. В одном месте он попытался проверить дно в стороне от зарослей травы, и шест ушел на всю длину, даже руку пришлось под воду опустить, но дна не достал. Значит, в озере много ям.

— Передать по строю, — сказал старший лейтенант через плечо. — Где нет травы, ямы глубиной больше трех метров. Соблюдать осторожность.

Команда быстро пролетела во всей цепочке и дошла до замыкающих колонну офицеров ФСБ…

Озеро прошли за час с небольшим. Уже на берегу, выбрав сухой бугорок, Гавриленков сел и вытащил карту, которую и без того хорошо помнил, но все же решил свериться. Да, озеро было и на карте, только не такое большое и не такое округлое, а похожее на кляксу с растекшимися языками. Видимо вода сильно прибыла и округлила озеро. До того самого островка, где Гавриленков наметил привал, оставалось сорок минут хода.

— Вперед! — скомандовал старший лейтенант стоящим рядом солдатам первого отделения. — Лазоревский, вставай ведущим, поддерживай темп.

— Есть поддерживать темп! — командир первого отделения младший сержант контрактной службы Коля Лазоревский пошел так быстро, словно в бой ринулся.

А сам старший лейтенант решил дождаться группу майора Зотова…

В лаборатории у профессора Огервайзера кабинет был более просторным, чем в компании «Пфайфер Лоок», хотя выглядел более скромным. Ощущение простора добавлял еще и вид из окна. Окно в кабинете, занимавшем половину этажа, было единственное, зато во всю стену. И сам кабинет находился на одном из верхних этажей «небоскреба», до которого даже скоростным лифтом добираться было нудно.

Доктор Алоис Матиссе Гросс имел свободный вход в здание, поскольку считался официальным куратором лаборатории в бундесвере. Сам полковник Гросс занимал должность заместителя начальника подразделения со странным названием «Управление аномальных методов ведения войны». От такого названия за несколько километров несло запахом НЛО и безумными пассами экстрасенсов, и, к удивлению Отто Огервайзера, создание генетического оружия руководство бундесвера почему-то отнесло к подобным же явлениям, хотя генетика — это наука, а все аномальные явления, по мнению профессора, относились к вненаучным явлениям. И даже в том случае, если подтверждались практически.

Полковник Гросс пришел в кабинет к профессору в то же утро, когда Огервайзер прилетел из Лондона. Гросс вообще заходил часто, интересуясь продуктивностью исследований, и порой приносил полезную информацию. Принес и в этот раз, хотя о пользе этой информации можно было говорить только относительно.

— Герр профессор, вы знакомы со своим коллегой адоном[12] Дороном Равви из Израиля?

— Мы с ним расстались несколько часов назад в Хитроу. Его самолет вылетал на час раньше моего. А почему он вас интересует?

— Пока вы с ним были в Лондоне, какие-то палестинские воры обокрали его дом, украли у профессора диски с материалами его исследований. Адон Равви по состоянию здоровья часто работал дома, насколько я знаю, у него тяжелая форма диабета, и держал материалы в сейфе. Сейф очистили полностью. Израильская полиция боится, что материалы попадут в руки палестинской администрации, и там сумеют разобраться со всем.

— Вообще-то мы над одной тематикой с ним работали — над проблемой выбора конкретных генов. По разговорам, он достиг больших результатов, и мы отстаем от него на пару лет. Год назад отставание составляло пять лет. Сейчас только пару. Через год, надеюсь, мы сможет обойти исследования Нес-Циона. Если, конечно, моя завтрашняя поездка будет успешной.

— Я слышал, что вы собираетесь в Россию?

— Об этом сообщили по телевидению? — удивился Огервайзер.

Полковник Гросс нисколько не смутился и продолжил задавать вопросы:

— Вы рассчитываете, что профессор Груббер может оказаться вам полезным?

— Думаю, что мы будем взаимно полезны друг другу. Он поделится со мной своими находками, я взамен дам кое-какую информацию по своим разработкам.

— Вы не думаете, что русская лаборатория может обогнать нас?

— В любом случае, мы пока не рассматриваем Россию как потенциальный объект генетической атаки. Этим занимаются американцы с англичанами. А взгляд русских устремлен на восток. И не без оснований. Оттуда тоже присматриваются к российским землям и мечтают, что эти земли будут пустыми. Получается, что делить нам с русскими нечего. Если политическая ситуация изменится, и нам, и им потребуется еще несколько лет, чтобы научиться противостоять друг другу. Но пока я не вижу в профессоре Груббере активного конкурента. А вот помочь мне сократить отставание от США и Великобритании он в состоянии. Американцы и англичане начали работать над вопросом гораздо раньше нас. После запрещения бактериологического оружия они не свернули свои лаборатории, а продолжили работу, лишь частично изменив направленность, и именно таким образом пришли к генетическому оружию, именно из бактериологического и идет вся линия генетического, разница лишь в том, что бактериологическое убивает человека открыто, а генетическое оружие действует до поры до времени скрытно, а может и вообще не открыться. В ЮАР еще в середине прошлого века разрабатывалось оружие, которое должно было полностью лишить черную расу способности к репродуктированию. И я думаю, что ваши опасения по поводу русского профессора беспочвенны. Мы оба получим только пользу.

— Надеюсь, что так и будет, — с некоторым сомнением в голосе кивнул полковник Гросс.

Наконец-то взвод добрался до сухого острова, который даже на карте был отмечен как остров, с указанием высоты.

— Разводим широкие костры, — распорядился Гавриленков, — готовим сучья для просушки одежды и обуви.

Это тоже была собственная технология спецназа ГРУ, как раз для подобных «походов» по сырым местам. Разводились костры сначала большие и высокие, в которые дрова не подбрасывали. Костры быстро прогорали, угли и не сгоревшие дрова рассыпали полосами в полметра шириной, а над ними ставили треноги из срубленных здесь же ветвей. На треноги вывешивали одежду, на специально оставленные на ветвях обрубки сучков вешали обувь. И над не прогоревшими углями все это высыхало почти моментально. Солдаты садились поближе к огненной полосе, подложив под себя еловый лапник, следили, чтобы ничего не загорелось, протягивали к теплу руки и ноги. Согревались.

Сама эта технология была не нова, ее позаимствовали у профессиональных охотников и рыбаков, коренных жителей Дальнего Востока, которые таким способом при необходимости согревались и сушили одежду на протяжение нескольких веков. Бывший командир бригады, два года назад ушедший на пенсию, говорил, что наши спецназовцы применяли этот способ даже во Вьетнаме во время вьетнамо-американской войны, хотя и не ответил на вопрос офицеров, какие задачи выполняли там советские войска. Сам он там не был, но какие-то вещи знал по рассказам старших по возрасту офицеров. У них и опыту учился.

Пока одежда сушилась, командир взвода приказал провести поздний обед, поскольку завтракали солдаты на ходу. Обед у костра пришелся всем по душе, и даже «сухой паек» не казался таким уж сухим. По душе он пришелся даже оперативникам ФСБ, которым желание тягаться со спецназом в проходимости давалось очень тяжело. Маршрут действительно был трудным, и не только для офицеров ФСБ, но даже для самих тренированных спецназовцев. Правда, трудности в основном сводились к тому, что все промокли и замерзли. И, чтобы во взводе не появилось больных, старший лейтенант решился на длительный полуторачасовой привал. За это время все успеют и одежду с обувью просушить, и отдохнуть, и согреться. К сожалению, на островке не было больших камней, чтобы оборудовать таежную баню. На учениях спецназ ГРУ практиковал такое. Скатывали камни в тесное кольцо, образуя что-то типа очага. Внутри кольца прожигали хороший костер, и камни сильно нагревались. После этого над ними растягивали плащ-палатки, а сами камни поливали водой из ближайшего источника. Горячий пар был в состоянии прогреть даже самого промерзшего человека.

Еще одной причиной для длительного привала была необходимость предоставить капитану Подопригоре и сопровождающим его солдатам дополнительную возможность как можно быстрее догнать взвод. Третьей же причиной были эти самые оперативники ФСБ, которые совсем умотались и обессилели и походили на загнанных лошадей. Поступать с ними, как с загнанными лошадьми, старший лейтенант Гавриленков не собирался, но выходить из положения как-то было нужно. Фээсбэшники были откровенно не приспособлены для таких действий ни физически, ни морально, словно намеревались добраться до места на том самом комфортном внедорожнике, на котором ехали за грузовиком. Они не имели с собой даже таких необходимых в марше средств, как малая саперная лопатка, годная для применения и как шанцевый инструмент, если требуется окоп, скажем, выкопать, и как оружие в ближнем бою, и как туристический топорик, если есть необходимость нарубить сучьев на дрова или шест для преодоления болота. И даже если бы имели, все равно не умели лопаткой пользоваться и не могли себе даже шесты для продвижения по болоту срубить самостоятельно. По эгоистичному в чем-то приказу командира взвода, который не желал, чтобы его обвинили в потере смежников на марше, это сделали для оперативников солдаты спецназа.

Вообще-то Гавриленков даже не знал, носят ли офицеры ФСБ малые саперные лопатки в полевых условиях. Что у себя на службе в кабинетах управления они обходятся без них, это понятно, в железобетонных перекрытиях окопы обычно не копают. Но, если в армии все младшие офицеры, до капитана включительно, всегда имеют с собой лопатки, а в спецназе ГРУ они являются обязательным атрибутом и старших офицеров вплоть до полковников, то ФСБ, наверное, имела какое-то свое штатное расписание, с которым Сергей Сергеевич знаком не был. Но он видел, как майор Зотов взял лопатку из рук ефрейтора Нечипоренко, чтобы срубить себе на шест ствол, который ему приглянулся, но работал орудием так неумело, что ефрейтор был вынужден забрать лопатку и сам срубить понравившуюся майору елку. Глядя на это, старший лейтенант подумал: а умеют ли оперативники стрелять из автоматов, которые тащили с собой?

Обед был в полном разгаре, когда вдруг кто-то из солдат воскликнул:

— Ракета!

Старший лейтенант Гавриленков сразу увидел ее. Сигнальная ракета взлетела из леса сбоку от мелкого озера, которое взвод перешел посередине. Бинокль, поднятый к глазам, ничем помочь не смог. На берегу никого не было видно, а дальше стояли ивы выше человеческого роста. Может быть, в ивах кто-то и прятался, но прятался хорошо, умело, и Гавриленков никого не увидел. Ракета взлетела дальше, где-то за километр от озера. А поскольку от спецназовцев до того берега тоже было около километра, ракета находилась на техническом пределе дневной видимости. Что она означала, предположить было трудно. Практика применения цветных ракет обычно разрабатывается в войсках, и в разных войсках применяются разные сигналы для разных действий, хотя кое-где еще применяется и устоявшаяся когда-то в войсках со времен Второй мировой войны система. Но рассчитывать на то, что по ракетам можно прочитать предполагаемые действия противника, по крайней мере, наивно. А ракета белого цвета, если она не осветительная, чаще всего имеет два значения: «Мы здесь» или «Все ко мне». Но кто будет в светлое время суток запускать осветительную ракету? И вообще, осветительная ракета обычно долго летает по воздуху, вырисовывая круги, некоторые из них имеют даже парашют, чтобы зависать в воздухе.

— Загоскин возвращается? — предположил кто-то из солдат отделения младшего сержанта Загоскина.

— И зовет сигналом нас к себе… — ответил старший лейтенант. — А ракетницу он на болоте нашел. Плавала там, хвостом виляла…

Но что-то предположить Гавриленков не мог и даже догадок строить не хотел. Одно было ясно: кто-то еще, кроме взвода спецназа, обитает на болоте. Капитан Подопригора тоже не имел ракетницы и ракет. Да и рано было капитану догнать взвод, он еще только в обратный путь отправился.

Сопоставив присутствие здесь посторонних с гибелью двенадцати полицейских спецназовцев, старший лейтенант не слишком обрадовался, как и солдаты его взвода, хотя они в полном составе уже имели боевой опыт, побывав вместе со своим командиром в командировке на Северном Кавказе. Все были обстрелянные, не робкие и подготовку имели отменную. Но беспокойство было вызвано не присутствием людей, а тем, что группа Подопригоры могла пойти не через озеро, а по берегу, и нарваться как раз на этих людей. Кто там находится, с какой целью? Ответов на эти вопросы старший лейтенант Гавриленков дать не мог, как не мог и получить.

Маршрут взвода разрабатывался в штабе бригады, но был обозначен на картах не только спецназа, но и полиции, и ФСБ. И маршрут этот должен был проходить как раз по тому самому берегу озера, где взлетела ракета. Старший лейтенант на свой страх и риск пошел через озеро, чтобы сократить время пути и дать взводу возможность подольше отдохнуть. Что это принесло? И на этот вопрос Сергей Сергеевич ответить не мог.

Майор Зотов стоял у крайнего костра и тоже смотрел в бинокль в ту сторону, где недавно взлетела ракета. Командир взвода шагнул к нему и спросил:

— Что по этому поводу думаете, товарищ майор?

— Думать можно, когда информация есть. А когда ее нет, можно только предполагать. Но и предположить я ничего не могу. Никого здесь быть не должно. Мы перед поездкой запрашивали и геологов, и топографов, никого у них в этих местах нет.

— Но ракету ведь кто-то пустил?

— Рыбаки?

— Какая рыба в болоте водится? Рыбаки на речке Черной и на Сунгаче.

— Кавказцы?

— Они с другой стороны на лодках плывут. Должны добраться до места только завтра после обеда, предположительно, даже ближе к вечеру, и то лишь в случае, если будут плыть без остановки. А им плыть почти двести километров, так что остановки должны быть обязательно. Значит, ждать их можно только послезавтра к утру, если не днем. Так нам просчитали этот путь ваши специалисты. Они грамотные спецы?

— Я их не знаю. Я же из Москвы, из федерального управления, а маршрут считали местные. А может, это ваши солдаты с тем полицейским капитаном?

— Они не могут зайти так далеко. Это физически невозможно.

— Ладно, старлей. Давай подумаем, что мы имеем. — Майор вдруг перенастроился на деловой командирский лад. — Мы имеем двенадцать погибших полицейских спецназовцев, причем погибших без очевидной причины. Только одна смерть очевидна, у того, которого из воды вытащили. Но даже эта одна смерть говорит нам, что кто-то на этих болотах обитает. Кто? Надеюсь, не «собака Баскервилей». Хотя и с собакой, как оказалось, можно бороться. Но мы даже не знаем, с кем нам бороться, и нужно ли бороться с теми, кто запустил ракету.

— Ракета взлетела там, где проходит наш маршрут, проложенный на карте. И я вполне допускаю, что нас там ждала засада.

— Если они знали о нашем присутствии, стали бы они себя ракетой выдавать? — с сомнением покачал головой майор. — Нелогично… Одно нападение не удалось, они попытаются организовать новое. А теперь, после ракеты, мы знаем, что там кто-то есть. И мы насторожены.

— Ракета взлетела на расстоянии около километра от берега. Так я просчитал, — сказал старший лейтенант. — От нас до того берега тоже около километра. Но нас видели идущими и предположили, что мы за то время, что у костра греемся, удалились еще по крайней мере на километр. То есть находимся на расстоянии трех километров. А белую ракету видно ночью за семь километров, а днем только за два. То есть мы видели ее на самом пределе. Чуть-чуть дальше, и мы просто не смогли бы ее увидеть.

— Звуки по болоту распространяются далеко.

— Тем не менее выстрела ракетницы мы не слышали. Звук скрыли заросли ивняка, просто поглотили его. Обычное дело.

— Может быть, просто стреляли намного дальше от берега?

— Тогда бы мы не увидели ракету. Еще бы сотню метров, и все, она была бы для нас недоступна. Хотя тут у меня другие сомнения закрадываются… — Гавриленков задумался.

— Выкладывайте…

— Они должны были видеть дымы от наших костров, и в случае если задумали что-то недоброе, обязаны соблюдать осторожность. А если не стесняются ракету пускать, может быть, нас зовут? И нет под рукой красной ракеты, чтобы обозначить тревогу?..

— Красная обозначает тревогу? — переспросил майор Зотов.

— Обычно ее используют так. «Тревога» или «Требуется помощь».

— Насколько я помню, красная ракета означает сигнал — «Огонь перенести вперед».

— Это из «лексикона» артиллеристов времен Второй мировой войны.

— Вообще-то у нас вопросы «БСЭС»[13] в сухопутных войсках как-то не отрегулированы, — посетовал майор.

— Да, это на флоте флажками машут, и все их понимают. Там международный язык. А нам постоянные знаки устанавливать нельзя, чтобы не показывать противнику свои действия. И потому в каждом подразделении они свои. И даже меняются порой в каждой операции.

— Что будем делать? — спросил майор. — А если люди помощи просят?

— Зная, что мы ушли далеко, просят помощи?

— Значит…

— Значит, будем идти, как шли…

Генерал-майор Макарцев не принес вовремя обещанную бутылку грузинского марочного коньяка, уважаемого профессором от всей широкой души, живущей в его гигантском теле, и это как-то не вмещалось в понятие Владимира Ивановича Груббера о самом генерале. Обычно Юрий Васильевич всегда приносил то, что обещал. И даже всегда делал то, что обещал. А если не мог сделать, долго вздыхал и говорил:

— Я попробую…

В этот раз и требовалось сделать-то всего ничего. Достать бутылку коньяка. Только не «паленого», не в каком-то подвале в Беслане сделанного, откуда привозят большинство французских и армянских коньяков и вин, а настоящего, который только через знакомых и можно было заполучить. Генерал сразу пообещал, значит, знал, где взять. Но не принес и даже не позвонил. Владимир Иванович ждал до последней минуты, но время вышло. Оставалось надеяться, что генерал появится в его отсутствие и поставит бутылку на стол, с тем чтобы профессор нашел ее по возвращении. С этой мыслью Владимир Иванович и сел в машину. Водителя с собой он не взял. Выезжать за пределы лабораторного городка без охранника было запрещено, поэтому его пришлось посадить на переднее сиденье. Правда, охранник оказался незнакомым, но это роли не играло. Они время от времени менялись. Охрану профессора как человека государственного, осуществляла не внутренняя охрана лаборатории, составленная из солдат ФСБ, а ФСО[14], что снимало с Владимира Ивановича одну дополнительную заботу. Хотя постоянное присутствие охраны все же утомляло. Профессор поехал в аэропорт встречать гостя из Германии. Жалко, конечно, что не удалось взять с собой генерала Макарцева. Тот бы сумел договориться, чтобы профессора Огервайзера провели через таможню в VIP-зале. Это значительно ускорило бы все прохождения нудных и даже неприятных процедур. У самого Груббера знакомых в этих службах не было, поэтому ему пришлось ждать на общем выходе. Охранник почему-то не остался в машине, а тоже вошел в зал ожидания. Но к профессору не приближался, скромно и незаметно держался в стороне. Груббер и увидел-то его случайно, только встретившись глазами. Но в работу своей «тени» он старался никогда не вмешиваться. Тот лучше знал, что ему делать, а чего делать нельзя. В ФСО работают только серьезные профессионалы, на которых рекомендуется полагаться.

Уже первые пассажиры, разговаривая друг с другом на немецком, вышли из дверей, когда Владимиру Ивановичу позвонили на мобильник. Он вытащил свой большой смартфон и посмотрел на номер. Над номером красовалась фотография звонившего. Это был генерал-майор Логинов, отчасти напарник генерал-майора Макарцева, хотя и выполнял несколько иные функции. Но многие дела они делали вместе, по крайней мере, в профессорском кабинете. Круглолицый, внешне добродушнейший Макарцев и сухощавый, сдержанный и слегка напряженный Логинов при всей своей внешней разнице неплохо работали дуэтом.

— Слушаю вас, Константин Петрович. Здравия желаю, так сказать…

— Здравия желаю, — скучно ответил генерал, и от его голоса и без того не сильно веселый профессор поскучнел еще больше. — Как у вас дела?

— Я в аэропорту. Встречаю коллегу из Германии.

— Я слышал, что какой-то профессор должен к вам прилететь. Он уже прилетел?

— Самолет приземлился. Пассажиры проходят таможенный досмотр. Уже начали выходить. Жду не дождусь. А где, кстати, Юрий Васильевич? Вы не в курсе?

— Я в курсе. По этому поводу вам и звоню. У вас в лаборатории все в порядке? — Голос генерала звучал как-то тревожно.

— Все в порядке. А что у меня может быть не в порядке?

— Генерал Макарцев задержан службой внутренней безопасности ФСБ.

— Как так? По какому поводу?

Вообще-то Владимир Иванович Груббер знал о существовании службы собственной безопасности, но всегда считал, что эта служба занимается взяточниками и коррупционерами и больше ни в какие дела не суется. А какой из Макарцева взяточник или коррупционер? Он и с финансовыми потоками-то не работает. Все финансовые дела лаборатории проходят лично через руководителя лаборатории. Даже финансовый директор не имеет возможности потратить ни копейки без подписи профессора, хотя он обычно и подписывает все документы, принесенные финансовым директором на подпись, не читая. Но при чем здесь генерал Макарцев? Впрочем, у генерал-майора могли быть, и даже наверняка были, и другие профили деятельности. Он не только лишь одной генетической лабораторией занимался.

— У него из сейфа произведена выемка служебной документации. Из моего сейфа — тоже. У нас обоих сняли «винчестеры» с компьютеров. Но мне назначили время допроса на сегодняшний вечер, а его задержали.

— Где он сейчас?

— Разве в наших подвалах не хватает камер?

— Да. Я понимаю. А повод-то какой к аресту?

— Это не арест, это только задержание. Согласно процессуальному кодексу, следственные органы могут осуществлять задержание на сорок восемь часов, а после этого в судебном порядке оформляется арест.

— Оформят?

— Кто их знает. Все зависит от того, какие документы у него нашли.

— А какие у вас?

— Забрали только то, что касается вашей лаборатории. Но у меня по лаборатории документов немного, в основном по другим делам. А Юрий Васильевич вас курировал, наверное, у него есть что посмотреть.

— Документы по моей лаборатории? Это крайне странно. Почему меня никто не поставил в известность, что имеются какие-то сомнения по поводу нашей деятельности?

Владимир Иванович растерялся. Он попытался было высказать свое возмущение, хотя и понимал, что высказывает его не по адресу, но не успел, потому что из дверей вышел профессор Огервайзер, кативший за собой небольшой чемодан.

— Все, Константин Петрович. Мой гость вышел. Желаю вам удачно выпутаться. Держите меня в курсе событий. Если у меня что-то важное появится, я вам позвоню.

Он обернулся, поймал взгляд охранника и жестом подозвал его:

— Отнесите, пожалуйста, чемодан профессора в машину. — А сам трижды коснулся щекой щеки профессора. — Рад, что вы приняли мое приглашение, герр Огервайзер. Вы бывали когда-нибудь в Москве? Знаете город?

— Был только в Петербурге. Приглашали на симпозиум. Я тогда еще работал в фармацевтической компании «Пфайфер Лоок». Но симпозиум проходил за городом, нас вообще-то свозили в Петродворец, но сам город я посмотреть так и не успел. Время было сильно ограничено. Надеюсь, Москву вы мне покажете? Хотя времени у меня и в этот раз мало.

— Тогда сразу провезу вас по городу, поскольку моя лаборатория находится в лесу за городом. Пойдемте к машине. Я сам сегодня за рулем. Со мной только охранник, он не помешает нам беседовать.

Разговаривали они по-английски, поскольку Владимир Иванович, даже имея деда-немца, не слишком хорошо владел немецким языком. Все как-то времени не хватало плотно заняться. А английский пришлось выучить по необходимости еще в молодости, потому что в Советском Союзе генетика не считалась тогда серьезной наукой, и генетики не имели собственного журнала. Чтобы читать иностранные журналы, требовалось хорошо владеть английским. Научная литература в советских библиотеках вся была на английском языке. Даже немецкие журналы поставлялись в библиотеки в английском переводе. Касалось это журналов по генетике или вообще всех научных, Владимир Иванович не знал, да и не интересовался этим. Он всегда стремился знать только то, что ему было необходимо, а все остальное забывал очень быстро.

Но вот задержание одного генерала, и изъятие документов и материалов у двух генералов, и не каких-то генералов, не работников армейского тыла, а генералов ФСБ, касалось профессора Груббера напрямую. Изымалась документация, касающаяся его лаборатории. И мысли об этом никак не выходили из головы Владимира Ивановича. Он даже со своим гостем разговаривал, думая совсем о другом. Однако на дороге профессор стал более сосредоточенным. Он был хорошим водителем, любил ездить быстро, но не рискованно, умея соотносить свои желания с реальностью.

Время для поездки по Москве выпало как раз подходящее. И движение не слишком интенсивное, и пробок почти не было. Впрочем, такая свобода передвижения продлится недолго. Скоро люди начнут разъезжаться из офисов по домам, и тогда уже на любой улице можно будет попасть в пробку. И потому профессор спешил, ехал быстро, хотя и аккуратно, и внимательно посматривал по сторонам. Он сразу, в который уже раз, заметил в зеркало заднего вида незнакомую машину. Эта машина ехала за ними в аэропорт, теперь следовала за ними в обратную сторону. Это был «Мерседес» С-класса, который, конечно, где-нибудь на трассе и не подумал бы соревноваться со старшим по рейтингу собратом, но в городской тесноте вполне был способен не отстать.

И не отставал…

Перед выходом с острова старший лейтенант Гавриленков приказал залить водой все угли в кострах. Только наивный человек может думать, что болота не горят и оставлять на острове незатушенные костры безопасно. Еще как эти болота горят. Ведь природный газ — это как раз и есть продукт гниения древних болот. Современные болота, загнивая, тоже выделяют газ, и потому огонь обычно распространяется со страшной быстротой. А уж если на болоте имеется торф, то вообще спасения не будет. Горящий торфяник тушится чрезвычайно сложно, а дыму дает больше, чем мощный металлургический комбинат типа Магнитогорского.

Дилемма перед командиром взвода стояла достаточно понятная, только как ее разрешать, он не знал. Он не знал, есть ли опасность в том месте, где выпустили ракету, и не мог решить, что лучше — продолжать движение всем взводом или же выйти навстречу капитану Подопригоре и трем его солдатам. С одной стороны, Подопригоре следовало помочь и подстраховать его, с другой — если старший лейтенант сейчас выйдет к Подопригоре, то может разойтись с ним. Как идти навстречу? Можно снова напрямик через озеро, чтобы сократить путь, можно по берегу. Что выберет капитан? Поразмыслив так, Сергей Сергеевич выбрал самое рациональное решение, на его взгляд, — следовало идти вперед и дать возможность полицейскому капитану догонять, если, конечно, ему никто не помешает. А если попытаются помешать, здесь хотелось бы надеяться на опытность младшего сержанта контрактной службы Загоскина. Андрей Загоскин участвовал в трех командировках на Северный Кавказ и неплохо там себя зарекомендовал. Дважды «носом чувствовал» бандитские засады и предупреждал других. Может и здесь почувствовать. Тем более, после того, как сам Андрей нашел тела погибших полицейских спецназовцев в избушке на острове, он должен быть настороже.

С этими мыслями старший лейтенант приказал взводу собираться, чтобы отправиться в путь. Труднее всего снова идти после отдыха было группе оперативников ФСБ. Гавриленков слышал их вздохи и видел, как опера собираются. Умышленно медленно, чтобы оттянуть момент вступления в холодную болотную воду, хотя одежда и обувь у всех уже были сухими и даже теплыми. Это, наоборот, кого-то расслабляло, но не солдат. Солдаты были приучены к резким переменам и готовы были идти. Ждали только оперативную группу ФСБ…

Младший сержант контрактной службы Андрей Загоскин шел ведущим в группе. За ним пристроился полицейский капитан Подопригора, которого младший сержант звал по имени-отчеству — Семен Николаевич, и замыкали короткий строй два солдата отделения Загоскина. Телефонные переговоры полицейского капитана длились недолго и начались даже не на дороге, а сразу, как только группа вступила в узкую таежную полосу, отгораживающую сопки, среди которых проходила дорога, от болот Приханкайской равнины. Младший сержант слушал разговор капитана, слушал его сообщение своему начальству о находке на острове, но начальство передало капитану еще какой-то телефонный номер, который капитан не мог запомнить, и младшему сержанту пришлось записать его под диктовку. Потом Подопригора позвонил по этому номеру и разговаривал с каким-то полковником. И уже после разговора, убрав трубку, сообщил Загоскину, что разговаривал с начальником штаба бригады спецназа ГРУ полковником Соловковым, и полковник сообщил, что ввиду новых открытых обстоятельств за ними вдогонку час назад выступили еще два взвода спецназа ГРУ, а двумя часами позже выступит и отряд спецназа ФСБ. Полицейскому капитану Подопригоре было предложено дождаться прибытия хотя бы двух взводов спецназа, и уже с ними отправляться за старшим лейтенантом Гавриленковым, поскольку передвижение малой группой по болотам опасно, но капитан отказался. Однако, уже отказавшись, задумался и решил посоветоваться с младшим сержантом.

— Как считаешь, может, лучше подождать?

Загоскин возмутился, что показал всем своим видом. Да и солдаты его отделения, до этого сидящие на стволе поваленной ветром старой сосны, не сговариваясь, поднялись и перевесили оружие с плеча на грудь, изображая готовность к любым неприятностям.

— Это же значит, что и взвод в опасности! — взволнованно ответил младший сержант. — Идем… И идем в темпе… Будем догонять. И бегом, и вплавь, но быстрее, быстрее…

Так и пошли. И Загоскин занял роль ведущего, чтобы самому держать темп. Младший сержант не имел карты с маршрутом, и Семен Николаевич дважды подсказывал ему, куда следует идти, хотя тот и без карты хорошо ориентировался, поскольку однажды этот путь уже прошел. Даже сам капитан, считавший, что хорошо умеет ориентироваться на местности, удивлялся памяти младшего сержанта.

— У тебя в голове, что ли, карта?

— Учили так… Товарищ старший лейтенант учил…

Говоря по правде, полицейский капитан Семен Николаевич, от природы наделенный отменным здоровьем, силами и выносливостью, сначала подумал, что темп, взятый младшим сержантом, быстро солдат сломает. И солдат, и самого командира отделения. Этот темп показался ему чрезмерным, превышающим человеческие возможности. Но уже через час он понял, что и у младшего сержанта, и у солдат чувство ответственности сильнее физической усталости, и идут они в том же темпе только на этом чувстве ответственности, на нервном напряжении, которое не может длиться долго. Усталость все равно должна была бы сломать солдат. А еще через полчаса капитан почувствовал, что и сам устал, уже едва ноги передвигает, но маленькая группка неожиданно быстро миновала место, где взвод свернул в сторону островка с избушкой, и вышла к озеру. Подопригора внимательно изучил карту и заметил:

— А вода сильно прибыла. На карте озеро имеет совсем иную конфигурацию берегов. Обходим слева. Так у нас маршрут в карте проложен.

— Может, напрямую двинем? — предложил младший сержант. — Смотрите, сколько там травы и кустов, можно пройти. Час сэкономим, если не два.

— Думаешь, пройдем? — Капитан поднял к глазам бинокль, чтобы посмотреть озеро, но рассмотреть его не успел, потому что до слуха донесся отдаленный звук выстрела, похоже, стреляли из охотничьего ружья.

— Охотится здесь кто-то, что ли? — предположил Подопригора.

Но более опытный младший сержант определил точнее:

— Ракета. Из ракетницы стреляли. Точно. Вон она… Белая…

— Наши? — спросил капитан.

— Сомневаюсь. С чего вдруг Гавриленкову ракеты пускать? Разве что эти… опера потерялись… Для нас пускать не должен…

— Кто тогда мог ракету пустить?

— А кто мог полицейский спецназ уничтожить? — вопросом на вопрос ответил Загоскин.

Оба, не сговариваясь, не заостряли внимание на том, что ракета взлетела на месте обозначенного на карте маршрута. Это могло быть и случайным совпадением. Это могло быть знаком от взвода. Это могла быть и засада на маршруте. Когда погибло двенадцать полицейских, ожидать стоило всего. Кто-то упорно не хотел пускать к речке Черной посторонних. Даже таких посторонних, как спецназ ГРУ и полицейский спецназ.

— Да, ракета как раз там, где должен наш маршрут проходить. Сергей Сергеевич мог бы просто подождать на месте. Да и рано ему еще ждать. Он не думает, что мы так быстро пойдем. Сколько от нас до ракеты?

— Пару километров, — определил Загоскин на глаз.

— Не больше?

— Белую ракету в дневное время видно с двух километров, в ночное — с семи.

— Два километра — по болоту это полтора часа хода, не напрямую идем, не по асфальту.

— По дороге мы бы за десять минут добрались. Двинули, — решительно скомандовал младший сержант и пошел вперед. Не через озеро, а по маршруту, проложенному на карте.

Навстречу ракете, неизвестно кем выпущенной…

Любым сборам всегда приходит конец. Собрались в путь и опера ФСБ. Весь взвод дожидался их, и под взглядами солдат офицеры чувствовали себя неловко из-за своей слабости, поэтому старались не задерживаться и других не задерживать. Зашевелились…

Старший лейтенант Гавриленков опять встал ведущим, хотя прежний высокий темп в прохождении маршрута уже не поднимал, не желая создавать значительный разрыв на дистанции между взводом и группой Подопригоры. За эту группу Сергей Сергеевич беспокоился и считал, что беспокоится обоснованно. В полицейском спецназе тоже служили люди с опытом, может быть, и Северный Кавказ не однажды посещавшие, и повоевавшие там. Тем не менее они оказались беспомощны против какой-то посторонней силы, уложившей без сопротивления одиннадцать человек и одного расстрелявшей. Конечно, сравнивать уровень подготовки полицейского спецназа и спецназа ГРУ просто некорректно, тем не менее беспокойство заставляло старшего лейтенанта часто оборачиваться. Поймав себя на этом движении, он пытался замаскировать свои мысли, делая вид, что посматривает на группу оперов ФСБ, опасаясь, что они отстанут. И даже, в подтверждение этого, снова прикрепил к операм младшего сержанта Нечипоренко в качестве помощника. А думал, между тем, о группе полицейского капитана.

Через час движения колонна снова вышла на маршрут, проложенный на карте. Но сейчас он пролегал по открытой местности, где устроить засаду было практически невозможно. Да и вообще на всем маршруте заросли ивняка у берегов озера были, наверное, самым опасным местом. Там легко можно укрыться достаточно значительным силам, хотя бы равным по численности взводу спецназа ГРУ или даже большим, и встретить взвод кинжальным огнем. Конечно, солдаты спецназа ГРУ имеют хорошую подготовку и при первой же опасности, при первой автоматной очереди сразу залягут и не позволят противнику расстреливать себя открыто, сразу начнут ответный огонь. Судя по карте, там местность относительно сухая, и лежать придется не в лужах, хотя, учитывая поднявшийся уровень озера, конкретно говорить об этом невозможно. Потерь при кинжальном расстреле избежать будет трудно, тем более если стрелять начнут одновременно по всей линии растянувшейся колонны, а не только по передовой группе. Спасут ли при этом солдат бронежилеты? Все зависит от уровня подготовленности тех, кто устраивает засаду. Впрочем, то место уже пройдено, и сейчас размышлять о том, что могло бы произойти, не стоит. Ни к чему такие размышления, хотя, по большому счету, они — тоже опыт изучения боевых ситуаций. Возможно, старший лейтенант неумышленно вывел свой взвод из-под огня неизвестного противника. Что должен предпринять при этом противник? Он, вообще-то, вправе посчитать, что Гавриленков знал о засаде и потому пошел другим путем, хотя и не обязательно. Но отправиться сразу же в погоню за спецназовцами люди в засаде не пожелают. У них нет возможности пройти скрытно, разве что решатся на скоростной маневр, совершат большой полукруг, чтобы выйти снова на маршрут взвода где-то далеко впереди, и будут подыскивать новый вариант для засады.

Однако, посмотрев на карту, Сергей Сергеевич нашел возможность для организации засады только непосредственно вблизи речки Черная, неподалеку от ее впадения в Сунгачу, то есть уже у окончания пути. Но до тех мест еще предстояло добраться, а окружной путь, как показывала та же карта, мог выбрать только сумасшедший. Если вдобавок учесть, что вода в здешних местах стоит выше, чем указано на карте, и многие озерки разлились, то не следовало и ожидать попытки обгона по большому кругу. А отсутствие связи в местности делало невозможным предупреждение других о неудавшейся засаде и о необходимости принимать какие-то меры.

Значит, что могли предпринять те, кто хотел организовать засаду, если такие были? Только одно — попытаться догнать и атаковать с марша.

— Василий! — позвал старший лейтенант своего замкомвзвода.

— Я! — Старший сержант контрактной службы Клишин быстро нагнал командира.

— Берешь пулеметчика, снайпера и еще, пожалуй, пару бойцов. Отстаете от колонны, даже оперов пропускаете, но остаетесь в пределах видимости и слышимости. Контролируйте тылы. Если кто-то попытается догнать, первая очередь в воздух. Предупредительная. Я услышу…

Капитан полиции Подопригора снова удивлялся умению младшего сержанта Загоскина ориентироваться на местности. Как, каким нюхом он вел маленькую группу, как определял расстояние, это все казалось выше понимания Семена Николаевича. И он даже не представлял, что такому могут научить, хотя результат подобного обучения имел перед глазами, и это, казалось бы, должно было развеять все сомнения. Андрей шел уверенно, только часто по сторонам поглядывал, но не останавливался.

— Сейчас впереди старая сосна будет, под ней меня подождете. Только лучше не под самой сосной, а где-то в стороне, в кустах, чтобы кто-нибудь не заметил.

Откуда Загоскин знал про старую сосну и про кусты неподалеку? Это оставалось загадкой.

— Ты здесь, похоже, уже бывал? — спросил капитан. — Ориентируешься, как дома. С закрытыми глазами можно запускать.

— Нет. Просто я сосну издали видел. Она старая, выше ив. Ивы быстро растут, быстрее сосны, но ростом не догоняют. Вон она, сосна…

Группа вышла на небольшую, радиусом метров в десять, полянку, в центре которой стояла сосна, младший сержант чуть притормозил в движении и «прострельнул» глазами пространство перед собой.

— Чисто. Здесь, в кустах, и оставайтесь, а я по полосе ивняка прогуляюсь, посмотрю. Власов, контролируй окружность. Моховщиков, за мной, глушитель навинти…

Один из рядовых, входящих в группу, остался с капитаном, присевшим на старый черный пень, второй двинулся следом за своим командиром отделения, на ходу привинчивая к своему пистолет-пулемету глушитель. Сам Загоскин глушитель привернул раньше.

Напрямую через полянку они не пошли, выбрав путь через заросли ивняка, ближе к берегу озера. Этот путь был значительно медленнее и сложнее, более того, не давал возможности для маневра в случае атаки со стороны, тем не менее лучше укрывал от посторонних глаз, позволяя оставаться незамеченными.

Как издали определил Андрей Загоскин, полоса ивняка тянулась метров на двести. Ширину издали определить было невозможно, но сблизи она выглядела неширокой и не превышала полтора десятка метров. Причем самые крупные из ив на окраине полосы толщиной были в человеческую руку и росли довольно часто, из-за чего приходилось лавировать между ними, кое-где даже протискиваться боком.

Видно никого не было, но младший сержант и здесь проявил свой известный нюх на засады, остановил знаком рядового Моховщикова и приказал тому пригнуться. А сам, перехватив в левую руку пистолет-пулемет, правую вооружил малой саперной лопаткой и только после этого, почти на четвереньках, медленно стал продвигаться к краю зарослей влево. Моховщиков следил за младшим сержантом, но не забывал и вокруг поглядывать. И оружие держал наготове. Он увидел, как Андрей, превратившись в неслышимую тень, начал подбираться к кому-то, затем неожиданно приподнялся, без броска воткнул лопатку в землю, поднял перед собой пистолет-пулемет, сделал два быстрых шага и дважды выстрелил одиночными. Сразу развернулся вправо, просматривая в прицел пространство с этой стороны, но там никакого движения не замечалось. Пистолет-пулемет «ПП-2000» обладал хорошим глушителем, хотя и слегка длинноватым в сравнении с пистолетным. Но звук выстрела он убирал почти полностью, превращая его в какой-то невыразительный и невнятный хлопок. Таким хлопком комара на своей щеке убивают.

Широким скачком вернувшись за лопаткой и снова приподняв ее в боевое положение, Загоскин двинулся дальше. Но дальше рядовому Моховщикову уже практически ничего видно не было. Здесь, в зарослях, не гулял пронзительный ветер, который гулял на чистых болотах, потому пожухлая листва еще держалась на стволах, и камуфляж младшего сержанта буквально растворился в окружающем пейзаже. Рядовой ждал. Прошло больше пяти минут, когда младший сержант вернулся и, пожав плечами, сообщил шепотом:

— Засаду на маршруте они не сняли. Чего-то ждут. Была еще вторая группа, которая путь взводу перекрывала, чтобы мы не прорвались, это их отозвали на общую позицию ракетой. Командир группы пытается организовать связь, чтобы получить приказ. Четверых крайних я снял. Там еще человек тридцать. Дальше лежат рядом друг с другом парными постами. Незаметно работать невозможно. Разговаривают, не стесняются. Про наше существование не догадываются. Непонятно, что за войска. Без погон. Пойдем, командира поищем, он должен быть под второй сосной.

— Откуда знаешь?

— Зря я, что ли, их разговоры подслушивал? Под сосной у них точка связи.

— Пойдем…

Сдвинувшись в правую сторону лесной полосы, младший сержант с рядовым прошли дальше. И снова ивы стали встречаться, в большинстве своем молодые и не толстые, и снова пришлось между деревьями протискиваться. Так и добрались до другой полянки с сосной посередине. Под сосной стоял офицер в камуфляже и с кем-то громко разговаривал, не боясь быть услышанным. Только выглянув из зарослей, Загоскин увидел, что офицер говорит по полевому телефону, который был подключен к какому-то кабелю под самым корнем сосны. Связь здесь была, видимо, только проводная. Про то, что другие виды связи на Приханкайской равнине не работают, младший сержант уже слышал от своего командира взвода.

— А что я мог сделать, если они по маршруту не пошли! — оправдывался офицер, передергивая плечами. Ему, кажется, сильно мешал бронежилет. Бронежилет вообще любит, чтобы поднимались сразу две руки, иначе он может съехать в сторону. А трубку телефона удобнее одной рукой держать, поэтому приходилось ворочать плечами, чтобы бронежилет не мешал, и постоянно подправлять его. — Озеро оказалось проходимым, они и прошли его. Там было невозможно подобраться ни с какой стороны, открытое водное зеркало. Да. Так точно. Я понял. А как я могу преследовать, если меня издали будет видно? Да-да, жду… — Видимо, собеседник офицера отвлекся на что-то, и тот на секунду опустил руку с трубкой, потряс ею и снова быстро поднес трубку к уху: — Слушаю, товарищ подполковник. Сами встретите? Сил хватит? Конечно. Только из засады. Так. Понял. Целых два взвода? Для моих наличных сил это слишком много. Хорошо, я тропу заминирую. Конечно, есть чем. И «растяжек» наставлю. По крайней мере, не пропустить их я смогу. Насчет уничтожить — не обещаю, но остановлю. Я даже миномет выставлю. У меня, правда, мин всего десяток, зато есть хороший минометчик. Они не пройдут. Да. Понял. Все… До связи, товарищ подполковник… — Офицер положил трубку на коробку полевого телефона, отсоединил его от кабеля, задрал голову и крикнул куда-то в крону сосны: — Варламов, эй!

— Слушаю вас, товарищ старший лейтенант, — отозвался с дерева какой-то «соловей-разбойник».

— Смотри на тропу. С дороги должны еще два взвода спецназа пожаловать. Мы будем готовиться к встрече.

— Понял, товарищ старший лейтенант, — высунулся из-за ветвей Варламов.

Младший сержант вскинул пистолет-пулемет и дал короткую очередь. Звуки выстрелов старший лейтенант не слышал, но тело Варламова рухнуло к его ногам, испугав офицера и заставив его отскочить. Но отскакивать уже было некуда. Все равно пуля летит быстрее. Свою очередь дал рядовой Моховщиков и размозжил старшему лейтенанту голову.

Загоскин уже через секунду оказался рядом с убитыми. Оба были, как и прежде убитые Загоскиным в засаде, без погон, хотя и в камуфлированной военной форме. И тот и другой были в бронежилетах, но убиты попаданиями в голову.

Младший сержант, не теряя времени, обыскал убитых, желая хотя бы в документы заглянуть. Документов не было ни у одного, ни у другого. Уже намереваясь уходить, Андрей оглянулся, увидел странный нож на поясе старшего лейтенанта, снял пояс и металлические ножны с ножом. Интерес вызвала рукоятка, сделанная в форме кастета. Таким ножом можно было наносить и колющие, и режущие удары, и удары кулаком, которые могут оказаться более опасными, чем удар ножом, — кастет был с шипами и легко мог проломить голову.

— Товарищ старший лейтенант, вы где? — послышалось вдруг со стороны.

— Уходим… — шепнул рядовой Моховщиков. — Там шесть или семь человек идет.

Младший сержант снял с плеча убитого старлея ремень с коробкой полевого телефона, поднял его и бросил на землю. Треск был, но на мягкой земле телефон, кажется, не разбился. Армейское имущество советских времен всегда отличалось завидным запасом прочности.

— Уходим… — потянул Моховщиков за рукав, видя, что Загоскин желает снова поднять телефон. — Быстро. Нас видят. Они нашли тех, которых ты завалил.

— Товарищ старший лейтенант… — Теперь кричали явно им, принимая за своих, и кричали откровенно обеспокоенно. Видимо, Моховщиков был прав, и убитых в засаде уже обнаружили.

Андрей и сам увидел группу в камуфляже, приближающуюся через заросли ивняка. Они были уже близко. Он поднял пистолет-пулемет и дал с колена несколько коротких очередей. Оружие с глушителем не произвело впечатления резкого обострения ситуации, и люди в ивняке не сразу разобрались, что происходит, хотя кто-то, кажется, упал.

— Отходи, потом меня прикроешь, — распорядился младший сержант.

Рядовой Моховщиков все сделал грамотно и хладнокровно. Он в несколько скачков пересек пространство от сосны до зарослей, там остановился, прижавшись плечом к самой толстой иве, и несколькими бесшумными очередями обеспечил своему командиру отделения возможность для перебежки. Теперь уже люди в ивняке поняли, что по ним стреляют из оружия с глушителями, и не лезли под пули так бездумно. Но их реакция была предсказуемой. Из зарослей дали в ответ сначала только пару очередей, хотя, судя по переполоху, который там поднялся, стреляли неприцельно. Очереди спецназовцев были более эффективными. Кроме того, у людей из засады были автоматы «АК-74», калибра 5,45 миллиметров, и их легкие пули или застревали в стволах, даже тонких, или даже рикошетили от ветвей, а мощные пули «ПП-2000» калибра 9 миллиметров срубали и ветви, и тонкие стволы и почти не меняли на такой короткой дистанции направления. Пара пуль, видимо, попала случайно рядом в один ствол, и достаточно высокая ива повалилась на людей в камуфляже, вызвав среди них еще один переполох, и не способствовала организации погони. Тем не менее стрелять из зарослей начали всерьез.

— За мной…

— Кажется, троих свалили, — сказал Моховщиков, устремляясь за пробежавшим мимо него командиром отделения и в два скачка своих длинных ног нагоняя его.

— Значит, всего — девятерых. Неплохо для начала. Гоним быстрее! Капитан, наверное, уже в панике от такой заварухи. Смотри, как шмаляют…

Вдогонку бежавшим стреляло уже не менее двадцати стволов. Но расстреливали не их, а стволы деревьев, прикрывшие людей. И даже пули над головами спецназовцев не свистели…

Загоскин первый вынырнул из ивняка на противоположном конце поляны. Правда, вынырнул не быстро, потому что открытое место все же предварительно осмотрел, чтобы убедиться в безопасности. А как иначе себя вести, если за спиной до сих пор валили пулями лес, и неизвестно, сколько еще подобных «лесорубов» могло оказаться поблизости. За младшим сержантом и Моховщиков показался.

— Что случилось? — необдуманно встал в полный рост капитан, тогда как прибежавшие сразу сели за кусты, вынуждая и его снова присесть и спрятаться.

— Там засада была. — Загоскин даже после бега дышал не слишком тяжело, сказывалась тренированность организма. — На наш взвод. Готовились встретить на маршруте. Больше тридцати человек. Девятерых мы уложили. Четверых из засады, лежащих на позиции, потом командира, старшего лейтенанта, и наблюдателя на дереве, который проспал наш приход. А тут первых убитых обнаружили и побежали к старшему лейтенанту с докладом. Нас застали на поляне у второй сосны. Пришлось отстреливаться и уходить. Дело, значит, такое, Семен Николаевич… Торопиться нам нужно, потому буду краток. У них под корнем сосны розетка для полевого телефона. Прямое подключение с кем-то. Не знаю уж, с кем, старший лейтенант, командовавший засадой, разговаривал с каким-то подполковником. Тот сообщил, что взвод они сами на месте встретят, а старший лейтенант должен заминировать тропу, выставить «растяжки» и остановить два прибывающих взвода спецназа. Тот подполковник, как я понял, прямо во время разговора получил сообщение о прибытии двух взводов. Со связью у них, кажется, все нормально. И с разведкой тоже. Кто-то настучал. Где-то у нас «крот» завелся, продает… Группа на тропе не только самоуверенна, у нее есть и оружие, которым она может спецназ встретить — миномет, и, к нему в придачу, хороший минометчик. Но в наличии всего десять мин. Что будем делать, Семен Николаевич?

Полицейский капитан никогда в таких передрягах не бывал и вообще не имел боевого опыта, потому быстрое и грамотное решение принять не мог, хотя и размышлял лихорадочно. Однако дельной мысли в голову не приходило.

— Что сам думаешь? — спросил, наконец, более опытного младшего сержанта.

Андрей кашлянул в кулак, хмыкнул и решил окончательно взять командование на себя, хотя унижать офицерское достоинство полицейского капитана не имел никакого желания.

— Значит, действуем так. Вы, Семен Николаевич, с солдатами выходите на дорогу, встречаете машины с двумя взводами и ведете их сюда. По пути сообщаете все данные. Я сначала попробую еще кое-что здесь сделать, мне миномет их сильно не нравится. Потом отправлюсь догонять взвод. Карту с маршрутом мне дадите?

— Подожди, Загоскин, не торопись, — попытался тоже хоть что-то предложить полицейский капитан. — Ты говоришь, командира ихнего убили…

— Убили. Моховщиков ему пулю под глаз положил. Аккуратно.

— Приказ задержать два взвода получал командир? Старший лейтенант?

Андрей понял, что имеет в виду капитан.

— Я не успел уничтожить телефонный аппарат. Бросил его на землю, но он, кажется, не разбился. Кто-то заменит старшего лейтенанта, без этого не бывает. Свяжется по телефону с подполковником, получит тот же приказ, и все продолжится. Чем подходы заминировать, у них есть. Гранаты для «растяжек» тоже имеются. Если вы взводы не предупредите, они могут попасть в неприятную засаду, а если предупредите, в контрзасаду попадет уже противник.

— Как так, не понял? Они что, куда-то навстречу выйдут?

— Я не знаю, кто командиры прибывающих взводов. Но все командиры взводов в нашей бригаде прошли Северный Кавказ, и не по одному разу, поэтому знают, как действовать. Вам будет даже интересно посмотреть, что такое контрзасада.

— Значит…

— Значит, встречайте их, объясните ситуацию и проводите, куда попросят. Куда они решат идти, я не могу предположить. Скорее всего, будут действовать по обстоятельствам, как всегда действует спецназ. Может быть, вообще решат по озеру пройти, как наш взвод, и будут меня догонять. Если решат устраивать контрзасаду, Моховщиков будет хорошим проводником, он уже знает дорогу. Не забудьте сказать, что подходы к засаде заминируют.

— Хорошо. Мы идем, — согласился полицейский капитан Подопригора. — А что о тебе сказать? Будут же спрашивать…

— Я сначала попробую найти, где у них мины для миномета хранятся, определю ящик со взрывателями — он обычно бывает меньшим по размеру, чем сами мины, и поставлю в него «растяжку». Услышите хороший взрыв, миномета можете не опасаться. А я уже буду далеко и едва ли что-то услышу. Побегу взвод догонять. Старший лейтенант Гавриленков знает, что мы будем догонять по маршруту, и тоже на маршрут вернется. Специально для нас. Все, Семен Николаевич. Вам назад, мне — вперед… Удачи…

— Удачи… — пожал капитан руку решительному младшему сержанту контрактной службы…

Показывать Москву можно было до бесконечности.

Но улицы вечернего города уже запрудило множеством автомобилей. Хорошо еще, что «Мерседес» C-класса автомобилисты на дороге вежливо пропускали. В России принято уважать престижные машины или просто слегка побаиваться, потому что от обладателей таких машин порой ждут неприятностей. Мало ли кто там сидит на заднем сиденье за тонированными стеклами. Сам Владимир Иванович исполнял роль экскурсовода, но, ранее считая, что может говорить при необходимости до бесконечности, сейчас почему-то с трудом подбирал нужные слова. Наверное, чтобы быть в Москве экскурсоводом, нужно или чужой текст заучить наизусть, или саму Москву сильно любить. Профессор Груббер и Москву не любил, и чужих текстов не знал, потому говорил скучно, но ничего поделать с собой не мог и очень скоро понял почему. Мысли его, так или иначе, возвращались к генерал-майорам Макарцеву и Логинову, к документам, изъятым из их сейфов, и к тому, что можно в этих документах выискать. Вообще-то Владимир Иванович имел хорошую старую привычку — если у него не хватало данных для решения какого-то вопроса, он никогда не старался его решить, понимая, что решение может оказаться неверным. Лучше дождаться получения полных данных, чем строить догадки. Но в этот раз доктор Груббер даже заставить себя не мог отказаться от мыслей о документах. Они возвращались в голову, не спрашивая разрешения, и беспокоили…

— Да, кстати, герр Груббер, вы же были в хороших отношениях с адоном Равви? — внезапно заговорил профессор Огервайзер.

— С адоном Дороном? — переспросил Владимир Иванович. — В прекрасных. Я меньше месяца назад был у него в гостах в Кирьят-Оно. Хороший городок рядом с Тель-Авивом, чистенький, уютный, население почти сплошь израильское. Меня приглашали прочитать три лекции в биологическом институте в Нес-Ционе. А адон Равви устроил меня жить не в гостиницу, а у себя дома. Очень гостеприимный у него дом. Я там просто отдыхал.

— Дом ограбили, когда мы все вместе были в Лондоне, а профессор сегодня утром погиб на въезде в биологический институт. Выстрелили в его машину из противотанкового гранатомета. Ни от машины, ни от профессора ничего не осталось.

— Не может быть! — якобы невольно вырвалось у Владимира Ивановича. И прозвучала эта невольность, особенно произнесенная на английском языке, вполне убедительно.

— Мне это сообщил коллега только накануне вылета к вам.

— Какое несчастье… — покачал головой Груббер. — Но это же прописная истина — никто из нас не знает, что с ним случится завтра. По крайней мере, я о себе этого точно не знаю…

И ни гость профессора, ни его охранник, внимательно слушающий разговор, не понимали, насколько искренен Владимир Иванович в своих словах. Он в самом деле начал уже подозревать, что вскоре и у него попытаются изъять из сейфа документы. Из двух сейфов — рабочего и домашнего, где тоже кое-что можно найти. А это значит, что документы следует очень внимательно просмотреть и спрятать подальше все, что может его самого и его дело так или иначе скомпрометировать. И для этого стоило поспешить.

— К сожалению, герр Огервайзер, я не имею такого прекрасного дома, какой был у нашего израильского коллеги, и потому не могу вас пригласить к себе. Время уже к вечеру идет, я отвезу вас в гостиницу, а завтра в половине девятого заеду за вами. Москву мы посмотреть еще успеем. Возможно, я смогу найти вам профессионального гида, он все покажет и расскажет лучше меня. У меня голова не так устроена, чтобы быть гидом. Говорю одно, а думаю совсем о другом. И потому не получается ни первое, ни второе.

— Как вам будет удобно, — ровным голосом ответил Отто Огервайзер.

Может быть, это было и не слишком вежливо, по крайней мере, не слишком гостеприимно, оставлять гостя на целый вечер одного, хотя, по большому счету, немецкому профессору после перелета следует основательно отдохнуть. Все-таки он не молод, лет на десять старше Груббера.

Они подъезжали к гостинице, когда на улице стало темнеть и зажглись фонари. Профессор Груббер вдруг почувствовал страшную усталость, и ему стоило большого труда заставить себя выйти из машины, чтобы проводить гостя сначала до стойки администратора, а потом и до номера. Чемодан Огервайзера нес, конечно, охранник, но в лифт он не вошел, потому что гостиничный швейцар забрал у него чемодан, чтобы проводить герра Огервайзера и показать ему номер. Владимир Иванович сунул в руку охраннику ключи от машины. Тот с пониманием кивнул. Двигатель «Мерседеса» заводился кнопкой, но только тогда, когда ключи находились рядом, в кармане самого Груббера. Точно так же открыть дверцы машины было возможно лишь в случае, если ключи находятся на расстоянии не более двух метров от машины. Выйти изнутри было возможно, но открыть дверцу снаружи, и войти — никак. Передав ключи, профессор отправил охранника в машину.

Осмотрев двухкомнатный номер-люкс, уже оплаченный за счет лаборатории, Владимир Иванович остался доволен. Здесь было чисто, пусть и не совсем уютно, но вполне приемлемо для отдыха.

— Не забудьте, завтра утром я буду ждать вас у выхода в машине, — сказал он на прощание.

— Я помню, — кивнул Огервайзер.

— Я отвезу вас в лабораторию. Посмотрите, как мы работаем. Вторую половину дня отведем для знакомства с Москвой. Я попробую найти хорошего гида, который вам все покажет и расскажет.

На этом профессора расстались. Выйдя вместе со швейцаром, Груббер полез в карман, услышав, как смартфон заиграл свою космическую мелодию вызова. Звонил опять генерал-майор Логинов.

— Владимир Иванович, вы сейчас в лаборатории?

— Нет. Я в гостинице. Устраивал на ночлег немецкого гостя, теперь домой еду.

— Приезжайте в лабораторию, нам нужно поговорить. Я уже на пути туда.

— Хорошо, товарищ генерал, приезжайте. Буду вас ждать. Вы уже завершили свои дела? Те, после которых вас могли к генералу Макарцеву отправить?

— Завершил. По этому поводу и хочу поговорить.

— Жду…

Выйдя из лифта, профессор сунул в руку швейцару тысячную купюру. Можно было и поменьше дать, но меньше в кармане не оказалось. Он вышел из гостиницы и сразу увидел недалеко от своей машины тот самый «Мерседес» C-класса, что встречался ему уже несколько раз за вечер. Кто же это такой назойливый?..

Теперь уже пришел настоящий холод, не обещанный вроде бы синоптиками раньше. Тот самый холод, накопившийся в теле за день, от которого сначала синеют, а потом начинают подрагивать губы. Это верный признак, что если сразу не согреешься, то скоро и зубы застучат.

Ноги в обуви хлюпали, одежда была мокрая и холодила ноги, а холод в организм проникает обычно именно через ноги. Дело близилось к вечеру, и с каждым часом холод усиливался. Старший лейтенант Гавриленков думал о том, что же будет к утру, традиционно самому холодному времени суток. Но до утра времени было еще много, и командир взвода ожидал каких-то перемен к лучшему в ситуации. По крайней мере, к вечеру они должны были добраться до стоянки рыбаков-ороков. Сам он в своем здоровье был уверен, знал, что ничего страшнее насморка ему не грозит. Но он нес персональную ответственность за каждого своего солдата, а их было двадцать восемь, и эта ответственность заставляла его беспокоиться. Жечь костры ночью опасно — по людям у костра очень легко стрелять. И хотя у старшего лейтенанта были сомнения относительно того, что здесь, на болотах, обитает кто-то, кто имеет желание стрелять по взводу, он все же предпочитал соблюдать осторожность. Опять та же ответственность за солдат заставляла командира взвода думать об осторожности. И потому костры жечь можно было только в светлое время суток, когда все окрестности хорошо просматриваются.

Первыми привала запросили оперативники ФСБ. Просьбу передали командиру взвода через строй. Офицеры не постеснялись даже того, что все солдаты будут знать об их слабости, так они устали и промерзли.

Сергей Сергеевич развернул планшет и заглянул в карту. Можно было, конечно, свернуть на небольшой островок в сторону и там развести костры. Но, если бы там росли крепкие высокие деревья, с которых можно нарубить сучья для костров, то островок было бы уже видно над болотом. Пока же он сливался с окружающим пространством, значит, был малопригоден для качественного отдыха взвода. Но через полчаса ходьбы им должен встретиться остров большего размера, обозначенный на карте как остров Сосновый. И Гавриленков, оценив перспективу, передал назад по строю:

— Через полчаса будет остров, там и устроим привал, заодно и одежду просушим. Передайте…

Эта весть даже солдатам понравилась, и старший лейтенант спиной почувствовал, как они приободрились. Но не успели добраться до острова, как по строю снова передали сообщение, теперь уже от старшего сержанта Клишина:

— Человек в камуфляже позади. Пытается догнать.

Ведущим шел командир первого отделения младший сержант Лазоревский, крепкий, упертый и уже лысый, несмотря на молодой возраст, донской казак.

— Николай! — позвал командир.

— Я! — отозвался младший сержант.

— Ведешь взвод на остров впереди. Обычный костер для сушки. Предположительно, привал на полтора часа. Потом решим, увеличить привал или уменьшить. Про ужин не забудь…

Гавриленков пропустил мимо себя строй солдат и группу оперов ФСБ, дождался старшего сержанта Клишина, но и того отослал вслед за взводом на остров, а сам поднял к глазам бинокль. Ему сразу, еще без бинокля, показалось, что взвод догонял младший сержант Загоскин, а теперь убедился в этом. Но почему он один? Неужели с остальными что-то случилось?..

Здание лаборатории смотрело на окружающие ее леса темными окнами. Конечно, и секретарша уже ушла, и приемная была закрыта, хотя под сигнализацию сдается только кабинет самого профессора, а приемная только на ключ закрывается. Причем ключ в двери с электронной идентификацией. Открыть эту дверь могут только сам Владимир Иванович и его секретарша. В дверь была вставлена миниатюрная камера, соединенная с блокирующим замок компьютером. В память процессора этого компьютера был заложен снимок рисунка сетчатки глаза и профессора, и секретарши. Говорят, что это даже более серьезная охранная система, чем отпечаток пальца. Палец человека можно отрубить, и, в зависимости от условий хранения, им можно пользоваться, даже можно держать его постоянно в холодильнике, и рисунок отпечатка пальца не изменится. А вот глаз вырвать невозможно, у мертвого глаза сетчатка теряет свой рисунок. Создатели замка рассказывали даже историю, как на дорогие представительские автомобили «Ауди А8» установили противоугонное устройство, которое позволяло запускать двигатель после идентификации отпечатка пальца. Но наша российская действительность оказалась непредсказуемой для немецких автоинженеров. Машину украли вместе с хозяином, перебили номера на двигателе, повесили новые номерные знаки и пытались продать вместе с пальцем прежнего владельца, потому что не сумели перепрошить бортовой компьютер и снять ограничения. С сетчаткой глаза такой номер не прошел бы. Воры и убийцы даже двигатель завести не сумели бы.

Дежурный охранник у дверей предупредил профессора, что на этаже его дожидается генерал-майор ФСБ Логинов. Генерал имел постоянный пропуск с отметкой «24 часа» и потому мог посещать лабораторию в любое время суток.

Владимир Иванович, проходя к двери приемной через полутемный коридор, только приветственно руку поднял. Генерал спрыгнул с широкого подоконника, где удобно устроился, и тоже направился к двери.

Профессор открыл сначала дверь приемной, потом приложил глаз к специальному глазку в своей кабинетной двери. Здесь уже была другая система, и даже секретарша не могла открыть эту дверь. Затем распахнулось небольшое окошко, и профессор, закрывая кодовый замок от генерала своим обширным телом, набрал код отключения сигнализации и только после этого воспользовался обыкновенным механическим ключом. Свет во всех помещениях зажигался автоматически при открытии двери.

— Заходите, Константин Петрович.

Генерал зашел и сразу устало опустился в кресло перед столом. Профессор выключил центральный свет и включил настольную лампу. Он вообще еще со студенческих лет считал, что работать следует исключительно с настольной лампой, которая создает «волшебный круг», в котором концентрируются все мысли человека. А при верхнем свете мысли, как сам этот свет, рассеиваются по помещению, и попробуй потом поймай их.

Разговор начал Владимир Иванович и затронул тему, которая была, что называется, еще горячей и требовала к тому же комментария специалиста, каковым генерал Логинов как раз и являлся.

— Сегодня меня, когда я поехал в аэропорт встречать профессора Огервайзера, уже на подъезде к Москве взяла под контроль какая-то машина. Потом я несколько раз видел ее за собой и в городе, и по дороге из аэропорта, и около гостиницы. В конце концов, эта машина проводила меня до поворота к зданию лаборатории. «Мерседес» C-класса. Я так понимаю, это коллеги тех парней, что категорично начали трясти генерал-майора Макарцева?

— Едва ли, — возразил генерал. — У нас служба собственной безопасности демонстративно предпочитает служебные «Лады» всем прочим моделям. Правда, машины часто меняют. А вы говорите, слежка за вами велась все время с одной машины?

— Да. Постоянно этот маленький симпатичный «мерседесик».

— Это не профессионально. Наша наружка не могла бы себе такого позволить. Наши работают аккуратно, их «зарегистрировать» может только опытный разведчик-профессионал. Номер вы, надеюсь, запомнили?

— Это не мое дело — запоминать такие номера. У меня память предназначена для другого, и я ее берегу. Я обратил внимание своего охранника. Он сказал, что уже сфотографировал и машину, и водителя, и пассажира, и отправил снимки на идентификацию со своего планшетника. Планшетник охранников всегда лежит в машине. Я не знаю, какой режим работы в ФСО и насколько они оперативны, но, надеюсь, к утру уже будут какие-то результаты. Но вы, товарищ генерал, по другому делу…

— Да. Меня сегодня допрашивали, и большинство вопросов относилось к вашей Дальневосточной экспедиции. Я знаю о ней слишком мало, чтобы что-то рассказывать, я вообще не участвовал ни в подготовке, ни в планировании работы, ни в чем другом. И потому на все вопросы отвечал одинаково: «Аз не вем сего»[15]. Оказывается, дознаватели из службы собственной безопасности у нас тоже Евангелие читали и меня поняли, даже поправить пытались, чем сильно меня, признаюсь, удивили. — Генерал пытался говорить шутливо и слегка беспечно, но видно было, что это просто рисовка, а в действительности ему совсем не до шуток.

— Я не очень разбираюсь, что такое служба собственной безопасности, чем она занимается и какие функции исполняет, — сказал профессор Груббер.

— Вообще-то она называлась службой раньше. Сейчас это управление собственной безопасности — девятое управление. Только попрошу не путать с Девятым главным управлением КГБ — это нынешнее ФСО. Они от нас полностью отделились, как и бывшее Первое главное управление. Но мы все еще по привычке называем нынешнее Девятое управление службой. Подчиняется оно непосредственно директору ФСБ или его заместителю, если тот официально назначен исполняющим обязанности, например на время отпуска директора. В другое время — только директору. Без исключений. Сфера интересов простая и вульгарная — пресечение любой противоправной деятельности сотрудников ФСБ. Словно в сегодняшней обстановке кому-то дано работать полностью в правовом поле… По большому счету, любое дело, любая крупная операция — все выходит за правовое поле. Иначе нельзя. Иначе просто невозможно работать. И это не только у нас. Это во всем мире так.

— А я-то по наивности думал, что они занимаются исключительно борьбой с коррупцией, — признался профессор.

— И это тоже. Но об этом говорят открыто, а другое скрывают, потому и такое искажение восприятия. Не вы одни, профессор, дезинформированы.

— Но моя лаборатория — это же научное учреждение. Что им от нас нужно?

— В систему ФСБ входит множество научных учреждений. Не случайно же вы носите звание полковника ФСБ. Сейчас это не так почетно, конечно, как когда-то было почетным считаться полковником КГБ, тем не менее. Короче говоря, все научные учреждения тоже находятся под контролем Девятого управления, и они имеют полное законное право проверять вас, что и делают. И по финансовой линии, и по линии соблюдения законности. В данном случае, как я понимаю, финансовая линия «девятку» не интересует…

— Говорите, по Дальневосточной экспедиции? Чем, интересно знать, им так не угодила Дальневосточная экспедиция?

— Вопрос не ко мне. Я же ничего о ней практически не знаю, слышал только отдельные фразы от вас или от других людей, поэтому не могу сказать, что интересует службу собственной безопасности. И даже по результатам допроса не могу сказать что-то определенное. Составлять список вопросов их дознаватели умеют мастерски. Вопросы прыгают от погодных условий и соответствующих погоде костюмов до научных способностей занятых в экспедиции ученых. И невозможно составить целостную картину, пока не зададут конкретный вопрос. Но у меня появилось подозрение, что там что-то напортачила охрана экспедиционной лаборатории. Об этом спрашивали тоже, но предельно аккуратно и мало. Если бы я начал откровенничать, может быть, вопросов было бы больше. Именно по охране. Есть у вас такие данные по этому вопросу? Может их там что-то заинтересовать?

— Это не моя сфера деятельности, об этом нужно спрашивать генерала Макарцева. Он формировал систему охраны, он сам подбирал и назначал людей. Насколько я помню, с начальником охраны Дальневосточной экспедиции подполковником Зотовым я встречался только дважды, и то лишь коротко. Давал инструктаж по бережному отношению к научным работникам. Но основной инструктаж, профессиональный — это сфера деятельности генерала Макарцева.

— Видимо, поэтому меня отпустили после допроса, а Юрия Васильевича «закрыли»… — сделал вывод генерал. — Но я бы посоветовал и вам лично проверить все правовые вопросы работы экспедиции. Думаю, вас тоже скоро попытаются допросить.

Владимир Иванович что-то вспомнил и широко заулыбался.

— Если меня будут допрашивать, будьте уверены, что я сумею ответить. Я уже однажды сталкивался с такими попытками и прочитал дознавателю целую лекцию о генетике. Допрос проходил в моем кабинете. Я подарил ему шестнадцать толстенных и тяжеленных книг, которые он вынужден был держать двумя руками — специально подбирал, а я в это время два часа ходил вокруг него и читал лекцию. Причем использовал исключительно научную терминологию, которую он понять был не в состоянии. После той встречи он меня больше никогда не касался. Однажды встретились случайно в коридоре ФСБ, так этот дознаватель бегом от меня побежал, а я кричал ему вслед, что хочу рассказать о последних тенденциях в мировой генетике.

— Хорошая методология. Но гораздо хуже будет, если дознаватель вызовет вас в свой кабинет, — предрек генерал серьезно и даже с какой-то угрозой в голосе. — Рекомендую вам, Владимир Иванович, продумать и такой вариант.

— Я продумаю. Мне не сложно шестнадцать толстых книг принести и в кабинет дознавателя. Пусть просвещается…

Младший сержант контрактной службы Андрей Загоскин здраво осознавал свои силы и силы неизвестного ему противника. Андрей совершенно не понимал, против кого ему приходится действовать, но это незнание ему нисколько не мешало. К незнакомцам на болоте Андрей готов был относиться точно так же, как к бандитам на Северном Кавказе, которых убивал раньше, защищая и себя, и других. И этих тоже уже начал убивать в силу своей профессиональной подготовленности. Он знал, что его взвод намеревались встретить автоматными очередями и стрелять предполагали на уничтожение, следовательно, это был реальный противник — враг. А с любым противником, с любым врагом, тем более применяющим армейские боевые методы действия, такие, как автомат, пулемет, миномет, минные заграждения и «растяжки», следует действовать, применяя методы действия спецназа, которые порой сильно разнятся с армейскими боевыми методами. Армейские же звания тех, кто готовил ловушку спецназу ГРУ, — старший лейтенант и подполковник — ничуть не смущали младшего сержанта. Может быть, эти звания соответствовали прежним чинам этих людей. Может быть, они действительно были когда-то на службе, но, в силу каких-то собственных интересов, предпочли снять погоны, может быть, они и сейчас имели право носить погоны, но не желали демонстрировать себя и свои интересы в полном объеме. Это не имело значения. Перед младшим сержантом был противник, который хотел уничтожить его и его товарищей по службе, следовательно, Андрей Загоскин имел право принять аналогичные меры против них самих.

Младший сержант даже не задумывался над тем, против кого он действует. Есть враг — врага следует уничтожить, чтобы остаться жить самому и спасти жизни товарищей. А кто этот враг, кто решился противопоставить себя спецназу ГРУ, не важно, потом все выяснится. Но отчаянная храбрость незнакомцев уважения не вызывала. Человек, взяв в руки автомат и получив инструктаж, как с оружием обращаться, может быть, даже выполнив определенные нормативы на стрельбище, уже считает себя воином, способным противостоять профессионалам. Это понимание глупца, считал Андрей Загоскин. Даже на Северном Кавказе бандиты знали, что если против них выступает спецназ ГРУ, то лучше всего избежать столкновения, убраться подальше и как можно быстрее. Правда, такой возможности им спецназ ГРУ, как правило, не предоставлял. Если волкодав встретится с волком, он его уже не отпустит.

Здесь ситуация была схожая, только неизвестные вооруженные люди не слишком уважительно отнеслись к профессионализму спецназа ГРУ, за что уже частично поплатились, и Андрей хотел заставить их поплатиться в более значительном объеме. Он надеялся определить принадлежность людей из засады по «разгрузкам», но такие «разгрузки», как у них, младший сержант встречал впервые. Сам он носил привычный для спецназа вариант — «Тарзан» «М-24». На противниках были «разгрузки», похожие на систему «лифчик», но все же чуть-чуть иные, имеющие дополнительный верхний ряд карманов. И определить по ним принадлежность «засадников» к какому-то роду войск было невозможно.

Отправив в сторону шоссейной дороги полицейского капитана Подопригору с двумя солдатами, сам младший сержант не побежал во второй раз через открытое место, хотя автоматный огонь «дровосеков» и затих вдали. Даже при том, что стреляли «дровосеки» из рук вон плохо, одной-единственной случайной очереди могло хватить, чтобы прекратить и пресечь в корне все намеченные усилия младшего сержанта Загоскина. И потому он двинулся тем же путем, которым шел раньше вместе с рядовым Моховщиковым. То есть по ивняку, протискиваясь между стволами и обходя те скопления молодых стволов, где нельзя было протиснуться. Взгляд младшего сержанта рыскал по всему возможному сектору визуального просмотра. Обычный человеческий глаз обладает способностью видеть вокруг себя в ракурсе ста шестидесяти градусов. Напряженный взгляд, особенно в стрессовой ситуации, просматривает сектор до ста восьмидесяти градусов, а тренированный взгляд уже может контролировать территорию в секторе двухсот и двухсот десяти градусов. Сама тренировка такого сектора обзора не слишком сложна и не требует длительных занятий. Обучение проходит быстро и всем дается легко. Следует только учитывать, что двести или двести десять градусов — это значит вовсе не то, что человек одинаково видит предметы и перед собой, и сбоку, и даже чуть-чуть у себя за спиной. Он по-прежнему хорошо все видит только перед собой, а в боковых частях сектора наблюдения замечает исключительно аномальное движение, например, перебегающего с места на место человека. Вот так все просматривая, младший сержант контрактной службы и продвигался вперед до тех пор, пока не увидел на стволах деревьев следы недавних действий «дровосеков». Ива — мягкое дерево, хотя и наделенное длинной крепкой волокнистой структурой, и сломать его пулей сложно. Деревья, ободранные, многократно простреленные, были главным пострадавшим лицом в недавнем обстреле двух военнослужащих спецназа. Патронов стрелявшие не жалели, значит, был большой запас. Не желая доставлять лесу новые неприятности, Андрей Загоскин заранее взвел непривычный затвор своего пистолета-пулемета[16], поставил оружие на предохранитель, сложил откидной приклад, чтобы укоротить оружие, и перешел на «гусиный шаг». Этот способ передвижения с непривычки сильно утомляет ноги, зажимая паховые лимфатические узлы. Но если ты тренирован, то таким шагом можешь передвигаться долго и при этом не уставать. Во время тренировочных занятий во взводе младшему сержанту Загоскину, как и другим солдатам, приходилось ежедневно проходить «гусиным шагом» не менее пары километров, так что и сейчас он не чувствовал сильного дискомфорта, тем более что заросли молодого ивняка почти полностью скрывали его от взгляда со стороны.

Чуть дальше, оказавшись в том месте, где оставил рядового Моховщикова, когда сам пошел уничтожать первые две пары в засаде, Загоскин распластался по земле, перешел на движение ползком и, незаметно подобравшись к ряду противников ближе, нашел большинство из них на прежней позиции. Здесь противник занимал подготовленные окопы для лежачего положения тоже парами, причем пара от пары, в отличие от двух самых левых, где Загоскин уничтожил четверых, располагались слишком близко, и атаковать их было невозможно, не привлекая к себе внимания. Он прополз незамеченным позади засады и насчитал в ней тридцать шесть человек. Это было больше, чем он ожидал, тем более что где-то должны были находиться и другие бойцы. Но эту засаду он оставлял «на закуску» тем двум взводам спецназа, что должны были вскоре прибыть, а сам начал искать миномет, но пока не находил его. Продвигаясь вдоль засады, Андрей добрался до свежепротоптанной тропы и легко сообразил, что тропа эта ведет ко второй сосне, под которой располагалась розетка для полевого телефона. Если противник продолжает оставаться на позиции и после гибели командира, причем в спокойном, почти стационарном положении, значит, кто-то взял командование на себя, связался по уцелевшему телефону с подполковником, с которым и погибший старший лейтенант общался, и получил те же самые указания, что получал старший лейтенант.

Миновав тропу, младший сержант вернулся к ней, выбрал место, вытащил из кармана «разгрузки» моток светло-зеленой лески и установил поперек тропы «растяжку», израсходовав таким образом одну из четырех гранат «Ф-1» своего боекомплекта. Подумав, установил вторую поблизости от тропы. Наверняка тому, кто на «растяжке» подорвется, постараются помочь, значит, следует и им самим обеспечить необходимость помощи. После второго взрыва к раненым или погибшим долго никто не подойдет, будут искать третью «растяжку». Обычно это так и работает. Но гранату ко второй своей «растяжке» Загоскин установил уже не на земле, а на дереве, среди жухлой ивовой листвы. И постарался при этом ни один из листочков не уронить. Маскировку ронять нельзя…

Но основной своей задачей младший сержант видел необходимость оставить миномет засады, грубо говоря, сиротой. Он по Северному Кавказу знал, какие потери может нанести миномет при наличии хорошего минометчика, и потому считал важным обезопасить подход двух взводов спецназа от этого завывающего обстрела. Без взрывателей мины не годятся даже на то, чтобы ими гвозди забивать — в руке, в сравнении с молотком, неудобно держать. И требовалось найти, где противник хранит мины и ввинчивающиеся взрыватели к ним. Но пока Загоскин не мог найти даже миномет. Однако, подумав, решил, что миномет должен быть расположен где-то на возвышенности или даже за возвышенностью, поскольку траектория полета мины всегда бывает достаточно крутой, чтобы стрелять из-за прикрытия. Кроме того, минометчику всегда требуется корректировка огня. В зоне отсутствия радиосвязи и сотовой связи связь могла быть только проводной, значит, следовало искать провод, протянутый… Протянутый откуда? Скорее всего, от второй сосны, где, наверное, и располагался командный пункт. Чтобы проверить это, Андрей пополз в сторону сосны. И там, под кроной, в самом деле увидел шестерых человек. Вероятно, седьмой сидел на дереве, невидимый спецназовцу. Атаковать противника, даже делая скидку на внезапность атаки, в этой ситуации было неразумно, решил Загоскин. Имей его пистолет-пулемет подствольный гранатомет, еще можно было бы рискнуть и попробовать, хотя тоже требовалось все предварительно взвесить не с наскока. А без гранатомета лучше оставить всех подходящим силам. Они справятся.

И младший сержант пополз по кругу в поисках провода. И нашел-таки этот провод. Обыкновенный кабель связи от полевого телефона, который на учениях протягивают от окопа к окопу. Но, если спецназ на учениях использовал кабель маскировочного зеленого цвета, здесь кабель был черным. Определенно, этим воякам думалось, что против них всегда будет выступать только полицейский спецназ, не иначе. Но не воспользоваться такой небрежностью было нельзя, и Андрей пополз в направлении, точно показанном кабелем. Как он и предполагал, в середине полосы ивняка, чуть левее ее, был небольшой и даже каменистый, что для здешних болот не характерно, пригорок с несколькими молодыми березками поверху. Кабель уходил за этот пригорок. Но до самого пригорка предстояло преодолеть чистое пространство. Правда, перед этим чистым пространством засады не было, она растянулась по первой трети полосы ивняка. Загоскин стрелой перелетел пятнадцатиметровый открытый участок и буквально упал в высокую траву перед жидкими кустами. Он оказался прямо у подножия того самого пригорка, за который уходил кабель телефонной связи. Но пригорок младший сержант решил обойти с другой стороны. Правда, там пришлось бы ползти прямо через мелкую болотную лужу, однако это Андрея не смутило, как не смутило и то, что при этом преодолении препятствия вода в месте, где была яма, попала ему даже под куртку и сразу обдала его ледяным холодом.

За первой лужей, после небольшого высокого перешейка, заросшего травой, через который младший сержант просто боком перекатился, последовала вторая, менее глубокая, но более грязная, где дно было глинистым и скользким. Но и ее Загоскин легко преодолел, а дальше уже пополз посуху, огибая пригорок по всему подножию. И старался он, как оказалось, не зря.

Обыкновенный восьмидесятидвухмиллиметровый миномет был уже установлен на тяжелую плиту. Такие минометы обычно перевозят в машинах, и как его на место доставляли, оставалось загадкой. Минометного расчета рядом не было. Возможно, минометчики как раз и находились под сосной и получали задание. Загоскин время терять не стал и быстро перебежал к ящикам с минами. В каждом из трех больших ящиков было по четыре мины, хотя младший сержант сам слышал разговор про десять мин. Оказалось, их на две больше. В маленьком ящике, разделенные перегородками из толстого картона, находились ввинчиваемые взрыватели. Этот ящик и интересовал младшего сержанта. Он подготовил гранату, обмотав леской прижимной рычаг так, чтобы леска сорвалась только после резкого рывка и освободила рычаг, вырвал кольцо, гранату засунул под угловой взрыватель, конец лески прикрепил в защелке замка и обрезал лишнюю леску под самый край, так, чтобы даже кончика видно не было до того, как крышку откроют. Леску обрезал не своим ножом, а ножом трофейным, с рукояткой-кастетом.

Теперь необходимо было уйти незамеченным. И Загоскин снова пополз, и снова в лужу грудью угодил, но не стал рисковать и перебегать, потому что из ивняка его могли заметить.

Так, терпеливо преодолевая метр за метром, младший сержант отполз далеко, до самого поворота зарослей ивняка. И только там уже снова перебежал открытое пространство и углубился в заросли. Миновав их, раскрыл полученную у полицейского капитана карту. Маршрут движения взвода был обозначен карандашом, и Андрей сразу сориентировался, легко определив свое местонахождение. Теперь можно было догонять свой взвод. И он бодро двинулся в путь, стараясь набирать скорость там, где болото позволяло это.

Уже через полтора часа пути он увидел впереди колонну. А потом, когда дистанция сократилась, и колонна увидела его. Позади колонны остался один человек. Младший сержант Загоскин догадался, что это командир взвода…

Старший лейтенант Гавриленков дождался Загоскина, не сходя с места. Он специально не хотел говорить с командиром второго отделения при всех, чтобы чрезвычайным происшествием, если такое произошло, не смущать солдатские умы.

— Где остальные? — сразу прозвучал первый вопрос.

— Операция расширяется. Ситуация, видимо, изменилась. Стали доступны новые данные, нам вслед выходят тем же маршрутом еще два взвода нашей бригады. Я послал капитана Подопригору с двумя солдатами встречать их и предупредить о засаде у озера…

— Значит, была засада? Ты сам видел? — спросил Сергей Сергеевич.

— Не только видел. Мы с Моховщиковым даже слегка отметились там… — Загоскин рассказал в подробностях обо всех своих приключениях. И о том, как «растяжки» поставил на тропе к сосне, и о «растяжке» в ящике со взрывателями для мин, даже показал трофей — нож с рукояткой-кастетом. Не забыл упомянуть и о том, что неизвестные люди хорошо информированы и знают даже о выезде двух взводов спецназа.

— Похоже, у них «крот» сидит где-то там, откуда нас посылают.

— Все возможно в наше продажное время. И кто это такие? — спросил командир взвода. — Если военнослужащие, какого рода войск? Рассмотрел?

— Камуфляж вроде бы армейский, но погоны не носят. Знаков различия нет. «Разгрузки» по конфигурации непонятные. Со спины крепятся, как «лифчик», но у «лифчика» карманы в один ряд, а у этих в два ряда. Я такие не видел. Командир отряда в засаде — старший лейтенант. По телефону он разговаривал с кем-то, кого называл подполковником. Непонятно. Стреляют плохо, а преследовать вообще не умеют. Когда мы убегали, могли бы хоть один выстрел из «подствольника» дать — не дали. Хотя там заросли такие густые, что такая стрельба бесполезна. Не знаю, товарищ старший лейтенант.

Разговаривая так, они догнали сначала старшего сержанта Клишина с пулеметчиком, потом группу оперов ФСБ, а потом и хвост взвода. Голова колонны уже поднялась на крутой берег высокого острова. И почти сразу застучали, как топоры, малые саперные лопатки, это солдаты начали готовить костры. И только теперь младший сержант Андрей Загоскин почувствовал, как замерз в своей промокшей одежде. Подыскав место у костра своего отделения, он разделся, вытащил из рюкзака сухое вафельное полотенце и долго растирался, разгоняя кровь, чтобы согреться. Одежда пока не сохла, потому что сушили ее не над костром, а над углями, костер еще не прогорел.

— Ужинать! — дал команду старший лейтенант Гавриленков, разговаривающий о чем-то с майором ФСБ Зотовым.

Загоскин достал из рюкзака упаковку сухого пайка, подумал, чем вскрыть упаковку из фольги, и вытащил из ножен свой трофейный нож с рукояткой-кастетом.

Майор Зотов, стоящий в восьми шагах, вдруг остановил жестом рассказ старшего лейтенанта, подошел к Андрею и спросил, протягивая руку за ножом:

— Можно посмотреть?

— Бога ради, — пожал плечами младший сержант и передал ему нож.

Тот долго вертел оружие в руках, рассматривая со всех сторон, и даже на руку примерил, вставив пальцы в соответствующие кольца кастета.

— Интересная штука… Знаешь, что это такое? — спросил.

— Нож с кастетом, — просто ответил Загоскин.

— Это американский так называемый окопный нож. Иногда его называют кинжалом-кастетом. Стоял на вооружении американской армии времен Первой мировой войны. Раритетная вещь. Откуда у тебя такой?

— Боевой трофей.

— С Северного Кавказа?

— Нет, — ответил Загоскин, не уточняя, откуда у него этот трофей, потому что интереса майора не понимал.

— Дело в том, что я видел точно такой же, и даже в руках держал, примеряя к своей руке. Тоже размер показался чуть великоватым. У меня рука мелкая.

— Где? — спросил старший лейтенант Гавриленков. — У кого видели, товарищ майор?

— Это важно?

— Очень важно.

— Я понял. Это трофей с недавнего поля боя. Оттуда… — кивнул майор в сторону, откуда взвод пришел. Видимо, старший лейтенант уже рассказал ему о засаде и обо всем случившемся. — Тогда я знаю, кто был тот старший лейтенант…

— Кто? — резко спросил Гавриленков.

— Была у этого старшего лейтенанта какая-нибудь отметина на лице? Запоминающаяся? — вопросом на вопрос ответил майор.

— Родинка под глазом. От скулы на палец ближе к носу. Большая родинка.

— Значит, это он. Точно. Теперь я уверен. И знаю, кто подполковник, с которым старший лейтенант разговаривал. Это значит, что мы идем по правильному пути. — Майор посмотрел на своих спутников из группы оперов ФСБ, подошедших к ним, и добавил: — Не зря мы этот путь преодолели…

— Кто? — уже более настойчиво переспросил командир взвода.

Майор еще раз посмотрел на своих спутников, потом повернулся к Гавриленкову.

— Нож этот я видел у старшего лейтенанта охраны ФСБ Майера, который командует ротой в батальоне, руководимом подполковником Зотовым. Нет-нет… — сразу ответил майор Зотов, понимая, что хочет спросить Гавриленков. — Не родственник. Только однофамилец. Наверное, толковый командир. Прошел в спецназе две чеченские войны, имеет награды. Противник, думаю, серьезный даже для спецназа ГРУ, и бой предстоит серьезный. Но, раз уж события разворачиваются таким образом, считаю необходимым коротко, без подробностей, поставить тебя, старлей, в известность. Отойдем-ка в сторону, расскажу тебе кое-что. Это не для солдатских ушей… — и майор Зотов первым отошел от костра.

Остальные опера за командиром группы не последовали, а протянули руки ближе к языкам пламени. Солдаты потеснились, чтобы дать офицерам место. Впрочем, костер был большим, и места хватило на всех…

— Как ты сам, наверное, Сергей Сергеевич, догадался, ради группы кавказских бандитов, заброшенных злым умыслом судьбы на Дальний Восток, мы бы из Москвы сюда не поехали. С этими бандитами вы и без нас бы справились, своими силами. И следствие бы провели местными силами. Так?

— Так, — признался Гавриленков. — Я понимал, что вы с нами идете по какому-то другому вопросу. Честно говоря, я подозревал вас в том, что вы должны некое темное дело «прикрыть», чтобы информация о нем не выплыла наружу. Думал, что ваши сотрудники приложили руку к уничтожению группы полицейского спецназа. Теперь я понимаю, кто к этому руку приложил. Но что они здесь делают? Что здесь охранять? Рыбаков-ороков? От кого?..

— Может быть, я этого сообщать не должен, но, чтобы у нас получилось продуктивное сотрудничество, я расскажу. Не хочу вынуждать вас играть втемную. Вы же, в свою очередь, должны постараться не допускать солдат к лишней информации. У них наверняка возникнут вопросы. А что такое солдат? Он сегодня в казарме, через несколько месяцев — дома. Встретят дома, друзья соберутся, застолье… Сначала сто граммов, потом еще столько же, и еще… Разговоры начнутся… А каждые сто граммов из человека делают болтуна и хвастуна. Захочется рассказать, свидетелем каких тайн он является, и понесется после этого весть по всему миру. Я не потому так говорю, что солдат не уважаю, и не потому, что все они потенциальные пьяницы. Просто так уж человек устроен, что лишняя информация у него в голове свербит и требует выхода. Когда выбросит ее, тогда и успокоится. И потому я попрошу тебя, старлей, с солдатами информацией не делиться.

— Пока еще со мной самим, товарищ майор, тайнами никто не делился, — тихо ответил Сергей Сергеевич. — А что касается солдат, они у меня скромные, в чужие дела не лезут…

— Это хорошо. Но и тебе придется об этой командировке рапорт писать… Придется?

— Конечно, придется, товарищ майор.

— По твоему рапорту мы отдельно поговорим. Может быть, что-то придумаем, может, за тебя напишем, а ты просто подпишешь. И твое командование будет в курсе, не переживай по этому вопросу. Командование больше государственных тайн знает, чем ты, и будет относиться к ним хладнокровнее. И про то, что твой рапорт под нашу диктовку написан, оно тоже будет знать и не возразит. Это вопрос государственного уровня…

— Я слушаю вас, товарищ майор.

— Слышал ты, Сергей Сергеевич, хоть что-нибудь о генетическом оружии?

— Только слышал. Но не более того, товарищ майор…

— Ну тогда послушай еще…

Когда генерал Логинов уехал, Владимир Иванович не поспешил вслед за ним отправиться домой, хотя первоначально планировал начать ревизию документации именно с домашнего сейфа и домашнего компьютера, а открыл свой рабочий сейф, чтобы просмотреть документы по Дальневосточной экспедиции. Все эти документы были собраны в две отдельные толстые папки. Первая касалась хозяйственной деятельности экспедиции, вторая — исключительно научной. В какой из папок находился документ, заставляющий беспокоиться профессора Груббера, он не помнил. Но такой документ был, и найти его следовало, чтобы изъять хотя бы одну страничку, где могли бы быть любопытные для службы внутренней безопасности данные. Найти одну страничку в ворохе бумаг не так-то просто. И компьютер, в который были занесены сканированные страницы всех документов, не подсказал, не было там отметок о папках с документами. Это, конечно, было организационным упущением, но Владимир Иванович редко вникал в хозяйственные дела, а бумажную волокиту так вообще переносил с трудом, предпочитая чисто научную работу при минимальной административной занятости. В результате административная работа была запущена, и начальник лаборатории знал это лучше других, потому что из-за этого сам порой страдал.

Перелистывание документов заняло много времени, хотя и не столько, на сколько рассчитывал профессор Груббер. Но за работу он взялся самоотверженно. Повернув настольную лампу так, чтобы ему было удобнее читать, а не просто листать страницы, принялся за чтение. И только через час с небольшим Владимир Иванович нашел наконец нужный ему документ. И хорошо еще, что начал искать в папке с бумагами, касающимися научной работы, потому что документ мог оказаться и там, и там. К хозяйственной деятельности он тоже имел отношение, поскольку содержал расчеты на содержание подопытной бригады из двенадцати человек, которая в документах называлась просто «бригадой носителей гена», где каждый из «носителей гена» по отдельности назывался просто «объектом», обозначенным очередным номером.

Вопрос, который волновал профессора и который, как он думал, мог бы заинтересовать службу собственной безопасности, вообще-то имел чисто научное значение и не проходил по графе практических испытаний. Научный руководитель Дальневосточной экспедиции профессор Олег Иннокентьевич Лурье намеревался провести и практические испытания, но только после того, как все научные теоретические испытания будут закончены, и у него отпадет всякая надобность в изучаемом материале, то есть уже не будет надобности в работе персонально с «объектами». Но это уже был больше этический вопрос, нежели научный. Однако Владимиру Ивановичу казалось, что практические испытания нигде в документах не упоминались и присутствовали исключительно в личном разговоре с глазу на глаз с руководителем Дальневосточной экспедиции. Однако на всякий случай пришлось весь документ перечитать, чтобы убедиться в своей правоте. Да, никакого упоминания о практической стороне исследования не было. Значит, смело, без тени сомнения, само исследование в Дальневосточной лаборатории можно было отнести исключительно к научной работе, и к работе достаточно интересной с практической точки зрения. Но о практике не говорилось ни слова. Значит, и опасаться с этой стороны было нечего.

Для исследований Олег Иннокентьевич Лурье привлек двенадцать жителей далекого поселка с острова Сахалин. Причем щедро оплачивал их отвлечение от жизни своего поселка, общины и родных семей. Так оплачивал, что прозябающие в нищете люди согласились без уговоров, тем более что, согласно договору, они ничего не теряли и весь сезон исследований должны были заниматься своим привычным делом, ловить и вялить на зиму рыбу, только уже не поблизости от своего поселка, а на реке Сунгаче. Договор был рассчитан на три года, но объекты исследований привлекались только на период с мая по ноябрь. Сезонные, так сказать, заработки, позволяющие потом, до следующего сезона, просто отдыхать и ничего не делать. Сейчас подходил к концу второй сезон. Результатов пока не было, но Лурье предупреждал, что, кажется, уловил систему, и вот-вот сможет найти неуловимый ген.

Люди эти — коренные жители Дальнего Востока из племени ороков. Вроде бы только один из множества малых народов, населяющих просторы России, но интерес к орокам был проявлен по той простой причине, что они в своем быту жили в строгом соблюдении древних правил экзогамии. То есть у них были запрещены браки между членами родственного или локального коллектива, каким являлась, например, община. Правило экзогамии существовало еще при первобытнообщинном общественном строе, но актуальным для ороков оставалось и сейчас, поскольку все племя, согласно последней переписи населения России, насчитывало меньше трех с половиной сотен членов. Согласно научным данным, возникновение экзогамии обуславливалось тремя основными причинами — необходимостью избежать вредных последствий от браков между близкими кровными родственниками, стремлением расширить социальные контакты и завязать отношения с другими аналогичными коллективами и необходимостью установления социального мира в коллективе, поскольку половые отношения и сопровождающие их конфликты обычно выносились за его пределы. Одной из классических форм подобных отношений в коллективе являлась дуальная экзогамия. По этой форме племя строго делится на две половины, и каждый человек знает, к какой половине принадлежит. Супруги для брака берутся только из противоположной половины племени. При этом, как правило, между двумя половинами племен существует ритуальное противостояние, порой выражающееся даже в конкретных недоброжелательных действиях. Ороки были не единичны в таком образе жизни. Признаки дуальной экзогамии отчетливо прослеживались и в русской истории. В частности, в истории Великого Новгорода периода Средневековья, когда один «конец» города противостоял другому «концу», что выливалось в массовые драки на мосту через Волхов. Но браки заключались между представителями как раз противоборствующих «концов». То же самое происходило во многих русских деревнях, иногда разделенных, предположим, оврагом или речкой на два «конца», или вообще между соседними деревнями. Противостояние выливалось в кулачные бои, когда «стенка» шла на «стенку».

Конечно, дуальная экзогамия не являлась выходом из положения. Смешение кровей все равно происходило, поскольку кровь одной половины вливалась в кровь другой, хотя и в незначительных количествах. Но это было допустимо, когда сама община была велика по численности, как, например, в древнем Новгороде. Орокам при их малой общей численности рассчитывать на подарки судьбы не приходилось. Тем не менее племя или маленький народ каким-то образом все равно выживал. Для ученых это было интересно. И именно маленький народ должен был показывать более явственно свои способности к выживанию. В любом большом народе найти такой конкретный ген могло бы оказаться просто невозможным. Главная задача, которую поставил перед собой научный руководитель Дальневосточной экспедиции Олег Иннокентьевич Лурье, — найти ген различия между двумя представителями двух половин такого маленького народа и определить условия его сохраняемости, несмотря на многочисленные случаи кровосмешения. Из двенадцати человек, которых Лурье использовал в исследовании, шестеро были из одной половины поселковой общины, шестеро из другой. Все они были мужчины, рыбаки и охотники. И, как и все остальные ороки поселка, являлись частью дуальной экзогамической традиции, то есть матери у них были из противоположной общины поселка. И бабушки тоже, что, с большой долей вероятности, вело к смешению кровей, которого по общим признакам вырождения народа пока не наблюдалось.

Сама по себе тема исследования при полной разработке давала бы возможность понять и выделить присутствие или отличие какого-то определенного отличительного гена в смешанных браках. То есть добиться того, чего даже после исследований в несколько десятков лет не смогли добиться ни израильские ученые, ни ученые других стран. Хотя ходили слухи, что интересный опыт имели болгарские специалисты, но не генетики, а молекулярные биологи в военной лаборатории под Пловдивом. Однако болгары проявляли свойственную им высокую скромность и не рекламировали свои изыскания, понимая при этом, что такое открытие может произвести в науке настоящий бум, возможно, даже тянет на Нобелевскую премию, но все равно не желая открывать данные для общего ознакомления. Как, впрочем, свои самые интересные разработки не рекламировали и другие страны, хотя они время от времени участвовали в каких-то международных мероприятиях, дающих возможность понять основные тенденции в развитии генетики вообще и генетического оружия в частности. И если происходил обмен информацией, то он проводился не на межгосударственном, а только на личном уровне. Как, например, намечался обмен между профессором Груббером и профессором Огервайзером. Они не были врагами и вполне могли что-то один другому подсказать, тем более что их работы прямо не соприкасались и не конкурировали. А к межгосударственной конкуренции оба относились просто и довольно холодно, считая, что наука всегда выше всего остального. Более того, оба профессора прекрасно понимали, что даже сама чистая наука не могла быть полностью чистой от утилитарности, но это не мешало им друг другу помогать.

Но отвлекаться мыслями от главного дела Владимир Иванович не стал. Итак… Что может интересовать в Дальневосточной экспедиции таких практиков и прагматиков и таких далеких от науки людей, как оперативники управления собственной безопасности? Деятельность экспедиционной лаборатории? Но там вроде бы и придраться не к чему. Место для построения лаборатории было выбрано недалеко от границы с Китаем, причем учитывалось, что оба берега реки Сунгачи, по которой проходила граница, были необитаемы, следовательно, была возможность проводить исследования при полном соблюдении режима секретности. Непригодность для постоянного проживания этой местности признавалась даже Китаем, который за любой клочок земли пытается цепляться, стараясь оспаривать свое право на всей протяженности своей границы со странами-соседями, в том числе с Россией и странами бывшего СССР. Где-то успешно, где-то безуспешно. Но на Приханкайскую равнину даже китайцы не претендовали. Даже их пограничные посты появлялись на противоположном берегу Сунгачи лишь изредка и не периодически. Российские же пограничники бывали в этих местах еще реже. За два года существования лаборатории пограничники только один раз зашли к ученым познакомиться, хотя уже знали о существовании лаборатории, имеющей общее с погранвойсками руководство. И потом дважды, проплывая на своих катерах на воздушной подушке по Сунгаче, заворачивали в устье Черной, чтобы помахать с воды ученым и поплыть дальше. Это рассказывал Владимиру Ивановичу Грубберу сам Лурье, когда приезжал в Москву на празднование Нового года. Все остальное время Олег Иннокентьевич проводил в стенах лаборатории Дальневосточной экспедиции.

Трудности со строительством в тех местах присутствовали изначально, несмотря на то что у российских военных архитекторов есть большой опыт строительства в районах Крайнего Севера, где местность порой весьма схожа с местностью в Приханкайской равнине. Основы «болотной архитектуры» были заложены еще в советские времена. Первый проект предусматривал строительство корпусов на сваях. Это одно из главных направлений строительства как раз в условиях Крайнего Севера, где сваи вколачивали в вечную мерзлоту. Однако в Приханкайской равнине вечной мерзлоты не было, а стоимость такого строительства была громадной, так что проект отвергли, поскольку из-за него пришлось бы свернуть часть собственных научно-изыскательских работ. Да и зачем было тратиться на сваи и доставку техники по их установке, если необходимости в сваях особой не было. И решили пойти по также апробированному на Крайнем Севере и в Антарктике методу модульных строений, не имеющих фундамента. Дома на полозьях и на небольших понтонах не ломало и не сдвигало с места. Максимальная высота в два этажа позволяла даже корректировать уровень установки относительно горизонтали. Делалось это за счет специальных конструктивных механизмов, а чаще, как рассказывал тот же Лурье, просто поддомкрачиванием дома и подкладыванием под угол какого-нибудь камня или доски. И этим все решалось. Когда впервые поднялась вода, она почти достигла пола тех зданий, что стояли на полозьях, даже прорабатывался вариант эвакуации оборудования, но все обошлось, выше вода не поднялась.

Сами модульные корпуса доставлялись на место вертолетами и сразу монтировались. Строения явно были временными, но именно такие здесь и были нужны. Главная особенность местности, обладающей свойствами «затерянного мира», была Дальневосточной экспедиции только на руку. Ученые могли проводить здесь любые работы и любые эксперименты, и их никто не беспокоил. Об этом заботился генерал-майор Макарцев, приставив к Дальневосточной экспедиции еще и сильную охрану, сформированную при его участии. Но этот вопрос прорабатывался, минуя профессора Груббера, который умышленно не желал вникать в такие отвлекающие его от основной деятельности мелочи.

Через три года после начала своей деятельности Дальневосточная экспедиция должна была завершить работу, но не закрыться полностью. Лабораторный городок планировалось использовать как испытательный полигон для опытов, которые ни в коем случае нельзя сделать гласными. А такие опыты могут быть необходимы на определенном этапе работ. Пока еще лаборатория профессора Груббера таких опытов не проводила, но, согласно прогнозам, должна была вот-вот приблизиться к ним. Результаты работы были, и эти результаты требовалось проверять практически. Но, если, скажем, новое артиллерийское орудие можно проверить на специально построенной мишени, то генетическое оружие проверяется только на живых людях. Правовые вопросы подобных испытаний оставались еще открытыми, но, в случае необходимости, даже при открытых вопросах можно держать закрытыми глаза.

Подойдет время испытаний, а у лаборатории будет готов полигон. И тогда не придется лихорадочно искать возможности для проведения экспериментов. Их станут проводить, а потом уже прорабатывать и правовую базу. Именно поэтому генерал-майору Макарцеву ставилась задача — сохранить скрытность местонахождения лаборатории и будущего полигона. Предельную скрытность. Причем даже от сотрудников краевого управления ФСБ.

Убедившись, что в этом документе нет беспокоящих его возможных «проколов», Владимир Иванович убрал папку в сейф и позвонил в гараж, чтобы вызвать машину. Нужно было быстрее добраться до дома и хорошо выспаться перед завтрашней встречей с профессором Огервайзером. Из этой встречи следует вытянуть максимум того, что можно вытянуть…

Рассказ майора Зотова был краток по-армейски, хотя сам он принадлежал не к армии, а к ФСБ, но, видимо, рапорты писать его учил человек, близкий к армии. Хотя до этого момента старший лейтенант Гавриленков относился к майору ФСБ с легким непониманием и подозрением, все изменилось, когда встал вопрос, ради которого майор Зотов и прибыл из Москвы. Как оказалось, он и его оперативная группа представляли Девятое управление ФСБ. Сергей Сергеевич был далек от таких названий и переспросил, что значит «Девятое управление». Он знал, что раньше было когда-то Девятое главное управление КГБ, которое потом превратилось в самостоятельную силовую структуру — в Федеральную службу охраны. Зотов терпеливо объяснил, что сейчас Девятое управление — это управление собственной безопасности ФСБ, призванное следить за правовыми нормами, в которые офицеры Службы обязаны укладываться.

Старший лейтенант понял, хотел что-то спросить, но тут его внимание привлек далекий взрыв, гулко прошедший по болоту. Взгляд командира взвода нашел командира отделения младшего сержанта Андрея Загоскина. Тот тоже посмотрел на командира и кивнул, подтверждая — взрыв пришел именно с той стороны. Значит, взорвались от установленной «растяжки» минные взрыватели. Но взрыватели не могли взорваться так громко, как рассказывал Загоскин, ящик со взрывателями стоял вплотную с минным ящиком. Вероятно, как обычно случается в подобных случаях, сдетонировали мины, причем одна детонировала от другой, потому что взрыв, хотя и казался единым раскатистым звуком, все же был слишком долгим для единичного взрыва. Следовательно, ни о миномете, ни о команде минометчиков можно было больше не беспокоиться.

— Два наших взвода, товарищ майор, приближаются к засаде, — сообщил Гавриленков. — Капитан Подопригора точно знает, где засада, он их и ведет туда.

— Зачем же туда? — не понял Зотов. — Проще обойти через озеро, нашим путем — напрямик.

— Во-первых, Подопригора не знает нашего пути. Через озеро мы шли без него. Во-вторых, командиры взводов не захотят оставлять вооруженных и агрессивно настроенных людей у себя за спиной. Засаду скоро уничтожат.

— Каким образом? — слегка ревниво спросил майор. — Там тоже хорошие бойцы. Я понимаю, что это не «Альфа» и не «Вымпел», но и они кое-что умеют. Подполковник Зотов не профан в военном деле, он наверняка подготовил своих людей.

— Их подготовке уже дал практическую оценку младший сержант Загоскин, — мягко возразил Гавриленков. — К тому же уже оставил засаду без миномета и минометчиков. А в пришедших взводах таких младших сержантов несколько, и солдаты не хуже моих, да и по одним программам работаем. Засада обречена, поверьте мне. Если, конечно, они не отступят раньше времени.

— Скоро стрельба начнется, — решил Зотов, — тогда и узнаем, кто отступил, кто остался.

— Стрельбу мы услышим едва ли… — вяло возразил Гавриленков.

— Почему же? Не так и далеко…

— Это звук взрыва далеко слышен, а стрельба не такая громкая. «АК-74» — калибр детский. «АК-47» еще, возможно, мы услышали бы, но их в засаде нет. К тому же стрельба будет звучать односторонняя. Вестись двусторонняя, а звучать только односторонняя. Спецназ будет стрелять из «ПП-2000» с глушителями. Специально, чтобы не выдать себя.

— Это как? — не понял сухощавый и далеко уже не молодой опер, на которого Гавриленков раньше обратил внимание. Тот самый, которому маршрут давался сложнее других, хотя сухощавость сложения, казалось бы, должна была говорить о выносливости. Группа оперов только что подошла и еще не знала сути разговора. — Не понял я, извините. Как они могут себя выдать? Скрыть общее количество? Но в засаде, как я понял, знают, что идут два взвода.

— Когда тебе навстречу раздается очередь, ты шарахаешься в сторону и стреляешь на звук туда, откуда она прилетела, — объяснил старший лейтенант. — Если боец после очереди не перекатился, ты его застрелишь, а глушитель скроет место, откуда будут стрелять. Тем более, стрелять, думаю, будут не очередями, а одиночными. Это точнее, и на нервы противнику действует. Тихая стрельба, я слышал, некоторых доводит до истерики, по крайней мере, так несколько раз случалось на Северном Кавказе. Вы бы, товарищ майор, отправили свою группу подсушиться. Костер уже прогорает, — посоветовал Гавриленков Зотову, хотя совет был адресован всем операм ФСБ. Те сразу направились к костру, видя, что беседа Зотова с Гавриленковым затягивается.

Майор со старшим лейтенантом опять остались вдвоем.

— Вопросы по существу ситуации есть, Сергей Сергеевич?

— Есть, товарищ майор. Вопрос, который мне покоя не дает. Откуда в этом деле появились кавказские бандиты и что им от ороков нужно?

— Я тоже хотел бы кому-нибудь знающему задать тот же самый вопрос. Сначала я подумал, что это обыкновенный рэкет, потом сообразил, что рэкет против рыбаков — дело смешное. Боюсь, что нас ввели в заблуждение люди, которых самих до нас ввели в заблуждение.

— То есть? — не понял Гавриленков.

— Ты откуда приказ получал?

— Из штаба бригады.

— Я так понимаю, что вы, военные разведчики, в Приморском крае никакой разведывательной работы не ведете?

— Разве что на окружных учениях. Но сейчас и учения-то такие проводятся раз в десять лет, все больше командно-штабные. Карты на столах разложили, направления главных ударов отметили и разошлись по кабинетам чай пить. А чему научились на таких учениях — никто не поймет.

— Но относительно кавказской банды я тебе могу подсказать. Данные к вам пришли из МВД. Предварительно было согласование с местным краевым управлением ФСБ, но инициатива идет именно от МВД края. Они, скорее всего, получили данные от своих осведомителей. У них эта система всегда работала и сейчас работает. ФСБ края проверяло по своим каналам. Данные подтвердились. Тогда было решено банду уничтожить. Совместное решением МВД и ФСБ. Но опыта у того и другого спецназа по полевым действиям мало. Где-то в городе они могли бы сработать, думаю, не хуже, чем спецназ ГРУ, а вот в полевых условиях… Тем более у МВД только что произошла потеря двенадцати спецназовцев. А до этого примерно в точке соприкосновения этого района с автомобильной дорогой был расстрелян полицейский «уазик». Преступников до сих пор не нашли. А поскольку МВД уже запустило механизм, ФСБ мешать не стало. Штаб округа согласился, и машина была запущена. А тут и мы вовремя подъехали, чтобы к вам присоединиться. Случайно произошло, говорят. Но есть и другое изречение: случайность — это вовремя произошедшая закономерность. Я более склонен ко второму варианту. Что касается кавказских бандитов, они действительно плывут в эту сторону. Предполагаю, что эта банда просто не знает о присутствии здесь вооруженной охраны, а охрана знает о приближении бандитов, поскольку у них имеется информатор, видимо, в краевом центре. Нам, я так думаю, с этими бандитами даже встретиться не придется, их перебьют до нашего появления.

— По графику, — сказал старший лейтенант Гавриленков, — мы прибываем раньше бандитов. Почти на сутки. А мы идем с опережением графика, поэтому с местной охраной встретимся сначала мы. Если они нас уничтожат, только после этого, возможно, встретят бандитов. Но мы постараемся остаться в живых. Мне почему-то так очень хочется. Не знаю даже, почему, товарищ майор, но какое-то чисто интуитивное желание. И, если мы останемся в живых, это будет значить, что охрану подполковника Зотова мы перебьем. Тогда с кавказцами нам разбираться. Не зря же столько шли и мокли. Это однозначно…

Проведя пару часов в работе с документами, профессор Груббер устал и домой решил ехать не за рулем, а на заднем сиденье. Спустившись к крыльцу, Владимир Иванович увидел, что машина уже ждет его. Свет в салоне не горел, но на крыльце было традиционно светло от нескольких установленных там светильников, и свет с крыльца падал на машину, в которой, как всегда, на переднем пассажирском сиденье сидел охранник.

Раньше, в самом начале работы в лаборатории, когда профессору только выделили охрану, охранник постоянно пытался открыть дверь перед Владимиром Ивановичем, что ему почему-то сильно не нравилось. Груббер чувствовал от такой помощи собственное неудобство. Он предпочитал и открывать, и закрывать дверцу самостоятельно, поэтому теперь охранник уже не пытался оказать профессору такую услугу.

Так и сейчас. Усевшись на заднее сиденье, Владимир Иванович привычно бросил:

— Поехали…

«Мерседес» плавно тронулся, и охранник тут же протянул что-то профессору. Пришлось зажечь свет в салоне, чтобы просмотреть лист принтерной распечатки.

— Что это?

— Ответ на запрос по «Мерседесу» C-класса, который нас преследовал.

Профессор выключил свет. Зачем читать, если это можно узнать со слов?

— Что пишут?

— Машина принадлежит русской жене одного из технических сотрудников посольства Германии в России. Отсюда и московский номер. За рулем был этот самый технический сотрудник. На пассажирском месте впереди второй секретарь посольства. На заднем сиденье помощник военного атташе Германии. Немцы активно интересуются вашей личностью, Владимир Иванович.

— Или моими взаимоотношениями с немецким гостем, которого я вчера встречал. Так будет точнее. Не хотят они, видимо, чтобы профессор Огервайзер что-то мне рассказал. Но он все равно расскажет. У него есть то, что мне необходимо, у меня есть то, что необходимо ему. Работаем мы по разным направлениям и можем поделиться попутными данными, каждый не в ущерб своему делу. Вот так-то…

Это сообщение пролило бальзам на душу профессора Груббера, даже дышать стало легче. Признаться, он ожидал, что его сопровождала машина какого-нибудь оперативника из управления собственной безопасности ФСБ. Сопровождала нагло и настойчиво. Хотя генерал Логинов и сказал, что «наружка» ФСБ работает более осторожно и ее «зарегистрировать» может только сильный профессионал, тем не менее сомнения оставались, внимание со стороны «девятки» было неприятно.

До окраины Москвы, где у Груббера была квартира, добрались быстро. В это время суток дороги бывают не сильно загружены. Как всегда, охранник проводил профессора до дверей квартиры, профессор вошел, включил свет, попрощался, и только после этого охранник направился к лифту. Владимир Иванович сам закрыл за ним металлическую дверь на оба замка.

И тут, словно кто-то специально дожидался, когда профессор останется один, зазвонил смартфон. Поздноватый звонок. Такие обычно бывают чрезвычайными. Владимир Иванович глянул на монитор и увидел над номером высветившуюся вместо имени фотографию дочери.

— Здравствуй, Варвара. Ты что так поздно? Я думал, ты уже спишь.

— Уснешь тут, пап… — Голос Варвары не предвещал ничего хорошего. — Папа, у нас Ваську похитили. Две минуты назад позвонили, голос с акцентом, кавказский или азиатский, я не разбираюсь. Сказали, что с сыном все в порядке и его жизнь в твоих руках. Спросили номер твоей трубки. Я дала… — И дочь неожиданно разрыдалась.

Крупная, излишне грубоватая, но сильная женщина — и вдруг заплакала — это так не вязалось с ее образом, что сильно расстроило профессора. Васька — единственный внук… Кто похитил, зачем? Выкуп? Конечно, Владимир Иванович готов дать выкуп, сколько потребуется…

Но он тут же сообразил, что выкуп с него спрашивать не будут. Дочь и ее муж-бизнесмен гораздо богаче его, и выкуп требовали бы с них. С профессора будут требовать что-то другое. Что?

— Пусть звонят. Буду ждать звонка, — попытался он успокоить дочь. — Не волнуйся, Варечка, все будет хорошо. Я все сделаю, что скажут… Я потом сам тебе позвоню… А сейчас — успокойся. Я отключаюсь, а то не дозвонятся… Успокойся, прошу тебя… В такой ситуации надо ясную голову иметь… — и отключился.

«Что делать? — лихорадочно соображал профессор. — Надо действовать, и как можно быстрее». Он стал сразу думать, кому можно позвонить, чтобы попросить помощи. Был бы на свободе генерал-майор Макарцев, он бы сумел все сделать правильно. Может быть, генералу Логинову? Да, надо звонить Константину Петровичу.

Профессор стал искать в памяти смартфона номер генерала. Ночное время в данном случае не могло его остановить. И только нашел нужный номер, как смартфон зазвонил сам.

— Слушаю, профессор Груббер, — отозвался Владимир Иванович и, вовремя сообразив, нажал сбоку клавишу диктофона, чтобы записать разговор.

— Здравствуй, профессор Груббер. Я с тобой поговорить хочу, — сказал голос с сильным кавказским акцентом. — Это твоего внука касается…

— Да, мне дочь только что звонила. Что с ним? Где он?

— Пока еще в порядке. Хотя напуган сильно, боится своего одноглазого охранника. Но не в этом дело. Ты, профессор, сейчас выйди из подъезда, я с тобой поговорить хочу. Я внизу жду…

— Иду… — не раздумывая, согласился Владимир Иванович. — Иду сейчас же…

Старший лейтенант Гавриленков на привал отвел такое же время, как и раньше — полтора часа. Это непривычно много для солдат спецназа ГРУ, адаптированных к длительным нагрузкам и короткому отдыху, но они не адаптированы к холоду и мокрой одежде, а за более короткий привал невозможно прожечь костер до углей и, в дополнение к этому, просушить над углями одежду и обувь. Просушить — это не переодеться в сухое, это гораздо более длительный процесс. И оценить его длительность Сергей Сергеевич мог на самом себе, потому что и сам, как солдаты, сушил одежду над тлеющими углями. Конечно, это не березовые угли. Берез на острове было мало, все молоденькие, и их не рубили. А сосна прогорает быстро, и сосновые угли так же быстро остывают, прогорая до пепла. Спасало то, что во время горения сосна за счет сжигания своей смолы дает большое количество тепла. Греет не долго, но интенсивно. И даже раздетому человеку у костра было не так холодно, как в мокрой одежде.

Сменились часовые. Часовых на привале, как обычно, без напоминания командира, выставляет замкомвзвода старший сержант Вася Клишин — это его прямая обязанность. Он свое дело знает. И солдаты свое дело знают. Вторая смена часовых не назначается, на пост выходят те, чья одежда и обувь высохли быстрее, чем у других. Сами выходят, не дожидаясь, когда старший сержант кого-то пошлет. Но, чтобы сменившимся часовым тоже просохнуть и согреться, дополнительное время требуется, и в эти полтора часа взвод как раз и укладывается. Солдатам и на ужин хватает, и на отдых. Оперативной бригаде Девятого управления ФСБ труднее. Они к такому не привычны. Им бы на диване поваляться, но диванов для них никто на острове не припас. И даже печки не было, на которую можно было бы руки положить. Тем не менее даже оперативникам приходилось удовлетворяться тем, чем удовлетворялись солдаты-спецназовцы. Ровно через полтора часа старший лейтенант прошел вдоль вытянувшегося по острову костра. Проверял, насколько солдаты успели привести себя в походное состояние. Вся одежда и обувь были просушены. Все успели поужинать и закопали упаковку сухих пайков. И только после этого прозвучала команда:

— Подъем! Выходим прежним строем. Темп повышенный…

Сергей Сергеевич решил, что дожидаться полицейского капитана Подопригору и двух солдат своего взвода уже необходимости нет, они наверняка останутся с двумя взводами, прибывшими на Приханкайскую равнину, и будут догонять их все вместе. Значит, нет и необходимости тормозить движение. Конечно, тормозить его будут оперативники ФСБ. Они не умеют ходить так быстро, как спецназ. Это, безусловно, не их вина, но и не вина спецназа. И потому идти оперативникам придется быстро.

Майор Зотов, как заметил старший лейтенант, часто оглядывался на уже пройденный путь или же просто голову поворачивал, прислушиваясь и пытаясь уловить звуки далекого боя. Напрасно! Звуков этих быть не должно. Гавриленков был уверен, что массированной стрельбы не будет. Командиры двух взводов будут действовать так, как действовал бы на их месте сам Гавриленков, и используют способность специально обученных солдат спецназа ГРУ к скрытному передвижению. Как младший сержант Загоскин ползком выбирался на позицию, насквозь проходя через всю засаду, точно так же и другие солдаты займут всю эту территорию, пользуясь тем, что имеют некоторое численное превосходство, а потом по команде поднимутся и просто расстреляют парней в засаде. Почти в упор расстреляют. И без звука. И без возможности ответной стрельбы. Все будет сделано тихо, почти скромно. Потом, может быть, кто-то из командиров взводов свяжется по телефону с подполковником Зотовым и предложит тому сложить оружие. Не согласится подполковник, его тоже расстреляют. Тот, кто первым доберется до засады. Тем более что старший лейтенант Гавриленков уже изучил карту. И хотя она не могла быть точной, что уже показали изменившиеся очертания озера, все же места для возможной засады Сергей Сергеевич определил даже по этой карте. Таких мест было всего три. А уж проверить, есть там засада или нет ее, это командир взвода сумеет. Тем более что приближалось темное время суток. Спецназ ГРУ недаром носит на своей фирменной эмблеме изображение летучей мыши. В ночи спецназовцы обучены ориентироваться лучше, чем кто-то другой. Ночь — это время спецназа ГРУ. В ночи спецназовцы — хозяева положения…

Последняя канистра бензина из того, что было предназначено для похода, подходила к концу, а запасы на обратный путь трогать не собирались.

— Надо больше маслом разбавлять, — посоветовал сам себе Садруддин. Он как раз и занимался тем, что в специальной емкости с отметками смешивал бензин с маслом.

— Не надо сильнее разбавлять, как положено, так и разбавляй, — строго сказал Акил Вагабович Даштемиров, старший в группе и по возрасту, и по опыту.

Беда с этими двухтактными двигателями для лодочных моторов. Не так разбавишь маслом бензин, мотор начинает чихать на больших оборотах и глохнет. На одной из трех резиновых лодок двигатель стоял четырехтактный, на двух — двухтактный. Пусть четырехтактный и имел больший аппетит, но к его аппетиту привыкли и бензином запаслись. А вот двухтактные капризничали. Хотя худа без добра не бывает. Двухтактные намного легче заводились. Дернешь за пускач, и готово. А электронное зажигание японского мотора время от времени начинало капризничать. Тут уж никаких ссылок на китайское качество не принималось.

— Надо было все моторы брать японские, — проворчал Зубайдулла.

Акил Вагабович промолчал. Он бы сам с удовольствием поставил бы на все три лодки японские моторы. Даже двухтактные. Они и бензина меньше жрут. Но стоят-то в сравнении с китайскими… А у него карман не безразмерный. Когда это все ему оплатят — неизвестно. Оплатить обещали, но не сказали, когда именно. А у Акила Вагабовича пятеро детей. Их тоже кормить нужно. И им еду ничем не разбавишь. Привыкли уже хорошо питаться, как у отца дела в гору пошли.

Больше всего в этой поездке донимали комары на привалах и повороты реки во время плавания. Плывешь, плывешь, потом на карту глянул, оказалось, уже на пару километров в обратную сторону ушел. Не сам назад поплыл, а река туда вывела. Про эти речные «восьмерки» Акила Вагабовича предупреждали заранее. Все нервы они истрепали — так замедляли передвижение. Иногда хотелось выйти на берег и понести лодки на себе. Так можно было, казалось, быстрее до места добраться.

Проблемы с бензином были предсказуемы, но не настолько. Была еще надежда, что в лабораторном городке тоже может быть бензин, хотя Акил Вагабович специально посылал проныру Ильяса проверять, и выяснилось, что лабораторный городок закупал только солярку. Причем в больших количествах даже на лето, не говоря уже о зиме. Значит, у них стоят дизельные генераторы, обеспечивающие городок электричеством. Однако лодки в городке тоже должны были быть, нельзя в таком месте существовать без лодок. Или у рыбаков-ороков должны быть лодки. Следовательно, и бензин имеется. Но надеяться только на это нельзя, и Акил Вагабович запретил трогать канистры с бензином на обратную дорогу.

— На веслах, что ли, плыть? — возмутился ленивый Зубайдулла. Когда Зубайдулла возмущался, он совсем закрывал свой левый глаз, из-за которого его прозвали Кривым. Еще будучи мальчишкой, Зубайдулла, катаясь на велосипеде, нарвался веком на ветку дерева, веко порвал и повредил глаз. Сельский фельдшер оказать квалифицированную помощь не сумел. Глаз наполовину закрылся, на нем образовалось сначала небольшое бельмо, потом оно стало расти и теперь почти весь глаз закрывало. Зато второй видел отлично, и Зубайдулла слыл прекрасным одноглазым стрелком, что тоже не часто встретишь. Причем стрелял он одинаково точно и из автомата, и из винтовки, и из пистолета, хотя пистолет для стрельбы на дальние дистанции, конечно, не годился. Тем не менее Зубайдулла стрелял и на дальние дистанции, умея вымерить кривую полета пули, и часто попадал.

— Пешком пойдешь… — ответил Даштемиров. — Это для здоровья, я читал, сильно полезно.

Он всегда стремился оправдать свое имя[17]. Часто это получалось, и потому Даштемирова слушались. Если что-то шло не так, Акил Вагабович любил напомнить:

— А что я говорил? Не верили!..

И даже если все знали, что он ничего не говорил, молчали, не возражали. Рука у Даштемирова тяжелая, и он любил ее в ход пускать.

Плыть группе оставалось еще почти сутки, когда потребовалось разводить бензин с маслом для новой заправки. Но бензина нужное количество уже не набиралось. И так примерно обстояло дело во всех трех лодках.

— Ищем место, причаливаем, — решил Даштемиров. — Дальше ногами двинем. Недалеко осталось, ногами засветло доберемся…

В отряде спецназа ГРУ, состоящем из двух взводов, было три офицера. Два, собственно, командира взводов — старший лейтенант Николай Олегович Вахтомыч, рыжеволосый крепыш с большущей головой, которой, казалось, можно просеку в лесу без лесорубов проламывать, совсем молоденький лейтенант Евгений Анатольевич Простодуев и командир роты капитан Петр Викторович Чигринский, камуфлированную куртку которого украшала богатая наградная планка. Обычно спецназовцы на полевой форме не носят ни орденов, ни медалей, ни орденских планок, но капитану это нравилось, и он носил.

Рядовые Власов и Моховщиков вместе с полицейским капитаном Подопригорой вышли к дороге как раз в тот момент, когда остановились два грузовика и началась выгрузка солдат. Вышедших из леса заметили сразу, хотя не сразу узнали, и потому несколько человек передернули непривычные для армии затворы своих пистолетов-пулеметов. Кто-то даже сменил магазин, обратив внимание на то, что все трое идущих в бронежилетах. Для бронежилета магазин с бронебойными пулями вполне подходил.

Командир роты поднял бинокль, присмотрелся и дал команду:

— Отставить оружие! Это — наши…

Щелкнули предохранители. Оружие было быстро переведено в безопасный режим.

Лесистая сопка от дороги отгораживалась тоже болотиной, но рядовые вместе с капитаном уже не обращали на это внимания, они и без того уже по пояс промокли, поэтому болотину пересекли без раздумий.

Навстречу им вышел командир роты и первый начал разговор еще до того, как все трое поднялись по откосу на дорогу.

— Что со взводом? Почему вы здесь?

— Нас, товарищ капитан, — объяснил рядовой Моховщиков, — сначала старший лейтенант послал вместе с командиром отделения сопровождать товарища капитана Подопригору сюда, к дороге, где есть сотовая связь. Потом мы возвращались и обнаружили засаду на наш взвод. Взвод прошел стороной, но ему в другом месте готовят засаду. Первую засаду оставили для вас. Младший сержант Загоскин, наш командир отделения, послал нас с товарищем капитаном вас встретить и предупредить, а сам отправился взвод догонять.

Капитан Подопригора поднялся, наконец, на дорогу, козырнул капитану Чигринскому и протянул руку, представляясь.

— Что за засада впереди? Кто в засаде? — спросил командир роты.

Заинтересованные услышанным разговором, подошли и два командира взводов.

Подопригора развернул карту и пальцем обозначил место:

— Вот здесь устроились. Сбоку от нашего маршрута. Более сорока человек. Все в камуфляже, но погоны не носят. Трудно сказать, кого представляют. Командовал ими человек, которого называли старшим лейтенантом. Этот старший лейтенант разговаривал по телефону с каким-то своим командиром, которого называл подполковником. На вооружении автоматы Калашникова, кажется, есть ручные пулеметы, миномет, еще собираются на подходе выставить минное поле и «растяжки».

— У них есть связь? — слегка позевывая и показывая свое равнодушие к вопросу засады, спросил старший лейтенант Вахтомыч.

— Проводная линия. Розетка под корнем сосны, — объяснил рядовой Моховщиков.

— Прозвучало слово «командовал»… — задал вопрос командир роты. — Что это значит, что уже не командует?

— Рядовой Моховщиков разнес ему голову очередью… — кивнул полицейский капитан на рядового. Тот подтвердил слова кивком.

— Был бой?

— Не то чтобы бой… — поскромничал Моховщиков. — Просто мы пошли с Загоскиным в разведку. Загоскин уничтожил два крайних поста — четверых бойцов. Потом за спинами остальных прошли к сосне. У них там командный пункт находился. На сосне сидел наблюдатель, под сосной командир с телефоном. Наблюдателя с командиром только успели уничтожить, как другие бегут. Обнаружили убитых и начали стрелять. Пришлось отстреливаться и скрыться.

— Потери…

— С нашей стороны потерь нет. С их стороны — девять человек.

— Уровень подготовки противника оценить можешь? — сразу поинтересовался лейтенант Простодуев. — Как стреляют, как передвигаются?

— Хуже кавказских бандитов, — ответил Моховщиков. — Можно их уничтожать. Нас Загоскин специально к вам отправил, чтобы мы вас вывели на место. Он собирался еще их миномет заминировать и «растяжек» за спинами у них наставить, а потом двинуть взвод догонять.

— Как там по болотам ходить? — спросил старший лейтенант Вахтомыч. — Мокровато?

— Не вплавь, но и не посуху, — коротко охарактеризовал болота Подопригора.

— Понятно, — кивнул Чигринский. — Стройте солдат. Выступаем…

Построение двух взводов по времени ничем не отличалось от построения одного взвода. А передвижение началось с той только разницей, что колонна спецназовцев стала вдвое шире. Взводы шли не один за другим, а рядом, параллельно…

Профессор Груббер не стал дожидаться лифта и пошел по лестнице пешком. Не так и далеко идти — он жил на четвертом этаже. Это подниматься ему было тяжело. Не каждые ноги в состоянии таскать на четвертый этаж сто шестьдесят килограммов профессорского обширного тела. Но сейчас профессор шел, даже не думая, поднимается он или спускается. Однако присутствия духа он не потерял, не растерялся от неожиданно свалившейся на голову ситуации и не забыл сунуть в нагрудный карман трубку с включенным диктофоном. На лестнице в подъезде в этот поздний час никто Владимиру Ивановичу не встретился. И хорошо. Он не был склонен сейчас к разговорам.

На крыльце было светло от единственной слабой лампочки. Дополнительную подсветку создавали светящиеся окна квартир. Невольно подумалось о том, что за этими окнами сидят сейчас счастливые люди, у которых нет забот, сидят и не думают, что кому-то в этот момент может быть плохо, что кому-то предстоит разрешать сложные вопросы, от которых зависит судьба и жизнь не просто человека, а ребенка. И решать эти вопросы должен вот этот большой и немолодой профессор, за которым каждое утро приезжает престижная машина, чтобы вечером привезти его назад. Наверное, жизнь без проблем не бывает, только одни люди умеют их решать, другие нет. И проблемы у всех разные, кому-то не хватает шикарной машины, как у профессора, а кому-то денег, чтобы заплатить за детский сад для ребенка. И каждому его собственные проблемы кажутся самыми серьезными и важными.

Владимир Иванович посмотрел по сторонам. К нему никто не приближался. Тогда он вытащил из кармана свой смартфон, нажал на строчку с последним вызовом и сразу услышал все тот же голос с акцентом:

— Молодец, догадался позвонить, а то я уже сам хотел. Я тебя вижу, профессор Груббер. Сейчас иди прямо через двор до детской площадки. Я там тебя жду, не люблю на свету разговаривать. Я по натуре своей человек темный.

«Черный ты человек», — подумал профессор, имея в виду не национальность, а черные дела, потому что похищение ребенка назвать светлым делом было невозможно. У взрослых всегда много разных дел, но вмешивать в их решение малолетних детей, да еще под угрозой их жизни, — это уже дело точно черное, чернее трудно что-то придумать. И за это следует серьезно наказывать.

В том, что этот человек будет серьезно наказан, профессор не сомневался. Он сам бы, несмотря на свой возраст и не слишком крепкое здоровье, мог бы наказать его, просто навалиться и задушить — на это сил в руках хватит. Мало кто сможет отбросить от себя сто шестьдесят килограммов веса, мало кто сможет вывернуться из-под него, если он навалится.

С этими мыслями Владимир Иванович решительно пересек двор. Детская площадка располагалась точно посередине двора, в равном доступе для жителей двух противостоящих домов. И хотя темный человек, как он себя охарактеризовал, не любил быть на свету, площадка тем не менее была достаточно освещена. Свет на нее, как и на крыльцо, падал из окон, и профессор сразу увидел того, кто вызвал его во двор.

Человек был щуплым, ростом чуть выше профессорского плеча, с тонкой полоской позорных щеголеватых усиков на верхней губе. Такие усики, любимые представителями кавказских народов, всегда казались профессору позорными. Или уж носить усы, или не носить. Но не усики же…

— Я рад, что ты такой сговорчивый и сразу пришел, — сказал темный человек. Голос у него был слегка надтреснутый, вроде бы добренький, но со льдом, и потому отдающий коварством и подлостью. — Я не желаю зла ни тебе, ни твоему внуку, но дела заставляют меня быть настойчивым. Иначе тебя уговорить было бы бесполезно.

Лезть напролом Владимир Иванович не собирался. Он прекрасно понимал ситуацию и знал, как негодяи умеют заметать следы. В данном случае замести следы — значило убить его внука, а самому исчезнуть. Допустить этого профессор не мог. Он в достаточной степени владел собой, чтобы вести встречную игру, и даже сумел побороть желание придушить этого плюгавенького обладателя позорных усиков.

— Тебя как зовут, сынок? — спросил профессор.

— Я тебе не сынок, я одного с тобой возраста. А зовут меня Тахир.

— Значит, Тахир, волосы подкрашиваешь?

— Что? Ты о чем?

— Где Вася?

— В безопасном месте. В безопасном, если не будет с дивана сходить. Я предупредил его. Если сойдет, одноглазый сторож разорвет его. Но он умный, в дедушку. Сидит и не шевелится.

— Какой сторож? — возмутился Владимир Иванович. — Какой одноглазый?

— Моя собака. Она твоего внука охраняет. Кавказская овчарка по кличке Шах. Большой сильный пес. Только один глаз ему вырвали, когда с другой собакой дрался, и оттого он очень злым стал. Надежный охранник.

— Плевал я на твою собаку! Что тебе от меня надо?

— Люблю деловых людей. С места — в галоп. Так проще разговаривать. Итак…

— Итак…

— Мне нужно твое оружие.

— У меня нет оружия. Хотя я и ношу звание полковника, оружия я не имею.

— Не лепи горбатого, профессор Груббер, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Пистолет я и без тебя достану, у меня у самого их целый ящик в письменном столе. Мне нужно генетическое оружие, которое ты разрабатываешь. — Голос теперь зазвучал змеиным шепотом, и вся доброта из него исчезла, зато появилась жесткая требовательность. Жестокая требовательность.

— У тебя, глупого человека, какое образование, Тахир?

— Это тебя не касается. Мне нужно оружие, которое ты нам сделаешь. Запомни, мы тоже не дураки и знаем, как работать с такими, как ты. И не строй из себя нобелевского лауреата, ты тоже не все знаешь. Не знаешь, например, какой укол поставили твоему внуку…

— Васе сделали укол? Какой укол?

Вот теперь профессор испугался по-настоящему, хотя и понимал, что вполне возможен вариант, при котором его просто «берут на пушку». Но дело может оказаться и серьезным.

— Я хорошо знаю, что такое генетическое оружие и как оно действует. Я даю тебе два месяца. За два месяца ты мне должен сделать оружие, которое будет уничтожать только армян и не повредит азербайджанцам. Что это будет за вирус, меня не интересует. Но, если не сделаешь, я не дам тебе шприц с антидотом, и тогда твой внук Вася, такой хороший умный мальчик, умрет в страшных муках. А пока он будет два месяца потихонечку чахнуть. Я не скажу тебе, что это за болезнь и что ввели мальчишке в кровь.

— Значит, ты — азербайджанец…

— Я этого и не скрываю. Я горжусь этим.

— Я принял тебя за кого-то с Северного Кавказа. Думал, ты попросишь оружие против русских. Такие парни на Северном Кавказе найдутся. Все вы, уроды, одним миром мазаны. Своего за душой ничего, так надо чужое хапнуть. И не понимаете, что хапнуть хотите.

— Не заговаривай мне уши. Я поставил тебе условие.

— Ты ставишь невыполнимые условия. Минимум три года требуется на исследование генетической системы представителя любого этноса. А мне, чтобы создать карты ДНК, требуется исследовать два этноса, армянский и азербайджанский. На это уйдет шесть лет минимум. Плюс к этому необходимо будет разработать препараты, воздействующие на гены, а это уже не моя специальность. Их разрабатывают в другой лаборатории, к которой я отношения не имею.

Профессор говорил правду, говорил честно, стараясь смотреть собеседнику в глаза, но тот предпочитал не смотреть на него и постоянно озирался, словно боялся кого-то.

— Я дал тебе два месяца. Думай. Завтра я позвоню тебе, профессор Груббер… — предупредил Тахир и стал уходить, но, не пройдя и десяток шагов, вернулся и снова заговорил:

— Да, забыл тебя предупредить. Лучше не ставь никого в известность о случившемся. Если мы только заметим за собой «хвост», твой внук умрет. Даже если спецназ захватит нас и освободит мальчишку, никакие анализы не помогут определить, что ввели ему в кровь. Есть только антидот, который сможет его спасти. Только антидот, который я смогу, когда понадобится, привезти из Бакы[18]. У нас тоже есть ученые, которые делают хорошие препараты. Ты неделю понаблюдай за внуком и поймешь, что я не шутник. Но эта неделя наблюдения не высчитывается из двухмесячного срока. Двухмесячный срок не я придумал, после двух месяцев даже антидот не поможет. Рекомендую тебе, профессор Груббер, хорошо поразмыслить над судьбой внука. На всякий случай могу тебе сообщить, что твой телефон у нас на прослушке. Ты же, кажется, полковник ФСБ? Тогда знаешь, что такое система «СОРМ». Будь уверен, каждый твой разговор будет прослушиваться. С дочерью можешь разговаривать, сколько душе угодно, но ни ментам, ни своим парням из ФСБ — ничего не говори. Пощади внука…

До этого рядовой Моховщиков с командиром своей роты общался от силы пару раз, получая какие-то короткие разовые приказы еще на территории бригады. А теперь он вел за собой два взвода, и рядом с ним шел капитан Чигринский, точно так же, как рядовой, не разбирая дороги и не обращая внимания на то, что лужи порой гораздо глубже его башмаков.

Откуда-то с юга наплывал плотный туман. Он еще не окутал колонну, но обещал это сделать уже вскоре, сильно помогая в маскировке. Конечно, в туман все ориентиры кажутся несколько другими, но рядовой привык ходить не по вехам, а по компасу в голове, и это помогало ему правильно выдерживать направление. Да и настоящий компас, пристегнутый к руке капитана Чигринского рядом с часами, подтверждал командиру роты, что рядовой ведет колонну правильно.

Шесты, по подсказке капитана Подопригоры, солдаты и офицеры срубили себе на последней перед болотом сопке, чем значительно проредили молодые заросли. Но они, к сожалению, только показывали глубину воды, а не спасали от нее. И все же Чигринский был решительным человеком и болота не боялся, как не боялся вымочить и испачкать свой камуфляж.

Вообще-то среди солдат командир роты пользовался большим авторитетом, и Моховщикову нравилось идти рядом с ним. Присутствие капитана как-то добавляло сил и уверенности в себе, а это не последнее дело в трудной боевой операции. Не зря в народе бытует поговорка: «Каков поп, таков и приход». За Чигринским тянулись, ему старались подражать.

— Вон там справа остров виднеется, — показал Моховщиков.

— Виднеется, — согласился капитан и поднял к глазам бинокль. — И даже какая-то избушка на курьих, что ли, ножках. Только она ко мне передом, а к лесу задом не хочет поворачиваться. И что там, на этом острове?

— В избушке лежит одиннадцать тел бойцов полицейского спецназа. Еще одно тело с пулевыми ранениями мы вытащили из воды с другой стороны острова.

— Да, мне доложили, что что-то такое здесь произошло.

— С этого острова командир взвода и отправил капитана Подопригору позвонить и вызвать следственную бригаду, а нас выделил в сопровождение. Приказал в случае опасности стрелять на опережение.

— Капитан! — позвал командир роты полицейского.

Тот легко догнал их.

— Что там со следственной бригадой? Вызвал? Выезжает?

— Даже три бригады. Собственная, из краевого МВД, следственного комитета и из краевого ФСБ. Двенадцать бойцов полицейского спецназа — это не шутка. Вроде бы даже кто-то из начальства по случаю экстраординарности происшествия решил собственной персоной выехать. Это мне позвонили, пока я из зоны связи не вышел. Просили «встретить и обеспечить», на что я, естественно, ответил вежливым отказом. Координаты передал, пусть сами добираются.

— А что с вашим спецназом случилось?

— Трудно сказать. В домике какой-то странный запах был. Я сообщил, чтобы сделали анализ воздуха. Печка, наверное, топилась, и что-то в ней лежало, может, какой-нибудь баллон с газом, который от температуры активировался. Следов насильственной смерти на телах нет. Но ядовитый газ — это тоже не способ самоубийства. Одиннадцать человек… Только двенадцатый, последний, был у воды расстрелян. Наверное, за дровами ходил, там топорик рядом валялся. Сначала повезло человеку, что вышел, потом не повезло, когда его увидели.

— Кто это мог сделать? Есть подозрения? — Капитан Чигринский спрашивал, чеканя слова в такт шагам, и оттого речь его казалась резкой, отрывистой.

Подопригора в ответ неуверенно пожал плечами.

— На необитаемой равнине, кроме нас, только одна вооруженная группа. Правда, она сейчас на две группы разделена. Думается, они…

— Третья группа приближается, кавказские бандиты должны скоро добраться.

— Они пока вне подозрений. Опоздали.

— Кто знает… Может, они не в первый раз… Рядовой! Далеко до засады?

— Сорок минут нашего быстрого хода.

— Идем… Туман нам на руку…

Капитан был быстр и в словах, и в движениях, и в решениях. А хвост колонны уже прикрывало туманом, обещавшим и всю колонну вскоре накрыть и спрятать…

У тепла костра есть одна неприятная особенность: оно согревает хорошо и быстро, но к сожалению, в теле надолго не задерживается, и единственный способ сохранить тепло костра — это не отходить от него даже после того, как он прогорит, поскольку под кострищем остается теплая земля. Так поступают в тайге охотники перед ночлегом. Даже зимой, когда все остывает быстрее, в том числе и человеческое тело, если забросать потухшее кострище еловым лапником и сверху положить спальный мешок, до утра не почувствуешь мороза. Земля будет долго хранить память о костре, трансформировав эту память в тепло.

Уже через полчаса хода вся группа, состоящая из солдат взвода старшего лейтенанта Гавриленкова и оперативников Девятого управления ФСБ России, снова основательно промокла и снова замерзла, словно и не было полуторачасового счастья на острове, когда приходилось заботиться только о том, чтобы не коснуться огня и не обжечься. В какой-то мере спасал от холода высокий темп, тоже, в свою уже очередь, заставляющий промокать, только, в дополнение к болотной мокроте, еще и от собственного пота. Сам Гавриленков несколько раз оборачивался и с надеждой посматривал на уверенно догоняющий спецназовцев туман. Обычно туман несет с собой тепло. Хотя порой потепление приходит не с ним, а только на следующий день после него. Даже чаще случается именно так.

Через полтора часа темпового хода на пути снова встал остров, на первый взгляд, вполне пригодный для отдыха, хотя дров там нарубить было бы сложно. Вернее, вполне возможно, только что на острове после этого останется? Губить растительность острова не хотелось. Да и не только это останавливало Сергея Сергеевича от разжигания костров. Судя по карте, впереди был участок, на котором удобно было выставить засаду. Дым от костров пошел бы именно в ту сторону, да и визуально, пока туман не догнал, их было бы видно из засады. Хотя, по большому счету, участок этот был опасен и для самой засады, и грамотный опытный командир не стал бы выставлять ее именно в том месте. Дело в том, что путь пролегал между двумя полосами зарослей ивняка. Но полосы достаточно короткие, и проход между ними находился на одном уровне с зарослями ивняка. На коротком участке бойцов засады, чтобы добиться эффективности стрельбы, следует размещать с двух сторон — на одной стороне им будет просто тесно, и они не смогут вести прицельную стрельбу. Но единый уровень предполагаемой тропы и засады давал возможность бойцам в засаде перестрелять друг друга. Кто знает, как сложатся обстоятельства! Если спецназ успеет залечь, стрелять придется низко, и те пули, которые пролетят над головами спецназовцев, угодят в своих же на противоположной стороне тропы. Эти подсказки старшему лейтенанту Гавриленкову дала топографическая карта, в которой отмечены все перепады высот. Работать с топографическими картами старший лейтенант умел и любил. Та же карта космической съемки, при большей точности контуров, не давала сведений о перепадах высот, и это было большим минусом подобных карт.

Командир взвода недаром подумал, что засаду на этом месте может выставить только неопытный командир. Он ведь не знал послужного списка подполковника Зотова и мог только гадать о его боевом опыте, поэтому, не надеясь на опытность подполковника, Гавриленков все же не повел взвод сразу вперед и даже не разрешил жечь на острове костры, чтобы не выдать своего присутствия, а просто приказал взводу отдыхать, только выслал старшего сержанта Клишина с тремя бойцами на разведку, посмотреть, что там, в полосах ивняка, делается.

Клишин собирался недолго, но долго пришлось ждать от него весточки. На разведку ушло больше часа. Требовалось не просто пройти по полосам ивняка, требовалось еще и подобраться к ним незамеченными. И хотя снайпер взвода прапорщик Волобуев с высшей точки острова, на котором отдыхал взвод, пользуясь тем, что туман временно рассеялся, просматривал весь путь впереди, вплоть до ивняка, гарантии, что там не было посторонних, ни у кого не было.

Оптические прицелы имелись и на нескольких пистолетах-пулеметах «ПП-2000». Обладателей таких прицелов старший лейтенант тоже посадил на страховку разведчиков, хотя предельная дальность прицельного выстрела пистолета-пулемета не позволяла вести огонь на поражение даже с оптическим прицелом, так как он предназначен для высокоточной стрельбы на средних дистанциях. Тем не менее рассмотреть заросли он помогал. Следовало спешить, пока не пришла новая волна тумана. Вот так — одни спешили, другие ждали…

Но любое ожидание имеет предел.

— Товарищ старший лейтенант! — сообщил снайпер. — Клишин зовет. Там свободно…

Старший лейтенант Гавриленков отреагировал сразу:

— Взвод! Подъем! В прежнем порядке, вперед! На ходу греемся… Темпом…

Туман, постепенно захватывая колонну из двух взводов спецназа, радовал, как может радовать ночь. Да и как было этому туману не радоваться, если он скрывал приближение к противнику. Тем, кто сидел в засаде, на дистанции еще можно было создать какое-то преимущество — они лежали в укрытии, а подходить к ним следовало по открытому пространству, но в ближнем бою, когда личный состав спецназа превосходил противника численностью, не говоря уже о выучке, засаде на успех надеяться было сложно. Правда, дело тут упиралось в то, что спецназ обычно предпочитал действовать без потерь. А близкий бой, когда не поймешь, кто в кого и откуда стреляет, без потерь пройти не может. Неизвестно, была ли знакома эта тактика спецназа засаде, но это никакой роли не играло, капитан Чигринский в любом случае намеревался действовать так, как привык, как спецназ обучен действовать. Это только в глупых фильмах спецназ ходит в атаку лоб в лоб. В действительности такого практически не встречается. Он потому и называется спецназом, что обучен действовать специальными методами, недоступными другим родам войск. Недоступными не потому, что в спецназ набирают каких-то суперпарней, а просто потому, что в других родах войск основа обучения сконцентрирована на другом, а в спецназе именно на этом. А спецназ ГРУ — элита спецназа! — стал таковым благодаря жесткости обучения и предельным для человека нагрузкам. Эти нагрузки военные медики рассчитывали целое десятилетие. В итоге какие-то моменты обучения пришлось сократить, какие-то усилить. И только в одну из сфер своего учебного процесса спецназ медиков не допустил — в психологическую подготовку бойцов.

Сколько упреков было высказано в адрес командиров спецназа за, как казалось «специалистам», глупейшее упражнение, рассчитанное исключительно на публику и пригодное только для показательных выступлений — когда молодые солдаты били о свою голову бутылки. Не все осколки при этом падали с головы, некоторые кожу разрезали и оставались внутри. Крови при этом упражнении проливалось много. Но именно это в основном и требовалось. Солдат должен был привыкнуть к виду своей крови, должен был научиться не обращать на нее внимания и продолжать выполнять свою задачу. Это был важный психологический момент. Но, пройдя его, солдат уже становился другим. И при появлении крови запрещалось сразу обрабатывать рану. Учебные занятия идут? Продолжай занятия, потом обработаешь! Не будешь же в бою из-за каждой царапины строй оставлять. Это упражнение закаляло, делало солдат гордыми тем, что они своей крови не боятся.

Но командир всегда отвечал за пролитую солдатскую кровь. Именно поэтому в рядах спецназа ГРУ каждая потеря бойца, каждое ранение даже в сложной боевой обстановке всегда считается событием, выходящим за нормы. И хорошим командиром был тот, у которого не было потерь среди подчиненных. Капитан Чигринский как раз считался таким командиром. И потому, стремясь и свою репутацию сохранить, и дело сделать, капитан не слишком торопил взвод, сбавив темп передвижения почти до неспешного, ожидая, когда туман полностью захватит колонну спецназа. И только тогда, когда самому командиру уже не стало видно даже середину колонны, он снова резко поднял темп. Теперь они с туманом шли почти с одинаковой скоростью. Может быть, туман слегка опережал, но ему и следовало первым занять позицию противника с тем, чтобы спецназ вошел в нее, как говорится, «на плечах союзника». В данном случае этим союзником был туман.

А потом впереди прозвучал взрыв. Мощный, сильный, гораздо более сильный по звуку, чем выстрел даже из артиллерийского орудия крупного калибра.

— Что это там? — непонятно кого спросил Чигринский.

Ответил ему рядовой Моховщиков:

— Загоскин хотел поставить «растяжку» в ящик со взрывателями для мин.

— А ящик со взрывателями обычно стоит рядом с минными ящиками… — за рядового закончил командир роты. — Молодец, Загоскин. Отлично сработал. Надеюсь, сам сумел уйти далеко.

— По времени он уже должен наш взвод догнать.

— Плохо работать без связи, — вздохнул Чигринский. — Избалованы мы, привыкли к хорошему. В каждом случае нам связь подавай. А как в старину воевали? — тут же осудил он свои желания, но осуждение это не было искренним, потому что иметь связь все же хотелось.

Капитан посмотрел в карту, потом на часы, потом на рядового Моховщикова.

Рядовой правильно понял этот взгляд.

— Можно уже саперов выставлять. Мы — рядом.

Моховщиков говорил шепотом, зная, как разносятся в тумане голоса, особенно там, где есть вода. Шепот можно с ветерком спутать, а нормальная членораздельная речь будет звучать громко и четко. Потому и команды в тумане лучше отдавать знаками. Что капитан Чигринский и сделал. Знаками подозвал командиров взводов и тихим шепотом, чуть не на ухо, отдал команду. Даже Моховщиков ее не услышал, хотя увидел, как командиры взводов вызвали из строя своих взводных саперов. Команда саперам была отдана опять беззвучная, и они вышли вперед, обгоняя и капитана, и рядового Моховщикова. Взвод двинулся вслед за саперами, но уже неторопливо. Работа с минами торопливости не терпит, и подгонять саперов было нельзя…

— Все! — сказал Акил Вагабович Даштемиров. — Приплыли…

Он держал в руках карту. Зубайдулла заглянул в нее через плечо Даштемирова и сразу определил место, где они находились. Он когда-то был топографом и читать карты умел хорошо.

— Можно еще два поворота проплыть. Бензина как раз хватит. Все идти меньше…

— Хватит на два поворота, — заглянув в карту и проследив за пальцем Зубайдуллы, согласился Садруддин. — Если и не хватит, то совсем немного. Можно до поворота на веслах дотянуть.

— А можно прямо там и высадиться, где бензин кончится. — Зубайдулла за весла браться не хотел, он хотел от жизни только одного — выспаться в течение нескольких лет и чтобы его никто не беспокоил.

— И сразу попасть в болото и брести по пояс в воде, — ткнул Акил Вагабович пальцем в карту, показывая на обозначение болота. — Сразу за вторым поворотом то же самое. Сплошное болото. Здесь мы хотя бы посуху пройти сможем.

Что думали на двух других лодках, Даштемиров не знал, но сделал знак Садруддину, и тот заглушил мотор. Вторая лодка последовала его примеру и через минуту мягко ткнулась резиновым бортом в борт первой лодки. Третья лодка, обладательница самого сильного мотора, плыла ближе к середине реки. Но Муталиб, сидящий за управлением, видя, что две лодки остановились, заломил крутой вираж и полностью сбросил газ, отчего мотор заглох. Завершая вираж, лодка подкатилась к первым двум на одной силе инерции.

— Вариантов два, — сразу сказал Акил Вагабович. — Первый — плыть, пока кончится бензин, а это примерно до второго по счету поворота, высадиться и дальше брести по болоту по пояс в воде. Если бензин кончится раньше, сразу высадиться там, где к берегу причалим. Там тоже болото. Далеко тянется… Сплошняком… И второй вариант — высадиться сейчас, пройти лишний километр, но посуху. Что выберем?

Поздняя осень погодой не баловала, и мокнуть никому не хотелось. Даже на лодках, оставаясь в сухой одежде, все слегка мерзли, и потому Даштемиров ничем не рисковал, спрашивая общее мнение. Ответ он знал заранее.

— Высаживаемся, — за всю третью лодку решил Мухаммадлатиф.

Плывущие с ним Муталиб и Ильяс были его близкими друзьями еще по «зоне» и привыкли, что Мухаммадлатиф решает за них.

— Высаживаемся, — в один голос сказали Канбар и Кантемир со второй лодки. Джаббар, их рулевой, только безразлично пожал плечами.

Акил Вагабович торжествующе посмотрел на экипаж своей лодки и дал знак рукой, показывая на берег. Садруддин вздохнул и пересел на другую скамью, чтобы взяться за весла. То же самое сделал и Джаббар. Но Муталиб за весла садиться не пожелал, нажатием пусковой кнопки завел двигатель, вывернул лодку и резко газанул. Лодка наполовину вылетела на пологий берег под обрывом. Остальные лодки пришлось затаскивать, поскольку на веслах разогнать их так, как третью, было невозможно.

Пока лодки разгружались, Даштемиров поднялся на обрыв, чтобы осмотреть окрестности, и, к своему удивлению, убедился, что его аргументы по месту высадки были ошибочными. Здесь берег уже в десяти метрах от обрыва резко понижался, и начиналось точно такое же болото, как и везде. Карта беззастенчиво врала.

Спустившись на берег, Акил Вагабович никому не сообщил такую «радостную» весть, чтобы не выслушивать упреки, которых он, как считал, не заслужил, поскольку не он составлял карту. Эту топографическую карту и так удалось достать с трудом и за большие деньги, поскольку топографические карты до сих пор считаются в России секретными документами.

Лодки вместе с упакованными в непромокаемые мешки моторами решили спрятать наверху, спустив с лодок воздух и утопив все в болоте. Следовало только поставить запоминающуюся веху, чтобы на обратном пути долго не искать. А под обрывом сразу начали копать нишу, в которую хотели спрятать канистры с бензином. От работы отлынивал только сам Даштемиров, пользующийся своим возрастом и номинальным званием старшего в группе, и Кривой. Зубайдулла просто по лености своей только делал вид, что копает, но после каждого движения лопатой останавливался и начинал что-то рассказывать. Он лучше других знал, что бензина на обратный путь хватит, и даже кое-что останется. Назад поплывет только одна лодка с хорошим четырехтактным японским мотором. Эмир Магометов, отправляя группу, приказал Кривому перестрелять всех, кто с ним был, кроме экипажа третьей лодки. С этим экипажем Кривой и должен вернуться назад. Сам экипаж третьей лодки тоже об этом приказе знал…

Саперы сняли три мины и обозначили вехами четыре «растяжки», которые нельзя было снять, не взорвав гранату, и даже посмеялись над минерами. Так неуклюже, неумело были поставлены эти «МОН-50»[19], что заметить их было проще простого. Мины выставлялись на островках среди травы, по сути дела, даже не на островках, а на тесном скоплении кочек, и находились в весьма неустойчивом положении. Легкий ветерок раздувал траву, показывая мины даже в тумане за десять шагов. Все они были оборудованы взрывателями натяжного действия, и проволоку к взрывателю протягивали под водой. Сами саперы спецназа ГРУ, когда выставляли такие мины на подобных участках, во-первых, обязательно полукруглый корпус мины оплетали травой, маскировали под густые заросли, которые на болоте встречаются тут и там, во-вторых, укрепляли мину так, чтобы она не имела возможности упасть под порывами ветра. Хорошо, что ветра достаточной силы над болотом не было, иначе мины могли взорваться до того, как спецназ приблизится к ним. А взрыв мины для засады означал, видимо, сигнал к действию. Но, пока мина не взорвалась, следовало начинать свои действия, и капитан Чигринский характерным для полководца знаком послал вперед двух командиров взводов. Старший лейтенант Вахтомыч и лейтенант Простодуев стремительно удалились в туман, уводя за собой свои взводы. Чигринский не остановился, чтобы, как и подобает полководцу, на месте дожидаться результатов своих стратегических замыслов, как шел неторопливо, так и продолжал движение, только по настоянию рядового Моховщикова сместился вправо, поскольку цепь засады залегала слева. Полицейский капитан шел следом за ними, держа наготове свой «калаш» с обрубленным стволом и нелепым внешне раструбом — обычное для полиции оружие, которое в просторечье называют «тупорылым» автоматом[20]. Капитан Чигринский, если посмотреть со стороны, к бою совсем не готовился, хотя затвор своего «ПП-2000» передернул и глушитель навернул. Но это было сделано задолго до того, как взводы вступили в полосу ивняка. Капитан выглядел расслабленным и спокойным. Точно так же старался выглядеть и рядовой Моховщиков, подражая командиру роты. Их обоих словно бы совсем не волновало, что там, среди зарослей, сидит противник, который может дать в тебя очередь. Но это откровенно волновало капитана Подопригору, который прошептал через плечо Чигринского:

— Где-то здесь первые ряды засады начинались. Слева.

— Уже не начинаются, — спокойно ответил Петр Викторович. — Где мои парни прошли, никого не осталось, а они сами сейчас далеко впереди.

В подтверждение слов командира роты откуда-то издалека раздалась-таки автоматная очередь. Вернее, не раздалась, она только началась и сразу захлебнулась.

— Кому-то даже пострелять позволили… — недовольно произнес капитан. — Это очень плохо…

— Не дали развернуться, «успокоили», — заметил Подопригора.

— Три пули он все равно пустил. И каждая из них может стоить человеческой жизни. Стрелять следует на опережение, до того как выстрелили в тебя.

— Судя по звуку, стрелял наблюдатель с дерева. Он на сосне сидел. Я же предупреждал, — встрял в разговор Моховщиков.

— Наверное, за ветвями сразу не увидели. Сидел бы, как сидел, в живых бы, птичка неумная, остался… — проворчал капитан Чигринский и тут же дал очередь куда-то сквозь кусты. — Я же говорю, стрелять надо на опережение. Вот так…

За кустами что-то тяжело грохнулось. Моховщиков и Подопригора побежали туда и увидели лежавшего на земле бойца засады. Автомат был у него в руках. Видимо, раньше раненный, он потом пришел в себя и решил принять бой. Тяжелые пули пистолета-пулемета с близкого расстояния проломили бронежилет, а одна попала в горло и прошла навылет. Кровь бежала ручьем, окрашивая жухлую траву.

— Бронежилеты, — оценил ситуацию командир роты, выглядывая из-за куста с другой стороны, — все же спасают кого-то. Мы же не бронебойными стреляем.

— До горла бронежилет, к счастью, не достает, — хмуро бросил Подопригора.

— А ведь это чей-то сын. И мать ждет его со службы. Всегда больно стрелять в солдат, — сказал командир роты. — Нас однажды послали дезертиров ловить. Трое морских пехотинцев перестреляли караул и ушли в тайгу. Обложили мы их. Я шесть часов парней уговаривал сдаться. Не хотел стрелять. И полиции стрелять не разрешил. Майору полиции, тогда еще милиции, автомат к голове подставил, а потом автомат у него отобрал. Надеялся уговорить…

Но они не поверили офицеру. Не заслужили у них офицеры доверия. Потом матери двоих приехали. Они и уговорили. Сдались…

— А сейчас? — спросил Подопригора. — Может, стоило попробовать уговорить?

— Сейчас я стрелял на опережение. Кто кого! — отрезал командир роты и двинулся дальше своей небрежной походкой.

Рядовой Моховщиков и полицейский капитан пошли за ним, и теперь уже оба старались даже в походке подражать капитану спецназа…

Пока работы продолжались, Даштемиров снова вышел на обрыв, откуда открывался обзор окрестностей. Бинокль у него был не слишком хороший, тем не менее позволял просмотреть предстоящий путь. Воды на берегах Сунгачи было действительно чрезвычайно много. Тем не менее она заливала не весь берег, и местами сквозь воду явно пробивалась растительность. Определить глубину по траве было сложно, там могло быть и по щиколотку, и по колено, а вот кусты и деревья приблизительно показывали, где располагаются их корни. И идти предстояло, ориентируясь именно по деревьям и кустам. Конечно, это намного удлиняло путь, зато делало его менее трудоемким и более безопасным. Как житель гор Акил Вагабович не боялся ни пропастей, ни темных ущелий, ни зловещих скал. Но при слове «болото» или, что еще хуже, «трясина», по телу пробегали мурашки, и Акил Вагабович начинал жалеть, что ввязался в эту авантюру. А ввязался потому, что заплатить обещали очень много. Это позволило бы сразу машину купить, и не какую-нибудь побитую, а новую иномарку. А без машины он чувствовал себя не совсем таким, каким хотелось бы. Зачем нужно было уезжать из родных гор на Дальний Восток, если не можешь купить себе машину? Торговля, которая поначалу вроде бы хорошо пошла, со временем могла только прокормить его большую семью, но не более. И потому пришлось ввязаться в это дело, предложенное внезапно приехавшим с Кавказа эмиром Русланом Магометовым, старым знакомым и какое-то время даже соседом Даштемирова. Акил Вагабович знал, что Руслан Магометов находится в федеральном розыске — об этом рассказывали общие знакомые, приехавшие с Кавказа, но не побоялся приютить у себя в доме. Руслан прожил у Акила Вагабовича трое суток, потом переселился к Зубайдулле Кривому, которого знал еще лучше, чем Даштемирова. Кривой жил один на съемной квартире. И, случись что, пострадали бы только они двое, а у Даштемирова было пятеро малолетних детей, жена с тещей и незамужняя великовозрастная сестра. Да и тесновато было гостю в их небольшом доме. Может быть, эта теснота и внешняя неустроенность и заставили Руслана Магометова сделать Даштемирову предложение. Это предложение — возможность заработать и вырваться из того положения, в котором тот находился. А Акил Вагабович, как всякий житель Кавказа, считал себя воином и вообще человеком, способным на подвиг. Так и договорились. Потом вместе с Зубайдуллой Даштемиров собирал группу из знакомых. С каждым членом группы эмир беседовал отдельно. Двоих забраковал, и пришлось искать им замену. Часть расходов Акил Вагабович взял на себя с тем, что Руслан, когда вернется, с ним расплатится и за это. Так и оказался примерный отец семейства и кормилец большой семьи в этих болотах.

Канистры наконец-то спрятали. Просто закапывать их не стали, это было бы со стороны заметно. Обрушили козырек обрыва, он все и засыпал, а сверху пристроили принесенный из болота куст. Выкапывать кусты в болоте не сложно. Даже если куст завянет за день-другой, ничего страшного, похоже будет, что он на самом обрыве рос и обрушился вместе с землей. Его даже вкапывать не стали, так и уложили боком.

— Приживется, его счастье… — философски изрек Мухаммадлатиф. — Но вернемся, вырвем и отправим по реке поплавать. До Уссури путь не близкий. Где-нибудь да пристанет к берегу, устроится, как мы устроились…

Подполковник ФСБ Алексей Викторович Зотов считал себя старым и опытным воякой, поскольку прошел две чеченские кампании, которые принято называть войнами, остался жив и даже несколько крестов себе на грудь заработал. Тогда он был в составе отряда спецназа «Скорпион», обслуживающего лично генерала Рохлина и нужды его семьи. Наверное, удобно во всех отношениях иметь в своем распоряжении настоящий отряд спецназа, который может себе позволить то, что не позволяют себе другие. Отряд имел в своем распоряжении аппаратуру системы прослушивания телефонных разговоров «СОРМ-2», и когда генералу понадобилось, «Скорпион» прослушивал даже разговоры всего отдела экономической безопасности ФСБ, который начал под Рохлина «копать», и распечатки всех разговоров докладывались лично генералу. За эту операцию Зотов, тогда еще капитан, получил один из своих крестов. Еще один получил, когда въехал в Грозный на броне одного из первых прорвавшихся танков и направил танковую колонну не туда, где шли наиболее активные бои, а на аэродром. Там он приказал танкам давить самолеты, принадлежавшие чеченскому президенту, а потом выставил охрану возле раздавленных самолетов. Капитан выполнял приказ генерала и не знал, для чего это делается. Потом, по слухам, приехал зять генерала Рохлина, и все самолеты, вернее, то, что от них осталось, погрузили на машины и вывезли в неизвестном направлении. Как говорили, их сдали на лом цветных металлов. Небольшая коммерческая операция попутно с основной — взятием Грозного. Но ФСБ какими-то путями докопалась до того, что отряд спецназа «Скорпион» прослушивал их телефоны. Видимо, там велась какая-то регистрация прослушки. Был большой скандал, который отразился и на карьере генерала, ставшего депутатом, и на участи отряда спецназа, который попросту расформировали. Но наиболее верных своих сподвижников Рохлин не забыл, и Алексей Викторович Зотов был стараниями верных генералу людей устроен на службу в ФСБ. Конечно, не в оперативный состав, а только в отдельный батальон службы охраны объектов, тем не менее это была неплохая служба, и даже с некоторой перспективой.

После убийства генерала Рохлина майор Зотов, а звание он получил сразу после перехода на новую службу, стал жить сам по себе, не ориентируясь ни на чье покровительство, пока некоторые рабочие объекты не свели его с генерал-майором ФСБ Макарцевым. Но Макарцев не давал личных поручений, он всецело был погружен в службу. А с ним вместе углубился в свою службу и майор Зотов. А заматерев и набрав лишний вес, уже подполковник Зотов не забыл, что он когда-то воевал, даже помнил кое-что из военного дела, и потому был уверен, что задача, поставленная генерал-майором Макарцевым, его непосредственным к тому моменту начальником, ему вполне по силам. Генерал Макарцев конкретно обещал подполковнику полковничьи погоны перед выходом на пенсию после трехлетней командировки на Дальний Восток. А без этой командировки полковничьи погоны Алексею Викторовичу никак не светили. Должность не позволяла.

Вообще-то эта командировка была достаточно сложной, поскольку жить приходилось в местности, отдаленной от всякого человеческого обитания, если не считать четырех балков[21], в которых жили парни местного дальневосточного племени ороков. Но и эти жители не представляли собой цивилизацию, поскольку являлись только объектами исследований ученой бригады. Сама ученая бригада состояла всего из восемнадцати человек. Но всю их работу охраняли три взвода службы охраны объектов. Вместе с офицерами и техническими работниками служба охраны состояла из ста двух человек. Это солидно. Но, видимо, объект такой охраны стоил. В первое время, когда еще велось строительство ученого городка, подполковника Зотова беспокоило отсутствие связи на Приханкайской равнине, и он сумел выбить дополнительные расходы на протяжки кабеля связи сначала только до ученого городка, а потом и нескольких линий скрытой связи внутри равнины. Необходимость таких расходов самому подполковнику Зотову была очевидна, и он сумел доказать эту очевидность руководству: невозможно вести охрану объекта, не зная, что творится во внешнем мире. И тогда ему было передано несколько агентов-информаторов из силовых структур края, правительства и даже штаба военного округа.

Но после первого года работы, когда все, как казалось, идет безоблачно, произошел случай, показавший, что система оповещения не всегда работает так, как следует. Когда на дороге разгружали машину с кабелем для доставки его на равнину, рядом остановилась полицейская машина. Полиция, ничего не зная ни о каком ученом городке рядом с границей, начала проверять документы и на кабель, и вообще на право пребывания в этом районе, хотя подполковник Зотов хорошо знал, что в современных условиях посещать пограничные районы разрешается без всякого пропуска. Что-то полиции не понравилось в происходящем. Что именно, Зотов не понял. Даже к нему и к его солдатам были придирки. Полицейских смущало то, что солдаты были без погон и без документов, но с оружием в руках. Однако это было предусмотрено условиями командировки. Алексей Викторович отошел в сторону и, позвонив генерал-майору Макарцеву, получил категоричный приказ.

Для выполнения приказа Зотов выделил несколько солдат, в которых не сомневался. Солдаты убежали бегом, как им и было приказано. Полицейские мешали разгрузке не долго. Марку они поддерживали, а вот в дело, в котором оформление документов даже на строительные принадлежности проходит через ХОЗО[22] ФСБ, особо вмешиваться не хотели. Но показать, что они здесь власть реальная — очень даже желали.

— На днях закажем вертолет, прилетим к вам посмотреть, что там за лабораторный городок у нас в районе появился… — сообщили, словно пригрозили.

— Если до дома доедете, — сказал им на прощание подполковник, когда дверца «уазика» уже захлопнулась.

«Уазик» не доехал не то что до дома, он не доехал до вершины соседней сопки. Поднялся на первую, спустился, начал подниматься на вторую, и все. Машину расстреляли… Через своих информаторов в МВД подполковник Зотов узнал, что дело осталось «висяком», без перспектив раскрытия. Это как-то развязало Алексею Викторовичу руки, и он почувствовал себя в силе.

Но еще через год неприятности полезли сразу с нескольких сторон…

Старший сержант Клишин так и шел с дозором впереди, а весь взвод во главе со старшим лейтенантом Гавриленковым двигался за ними. Шли быстро, потому что не ждали, когда два взвода догонят их. Такой необходимости в подкреплении, как считал начальник штаба бригады полковник Соловков, Сергей Сергеевич не видел. Если первая засада по численности составляла около полусотни бойцов, то вторая, по логике, должна была быть меньше. Именно так понял телефонный разговор старшего лейтенанта Майера с подполковником Зотовым младший сержант Загоскин. Помимо этого, подполковнику Зотову следовало еще подстраховаться и от подходящей к поселку банды кавказцев. Он оказался между двух разных огней, которые пусть и не являются единой силой, более того, являются силами противостоящими, тем не менее противостоят и силам подполковника Зотова. Куда он отправит основные свои подразделения? Вне всяких сомнений, подполковник ФСБ обязан понимать, что такое спецназ ГРУ, и, конечно, сосредоточиться именно на нем. Для банды он выделит необходимый минимум бойцов. Скажем, выставит пулеметный пост и при нем человек пять. Посчитает, что бандитам и этого хватит. Если у него есть крупнокалиберный пулемет, в самом деле может хватить. Сам по себе крупнокалиберный пулемет не бог весть какая сила, и скорострельность у него обычно низкая, и прицельность невысокая. Тем не менее, если от, скажем, ручного пулемета есть возможность спрятаться за какой-то земляной насыпью, может быть, даже за скоплением болотных кочек, то крупнокалиберный пулемет расшибает напрочь любой бруствер, ломает деревянные и бетонные укрытия, даже проламывает не слишком толстые стены с кирпичной кладкой. Это пугает больше, чем убивает, и обычно находится мало желающих идти вперед под обстрелом из крупнокалиберного пулемета. Если подполковник Зотов опытный вояка, как говорил про него майор Зотов, он наверняка это сообразит. Как сообразит и то, что против кавказской банды крупнокалиберный пулемет сработает, а вот против спецназа ГРУ — едва ли. Тем более что к спецназу ГРУ идет подкрепление, и его засаде остановить не удастся. Зачем тогда подполковник выставляет эти засады? И ту, первую, и новую, против взвода Гавриленкова. Ответ плавал на поверхности того же болота. Дело вовсе не в том, что Зотов не осознает бесполезность сопротивления, а в том, что все его солдаты — свидетели преступной деятельности подполковника, и их как свидетелей следовало отдать на уничтожение. А под общий шум, возможно, и сам Зотов сумеет уйти куда-нибудь. Скажем, за границу, в тот же Китай, который под боком.

А насколько он нужен в Китае?

И тут назревал новый вопрос, который решить можно было только с помощью майора Зотова, поскольку одному старшему лейтенанту Гавриленкову не хватало информации. И Сергей Сергеевич остановился, пропуская колонну взвода, чтобы дождаться группу оперативников ФСБ, как всегда, плетущуюся в самом конце.

— Товарищ майор, есть конфиденциальный разговор, — с ходу начал Гавриленков.

Майор Зотов перевел тяжелое дыхание и посетовал:

— Еще два месяца назад курить бросил, а дыхание до сих пор не восстанавливается.

— А сколько курили?

— Лет двадцать.

— Год на восстановление требуется. Или два месяца такой вот службы, как у вас сейчас. С повышенной нагрузкой. Тогда легкие очистятся. Или полгода бегать по утрам.

— Лучше бы по утрам бегать. Но в сухой одежде. Слушаю тебя, Сергей Сергеевич…

— Как вы сами считаете, подполковник Зотов отдает себе отчет, что он не в состоянии противостоять нашим силам?

— Если судить по его послужному списку, не может не отдавать. Он воевал, и прекрасно знает, что такое спецназ ГРУ. Знает и уровень подготовки своих солдат.

— Тогда на что он надеется? Зачем эти засады выставляет?

— Надежда умирает последней. Так, кажется, говорят…

— У меня другое мнение. Засады он выставляет, чтобы убрать свидетелей его деяний. А все солдаты — свидетели. Будьте уверены, он и в следующую засаду не выйдет. Отдаст солдат на уничтожение и на кратковременную задержку для нашего передвижения, а сам постарается использовать оставшееся время на собственное спасение. Скоро наступит ночь, а к утру подполковника Зотова в России уже не будет.

— В Китай махнет?

— Скорее всего. Больше некуда. До Северной Кореи не доберется — мы догоним, в Японию не проскочить. А Китай под боком. От лаборатории до устья Черной всего километр, а там останется только Сунгачу переплыть. Лодка у него наверняка есть.

— А насколько он нужен в Китае?

— Я задал себе точно такой же вопрос, теми же самыми словами, — невольно улыбнулся старший лейтенант. И этот вопрос заставил меня дождаться вас, чтобы попросить совета.

— Проси…

— В какой степени работы лаборатории Дальневосточной экспедиции могут заинтересовать китайских военных? Есть ли здесь что-то такое, что должно представлять интерес для китайской стороны?

— Несомненно, — вмешался в разговор немолодой опер, которого Гавриленков и раньше как-то выделял из состава всей группы.

— Кстати, познакомьтесь, — сказал Зотов, — а то уже целый день вместе, а вы все еще не знакомы. Это профессор Александр Кузьмич Козаченков, теоретический эксперт по генетическому оружию. Мы специально привлекли его для участия в нашей операции, чтобы не наломать дров, поскольку мы не специалисты.

Гавриленкову с самого начала казалось, что это — не офицер. По возрасту он должен был бы носить как минимум звание полковника, если не генерала. Но командовал группой майор Зотов.

— То есть вы хотите сказать, что в лаборатории есть ценные материалы, которые интересны любой иностранной разведке? Правильно я вас понял?

— Правильно поняли, старлей, — категорично заявил Козаченков. — Эти материалы интересны всем, кто занимается генным оружием.

— Именно по этой причине лаборатории и придана такая значительная по силе охрана, — добавил майор Зотов. — По крайней мере, генерал-майор Макарцев обосновал это именно так.

— А эти материалы могут, например, заинтересовать группу кавказских бандитов?

Вопрос опять адресовался специалисту.

— Заинтересовать могут только в том случае, если это готовое оружие. Но я прошу учесть, что сам процесс создания оружия — это не лабораторная задача. Лабораторная задача — отыскать конкретный ген для конкретной национальности, который будет поражаться, но людей с иной этнической генной решеткой это не коснется. Лаборатория как таковая не изготавливает оружие. Она проводит предварительные исследования, только подготавливая почву для собственно создания оружия. И какая-то кавказская банда может заинтересоваться этим вопросом только по незнанию сути вопроса или же желает похитить эти материалы с целью перепродажи. Это может стоить очень дорого.

— Если ставить на карту два варианта развития событий, товарищ майор, что предпочтительнее для нас — захват материалов лаборатории бандитами с Кавказа или исчезновение подполковника Зотова с этими материалами, предположительно, в Китае?

— Если вопрос ставить таким образом, естественно, кавказские бандиты для нас безопаснее. Мы всегда будем иметь возможность догнать их и вернуть украденное. А если материалы уйдут за границу, из Китая вернуть их будет практически невозможно. Китайская сторона помурыжит подполковника Зотова и, возможно, выдаст его по запросу российской стороны, но уже без материалов. Или просто скопируют то, что им нужно, а то, что представляет потенциальную опасность, уничтожат и передадут данные в кастрированном виде. Это вполне в духе китайцев.

— Понятно… — задумчиво протянул старший лейтенант.

— А что, вы предполагаете развитие событий по худшему сценарию? — в один голос спросили Зотов и Козаченков. И тот и другой, видимо, были очень обеспокоены таким предположением.

— У подполковника Зотова нет другого варианта для спасения. Если бы не было у него таких мыслей, он уже сдался бы, когда понял, что против него выставлены такие серьезные силы, как спецназ ГРУ. Три взвода спецназа ГРУ одновременно не выставляются даже против очень сильных банд на Северном Кавказе. Это слишком большая сила…

— Я понял, — кивнул головой майор Зотов. — У тебя, Сергей Сергеевич, есть конкретные предложения?

— Нельзя забывать, что в лаборатории квалифицированный ученый коллектив, который просто так не отдаст свои разработки.

— Но он может быть уничтожен так же, как уничтожаются подчиненные подполковнику солдаты, — не выходя из своей задумчивости, предположил командир взвода.

— Что будем делать, старлей? — задал майор тот же вопрос, но в другой форме. — Надо что-то придумать…

— Думаю. Кажется, придумал…

Уничтожение засады прошло успешно. Противник дал только одну короткую очередь, но как его на дереве не было видно снизу, так же и ему самому не было видно, в кого он стрелял. Просто дал очередь на голоса. Но стрелять на звук, в отличие от солдат спецназа ГРУ, наблюдатель умел плохо. Его же сняли с дерева сразу, одновременно стреляя с нескольких сторон.

Капитан Чигринский зря беспокоился. Взводы отработали по полной программе, сами, как обычно, обошлись без потерь, фирменный стиль спецназа ГРУ и на этот раз не дал осечки.

Сам командир роты и идущие за ним следом полицейский капитан Подопригора и рядовой Моховщиков встретились с командирами взводов под большой сосной, где был установлен полевой телефон, подключенный к кабелю под корнем.

Рядом с телефоном в разных неудобных позах лежали пять тел участников засады.

— Документы посмотрели? — спросил Чигринский.

— Я же говорил, товарищ капитан, у них ни погон нет, ни документов, — вставил свое слово Моховщиков.

— Нет ни погон, ни документов, — подтвердил старший лейтенант Вахтомыч.

— Бедные их матери. Кому-то придется получить цинковый гроб с чужим телом. И плакать над этим телом, а потом и над чужой могилой…

— Номера есть… — сказал лейтенант Простодуев, расстегивая «липучку» на бронежилете убитого солдата и показывая на шее бечевку, на которой висел небольшой алюминиевый кругляшок с выбитым на нем индивидуальным номером. Все, что осталось для идентификации погибших.

— И то хорошо, — кивнул командир роты. — Солдаты выполняли приказ, воевали против вооруженного противника, значит, обвинить их в военных преступлениях нельзя, в отличие от их командира. Отметьте на карте место для следственной бригады и собирайте взводы. Двигаем дальше в маршевом порядке. Пока больше засад не предвидится.

— А если наш командир взвода опять засаду обойдет? — спросил рядовой Моховщиков. — Обошел же он эту…

— Обошел. И прислал тебя с предупреждением. Пусть не он лично, но твой командир отделения прислал. Не вижу разницы. Если будет необходимость, еще кого-то пришлет. Вперед. Идем по предварительному маршруту. Темп — близкий к максимальному.

И снова взводы двинулись двумя колоннами, мало обращая внимания на воду и грязь, но соблюдая направление движения. Командиры взводов шли в голове своих колонн, изредка друг с другом тихо переговариваясь. Замыкал движение капитан Чигринский с привычными уже для него двумя спутниками — полицейским капитаном и рядовым из взвода Гавриленкова…

Хорошо, что этот тип с позорными усиками предупредил Владимира Ивановича о прослушке телефонов. Про систему «СОРМ» профессор Груббер слышал, хотя точно и не знал, что это такое. Но был в курсе, что на этой системе в ФСБ работает целый отдел или, как его еще называют, центр, и что система эта начала свое существование еще во времена КГБ. Так что, вполне вероятно, Тахир и не врал, азербайджанская разведка могла располагать такой системой.

Вернувшись домой, профессор в первую очередь позвонил Варваре. Пусть этот разговор слушают, не жалко. Дочь ответила сразу, видимо, ждала звонка.

— Да, папа. Слушаю. Звонили тебе?

— Звонили. Я даже успел встретиться с их представителем.

— Кто он такой? Чего они хотят? Мы можем заплатить. Квартиру продадим, машину продадим… Мы заплатим…

Варвара задавала вопросы, но не ждала ответов. Она, кажется, уже готова была истерично принять единственную версию, часто употребимую в современном мире — похищение с целью выкупа. Но Владимир Иванович охладил ее пыл.

— Успокойся. Если спрашиваешь, жди ответа. И не теряй голову. Я тебе говорю, что встретился с их представителем. Мерзкий тип с идиотскими усиками. Ведет себя нагло, словно он хозяин в России. Предъявляет требования, не имея в голове ни грамма ума. Не понимаю, как азербайджанские спецслужбы терпят таких уродов в своих рядах? Он же непроходимый дурак…

Профессор завелся как раз потому, что его прослушивали, и даже с некоторым удовольствием высказывался о впечатлении, которое произвел на него этот Тахир.

— Азербайджанские спецслужбы? — переспросила Варвара, не понимая, о чем идет речь. — Что им нужно?

— Они предъявляют нелепые требования. С одинаковыми шансами на успех меня можно было попросить устроить этого Тахира в отряд космонавтов. Признаюсь, я употребил бы все свои связи и постарался устроить его, лишь бы этот человек больше никогда не возвращался на Землю. Но при этом уверен, что шансов у меня не было бы никаких. Нет у меня такой возможности. Как нет возможности сделать то, о чем эти уроды просят… Они дают слишком мало времени. Два месяца вместо трех лет. Это просто невозможно…

— А что нужно сделать?

— Меня толкают на должностное преступление. Но даже если бы я согласился стать предателем, я не сумел бы при всем желании выполнить их нелепые требования.

— А как же Вася? — воскликнула дочь. — Или он тебе уже…

И тут же отключилась от разговора. Есть у нее такая дурная привычка. Когда на языке вертится что-то недоброе, она, чтобы не сорваться, отключается, и все. Может сделать это даже в середине произносимого ею же слова.

Владимир Иванович хорошо знал, что сейчас звонить дочери бесполезно, она просто не возьмет трубку. У нее сейчас истерика. Пройдет полчаса, может быть, час, она сама перезвонит и будет разговаривать уже иначе. Как ему ни жалко было дочь и внука, ничего поделать профессор не мог. Будь у него другая трубка дома, он мог бы позвонить генералу Логинову или же начальнику охраны лаборатории, они бы приняли меры, но, когда трубка под контролем, такие звонки исключены. Есть, правда, Интернет, есть программы мгновенного обмена текстами — и пресловутая «Аська», и «Скайп». Но, чтобы обмениваться текстами, следовало, чтобы оба собеседника находились перед включенными компьютерами. А люди, к которым он мог бы обратиться, сейчас наверняка спят. Уже и во дворе стало заметно темнее, и свет почти во всех окнах погас. Людям с утра идти на работу. Правда, некоторые мерцали голубоватым светом. Или телевизор работал, или, что бывает чаще, компьютер. Если человек всерьез занят компьютерной игрой, ему наплевать и на завтрашнюю работу, и вообще на все…

Владимир Иванович, не отдавая себе отчета, зачем он это делает, включил свой компьютер. Но даже загрузки дождаться не успел, как раздался звонок в дверь. Ночной звонок никогда не предвещает ничего хорошего, и неизвестно, кто там незваный в гости пожаловал. Тем не менее Владимир Иванович распахнул настежь дверь, не заглядывая в дверной глазок. Это был, скорее всего, жест отчаяния перед сложившейся ситуацией.

За порогом стоял человек в камуфлированной военной форме, с автоматом в левой руке. И Владимир Иванович не сразу узнал в этой одежде генерал-майора Логинова…

Опять наполз плотный, как молоко, туман. Хорошо, что успели осмотреть место возможной засады до этого. В тумане легче, конечно, подойти к противнику, но одновременно и увидеть противника сложно. Как, впрочем, и ему тоже. Здесь только выучка спасает или спецтехника. Такая, как тепловизорные бинокли или тепловизорные прицелы. Но ни того, ни другого во взводе не было, и приходилось обходиться только тем, что имеется, то есть собственными глазами.

— Загоскин! — громко позвал старший лейтенант.

— Я!

— Ко мне!

Андрей вынырнул из густого облака тумана и быстро подскочил к старшему лейтенанту.

— Ты сегодня много отходил. Сильно устал?

— Не больше других, товарищ старший лейтенант. Я — в норме.

— Сможешь в тумане сориентироваться?

— Пока ориентировку ни разу не терял.

— И хорошо. Тогда отправляйся к двум взводам. Засаду, думаю, они уже уничтожили. Короче говоря, двигаешь к ним навстречу и предупреждаешь, что я с несколькими бойцами ушел вперед, а взвод оставил на старшего сержанта Клишина. В случае чего, Клишин будет советоваться с майором Зотовым, но общее командование взводом не за товарищем майором, а за старшим сержантом. У него боевого опыта много, он справится. Если взводы догонят нас, пусть вместе проверяют два оставшихся места, пригодных для засады. Я пойду или в обход, или напрямую, не решил еще. Нет, решил — напрямую. Возьму с собой кого-нибудь, а затем пришлю с информацией. Но мне необходимо попасть в лабораторный городок как можно скорее. Майор Зотов объяснит командирам взводов, почему я ушел вперед. Если быстро с засадой справятся, пусть догоняют галопом. Или хотя бы наш взвод в галоп пустят. У меня все. Запомнил?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, запомнил. Разрешите отправляться?

— С Богом…

Младший сержант, не возвращаясь к своему отделению, двинулся в обратную сторону и через несколько шагов растворился в тумане.

— Клишин!

— Я!

— Ко мне!

Поставить задачу замкомвзвода оказалось не дольше, чем командиру отделения. Гавриленков начал соображать, кого ему стоит взять с собой.

— Сергей Сергеевич, а что меня во главе взвода не оставил? Не доверяешь? — спросил майор Зотов. — Я, вообще-то, до высшей школы ФСБ закончил высшее командное училище и командовать обучен.

— А вы сможете, товарищ майор, идти во главе взвода и задавать темп? Сможете одновременно с этим смотреть на тропу и определять глазами мины или «растяжки»?

— Первое мне далось бы с трудном, сознаюсь, — улыбнулся майор, — а второе, думаю, сумел бы. Теорию я знаю. Хотя опыта у меня нет.

— А у старшего сержанта большой боевой опыт, больше всех во взводе. Больше, чем у меня — на целых две командировки. И он все это сможет, на практике уже многократно доказывал это. И встретит солдата, которого я пришлю.

— Понятно. Все как в той сирийской пословице…

— В какой?

— Стадо овец, возглавляемых волком, победит стаю волков, возглавляемую овцой.

— У вас, товарищ майор, обезоруживающая самокритичность. Но мне надо спешить. Извините. Будете меня догонять. Надеюсь, скоро встретимся в лабораторном городке.

— Удачи, старлей, — пожелала «овца» на прощание…

А старший лейтенант взял с собой снайпера взвода прапорщика Волобуева, командира первого отделения младшего сержанта Колю Лазоревского и четверых солдат из разных отделений, которых помнил как хорошо умеющих скрытно передвигаться. Для дела, которое старший лейтенант задумал, этот аспект боевого мастерства был важным элементом. Еще одного солдата, имеющего «легкие ноги», взял с собой для того, чтобы отослать его ко взводу, если встретится засада.

— Сразу запоминай путь. Тебе к взводу в одиночестве возвращаться, а потом туда его же вести. А в тумане заблудиться легко.

— Я, товарищ старший лейтенант, хорошо ориентируюсь, — ответил рядовой.

Вперед двинулись без объяснения задачи. И только на ходу, когда попался более-менее сухой участок, Гавриленков остановился, раскрыл планшет, посмотрел карту и подозвал к себе Волобуева и Лазоревского:

— На случай, если со мной что-то случится… Будете продолжать выполнение поставленной задачи без меня. Старший… — командир взвода посмотрел поочередно на одного и на другого, — старшим останется младший сержант. У него больше и боевого, и командирского опыта. Итак, ставлю задачу…

Какой-то умный человек, слышал краем уха Алексей Викторович Зотов, сказал, что неприятности на людей напускаются для того только, чтобы люди их преодолели и стали сильнее. Но на него такие неприятности навалились, что стать от них сильнее, как показалось, было невозможно. Их даже преодолеть было невозможно. Началось все с появления в лабораторном городке двенадцати полицейских спецназовцев. Открывать на речке Черной туристическую базу для полиции руководитель экспедиции Олег Иннокентьевич Лурье не намеревался, о чем сразу и категорично заявил подполковнику Зотову.

Но полицейский спецназ вел себя предельно нахально. Мало того, что полицейские обыскали домики, где проживали «подопытные кролики экспедиции» — парни из племени ороков, они еще вознамерились обыскать и научные корпуса, даже не ставя в известность, кого или что ищут. Олег Иннокентьевич не случайно предположил, что ментами просто любопытство движет, и если их не «отшить», то скоро они начнут соваться в научные дела. Даже эти очень хотели знать, чем лаборатория занимается. Да и слух о лабораторном городке по округе пойдет. И это профессора Лурье сильно беспокоило.

— Вы мне про какую-то штуку рассказывали, которая в печь кладется, и через три минуты все в помещении — покойники, — спокойным голосом сказал при встрече подполковник.

— Есть у меня такая шашка. Вам нужно? — спросил Лурье и принес упаковку с ядовитой шашкой…

Дело в том, что при разговоре с Зотовым командир отряда спецназа сообщил, что у Черной сопки их будет встречать машина. Ворчал, что придется всю Приханкайскую равнину пересекать, брести через болота до дороги, а потом еще в машине несколько часов мерзнуть в мокрой одежде.

— За пару часов пути до дороги избушка на острове стоит. Там и дрова всегда припасены. Протопите печь, просохните, потом дальше. Все согреетесь, — успокоил его Зотов.

— Где? — достал свою карту полицейский.

Подполковник показал. Он сам не знал, кто поставил эту избушку, но если она стояла, ею требовалось пользоваться. Полицейские хотели пользоваться одним образом, подполковник Зотов — другим. Получив от профессора упаковку с шашкой, он сразу отправил в дорогу старшего лейтенанта Майера. Передавая шашку, приказал засунуть ее в печку, а сверху дровами заложить, и предупредил:

— Смотри, чтобы никто из них не ушел.

Майер взял с собой пятерых солдат и быстрым ходом двинулся через болота напрямик. Он знал здесь все возможные тропы и умел проходить их быстрее, чем даже ороки. А через полчаса после ухода старшего лейтенанта подполковник поднял всех своих солдат по тревоге и приказал взять под охрану корпуса лабораторного городка. В случае попытки полиции проникнуть в лабораторию применять оружие.

Командир отряда спецназа стоял неподалеку и распоряжение подполковника слышал. Быстро собрал всех своих и выступил в сторону болот. Конфликт был исчерпан.

— Надо было сразу так сделать, — заметил Лурье.

— Тогда бы они через неделю снова появились. А мне нужно было, чтобы Майер успел подготовиться. Шашка сработает?

— Без сомнения.

— Значит, больше визитеров не будет.

Но новых визитеров, еще более неприятных, обстоятельства пообещали прислать вскоре. Об этом подполковнику Зотову сообщил информатор из краевого управления МВД. Девять бандитов с Северного Кавказа поплыли на трех лодках к берегам Черной выяснять какие-то отношения с ороками. Ороки, естественно, ни о каких кавказцах не знали и даже слыхом не слыхивали. Алексей Викторович сделал правильный вывод, что ороки кавказцев не интересуют. Это только версия для прикрытия, и была она запущена в форме «дезы» специально, чтобы потом, в случае провала, было какое-то оправдание для этой командировки. Придумать оправдание не сложно. Скажут, что ороки убили кого-то из кавказцев. Адат… Кровная месть… И больше ничего. Это тоже по закону наказуемо, но в меньшей степени, чем государственная измена. А интерес кавказцы наверняка проявляли к данным с компьютеров экспедиции Лурье. Что это за данные, они каким-то образом смогли узнать и, завладев ими, попытаются продать за границу. Коммерческий ход, вполне понятный подполковнику. Но эти девять бандитов, видимо, понятия не имели, что у экспедиции есть серьезная охрана, иначе не поплыли бы вдевятером нападать на сотню бойцов. И потому кавказцы не сильно обеспокоили Алексея Викторовича, хотя о них и пришлось доложить профессору Лурье.

— Эти придурки даже понятия не имеют, насколько ценный материал они могли бы получить, — самодовольно ухмыльнулся профессор. — Мы здесь внесли такой вклад в мировую науку, что его можно оценить только миллиардами долларов. А они продадут все, если сумеют добыть, за какие-нибудь сто тысяч. Пусть забирают хоть все жесткие диски со всех компьютеров. Не жалко, там уже мало данных, все они на внешнем диске моего компьютера. Хотя жалко людей, которых за эти данные расстреляют. Это ведь мои сотрудники, они мне еще нужны. Ничего не отдам… Уничтожь дураков, Алексей Викторович. Уничтожь безжалостно, чтобы другим неповадно было…

— Уничтожу, не волнуйтесь, Олег Иннокентьевич…

Эта неприятность, по большому счету, и неприятностью-то не была. Так, мелкое развлечение, думал Алексей Викторович. Он ни во что не ставил все эти кавказские НВФ[23]. Правда, слегка считался с ними после первой чеченской войны, но после второй считаться перестал. А при невероятном численном превосходстве охраны о какой-то возможности для бандитов добиться успеха вообще речи идти не могло.

Но тут подвалила и следующая неприятность. Блокировкой и уничтожением кавказской банды решили заняться краевые правоохранительные органы. Управление МВД пыталось как-то связать с кавказцами пропажу своего отряда полицейского спецназа, но рисковать другим отрядом не желало и обратилось к военным, которые не отказали. Против кавказцев выступил взвод спецназа ГРУ. Судя по всему, взвод имел информацию о существовании лабораторного городка на речке Черной. Профессора Лурье эта весть сильно обеспокоила. У него начинался какой-то важный этап уже не исследований, а испытаний, который, в случае удачи, на целый год сократил бы срок пребывания здесь экспедиции.

— Почему именно спецназ ГРУ? — спрашивал Олег Иннокентьевич. — Почему не полицейский спецназ или спецназ ФСБ? Первых мы послали бы подальше, а со вторыми просто договорились бы одним сеансом связи с Москвой. Почему спецназ ГРУ?

— Откуда же я могу знать? — Подполковник Зотов сам был в недоумении. — Может, просто полиция боится? Хотя мне не совсем ясно, как армейское командование на это пошло. У нас ведь существует государственная военная доктрина, согласно которой российскую армию нельзя использовать во внутренних конфликтах. Только внутренние войска. Не знаю. Не понимаю…

— Я объясню. Все предельно просто. Обыкновенная конкуренция. Я в курсе, что в ГРУ есть собственная лаборатория по примеру нашей. Но дела у них, насколько я понимаю, не движутся, и им необходимы наши данные. Если они доложат об успехе, о нашем успехе, им дадут финансирование от правительства. Не доложат, финансирования не будет, и их лабораторию закроют. Все просто. Они идут сюда не банду уничтожать, а нас, вдобавок попытаются скачать данные с наших компьютеров. Точно такая же бандитская акция, как и у кавказцев. Что хочешь, Алексей Викторович, делай, хоть танки, хоть фронтовую авиацию вызывай, но спецназ ГРУ останови…

Задача была сложной, хотя и вполне выполнимой, численное преимущество было все же на стороне охраны. И подполковник Зотов начал разрабатывать планы, когда прилетела очередная неприятность. Ему сообщили, что в Москве за превышение должностных полномочий, повлекшее за собой тяжкие последствия, управлением собственной безопасности ФСБ арестован генерал Макарцев. Что за тяжкие последствия, узнать не удалось даже профессору Лурье, который понял только, что это связано с какими-то событиями в Израиле. Тем не менее управление собственной безопасности начало проверку деятельности головной лаборатории и самого профессора Груббера, а заодно собирало все данные о деятельности Дальневосточной экспедиции. Такие новости могли вызвать только внутренний раздрай у всех сотрудников и у охраны и никого не вдохновляли на работу. Профессор Лурье даже отложил проведение практических испытаний до следующего года, когда все успокоится. А Зотов продолжал готовиться к встрече взвода спецназа, когда следующая неприятность не просто попортила нервы, но даже заставила полностью переосмыслить задачу своего пребывания в лабораторном городке. Подполковнику сообщили, что спецназ ГРУ нашел в хижине погибших полицейских спецназовцев и вызвал следственную бригаду. В связи с этим событием в дополнение к уже присутствующему на болоте взводу отправлено еще два взвода спецназа ГРУ.

Вот теперь положение стало критическим. Подполковник Зотов понимал, что при паритете численного состава, который вдруг возник, ему вообще ничего не светит, нет никакой надежды на спасение. Можно, конечно, на что-то надеяться, если уничтожить сначала хотя бы один взвод до того, как он соединится с двумя другими. Тогда удастся и против двух какое-то время продержаться. А тут еще одна весть радости не добавила, хотя была и не конкретной. Однако именно неконкретные вещи заставляют работать воображение, которое, в свою очередь, заставляет волноваться. Подполковнику Зотову сообщили, что из Москвы прибыла какая-то группа офицеров ФСБ, и эта группа выступила на болота Приханкайской равнины вместе с первым взводом спецназа ГРУ. Невольно мысли возвращались к генералу Макарцеву и к управлению собственной безопасности. Это могли быть оперативные сотрудники «девятки»…

И все эти удары судьбы достались подполковнику Зотову в течение одной недели. Тут не мудрено голову потерять. Но он не потерял. Он всегда выворачивался из всех положений, надеялся вывернуться и в этот раз. Алексей Викторович вспомнил цену, названную профессором Лурье, и, зная, что противостоять спецназу ГРУ не в состоянии, просто гробил своих людей в бесполезных засадах, думая, как ему добраться до главного компьютера, профессорского, в котором все данные собраны на одном внешнем диске. Внешний диск легко снять с компьютера и спрятать. Но где его прячет Лурье?

Подошло время действовать. Диск — это спасение Алексея Викторовича. Найти. А потом в лодку, вниз по Черной, и на другой берег Сунгачи. С диском его там примут, а вот без диска выдадут российской стороне сразу. В Китае своих подполковников хватает…

Сколько нелестных слов пришлось выслушать мудрому Акилу Вагабовичу Даштемирову уже на первых километрах пути, не смог бы сосчитать даже нобелевский лауреат в области математики. Сначала он огрызался. Потом огрызаться устал и просто старался не замечать ни слов, ни взглядов, ни жестов. Когда кто-то показывал ему свои промокшие до пояса штаны, Даштемиров просто отворачивался и шел дальше. Пусть еще благодарят судьбу за то, что большую часть пути идут по сравнительно неглубокому болоту. Только пару раз пришлось переходить лужи глубиной до пояса, остальной же маршрут лежал по перемычкам между болотинами, где глубже, чем по щиколотку, ноги намочить не удастся. Но, в конце концов, общее ворчание ему надоело.

— Эй, Кривой, иди ведущим! — крикнул Даштемиров Зубайдулле. — Ты у нас был топографом, карты лучше меня читаешь. Ты и веди…

Зубайдулла отнекиваться не стал. Но, глянув на карту, ничего не понял и спросил:

— Где мы сейчас?

— Где-то вот здесь, — показал пальцем Акил Вагабович.

— А ручей вот этот где?

— Под водой. Ты на его дне стоишь.

— Это не та карта! — возмутился Зубайдулла. — Кто тебе эту гадость подсунул?

— Не просто подсунули, а продали. И очень дорого. Хотя и предупредили, что съемка велась пять лет назад, а здесь на равнине все меняется каждый год. К осени вода поднялась, так как конец лета дождливым был, и все еще раз изменилось.

— Не та карта, — стоял на своем Зубайдулла, рассматривая карту своим единственным зрячим глазом.

— Может, и река не та?

— Река, кажется, та. Но неужели так все меняется? За пять лет…

— У человека за месяц борода отрастает, и его уже не узнаешь, — неожиданно поддержал Даштемирова угрюмый Мухаммадлатиф. — И земля так же меняется. Здесь только вода поднялась, и уже все другое, опустилась — опять другое. Веди, Кривой, твой черед. Акил устал…

— Может, лучше берегом идти? — предложил Кантемир. — Я смотрю, он везде приподнятый, все суше будем.

— И куда мы попадем? — спросил Даштемиров. — На открытое место? Где Черная впадает в Сунгачу, там полностью открыто, и нас там сразу заметят. А нам надо незаметно подойти, войти в их городок, поставить всех к стенке под стволы и содрать со всех компьютеров жесткие диски.

— Какая там охрана? — спросил Ильяс. — Сколько ни бьюсь, ни от кого узнать не могу.

— Руслан сказал, обычно они пару ментов с собой берут. Может быть, даже с автоматами. Но это, как правило, геологи, которые золото моют. Здесь может и ментов не быть. Просто с каким-нибудь ЧОПом[24] заключили договор, те послали пару парней комаров покормить. Ружья помповые есть, наверное, обязательно. Под автоматы, честно говоря, попадать не хочется, поэтому лучше подойти незаметно. А незаметно подойти можно только с противоположной стороны. Там большие заросли ивняка. Значит, нужно обходить по кругу.

— По мне, так лучше целый день на скалу взбираться и спускаться, взбираться и спускаться, чем в болоте мерзнуть, — недовольно проворчал Канбар. — Ночью холодно будет.

— Ночью ты в их домиках согреешься, когда будешь диски с компьютеров снимать.

Канбар был единственным в группе компьютерщиком, и на его навыки надеялись все. Остальные даже не знали, что жесткий диск внешне слегка отличается от тарелки. Правда, еще Акил Вагабович, имея дома компьютер, знал, как жесткий диск выглядит, хотя снимать его не умел.

— Так что, как идем-то? — спросил кривой Зубайдулла у всей группы.

— Идем на ту сторону поселка, как Акил сказал, — решил за всех Мухаммадлатиф.

Его послушались…

Протянешь вперед руку, и кончики пальцев словно бы расплываются…

В таком густом тумане можно ходить и не потерять направление только по асфальтированным дорожкам. И потому старший лейтенант Гавриленков часто сверялся с компасом и с картой. Он предполагал, что противник имеет такую же карту с маршрутом следования взвода. Если в лабораторном городке есть связь с внешним миром, вероятно, есть и Интернет, переслать по нему карту не сложно. Отсюда естественное предположение, что засаду будут делать на этом маршруте. А прапорщик Волобуев время от времени поднимал к глазам свою винтовку с ночным прицелом и просматривал через него предстоящий путь. В тумане ночной прицел работал нормально, как ночью. Это создавало дополнительную безопасность маленькой группе. А безопасность для них была важнее трудности выбранного командиром взвода пути.

Сергей Сергеевич сначала намеревался совершить обход большим болотным кругом, чтобы не попасть на засаду, и так добраться до лабораторного городка, но потом решил, что большой круг отнимет у него и его группы слишком много времени, а для подполковника Зотова нынешняя ночь, возможно, решающая, и именно нынешней ночью он попытается похитить данные и уйти с ними за границу. День следующий уже станет совсем другим. Не будет никаких засад, не будут никому угрожать автоматами кавказские бандиты, и спецназ ГРУ покажется какой-то бывшей, отдаленной угрозой. И вообще, возможно, выглянет солнце, и погода изменится к лучшему. Перед подполковником Зотовым стоит серьезная задача — дожить до завтрашнего дня. Это не так долго, и он постарается выполнить свою задачу, а рассвет встретит уже на левом берегу реки Сунгача.

Старший лейтенант очень хотел подойти к лабораторному городку как можно быстрее, поэтому решился на рискованный маневр. Он взял с собой солдат, которые умеют передвигаться неслышно, чтобы при обнаружении засады, выставленной Зотовым на убиение, пройти прямо через нее. Это будет кратчайший путь к поселку, и этим путем следовало воспользоваться.

Карта подсказывала, что оставалось только два участка, где можно было встретить засаду, и группа уже приближалась к первому из них. Прапорщик Волобуев по просьбе старшего лейтенанта почти постоянно держал прицел прижатым к глазу, из-за чего младшему сержанту Лазоревскому пришлось поддерживать прапорщика под локоть, чтобы тот не упал, споткнувшись на очередной кочке. Нормальная страховка. Так и шли. Но первый участок с ивовыми зарослями оказался пустым, никого там не было. Миновав его, несмотря на сложность ориентации, старший лейтенант Гавриленков добавил скорости в передвижении, отлично помня при этом, что, если нет засады и на последнем опасном участке, значит, солдаты будут ждать спецназ в самом лабораторном городке. А это усложняло задачу, поскольку вести боевые действия там, где есть посторонние, не военные люди — научные работники лаборатории и ороки — гораздо сложнее. Не будешь же насквозь простреливать жилые балки, не зная, кто в них находится.

Последние заросли ивняка перемежались соснами и находились на сравнительно сухом, приподнятом над болотом участке. Место для засады идеальное. Так же, видимо, думал и противник.

Снайпер прапорщик Волобуев даже остановился, чтобы не мешала тряска при ходьбе, и внимательно всматривался в заросли впереди.

— Что там, Александр Георгиевич? — спросил старший лейтенант.

— Вижу начало цепи. Лежат вдоль зарослей. Я только четверых первых сумел рассмотреть, двое с ручными пулеметами. Дальше — небольшой пригорок. Кажется, чья-то голова за ним приподнимается, значит, там продолжение. Все, скрылась голова.

— Понятно. Егоркин!

— Я! — шепотом отозвался рядовой.

— Запомнил место?

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Возвращайся. Приведешь сюда взвод. Пусть по-тихому отработают. Гони…

Рядовой, ни слова больше не говоря, развернулся и ринулся в обратный путь. Через две секунды его уже скрыл туман. А командир взвода знаком подозвал к себе всех своих бойцов, чтобы не пришлось говорить громко. Громкие слова могут быть слышны в тумане. И, словно в подтверждение его осторожности, откуда-то раздался громкий чих. Наверное, какой-то солдат в засаде чихнул. В такой мокроте находиться длительное время — не захочешь, начнешь чихать.

— Обходим справа. Стрелять только в случае опасности для жизни. Кто чихнет, как эти, — кивнул в сторону засады Гавриленков, — от ближайшего получает прикладом в лоб.

Пистолеты-пулеметы «ПП-2000» при пластиковом корпусе имели металлические складные приклады. Получать такой удар не слишком приятно, и желающих чихать не нашлось.

— Под ноги смотреть внимательно. Возможно минирование и «растяжки», — добавил командир. — Двинули…

Шли предельно аккуратно. Карта показывала справа от ивняка ручей, но вместо ручья вдоль зарослей тянулась большая лужа. В грязной воде легко поскользнуться, споткнуться, вообще неловко ступить. Тогда может раздаться громкий всплеск воды, который будет очень хорошо слышен в тумане.

Потому старший лейтенант выбрал, с одной стороны, самый опасный маршрут, а с другой — дающий возможность пройти неслышно. Пошли через сами заросли, в трех метрах за спиной лежащих в засаде солдат, готовые к адекватной реакции на любую угрозу.

Слева вдруг раздался звук, похожий на всплеск воды, и тут же голос солдата, сидящего в засаде:

— Что там такое?

— Бобры резвятся, — ответил ему кто-то. — Их там три штуки бегает. Молодые, шумливые.

— Шапку себе бобровую хочу. У моего отца была. Целый день носил, а вечером уснул пьяный в трамвае. Проснулся только в трамвайном парке и, конечно, без шапки.

— Ты тоже так хочешь?

— Я, когда выпью, не засыпаю, мне, наоборот, бежать куда-то хочется. Активность пробуждается. И чем больше пью, тем активнее становлюсь.

— Просто у каждого человека понятие «больше» разнится. Одному стакан водки — предел. Другому две бутылки — начало.

Когда у противника в засаде идут разговоры — это всегда приятно тем, кого засада поджидает, значит, противник не сосредоточен на выполнении задачи. Так и произошло. Спецназовцы проходили за спинами бойцов засады незамеченными. Сам лежачий строй засады видно почти не было, и только Волобуев просматривал его впереди через ночной прицел своей СВД[25]. В нескольких местах он предупреждал группу, и приходилось сворачивать правее. Как понял старший лейтенант, там солдаты в засаде не лежали, а сидели, оживленно беседуя. Впрочем, туман не только доносил звуки, он еще и делал их невнятными, поэтому слов вообще невозможно было разобрать.

Дважды по знаку прапорщика Волобуева переходили на «гусиный шаг». Опять ему что-то не понравилось в строю засады. Тем не менее засада не тянулась далеко, и было в ней не более двадцати пяти бойцов. Гавриленков еще более укрепился в своем мнении, что, выставляя засаду, подполковник Зотов только уничтожает своих солдат как свидетелей его собственных преступлений. Такая засада не смогла бы даже взвод остановить. А уж если бы взвод объединился с двумя другими взводами, вообще ни о каком успехе можно было даже не мечтать, и любой боец засады обязан понимать это. Но отказаться выполнить приказ солдаты тоже, скорее всего, не могли, это было чревато последствиями. А вот о последствиях, которые могут наступить в случае атаки спецназа ГРУ, солдат, должно быть, не предупредили. Такое предупреждение, очевидно, не входило в планы подполковника Зотова.

Волобуев остановился и начал внимательно «ощупывать» через прицел пространство впереди. Остановились и другие.

— Все, — сказал прапорщик. — Путь свободен…

Рядовой Егоркин встретил свой взвод гораздо ближе, чем предполагал. При высоком темпе передвижения взвод быстро сократил дистанцию до командира. Старший сержант Клишин слегка стеснялся своего командирского назначения, когда рядом находится целая группа офицеров, в том числе и старших, и посчитал нужным все же поставить в известность майора Зотова. И как раз в то время, когда Зотов выслушивал доклад рядового Егоркина, замыкающий колонны командир третьего отделения ефрейтор Нечипоренко подал тревожный сигнал, четырежды прокрякав обеспокоенной уткой. Звук в тумане разнесся далеко, и весь взвод сразу среагировал на него, рассредоточившись полукругом в боевой готовности. Но уже через минуту прозвучал двойной крик утки — отбой тревоги. Старший сержант Клишин вместе с оперативниками ФСБ ждали сообщения от ефрейтора Нечипоренко. И буквально еще через минуту сам ефрейтор вышел из тумана, и с ним два офицера, старший лейтенант и лейтенант. Клишин их сразу узнал и, довольно кивнув, сказал:

— Вовремя нас догнали. Мы как раз получили данные о новой засаде.

Туман словно раздвинулся, и из него двумя колоннами выступили два взвода спецназа ГРУ. В середине строя шел командир роты капитан Чигринский, полицейский капитан Подопригора и рядовой Моховщиков с младшим сержантом Загоскиным. Моховщиков сразу прошел дальше, к своему отделению, которое уже давно не видел. А младший сержант остался рядом с офицерами, на случай, если поступит новая команда.

Чигринский и его офицеры представились операм ФСБ. Майор Зотов коротко обрисовал ситуацию и еще короче необходимость скоростного рейда, который предпринял старший лейтенант Гавриленков.

— Значит, Сергей Сергеевич считает, что этот подполковник, ваш, товарищ майор, однофамилец, подставляет своих солдат, избавляясь от свидетелей?

— Мы с ним решили, что дело обстоит именно так.

— А у нас есть необходимость от свидетелей избавляться?

— Какая у нас может быть необходимость… — передернул плечами майор Зотов.

— Тогда надо попытаться договориться с ними, — бросил на ходу Чигринский и стремительно зашагал вперед.

Командиры взводов и все окружение командира роты устремились за ним. Два пришедших взвода двинулись за своими командирами.

Теперь передвигались уже в три колонны. Рядовой Егоркин находился рядом с командиром роты, сменив на этом посту рядового Моховщикова. Младший сержант Загоскин справедливо посчитал, что его место рядом с отделением, которым он командовал. Туман не заставил колонну снизить темп. Шли быстро, поскольку уже знали, где находится засада. И только на подходе рядовой Егоркин сориентировался и дал молчаливый знак к остановке.

Чигринский позвал своих офицеров, показал раскрытую карту. Командиры взводов раскрыли свои. Команда прозвучала конкретная и категоричная, хотя и произнесена была шепотом. В засаде опять кто-то чихнул, чем привлек внимание капитана, но ненадолго.

— Выходите на позицию с правой стороны, за спинами засады. Не стреляете. Зашли, присели за кусты и даете мне команду. Я обращаюсь к засаде с пламенной речью. Если будет сопротивление — подавить. Не будет сопротивления, разоружить. Если найдете их командира, обезвредить и связать. Может быть, он сам решится дать команду сложить оружие. Все. Вперед. Объясните солдатам, что и их самих могли призвать служить туда, а не в спецназ ГРУ. Это точно такие же мальчишки, как они сами, и потому против них нельзя проявлять полную жесткость. Здесь не Северный Кавказ. Здесь все свои…

— Понятно, Петр Викторович, — согласно кивнул старший лейтенант Вахтомыч.

Взводы выдвинулись быстро и бесшумно.

— Что они там тянут? — недовольно проговорил командир роты.

И тут же получил ответ от утки, которая крякнула дважды. Чигринский двинулся вперед и остановился между первыми двумя толстыми соснами.

— Внимание всем! Солдаты, я к вам обращаюсь. Я — командир роты спецназа ГРУ капитан Чигринский. Сопротивление бесполезно. При первом же выстреле вы будете уничтожены. Поэтому попрошу вас не суетиться и выслушать мои объяснения. — Голос Петра Викторовича звучал четко и громко и разносился туманом далеко. — Вы с кем воевать собрались, хочу я вас спросить? Со своей страной? Вас для этого родина воспитывала, одевала, обучала, кормила? Мы официально представляем российские власти. Российская власть послала нас сюда. А вы хотите в нас стрелять… Послушайте меня. Вас предал подполковник Зотов. Он выставил вас в засаду только для того, чтобы вы все были уничтожены, поскольку вы являетесь свидетелями его преступных действий. Точно так же он выставлял еще одну засаду, большую по численности в два раза. Мы уничтожили ее. Вам же я предлагаю просто сдаться…

Короткая автоматная очередь раздалась откуда-то из глубины зарослей, и тут же раздалась вторая, еще более короткая. Затем все стихло.

Туман помог услышать его вопрос.

— Старший лейтенант охраны, как мне вот подсказывают, начал стрелять в нас, — так же громко объяснил старший лейтенант Вахтомыч. — Его свои же солдаты обезвредили. Они складывают оружие, товарищ капитан. Сдаются… Эй, эй. Нож тоже сюда положи… — Он уже командовал сдачей оружия.

— Слава богу, обошлось без крови, — сказал Чигринский майору Зотову, только что подошедшему к нему вместе со своей группой.

— Значит, старлей Гавриленков прошел через их строй без вреда? — спросил майор.

— Я думаю, они его даже не заметили, иначе здесь уже некому было бы оружие складывать. Гавриленков же не один пошел. Они бы справились с этой засадой…

Так вот, незамеченным, и прошел старший лейтенант Гавриленков вместе со своей группой дальше. До лабораторного городка Дальневосточной экспедиции оставалось совсем недалеко. Но сам городок от болот тоже был отгорожен лесополосой, и, не зная всех наличных сил, что были под рукой у подполковника Зотова, Гавриленков ожидал, что и здесь может располагаться засада. Последний, так сказать, рубеж обороны мятежного подполковника. Туман, конечно, скрывал приближение спецназовцев. Но лесополоса находилась на возвышенности, на которую он заползать не желал, предпочитая обойти ее стороной, и потому Сергей Сергеевич предпочел дождаться приближения темноты. Тем более что ждать предстояло не особо и долго. Темнота уже подходила из-за спины, словно бы нагоняла небольшую группу спецназа. Вот здесь решающую роль и должен был сыграть ночной прицел на винтовке прапорщика Волобуева. Прапорщик начал присматриваться к зарослям заранее, но никого не обнаружил.

— Так что, значит, идем? — спросил старший лейтенант.

— У меня же просто ночной прицел, а не тепловизор, — пожал плечами Волобуев. — Это тепловизор показал бы тех, кто за пригорком прячется. Я их не вижу. А если прячутся? Иногда только выглядывают, чтобы равнину посмотреть, но не в том месте, куда я смотрю. А в другое место прицел перевожу, они выглядывают там, где я перед этим никого не увидел.

— Значит, есть подозрения? — спросил командир взвода.

— Значит, нет уверенности. Подождем десять минут до темноты, тогда обязательно все высунутся, если только там кто-то есть.

Отдыхать, лежа в луже, не самое великое удовольствие. А из лужи выбираться — значит, на открытом месте себя продемонстрировать. Но лучше уж полежать в луже, но остаться в живых, чем теплым трупом раскинуть руки на сухом месте. Да и темнота приходила стремительно, сгущая над головами спецназовцев и без того не радужные облака. Можно потерпеть и дождаться своего момента. А он обязательно будет, этот момент.

— Товарищ старший лейтенант, там кто-то есть. По склону поднимается, — сообщил младший сержант Лазоревский. — Ползком, аккуратно…

— Утка или селезень? — поинтересовался прапорщик Волобуев и поднял винтовку, чтобы опять использовать для наблюдения прицел.

— Наверху у нас… Ага… Повысовывали носы… Человек пятнадцать, не меньше.

— Ползут? — спросил Гавриленков.

— Нет. Наверху — лежат в засаде. Прячутся. А ползут…

Прапорщик перевел прицел ниже и доложил:

— И не утки, и не селезни… Девять человек я насчитал.

— Кавказская банда?

— Пойми их, кто там. Уже темнеет. Лиц не разобрать. А камуфляж — он и в Африке камуфляж. Но сверху их засекли. Готовятся встретить. Уже готовы…

Девять человек как раз подползли к высшей точке, встали в полный рост, и сразу навстречу им из-за склона высунулись автоматные стволы, ударили очереди. Практически почти в каждого бандита стреляли из двух стволов. И кавказская банда перестала существовать в несколько секунд. С такого близкого расстояния промахнуться не сумел бы даже слепой.

— Уже встретили, — констатировал старший лейтенант. — Наша очередь. Вперед! Оружие к бою. Стрелять на уничтожение.

Из лужи спецназовцы выскакивали рывком и тут же падали на землю, продолжая движение ползком. Расстояние и вечерний сумрак скрыли от них то, что происходило в полусотне метров от них. А там из-за склона вышли полтора десятка солдат и подполковник Зотов.

— Вот вам и хваленый спецназ ГРУ, — довольно произнес Зотов.

— А это не спецназ, — сказал один из солдат, — это «черные»…

Подполковник заспешил вниз по склону, перевернул одного из убитых и посветил фонариком в лицо, искаженное злобной гримасой.

— И даже одноглазые… Это кавказские бандиты. Только почему они с суши подходят, когда на лодках плыли? Зачем тогда я пулемет в устье поставил? Ладно, сейчас пришлю пулемет с пулеметчиками. Обыщите пока убитых. Может, поймем, что им здесь нужно было? Тела сбросьте в воду. Не в болото, в реку…

И подполковник ушел за склон в сторону лабораторного городка…

Появление генерала Логинова в такой поздний час Владимира Ивановича удивило сильно, тем более что профессор сам только что думал, как ему выйти на генерала. Правда, этот визит мог быть очень опасен, если головорезы заметят его, то убьют внука. Это была первая мысль профессора, и Константин Петрович, кажется, прочитал ее.

— Не переживайте, профессор, меня никто не видел. Я зашел в крайний подъезд дома, поднялся через люк на крышу и через такой же люк вошел в ваш подъезд. Это безопасно…

— Да, не каждый день нашим генералам доводится бегать по крышам высотных домов, — ответил Груббер. — А я как раз думал, как мне с вами связаться. Мой телефон, как они сказали, прослушивается…

— Они подключили его к системе «СОРМ-2». Мы проверили. Это значит, что операция проводится КГБ Азербайджана, больше у них никто в республике с «СОРМом» не работает.

— Но как вы узнали?

— Проще простого. Мне сообщили из управления собственной безопасности.

— Наверное, это здорово, но как в управлении собственной безопасности узнали? — продолжал удивляться профессор.

— А вы думаете, что «СОРМ» работает только у азербайджанцев?

— То есть они прослушивали мои разговоры?

— Я полагаю, что прослушивали, — помявшись, произнес генерал. — Мы с вами, кажется, во время наших бесед ничего лишнего не говорили? Я вспоминал всю дорогу к вам, но вспомнить ничего не сумел.

— Хорошо. Но мы не о том говорим. Меня больше волнует ситуация с моим внуком, чем все эти разборки внутри службы.

— Я для того и пришел, чтобы вас успокоить. Всю эту банду псевдоразведчиков мы уже вычислили. Они созванивались друг с другом и обговаривали ситуацию. Потом стали связываться с Баку, чтобы узнать. Этот Тахир Расулович сам стал звонить, выяснять.

— Что выяснять?

— Ваши слова, что на исследование только одной генной решетки какой-то определенной национальности требуется около трех лет. Их это сильно взволновало. Они не полные дураки, хотя к умным разведчикам я их отнести тоже не могу. Умный разведчик знает, что большинство провалов агентуры происходит при осуществлении связи. А они вообще начали работать открытым текстом. Должно быть, не считали, что их тоже могут прослушивать и что мы сумеем так быстро среагировать. Да и не среагировали бы, если бы не Девятое управление со своими проверками. А случайность эти парни со счетов сбросили…

— Я не понял, что они выясняли?

— Я же говорю, они не полные дураки и понимают, что, если потребуют от вас сбросить завтра атомную бомбу на Ереван, вы это сделать не сможете. Даже если всю вашу родню возьмут в заложники. Есть объективные сроки.

— И что они узнали?

— Они узнали, что вся их акция — бесполезна и вы никак не сумеете им помочь.

— Но что-то они предпринимать будут? Как они развяжутся с этой ситуацией с похищением Васи?

— Я не умею читать их мысли, поэтому не знаю.

На столе зазвонила космическая мелодия. Трубка смартфона приглашала профессора ответить. Он посмотрел на монитор — высветилась фотография дочери.

— Да, Варвара, я слушаю… — Владимир Иванович был готов принять бой. Он знал, что дочь, если доведет себя до истерики, становится неуправляемой.

Но она сказала совершенно спокойно:

— Отбой, папа…

— Что?

— Отбой тревоги. Вася вернулся. Пять минут назад пришел. И не один…

— Его привели?

— Он сам привел. Громадного одноглазого пса, с которым, как говорит, подружился. Пес рыкает и на меня, и на отца, а Васька доволен. Закрылся с собакой в своей комнате, только через дверь с нами разговаривает. Пса оставили охранять его.

— Как он привел этого пса? Это очень злой пес по кличке Шах. Кавказская овчарка…

— Васька говорит, пес очень добрый, и они подружились. Хозяин собаку бил, а Васька его гладил и подолгу с ним разговаривал. Говорит, тот умеет интонации голоса понимать. Видимо, они в самом деле нашли взаимопонимание, уважают друг друга. Он же такой у нас… Во дворе со всеми кошками и собаками разговаривает.

— Ладно. Не в этом главное. Дай-ка Ваське трубку…

— Он не выходит из комнаты. Не хочет своего Шаха одного оставлять. Говорит, тот обидится. Он собаке обещал.

— Тогда спроси его, ставили ли ему какой-то укол?

— Какой укол?

— Долго объяснять. Спроси, ставили укол?

— Подожди…

Варвара вернулась к трубке только через минуту. Профессор терпеливо ждал. Генерал хмуро и сонно прохаживался по комнате, слушая разговор профессора с дочерью.

— Да, папа, говорит, поставили в руку, — слегка удивленно сообщила Варвара. — Спрашивает, откуда дед про укол знает?

— Объясни ему, что есть такое животное, верблюд называется. Он и рассказал… А ты запомни — дверь никому не открывать. Наш с тобой разговор похитители прослушали. Сейчас слушают. Они могут вернуться за Васей. У твоего мужика есть ружье? Он же охотник?

— И ружье есть, и карабин.

— Пусть приготовит. И никого в квартиру не впускайте, пока я не приеду.

— Хорошо, папа. А что за укол? Это серьезно?

— Думаю, что серьезно. Точно пока не знаю. Все. Отбой тревоги.

И Владимир Иванович отключился от разговора, хотя не отключился от своего беспокойства. И даже более того, когда подтвердился факт укола, поставленного внуку, беспокойство возросло. Что-то следовало предпринимать, иначе жить Ваське осталось два месяца.

— Что будем делать, Константин Петрович?

— Спать ложитесь. Я сейчас свою машину вызову, поеду домой и тоже спать лягу. А у вас завтра важная встреча.

— Какой уж тут сон. К кому мне обратиться, чтобы Ваську исследовали? Полный молекулярный анализ крови взяли, еще какие-то анализы.

— Вы уверены, что это поможет?

— Но что-то делать в любом случае следует. Не сидеть же, сложа руки на животе.

— Мы сделаем. Я уже обговаривал эту ситуацию. Мы сделаем.

— А исследование, анализы…

— Вы работаете над своими вопросами по несколько лет. Неужели вы думаете, что все другие вопросы в три дня решаются? Анализы ничего не дадут. Сейчас существует множество препаратов и быстрого, и медленного убийства, и они практически не оставляют следов. Исследовать можно, но это ничего не даст. Нужен антидот.

— А как заставить их дать антидот?

— Только обменять.

— На генетическое оружие? — удивился профессор словам генерала.

— Вы с ума сошли, милейший. Обменять на Тахира. Разведчиков часто обменивают. Человека на человека, группу людей на группу людей. Почему же нельзя обменять человека на антидот? Я думаю, что можно. Те специалисты, с которыми я беседовал, тоже такого мнения. Можно! Я сейчас даю команду на задержание всей этой банды, а уже завтра будем прощупывать вариант с обменом азербайджанского разведчика на антидот для мальчика. Их разговоры у нас записаны. Жалко, нет первоначального разговора этих бандитов с вашей дочерью. Но улик все равно достаточно.

— Вот, — протянул профессор свою трубку. — Здесь записан мой разговор с Тахиром.

— Прекрасно. Мы перепишем, и завтра я верну вам смартфон. До завтра, Владимир Иванович. Завтра уже будет какая-то ясность с обменом. — Генерал направился к выходу, на ходу набирая на своей трубке какой-то номер: — Генерал Логинов. Ты так и стоишь у крайнего подъезда? Подъезжай к шестому. Я спускаюсь. Да. Я на ходу запрыгну. Да, теперь это не имеет значения.

Закрыв за генералом дверь, Владимир Иванович прошел в комнату и лег на диван, чтобы перевести дыхание и слегка успокоиться. Успокоился он сразу, как человек, всегда своими эмоциями управляющий. Но все же что-то сильно тревожило его, хотя профессор никак не мог понять, что именно. Конечно, судьба внука. Однако если будет антидот, то и волноваться не стоит. Но беспокойство не проходило.

Владимир Иванович встал, прошел на кухню, заварил себе двойную порцию кофе и выпил. Слегка заколотилось сердце. Но только после этого Груббер стал понимать, что беспокойство его как-то связано с рабочими процессами в лаборатории. И даже не с проверкой управления собственной безопасности ФСБ. Здесь было что-то другое. Проверка вообще, возможно, не коснется его самого, а уйдет в Дальневосточную экспедицию.

Ах да… Дальневосточная экспедиция. Она была рассчитана на три года, но профессор Лурье сумел за два года добиться результата. Теперь результат необходимо проверить, и Лурье готов к испытаниям. Но Олег Иннокентьевич ждет только одного — посылки от Владимира Ивановича. Ему нужны препараты по подавлению отдельных генов. Сам Груббер этими препаратами не занимался, но ими занимается профессор Отто Огервайзер и готов уже завтра дать Владимиру Ивановичу несколько формул. Герр Огервайзер вышел на эти препараты случайно, но потом сумел разработать целую группу. Он же генетик только отчасти, по основному своему профилю Огервайзер — микробиолог, и препараты подавления определенных генов создавать умеет.

Здесь — препараты, которые будут вводить орокам…

Ваське ввели препарат…

У Владимир Ивановича вдруг закружилась голова. Но он все же добрался до городского телефонного аппарата, вспомнил номер трубки своего гостя и набрал его. Была уже глубокая ночь. После дороги немецкий гость сладко спал, но все же через несколько минут ответил недовольно на немецком языке:

— Я слушаю.

Владимир Иванович сразу перешел на английский:

— Герр Отто, извините, что разбудил вас. Это профессор Груббер…

— Да, слушаю вас, мистер Груббер.

— У меня большие неприятности, похитили моего внука. С меня требуют то, что я не могу дать. И вы сами, наверное, понимаете, что наша встреча состояться не может.

— Я могу вам чем-то помочь? Если требуют деньги, я найду какую-то сумму.

— Нет. С меня требуют мои рабочие материалы. А это невозможно. Но будем решать проблему. Только вот жалко, что встреча срывается…

— Да. Это неприятно. Значит, я могу завтра улететь с утренним рейсом?

— Я пришлю вам машину.

— Если можно. К десяти утра…

— Машина будет стоять у гостиницы. Та самая, на которой я вас встречал. Только за рулем будет водитель. Извините, герр Отто, что так получилось.

— Ничего страшного. Главное, чтобы у вас все было в порядке. Удачи вам, мистер Груббер…

Только положив трубку, профессор осознал, от чего он отказался. Но одновременно осознал и то, что орокам никто не будет вводить препарат, несущий смерть. А Ваське… А Ваське добудут антидот. Генерал обещал…

— Тихо выдвигаемся… Ползем… Волобуев остается на месте. Страхует. Если будет возможность не стрелять — не стреляйте…

Старший лейтенант Гавриленков первым пополз вперед, сокращая дистанцию до предельно малой, когда их оружие — короткие и легко управляемые пистолеты-пулеметы — будет иметь значительное преимущество. Солдатам было не до спецназовцев, выползающих из тумана. Бандитов обыскали, сложили документы в одну стопку на камне. Оружие отставили в сторону и взялись за трупы, чтобы перенести их к реке. Тогда-то старший лейтенант поднялся в полный рост и встал около автоматов противника, составленных у ствола дерева.

— Не стоит таскать, ребята… Не утруждайте себя. Следственная бригада скоро будет здесь, поэтому предлагаю всем просто лечь на землю лицом вниз и положить руки на затылок. Мои солдаты вас свяжут во избежание вашего расстрела. Согласны?

— Ты кто такой? — с вызовом шагнул вперед один из солдат. Возможно, если судить по возрасту, это был даже молодой офицер, но, когда не носят погоны, определить сложно. Коля Лазоревский среагировал моментально. Сделал стремительный скачок, потом его нога взлетела и остановила несогласного на полушаге. Такой удар кого хочешь опрокинет. Опрокинул и этого. Других несогласных не оказалось.

— Я — командир взвода спецназа ГРУ старший лейтенант Гавриленков. Не стоит сопротивляться, ребята. У вас никаких шансов нет, поверьте. А подполковник Зотов вас подставляет как свидетелей своих преступлений под расстрел. Вы для него — лишние люди. Но сами-то вы должны соображать. С кем и за кого воевать собрались? Повторяю просьбу. Ложитесь лицом вниз.

Переглянувшись, сначала только двое из солдат легли рядом с упавшим на спину после удара младшего сержанта, потом легли и остальные. Лазоревский упавшего на спину перевернул и начал связывать.

— Коля, ты со мной. Остальные работают, — позвал старший лейтенант Лазоревского. Но тут с болота трижды прокричала утка. — Нет. Отставить. Наши подошли. Объяснишь, что я в городок побежал. Мне Зотова «добыть» надо. Кстати, солдатики уважаемые, а кто мне подскажет, где можно сейчас найти вашего подполковника? Куда он убежал?

— На берег. За пулеметом.

— В городке еще есть охрана?

— Нет. Всех в засады отправили.

— А в каком балке полковник живет?

— Половина красного балка. Слева — профессор, справа — товарищ подполковник.

— Спасибо, твоя любезность будет учтена. Я побежал…

Последняя фраза была уже предназначена солдатам спецназа ГРУ, которые заканчивали связывание местной охраны.

— Может, помочь, товарищ старший лейтенант? — спросил все же младший сержант Лазоревский.

— Сам справлюсь. Встречай пополнение. Уже шорох в тумане слышен. Скажи им, что слишком шумно идут…

Одной головной болью у подполковника Зотова стало меньше. Объявилась-таки банда кавказцев, которыми его сильно пугали. А он недоумевал — куда они запропастились? И не такими страшными они оказались. Всего несколько секунд потребовалось, чтобы всех их уничтожить. Но со спецназом ГРУ так не получится. Подполковник много слышал про «летучих мышей» и понимал, что его солдаты противостоять им не смогут. Да и не надо. И солдаты уже Зотову были не нужны. Он все же сбегал в устье Черной, сказал пулеметному расчету, куда идти, чтобы спецназ ГРУ встретить. Пусть встречают. Пусть сами со спецназовцами потом разбираются. У подполковника Зотова были собственные планы на дальнейшее. И он направился в свой балок. Балок был разделен на две жилые секции. В одной половине и жил, и работал профессор Лурье, во второй — подполковник Зотов. В окне профессора горел свет. Зотов постучал в дверь — вежливость забывать не следует, но стук был торопливым и громким.

— Олег Иннокентьевич! Олег Иннокентьевич…

Лурье открыл дверь изнутри и удивленно спросила:

— Что случилось, Алексей Викторович? Спортом занимались? Дышите тяжело…

Дышал Зотов так умышленно.

— Помните наш разговор? Про спецназ ГРУ…

— Помню… И что?

— Он войдет в наш городок с минуты на минуту. Вам нужно ваш съемный диск спрятать.

Профессор заметно испугался.

— Спрятать. Да. Только — куда?

— У меня в устье оборудована площадка под пулеметную точку. Там под бетоном ниша есть. Вода туда не попадает. Можно пока туда засунуть. Он большой? Поместится?

Разговор этот был Алексеем Викторовичем заранее продуман, с учетом всех особенностей характера профессора Лурье.

— Он небольшой.

— Покажите…

Лурье всей своей долговязой фигурой нырнул под стол, за тумбочку, и вытащил оттуда съемный жесткий диск. Зотов, пока профессор был под столом и ничего не видел, уже приготовил нож. Едва Олег Константинович выпрямился, подполковник сделал шаг вперед.

— Это даже в моем кармане поместится… — сказал он, нанося удар.

С Лурье свалились очки, а сам он двумя руками схватился за руку подполковника, выдергивающую свое оружие. Лурье и ладони себе в дополнение порезал, но, даже не заметив, зажал ладонями рану на животе. Зотов столкнул профессора с дороги и ринулся к выходу, в одной руке по-прежнему сжимая нож, в другой жесткий диск. И нечем было взять свой автомат, оставленный в тамбуре. Он стал засовывать жесткий диск в верхний карман своей «разгрузки», куда тот не помещался — карман был слишком узок. Зотов тем временем пинком распахнул дверь. Но взять в руки прислоненный к стене автомат так и не успел. За дверью стоял старший лейтенант Гавриленков, и на подполковника смотрел короткий ствол пистолета-пулемета с глушителем.

От отчаяния подполковник Зотов истерично взревел диким раненым зверем и с ножом в руках прыгнул из тамбура балка прямо на оружейный ствол. Может быть, хотел таким образом с жизнью расстаться. Но старший лейтенант стрелять не стал. Он просто шагнул в сторону, и Зотов, как был в тяжелом бронежилете, так всем своим телом и грохнулся в лужу, обдав Сергея Сергеевича грязью. Лужа оказалась мелкой и не смягчила удар. А старший лейтенант тут же наступил на левую руку подполковника и вытащил из нее жесткий диск. Правая рука Зотова все еще сжимала нож и пыталась как-то вывернуться, чтобы была возможность нанести удар старшему лейтенанту хотя бы по ногам. Только после этого Гавриленков выстрелил. Пуля пробила и кисть, и рукоятку ножа, сломав его.

Сразу после выстрела Сергей Сергеевич обернулся на шум множества бегущих ног и вскинул пистолет-пулемет. Но это бежали солдаты спецназа ГРУ во главе с капитаном Чигринским.

— Готово, Сереня? — спросил командир роты.

— Готово.

— А это отдай мне. Меня сюда специально за этой штукой послали…

Капитан без усилий вытащил из руки старшего лейтенанта внешний жесткий диск с компьютера профессора Лурье…

БНД — федеральная разведывательная служба ФРГ. (Прим. автора.)

Генетическое оружие — специалисты в области безопасности считают, что это искусственно созданные штаммы бактерий и вирусов, измененные с помощью технологий генной инженерии таким образом, что могут вызывать негативные изменения в организме человека. Генетическое оружие действует в зависимости от пола, возраста и различных антропологических признаков, которые можно выявить путем анализа структуры ДНК, хранящей генетический код (поскольку различия между отдельными людьми и популяциями связаны с неравномерным распределением белков в их отличительных генах). Генетически обусловлены (закодированы в ДНК) внешний вид человека, манера поведения, длительность жизни и множество других характеристик. Генная инженерия позволяет также создавать копии ДНК — на этом принципе строятся все эксперименты по клонированию, вызывающие наибольшие споры и неприятие со стороны общественности и церкви. (Прим. автора.)

ПБС — прибор бесшумной стрельбы. (Прим. автора.)

ПМС — прибор малошумной стрельбы. (Прим. автора.)

Катастрофическое падение уровня воды в крупном озере Ханка в 1980 году сказалось на всей окружающей природе. Река Сунгача, связывающая озеро Ханка с рекой Уссури, полностью потеряла способность к судоходству, хотя мелеть она начала еще в середине двадцатого века, обмелело и заросло травой множество озер, раньше считавшихся гордостью местности. Реки, впадающие в Сунгачу, превратились в маленькие речки. Природный катаклизм в первую очередь сказался на жизни коренных местных жителей.

РПК — ручной пулемет Калашникова, штатный пулемет на вооружении взвода спецназа ГРУ.

Кирьят-Оно — город Тель-Авивского округа Израиля.

СВР — Служба внешней разведки России, бывшее Первое главное управление КГБ СССР.

«Лесная школа» — обиходное название Академии Службы внешней разведки. Расположена в лесном массиве в Мытищинском районе Московской области. Отсюда и название.

Нес-Циона — город в Центральном округе Израиля. Там в биологическом институте располагается основной центр исследований Израиля по созданию химического и биологического оружия. Этот центр поставил себе очень сложную задачу, поскольку и арабы, и евреи имеют семитское происхождение и различить их гены чрезвычайно сложно. Тем не менее, как сообщают источники в самом Израиле, ученым удалось выявить специфические особенности генетического профиля некоторых арабских общин. Причем особый упор в исследованиях делался на изучение населения Ирана. И даже было создано, хотя и не опробовано, генетическое оружие, которое возможно распространить путем распыления микроорганизмов или заражения ими водопроводов. Но практика показывает, что всегда изначально создается оружие, и только потом ученые из другой сферы приложения сил придумывают носители и другие методы доставки оружия до противника. Однако, утверждают израильские специалисты, достаточно раздавить в автобусе ампулу, чтобы началась выборочная этническая эпидемия. (Прим. автора.)

Понятия максимальной и крейсерской скорости часто путаются, хотя это совершенно разные вещи. Максимальная скорость — эта та скорость, с которой судно может передвигаться при полной нагрузке на двигатель. Крейсерская скорость — это оптимальная скорость при наиболее выгодном расходе топлива, то есть позволяющая преодолеть без дозаправки наибольшее расстояние. Обычно крейсерская скорость составляет не более восьмидесяти процентов максимальной скорости, хотя у отдельных судов может опускаться до тридцати процентов. (Прим. автора.)

Адон (иврит) — господин. Иногда употребляется слово «кводо», но оно больше присуще официальной уважительной речи и в бытовом лексиконе считается вычурным. (Прим. автора.)

БСЭС — боевой свод эволюционных сигналов. (Прим. автора.)

ФСО — федеральная служба охраны, занимающаяся охраной государственных чиновников высокого уровня и высших лиц государства. (Прим. автора.)

«Аз не вем сего» — искаженная фраза из Евангелия. Когда апостола Петра трижды обвиняли в том, что он ученик Христа, Петр трижды отрекался фразой «Аз не вем его», то есть «Я не знаю его». (Прим. автора.)

Затвор пистолета-пулемета «ПП-2000» располагается над стволом впереди ствольной коробки и взводится коротким движением вправо или влево. Предохранитель располагается под большим пальцем с левой стороны оружия. Сравнительно невысокая скорострельность «ПП-2000» (около шестисот выстрелов в минуту) дает возможность этому оружию стрелять прицельно с высокой кучностью и увеличивает поражающие способности пистолета-пулемета. Для сравнения можно сказать, что, например, скорострельность «MicroUZI» составляет 1250 выстрелов в минуту, скорострельность автоматического пистолета «Glock 18» — 1300 выстрелов в минуту. Эти особенности не позволяют данным видам оружия вести прицельный огонь строго по намеченной цели, почему профессионалы от таких видов оружия и отказываются. (Прим. автора.)

Акил (арабск.) — мудрый.

Бакы — азербайджанское произношение названия города Баку. (Прим. автора.)

«МОН-50» — стандартная противопехотная мина направленного действия, наряду с «МОН-100» и «МОН-200» стоит на вооружении в российской армии. (Прим. автора.)

«АКС-74У» или «АКСУ-74» — модификация автомата Калашникова с коротким стволом, созданная специально для полиции и внутренних войск для действий в условиях города. Используется и в армии в качестве оружия экипажей танков, бронемашин и артиллерийских расчетов. (Прим. автора.)

Балок — жилой вагончик в условиях Крайнего Севера и Дальнего Востока. (Прим. автора.)

ХОЗО — хозяйственный отдел, ведает, в том числе, и материально-техническим снабжением, за исключением вооружения и боеприпасов, которые находятся в ведомстве штаба.

НВФ — незаконное вооруженное формирование. (Прим. автора.)

ЧОП — частное охранное предприятие. (Прим. автора.)

СВД — снайперская винтовка Драгунова калибра 7,62 миллиметра. По сути своей не является снайперской винтовкой, а только оружием, увеличивающим дальность эффективной стрельбы. (Прим. автора.)