Изучающему арабский язык, философию и культуру арабов предлагается двуязычное издание повести ливанского писателя Джебрана Халиля Джебрана «Сломанные крылья».

Нашему читателю нет нужды специально представлять Джебрана (1883 - 1931). Его творчество известно по таким работам, как «Арабская проза» и «Современная арабская проза», «Восточный альманах» (1958 и 1974 гг.), сборники избранных произведений «Сломанные крылья» и «Слеза и улыбка», академическое издание «Джебран Халиль Джебран. Избранное». Перевод книги Джебрана «Пророк» был включен в планы сразу нескольких московских издательств. В части и публикаций на русском языке Джебрану повезло гораздо больше, чем любому другому представителю арабской литературы XX столетия.

Критический обзор творчества Джебрана содержится в монографии М.В. Николаевой «Гора и метафора», где прослеживается история становления современной ливанской литературы.

Повесть «Сломанные крылья» - первое (и единственное) крупное произведение этого ливанского автора, как и первая крупная форма, с которой ведет отсчет современная арабская проза. По существу это — развернутая метафора, повествующая не столько о страданиях героини повести Сельмы Караме, сколько о трагедии арабского Леванта. «Птица со сломанными крыльями никогда не взлетит в воздух», - говорит Сельма. Джебран оказался пророком. При жизни нашего поколения не одна левантийская птица поломала себе крылья, пытаясь вырваться на свободу из своей клетки.

В дальнейшем стихией Джебрана стали исполненные глубокого философского смысла стихотворения в прозе и поэтические эссе. Его творческий метод сам по себе уникален. В истории мировой мысли глубинные этико-философские структуры редко выходят на поверхность в столь совершенной художественной форме. Печатью такого удивительного изящества отмечена и повесть «Сломанные крылья». Читатель убедится в этом с первых же страниц книги.

Язык повести прост. Освоив его, учащийся может смело отправляться в плавание по бескрайним морям арабской художественной и научной философской литературы.

Счастливого пути!

Вы, о люди, вспоминаете о заре вашей юности, с радостью возвращаясь мыслью к ее образам, и сожалеете лишь о том, что время это никогда не вернется. Я же вспоминаю ту пору, как узник, вышедший на свободу, - стены темницы и тяжесть своих оков. Вы называете годы, что проходят между детством и юностью, золотым веком, который насмехается над превратностями судьбы; годы эти пролетают над головами забот и волнений, как пчелка, спешащая в цветущий сад, - над стоячим болотом. Я же не могу назвать свое отрочество, иначе как порой тайных, немых страданий, которые скрывались в сердце, бушуя там, как буря, и, подобно ему, ширились и росли; эти чувства не получали выхода, чтобы ринуться в мир опыта, пока в сердце не вошла любовь и не распахнула его врата, наполнив светом самые дальние уголки. Любовь освободила мой язык, и я обрел дар слова, изранила веки - и слезы хлынули из моих глаз, разверзла гортань и исторгла из нее жалобный стон.

Вы часто вспоминаете поля и сады, площади и улицы, которые были свидетелями ваших игр и слышали шепот вашей невинности. Я также вспоминаю этот прекрасный уголок Северного Ливана. Стоит отвлечься от мирской суеты, и, словно наяву, вижу эти исполненные спокойного очарования долины, вижу горы, в дерзком величии рвущиеся к небу; стоит укрыться от шума людских сборищ, и явственно слышу пение ручьев и шелест ветвей. Но все эти красоты, о которых я вспоминаю сегодня, тоскуя по ним, как младенец - по груди матери, подвергали мучительной пытке мой дух, заключенный в темницу юности; так, верно, чувствует себя сокол, сидящий в клетке, при виде своих собратьев, свободно парящих в необъятном пространстве; это они наполняли мою грудь болью томлений и горечью раздумий, окутывали сердце пеленой безнадежности и отчаяния, сотканной перстами горьких сомнений.

Стоило мне выйти за город, как я возвращался, беспричинно тоскуя; стоило взглянуть на облака, переливающиеся разноцветными красками в лучах заходящего солнца, как я исполнялся возрастающего уныния, не умея объяснить себе природу этого чувства; стоило услышать, как щебечет ласточка или поет ручеек, как меня охватывал приступ неведомой прежде тоски.

Говорят, что неведение - колыбель счастья, а счастье -источник покоя. Может, это и верно для мертворожденных, живущих на земле холодными бездыханными трупами. Однако когда слепое неведение сопутствует пробудившемуся инстинкту, оно страшнее пропасти и горше смерти.

Впечатлительный, полный чувств юноша, которому недостает опыта, - несчастнейшее из созданий пред ликом солнца. Он разрывается душою между двумя могучими силами: одна из них, тайная, уносит его за облака, открывая в тумане грез прелести сущего, другая же, явная, привязывает к земле и, засыпав глаза прахом, оставляет испуганно блуждать в непроглядном мраке.

Руки грусти - сильные, хотя и шелковые на ощупь, -стискивают сердце, мучая его одиночеством. Одиночество - такой же спутник грусти, как и сподвижник любого порыва духа. Душа юноши, страдающего от одиночества и подвластного приступам грусти, подобна белой, только что распустившейся лилии, которая вздрагивает от малейшего дуновения зефира, открывает сердце лучам зари и складывает лепестки при появлении призраков вечера. И если у юноши нет развлечений, занимающих его ум, и нет друзей, с которыми он мог бы поделиться своими чувствами, жизнь становится для него тесной тюрьмой, где взор схватывает лишь сети пауков, свешивающиеся со стен, а слух - жужжание насекомых, снующих но углам.

Что же касается грусти, которая владела мной в юности, то ее вызывала не нужда в развлечениях, которых у меня было достаточно, и не потребность в друзьях, которых я находил повсюду, - она была симптомом естественного недуга души, который вызвал во мне любовь к одиночеству и уединению, подавил тягу к развлечениям и забавам и сорвал с плеч крылья молодости; в жизни своей я уподобился горному озеру, которое в грустном спокойствии отражает образы призраков, переливы облаков и тени ветвей, но не находит выхода, чтобы звонким ручьем ринуться к морю.

Такова была моя жизнь, пока мне не исполнилось восемнадцать лет. И вот тогда я как бы поднялся на горный пик, в задумчивости взглянув на мир, и взору моему открылись пути людей, нивы их чаяний, кручи забот, пещеры законов и традиций.

В том году я был рожден заново, ибо жизнь человека, который не был зачат грустью, рожден отчаянием и положен любовью в колыбель грез, подобна белой, пустой странице в книге бытия.

В том году я почувствовал, что небесные ангелы смотрят на меня из-под ресниц прекрасной женщины, и увидел, как демоны ада бушуют и пляшут в груди преступника. Тот, кто не сталкивался с ангелами и демонами на почве жизненных превратностей, навсегда останется бесчувственным невеждой.

Весной этого удивительного года я был в Бейруте. Стоял апрель. В садах города зеленели травы и распускались цветы, как тайны, что земля открывает небу. Миндальные и яблоневые деревья в белых благоуханных одеждах стояли среди домов, как гурии в блестящих нарядах, избранные природой в невесты и жены поэтам и мечтателям.

Весна красива везде, но в Сирии она - прекрасна... Весна -дух неведомого бога - обходит землю быстро, но в Сирии замедляет шаги и, оборачиваясь назад, беседует с духами царей и пророков, витающими в пространстве, напевает в лад с ручьями Иудеи бессмертные гимны Соломона, повторяет с кедрами Ливана гимны былой славы.

Бейрут весной милее, чем в иные времена года. Нет грязи, которую приносит зима, как нет и летней пыли, а без дождей и жары он - как молодая красавица, что, искупавшись в ручье, вышла на берег обсушить свое тело в лучах солнца.

В один из таких дней, полных пьянящего дыхания и ласковых улыбок апреля, я отправился навестить друга, который жил за городом, вдали от людских сборищ.

И вот когда мы вели разговор, поверяя друг другу свои чаяния и надежды, к нему явился еще один гость. То был почтенный старец лет шестидесяти пяти; в простой одежде, с изборожденным морщинами лицом, он держался с большим достоинством. Я почтительно встал, но не успел в знак приветствия пожать его руку, как друг мой сказал: «Уважаемый Фарис-эфенди Караме». А затем в лестных словах представил меня. Взгляд старика оживился; потирая кончиками пальцев высокий лоб, обрамленный белоснежными прядями, он, казалось, искал в памяти нечто, давно утраченное; потом, приветливо улыбнувшись, шагнул мне навстречу.

- Ты - сын любимого старого друга, что был спутником моей юности, - сказал он. - Рад видеть тебя - нет большего счастья, чем встретить отца в лице его сына.

Тронутый его словами, я сразу же почувствовал к нему симпатию. В нем было нечто такое, что внушало чувство покоя так инстинкт влечет птицу к ее гнезду, когда приближается буря. Мы сели, и он повел рассказ о времени, когда был дружен с моим отцом, вспоминая дни юности, что давно уже прошли, и вечность, окутав их саваном в его сердце, похоронила в груди. Старики возвращаются мыслью к событиям минувшего, как странник, истосковавшийся по родине, - к дому своих предков, и любят говорить о них, как поэт - читать лучшую из своих касыд. Они живут душой в закоулках прошлого, ибо настоящее проходит мимо, не обращая на них внимания, а будущее предстает перед их взором, окутанное туманом смерти и мраком могилы.

В рассказах и воспоминаниях незаметно пробежал час, как тень ветвей по зеленой траве. Фарис Караме собрался уходить. Прощаясь, он пожал мне руку и обнял за плечи.

- Вот уже двадцать лет, как я не видел твоего отца, - сказал он. - Восполни же столь долгую разлуку - будь частым гостем в моем доме.

Я благодарно поклонился, обещая выполнить то, что надлежит сделать сыну для друга его отца.

С уходом Фариса Караме я принялся расспрашивать о нем моего друга, и он с опаской сказал:

- Нет такого человека в Бейруте, кого богатство сделало бы столь добродетельным, а добродетель - столь богатым. Одним из немногих он, придя в этот мир, покинет его, не причинив никому обиды. Однако такие люди почти всегда несчастны, ибо, не умея хитрить, они лишены защиты от козней и коварства людей...У Фариса Караме - единственная дочь, которая живет вместе с ним в роскошном загородном доме. Девушка столь же открыта душой, как и отец, и мало кто из женщин сравнится с ней красотой и изяществом. Но и она будет несчастна - огромное богатство отца поставило ее сейчас на край мрачной и страшной бездны.

При этих словах скорбь и сожаление отразились на лице моего друга.

- Фарис Караме, - продолжал он, - благородный и честный старик, но бесхарактерность сделала его слепым и глухим перед хитростями лицемеров и интригами корыстолюбцев. Дочь же, как ни умна она и как ни возвышена духом, во всем подчиняется его переменчивым желаниям. Такова тайна в жизни отца и дочери, и ее разгадал человек, соединяющий в себе алчность с лицемерием и злобу с хитростью. Это - архиепископ; прикрываясь словами Евангелия, он выдает свои пороки за добродетели; это - духовный владыка в стране религий и сект, и души людские трепещут перед ним, а спины - гнутся, как выи животных под ножом мясника. У него есть племянник, в душе которого распущенность и порочность сплелись так, как змеи и скорпионы — на стенах пещер и в водах болот. Недалек тот день, когда архиепископ, облаченный в ризы, встанет перед сыном своего брата и дочерью Фариса Караме и своей грешной рукой поднимет над их головами брачный венец, связав цепями таинства и заклинания чистое тело с гниющим трупом, соединив властью порочного закона небесный дух с тленным существом, вложив сердце дня в грудь ночи. Это все, что я могу рассказать тебе о Фарисе Караме и его дочери. Не расспрашивай меня больше об этом, ибо вспоминать о несчастье - значит приближать его, как вспоминать о смерти - значит приближать смерть.

Мой друг отвернулся к окну и окинул взглядом пространство, как будто искал разгадку тайн дней и ночей среди частиц эфира.

- Как и обещал, завтра же навещу Фариса Караме, - сказал я. -Приятно, что он сохранил столько воспоминаний о времени, когда был дружен с моим отцом.

Мой друг изменился в лице, как будто мои простые слова внушили ему некую страшную мысль, и долго - с жалостью, состраданием и страхом - смотрел мне в глаза. То был взгляд пророка, читавшего в глубинах людских душ неведомое самим душам. Губы его слегка вздрогнули, но он ничего не сказал. В замешательстве я шагнул к двери и, обернувшись, заметил, что его глаза следят за мною с тем же странным выражением. То, о чем он думал в эти минуты, я постиг позже, когда воспарил духом из мира количеств и мер в ангельские сферы, где сердца разговаривают взглядами, а души ширятся от взаимной приязни.

Через несколько дней, когда мне наскучило одиночество, а глаза устали от чтения пустых книг, я взял экипаж и велел отвезти себя к дому Фариса Караме. Близ сосновой рощи - излюбленного места прогулок жителей Бейрута - кучер свернул с дороги, пустив лошадей рысью по тенистой ивовой аллее, окаймленной колышущимися травами, виноградниками и апрельскими цветами, улыбающимися своими яхонтовыми, золотистыми и изумрудными устами.

Через минуту экипаж остановился перед воротами уединенного дома, окруженного просторным садом, благоухающим розами и жасмином, с изгородью из колючего кустарника.

Едва я сделал несколько шагов по саду, как в дверях дома появился Фарис Караме, который вышел мне навстречу, как будто стук колес в этом уединенном уголке оповестил его о моем приезде. Он радостно приветствовал меня и пригласил в дом, где усадил рядом с собою и, подобно заботливому отцу, принялся расспрашивать; его занимало все, что касалось меня, - и мое прошлое, и будущее. Я отвечал ему в том тоне, исполненном грез и надежд, в каком поют свою песнь юноши, пока волны фантазии не выбросят их на берег жизни - навстречу борьбе и труду...

У юности крылья с перьями из поэзии и нервами из иллюзий; на них она возносится в заоблачные выси, откуда мир видится в свете, окрашенном всеми цветами радуги, а жизнь звучит гимнами величию и славе, но бури опыта ломают поэтические крылья, и юность опускается на землю - в мир, похожий на кривое зеркало, где каждый отражается в искаженном виде...

И вот из-за бархатной портьеры появилась девушка в платье из тонкого белого шелка. Она не шла, а, казалось, плыла прямо ко мне. Я встал; поднялся и старик.

Это моя дочь Сельма, - сказал Фарис Караме. Представив же меня, он ласково пояснил:

- Время укрыло от меня старого друга, и теперь он снова передо мной в облике сына. Так я вижу отца, хотя его и нет с нами.

Девушка пристально посмотрела мне в глаза, как бы стремясь узнать, кто я, и угадать причину моего прихода, затем, сделав еще шаг, протянула мне руку, белую и нежную, как полевая лилия, и прикосновение ее ладони наполнило меня неким странным чувством, чем-то напоминавшим поэтическую мысль при ее зарождении в воображении поэта.

Мы сели в молчании, как будто с приходом Сельмы в гостиной появился некий вышний дух, внушающий безмолвное благоговение. Словно почувствовав это, она обратилась ко мне с улыбкой:

- Отец часто рассказывал о твоем родителе. Для меня не секрет истории их юности. Если такие же рассказы ты слышал и от своего отца, значит, эта встреча - не первая между нами.

Старика порадовали ее слова, и на его лице появилось выражение удовольствия.

- По натуре и воспитанию Сельма идеалистка, - сказал он.-Она видит все вещи погруженными в мир души.

Фарис Караме, говоря со мной был исполнен полнейшего внимания, и бесконечной нежности. Казалось, он открыл во мне волшебную тайну, с которой на крыльях воспоминаний вернулся к весне своей жизни.

Он не отрывал от меня глаз, воскрешая призраки своей юности; я же, наблюдая за ним, погружался в мечты о будущем.

Взгляд его оберегал меня, как ветви осеннего дерева, увешанного плодами,— хрупкий росток, полный спящей силы и слепой жизни. Старое дерево, прочно ушедшее в землю корнями, испытало на своем веку зной лета и стужу зимы, бури и непогоды времени, а нежный и слабый росток знал только весну и вздрагивал от одного дуновения утреннего зефира.

Сельма же молча смотрела то на меня, то на отца, будто читая первую и последнюю из глав романа жизни.

Заканчивался день, дыхание которого замирало в рощах и садах, заходило солнце, оставляя следы огненного поцелуя на вершинах Ливанских гор, у подножия которых стоял этот дом, но Фарис Караме продолжал рассказывать удивительные истории, я радовал его мелодиями своей юности, а Сельма неподвижно сидела у окна, глядя на нас своими грустными глазами. Она молча слушала наш разговор, будто зная, что красота обладает даром небесной речи, обходящейся без звуков и слов, даром бессмертной речи, в безмолвии которой слиты все людские голоса, как пение ручейков — в вечно молчащих глубинах тихого озера. Красота есть тайна, постигаемая нашими душами, что ликуют и ширятся, отдаваясь ее власти, а разум в недоумении останавливается перед нею, не в силах дать ей определение и воплотить в слова.

Подлинная красота — это скрытый поток частиц между чувствами видящего и истиной видимого; это — излучение святая святых души, озаряющее внешность человека: так жизнь из глубин семени обращается красками и ароматами цветка; это — полное понимание между мужчиной и женщиной: возникнув мгновенно, оно порождает высочайшее стремление — ту духовную близость, которую и называют любовью. Открылся ли моему духу дух Сельмы, что сделало ее для меня прекраснейшей женщиной на свете, или виной всему — опьянение молодости, рисующее в воображении несуществующие образы и черты? Юность ли ослепила меня, и я представил себе блеск глаз Сельмы, сладость ее уст и тонкость стана, или же ее красота и в самом деле открыла мне глаза для познания радостей и печалей любви?

Не знаю. Помню лишь, что меня охватило чувство, которого я не знал прежде, - новое чувство, которое тихо обволакивало сердце, как дух, что витал над водами перед началом вечности. Оно-то и с гало причиной моих радостей и моих несчастий, как воля вышнего духа - началом всего сущего.

Такова была моя первая встреча с Сельмой. Небо волею своею неожиданно избавило меня от рабства сомнений, присущих юности, и увлекло, свободного, в шествие любви, а ведь любовь - единственная свобода в этом мире, ибо она поднимает душу к вершинам, недоступным для людских традиций и обычаев, как и для законов и велений природы.

На прощание Фарис Караме сказал с подкупающей искренностью.

- Теперь ты знаешь дорогу. Навещай же нас, и пусть этот дом станет для тебя отчим домом. Во мне ты нашел отца, а в Сельме -сестру. Не правда ли, дочь моя?

Кивнув в знак согласия, Сельма посмотрела на меня таким взглядом, как если бы, затерявшись на чужбине увидела вдруг в толпе хорошо знакомое ей лицо.

Слова Фариса Караме стали первой мелодией, которая привела нас с Сельмой к трону любви; прелюдией небесного гимна, перешедшего в скорбный плач, силой, которая наполнила отвагой наши души, приблизив к огню и свету; чашей, из которой мы испили вод Кяусара и настоя горькой полыни.

Старик вышел со мною в сад. При прощании сердце мое билось так же сильно, как дрожат губы жаждущего, касаясь краев сосуда, наполненного влагой.

В апреле я часто бывал в доме Фариса Караме и виделся с Сельмой. Обычно мы сидели друг против друга в саду, и я любовался её красотой, восхищался одаренностью и вслушивался в безмолвие ее грусти, чувствуя, как невидимые руки притягивают меня к этой девушке. С каждой встречей я открывал новые прелестные черты в ее облике, новую возвышенную тайну ее духа, и она в моих глазах уподобилась книге: пробегая строку за строкою, я заучивал их наизусть, беспрестанно повторял нараспев и никак не мог дочитать до конца.

Женщина, которую боги одарили красотой души, соединенной с красотою тела, - это и явь, и загадка. Истина ее открыта тем, кто смотрит на нее глазами чистоты и любви, но спрятана в тумане смятенной растерянности от жаждущих описать ее словами.

Сельма Караме была красива душой и телом. Как описать ее тем, кто ее не знал? Может ли осененный крыльями смерти представить трель соловья, шепот розы, дыхание ручья? Может ли узник, закованный в цепи, внимать дуновению утреннего зефира? Но разве молчание не труднее слов? Разве благоговение запрещает мне описать простыми словами один из образов Сельмы, если я не в силах изобразить ее такой, какой она была, в строках из золота? Голодающий, блуждая в пустыне, довольствуется сухим хлебом, если небеса не посылают ему манны и утешения.

При взгляде на Сельму, тоненькую и стройную, в белом шелковом платье, казалось, будто в комнату через окно проник луч лунного света. Ее плавные, медлительные движения чем-то напоминали ритм исфаханских мелодий. Она говорила мягким и нежным голосом, прерываемым вздохами, и звуки слетали с ее алых уст, словно капли росы с коронки цветка при малейшем колебании воздуха. А ее лицо... Кто мог бы описать лицо Сельмы Караме? Какими словами изобразить спокойное, грустное лицо, как бы спрятавшееся под прозрачным покровом бледности и в то же время открытое? Где язык, каким описать черты, что являют одну за другой тайны ее души, напоминая тому, кто смотрит на нее, что есть и иной мир, помимо этого мира!

Красота Сельмы не отвечала канонам, установленным людьми для прекрасного. Скорее она была странной, как греза или видение, как вышняя мысль, чуждая определению и мере, неподражаемая для кисти художника, невоплотимая для резца ваятеля. Красота Сельмы включалась не в золотистых волосах, а в окружающем их ореоле невинности, не в больших глазах, а в том свете, что струился из них, не в алых устах, а в присущей им сладости, не в белоснежной шее, а в манере слегка наклонять голову.

Сельма была красива не совершенством пропорций, а благородством духа, подобным белому пламени, парящему между землей и бесконечностью. Красота Сельмы была чем-то близка тому поэтическому гению, чью печать носят возвышенные поэмы, неумирающие полотна и мелодии. Удел же отмеченных гениальностью - несчастье, ибо как высоко ни воспарят их души, облачением их служат слезы.

Сельма была немногословной, часто впадала в задумчивость. Но даже ее молчание было музыкой, что уносила собеседника в далекий мир грез, где слуху его открывалось биение сердца, а взору - образы мыслей и чувств.

Одной чертой, которая наиболее отличала Сельму, определяя ее характер, была глубокая, ранящая грусть. Казалось, она набрасывала ее на себя, словно некую духовную пелену, отчего ее прекрасный облик исполнялся большей таинственности и большего достоинства, а черты духа открывались взору, как в тумане утра -силуэт цветущего дерева.

Грусть и связала наши души узами близости. Каждый видел в лице другого то, что чувствовало его сердце, и слышал в его голосе отзвук скрытого в своей груди, как будто боги создали нас половинами одного существа, и только соединяясь вместе в невинности и чистоте, мы составляли одно целое, при расставании же каждый ощущал в душе болезненную утрату.

Страдающая, охваченная печалью душа находит облегчение в соединении с другой, испытывающей ту же боль и разделяющей ее чувства, подобно тому как странник вдали от родины радуется встрече с собратом по изгнанию. Если сердца сближены муками грусти, их не дано разлучить блеску и пышности радости. Узы грусти связывают сердца крепче уз блаженства. Любовь, омытая слезами, чиста, прекрасна и вечна.

Через несколько дней Фарис Караме пригласил меня на ужин. Я отправился к нему, истосковавшись душой по тому вышнему хлебу, который небо вложило в руки Сельмы; духовному хлебу, что мы поглощаем устами сердец, испытывая все больший голод; волшебному хлебу, которого вкусили араб Кайс, итальянец Данте и гречанка Сафо, и он опалил их внутренности и расплавил сердца; хлебу, замешанному богами на сладости поцелуя и горечи слез, приготовленному на радость и муки бодрствующих, чувствительных душ.

Сельма была в саду. Она сидела на деревянной скамье в одном из его уголков, прислонившись головой к стволу дерева, и, одетая в белое, казалась сказочной феей, охраняющей свои владения. Я шел к ней молча с тем трепетным чувством, которое владеет магом, приблизившимся к священному огню, и даже когда сел рядом, не мог произнести ни слова; язык мой прилип к гортани, а губы -окаменели.

И я хранил молчание, ибо глубокие, бескрайние чувства теряют частицу духовной силы, будучи воплощены в слова. Но был уверен, что Сельма внимает в тишине призывам моего сердца и видит в моих глазах дрожащее отражение души.

Вскоре из дома вышел Фарис Караме и направился к нам; как обычно, радушно приветствуя меня и протягивая руку, он, казалось, благословлял тайну, связывающую мой дух с духом его дочери.

- Добро пожаловать, сын мой, прошу к столу, - улыбаясь, сказал он,- Ужин ждет нас.

Мы встали и последовали за ним, и Сельма смотрела на меня из-под век, с такой нежностью, как будто слова «сын мой» пробудили в ней сладкое чувство, объявшее ее любовь ко мне, как руки матери - хрупкое тельце ребенка.

За ужином мы наслаждались изысканными блюдами, пробовали выдержанные вина, но мысли наши были не здесь. Невольно мы думали о будущем, готовясь к встрече с его кошмарами. На подмостках души разыгрывалась трагедия. Ум героев, слабых и наивных, связанных между собой прочными сердечными узами, был переизбыток чувств, но им не хватало опыта. Благородный старец. Он любит свою дочь, помышляя только о том, чтобы сделать ее счастливой. Двадцатилетняя девушка. Будущее ее неопределенно, и она пытается понять, что - счастье или горе - ждет ее впереди. Беспокойный юный мечтатель, еще не вкусивший ни вина, ни уксуса жизни. Он взмахивает крыльями, готовясь взлететь в пространство любви и знания, но по слабости своей не может оторваться от земли.

Таковы были те трое, что сидели за богатым столом в загородном доме, окутанном тишиною сумерек, открытом для взоров неба. Все трое вкушали яства и пили вино, не ведая, что на дне блюд и сосудов Провидение припрятало для них горечь и тернии.

Мы все еще сидели за столом, когда одна из служанок, войдя к нам, обратилась к Фарису Караме:

—У ворот человек, который хочет видеть тебя, господин.

— Кто он? — спросил старик.

— Похоже, слуга архиепископа, господин.

Фарис Караме испытующе посмотрел на дочь — так пророк в ожидании знамения глядит на небо.

— Проси его.

Служанка удалилась и вот в столовой появился внушительного вида мужчина с закрученными кверху кончиками усов, в расшитой позументами одежде,. Он поклонился и, Фарису Караме, сказал:

— Его Преосвященство просит почтить его визитом для разговора о важных делах. За Вами прислан личный экипаж...

Старик встал, изменившись в лице. Его улыбка исчезла, уступив место задумчивой сосредоточенности.

— Надеюсь, вернувшись, застать тебя здесь,— сказал он, обращаясь ко мне с обычной для него приветливостью — Сельма найдет в тебе собеседника, чьи рассказы скрасят уныние вечера, а душа разгонит призраки одиночества и уединения.— Не так ли, Сельма? — спросил он, улыбнувшись дочери.

Сельма опустила голову. Щеки ее покрылись легким румянцем. Нежно, как пение свирели, прозвучал девичий голос:

— Я постараюсь, чтобы нашему гостю не было скучно, отец.

Старик вышел, сопровождаемый слугой архиепископа. Сельма

стояла у окна, пока экипаж не скрыла пелена мрака; когда же в отдалении смолк шум колес и тишина поглотила цокание лошадиных копыт, она пересела поближе ко мне в кресло, обитое зеленым бархатом; в своем белоснежном платье дочь Фариса Караме представлялась мне лилией, склонившейся стеблем к траве от дуновения утреннего зефира.

Какое-то время мы сидели молча, в задумчивой растерянности, ожидая, кто заговорит первым. Но разве только речь рождает понимание в душах исполненной взаимной приязни? Разве только звуки и их сочетания, срывающиеся с языка, сближают сердца и умы? Разве нет того, что выше созданного движением губ и дрожанием голосовых связок? Разве не в молчании перешептываются сердца и соединяются души, излучающие сияние?

Разве не безмолвие отделяет нас от нашего земного естества, и мы возносимся в пространство бесконечного духа, приближаясь к ангелам, и ощущаем, что тела наши — не лучше тесных тюрем, а мир — всего лишь место дальнего изгнания?

Сельма взглянула на меня так, что веки ее приоткрыли тайну души.

— Выйдем в сад,— с загадочным спокойствием сказала она,— и посидим среди деревьев. Скоро над вершинами гор появится луна.

— Не лучше ли подождать здесь, Сельма, пока не поднимется луна и не осветит сада? — спросил я.— Сейчас мрак скрывает деревья и цветы, и мы ничего не увидим.

— Темноте, что прячет от глаз деревья и травы, не дано скрыть любви,— ответила она.

Сельма произнесла эту фразу с каким-то странным выражением, отвернувшись к окну. Я думал в молчании о том, что услышал, пытаясь проникнуть в смысл сказанного, открыть для себя подлинное значение ее слов. И снова глаза Сельмы остановились на мне, как будто, раскаявшись, она хотела теперь силой своего волшебного взгляда заставить меня забыть о ее признании. Но чарам ее век не дано было совершить такого действа — слова Сельмы лишь глубже, еще более ясными и впечатляющими запали мне в грудь, где им суждено было остаться неотделимыми от сердца, волнующими чувства до конца моих дней.

Все великое и прекрасное, что есть в этом мире, рождено от единой мысли или единого чувства внутри человека. Все известные поныне творения прошлого были, прежде чем возникли, тайной мыслью в мозгу мужчины или нежным чувством в груди женщины. Все великие революции - времена, когда ручьями текла кровь и свободе поклонялись, как богине, - были фантастической мыслью, блуждавшей по извилинам мозга одного человека, затерянного среди тысяч других людей. Разрушительные войны, которыми ниспровергались троны и уничтожались царства, были идеей, что тайно волновала одного человека. Возвышенные учения, изменявшие ход жизни человечества, были поэтической мечтой одиночки, отдаленного гениальностью от его мира. Единственная мысль воздвигла пирамиды, единственное чувство разрушило Трою, одна идея создала славу ислама, единое слово сожгло Александрийскую библиотеку.

Одна мысль движет человеком в тишине ночи, приводя его к славе или к безумию. Мимолетный взгляд женских глаз делает мужчину счастливейшим или самым несчастным из смертных. Единственное слово, сорвавшись с чьих-то уст, может разорить богатого и обогатить бедняка. От одной фразы, произнесенной в тот тихий вечер устами Сельмы Караме, я в оцепенении застыл на перепутье между прошлым и будущим, как корабль, что повисает в пустоте между бушующим морем и грохочущими небесами. Одна полная смысла фраза пробудила меня от летаргии юности и одиночества, новой стезей приведя на арену любви, ко встрече с жизнью и смертью.

Мы вышли на садовую дорожку. Невидимые струйки ветерка ласкали наши лица, у ног колыхались головки цветов и нежные стебли травинок. Дойдя до жасминового куста, мы молча сели на скамейку. Спящая природа окутывала нас своим дыханием, и небо из-под вышней синевы наблюдало за тем, как в сладости вздохов открывались тайны наших сердец.

И вот из-за Саннина появилась луна, залив своим светом холмы и берега. На склонах долин, словно из пустоты, выросли селения. Под серебряными лучами весь Ливан выглядел юношей, опирающимся на руку, в прозрачном хитоне, наброшенном на стройное тело.

Ливан для поэтов Запада - легендарная страна, утратившая реальность с исчезновением Давида, Соломона и пророков, как рай - с падением Адама и Евы. Для них это - метафора, а не название горного края; символ, который указывает на чувство, хранимое в душе, по ассоциации вызывая в памяти образы благоухающих кедровых рощ, медных и мраморных башен, величественно рвущихся к небу, стад газелей, пасущихся среди холмов и долин. Мне же Ливан предстал в тот вечер фантастической грезой, являющейся мечтателю между двумя сроками бодрствования.

Так настроение меняет облик вещей, и все, на что падает взор, неожиданно окружается волшебным ореолом прекрасного, тогда как источник очарования и красоты - в наших душах.

Сельма обратилась ко мне - в лунном свете, падавшем на ее лицо, шею, запястья, она казалась статуей, изваянной из слоновой кости руками почитателя Астарты, богини красоты и любви.

- Почему ты молчишь? Расскажи мне о своей жизни.

И, глядя в ее лучистые глаза, я заговорил, как немой, что внезапно обрел дар речи:

- Я - молчу? Все то время, пока мы здесь, я взываю к тебе - с той самой минуты, как мы вышли из дому! И твоя душа - та, что улавливает шепот цветка и пение безмолвия, - не вняла плачу моего духа и стону сердца?

Пряча лицо в ладони, она отрывисто сказала:

- Я слышала тебя... Да, слышала... Слышала крик, исходящий из чрева ночи, и грозный гул, возникающий в сердце дня...

Я быстро ответил ей, не помня себя, забыв, кто я и откуда, не думая ни о чем, кроме Сельмы, и ощущая лишь ее близость:

- И я слышал тебя... Слышал величественную, ранящую и воскрешающую симфонию, звуки которой движут частицами эфира и сотрясают основы Земли!

Сельма закрыла глаза, и на ее алых устах промелькнуло подобие грустной улыбки.

- Теперь я знаю, - прошептала она, - что есть нечто, более высокое, чем небо, и более глубокое, чем море, нечто такое, что сильнее жизни, смерти и времени. Я знаю то, чего не знала вчера, о чем не смела даже мечтать.

С той минуты Сельма стала для меня милее друга, ближе сестры, дороже возлюбленной - стала возвышенной мыслью, преследующей разум, нежным чувством, обволакивающим сердце, прекрасной грезой - неразлучной спутницей моей души.

Как невежественны люди, считающие, что любовь - это плод долгого общения и прочной привязанности. Подлинная любовь -дитя духовного согласия; не возникнув мгновенно, оно не возникает никогда.

Сельма подняла голову и бросила взгляд на далекий горизонт, где очертания Саннина проступали на фоне необъятного пространства.

- Вчера ты был мне братом, - сказала она, - и я беспечно шла к тебе, садясь рядом возле моего отца. Теперь же знаю: есть такое чувство, которое прочнее и сладостнее уз дружбы. Я не властна над ним: сильное, волнующее и страшное, оно наполняет радостью и печалью мое сердце.

- Разве не является это чувство, что пугает нас, приводя в трепет наши сердца, - воскликнул я, - частью могучей силы, которая управляет движением Луны вокруг Земли, Земли - вокруг Солнца, а Солнца и Галактик - вокруг Бога?

Сельма погрузила пальцы в мои волосы; лицо ее светилось радостью, в глазах сверкали слезы, подобно каплям росы на лепестках нарцисса.

- Кто поверит случившемуся с нами? - шептала она. - Кто поймет, что между заходом Солнца и появлением Луны мы преодолели препятствия и преграды, отделяющие истину от сомнения? Кто поверит, что апрель - месяц нашей первой встречи -привел нас в святая святых жизни?

Девушка нежно поглаживала мою склоненную голову, и я не предпочел бы ни венка из лавра, ни царской короны ее нежной руке, играющей моими волосами.

- Этому никто не поверит, - сказал я. - Люди не знают, что любовь - единственный цветок, вырастающий и распускающийся без помощи времен года. Но разве в апреле мы встретились впервые? Разве только сейчас вступили в святая святых жизни? Человеческая жизнь не начинается в чреве матери и не заканчивается в могиле. Длань бога сочетала нас прежде, чем рождение сделало пленниками дней и ночей! В безграничном пространстве, озаренном светом Луны и сиянием звезд, есть множество духов, объятых любовью, и душ, соединенных согласием...

Сельма осторожно высвободила пальцы, и в прядях моих волос вспыхнуло нечто, похожее на пучок искр, которыми тотчас заиграл ночной зефир, усиливая и ускоряя их движение.

Я взял ее руку и, как одержимый религиозным рвением, ищущий благословения в лобызании алтаря, поднес к горящим устам в долгом, глубоком, немом поцелуе, жаркостью своей расплавившем все чувства, что есть в человеческом сердце, пробудившем сладостью всю чистоту, что скрыта в божественной природе души.

Так прошел час, и каждая из его минут равна была, казалось, году любви и страсти. Мы сидели в ночной тишине, освещенные лунным светом, окруженные деревьями и травами. И вот в тот самый миг, когда человек готов забыть обо всем на свете, кроме реальности любви, послышались стук копыт и шум быстро приближающегося экипажа. Восхитительное забвение было прервано - очнувшись, мы опустились из мира грез в низший мир, застывший на распутье между смятением и бедствием. Старик возвращался от архиепископа, и мы, минуя деревья, пошли ему навстречу.

Экипаж остановился у начала дорожки, ведущей в сад, и Фарис Караме ступил на землю. Опустив голову, медленным шагом, будто изнемогая под тяжестью непосильной ноши, он приблизился к Сельме и, обняв ее за плечи, с такой тоскою заглянул в лицо, словно образ дочери в последний раз явился его слабым глазам. По его морщинистым щекам катились слезы.

- Скоро, очень скоро, Сельма, - сказал он голосом приговоренного к смерти, - ты покинешь объятия отца ради объятий другого мужчины. Скоро Божьей волей покинешь это уединенное жилище ради мирских просторов. Сад наш стоскуется по звукам твоих шагов, и отец станет тебе чужим. Судьба сказала свое слово, да благословит и хранит тебя Небо!

При этих словах девушка изменилась в лице. Взгляд ее оцепенел, словно при встрече с призраком смерти; с губ сорвался стон, тело страдальчески вздрогнуло; так, упав на землю, корчится от боли птица, раненная в полете стрелой охотника.

- Что ты сказал? - сдавленно прошептала она. - Что это значит? Куда мне идти?

Сельма посмотрела на него так, будто хотела взглядом своим сбросить покров с тайны, скрытой в его груди. Бежали секунды, отягченные безмолвием, подобным крику могил...

- Я понимаю, - прошептала наконец девушка. - Понимаю все... Архиепископ сделал из твоей любви прутья клетки для птицы со сломанными крыльями. И ты согласился, отец?

Старик не нашел, что сказать дочери, и только глубоко вздохнул; вне себя от волнения, он, страдальчески улыбаясь, повел ее к дому. В опустевшем саду смятение играло моими чувствами, как буря осенними листьями. Но предстояло проститься, и я последовал за Сельмой и ее отцом; не желая выглядеть назойливым и досаждать им своим любопытством, молча пожал руку хозяину дома и бросил на Сельму такой взгляд, каким утопающий смотрит на горящую в небе звезду.

Ни Фарис Караме, ни его дочь не заметили моего ухода. Старик окликнул меня, когда я почти миновал сад. Он спешил за мною. Я вернулся.

Фарис Караме взял меня за руку.

- Прости, сын мой, - сказал он с дрожью в голосе, взяв меня за руку. - По моей вине вечер сегодня закончился для тебя слезами. Но мы еще встретимся, не правда ли? Разве ты не будешь частым гостем в доме, где не останется никого, кроме тоскующего старика? Цветущая юность не рада увядающей старости - утро не ищет встречи с вечером. Но каждый твой приход будет возвращать меня к дням молодости, что прошла в дружбе с твоим отцом, рассказы же твои - напоминать о жизни, что более не числит меня своим сыном. Разве я не увижу тебя, когда уйдет Сельма, оставив меня одного в этом уединенном доме?

Последние слова Фарис Караме произнес отрывистым шепотом. Мы молча попрощались, и он уронил несколько теплых слезинок на мою руку. Внутренне вздрогнув, я исполнился сыновней приязни к старику; нежное и грустное чувство, колыхнувшись в груди, перехватило дыхание и, как приступ боли, кольнуло в сердце. Когда я поднял голову, он, увидя в глазах моих слезы сочувствия, слегка наклонился и дрожащими губами поцеловал меня в лоб. Губы его дрожали.

- Спокойной ночи... Спокойной ночи, сын мой! - говорил он, поворачиваясь к дому.

Единственная слеза, блеснувшая на морщинестой щеке старика, действует на душу сильнее, чем все слезы, пролитые юношами.

Обильные слезы юности - избыток влаги, переполняющей сердце. Старческие же слезы - последние капли жизни, падающие из-под век, жалкий остаток сил в немощном теле. Слезы на глазах молодости подобны каплям росы на лепестках розы. Слезы на щеке старости напоминают пожелтевшие листья осени, уносимые ветром с приближением зимы жизни.

Фарис Караме скрылся за дверью, и я вышел из сада. Голос Сельмы не переставая звучал у меня в ушах, ее красота, как призрак, маячила перед глазами, слезы ее отца медленно высыхали на руке. Я вышел оттуда, словно Адам из рая, но рядом не было Евы моего сердца, которая одна превратила бы для меня в райскую кущу весь мир... В тот вечер, когда я родился заново, глазам моим впервые предстало и лицо смерти.

Так солнце жаром своим взращивает и убивает травы.

Все, что человек творит тайно во мраке ночи, становится явным при свете дня. Слова, произнесенные шепотом в тишине, становятся без нашего ведома предметом пересудов в обществе. Как бы мы ни скрытничали сегодня, пряча содеянное нами по углам наших домов, завтра о нем будут говорить, возникает на уличных перекрестках.

Так призраки мрака во всеуслышание объявили о том, зачем архиепископ Булос Галеб приглашал к себе Фариса Караме. На крыльях эфира новость разнеслась по городским кварталам, дойдя и до моих ушей.

В тот лунный вечер архиепископ Булос Галеб пожелал встретиться с Фарисом Караме не для того, чтобы говорить о делах бедных и обездоленных, вдов и сирот. Нет, он послал за ним роскошный личный экипаж, чтобы просить руки Сельмы для своего племянника Мансур-бека Галеба.

Фарис Караме был богат. Кроме Сельмы, он не имел наследников. Потому Булос Галеб и остановил на нем свой выбор. Не красота девушки, не благородство ее души, а богатство, сказочное богатство отца предопределило его решение. Архиепископ думал о будущем Мансур-бека — с помощью состояния жены тот мог бы занять достойное место среди бейрутской знати.

Духовные вожди на Востоке не довольствуются почетом и властью, присущими их положению, а стараются облагодетельствовать и своих родственников - любыми путями проталкивают их вперед, и те, став над людьми, чинят разбой и насилие. Почет, которым пользуется эмир, лишь с его смертью переходит к старшему сыну. Добрым же именем религиозного вождя еще при его жизни злоупотребляют братья и племянники, будучи подобны многоглавым морским чудовищам, что захватывают жертву бесчисленными щупальцами, высасывая из нее кровь.

На просьбу архиепископа старик ответил глубоким молчанием и горькими слезами. Кто не испытывал скорби при мысли о разлуке с дочерью, уходи она в дом соседа или в царский дворец? Чье сердце не сжималось от боли, когда закон природы отнимал у него дитя - ту, с которой он играл в детские игры, кого воспитывал в отрочестве и как друга уважал взрослой? Грусть родителей, расстающихся с дочерью, - столь же сильное чувство, что и радость при женитьбе сына; с женитьбой в доме появляется новое девичье лицо, с замужеством - из семьи уходит до мелочей знакомое, дорогое существо.

И все-таки отец Сельмы покорился воле архиепископа. Тот силой вырвал у него согласие, хотя в душе Фарис Караме и был против этого брака. Прежде он встречал Мансур-бека и много слышал от людей о его алчности, порочности и жестокости. Но какой христианин в Сирии может перечить епископу, не уронив себя в глазах собратьев по вере?

Кто сохранит доброе имя, выйдя из повиновения духовному владыке? Стрела неминуемо пронзит глаз, что осмелится бросить ей вызов, рука будет отрублена, если не убоится меча.

Предположим, старик воспротивился бы воле Булоса Галеба, устояв перед его домогательствами, - разве не пострадала бы из-за этого Сельма, став объектом подозрений и пересудов? Какое чистое имя не запятнала грязь сплетен? Разве для шакала не кислы верхние гроздья на виноградной лозе?

Так судьба распорядилась Сельмой Караме, поведя ее жалкой рабыней в караване несчастных восточных женщин. Так попал в сети благородный дух, едва взлетев на белых крыльях любви в пространство, наполненное лунным светом и ароматом благоухающих цветов.

Богатство отцов почти везде приносит несчастье детям. Обширные хранилища, где сложены труды отца, удвоенные бережливостью матери, становятся для наследников тесными и мрачными тюремными каморками.

Тот великий бог, которому в образе денег поклоняются люди, превращается в страшного дьявола, несущего страдания душам и гибель - сердцам. Сельма Караме, подобно многим своим сестрам, стала жертвой богатств отца и алчности жениха. Не будь Фарис Караме богат, Сельма осталась бы жить и, подобно всем нам, радовалась солнечному свету.

Бежали дни. Любовь не расставалась со мной; она напевала по вечерам песни счастья и пробуждала на заре, открывая смысл жизни и тайны бытия. Возвышенная любовь не знает зависти, ибо она богата, и не причиняет страданий телу, будучи скрыта в глубине души. Сильная страсть исполняет душу довольства. Прочная привязанность утоляет духовный голод. Чувства рождают влечение, но не прибавляют ему силы.

Волшебные чары превратили для меня землю в источник блаженства, а жизнь - в прекрасный сон. Гуляя по утрам в полях, я видел в пробуждении природы символ бессмертия. Волны пели для меня песни вечности, когда я сидел на берегу моря. Гуляя по городским улицам, я видел счастливые лица прохожих, улавливал радость созидания в движениях тружеников.

Дни эти ушли, как призраки, и рассеялись, как туман, оставив одни мучительные воспоминания. Глаза, видевшие красоту весны и пробуждение природы, замечают отныне лишь гнев стихий и отчаяние зимы; уши, слышавшие пение волн, различают лишь стон морских глубин и плач бездны; душа, почтительно взиравшая на людской труд и величие цивилизации, чувствует лишь несчастье бедняков и страдания отверженных. Как прекрасны дни любви и как сладостны ее грезы, как унылы ночи печали и как велики ее ужасы!

В конце недели, опьянив себя хмелем чувств, я отправился к дому Сельмы Караме - к тому храму, что был воздвигнут любовью и освящен красотой в честь молящейся души и благоговеющего сердца. За воротами, в тихом саду, мне почудилось, будто некая сила обвораживая и расслабляя волю, медленно уносит меня в иной, сказочный мир, где нет напряжения и борьбы; как суфий в состоянии экстаза, я уже не помнил себя - шел прямо через кусты, мимо заросших цветами клумб. И только у самого дома, словно очнувшись, я оглянулся.

Сельма сидела на скамейке в тени жасминового дерева, как и в тот вечер, которому волею богов суждено было стать началом моего счастья и моих мук. Я молча приблизился к ней. Она же не сделала ни жеста, не произнесла ни слова. Мое появление не удивило ее -казалось, она меня ждала. И только когда я сел рядом, Сельма, на мгновение поймала мой взгляд, но тотчас с тяжким вздохом перевела глаза на далекий горизонт, где надвигающиеся сумерки играли с последними бликами дня. Бежали минуты, наполненные тем восхитительным безмолвием, в котором души влюбленных летят навстречу сонму невидимых духов...

Наконец Сельма повернулась ко мне. Холодной, дрожащей рукой она коснулась моей ладони. Шепот ее был похож на хрип человека, что, ослабев от голода, лишился, казалось, дара речи.

- Смотри на меня, друг мой! Будь терпелив и внимателен -лицо мое откроет тебе все, что ты жаждешь услышать... Смотри на меня, любимый... Будь внимателен, брат мой!

Долго, не отрываясь, я разглядывал ее лицо.

Глаза, что еще вчера улыбались, подобно устам, глубоко запали, а тени страдания и горя покрыли, словно сурьмой, веки, что трепетали прежде, как крылья ласточки. Кожа, подобная лепесткам белой лилии, радующейся поцелуям солнца, высохла и пожелтела, покрывшись вуалью отчаяния. Губы, похожие на цветок ромашки, источающей сладость нектара, увяли, как осенняя роза, дрожащая на кончике стебля. Стройная шея цвета слоновой кости согнулась как бы под тяжестью мыслей, волнующих разум.

Я видел - Сельма разительно изменилась. Но в печали своей она стала еще более прелестной: так прозрачное облако, опоясав луну, придает ей больше очарования и величия. Лицу прибавляют обаяния черты, украшающие душу, какими бы мучительными ни были ее тайны. Если же оно не говорит, если прячет мысли и чувства, то при самых совершенных пропорциях никогда не бывает прекрасным.

Кубок сам по себе не прельщает нас, пока цвет вина не проступит сквозь его хрустальные стенки. Сельма же в тот вечер была подобна чаше, полной вышнего хмеля, смешанного с горечью жизни и сладостью души. Сама того не зная, она олицетворяла восточную женщину, которая, уйдя из дома любящего отца, оказывается под гнетом жестокого мужа; покинув объятия ласковой матери, превращается в рабыню жестокой свекрови.

Я не отводил глаз от лица Сельмы; в молчаливой задумчивости, слыша ее прерывистое дыхание, страдал с нею и сострадал ей, понимая, что творится в ее душе. И вот остановилось время, больше не существовало бытие... Я видел только широко открытые глаза, что, казалось, заглядывали мне в душу, и ощущал прикосновение холодной, дрожащей руки... Слова Сельмы вывели меня из забытья.

- Поговорим же, друг мой, - сказала она. - Представим себе будущее, пока оно не обрушилось на нас своими страхами и ужасами. Отец мой сейчас ушел к тому, кто будет рядом со мной до могилы. Человек, который волею неба стал причиной моего появления на свет, отправился на свидание с другим, что выбран землею повелевать мной до конца жизни. В сердце города встретились старец, что был наперсником моей юности, и молодой человек - спутник тех лет, что мне суждено прожить. Сегодня отец и жених назначат день свадьбы - ждать мне осталось недолго, даже если они не будут спешить. Удивительный, судьбоносный час! Ровно неделю назад, в это же время, под этим же жасминовым деревом любовь впервые объяла мой дух, и тогда же Провидение в доме Булоса Галеба начертало первое слово рассказа о моем будущем. И в те же минуты, когда отец и жених плетут венок для моей свадьбы, я вижу рядом тебя, и душа твоя кружится надо мной, как истомленная жаждой птица - над источником влаги, охраняемым страшной змеей. Неисповедимы тайны этого часа, страшного в своем могуществе!

Отчаяние представилось мне черным призраком, что, схватив за горло нашу любовь, душит ее в колыбели.

- Птица моей любви будет кружить над источником, пока, ослабев, не погибнет от жажды или, растерзанная змеей, не исчезнет в ее ненасытном чреве! - воскликнул я.

Звонко, как дрожание серебряных струн, прозвучал взволнованный девичий голос:

- Нет, друг мой! Пусть птица останется жить. Пусть соловей поет до глубокой ночи - поет, пока не пройдет весна, не исчезнет мир, не окончится вечность. Не заглушай его пения - оно приносит мне жизнь, не останавливай крыльев - трепет их отгоняет туман от сердца.

- Птица может погибнуть от жажды и страха, - сказал я, вздыхая.

- Жажда духа выше насыщения плоти, - прошептала она дрожащими губами. - Страх души милее покоя тела. Выслушай меня, любимый! Я стою на пороге новой жизни, о которой ничего не знаю, и, словно слепая, ощупываю стены в страхе перед падением. Я - рабыня; богатство отца привело меня на невольничий рынок, и я досталась одному из мужчин. Я не люблю его, ибо не знаю: любовь же и неведение - несовместимы. Но я научусь любить, стану услужливой и покорной, постараюсь сделать его счастливым, дав ему все, что слабая женщина может дать сильному мужчине. Ты же молод, и жизнь перед тобой - широкая стезя, устланная цветами и травами. Ты ступишь на арену жизни, неся в руках сердце, словно горящий факел. Ты волен думать и чувствовать, волен поступать, как знаешь, и ты впишешь свое имя в книгу жизни, ибо ты - мужчина. И будешь счастлив, ибо отцовская бедность избавит тебя от рабства. Бедняку нечего делать на невольничьем рынке, где торгуют девушками. Ты сам выберешь себе подругу, и она найдет место в твоем сердце, прежде чем явится в твой дом, и будет рядом с тобой в мыслях, прежде чем станет спутницей твоей жизни.

Сельма перевела дыхание.

- На этом ли жизненном перекрестке разойдутся наши пути -твой, что ведет к славе, и мой - к обязанностям жены? -взволнованно продолжала она. - Так ли суждено закончиться прекрасному сну, исчезнуть - сладостной действительности?

Морю - поглотить песню жаворонка, ветру - развеять лепестки розы, стопам - раздавить кубок с вином? Ужели напрасно в тот вечер нам светила луна, напрасно встретились наши души под сенью жасмина?

Или же мы поспешили взлететь к звездам, и наши усталые крылья низвергли нас в бездну? Или застали любовь спящей и, разбуженная, она покарала нас своим гневом? Дыхание ли наше взволновало ночной зефир, и он, обратившись бурей, разметал нас, словно прах, и сбросил на ложе долины? Разве мы, нарушив запрет, вкусили от плода - за что нас изгнали из рая? Были дерзки или хитрили - за что нам грозит геенна?.. Нет! Нет! Мгновения нашей встречи величественнее веков. Свет, наполнивший души, сильнее мрака. Буря разлучила нас в разгневанном море, но волны вынесут к иному берегу. Жизнь умертвила нас, но воскресит - смерть!

- Сердце женщины не меняется с возрастом, - убеждала меня Сельма, - оно не подвержено влиянию стихий. Подолгу пребывая в агонии, оно никогда не умирает. Женское сердце подобно степи, избранной мужчиной для поля брани: он выкорчевывает деревья и выжигает травы, забрызгивает кровью камни и усеивает почву костьми и черепами, оно же пребывает в мире, тишине и покое; весна в нем остается весной, осень - осенью, и так - до скончания веков... Что же нам делать теперь, когда судьба сказала свое слово? Что делать? Скажи мне, что делать - как расстаться и где искать встречи? Была ли любовь странником, что навестил нас вечером и ушел с наступлением утра? Было ли наше чувство грезой, что явилась во сне и исчезла с рассветом? Часом ли опьянения была для нас эта неделя, и мы наконец обрели ясность мысли... Подними голову, любимый! Я хочу видеть твои глаза. Открой уста - я хочу услышать твой голос. Скажи мне, скажи, будешь ли помнить меня, когда буря затопит корабли нашей жизни? Ощущать трепет моих крыльев в ночной тиши? Чувствовать, как волны моего дыхания нежно ласкают твое лицо и шею? Слышать, как я громко вздыхаю от боли и захлебываюсь в рыданиях? Видеть мой призрак среди призраков ночи, исчезающих в утреннем тумане? Скажи мне, любимый, скажи, кем ты станешь для меня отныне, ты, что был светом моих глаз, отрадой слуха, крыльями моей души?

- Буду для тебя всем, чем ты хочешь, Сельма! - воскликнул я, и сердце мое, казалось, разорвалось на части, расстаявшие в моем взгляде.

- Я хочу, чтобы ты любил меня, - сказала она. - Любил до конца моих дней, как любит поэт свои грустные мысли. Хочу, чтобы ты помнил меня, как путник - гладь водоема, в котором узнал свое отражение, прежде чем испил воды; как мать - ребенка, что, не увидев света, умер в ее чреве. Хочу, чтобы ты думал обо мне, как милосердный царь - об узнике, что испустил дух, не дождавшись прощения. Будь мне братом и другом. И навещай моего отца -покинув этот дом, я стану для него чужой, и его ждет одиночество.

- Я выполню твое желание, Сельма, - сказал я - Дух мой вберет в себя твою душу, сердце станет обителью твоей красоты, грудь - могилой твоей скорби. Буду любить тебя, как нива - весну, жить тобой, как цветок - теплом солнца. Буду повторять твое имя, как долина - эхо колокольного звона деревенских церквей. Я буду внимать повести твоей души, как берег - рассказам волн. Буду вспоминать тебя, Сельма, как одинокий изгнанник - любимую родину, бедняк - уставленный сочными яствами стол, низложенный царь - дни былой славы и величия, тоскующий узник - время свободы и покоя. Буду думать о тебе, как сеятель - о пучках колосьев и грудах пшеницы, добрый пастырь - о тучных лугах и источниках чистой воды.

Взгляд Сельмы был устремлен в темноту; время от времени она вздыхала; сердце ее то учащенно билось, то замирало, подобно взлетам и падениям морской волны.

- Завтра, - сказала она, - реальность станет сном, явь - грезой. Удовольствуется ли влюбленный призрачными объятиями, утолит ли алчущий влаги жажду свою из ручья грез?

- Завтра, - сказал я, - судьба приведет тебя в тихое, благополучное лоно семьи, меня же бросит на арену жизни, где труд и борьба. Тебя ждет дом мужа, которого осчастливит твоя красота и непорочность, меня - западни времени с их печалями и зловещими призраками. Тебя ждет жизнь, меня - битва; тебя - мир и согласие, меня - одиночество и уединение.

Но в долине, осененной смертью, я воздвигну статую в честь любви и буду молиться ей; собеседником любовь услышит мою исповедь, певцом - усладит слух, вином - утолит жажду, платьем -согреет тело. Она будет поднимать меня по утрам, увлекая в далекие степи; в полдень - приводить под сень деревьев, где я вместе с птицами буду скрываться от зноя; вечером - останавливать перед закатом, побуждая внимать песне прощания природы со светом и любоваться призраками безмолвия, витающими в пространстве; ночью - заключать в объятия и на крыльях сна уносить в высшие сферы, где обитают души влюбленных и поэтов. Весною мы будем петь с нею на холмах и склонах, идя по стопам жизни, усеянным головками фиалок и ромашек, и утолять жажду остатками дождевой влаги из чашечек лилий и нарциссов; летом - лежать на траве, под открытым небом, бросив под голову охапку соломы, и бодрствовать вместе с луной и звездами; осенью - уходить на виноградники и, сидя близ корзин с виноградом, любоваться деревьями, сбрасывающими свои позолоченные одежды, и стаями птиц, устремляющимися к берегу; зимою - сидеть у очага, читая друг другу древние легенды, истории стран и народов. Любовь будет моим наставником в юности, опорой - в зрелости и другом - в старости. Любовь пребудет со мной до конца жизни, со смертью же рука Бога соединит меня с тобою.

Слова эти вырывались из глубин моей души, словно языки пламени, что ярко вспыхивали, взлетая, и гасли, исчезая в уголках сада. Сельма слушала, обливаясь слезами, будто веки ее, превратившись в уста, отвечали мне теплою влагой.

Тем, кого любовь не одарила крыльями, не дано взлететь в заоблачные выси; для них закрыт волшебный мир, где в тот час, грустный - радостью и радостный - грустью, блуждали мой дух и дух Сельмы. Тем, кого любовь не обратила в свою веру, не дано слышать ее проповеди. Эта книга писана не для них; пробежав глазами ее страницы, они не заметят призраков и химер, что мечутся между строк, не облачаясь в чернила и не оседая на бумаге.

Но какой смертный не опьянялся хмелем любви, избрав один из ее кубков? Кто не останавливался с трепетом в том светлом храме, что вымощен частицами сердец и украшен тайнами, грезами и чувствами?

Какой цветок не поймал капельки росы, оброненной рассветом на его листья? Какой ручей заблудился в пути, не найдя выхода к морю?

Сельма простерла вперед руки и подняла голову к небу, усеянному звездами; губы ее вздрогнули, глаза широко открылись, побледневшее лицо являло те муки обреченности и отчаяния, что скрыты в душе всякой несчастной женщины.

- Что сделала женщина, о Боже, чтобы заслужить Твой гнев? -воскликнула она. - В каких грехах повинна, если кара Твоя преследует ее до скончания веков? Совершила ли преступление, столь чудовищное, что возмездие Твое вечно? Для чего Тебе, сильному, умерщвлять в муках слабую? Великому - попирать стопами ползающую у подножия твоего трона? Грозной буре -выбрасывать на снег ту, что ничтожна, как прах, пред Твоим Ликом? Для чего титану воевать со слабой, Всеведающему, Всевидящему -губить заблудившуюся слепую? Ты создал ее любовью и любовью же ведешь к гибели. Правой рукою приближаешь к себе, а левой сбрасываешь в бездну, невежественная же не чувствует, возносится она или летит вниз Ты вдыхаешь в ее уста дух жизни, сея в сердце семена тления, и пускаешь пешей по дороге счастья, всадником высылая на охоту за ней горе; вкладывая в ее душу песнь радости, запечатываешь ей уста печалью, язык же вяжешь грустью; втайне опоясываешь ее муки наслаждением, наяву - окружаешь наслаждение ореолом мук; прячешь на ее ложе мир и спокойствие, укладывая рядом волнения и страхи; волей своей создаешь влечения, из которых рождаются недостатки и пороки. Ты открываешь ее глаза на чудеса мира, превращая в мучительный голод любовь к прекрасному, и сочетаешь дух с красивой плотью, а плоть - с позором и слабостью. Ты подаешь ей жизнь в чаше смерти, а смерть - в чаше жизни, очищаешь ее слезами, что расплавляют душу, и утоляешь ее голод хлебом мужчины, наполняя его ладони частицами ее сердца. Ты, Боже, раскрыл мне глаза любовью и любовью же ослепил их; устами своими запечатлел поцелуй и мощной дланью нанес пощечину; в сердце моем ты высадил белую розу, а рядом взрастил шипы и колючки; духом сочетал меня с юношей, которого я люблю, и дал мне в мужья человека, о котором я ничего не знаю. Помоги мне выстоять в этой смертельной борьбе, остаться верной и чистой до смерти! Покоряюсь воле Твоей! Да святится имя Твое вовек!

Умолкнув, Сельма, казалось, обликом своим все еще продолжала эту речь. Потом опустила голову; руки ее бессильно повисли; спина сгорбилась. Казалось, она исчерпала свои жизненные силы. Так выглядит ветвь, что, сорвана бурей, лежит на земле - ей суждено, высохнув, стать прахом под пятой вечности. Я взял в горящие ладони ее ледяную руку и прижал к глазам и губам. Стараясь найти для нее слова утешения, понял, что сам еще больше нуждаюсь в жалости и сочувствии. И ничего не сказал. Мысли мои путались. Чувства пришли в смятение. Больно щемило сердце. Мне стало страшно за себя.

Этим вечером никто из нас больше не сказал ни слова. Страдание, ширясь, лишает человека дара речи. Мы были неподвижны и немы, как две мраморные колонны, погребенные землетрясением под грудой праха. Время для объяснений прошло. Напряжение было столь сильным, что наши сердца готовы были разорваться не только от слова, но и от вздоха.

Наступила полночь, и безмолвие стало еще более пугающим. Из-за Саннина выплыла ущербная луна. В окружении мерцающих звезд она казалась изможденным лицом мертвеца на черных полушках смертного ложа, освещенного тусклым светом свечей. Ливан же походил на старика, что, согбен годами и сломлен печалями, мучим бессонницей, бодрствует в ожидании рассвета, словно низложенный король - на груде пепла среди развалин своего дворца. Горы, деревья и реки меняют облик с переменой настроения и времени суток, как черты человека - с переменой мыслей и чувств. Тополь, что днем похож на невесту, чьей одеждой играет ветер, кажется вечером столпом дыма, рвущимся в неизвестность. Скала, что днем подобна титану, смеющемуся над ударами судьбы, выглядит ночью несчастным бедняком, сидящим на голой траве под открытым небом. Ручей, что утром, сверкая, как сплав серебра, поет славу вечности, ночью, срываясь со склона долины подобно потоку слез, стонет и плачет, как мать, потерявшая ребенка. Неделю назад, в полнолуние, мы были преисполнены радости, и Ливан предстал нам во всей своей красоте; теперь же месяц, блуждающий по небу, был на ущербе, наши сердца стонали от боли, и некогда величественные горы выглядели какими-то дикими, осунувшимися исполненными грусти.

Мы встали, прощаясь, и два огромных призрака возникли между нами; один, призрак любви, простер над головами крылья, другой, призрак отчаяния, вцепился когтями в шеи; один горько рыдал, другой злобно смеялся. Я с трепетом поцеловал руку Сельмы; она, приблизившись, прильнула губами к пряди моих волос, а затем снова села, откинувшись на спинку скамьи.

- Смилуйся, о, Боже, - закрыв глаза, прошептала девушка, - и укрепи все сломанные крылья!

Выходя из сада, я чувствовал, что теряю сознание; густая пелена окутывала его, как туман - поверхность озера. Тени деревьев плясали по краям дороги, как призраки, вырвавшиеся из земных расщелин, дабы нагнать на меня страх; проблески лунного света в листве деревьев виделись мне тонкими стрелами, что духи джиннов, витающие в пространстве, посылали в мое сердце; мрак стискивал меня своими сильными, черными руками.

Все, что есть в бытии, все, что есть в жизни, все таинственное, что есть в душе, предстало мне в диком, страшном, уродливом виде. Тот духовный свет, что показал мне красоту мира и радость земных существ, обратился пламенем, которое испепеляет сердце, скрывая в своем дыму душу. Тот напев, в котором слились голоса творений, превратив его в божественный гимн, стал в этот час ревом, более страшным, чем рык льва, и более глубоким, чем крик бездны.

Дома я замертво упал на постель, как падает на ограду птица, пораженная в сердце стрелой охотника. Мой разум метался между страшной явью и кошмарным сном. В мыслях я повторял слова Сельмы: «Смилуйся, о, Боже, и укрепи все сломанные крылья!»

Брак в наши дни - вызывающая смех и слезы сделка между молодыми людьми и отцами девушек. Первые, как правило, выигрывают, вторые - всегда теряют. Девушек передают из рук в руки, как товар; они навсегда лишаются радости, и уделом их становится медленное угасание в темных углах домов, куда они брошены, словно старая мебель.

Нынешняя цивилизация прибавила женщине немного ума, но умножила ее страдания, сделав более привлекательной для вожделения мужчины. Вчера она была счастливой служанкой, сегодня стала несчастной госпожой. Вчера она, слепая, шла при дневном свете, сегодня, зрячая, идет в ночном мраке. Она была прекрасна в своем невежестве, добродетельна в своей простоте, сильна в своей слабости, теперь же стала безобразной в своей утонченности, поверхностной в умственном развитии, ищущей в знаниях практической выгоды. Наступит ли такой день, когда в женщине будут сочетаться красота с образованностью, утонченность с добродетелью, слабость тела с силой души? Я считаю, что духовный прогресс - путь человечества, что приближение к совершенству - медленный, но неотвратимый процесс. Если женщина продвинулась вперед в одном отношении и отстала в другом, то лишь потому, что на крутых подъемах, ведущих к горным вершинам, встречаются засады разбойников и пещеры волков. Таковы препятствия, что надо непременно преодолеть. Горы наши все еще спят, но готовы проснуться. У их подножий прах минувших поколений перемешан с семенами грядущего, горцам же свойственны удивительные порывы и влечения. Здесь в каждом городе можно встретить женщину -символ дочери будущего. Символом восточной женщины будущего в Бейруте была Сельма Караме, однако она, как и многие из тех, кто явился в мир слишком рано, стала жертвой своего времени и, подобно цветку, что подхвачен течением реки, была брошена в поток жизни, что увлек ее к гибели.

Мансур-бек женился на Сельме, и они поселились в роскошном доме на побережье, в районе Рас-Бейрут, где живут богачи и городская знать. Фарис Караме остался один в своем старом жилище, столь же одиноком в окружении садов, как пастух -с роди стада. Прошли дни свадьбы, миновали ночи пышных торжеств, окончился месяц, который называют медовым, и сохранился лишь привкус горечи, - как после славных битв остаются в далекой степи горы костей и черепов. Нарядный блеск восточной свадьбы возносит души женихов и невест в заоблачные выси; они парят там орлами, но вскоре, словно тяжелые мельничные жернова, низвергаются в бездну морей. Их радости так же непрочны, как следы на морском берегу, что сразу же смываются волнами.

Прошли весна и лето, наступила осень, и моя любовь к Сельме, изначально - увлечение юноши на заре жизни красивой женщиной, превратилось в то немое обожание, с которым сирота относится к духу матери, пребывающему в вечности. Овладевшее всем моим существом чувство перешло в грусть, что сосредоточена только на себе. Страсть, исторгавшая слезы из глаз, стала безумием, от которого кровоточило сердце. Стон сочувствия, переполнявший грудь, вылился в страстную молитву, с которой душа моя безмолвно обращалась к небу, испрашивая счастья для Сельмы, радости для ее супруга, покоя для отца. Но я напрасно сострадал, просил и молился - несчастье Сельмы было таким недугом, источник которого в самой душе. От него помогает только смерть. Муж ее принадлежал к числу тех, кто получает даром все, что делает жизнь приятной; такие никогда не довольствуются тем, что имеют, и вечно жаждут чужого добра, до конца своих дней страдая алчностью. Тщетно было испрашивать мира и для Фариса Караме, ибо зять его, едва получив руку Сельмы и завладев огромным приданым, не только забыл и покинул несчастного старика, но и желал ему смерти в надежде присвоить себе остаток его состояния.

Мансур-бек напоминал архиепископа характером и поведением; казалось, он был уменьшенной копией своего дяди, и различия между ними было не больше, чем между лицемерием и пороком. Булос Галеб добивался своих целей, прикрываясь одеждой священнослужителя, и насыщал алчность, защищаясь золотым крестом, висящим на его груди, а племянник проделывал все это открыто и грубо. Архиепископ по утрам шел в церковь, тратил остаток дня на обирание вдов, сирот и простаков, а племянник только и делал, что искал наслаждений, насыщая свою похоть в темных закоулках, где воздух наполнен дыханием порока.

В воскресенье архиепископ проповедовал с амвона то, во что сам не верил, а остальные дни недели посвящал политическим интригам, Мансур же все время занимался вымогательством у искателей чинов и повышений, используя влияние своего дяди. Архиепископ был вором, работающим ночью, а Мансур -обманщиком, смело действующим при свете дня.

Так гибнут народы от воров и обманщиков - подобно скоту в пасти хищников или под ножом мясника. Так нации отдают себя приверженцам криводушия и порока; отступая, они падают в пропасть и превращаются в прах под пятою судьбы, словно глиняные кувшины под ударами железного молота.

Но что заставляет меня вести разговор о несчастных нациях, если я решил посвятить свой рассказ истории бедной женщины и химерам страдающего сердца, которое любовь захлестнула своими печалями, едва оно успело прикоснуться к ее радостям? Почему слезы заволакивают мои глаза при мысли о несчастных угнетенных народах, когда я горюю, вспоминая о слабой женщине, которую в расцвете жизни унесла смерть? Но разве женщина не олицетворяет собой угнетенную нацию? Разве женщина, истерзанная порывами духа и оковами плоти, не подобна нации, измученной ее правителями и служителями веры? Разве тайные бури, что уносит в могилу прекрасная женщина, не похожи на ураган, засыпающий прахом жизнь наций? Женщина для нации, что пламя для светильника: разве не будет слабым пламя, если в лампаде мало масла?

Среди садов и холмов, которые тянутся от окраин Бейрута до отрогов Ливанских гор, стоит старая, высеченная в белой скале, часовне, что скрыта за ветвями ивовых, оливковых и миндалевых деревьев Святилище это расположено всего в полумиле от проезжей дороги, но лишь немногие из любителей древностей знают о его существовании. Как и многое другое столь же примечательное в Сирии, оно предано забвению, которое скрыло его от глаз археологов, сделав пристанищем для усталых душ и ищущих уединения влюбленных.

Посетителю удивительной часовни бросается в глаза барельеф, судя по всему, финикийской работы, на восточной стене. Перстами судьбы стерты кое-какие линии, времена года изменили его цвет, но все еще можно различить изображение богини любви и красоты - Астарты, восседающей на роскошном троне, в окружении семи обнаженных девушек в разных позах; одна из них держит в руках факел, другая - кифару, третья - кадильницу, четвертая -кувшин с вином, пятая - ветку розы, шестая - лавровый венок, седьмая - лук и стрелы; лица их в покорности и смирении обращены к Астарте.

На другой стене отчетливей виден барельеф более поздней работы: распятого Христа оплакивают Скорбящая матерь, Мария Магдалина и две другие женщины; этот барельеф, явно византийского стиля, был высечен, видимо, в пятом или шестом веке.

В западной стене - два круглых окна; по вечерам в часовню проникают солнечные лучи, и светлые блики ложатся на барельефы, так что они кажутся покрытыми позолотой.

В центре часовни находится четырехугольная мраморная глыба, грани которой украшены старинным резным орнаментом; кое-где резьба скрыта слоем запекшейся крови - значит, древние совершали на ней жертвоприношения и окропляли ее вином, благовониями и маслами.

В святилище стоит глубокая тишина, от которой захватывает дух. В волнах его волшебного очарования прикасаешься к тайнам богов, слышишь немой рассказ о делах давно минувших времен, переменах в жизни народов, переходах от веры к вере; поэта оно влечет в мир, далекий от земной юдоли, философа же убеждает в том, что человек, как существо верующее, способен ощущать незримое и представлять недоступное ощущениям, творя для своих чувств символы, что ведут к пониманию тайн его духа, и воплощая свою фантазию в словах, мелодиях, картинах и статуях, выражающих его сокровеннейшие прижизненные чаяния и прекраснейшие посмертные упования.

В этой затерянной часовне я раз в месяц встречался с Сельмой Караме. Часами мы смотрели на древние изображения, размышляя о Сыне человеческом, распятом на Голгофе, и, вызывая в воображении образы молодых финикийцев и финикиянок, что жили, любили и поклонялись красоте в образе Астарты, курили фимиам перед ее изображениями и умащали благовониями ее алтари, пока не были поглощены землею, оставив после себя лишь имя, что иногда срывается с губ времени пред ликом вечности.

Трудно воплотить в словах воспоминания о свиданиях с Сельмой - тех неземных часах, что были исполнены наслаждения и боли, радости и печали, надежды и отчаяния, как и всего того, что делает человека человеком, а жизнь - вечной загадкой. И все же расскажу, пусть скупыми словами, о некоторых моментах наших встреч - в научение тем, кто, как и мы, страждет от любви и тоски.

Уединяясь в том старом храме, мы садились у самой двери, прислонившись спинами к стене. Вспоминая о прошлом, рассуждая о настоящем, со страхом размышляя о будущем, делились тем, что наболело на душе, тяжестью лежало на сердце; стараясь найти слова утешения, по очереди извлекали из карманов надежды радужные иллюзии и сладкие грезы. И вот уже волнение успокаивается, высыхают слезы, розовеют лица; улыбаясь, мы забываем обо всем на свете, кроме любви и ее радостей, души и ее чаяний, и, тая от страсти, открываем друг другу объятия. Сельма ласково и целомудренно лобзает прядь моих волос. Мое сердце наполняется светом, и я целую бледные кончики ее пальцев. Она закрывает глаза. Её шея цвета слоновой кости - в легком изгибе, на лице - жаркий румянец, как отблеск зари на вершинах холмов. В молчании мы долго любуемся далеким горизонтом, где облака окрашены оранжевым заревом заката.

Наши встречи не ограничивались любовными признаниями и сетованиями. Нередко мы невольно переходили к разговорам на общие темы - обменивались мнениями о событиях в этом удивительном мире, обсуждали содержание прочитанных книг, отмечая их достоинства и недостатки, как и особенности образности и моменты социального порядка.

Сельма любила говорить о месте женщины в человеческом обществе, о влиянии далекого прошлого на ее характер и ее чаяния, о современном брачных узах, по сути нездоровых и порочных. Помню, однажды она сказала: «Писатели и поэты пытаются понять женщину, но для них непостижимы тайны ее сердца и секреты ее груди, ибо они смотрят на нее сквозь пелену сладострастия, видя только линии тела, или же изучают под микроскопом ненависти, находя лишь смирение и слабость».

В другой раз, указав рукой на барельефы, Сельма сказала: «В сердце этой скалы рукою поколений высечены два символа, которые верно передают чувства женщины, обнажая тайны ее души, мечущейся между любовью и страданием, ликованием и жертвенностью, между Астартой, восседающей на троне, и Марией, стоящей перед крестом... Мужчина приобретает славу, величие и известность, но расплачивается за это женщина».

Никто не знал о наших встречах, кроме Бога и ласточек, витающих над этими садами. Сельма приезжала в экипаже к так называемому Саду Паши и, не торопясь, уединенными тропинками шла к месту свидания. Когда она, спокойная, с зонтиком в руке, входила в часовню, я уже ждал ее там, томимый голодом и жаждой, которые внушает подлинная страсть.

Мы не боялись соглядатаев, и не испытывали угрызений совести, ибо душа, очищенная в пламени и омытая слезами, возвышается над тем, что люди называют пороком и позором; она свободна от рабства законов и обычаев, установленных традицией для чувств человеческого сердца; с поднятым челом стоит она перед сонмом богов.

Семьдесят веков человечество подчинялось порочным законам, не в силах проникнуть в смысл извечных истин неба. Человеческий взор, привыкнув к тусклому мерцанию свечей, не выносит солнечного света. Болезни и язвы души передавались из поколения в поколение, пока не распространялись повсеместно, став неотъемлемой частью человеческой натуры. Люди уже видят в них не болезни и язвы, а ниспосланные свыше, естественные, благородные слабости, что Господь заповедал самому Адаму: всякого же, кто свободен от таких изъянов, объявляют калекой, лишенным духовного совершенства.

Те, кто пытается запятнать имя Сельмы Караме, которая ходила на свидания из дома законного супруга, принадлежат к числу слабых, больных натур; для них здоровые являются преступниками, а возвышенные духом — бунтовщиками; они подобны насекомым, что ползают во мгле, боясь оказаться при свете дня под ногами прохожих.

Незаконно осужденный узник — трус, если может, но не решается разрушить стены своей тюрьмы. Сельма Караме была узницей, которая не могла выйти на свободу. Так справедливо ли обвинять ее в том, что она из окна тюрьмы любовалась зелеными полями и бескрайними далями? Надо ли считать изменницей за то, что она покидала дом Мансур-бека для встречи со мной в часовне между священной Астартой и Великим Христом? Пусть люди говорят, что хотят. Сельма перешагнула через болота, в которых погрязли их волчьи души, и ступила в мир, недосягаемый для лая шакалов и шипения змей. И пусть говорят, что хотят, обо мне. Душа, что смотрела в лицо смерти, не побоится взглянуть в глаза разбойников; солдат, что видел меч, занесенный над его головой, а под ногами - потоки крови, не обратит внимания на камни, которыми бросают в него уличные мальчишки.

Однажды в конце июня, когда на побережье стоит жара и жители Бейрута бегут от нее в горы, я как обычно отправился к часовне, заранее радуясь встрече с Сельмой; со мной был томик андалусских стихов; тогда я зачитывался ими и поныне к ним льнет мой дух.

Я пришел на место после полудня и по обыкновению присел у входа, откуда видна тропинка, вьющаяся среди ив и лимонных деревьев; время от времени я заглядывал в книгу, шепотом повторяя стихи, очаровывающие сердце изяществом слога и звучностью ритма; мне вспоминались рассказы об эмирах, поэтах и воинах, которые, покинув Севилью, Кордову и Гранаду, оставили в садах, замках и мечетях свои сокровенные надежды и чаяния, а сами в слезах и тоске исчезли за пеленой вечности.

Прошло около часа, и я заметил среди деревьев тонкий стан Сельмы. Она шла к часовне, опираясь на зонтик и, казалось, несла на своих плечах груз забот и бед всего мира. Вот она - рядом. Садится на обычное место. Вижу что-то новое, таинственное и странное во взгляде ее больших глаз. Настораживаюсь и жажду понять, что случилось.

Сельма предупредила мой вопрос.

- Сядь ближе, любимый, - сказала она, поглаживая мои волосы. - Сядь ближе, и я обниму тебя в последний раз. Настало время разлуки.

- Что произошло? - воскликнул я. - Какая сила может разлучить нас?

- Та же слепая сила, что разлучила вчера, - ответила она. -Безгласная сила, именем которой вещает людской закон, построила руками рабов непреодолимую преграду между нами. Сотворенные ею дьяволы стоят владыками над человеческими душами. Она-то и обрекла меня на затворничество в доме, сложенном из костей и черепов.

- Не заподозрил ли что-либо твой муж, и ты боишься его гнева и мести?

- Мужу все равно, как я провожу время. Его больше занимают те несчастные девушки, которых бедность выбросила на невольничий рынок. Надушенные и насурьмленные, они продают себя за кусок хлеба, замешанного на крови и слезах

- В чем тогда дело? Что мешает тебе приходить в этот храм и сидеть рядом со мной перед величием Бога и призраками веков? Или ты устала смотреть на тайны моей души, и дух твой требует прощания и разлуки?

- Нет, любимый, - со слезами сказала Сельма. - Дух мой не ищет разлуки, ибо ты - часть его. И глаза мои не устали смотреть на тебя, ибо ты - их свет. Но судьба бросила меня в цепях и оковах на жизненные кручи - могу ли я желать и для тебя такой же участи?

- Говори яснее, - взмолился я. - Открой все - не заставляй теряться в догадках!

- Всего открыть нельзя, - ответила она. - Если язык онемел от страданий, ему не заговорить; если уста запечатаны отчаянием, им не открыться. Скажу только одно: боюсь, как бы ты не попал в сети тех, кто меня уже заманил в свою западню.

- О чем ты, Сельма? Кто может принести мне вред?

Закрыв лицо руками, она горько вздохнула.

- Архиепископ узнал, что раз в месяц я выхожу из могилы, куда он меня поместил.

- Известно ли ему, что ты встречаешься здесь со мною?

- Знай он, я бы не сидела сейчас рядом с тобою. Но дядя Мансур-бека стал ужасно недоверчив и подозрителен. Он приставил ко мне соглядатаев, повелев слугам своим наблюдать за каждым моим шагом. Дома ли, на улице, я чувствую, как за мной беспрерывно следят, указывают на меня пальцами, ловят мои мысли...

Сельма сделала паузу, потом продолжала в слезах:

- Я не боюсь за себя - утопающему не страшна простуда. Боюсь за тебя. Ты, свободный, словно свет солнца, не должен попасть в сети архиепископа, как попала в них я. Он схватит тебя когтями и растерзает зубами. Не важно, что будет со мною, - все стрелы судьбы уже в моей груди. Но твоя жизнь - это весна, и я не хочу, чтобы змея ужалила тебя в ногу, остановив перед подъемом в гору, к радостям и славе будущего.

- Не ужаленный змеями и не укушенный волками времени не знает жизни, - возразил я. - Слушай, Сельма. Слушай со всем вниманием. Разве только разлука может спасти нас от людской низости и злобы? Разве для нас закрыты пути любви, жизни, свободы, и нам осталось лишь покориться рабам смерти?

- Единственный выход, - с отчаянием в голосе сказала она, -это перестать встречаться.

Я схватил ее за руку, чувствуя, как возмущается мой дух и рассеивается пелена тумана, скрывавшая пыл моей юности:

- Слишком долго мы покорялись чужой воле, Сельма! - с негодованием воскликнул. - С той минуты, когда мы встретились, и до сих пор нас ведут слепые поводыри, и мы преклоняем колени перед их идолами. С той минуты, как я узнал тебя, мы словно два мячика в руках Булоса Галеба: он играет нами, как ему угодно, и швыряет, куда вздумается. Что ж, мы так и будем смиренно следовать велениям его мрачной души, пока земля не поглотит нас в могиле?

Дыхание жизни - дар Бога - грешно бросать под ноги смерти, как и грех - обращать свободу в тень рабства. Тот, кто сам гасит пламя своей души, - отступник перед небом, которое зажгло его; тот, кто терпит обиду, не восстав на обидчика - пособник лжи против правды, подручный палача в избиении невинных. Мы любим ДРУ^Г Друга, Сельма, а любовь - драгоценный клад, доверенный Господом попечению великих духом; не место ему в хлеву, где свиньи, разбросав его рылами, копытами втопчут в грязь. Перед нами широкий мир, полный красот и чудес; зачем жить в тесной норе, вырытой архиепископом и его слугами? Перед нами жизнь, и та свобода, что есть в жизни, и то блаженство, что есть в свободе: почему не сбросить с плеч тяжелое ярмо, не высвободить ноги из оков и не уйти туда, где мир и покой? Встань, Сельма, оставим эту скромную церковь и войдем в Великий Храм Господень! Уедем отсюда, от рабства и глупости, в далекую страну, недоступную для рук разбойников и языка дьяволов. Поспешим на берег под покровом ночи и сядем на корабль, который увезет нас за море, и там заживем новой жизнью в согласии и чистоте, и змеи не дотянутся до нас ядовитым дыханием, а хищные звери - когтями. Решайся, Сельма, эти мгновения дороже царских корон, ценнее тайн ангелом. Встань, и вместе последуем за огненным столпом, что ведет из безлюдной пустыни в поля, заросшие цветами и травами!

Сельма покачала головой; ее глаза, казалось, искали нечто невидимое в пространстве; в грустной улыбке отразилась владевшая ею скорбь.

- Нет, - сказала она спокойно. - Нет, любимый. Небо вложило мне в руки чашу, полную уксуса и сока полыни, и я осушила ее залпом; осталось лишь несколько капель и надо стоически допить их, иначе не узнаешь, что за тайны скрыты на дне сосуда. Новой же, вышней жизни, исполненной любви, безмятежности и покоя, я недостойна. Мне не вынести ее наслаждений и радостей. Птице со сломанными крыльями осталось прыгать среди камней - она никогда не взлетит в воздух. Большие глаза видят лишь в полутьме, не выдерживая яркого света. Не говори о счастье - одно это слово ранит, как горе. Не говори о блаженстве - одна тень его страшит, как беда... Лучше взгляни на пепел моей груди...

Ты знаешь, что я люблю тебя, как мать — единственное свое дитя. Во имя такой любви я готова защищать тебя даже от себя самой. Эта любовь, очищенная огнем, и удерживает меня от бегства на край света, умеряет чувства и порывы, лишь бы ты оставался непорочен и чист, далек от злых сплетен и упреков. Конечная любовь ищет обладания любимым, бескрайней — не нужно ничего, кроме нее самой... Любовь, что приходит на заре беспечной юности, довольствуется встречами и свиданиями, растет от поцелуев и объятий; та же, что была вскормлена грудью бесконечности и опустилась в мир на крыльях ночных тайн, жаждет встречи с одной лишь вечностью, ищет услады в бессмертии и преклоняет колени только перед божественной природой духа... Узнав вчера, что архиепископ думает запретить мне выходить из дома его племянника, лишая единственной радости, что выпала на мою долю за время замужества, я долго стояла у окна, глядя на море, и думала о лежащей за ним обширной стране, о личной независимости и духовной свободе; я представляла себе, как живу рядом с тобою, окруженная фантазиями твоего духа, избалованная твоим вниманием. Такие грезы наполняют светом грудь женщины, побуждая к восстанию против ложных обычаев ради жизни под сенью справедливости и свободы; едва лишь предавшись им, я начала принижать и умалять себя, представляя нашу любовь ограниченной и слабой, неспособной явить себя пред ликом солнца. И я зарыдала — так, верно, плачет царь, что утратил царство, и богач, растерявший свои сокровища. И вот сквозь слезы мне явилось твое лицо, глаза, что пристально смотрели на меня, и я вспомнила, как ты однажды сказал: «Выстоим, как воины, грудью, а не спинами встретив мечи врагов. Побежденные, умрем мучениками, победители — заживем героями... Мука души, исполненной стойкости перед невзгодами, благороднее бегства туда, где мир и покой...» Ты произнес эти слова в ночь, когда крылья смерти распростерлись над ложем моего отца. Я же вспомнила их вчера, услышав над собой трепет крыльев отчаяния, и ощутила прилив сил, окрепла духом; во мраке тюрьмы мне открылась некая духовная свобода, что смягчает трудности и уменьшает печали, и любовь наша предстала глубокой, как море, недосягаемой, как звезды, бескрайней, как пространство.

Уже не подавленной и страждущей отправилась я к тебе, а исполненной новой силы - той, что зовет принести в жертву великое во имя еще большего: счастье быть рядом с тобой - во имя того, чтобы ты был честен в глазах людей, недосягаем для их козней... Я приходила сюда раньше с тяжкими оковами на слабых ногах, сегодня же пришла с чувством решимости, пренебрегающей тяжестью оков и дальностью пути; приходила, как трусливый, блуждающий призрак - сегодня же пришла, как сильная духом женщина, которая, чувствуя тяжесть жертвы и зная цену страданию, желает защитить возлюбленного от глупых людей и от своей алчущей души; прежде рядом с тобой я дрожала, как тень, - сегодня же пришла признаться тебе, кто я, перед священной Астартой и распятым Христом. Я - древо, выросшее в тени, но сегодня ветви мои немного понежатся в лучах солнца... Я пришла проститься с тобой, любимый, и пусть это прощание будет столь же торжественным и великим, как наша любовь, пусть оно будет как пламя, что, расплавляя золото, придает ему еще более яркий блеск.

Сельма не дала мне возразить; глаза ее сверкали, как молнии, и лучи их парализовали мой разум; лицо Сельмы исполнилось того величия и достоинства, что придавало ей вид королевы, требующей безропотного повиновения. И вдруг она бросилась мне на грудь с таким самозабвением, какого я не знал за ней прежде, обвила руками шею и поцеловала долгим, глубоким, обжигающим поцелуем, что пробудил жизнь в моем теле, приведя в волнение тайные струны души, и моя внутренняя сущность восстала против всего мира, отдавая себя во власть вышнего закона, избравшего храмом грудь Сельмы и алтарем - ее душу.

Когда зашло солнце, и последние лучи его покинули ближайшие рощи и сады, Сельма встала и вышла на середину часовни; она с таким вниманием рассматривала стены и углы, будто желала светом своих глаз придать яркость изображениям и символам; потом приблизилась к фигуре распятого Христа и, благоговейно опустившись на колени, несколько раз поцеловала его израненные стопы.

- Я выбрала твой крест, Иисус из Назарета, вместо радостей и восторгов Астарты, - прошептала она. - Кровью и слезами омывалась, пренебрегая ароматами и маслами; из сосуда, что создан для вина и вод Кяусара, глотнула уксуса и сока полыни. Прими же меня среди сподвижников Твоих, сильных в своей слабости, и возведи на Голгофу вкупе с избранными тобою, радующимися страданию и блаженными скорбью своих сердец...

Сельма повернулась ко мне.

- Теперь я с радостью вернусь в темную пещеру, где бесятся страшные призраки. Не надо жалеть меня, любимый. И не грусти -душе, что видела тень Бога, не страшны призраки дьяволов. Тех глаз, которым, пусть на миг, открылось высшее счастье, не ослепить никаким мукам мира.

Глядя вслед Сельме, что удалялась от часовни, закутанная в шелковую накидку, я чувствовал себя, как в бреду; мысли мои блуждали в мире видений, где боги восседают на тронах и ангелы записывают дела людские, духи повествуют о земной юдоли, а райские девы поют славу любви, печали и вечности.

Я очнулся, когда черные волны ночи уже заполнили мир, и долго еще блуждал под деревьями, вызывая в памяти каждое слово Сельмы, представляя себе ее жесты, позы, черты лица, прикосновение рук. И только осознав реальность разлуки, боль одиночества и горечь любовной тоски, я почувствовал, как разум мой оцепенел, судорожно сжалось сердце, и впервые в жизни мне стало по-настоящему ясно, что человек, будучи рожден свободным, живет рабом жестоких законов, созданных его отцами и дедами; что судьба, в которой видится вышняя тайна, есть подчинение настоящего прошлому, отказ от грядущего ради сиюминутных желаний. Сколько я размышлял с тех пор о внутренних побуждениях, заставивших Сельму предпочесть жизни смерть, ставил рядом благородство приносящего жертву и счастье мятежного духом, пытаясь понять, что более достойно и более свято, но смог уяснить себе лишь одно: честными и благими делает поступки искренность, а Сельма была идеалом искренности и воплощением душевной прямоты.

Со времени замужества Сельмы прошло пять лет, а у нее все еще не было детей, которые могли бы укрепить узы между нею и ее супругом, улыбками своими сблизив их отчужденные души, как рассвет сближает конец ночи и начало дня.

Бесплодная женщина всегда навлекает на себя ненависть супруга, ибо эгоистическое чувство внушает мужчине, что дети — продолжатели его жизни, и он стремится иметь потомство в надежде жить на земле вечно.

Мужу, погрязшему в мирских заботах, кажется, что бесплодная жена обрекает его на медленное самоубийство; исполнен ненависти, он отрекается от нее и желает ей смерти, как вероломному врагу, задумавшему его погубить. Мансур-бек Галеб по уши погряз в мирских заботах; он был холодным, как сталь, и ненасытным, как могила; желая иметь сына, который унаследовал бы его имя и имущество, он ненавидел Сельму, и ее добродетели были в его глазах адскими пороками.

Дерево, растущее в пещере, не приносит плодов. Сельма Караме жила в тени жизни и не имела детей. Соловей не вьет гнезда в клетке, не желая оставлять рабство в наследство своим птенцам. Сельма Караме была пленницей несчастья, и небо не разделило ее плоти на двух узников. Цветы долины - это дети, рожденные любовью солнца и страстью природы; людские дети - цветы, рожденные любовью отца и нежностью матери. Сельма не ощущала ни дыхания нежности, ни прикосновения чувства в роскошном и мрачном доме близ побережья в районе Рас-Бейрут, однако она молилась в ночной тиши, упрашивая небо ниспослать ей ребенка, который розовыми пальчиками осушил бы ее слезы и светом своих глаз отогнал призрак смерти от ее сердца.

Сельма так страстно молилась, наполняя стенаниями пространство, и так слезно просила, что плач ее разорвал облака, и небо вдохнуло в ее чрево мелодию, исполненную сладостной нежности, и после пяти лет брака приготовило к материнству, обещающему смыть унижение и позор.

Дерево, выросшее в пустыне, расцвело, готовясь принести плоды.

Соловей, запертый в клетке, начал вить гнездо из пуха своих крыльев.

Кифара, брошенная под ноги, оказалась на пути утреннего зефира, что привел в волнение уцелевшие струны.

Несчастная Сельма простерла к небу скованные цепями руки в надежде получить от него дар.

Ни одна из радостей жизни не сравнится с ликованием бесплодной женщины, что волею вечности готовится к материнству. Вся красота, что есть в пробуждении весны, вся радость, что приходит с рассветом, соединены в груди женщины, которая была обижена Богом и неожиданно получила от него прощение.

Нет более яркого, более сильного цвета, чем сияние, излучаемое плодом из мрака материнского чрева.

Апрель уже странствовал по холмам и склонам, когда для Сельмы настал срок разрешиться от бремени. Природа как будто радовалась вместе с нею, наполняя жизнью почки деревьев и окутывая свивальником тепла ростки цветов и трав.

Прошли месяцы, и теперь Сельма ждала развязки, как путешественник - появления утренней звезды, и светлым казалось будущее ее заплаканным глазам, как сверкающим видится нередко и мрачное, если смотреть на него сквозь слезы.

Однажды ночью, когда призраки мрака уже разбрелись меж домов Рас-Бейрута, у Сельмы начались схватки. Жизнь и смерть вступили в единоборство у ее ложа. Врач и акушерка приготовились принять в этот мир еще одного гостя. И когда стихло движение прохожих, умолкли раскаты прибоя, из окон дома Мансур-бека послышался душераздирающий крик... Крик отделения жизни от жизни... Крик мольбы о пощаде пред ликом небытия... Крик бренной силы человека в безмолвии нетленных сил... Крик слабой Сельмы, повергнутой к стопам двух титанов - жизни и смерти.

На рассвете Сельма разрешилась мальчиком. С первым его криком, открыв затуманенные болью глаза, она увидела вокруг сияющие лица... Потом, присмотревшись, заметила, что жизнь и смерть не прекращают схватки возле ее ложа, и зажмурилась, впервые воскликнув: «Сын мой!..»

Акушерка завернула младенца в шелковые пеленки, положив рядом с матерью. Врач же печально смотрел на Сельму, время от времени молча покачивая головой.

Ликующие возгласы разбудили соседей, и кое-кто из них, не переодевшись, пришел поздравить отца с рождением сына. А врач продолжал с той же грустью смотреть на мать и на младенца.

Слуги поспешили обрадовать Мансур-бека вестью о рождении наследника и наполнить руки его дарами. Но врач уже с отчаянием в глазах смотрел на Сельму и на ее сына.

С восходом солнца Сельма прижала ребенка к груди; младенец впервые открыл глаза, взглянул на мать и судорожно закрыл их навеки. Врач, приблизившись, взял тельце из ее рук; по его щекам скатились две крупные слезы; он прошептал про себя: «Вот пришелец, уже покинувший этот мир...»

Ребенок был мертв, а люди, толпясь в пышной гостиной, все еще пили за его здоровье, желая ему долгих лет жизни. Несчастная Сельма, взглянув на врача, воскликнула:

- Дайте мне обнять сына!

Взглянув же еще раз, увидела, что жизнь и смерть и теперь не оставляют схватки возле ее ложа.

Ребенок умер, но еще громче звенели бокалами те, кто радовался его появлению на свет.

Родился с рассветом и умер с первыми солнечными лучами -кто из смертных, измерив время, скажет, что срок от рассвета до восхода солнца короче вечности, что проходит между рождением и гибелью народов?

Родился как мысль и умер как вздох, исчез как тень; дал Сельме испытать вкус материнства, но ушел, не принеся ей счастья и не отвратив длани смерти от ее ложа.

Краткая жизнь, возникнув на исходе ночи, исчезла с началом дня, подобно капле росы из очей мрака, высохшей от прикосновения света.

Слово, произнесенное вечностью, которая, раскаявшись, тотчас вернула его в свои глубины...

Жемчужина, выброшенная на берег волнами прилива и с отливом исчезнувшая в морской пучине...

Лилия, раздавленная стопою смерти, как только раскрыла чашечку жизни...

Тот, кого Сельма ждала больше всего на свете, ушел, не успев появиться, исчез, едва распахнув дверь...

Младенец, что стал прахом, как только появился на свет, -такова жизнь человека, жизнь народов, жизнь солнца, планет и звезд...

Повернувшись к врачу, Сельма с мучительным вздохом воскликнула:

- Дайте же мне сына! Дайте покормить его грудью!

- Ребенок мертв, - покачав головой, сдавленно прошептал врач. - Возьмите себя в руки. Вы должны жить.

Сельма в отчаянии вскрикнула и сразу же умолкла; лицо ее осветилось радостной улыбкой, будто она открыла для себя нечто, доселе неведомое.

- Дайте мне его, - сказала она спокойным голосом. - Дайте и мертвого...

Врач положил ей на руки мертвого младенца, и Сельма прижала его к груди.

- Ты пришел за мною, сын мой, - сказала она, поворачиваясь к стене. - Пришел показать путь к берегу. Веди же меня к выходу из этой мрачной пещеры...

Через минуту солнечные лучи, проникнув сквозь шторы, упали на два неподвижных тела; величие материнства охраняло их ложе, осененное крыльями смерти.

Врач в слезах вышел из комнаты. В гостиной при его появлении радостное возбуждение сменилось воплями горя. И только Мансур-бек не издал ни звука, ни вздоха, не проронил ни единой слезы и не сказал ни слова; он стоял неподвижно, как истукан, держа в правой руке бокал вина.

Вот уже не одно поколение арабских школьников вступает с этими словами в мир национальной традиции классической словесности. Так и читатель, впервые взявший в руки эту необычную книгу, раскрыв ее страницы, словно приоткрывает заветную дверь, ведущую в благородный и прекрасный мир вершин человеческого духа, мир помыслов, безупречно чистых, словно вечные снега Ливанских гор. Тот, кто впервые прочтет на обложке благозвучное как сама поэзия арабское имя автора, уже никогда его не забудет, приобщившись к непознанному таинству человеческого гения. Джебран Халиль Джебран - как набат, словно звон колокола из не такого уж далекого прошлого звучит для нас, людей сегодняшнего дня как призыв хранить красоту и любовь, благородство чувств и чистоту помыслов в мире все более далеком от совершенства. Имя Джебрана, 100-летие со дня рождения которого отмечалось ЮНЕСКО в 1983г., звучит в арабском мире так же, как в Италии - звонкое имя Данте, в Англии - загадочное имя - Шекспир, в России - светлое имя - Пушкин . Христианин-маронит из затерянной в горах Ливана деревушки Бшарре (ар. -«благая весть», Евангелие), эмигрант, почти всю свою жизнь проживший на Западе -в Соединенных Штатах и во Франции, создававший многие свои произведения по-английски, Джебран вознес свой родной арабский язык и арабскую литературу на такие высоты, где человеческие творения уступают место текстам Священного писания. Споры о его творчестве продолжаются и сейчас, когда произведения Джебрана уже заняли свое достойное место в сокровищнице классического арабского и мирового культурного наследия. Ведь долгое время в арабских клерикальных кругах писатель считался разрушителем традиционных религиознонравственных устоев общества, в то время, как молодежь всегда с увлечением читала его книги, открывающие мир свободной человеческой фантазии, где нет места угнетению и фальши, лицемерию и насилию.

При всей неоднозначности и новаторстве творчество Джебрана отличается удивительной цельностью и единством мысли и формы. Прекрасные ранние романтические произведения (среди которых и первая в современной арабской литературе повесть, отвечающая европейскому пониманию этого жанра — «Сломанные крылья», 1912г.) сменяются шедеврами созданного им нового жанра стихотворений в прозе. «Слеза и улыбка», «Песок и пена» -названия, подчеркивающие диалектику его восприятия жизни как синтеза радости и печали, наслаждения и страдания, уродливого и прекрасного. Пребывание в Париже, где он учился живописи, привносит в его творчество язвительную сатиру и острый пафос негодования против мещанской ограниченности буржуазных устоев общества. А с годами в период эмиграции в США, где Джебран становится лидером созданной им Сиро-американской литературной школы, его все чаще одолевают сомнения и грусть, ностальгическое чувство оторванности от родины. Многие его произведения написаны на английском языке, в том числе и знаменитый «Пророк» - язвительная пародия на христианство или еще одна загадка поэтического гения?

Очарование творений Джебрана завораживает. Это - не проза, и даже не то, что обычно называют поэзией. Это - молитвенное взыскание той горней красоты бытия, которое единственно воплощает в себе высшую правду человеческой истории. За это дерзновение подняться выше человеческих возможностей обыденного материального восприятия мира и его словесного отображения на уровень Логоса - единственно истинного слова - в страхе бросали церковники в огонь его книги (как и книги другого арабского нео-классика Амина ар-Рейхани), а на далеких островах Индокитая они до сих пор почитаются как священные откровения. И даже тогда, когда писатель рисует обычную, хорошо известную ему по периоду учебы в Бейруте (1910-е годы) среду землевладельцев, церковнослужителей, молодежи, кажущийся незатейливым сюжет отнюдь не становится обычным автобиографическим повествованием.

Многократно использованная в мировой литературе сюжетная схема - одинокое детство, мечтательная юность и несчастная любовь бедного юноши к прекрасной девушке, выданной замуж в богатую, но порочную семью, под пером Джебрана преображается настолько, что теряет практически все, что могло бы привязать ее к конкретным событиям. И образ романтического юноши становится метафорой извечного стремления человеческой души к абсолютной гармонии совершенства, образ же его возлюбленной Сельмы — идеалом Вечной женственности, Прекрасной Дамой, горней чашей Грааля, мечтой паладинов и мистиков всех времен и народов, а сады знаменитых сладких и сочных ливанских яблок превращаются в райский сад с плодами добра и зла, неведения и познания. И только сам Ливан всегда узнаваем в прозе Джебрана, потому что его величавые горные вершины и поэтические долины, возделанные сады и дикие сосновые рощи, игривые горные речушки и бескрайняя гладь Средиземноморья - это и есть та высшая красота мироздания, воспеть которую дано лишь гениальному художнику.

Живописи Джебран учился в Париже - в мастерской знаменитого французского скульптора Огюста Родена. Шокировавшие посетителей буржуазных салонов начала XX в. Картины этого ливанского Уильяма Блейка еще ждут исследований искусствоведов. Искусству же видеть и отображать в слове мир человеческой души учит нас сам Джебран. «Балагат Джебран» -«красноречие Джебрана» - в арабском литературоведении XX века появился этот термин, обозначающий тот блистательный творческий почерк, то совершенство литературного стиля, которое подарил нам этот удивительный автор. Сегодня мы можем предложить русским читателям уникальную возможность проникнуть в самые сокровенные глубины величайшего таинства - загадки творчества этого законодателя современного арабского литературного стиля: двуязычное издание повести «Сломанные крылья» представляет перевод на русский язык, выполненный одним из известных переводчиков арабской литературы.