Когда Гвидо Кавальканти вернулся домой после паломничества, его радостно встретила жена. Супругам было о чем рассказать друг другу. Ведь хозяин дома отсутствовал больше года. Он красочно живописал жене свои лишения и умерщвление плоти, рассказал про замечательные соборы и чудотворные изображения святых, про опасности, подстерегавшие паломников в пути, и про свою неизбывную тоску по ней, оставшейся в далекой Флоренции. Донна Бизе была совершенно удовлетворена тем, что услышала от мужа. За долгое время разлуки она не раз укоряла себя, ибо муж совершил это паломничество в первую очередь именно по ее настоянию, дабы и он, частенько публично высказывавший разного рода сомнения, наверняка заручился вечным блаженством. Отчет, которым мессер Гвидо доставил столько радости своей жене, вполне соответствовал действительности. Нужно, однако, заметить, что правдив он был не до конца, ибо поэт и философ Кавальканти придерживался принципа: все, что говоришь, должно быть правдой, но не следует говорить всю правду. Так, его жене незачем было знать о том, что во время своего путешествия он больше времени уделял изучению провансальских любовных песен, нежели молитвам, и что некая молодая девица в Толедо произвела на пилигрима более сильное впечатление, чем все милости Неба, обещанные священниками.

Чтобы не волновать донну Бизе, умолчал он и о покушении, которому подвергся почти в самом конце своего путешествия, однако обстоятельно расспросил ее о положении в городе и с негодованием узнал, что Корсо Донати со своими сторонниками держат в страхе всех достойных граждан Флоренции.

На следующий день мессер Гвидо отправился прогуляться по улицам, чтобы получить представление о том, что творится в городе. Он был счастлив вновь сменить надоевшее одеяние пилигрима на привычный костюм горожанина, меньше привлекавший внимание.

Он умиленно смотрел на голубей, порхавших перед собором, порадовался новым оборонительным сооружениям и направился по Старому мосту с его будками и лавками золотых дел мастеров к каменной статуе Марса[16], возле которой в задумчивости остановился. К этому римскому богу войны народ относился с суеверным страхом, и всякий, знавший, подобно Кавальканти, историю Флоренции, ничуть этому не удивлялся. Ведь именно в этом месте в 1215 году, то есть почти сто лет назад, произошло злодейское убийство рыцаря Буондельмонти, которое, говорят, имело тяжкие последствия. Этот юноша когда-то обещал взять в жены девицу из рода Амидеи, но потом, увлекшись девушкой из рода Донати, нарушил свое обещание. Близкие покинутой невесты решили наказать предателя. Особенно неистовствовал, призывая к отмщению, Моска Ламберти. «Кто кончил — дело справил!» — утверждал он. Заговорщики убили Буондельмонти, когда тот пасхальным утром проезжал по мосту через Арно на белом иноходце в светлой свадебной одежде, убили как раз около статуи Марса — древнего покорителя Флоренции. Это убийство послужило поводом к развязыванию кровопролитной гражданской войны! Амидеи объявили войну Донати. Одни стояли за императора, другие держали сторону Папы, так что неверность Буондельмонти обернулась расколом флорентийцев на гибеллинов и гвельфов.

Гибеллины и гвельфы! Как долго продолжается это противостояние! А оставались ли вообще во Флоренции гибеллины? Во всяком случае, никто не решался заводить разговоры в пользу императора, — не решался уже потому, что императоры явно не изъявляли желания скомпрометировать себя, ввязавшись в сомнительную итальянскую авантюру! Рудольф Габсбургский[17] довольствовался титулом короля немцев; Адольф Нассауский[18], а в недалеком прошлом и Альбрехт Австрийский[19] не нашли ни времени, ни сил и желания организовать походы на Рим, как это некогда сделал Фридрих Барбаросса[20].

— Ну, о чем задумался, паломник?

Кавальканти удивленно взглянул на того, кто заговорил с ним… и бросился ему на шею.

— О, это ты, мой славный Данте! Надо же было встретиться с тобой здесь, у каменного Марса на Старом мосту! От всего сердца рад видеть тебя!

— Я тоже бесконечно рад, милый Гвидо! Честно говоря, я надеялся, что свой первый визит по возвращении ты нанесешь в дом своего старого друга!

— Так оно и есть! — вскричал Гвидо, тронув приятеля за руку, — я и собирался первым делом к тебе, только не решался нарушить ваш семейный покой в столь ранний час! К тому же мне не терпелось повидать старые знакомые места в нашем родном городе — собор, площадь Синьории, Старый мост с его мрачным богом войны!

Не один удивленный взгляд останавливался на этих двоих людях, в которых чувствовались духовная сила, сдержанность и развитое чувство собственного достоинства. Но если на губах Кавальканти играла насмешливая улыбка, говорившая о презрении к людям, бледное лицо его более молодого друга Данте Алигьери светилось непоколебимой верой в свое высокое предназначение, а карие глаза смотрели добро и благожелательно. Однако эта доброта вовсе не говорила о слабости характера, что подтверждали высокий лоб, обрамленный темными вьющимися волосами, орлиный нос и энергичный рот с немного выпяченной нижней губой. Многие прохожие почтительно приветствовали Данте, в то время как Кавальканти они удостаивали лишь мимолетным недоуменным взглядом, ибо и прежде он редко общался с людьми, а продолжительное отсутствие тем более сделало его чужаком в родном городе.

— Заметно, что ты пользуешься благосклонностью толпы, милый Данте! Ты явно сделался видной и влиятельной персоной!

Не было ли в этом признании некоторой доли иронии?

Чтобы пресечь поток похвал, Данте остановил Гвидо движением руки:

— Я просто исполняю свой долг по отношению к городу, как подсказывает мне совесть.

— Твоя политическая деятельность отнимает у тебя, вероятно, немало времени? — поинтересовался Кавальканти, пока друзья не спеша двигались дальше.

— К счастью, не до такой степени, как это, возможно, кажется. Полгода назад меня направили в качестве посла республики в Сан-Джиминьяно, чтобы заключить с этим городом договор о вступлении в гвельфскую лигу Тосканы, а на этот год я избран одним из шести приоров. Впрочем, срок моих полномочий продолжается только два месяца — с середины июня до середины августа.

— Но в качестве члена Совета коммуны и Совета Ста[21] ты, однако, приобрел большое влияние?

— Я не стремлюсь ни к какому влиянию. Правда, если обсуждается и решается какое-то дело и я замечаю, что из чувства самосохранения никто не решается высказать свое истинное мнение, то я…

— Ты за словом в карман не лезешь.

— Называй это, как тебе угодно, но правдой и честью я ни за что не поступлюсь.

Кавальканти вздохнул:

— Ох, Данте, Данте, ты беспокоишь меня! Стоит ли тебе заигрывать с чернью? Ты думаешь, хотя бы один из них скажет тебе спасибо, если ты проявишь заботу о нем и о государстве? Народ всегда был неблагодарен по отношению к тем, кто отдал ему всю душу.

Выражение гордости, если не высокомерия, промелькнуло теперь на лице Данте.

— И ты думаешь, что я с уважением отношусь к толпе? Если ты боишься ее, готов бежать от нее прочь, она ведет себя словно дракон, но тут же превращается в овечку, стоит только тебе показать зубы… или кошель с золотом!

— Пусть так, и тем не менее ты готов принести себя в жертву толпе?

— Не толпе, ибо я не жду ее оваций, ее похвалы! Если мой труд на благо государства заслужит уважение хотя бы нескольких дальновидных людей, я буду рад. Но с меня хватит и того, если я смогу честно признаться самому себе: ты сделал для своего отечества, для своего народа все, что мог! Если толпа не оценит твоего труда — разве вправе мы упрекать ее за недостаток проницательности? Найдутся люди, способные оценить тебя — если не теперь, то в будущем!

— Но тогда твои останки давным-давно истлеют!

— Согласен. Но что это изменит?

— Должен сказать, что ты стал излишне скромным!

В этот момент они очутились возле дома Виери Черки[22], одного из славнейших купцов Флоренции, и обратили внимание на мужчин с возбужденными лицами, которые вели себя вызывающе. Изъяснялись они на диалекте, отличном от того, на котором говорили флорентийцы.

— Что это за люди? — спросил Кавальканти. — Они способны нагнать страх на кого угодно.

— Нашему городу от них мало радости, — ответил Данте. — Это пистойцы, которые должны научиться у нас ладить между собой.

— Что-то мне не совсем понятно.

Данте улыбнулся:

— Я и забыл, что тебя не было дома весь последний год. А твоя жена вряд ли станет посвящать тебя в подробности политических событий. Так что слушай: в Пистойе возник разлад в семействе Канчельери. Однажды, когда ссорящиеся перешли от слов к делу, один из родственников по имени Джери Бертачча получил небольшую рану. Мессер Гильельмо, отец обидчика, послал своего сына к отцу пострадавшего, чтобы испросить прощения за содеянное. Однако старый Бертачча приказал своим слугам схватить юношу и отрубить ему правую руку, для большего поношения — на кормушке для скота. Потом отправил наказанного домой с напутствием: «Передай своему отцу, что рану можно исцелить только железом, но отнюдь не словами!» Предок Канчельери имел двух жен — одну из них звали Бьянка. По ее имени одна половина рода назвала себя «бьянчи», то есть «белые». Другая в пику ей назвалась, естественно, «нери», что означает «черные». В ходе борьбы погибло много людей, было разрушено немало домов. Чтобы положить конец кровавой распре, пистойцы в конце концов обратились к Флоренции, прося ее выступить в качестве посредницы.

— И как же повела себя наша синьория? — спросил Кавальканти.

— Она постановила, чтобы главные задиры покинули Пистойю и перебрались во Флоренцию. И теперь черные Канчельери живут у Донати, а белые, весь цвет которых ты только что видел, — у Черки.

Кавальканти злорадно рассмеялся:

— Какая глупость! Совершенно очевидно, что раздор между пистойцами перекинется теперь на Флоренцию.

— Я того же мнения, — согласился Данте. — У нас и так достаточно взрывоопасная обстановка. Неужели нам нужны еще чужие искры? Мир во Флоренции слишком хрупок, чтобы так легкомысленно рисковать им!

За разговором приятели не заметили, как оказались возле дома Данте вблизи Порта-Сан-Пьетро. Прежде чем войти, Кавальканти тронул друга за руку и спросил:

— Позволь мне сначала задать один вопрос, милый Данте: Корсо Донати, родственник твоей жены, часто наведывается к вам?

Данте засмеялся:

— Этот? Никогда! Мы друг друга терпеть не можем! А почему ты спрашиваешь? Разве случилось что-то особенное?

— Нет, нет, ничего! Просто вчера кто-то покушался на мою жизнь. Мне не удалось его хорошенько разглядеть. Но готов поклясться, что это был Симоне Донати, что он действовал по поручению своего отца. Правда, я не знаю, отчего Донати так ненавидит меня?

Лицо Данте стало серьезным.

— Чтобы вызвать ненависть Корсо и его сыновей, достаточно быть просто добрым и справедливым человеком. Я знаю, Джемма очень страдает от того, что в ее родне оказались такие люди, хотя мы почти не говорим на эту тему. Во всяком случае, неплохо, что ты ввел меня в курс дела. А теперь входи и поздоровайся с моей женой!

— Добро пожаловать, мессер Гвидо! Представляю, как обрадовалась вашему возвращению жена!

— Вы правы, донна Джемма!

Кавальканти втайне любовался женой своего друга, этой бесхитростной милой женщиной, все еще прекрасное лицо которой повседневные труды и заботы избороздили морщинками. Да, эта маленькая женщина, одетая в простое домашнее платье, постоянно заботящаяся о благе собственной семьи, способна была давать Данте все новые и новые силы для общественной жизни. И Джемма — что было видно и по ней самой, хотя Кавальканти знал об этом по рассказам друга и по собственным наблюдениям за минувшие годы, — Джемма принимала живое участие в делах и замыслах своего мужа. Она сумела уберечь его от многочисленных трудностей, она экономила как могла, чтобы погасить последние долги, оставшиеся со времени бурной юности своего супруга.

— Джемма, покажи гостю нашу младшенькую! — воскликнул хозяин дома.

И все трое направились в детскую. Няня и двухлетняя Антония забавлялись там с грудной малышкой, с удовольствием сосавшей собственные пальчики. Антонии пришлось назвать гостю свое имя и протянуть ему рученьку. Гвидо Кавальканти, которому Бог не дал детей, со скрытой завистью любовался маленькой гражданкой Земли, лежавшей в колыбельке.

— Сколько же времени вашей младшей дочери? — поинтересовался он у счастливой матери.

— Вчера исполнилось три месяца, — ответила та.

— А как ее назвали?

— Беатриче.

Кавальканти с удивлением взглянул сперва на друга, а затем украдкой — на его супругу.

Беатриче? Ведь так звали ту девушку, которая еще будучи девяти лет от роду произвела на десятилетнего в ту пору Данте неизгладимое впечатление. А девятью годами позже юноша ощутил безмерное счастье от того, что его возлюбленная публично проявила к нему свою благосклонность! Любовь, жаркая, граничащая с блаженством любовь пробудила в его душе поэтический дар, и с уст его стали слетать вдохновенные канцоны и сонеты. Однако жестокая судьба посмеялась над влюбленным Данте: его обожаемая Беатриче стала женой другого, а когда ей исполнилось двадцать четыре года, смерть вычеркнула ее из числа живых. Данте тогда ужасно страдал. Он искал забвения в юношеской распущенности, потом нашел утешение в философии. И он поклялся сказать о Беатриче такое, «что никогда еще не было сказано ни об одной земной женщине». В «Новой жизни» он поведал современникам и потомкам историю своей любви. А потом женился на Джемме, девушке из гордого дворянского рода Донати. И вот после рождения двух мальчуганов и одной девочки вторая дочь получает имя Беатриче!

Вероятно, донна Джемма заметила удивленный взгляд гостя…

— Вы будете, конечно, удивлены, — сказала она, — но я сама предложила мужу выбрать это имя.

Гвидо протянул руку хозяйке дома:

— Я не удивляюсь, донна Джемма. Я восхищаюсь вами и радуюсь, что у вас двоих здоровые, любящие дети. Бог даст, они доставят вам немало радости!

Затем все трое перешли в другую комнату.

Двое шустрых мальчуганов четырех и пяти лет, сидя на полу, возились с какими-то деревянными чурбачками.

— Пьетро, Якопо, подойдите сюда и скажите дядюшке «Добрый день»!

Мальчуганы немедленно подчинились матери и подбежали к Кавальканти.

— Добрый день, дядюшка!

— Добрый день, мальчики! А, это тот самый малыш Пьетро! Ну просто вылитый отец! Впрочем, малышом тебя уже не назовешь — ты стал совсем взрослым!

— Я тоже почти такой же большой, как Пьетро!

— Ты прав, Якопо. Растите так же и дальше, и вы, надеюсь, доставите немало радости вашим любящим родителям!

— Дядюшка, а ты не хочешь поиграть с нами?

— Во что же вы играете, Якопо?

— Мы играем в пистойцев.

— Что-то я не припомню такой игры…

— Ну, дядюшка, вы и чудак!

Пьетро указал на деревянные чурбачки, которые сегодня не раз уже вызывали неудовольствие матери:

— Вот, смотри, дядюшка: это — черные, которыми командует Якопо, а это — белые, ими командую я.

— Так, так, и кто же победит?

Пьетро поднял на гостя большие прекрасные глаза и с важностью пояснил:

— Никто не победит, дядюшка, черные убивают белых, а белые — черных, пока никого из них не останется в живых…

Кавальканти многозначительно посмотрел на родителей детей и заметил:

— Разве это не точное отражение действительности? Одни уничтожают других до полного истребления!

— Для детей, — сказал Данте, — все мировые события не более чем игра!

Когда Пьетро и Якопо заметили, что взрослые утратили к ним интерес, они удалились, а взрослые занялись жгучими политическими проблемами и выразили опасение, что раздоры между властителями и государствами способны втянуть в конфликты и мирных граждан.

— Французский король Филипп Красивый[23] и Папа Бонифаций, — заметил Кавальканти, — не ладят друг с другом, словно кошка с собакой. К нашей Флоренции относятся враждебно…

— И прежде всего сам Папа Бонифаций, — вставил Данте, — потому что вся Тоскана, по его мнению, должна входить в Папскую область.

— Это ему так просто не удастся! — сказал Кавальканти.

— Купец Джованни Виллани, — начал рассказывать Данте, — недавно совершил паломничество в Рим. Он говорит, что святой год приносит городу баснословные доходы, потому что каждый день туда приезжает и оттуда уезжает двести тысяч человек, не считая паломников. Святой отец в равной мере претендует на духовную и светскую власть, поэтому в первый день открытия святого года он появился в папском облачении, а на второй — в императорском наряде. Кстати сказать, Виллани собирается писать хронику Флоренции, ибо считает Рим, несмотря на его могущество, умирающим городом, а Флоренцию — процветающим.

Кавальканти согласно кивнул, а Данте продолжил:

— Мне тоже хочется в святой год совершить паломничество в Рим. У тебя нет желания отправиться вместе со мной?

Кавальканти рассмеялся:

— Я только вчера возвратился после длительного паломничества и рад немного побыть дома. Впрочем, святой год еще далек до завершения: у нас впереди достаточно времени, чтобы побывать в Риме. Боюсь только, донна Джемма воспротивится, чтобы ты оставил ее одну.

Но Джемма сказала, что паломничество — хорошее дело, во всяком случае, это лучше, чем без конца выступать с опасными речами на собраниях Совета. Да и дорога до Рима не так далека, заметила она, как до Сант-Яго-да-Компостелла. Туда бы она своего мужа не пустила, потому что для замужней женщины, должно быть, ужасно сознавать, что ее супруг так долго находится на чужбине.

Мессер Гвидо рассмеялся и поделился кое-какими подробностями своего продолжительного паломничества. Лишь поздним вечером он распростился с супружеской четой, которая просила передать сердечный привет его жене, донне Бизе.

Семейство сера Камбио да Сесто обедало сегодня ранее обычного, поскольку хозяину дома предстояла еще поездка в свое загородное имение в Фьезоле, чтобы обсудить, как он объяснил своей жене, важные дела с одним человеком, с которым его связывали общие политические интересы.

Богато сервированный стол предлагал различные деликатесы, которые мог позволить себе богатый флорентийский купец: жаркое из журавлей, отборную морскую рыбу, дичь, а на десерт медовые коврижки и выдержанные в масле шишечки пиний. Дополняло обед изысканное кипрское вино, которое пили из серебряных бокалов, украшенных чеканкой. Хозяйка дома незаметно следила за тем, чтобы ее четырнадцати летняя дочь Лючия как следует ела. Супруг в подобной опеке явно не нуждался, ибо отличался прекрасным аппетитом, а вот тоненькая, не по годам вытянувшаяся девочка, к сожалению, витала где-то в облаках и, предаваясь каким-то своим сокровенным детским мечтаниям, частенько забывала отдать должное кулинарному мастерству повара. И это она-то — дочь одного из самых преуспевающих и уважаемых купцов Флоренции!

Вся обстановка столовой, где проходил обед, свидетельствовала о достатке и хорошем вкусе хозяев. Высокие стены были завешены дорогими узорчатыми коврами, а утреннее солнце, преломляясь в разноцветных стеклах окон, освещало белые свечи в люстре из оленьих рогов, высокие зеркала и великолепные шкафы, словно кичившиеся своей роскошью.

Одежда членов семейства также недвусмысленно говорила о том, что денег здесь не жалеют. Ярко-алый кафтан хозяина дома выглядел, правда, довольно скромно, зато небесно-голубое платье его дочери было украшено дорогим серебряным шитьем, а на те деньги, что были потрачены на облегающий наряд из пурпурно-красного бархата, в котором щеголяла хозяйка дома, и на цепь из арабского золота, сверкавшую на ее высокой груди, иной бедняк мог бы до сыта набивать себе брюхо в течение целого года.

Вошедший слуга доложил о приходе сера Арнольфо Альберти. Молодой человек явился засвидетельствовать свое почтение мессеру Камбио, но, узнав, что семья уже приступила к обеду, просил разрешения перенести свой визит на более позднее время.

— Ничего, пусть войдет! — приказал глава семьи, довольный тем, что сможет разузнать у молодого купца последние новости.

Альберти низко поклонился членам сидевшей за столом семьи и просил тысячу раз простить его за несвоевременный визит.

— Что за церемонии, садись обедать с нами!

Однако молодой человек решительно отклонил приглашение и ограничился тем, что согласился выпить вина, подняв бокал за здоровье хозяйки дома.

— Ведь вы совсем недавно побывали по делам в других городах, дорогой Арнольфо, — начал мессер Камбио, — и там наверняка насмотрелись и наслушались немало интересного…

— О да, разумеется; в святой год в Рим направляется множество паломников, и многие из тех, которые уже побывали там, возвращаются утешенными, полными новых сил. Все знают, мессер Камбио, что я — добрый христианин-католик, но наряду с этим я стремлюсь стать преуспевающим купцом, поэтому во время путешествия мне в голову пришли кое-какие мысли. Стоило бы гораздо лучше использовать людей и наемные экипажи, которые снуют взад-вперед по большим дорогам. Я хочу сказать, что ремесло флорентийского купца могло бы стать еще прибыльнее, если бы ему удалось завоевать новые рынки для сбыта своих товаров…

Арнольфо сделал паузу, словно опасаясь, что изложение его собственных планов не вызовет ни малейшего энтузиазма у такого опытного купца, как Камбио да Сесто. Но тот, напротив, проявил к соображениям Арнольфо живейший интерес:

— Каким же путем, по вашему мнению, можно этого добиться?

Ободренный уже тем, что его с самого начала не подняли на смех, хотя это был довольно скромный успех, визитер с жаром объяснил:

— В Германии очень хорошим спросом пользуется наш, итальянский шелк-сырец. Его охотно перерабатывают на немецких ткацких мануфактурах. С радостью покупают там и наш нестриженый черный и цветной бархат, и нашу легкую шелковую тафту, которые немки используют для головных повязок. Чтобы не гнать из Германии наемные экипажи полупустыми, нам следовало бы кроме полотна и шерсти перевозить в них больше нужных товаров, к примеру меха, воск и мед.

Мессер Камбио одобрительно кивнул:

— Эти предложения мне понятны. Однако у нас нет ни одного подходящего рынка для такого обмена товарами.

— Напротив, мессер Камбио! Я рассказал о своих предложениях отцу, и он в конце концов их одобрил. Только он считает, что брать на себя такой риск какому-нибудь одному купцу опасно — нужно объединиться с товарищами по цеху, которые не испугаются трудностей.

— Поэтому вы и пришли ко мне? А в чем состоит ваше предложение по улучшению торговли с другими странами?

— Нам нужно доставлять наш шелк до района Кьявенны и с тамошнего склада переправлять его на вьючных животных через альпийский перевал Шлюпген в долину Рейна, а оттуда в немецкий город Франкфурт, который славится своими ярмарками.

Стараясь скрыть внутреннее волнение, Камбио да Сесто поднялся со своего места и принялся расхаживать по комнате. То, что рассказал этот молодой человек, стоило того, чтобы быть всесторонне обдуманным. Купец, особенно флорентиец, не должен останавливаться на достигнутом: нужно думать о поисках новых путей, чтобы расширять свое дело.

— Вы обнаруживаете неплохое коммерческое чутье, мой молодой друг, и я готов вас поздравить. А теперь давайте подробно обсудим все достоинства и недостатки вашего плана!

В этот момент хозяйка дома умоляюще подняла руки:

— Не сейчас, дорогой Камбио! Теперь ты знаешь, о каких предложениях идет речь, и вы можете продолжить свое обсуждение в твоей конторе, но только позже, позже… А пока дай возможность мне и Лючии поговорить с нашим гостем.

Молодой предприимчивый коммерсант учтиво поклонился хозяйке дома:

— Я целиком и полностью к вашим услугам, высокочтимая донна!

Потом он перевел взгляд на хозяйскую дочь и пришел в смущение от мечтательного взгляда девушки и жаркого румянца, украсившего тонкие черты ее лица.

В последние месяцы с Лючией происходило нечто пугающе новое, нечто чудесное, чего она сама не могла понять. Потоки счастья, пробудившегося под влиянием весны, пронизывали ее юное тело, и ее мечтательный дух воспарял в неземные выси.

Когда молодой Альберти появился в столовой, она впилась в него широко раскрытыми глазами, словно это был посланец богов.

Родители не придали значения странному поведению дочери, целиком занятые рассказом Арнольфо Альберти.

Донна Джудитта была рада такому предприимчивому и в то же время скромному молодому человеку.

— Ваша мать наверняка не находит себе места от беспокойства во время ваших деловых поездок, которые так долго удерживают вас вдали от родины.

Арнольфо рассмеялся:

— Она успела привыкнуть к этому, живя с моим отцом. Жена купца вынуждена мириться с тем, что ее муж находится в отлучке.

— И в такое опасное время! — вздохнула хозяйка дома.

— Ничего не поделаешь. Если я и сам когда-нибудь создам семью, моей жене придется не лучше.

Как и любая другая женщина на ее месте, донна Джудитта с радостью ухватилась за свою излюбленную тему:

— Во время своих поездок вы наверняка свели знакомство со многими молодыми девушками. Уж не завоевала ли одна из них ваше сердце?

Лючия не сводила глаз с гостя, ожидая, что он ответит.

— Нет, высокочтимая донна, я бы этого не сказал. Да у меня и не оставалось времени ни на что, за исключением торговли.

— Ну, ну, кто в это поверит]

— Можете не сомневаться!

Молодой человек был избавлен от необходимости продолжать оправдываться, потому что вошедший слуга сообщил, что явился Федерико Герарди, который хочет сообщить нечто важное. Хозяин дома незамедлительно поднялся со своего места и извинился перед Арнольфо за то, что ему придется его ненадолго покинуть.

Донна Джудитта тоже не смогла усидеть на месте, с трудом сдерживая внутреннее волнение. Когда ее муж уже вышел из комнаты, она неожиданно решилась последовать его примеру:

— То, что намерен сообщить нам мессер Герарди, очень интересует и меня. Поэтому не сердитесь, что я оставлю вас с Лючией наедине.

— Об этом не может быть и речи, досточтимая донна! — заверил ее Арнольфо, и когда она, уходя, добавила, что скоро вернется, он в глубине души надеялся, что она не будет спешить исполнять свое обещание.

Едва молодые люди остались одни, как Лючия, взяв Арнольфо за руку, прошептала:

— Это очень кстати, мессер Арнольфо. Я хочу что-то рассказать вам, хотя, боюсь, вы станете над этим смеяться.

— А что произошло, маленькая синьорина?

— Представьте себе, вчера ночью мне приснился сон, будто я гуляю на небесных лугах. Там было удивительно хорошо, а кроме меня там прогуливалось еще много молодых девушек, но каждая из них шла под руку с женихом, и только мне пришлось идти совершенно одной. На глазах у меня выступили слезы. Это заметил какой-то ангелочек и спросил меня: «Почему ты плачешь, Лючия?» «Потому что я так одинока и никто меня не любит», — призналась я. «Не стоит плакать, — утешил ангелочек, — я подведу тебя к прекрасному юноше, который признается тебе в любви». И он проводил меня к золотой небесной двери, которая распахнулась сама собой, и я увидела юношу: он смотрел на меня с такой любовью и выглядел точно так же, как вы!

— Лючия!

— И он точно так же сжимал мне руку, как вы сейчас, а потом он… нет, не могу сказать…

Жаркий румянец залил мечтательное лицо девочки.

— Так что же сделал мой двойник, Лючия?

— Ах нет, оставьте, не спрашивайте меня!

— Может быть, он сделал так?

И, обняв смущенную девочку, Арнольфо запечатлел на ее пылающей щеке горячий поцелуй…

— Да, он сделал именно так! Да, Арнольфо, это замечательно! Но откуда вам все это известно?

Молодой купец снисходительно улыбнулся:

— Мой небесный двойник не хуже меня знал, что нужно было сделать.

Лючия принужденно засмеялась:

— Вы все шутите со мной, Арнольфо!

— И не думаю, Лючия! — Юноша и в самом деле совершенно серьезно смотрел в большие мечтательные глаза девочки. — Ты должна видеть во мне того, о ком твой ангел сказал, что он признается тебе в чистой любви.

— О, как я счастлива, Арнольфо!

В этот момент открылась дверь в комнату: вернулись родители Лючии. Оба выглядели бледными и взволнованными.

— Простите нас за неучтивый уход — мы получили очень дурные вести. На меня донесли, я попал под подозрение.

— Мне искренне жаль, мессер Камбио. Но вы сумеете опровергнуть любую клевету!

— Эти негодяи! За деньги они наняли шпионов, чтобы заманить в ловушку честного человека!

Жена прервала его:

— Тебе нужно спешить, Камбио, ты должен немедленно бежать!

Лючия с криком бросилась на шею своему отцу.

— Вы, я уверен, слишком сгущаете краски, мадонна! — попытался утешить Арнольфо.

Хозяин дома пребывал в нерешительности.

— Если бы знать! Бегство будет расценено как признание вины, а если я останусь здесь и они потащат меня на эшафот?

— Перестань!

— Никто не вправе причинить вам вред, отец!

Арнольфо пытался скрыть охвативший его страх.

Если Камбио да Сесто сам опасается, что дело может кончиться казнью, разве это не доказательство его вины?

Но можно ли обвинить отца Лючии в совершении преступления?

За дверью послышались торопливые шаги. Они неумолимо приближались…

— Мне уже не успеть! — промолвил мессер Камбио. — Слишком поздно!

На пороге появился посланец синьории с белым жезлом в руке.

— Высокочтимые приоры города Флоренции требуют, чтобы я, официальный герольд города, незамедлительно доставил вас к ним!

Камбио да Сесто уже успел полностью взять себя в руки, сейчас это опять был всеми уважаемый флорентийский купец.

— Это невозможно, — возразил он. — Я уже договорился об одной чрезвычайно важной встрече.

— Как же, как же, знаем… в Фьезоле… с посланцем Папы!

Торговец шелком с удивлением и испугом посмотрел на жезлоносца. Тот самодовольно кивнул, подтверждая свои слова.

— Видите, нам все известно о ваших планах, а уж верховные власти Флоренции найдут пути и средства, чтобы в корне пресечь государственную измену, откуда бы она ни исходила!

Теперь мессер Камбио почувствовал досаду, что опустился до объяснений со столь незначительным представителем городских властей; он высокомерно взглянул поверх головы жезлоносца и сказал:

— Что ж, будь по-твоему… Я иду с тобой!

Лючия заплакала навзрыд. Донна Джудитта, тоже вся в слезах, обняла мужа. Он шепнул ей на ухо:

— Пошли к Корсо Донати, он позаботится о моем освобождении!

— Всякие секретные переговоры запрещены! — предупредил городской герольд.

Мессер Камбио принялся оправдываться:

— Могу же я проститься со своей женой!

Арнольфо безмолвно смотрел на семейство, которое постигло огромное несчастье. На мгновение у него мелькнула мысль, что его случайное присутствие в доме человека, которому предъявлено тяжкое обвинение, бросает тень и на него самого. Но он тут же устыдился своей слабости. Виновен Камбио да Сесто или невиновен — в любом случае он, Арнольфо, в меру своих сил будет помогать его жене и их бедной невинной дочери.

Шагая рядом с городским герольдом, Камбио да Сесто ловил на себе не один косой взгляд, и до его слуха нередко долетали обидные слова «изменник», «негодяй», «проклятый черный» и тому подобные оскорбления. Он же внимательно вглядывался в каждого обидчика, размышляя уже над тем, что, когда придет время, он воздаст за каждую обиду сторицей.

Очутившись во дворе приоров, Камбио ничуть не удивился, обнаружив там еще двух человек, которым тоже вменялось в вину тяжкое преступление перед государством.

Когда писец огласил обвинительный акт, лица приоров, гонфалоньера справедливости[24] и судьи, мессера Лапо Сальтерелли, сделались суровыми. Дело было нешуточное. Как следовало из зачитанного документа, городским властям стало известно, что трое приверженцев папской власти, а именно Симоне Герарди, Ноффо Квинтавалле и Камбио да Сесто, совместно с Папой Бонифацием VIII готовили акцию против республики Флоренция с целью отдать ее в руки Папы, который уже давно стремился присоединить всю Тоскану к самой Папской области как часть наследства, завещанного в свое время святому престолу маркграфиней Матильдой[25]. Поскольку, как говорилось в акте, долг приоров заботиться о безопасности республики, учитывая сказанное выше, против перечисленных членов папской партии выдвигается обвинение в государственной измене.

«Слава Богу! — подумал Камбио да Сесто, — подробности им, похоже, неизвестны». И он, подобно своим соучастникам, придал лицу уверенное и высокомерное выражение. Правда, с обвинением в государственной измене шутки плохи: было известно, что город Флоренция обезглавил не одного злоумышленника, который покушался на его безопасность. Но на этот раз все могло закончиться не столь трагично — Бонифаций VIII был могущественным союзником, который просто так не оставит в беде своих единомышленников!

— Как вы решились вступить в переговоры с папским посланником и повести вместе с ним борьбу против целостности нашего государства?

На этот вопрос судьи Сальтерелли Камбио да Сесто ответил так:

— Мы стремились к той же цели, что и приоры Флоренции, которые сами обратились к Папе с просьбой о посредничестве, поскольку в условиях всеобщей сумятицы и партийных раздоров не видели иного выхода!

— Это просто наглость — так говорить! Одно дело, когда власти города обращаются за посредничеством к Папе как главе Церкви, и совсем другое, когда простой горожанин собирается поступиться свободой родного города в интересах того же самого Папы, но уже в роли мирского сюзерена!

— Простой горожанин, говорите вы? Да мы — уважаемые негоцианты!

Все расхохотались. Конечно, власть в республике принадлежала цехам, а среди цехов купцы пользовались наибольшим влиянием. Но как посмели эти предатели прикрываться честью своего сословия! Мнение приоров выразил гонфалоньер справедливости, мессер Гвидо Убальдини, сказавший:

— Почтенные негоцианты не прибегают к недостойным средствам, чтобы достичь той или иной политической цели, прежде всего они заботятся о благе государства, а не о его упадке!

А когда все трое обвиняемых попытались решительно возразить против подобных заявлений, слово взял глава приоров:

— Я полагаю, что эти трое почтенных негоциантов пока еще не в состоянии дать правильную оценку своему преступлению, и самое лучшее, пожалуй, если мы дадим им время поразмыслить над своим поступком.

Остальные члены правительства города сочли это предложение весьма разумным, и троим подозреваемым, которые даже не были арестованы согласно действующим законам, пришлось ожидать своего неопределенного будущего в одиночных камерах.

Страстная суббота пожаловала с голубым небом и ярким солнцем, напомнив людям о приближающемся празднике Пасхи.

Лючия, дочь сера Камбио, надела поверх ярко-красного одеяния другое, немного короче и без рукавов, зеленого цвета, украшенное золотым шитьем, а голову с уложенными венчиком косами покрыла косынкой, источавшей тонкий аромат. Поцеловав на прощание мать, она прихватила несколько живущих по соседству подружек и отправилась с ними на площадь перед великолепным флорентийским баптистерием[26] Сан Джованни, восьмиугольным купольным сооружением, украшенным колоннами. Там, в ожидании возгорания пасхального огня и последующего массового крещения новорожденных, уже скопилась масса людей, искренне верующих и просто любопытных.

Хотя юное сердце Лючии и тревожила судьба сидевшего в тюрьме отца, но великолепная весенняя погода, которая придавала приближающимся пасхальным дням особое радостное настроение — настроение, какое испытывают все христиане, особенно молодежь, — великолепные ковры и гобелены, свисавшие из окон украшенных флагами домов, окружавших баптистерий, и не в последнюю очередь надежда увидеть сегодня своего тайного возлюбленного, Арнольфо Альберти, а может быть, даже поговорить с ним — все это, вместе взятое, притупило на время обуревавшее душу девушки чувство тревоги и обеспокоенности, и она не могла не поддаться праздничному возбуждению, царившему вокруг.

Всеобщее любопытство заставило смолкнуть разговоры, которые вполголоса велись в толпе. Толпа сделалась еще теснее. Через низкую арку в глубине собора поспешными шагами проследовали несколько опоздавших, потом послышались удары кремня о кремень. Искры летели снопом — священный пасхальный огонь был зажжен! И пока возбужденная молодежь с громкими криками разбредалась по улицам, вооружившись палкой, которой надлежало «убить Иуду», взрослые, в число которых в этот раз впервые входила Лючия да Сесто, направились в прекрасно украшенный храм.

Число новорожденных, которым благодаря таинству крещения предстояло приобщиться к Католической Церкви, было велико. А на всю Флоренцию существовал один-единственный храм, в котором совершался этот обряд, — церковь Сан Джованни, названная в честь предвестника Христа. На этот раз наплыв нуждавшихся в крещении был особенно велик, поскольку во время поста крестить запрещалось. За каждого ребенка, которого протягивали для принятия таинства, священник, производивший обряд крещения, бросал в одну из серебряных тарелок, стоящих на алтаре, семя боба: черные символизировали количество принявших крещение мальчиков, а белые — девочек.

Взволнованные и гордые матери и кормилицы с заботливо запеленутыми младенцами на руках окружали воздвигнутую перед алтарем роскошную восьмиугольную крестильницу. Благородством мрамора, из которого она была изваяна, она напоминала великолепный фонтан, перенесенный из залитого солнцем парка в мрачную церковь по прихоти какого-нибудь князя. Красоту сооружения несколько умаляли лишь четыре круглых углубления внутри стенки, опоясывающей крестильницу. Правда, они служили одной-единственной практической цели — они призваны были защищать стоявших в них священников, производивших обряд крещения, от напора окружающей толпы. Три из этих углубления были уже заняты — в каждом из них находилось по одному духовному лицу, — четвертое же оставалось пустым.

Трудно представить, как неразумно вел себя собравшийся в церкви народ! Несмотря на увещевания старшего священника, призывавшего людей проявлять терпение, поскольку все дети должны были пройти таинство крещения, толпа толкалась и напирала, словно дело происходило на рынке. Одна из присутствовавших женщин даже лишилась чувств, и чьи-то услужливые руки вынесли ее на свежий воздух. Торжественные слова священнослужителей заглушались криками и плачем младенцев, а спертый воздух, насыщенный благовониями, оказывал неблагоприятное действие на легкие людей и их настроение.

Внезапно пространство церкви огласилось протяжным воплем страха.

Это был далеко не крик младенца!

— Святая Матерь Божия, мой мальчик!

Мужчины повскакали со своих мест и устремились к крестильне. Женщины, чьи дети только что приняли обряд крещения, в страхе закрыли глаза — они боялись, что с их любимцами произошло что-то ужасное. Ведь во время обряда крещения младенцев погружают в воду… а вдруг кто-то из них лишился жизни?

Беспокойство охватило уже всех присутствующих.

— Что произошло? Что случилось? — спрашивали друг друга, в том числе и Лючия. Говорили многие, но толком никто ничего не знал. Наконец все прояснилось. Какой-то мальчуган лет шести — восьми, расшалившись, начал бегать по верху опоясывающей крестильницу мраморной стенки и, поскользнувшись, упал в углубление, которое оставалось незанятым. Причем бедняге особенно не повезло — он упал так неудачно, что застрял вниз головой и уже стал задыхаться. Он, не переставая, звал на помощь.

Но помощь не приходила. Прихожане с надеждой смотрели на старшего священника, ожидая от него каких-нибудь решительных действий, но тот растерялся и только поминутно заглядывал в отверстие с застрявшим ребенком — ничего подобного в его многолетней практике никогда не было.

Попавший в беду мальчуган перестал кричать, но наступившая тишина подействовала на людей еще более угнетающе.

Вдруг сквозь толпу, энергично расталкивая ее руками, стал пробираться какой-то человек. Все с ужасом увидели, что в руке он сжимает топор, — вероятно, он добыл его в одном из близлежащих домов.

Флорентийцы провожали неизвестного грозными взглядами и отпускали в его адрес возмущенные реплики:

— Что вам взбрело в голову?! Что вы вздумали?!

— Разбить стенку крестильницы, чтобы спасти ребенка от удушья! — объяснил он.

— Вы в своем уме?!

Незнакомец, пропустив эти слова мимо ушей, энергично принялся за дело, и вскоре под ударами его топора на пол посыпались куски отбитого мрамора. Неизвестный вытащил спасенного ребенка и, качая на руках из стороны в сторону, быстро привел его в чувство.

Возбужденные происшедшим матери забыли, что находятся в святом месте, и принялись бурно проявлять свой восторг в адрес решительного незнакомца (который тем временем тихо и незаметно исчез), как восторгаются в театре, вызывая полюбившегося актера. Старику священнику с немалым трудом удалось восстановить порядок, и так неожиданно прерванный обряд был продолжен…

Когда прихожане уже расходились по домам, Лючия спросила у соседских девушек:

— Что это был за человек, который спас от смерти бедного ребенка?

Одна из подружек оказалась в курсе дела:

— Как? Ты не знаешь? Его зовут Данте Алигьери!

Остальные подруги удивились:

— Тот самый Данте, что женат на Джемме Донати?

— О, я знаю, — призналась одна, — он сочиняет такие чудесные стихи о любви!

— Какой смелый человек!

Однако их чувства разделяли далеко не все.

Девушки услышали, как кто-то у них за спиной громко возмущался поступком Данте:

— Разбить святыню?! Да это же неслыханное преступление! Надеюсь, святотатца ожидает примерное наказание!

— Неправда! Ваши слова — просто издевательство над справедливостью, — возразил ему другой, молодой голос. — Как же можно наказывать того, кто совершил доброе дело?!

Лючия обернулась: голос заступившегося за Данте показался ей знакомым. И она не ошиблась. Защитником Данте оказался, к ее радости, ее друг Арнольфо Альберти. Он невольно почувствовал на себе чей-то взгляд и, посмотрев, узнал в молодой девушке Лючию да Сесто. Он тут же подошел к ней.

— Добрый день, Лючия! Как твои дела? Можно мне немного проводить тебя?

— Ну конечно, Арнольфо!

Подружки Лючии тактично отстали и двинулись вслед за молодой парой, которой, по-видимому, было о чем поговорить друг с другом.

Первым делом Арнольфо поинтересовался, не отпустили ли мессера да Сесто домой. Лючия печально покачала головой и, немного помедлив, неуверенно спросила своего спутника:

— Ты тоже считаешь моего отца плохим человеком, Арнольфо?

— С чего ты это взяла, Лючия?! Как ты могла подумать такое?!

— Что же тут удивительного? Я прекрасно вижу, как люди сторонятся нас, не желают признавать!

— Но ведь таких единицы!

— Увы, Арнольфо! У нас теперь больше тайных врагов, чем прежде было друзей!

— И ты, и твоя матушка, вы обе сделались теперь недоверчивыми, подозрительными.

Девушка вздохнула:

— Но ведь на то есть причины! Если то один, то другой демонстрирует тебе свое презрение…

От обиды Лючия едва не разрыдалась, и ее спутник испугался, что она может в любой момент прямо у всех на глазах потерять самообладание. Он схватил ее за руку и участливо сказал:

— Не принимай все это так близко к сердцу, дорогая Лючия!

Однако девушка отдернула руку и взволнованно спросила Арнольфо:

— Скажи мне откровенно, положа руку на сердце, считаешь ли ты моего отца преступником?!

Под ее взглядом, требовавшим правдивого ответа, юноша не опустил глаз.

— Но ведь я уже сказал тебе, Лючия, что совсем так не думаю! Можно быть не в ладах с законом, но при этом оставаться честнейшим, благороднейшим человеком! Ведь ты наверняка только что слышала, как один из рода Пацци заявил, будто Данте Алигьери должен быть непременно наказан, потому что совершил преступление, разбив святыню? Он на этом не остановится и, скорее всего, пожалуется епископу, и кто знает, не ждет ли человека, который спас от смерти ребенка, еще и кара за свой героический поступок?

Этот пример немного успокоил Лючию, однако ее охватили новые сомнения, и она спросила:

— А если кого-то отправляют в тюрьму?..

— Ну ты же знаешь, что и невиновным приходилось сидеть за решеткой. Главное, чтобы человек не стыдился своих поступков, чтобы совесть у него была чиста. А ты, я думаю, уверена, что твой отец именно таков!

— О да, конечно!

— Так что успокойся, моя милая глупышка! Тебе нужно лишь набраться немного терпения и подождать, пока твой отец вернется домой! Кстати, утешь свою матушку! Передай ей мой привет и скажи, что завтра я непременно навещу ее.

— Она будет этому очень рада, Арнольфо… и я тоже!

Радостно взволнованная, полная новых сил, Лючия отправилась домой. Ее доверие к собственному отцу еще недавно готово было рухнуть подобно тому, как рухнула сегодня под ударами топора стенка крестильни в соборе Сан Джованни, однако доверительные, убедительные слова, сказанные старшим другом, помогли ей сохранить веру в невиновность отца, которая была на волосок от гибели…

Старый Корсо Донати неприязненно глядел на собственного сына.

— Никак не могу успокоиться, что ты сорвал мне такой прекрасный план! Я уже давно собирался отправить этого выскочку Кавальканти, этого вожака гибеллинов, на тот свет, да все никак не подворачивалось подходящего случая. Тебе на днях представилась такая возможность, а ты ее упустил…

Симоне оправдывался. Голос у него был грубый, неприятный:

— Я не виноват, отец! Этот проклятый Альберти успел оттолкнуть его, и моя стрела пролетела мимо. Подумаешь, беда какая! В следующий раз уже наверняка не промахнусь!

Старик немного успокоился. Сын, слава Богу, унаследовал от него и задиристость, и мстительность.

— Смотри, будь осторожен, чтобы тебя не схватили!

— Ну и что? Кто посмеет в чем-нибудь меня обвинить? Не так-то просто подступиться к сыну всемогущего Корсо Донати!

Похвала, невольно сорвавшаяся с уст сына, польстила властному старику.

— Гвидо Кавальканти мне так же ненавистен, как и его дружок Данте!

Симоне расхохотался:

— Эти двое — философы и рифмоплеты, отец. Ни к чему другому они не пригодны!

— И этот Алигьери навязался нам в родню! Какой позор! Джемму можно было бы выдать и за другого!

На лестнице послышались грузные шаги…

— Они уже пришли, наши гости! Ты позаботился о вине, Симоне?

— Все готово, отец!

Симоне открыл двери.

— Добрый вечер, господа! Прошу вас!

— Добрый вечер, мессер Корсо! Здравствуй, Симоне!

Это все были серьезные, уверенные в себе люди (подчас, правда, склочные, неуживчивые) — все эти Пацци, Строцци и Адимари. Все они принадлежали к партии черных гвельфов и возлагали на своего предводителя Корсо Донати большие надежды.

— Вы приняли меры, чтобы нас не подслушали? — спросил седовласый Андеа Пацци.

— Не волнуйтесь, в стенах моего дома предателей нет, — успокоил его Корсо Донати, — а если бы и сыскался один — заберись он хоть на край света, моя месть настигнет его и там!

В этом никто не усомнился. Старого Корсо Донати все прекрасно знали. Он был гордостью собственного семейства и своих друзей и наводил ужас на врагов.

Гости продолжали прибывать. Коротко поздоровавшись со всеми присутствующими, они рассаживались за длинным дубовым столом. Молодой парень по имени Пьетро Бордини, исполнявший при Корсо обязанности оруженосца, а порой и — говоря современным языком — адъютанта, поставил перед гостями вино и сладости. Других слуг, во избежание огласки, попросту удалили.

— Ну вот, теперь все в сборе, — начал хозяин дома, — и можно открывать наше совещание. Все вы знаете, друзья, о чем пойдет речь. Вам хорошо известно, что пять лет назад нас, цвет флорентийского дворянства, из-за предательства одного человека — тоже, кстати, из знатной семьи — лишили власти. Будь он проклят и на этом свете, и на том, этот негодяй, этот Джанно делла Белла[27]!

При упоминании ненавистного имени присутствующие заметно помрачнели, а кое-кто даже скрипнул зубами от сдерживаемой ярости.

— По уговору с народной партией этот предатель нашего дела ввел так называемые «Установления справедливости»[28], которые отстраняют нас, дворян, от участия в коллегии приоров, осуществляющих власть, допуская в нее только тех, кто благодаря торговле или иному ремеслу оказался в составе соответствующих цехов. Какая уж тут справедливость, если нобиль[29], слишком приблизившийся к пополану[30], наказывается вдвое большим штрафом, чем пополан, провинившийся в том же самом?! А если на дворянина налагают штраф, его разрешается взыскивать не только с самого наказанного, но и с его самых близких друзей — так предписывает этот самый диковинный «закон о справедливости»! И наконец, чтобы осудить дворянина, вполне достаточно слуха о его проступке и двух свидетелей…

— Зачем вы все это нам рассказываете, мессер Корсо? Мы и сами прекрасно это знаем!

— А затем, что я хочу поддержать в вас дух мести! Вы не должны забывать, как понимаем эту самую справедливость мы, испокон веков имевшие власть, воспитанные для власти и способные осуществлять ее. Власть должна принадлежать нам и впредь, чтобы никакая чернь не смела вмешиваться в дела управления — вот как мы понимаем справедливость!

— Правильно! — послышались отдельные голоса. — Но пока что каждый башмачник, каждый чесальщик шерсти мнит себя настоящим государственным деятелем и тонким дипломатом!

Старый Корсо не удержался от презрительного жеста.

— Пусть себе болтают, наше время еще придет! Разве эти сапожники и портные что-нибудь смыслят в управлении государством? Нет, это им не по зубам! Какая глупость — менять приоров каждые два месяца, а срок исполнения подестой своих обязанностей сократить до полугода! Но им, этим вечным детям, все время подавай что-нибудь новенькое, они ревностно относятся ко всякой твердой власти. Им не приходит в голову, что тем самым они сами себе роют могилу!

— Все это замечательно, мессер Корсо, — воскликнул один из Строцци, толстяк с добродушным лицом, — но разговорами делу не поможешь! Нам не остается ничего другого, как делать хорошую мину при плохой игре!

Недовольное ворчание присутствующих перекрыл голос Корсо:

— Хорошую мину при плохой игре? Мы могли бы так сказать, не будь мы теми, кто мы есть. Тогда бы мы действительно сидели сложа руки, сетуя на свое несчастье и мечтая о лучших временах для своих внуков. Но это недостойно настоящих, уважающих себя мужчин. В таком случае нам было бы стыдно перед собственными потомками. Нет, мы противопоставим нападкам на нас наше мужество, силе — нашу хитрость, но побежденными мы никогда себя не признаем!

Громкое одобрение подтвердило, что призванный вождь сказал именно то, чего от него ждали представители дворянского сословия.

Корсо продолжил свое выступление:

— Чтобы снова прийти к власти, когда сложатся подходящие условия, мы не ограничимся мечами и копьями, мы прибегнем и к искусству дипломатии!

— Браво! Брависсимо!

— Есть только один человек, который в состоянии нам помочь, — это преемник святого Петра в Риме!

На этот раз никаких возгласов одобрения не последовало. Присутствующие затаили дыхание, обуреваемые серьезными сомнениями. Выходит, чтобы одолеть противника, придется обратиться в Рим к Папе. Ни для кого не было секретом: наместник Христа с радостью готов был вмешаться во флорентийские распри: он только поджидал случая, чтобы выступить в роли посредника, а затем и судьи! Причем судьи в прямом смысле слова. Ибо папы — все до одного — стремились подчинить себе не только Флоренцию, но и всю Тоскану. И, зная все это, можно ли было призывать на помощь такого сомнительного спасителя? Разве это не государственная измена? Как ни крути, но факт остается фактом — это государственная измена в чистом виде.

Корсо Донати обвел насмешливым взглядом смущенные и задумчивые лица своих сторонников.

— Я прекрасно знаю, друзья, среди вас найдутся такие, кто мысленно ответит мне: «Пусть Папа заботится о духовных делах, но какое ему дело до правительства Флоренции?!» Тем, кто так думает, я отвечу: «Прекрасная, весьма патриотичная мысль! Теперь прямиком идите к господам представителям цехов и скажите им: „Хотя вы и лишили нас власти и сделали посмешищем для флорентийских граждан и черни, но мы тем не менее чувствуем себя обязанными предупредить вас: остерегайтесь Папы и мы будем целиком на вашей стороне!“ Убежден, господа приоры ответят вам на это: „Как благородно вы поступили, славные гранды Флоренции! Мы вознаградим вас за вашу честность, вы опять…“»

— Прекратите, Корсо Донати, такой насмешки мы не потерпим!

Сжав кулаки и сверкая глазами, некоторые из присутствующих повскакали со своих кресел, словно ожидая увидеть перед собой своих притеснителей, чтобы расправиться с ними.

Корсо выглядел вполне удовлетворенным таким ходом совещания.

— Вы не потерпите такого издевательства? Ну что же, прекрасно! Я буду только рад, если ваша память не уподобилась дырявому решету, которое не в силах удержать все воспоминания, сохранявшиеся у вас до сих пор о Джанно делла Белла, о Черки и их правлении. Впрочем, пусть вас не мучат укоры совести. Уж не хотите ли вы стать лучше своих отцов? Что же, в свое время ваши отцы, когда в коммуне вспыхнул гражданский конфликт, обратились за помощью к императору. Они были гибеллинами. Мы же — гвельфы, мы стоим за Папу уже только потому, что не забыли властолюбивые устремления императорских сановников. Конечно, времена изменились. Но в одном мы сохранили верность друг другу, мы — флорентийские гранды. Если нас ненавидят, то и мы отвечаем тем же, если нас бьют, то мы не останемся в долгу! И мы не задаемся вопросом, по всем ли правилам нанесен удар, если он достиг своей цели!

— Верно, верно!

— А теперь я задам вам вопрос: согласны ли вы, чтобы я вступил в переговоры с Папой Бонифацием Восьмым?

— Что спрашивать? Говорите!

И Корсо начал:

— Я счел за благо привлечь Папу на нашу сторону. Но вместе с тем я посчитал разумным не слишком выпячивать свою персону. Переговоры с тайным представителем Папы вели трое достойных горожан: Симоне Герарди, Ноффо Квинтавалле и Камбио да Сесто. К сожалению, кое-какие сведения об этих переговорах стали достоянием гласности: некоторое время назад приорам стало известно, что трое названных граждан готовят вместе с Папой Бонифацием заговор против республики.

Слушатели превратились в слух. Разумеется, им было известно об аресте трех упомянутых горожан, но они были убеждены, что Корсо уже позаботился об освобождении задержанных. Как бы то ни было, следовало только приветствовать решение этой хитрой лисы Корсо Донати уйти в тень, выставив вместо себя других людей, не дворянского происхождения.

— По вашим лицам я вижу, — продолжал хозяин дома, — что мое сообщение напугало вас до смерти. Утешает только то, что, как говорится, не все съели, что в рот положили. Я вступил в сношения с Римом. Представители Папы, Черки да Нери, на нашей стороне. Папа не допустит, чтобы этих трех горожан, которые были связаны с ним, привлекли к суду. Он уже написал приорам, что его очень интересует это дело. Трое обвинителей его подзащитных должны в течение восьми дней — таково требование Папы — предстать перед ним. Им будет оказан прием согласно их заслугам. В случае их неявки Папа грозит убить их. Кроме того, он собирается распорядиться, чтобы все товары флорентийских купцов были изъяты с рынков всего мира, а их требования о погашении долгов не оплачивались. Святой престол также призвал епископа разобраться с обвиняемыми и, если необходимо, наложить на них епитимью. Через посредников я дал понять Папе, что неплохо бы призвать Виери Черки, вождя наших противников, явиться к нему в Рим. Тот, конечно, станет отказываться, и в результате наше дело только выиграет.

— Черки, друзья, живут с блеском и кичатся своим богатством, в то время как представители старого, доброго дворянства — мы. Мы не успокоимся, пока не сбросим наших врагов, стоящих теперь у власти, наземь и не займем их места.

Радужная картина будущего, нарисованная собравшимся, была неожиданно поставлена под сомнение — в дверь дома трижды громко постучали. Неужели милиция города пронюхала про тайную встречу?

В воцарившейся тишине Корсо приказал Пьетро Бордини спуститься вниз и выяснить, кто стучит. Спустя некоторое время Пьетро вернулся в сопровождении рослого человека, закутанного в плащ с опущенным капюшоном… им оказался купец Камбио да Сесто! Собравшиеся дворяне с энтузиазмом приветствовали вернувшегося из заключения представителя цеха купцов.

— Приоры отпустили и двух остальных? — спросил Корсо, и, получив утвердительный ответ мессера Камбио, хозяин дома обвел своих гостей торжествующим взглядом, который означал: разве я не предсказывал вам подобный исход?

Вслух он сказал:

— А почему же с вами не пришли остальные?

— Мы не хотели привлекать к себе внимание, — пояснил Камбио да Сесто, ко всеобщему удовлетворению, и добавил: — Нас, правда, освободили, но сказали, что мы приговорены к изгнанию, однако приговор не будет приводиться в исполнение незамедлительно.

Это сообщение вызвало всеобщий смех.

— Приоры опасаются, — прокомментировал Корсо, — они предпочитают передать эти щекотливые вопросы на рассмотрение тех, кто вступит в должность следом. Наши дела обстоят неплохо, друзья! У нас есть все основания должным образом отпраздновать завтра майский праздник!

Едва ли хоть один церковный праздник имел во Флоренции такую же популярность, как мирской праздник весны, приходящийся на первое мая. Даже святой 1300 год не стал в этом смысле исключением — напротив, вызванный «анно санто» подъем религиозных чувств сказался и на испокон веков отмечавшихся майских торжествах, которые одинаково любили и богачи и бедный люд.

Людей охватило праздничное возбуждение, они строили радужные планы на будущее; повсюду можно было встретить флаги, цветы, радостные лица. А посмотреть и послушать было что. Одни спешили во дворец Альбицци на конные скачки, обещавшие стать совершенно необыкновенными, другие довольствовались тем, что отмечали праздник в семейном или тесном дружеском кругу, а те, кто не испытывал интереса ни к тому, ни к другому, собирались полюбоваться игрой дам в мячи, которую по традиции устраивали на площади Святой Троицы незадолго до захода солнца.

После праздничного обеда Данте Алигьери отправился к своему другу Гвидо Кавальканти, жившему на площади Сан-Пьетро-Мадджоре, а Джемма осталась дома с детьми. Те, что постарше, затеяли веселые игры, по-своему отмечая приход любимого месяца мая.

В доме Кавальканти собралось в этот день несколько женщин и перезревших девиц. Хозяйка дома рассадила их в просторной гостиной с мраморным камином, который, правда, по случаю теплой погоды уже бездействовал. Разговор шел о растущей дороговизне, о всякого рода неприглядных событиях, которые произошли в знакомых семьях и вызывали справедливое возмущение. Затем заговорили об игре в мячи, намеченной на вечер на пьяцца Санта-Тринита. Всех удивляло, что по непонятным причинам принять участие в игре пригласили и дочь торговца шелком Камбио да Сесто: во-первых, ей едва исполнилось четырнадцать лет, а во-вторых, ее отец только вчера вечером вернулся из тюрьмы и в его виновности никто не сомневался, поскольку расследованию таких преступлений, какое совершил Камбио да Сесто, господа приоры всегда уделяли особое внимание.

После обсуждения этих проблем, в которых хозяйка дома, донна Бизе, участия почти не принимала, довольствуясь главным образом ролью слушательницы и только время от времени улыбаясь, гости завели разговор о городских властях. Они принялись критиковать отцов города, будто бы решивших запретить дамам носить на пальце более двух колец и надевать пояса более чем с дюжиной серебряных застежек. Мало того, они собираются запретить им носить диадемы из золота, серебра и драгоценных камней. Впредь, видите ли, такие украшения могут быть только из цветной бумаги… Нет, каково! Донна Бизе заметила, правда, что не мешает и впрямь несколько умерить роскошь нарядов — такого расточительства и швыряния денег на ветер, как теперь, прежде просто не допускалось.

Мужчины, собравшиеся на лоджии, в отличие от дам, сразу завели разговор о политике. Об этом позаботился владелец мельницы и торговец маслом Никколо Черки, которому нашлось что рассказать о своем шурине Корсо Донати, враждебно настроенном к нынешним властям, — ведь первая жена Корсо, ныне покойная, приходилась Никколо сестрой.

— Вчера вечером, — сообщил торговец, — Корсо собирал в своем доме других дворян. Туда же заявился Камбио да Сесто, которого приоры по глупости отпустили, один из соседей всех их видел. А сегодня утром встречаю я этого Корсо Донати на улице. Со мной еще был мой двоюродный брат Виери. Мы с Корсо завели разговор, хотя в глубине души и питаем взаимную неприязнь. Под конец Корсо и говорит, чтобы мы, Черки, не очень-то зазнавались, мол, скоро нашему благоденствию придет конец. Здесь у Виери лопнуло терпение, и он стал угрожать: «Если вы собираетесь применить силу и рассчитываете на помощь со стороны, то мы в один прекрасный день можем объединиться с гибеллинскими городами Пизой и Ареццо, и тогда будет видно, кто окажется сильнее!» Корсо задумался, после чего сказал: «Теперь понятно, на что вы надеетесь. Хорошо, что я теперь в курсе дела!»

— Лучше бы ваш родственник воздержался от угроз, — вмешался в его рассказ Данте, — потому что в будущем Корсо сумеет настроить папский двор против наших городских властей, ссылаясь на слова мессера Виери.

— Почему бы и нет! — презрительно рассмеялся Гвидо Кавальканти. — Во всяком случае, возможный союз нашего города с Пизой и Ареццо — единственное, что способно устрашить Корсо и его шайку.

В этот момент внимание мужчин, сидевших на лоджии, которая находилась совсем невысоко над землей, привлек громкий мужской голос, раздававшийся на улице.

Молодой монах-францисканец, один из приверженцев спиритуализма[31], наиболее нетерпимого из всех направлений ордена, во всеуслышание возводил хулу на местных женщин:

— Полюбуйтесь на себя, тщеславные флорентийки! Вы румяните свои лица, как некогда делала злая царица Иезавель[32], желая понравиться Ииую, но тот повелел выбросить ее из окна, и псы лакали ее кровь.

— Вы только послушайте, — раздался дерзкий молодой голос, — как этот монашек стращает женщин и девушек — у них, того гляди, мурашки побегут по спине!

Но эта смелая реплика нисколько не обескуражила обличителя.

— Смейтесь, смейтесь, но пусть ваши женщины будут довольны, если все ограничится одними мурашками! Покайтесь, дочери Флоренции! Но нет! Вы не желаете бороться с вожделением и похотью! Для чего вы делаете разрез на своих лифах и притягиваете к себе сладострастные взгляды мужчин? Чтобы они любовались вашей грешной плотью, лицезреть которую дозволено только законным супругам!

Громкий смех прервал эту гневную отповедь.

Гвидо Кавальканти снова дал волю своей насмешливости, воскликнув:

— Нет, вы только послушайте! Он дарует законным мужьям то, что принадлежит им по праву! Браво, сын святого Франциска! Жаль только, что тебе самому запрещено жениться!

Мужчины и женщины рассмеялись, но францисканец смерил остряка уничтожающим взглядом:

— Вам следовало бы подыскать себе занятие получше, чем сладострастно глумиться над другими, мессер Гвидо!

— Что ты хочешь этим сказать, монах?

— Только не надо прикидываться! Всему городу известно, какой вы непутевый человек! Рифмоплет и трубадур, вы смущаете женщин сладостными словами, так что они охотнее слушают ваши соблазнительные песенки, чем повторяют молитвы, перебирая четки! Вы и мессера Данте Алигьери успели заловить в свои сети!

Энергичный голос Данте прервал обвинителя:

— Что ты там болтаешь? Кто тебе сказал, что я позволю кому бы то ни было поймать себя?

— Я не хотел оскорбить вас, мессер Данте! Но обязан вас предостеречь, чтобы и вы не сделались таким легкомысленным трубадуром и волокитой, как этот Кавальканти!

Толпа сгрудилась вокруг спорщиков. Всем, особенно женщинам, было любопытно, что ответит Данте.

— Что ты знаешь о честной мужской дружбе! О созвучии двух душ, которые, объединившись, воспаряют ввысь, чтобы увидеть небесный свет, услышать гармонию светил и потом передать ощущение испытанного блаженства братьям и сестрам на земле, поделившись с ними нашим счастьем!

Разодетые дамы и девушки влюбленными глазами смотрели на поэта, жадно вслушиваясь в его красивый голос, в котором звучали неподдельное воодушевление и восторг.

Незамужняя дама лет сорока с мечтательным выражением лица шепнула на ухо своей подруге:

— И такой человек достался в мужья этой Джемме Донати!

В этот момент внимание толпы привлекло новое событие.

Мимо нее с песнями двигалась молодежь из цеха лодочников и рыбаков; они были в праздничной одежде с пестрыми лентами. Молодые люди направлялись на Арно, чтобы предаться своим традиционным забавам на его водах. Горожане, особенно любившие одну из таких игр, во время которой того, кто не проявил достаточной ловкости, сталкивали с лодки в воду, увязались, и стар и млад, за этим веселым шествием, и улица, только что такая оживленная, опять сделалась тихой и пустынной…

По дороге, ведущей из Витербо в Рим, с песнопениями и молитвами двигались большие толпы паломников. Возглавлял шествие крепкий парень. Он нес, обливаясь потом, большой деревянный крест. Кто-то высоким голосом выводил:

— Святая Мария, Матерь Божия, молись за нас!

И все это множество людей тупо и монотонно повторяло:

— Иоанн Креститель, молись за нас!

— Иоанн Креститель, молись за нас!

Неожиданно движение прекратилось…

— Что там случилось, Гвидо? Почему передние остановились? — спросил у своего спутника худощавый, немного сутуловатый паломник. Оба принадлежали к той группе, что покинула Флоренцию, чтобы, объединившись с единомышленниками из соседних городов, добраться до Рима. Ведь в юбилейный год нужно было непременно совершить паломничество в главный город мира, дабы, воспользовавшись этим редчайшим случаем, получить отпущение грехов. Кроме того, многие давно уже втайне мечтали увидеть этот чудесный Рим, о котором ходило столько самых разных слухов.

— Мы уже добрались до холма Монтемало, — ответил тот, к кому был обращен этот недоуменный вопрос. — Оттуда, дорогой Данте, ты увидишь у своих ног величественную панораму вечного города.

Данте Алигьери, которому до сих пор никак не удавалось осуществить свое заветное желание — повидать самый прославленный город на свете, — взволнованно воскликнул, обращаясь к своему спутнику и другу Гвидо Кавальканти:

— О, как я счастлив лицезреть твой лик, вечный Рим, и ступить на твою священную землю!

Столь же искренняя радость переполняла и остальных паломников. Какой-то юноша при виде желанной цели странствия в восторге простер руки и воскликнул словно в экстазе:

— О Рим, благословенный Рим!

Пылкий и мечтательный поэт, Данте обладал в то же время острой проницательностью и трезвым умом. Он спрашивал себя: отчего простые люди, обычно стыдящиеся бурно проявлять свои чувства, способны так преображаться? Только ли оттого, что после долгого, утомительного путешествия увидели наконец желанную цель? В таком случае подобное ликование должно было бы сопровождать окончание любого более или менее продолжительного странствия! По-видимому, в самом имени вечного города таилось какое-то непостижимое очарование, способное тронуть душу даже холодных, рассудочных натур! Город, где некогда правили римские императоры, пока власть не взял в свои святые руки сам Сын Божий через своего апостола Петра и его преемников, город, олицетворяющий как благородное величие древности, так и могущество Христианской Церкви, вызывающее благоговение верующих, представлялся людям поистине священным!

Восторг охватил теперь всю массу паломников. Они обнимали друг друга, приветственно махали руками видневшемуся в голубоватой дымке городу, вытирали слезы умиления, выступившие на покрасневших от дорожной пыли глазах, не переставая снова и снова повторять:

— О Рим, благословенный Рим!

Вероятно, такое же волнение испытали два века назад участники Первого крестового похода, удостоившись наконец счастья увидеть святой город Иерусалим!

Единственными, кто сохранял трезвость ума и сдержанность среди этого всеобщего ликования, были двое поэтов: Гвидо Кавальканти, тайный еретик, трубадур, страстный поклонник красоты, и благочестивый, но духовно независимый, уверенный в себе Данте Алигьери. Он воздавал гораздо больше благочестию души и характера по сравнению с благочестивостью церковных обрядов и не мог не видеть, кроме того, в святом отце, отпускавшем грехи своей пастве, одновременно и того, кто угрожал независимости его горячо любимой родины — Флоренции.

Когда паломники вступили в Рим, восторги людей стали постепенно стихать. Вновь прибывшие разбрелись по городу в поисках временного пристанища и пищи, дабы подкрепиться перед получением высочайшего благословения.

С благоговением, не лишенным, правда, изрядной доли любопытства, вступали паломники через высокий портал в собор Святого Петра. На многих жителей провинции, которым Рим представлялся невиданным чудом, огромный собор, о котором им столько уже приходилось слышать, производил впечатление некоего небесного храма. Они казались себе теми избранниками, кто удостоился чести принять участие в королевской трапезе, и понять их не составляло труда. Ведь этому впечатлению способствовало все: высокая колоннада, великолепные алтари, вызывающие сострадание изображения святых мучеников, торжественные звуки органа, множество церковных иерархов в роскошном облачении, но в первую очередь тот, кто с символическим хлыстом в руке восседал на троне, выслушивая покаянный лепет грешников. И каким счастьем загорались всякий раз глаза очередного паломника, когда он слышал обращенное к нему сакраментальное «Absolvo te», означавшее полное отпущение всех его грехов.

Покинув собор Святого Петра, поток паломников поворачивал назад. На мосту Святого Ангела Данте приятно удивили меры, принятые городскими властями Рима, чтобы не допустить излишней толчеи и давки среди встречных потоков паломников. С этой целью мост был поделен продольной стеной на две равные части. Те, кто направлялся к собору Святого Петра, видел впереди замок Святого Ангела, те же, кто возвращался из собора, направляясь в собор Святого Павла, могли любоваться видом холма Джордано.

Во второй половине дня Данте со своим другом посетили катакомбы святого Каллиста[33]. Ни один луч света не проникал в этот жуткий мертвый город, представлявший собой воплощенную в камне историю Церкви. Несмотря на духоту и спертый воздух, царившие там, Данте испытывал сильное волнение, словно присутствовал на торжественной мессе.

Чичероне, державший в левой руке тускло горевший смоляной факел, правой небрежно указывал на отдельные черные ниши в стенах, монотонным голосом перечисляя имена давно почивших пап и епископов, чей пепел обрел здесь свое последнее пристанище. Данте задумчиво кивал.

— Да, — заметил он вполголоса, — здесь покоятся те, кто действительно следовал словам святого Петра!

Кавальканти предостерегающе подтолкнул друга: он опасался, что такое восхваление благочестивости прежних пап может быть воспринято другими посетителями как намек на безбожие нынешнего и его приятелю придется плохо.

Дальше экскурсия двинулась по узким галереям подземного царства мертвых. Полукруглые ниши, устроенные в мягком камне в три, четыре и даже пять ярусов, хранили, словно драгоценные реликвии, останки тех мужчин и женщин, которые ценили веру выше, чем свою жалкую земную жизнь, которой многие из них лишились в зубах диких зверей.

Душу Данте переполняли одновременно и сострадание и гнев.

Почему заблудшим слабым людям, творениям единого любящего Творца, позволено мучить и убивать себе подобных только за то, что они исповедуют иную веру?! И почему единый всемогущий Бог позволяет таким ужасным образом уничтожать верующих в него детей только из-за их веры?!

Когда посетители катакомб вновь очутились наверху, на залитой солнцем земле, Данте поделился с другом мыслями, которые пробудил у него вид этих священных захоронений.

Кавальканти ответил ему со слегка насмешливой улыбкой:

— В одном ты прав, дорогой друг. Человек, обрекающий на мучительную смерть своего ближнего из-за иных религиозных убеждений, которые никому не причиняют вреда, — это самая мерзкая, самая отвратительная из тварей, обитающих в прекрасном саду, сотворенном Создателем. Но вправе ли Церковь претендовать на роль судьи? В те времена, когда она страдала, подвергаясь гонениям, она отличалась великой терпимостью. Мало-помалу она сама научилась властвовать и добиваться своих целей, невзирая на людскую кровь. Ведь ей удалось превратить народы в безвольное, послушное стадо, когда она провозглашала крестовые походы! «Так хочет Бог! — нашептывали христианам. — Бог хочет, чтобы мы вновь овладели святыми местами, он будет с нами!» Христиане принесли в жертву Риму свои деньги, свое здоровье, свою жизнь, наконец. На Западе немного найдется семей, которые не пострадали бы от крестовых походов. Так хотел этого Бог? Нет, он этого не хотел, иначе не допустил бы, чтобы святые места, завоеванные таким потом и кровью, опять оказались утраченными!

Данте жестом остановил его:

— Прекрати, Гвидо, твоя проницательность погубит тебя. А что, если к неудаче привели совсем иные причины? Кто собирается взяться за Божье дело, должен приступить к нему с чистыми руками. Но не все, принявшие крещение, взялись за это дело с чистыми руками!

— И папы не всегда могли похвастаться чистыми руками, — рассмеялся Гвидо Кавальканти. — А между тем крестовые походы пошли им на пользу, как никому другому. Могущество их вновь возросло, а кто осмелится высказать свои собственные взгляды по поводу Рима, рискует принять смерть от руки палача как еретик — точно так же, как сотни лет назад погибли те, кто спит сегодня в катакомбах. С той только разницей, что тем, кто стал жертвой святой инквизиции, впоследствии не будет оказано столько уважения, сколько выпало на долю их далеких предшественников. Впрочем, не пора ли прекратить наши философские разговоры, а если и продолжать их, то по крайней мере в каком-нибудь укромном кабачке. После этой духоты в катакомбах меня мучит жажда.

Вскоре они отыскали подходящую остерию на свежем воздухе, укрывшуюся под большим тентом. Небольшие кусты олеандра делили ее на части, образуя уютные уголки, в которых влюбленные парочки забывали обо всем на свете. Не успел дородный старик хозяин принести первый большой кувшин, украшенный красными цифрами, как оба поэта принялись наслаждаться добрым вином из Кампаньи, мысленно возвращаясь к впечатлениям, полученным от пребывания в Вечном городе. С моря дул освежающий бриз. Из соседнего сада долетал аромат цветов. Опустился прохладный вечер, избавивший людей от тягостной жары минувшего дня, словно от ставшей обременительной облегающей одежды.

— Здесь я чувствую себя лучше, чем в соборе Святого Петра, — начал Гвидо Кавальканти, — и прелесть этого замечательного вина становится мне понятной прежде, чем тайны чудотворных изображений святых во всей Италии.

— Тебя не переделаешь, приверженец Эпикура[34], ты все подвергаешь сомнению! — упрекнул его Данте.

— Разумеется. Веру в Бога я, правда, не отвергаю — она представляется мне достаточно разумной. Но в остальном я придерживаюсь того же мнения, что и досточтимый маэстро Эпикур: пока мы здесь, смерти здесь нет, но если здесь смерть, нас здесь больше нет! И когда я вижу, как масса людей принимает тонко задуманные уловки и изощренные фокусы священников за чистую монету, мне становится просто жаль человечество!

— Не могу согласиться с тобой, Гвидо! — возразил ему молодой друг со всей серьезностью. — Для меня, как и для всех убежденных христиан, вера в Бога — надежный маяк, который светит нам всегда. Сегодня я видел, как счастлив был бедный хорват, когда ему и остальным верующим показали в соборе Святого Петра покрывало святой Вероники[35]. Он никак не мог насмотреться и все повторял и повторял вслух: «О истинный Господь, Иисус Христос, так вот как Ты выглядел!» Сегодняшний день внес неизбывное счастье в его жалкую жизнь. Неужели ты собираешься лишить его этого счастья или хотя бы просто отравить ему эту радость?

— Вовсе нет, — отшутился эпикуреец, поднося к губам новый бокал с вином, — но дурачить себя никому не позволю. Для хорвата эта реликвия — небесный свет, дарующий счастье, а для Бонифация Восьмого — неплохая нажива. Он вообще мастер наполнять свою пустую казну и получать надежный кредит во всем мире.

— Дорогой Гвидо, — ответил Данте, укоризненно качая головой, — если и дальше здесь, в главной цитадели Бонифация, ты рискнешь продолжить подобные разговоры, ты можешь вскоре познакомиться с римскими тюрьмами. Погляди, даже влюбленная парочка, что расположилась неподалеку, временами внимательно прислушивается к нашему разговору…

— Кто знает, — сказал Кавальканти, — не заставят ли тогда заодно замолчать и тебя?! Спрашивается, что больше способно досадить Бонифацию — восхищение его деловой хваткой и некоторые сомнения по поводу курения ему фимиама, которые возникли, несмотря на предпринятое паломничество и почтительный поцелуй его туфли, как это сделал я, или то, что ты, будучи правоверным католиком, не хочешь согласиться с тем, чтобы Папа Бонифаций протянул свои жадные руки к Флоренции и включил всю Тоскану в состав своих владений?

Данте резким движением поставил на стол только что поднятый бокал, украшенный серебром. При мысли о планах римского епископа его лицо покраснело от гнева и возмущения.

— Ты прав, черт побери! Все смирение и набожность у Бонифация бесследно пропадают, как только богобоязненный и преданный Папе христианин начинает задумываться над тем, что у него есть и земная родина, которую он всем сердцем любит и хочет передать свободной, в целости и сохранности, своим детям — даже вопреки властолюбию Папы и его жажде приобретения новых земель!

В запальчивости Данте заговорил громко и резко, так что остальные посетители остерии стали на них оглядываться. Но тут внимание друзей отвлекло другое обстоятельство.

— Гляди-ка, двое флорентийцев, мессер Кавальканти и мессер Данте! Добрый вечер, господа!

Друзья-поэты поднялись из-за стола и приветствовали вновь пришедших. Один из них был молодой, второй — средних лет; чувствовалось, что оба искренне рады встретить в чужом городе земляков.

— Ну, мессер Виери, это просто счастливый случай, что вы оказались именно здесь! Тут как раз есть подходящее местечко для вас и для вашего сына. Присаживайтесь! Вино тоже недурное, мне сдается, что оно понадобится вам не только для того, чтобы развязались языки. Вы и так расскажете нам с Данте кучу разных новостей!

— Совершенно верно, мессер Гвидо! Вы и мессер Данте удивитесь, если я расскажу вам, что со мной сегодня приключилось. Но давайте говорить немного потише, никогда нельзя знать…

— Конечно, осторожность не помешает, хотя здесь каждый занят исключительно собственной персоной.

Собеседникам принесли еще вина, они выпили, и Виери Черки, предводитель флорентийских белых, начал рассказывать:

— Вы уже знаете, что Папа Бонифаций призвал меня к себе, чтобы побеседовать о раздорах в нашем отечестве?

— О, так вы сегодня очутились прямо в логове льва?

— Да, мессер Данте. Я захватил с собой в Латеран[36] сына, чтобы и он удостоился апостольского благословения, но кардинал не пропустил его. Он сказал, что его святейшество назначил аудиенцию мне и посторонние тут ни при чем.

— И что же потребовал от вас Папа?

— Он потребовал очень многого, милый Данте! Сначала он был весьма милостив и приветлив, а потом хитрый старый лис проговорился наконец, чего он хочет.

— И чего же? — Две пары глаз впились в морщинистое лицо рассказчика, спокойное и немного насмешливое.

— Заверив меня в своем полном ко мне расположении и пообещав всевозможные милости… — Виери Черки оглянулся на обитателей остерии, которые при желании могли подслушать его рассказ, и, понизив голос, продолжил: — …он попросил меня непременно помириться с Корсо Донати.

Темпераментный Данте не удержался и стукнул кулаком по столу, так что зазвенели бокалы.

— Будь осторожен! — напомнил ему Гвидо Кавальканти, и Виери Черки поддержал поэта:

— Нам нельзя привлекать к себе внимание!

— Вы правы, друзья, — согласился Данте, — но действительно трудно держать себя в руках при виде подобного лицемерия и ханжества! Помириться с Корсо Донати! Это означает не что иное, как то, что мы должны сдаться на милость Папы! Потому что этот… повелитель церковных владений абсолютно точно знает, что такой, как Корсо Донати, никогда не заключит честного мира со своими противниками!

Кавальканти перебил своего молодого друга:

— Разумеется, это был со стороны его святейшества всего лишь тактический ход, как в шахматной игре! Мессер Виери сейчас поделится с нами, какой ответный ход он сделал.

— Я ответил его святейшеству, что ни с кем не враждую. И если святой отец упоминал о некоем мире, который должен быть заключен, такие речи предполагают существование войны. «Я же, — заметил я, — ни с кем не враждую, поэтому мне не требуется делать никаких шагов для примирения с кем бы то ни было».

— Именно так, вы дали блестящий ответ! — похвалил рассказчика Гвидо Кавальканти.

Данте спросил:

— Он остался доволен вашим ответом?

Старик рассмеялся:

— Сначала он с изумлением посмотрел на меня, ибо явно не ожидал подобного ответа. Но потом вскипел от ярости, словно Везувий во время извержения. Мне незачем было приходить к нему с такой глупой болтовней, накричал он на меня, он знает положение дел во Флоренции лучше, чем нам, может быть, хотелось бы, а кто отказывается от его милости, еще придет в трепет от его немилости. Пока он гневался, я хранил полное спокойствие и невозмутимость. «Мне искренне жаль, — сказал наконец я, — если ваше святейшество так превратно поняли нас и наше чистосердечное мнение, но дать иного ответа, не поступившись при этом правдой, я не мог». Старик так взглянул на меня, словно собирался пронзить своим взглядом. «Я сломаю ваше упорство!» — выкрикнул он и сделал мне знак удалиться. Аудиенция была окончена. Разумеется, я не заставил просить себя дважды и поспешно ретировался.

Некоторое время слушатели молчали, потрясенные. Они прекрасно сознавали, что значит навлечь на себя немилость и гнев могущественного Папы. Теперь самый невинный случай мог спровоцировать лавину непредсказуемых последствий. Но могли Виери Черки ответить иначе?

— В этом поединке вы показали себя настоящим молодцом! — похвалил Виери Гвидо Кавальканти. — Будем спокойно смотреть вперед, что бы ни случилось! А теперь, я думаю, нам пора расходиться по домам.

— Я согласен с вами, — ответил Виери Черки. — Как только мы снова окажемся во Флоренции, посоветуемся с нашими друзьями и единомышленниками, чтобы решить, как поступать дальше.

Выпив напоследок, оба Черки сердечно распрощались со своими земляками, а друзья-поэты, одолеваемые какой-то неясной тревогой, которую они безуспешно старались прогнать, отправились на ночлег, благо он находился недалеко…

В последующие дни Данте целиком отдался исполнению своих религиозных обязанностей. Прилежно, с благоговением он посетил базилики апостолов Петра и Павла. Папа, которого он увидел во всем его великолепии, произвел на него большое впечатление. Подобно остальным христианам, он преклонял колени в ожидании апостольского благословения. Однако, несмотря на торжественность момента, его не покидала одна мысль: «Даже если бы ты, Бонифаций, был одним из величайших святых и мог бы даровать все милости Неба, вечные и бренные, я все равно не позволил бы тебе посягнуть на свободу Флоренции!»

В юную душу Лючии упало ядовитое семя недоверия. До сих пор для нее не было человека более уважаемого и благородного, чем родной отец. А теперь она, к своему ужасу, обнаружила, что почти все знакомые и даже кое-кто из родственников считают отца изменником. Не то чтобы они говорили это ему прямо в глаза — о нет! Но молчание окружающих, их туманные намеки, бросаемые ими взгляды и все их поведение открыли молодой девушке, как расценивают они поступок отца, и это открытие причиняло ее невинной душе невыразимые страдания.

Но разве Арнольфо на днях не нашел такие тактичные, такие убедительные слова в защиту ее отца? О конечно, и Лючия была очень ему за это благодарна. Но в глубине души она никак не могла избавиться от подозрения, что свое настоящее мнение Арнольфо скрыл из любви к ней, и это тем более не давало ей покоя. Она должна узнать правду во что бы то ни стало! И вот, выбрав момент, когда мать после обеда ушла в кухню, она обратилась к отцу:

— Отец, могу я у вас кое-что спросить?

Камбио да Сесто, ломавший себе голову над тем, что будет с его торговыми делами в случае его изгнания, удивленно поднял глаза на дочь:

— Что тебе надо, дорогая Лючия?

— Теперь о нас ходит так много разговоров…

— О нас? Ты, наверное, хотела сказать — обо мне?

— Приоры хотели отправить вас в изгнание, потому что… потому что… я не могу поверить тому, что они рассказывают друг другу, поэтому мне хотелось бы услышать ответ именно от вас. Это правда, вы в самом деле изменник?

Как раз в этот момент из кухни вернулась мать. Она в страхе взглянула на дочь, а затем перевела взгляд на мужа, который в раздражении воскликнул:

— Это тебе сказал, наверное, Альберти! Вот негодяй!

Девушка сильно побледнела.

— Не называйте Арнольфо негодяем, отец! Он не сказал про вас ни одного дурного слова — напротив, он взял вас под защиту!

— Взял под защиту! — презрительно засмеялся отец. — Знаем мы таких!

— В самом деле, отец! Но по остальным я вижу, что у них на уме, поэтому скажите мне, пожалуйста: вы действительно замышляли предательство против нашего города?

Донна Джудитта хотела вмешаться и заставить дочь прекратить подобные речи, но не смогла. Ей и самой не раз хотелось выведать у мужа, что, собственно говоря, вменяют ему в вину, однако ей все недоставало мужества. Теперь, когда дочь задала этот вопрос прямо, без обиняков, донна Джудитта с замиранием сердца ожидала от мужа ответа, который бы внес полную ясность.

— Как можно обвинять нас в измене! Если мы связаны с Папой, в этом нет ничего противозаконного, потому что он является сюзереном Тосканы.

Лючия смотрела прямо в глаза отцу.

— Этим вы хотите сказать, что Папа с удовольствием стал бы нашим сюзереном, но на самом деле он им еще не является; вы только еще хотите сделать его им!

— Что ты понимаешь в жизни, в политике! Лучше занимайся своими собственными делами и предоставь заботу о государстве людям, которым это положено по долгу службы!

— Вы уклоняетесь от прямого ответа, отец! Разумеется, я не собираюсь вмешиваться в дела, которые меня не касаются, но сейчас речь идет о том, вправе ли люди поносить наше доброе имя или нет!

Тут мессер Камбио не выдержал:

— Придержи свой язык, грубиянка! А ты, — набросился он с упреками на донну Джудитту, — как мать, слова не скажешь против, когда наша дерзкая дочь клеймит собственного отца как преступника!

Хозяйка дома печально посмотрела на своего возмущенного супруга.

— Разве она не права? Разве у меня самой не сжимается сердце, когда я ловлю на себе косые взгляды друзей и соседей? Лючия тоже страдает от этого!

— Не обращайте на них внимания! Белым недолго осталось править, скоро они от страха попрячутся в мышиные норы, а господами во Флоренции станем мы!

— Но, Камбио, а если колесо фортуны сделает очередной оборот и вы опять окажетесь презираемыми и гонимыми?

— Такого больше не случится! В политической борьбе нужно только правильно выбрать позицию — в этом весь успех дела! Я уже знаю, как мне действовать. Так что поступайте с учетом того, что я вам сказал, и не портите нам игру — это важнее для всех нас, чем вам кажется! А сейчас я отправляюсь на совещание нашей партии. Будьте здоровы!

Оставшись одни, жена и дочь печально переглянулись. Все стало ясно! Будь у отца чистая совесть, он бы так не разошелся!

— У нас и так все плохо, — сказала мать, — а тут еще твоя интрижка!

Лючия побледнела.

— Моя интрижка? Что вы хотите сказать, матушка?

— Будешь меня обманывать? Или ты думаешь, я не догадываюсь, что с тобой происходит?

— Но, матушка, поверьте, ничего такого нет и в помине. У вас нет причин упрекать меня!

— Тогда отчего ты прежде побледнела, а теперь вдруг залилась краской? Ты вообще еще слишком молода для подобных увлечений.

На этот упрек Лючия ничего не ответила, а мысленно перебрав всех своих подруг, которые уже имели мимолетные интрижки с молодыми людьми, и найдя, что число таких девушек, которые, по мнению ее матушки, «слишком молоды для подобных увлечений», совсем не так уж мало, немного успокоилась. Вскоре ей стало казаться, что вся эта история с ее отцом вовсе не так опасна, как ей на первых порах представлялось. Все еще непременно будет хорошо!

Влиятельный флорентийский дворянский род Фрескобальди, который приютил у себя изгнанных из Пистойи черных Канчельери, постигло тяжелое горе: внезапная смерть в результате загадочной болезни красивой молодой женщины, находившейся в самом расцвете сил. Сочувствие и любопытство собрали на пьяцца Фрескобальди множество людей из всех слоев городского населения.

Арнольфо Альберти, облачившись в траур, при звуках погребального колокола, раздавшегося ближе к вечеру, тоже отправился к древнему палаццо, где все уже было приготовлено для торжественной и печальной церемонии прощания с телом покойной и переноса его в фамильный склеп в церкви Санта Репарата — сегодняшнего собора. Арнольфо с трудом прокладывал себе путь сквозь плотную толпу. Посередине свободного пространства был сооружен помост, обитый черным сукном. На окружавшем его возвышении — тоже задрапированном в траурные цвета — виднелись пустовавшие пока места для супруга покойной, ее родителей и ближайших родственников. Еще дальше располагались скамьи, занятые рыцарями и прочей благородной публикой, а молодежь устроилась прямо на земле, подстелив циновки. К ней и присоединился Арнольфо. В ответ на его дружелюбное приветствие ему всякий раз отвечали тем же, однако ему показалось, что обстановка сегодня по-особому накалена. В значительной степени этому способствовали Донати и Черки, которые, усевшись друг против друга, обменивались неприязненными взглядами.

Из дома скорби доносились траурные песнопения. Вчера там исполняли свои обязанности платные плакальщицы, сегодня их сменили монахи — члены ордена милосердия, которым надлежало вынести погребальные носилки, образуя торжественный и скорбный эскорт.

В ожидании начала церемонии собравшиеся обменивались впечатлениями:

— Теперь, должно быть, уже скоро.

— Нет, придется ждать еще не меньше получаса.

— Жаль покойницу, она была славной женщиной!

— Да, такие люди вынуждены умирать молодыми, а от иных, без которых легко можно обойтись, никак не избавиться!

Один из родственников покойной рассказывал, что в Сан-Джиминьяно, откуда родом его жена, во время похорон нужно очень внимательно следить за собой: мужчинам там запрещено плакать во время погребения, им даже не разрешается отпускать бороду в знак траура. Женщинам же разрешено плакать и рвать на себе волосы в церкви в знак скорби только в случае потери самых близких родственников. Один старый флорентиец поинтересовался, не наложен ли в Сан-Джиминьяно запрет и на поминки, и, получив утвердительный ответ, выразил мнение, к которому все единодушно присоединились, что при таких ограничениях и запретах быть погребенными в Сан-Джиминьяно просто не имеет смысла.

Вскоре разговор перешел на другую тему.

— Посмотрите-ка, как вырядилась жена Корсо Донати! Ее здесь только не хватало! А что, собственно, стало с Камбио да Сесто? Об этом деле совсем ничего не слышно.

— Разве вы не знаете? Послезавтра их всех отправляют в изгнание: Корсо и его людей — в Масса-Требария, а Гвидо Кавальканти — в Сарцану…

В душе Арнольфо вновь ожило все, что напоминало ему о доме мессера Камбио. Любовь к нему Лючии казалась ему сперва детским увлечением, но мало-помалу его самого охватило сильное чувство. Конечно, Лючия еще ребенок, невинное дитя, но в то же время она уже глубоко чувствующая, любящая женщина! И Арнольфо ощутил блаженное желание: она должна стать моей!

Тут, правда, возникла одна трудность. Арнольфо вовсе не одобрял политические махинации ее отца. Казалось, Камбио да Сесто собирается склонить его, молодого купца, сыграть некую роль в политической игре черных. Иначе для чего же он несколько дней назад представил его старому Корсо Донати, сказав: «Вот, мессер Корсо, взгляните на этого молодца, Арнольфо Альберти, он наверняка станет неплохим борцом за наше славное дело!» При мысли, что он позволяет втянуть себя в такое опасное предприятие, ему стало страшно. На сегодняшний вечер он получил приглашение принять участие в совещании, которое состоится в церкви Санта Тринита. Все это следовало хранить в строжайшей тайне, и если бы не Лючия, Арнольфо и в голову не пришло впутываться в дела заговорщиков.

Размышления Арнольфо прервала громкая речь.

Один из молодых членов семейства Черки поднялся с земли, собираясь сложить свой плащ. В это время с противоположной стороны, где располагались Донати, донесся крик:

— Вы обратили внимание?!

— А что случилось?

— Там, это движение! Он подал условный знак, чтобы напасть на нас!

Арнольфо показалось, что он внезапно очутился в сумасшедшем доме…

Донати повскакали со своих мест и обнажили шпаги. Черки быстро опомнились и приготовились отражать нападение.

На помощь к Донати поспешили Пацци, на подмогу к Черки — Адимари.

Прежде чем большинство людей успело понять, что, собственно, произошло, свободное место, отведенное для траурной церемонии, превратилось в поле сражения.

В это время из широких дверей палаццо на роскошном катафалке, запряженном четырьмя лошадьми, выехал открытый гроб. Из-под опущенных на лица факельщиков капюшонов, представлявших собой непременный атрибут их мешковатых монашеских одеяний, виднелись только глаза. И эти глаза расширились от ужаса, когда перед ними предстало невиданное прежде зрелище: они увидели расколовшуюся на две части толпу участников траурной церемонии, противостоящих одна другой с оружием в руках!

Наконец некоторые из членов семьи Фрескобальди, собравшись с духом, разняли сражающихся.

— Вы с ума сошли? — кричали они. — Неужели вам не стыдно? Слыханное ли это дело? Эти люди не питают уважения даже к погребению усопших! Убирайтесь прочь, если намерены вести себя как варвары!

Разгоряченные, озлобленные противники мало-помалу приходили в себя. Они складывали шпаги в ножны и уходили, понурив голову…

Тело покойной было доставлено в церковь и выставлено для торжественного прощания. Звучали траурные песнопения; едва шевеля пересохшими губами, люди читали молитвы за упокой души скончавшейся, но в головах поющих и молящихся вертелась одна и та же мысль: о расколе, который затронул Флоренцию и всю Италию, о жгучей ненависти, которую питали друг к другу черные и белые, а также о самом насущном, волнующем любого человека, — что же сулит будущее?

Погруженный в собственные мысли, Арнольфо отправился в родительский дом. Внезапно к нему подошел маленький босоногий мальчуган; ребенок осторожно огляделся по сторонам и прошептал:

— Мессер Арнольфо, вот письмецо для вас от вашей донны! Она просила передать вам сердечный привет.

Арнольфо почувствовал себя счастливым; быстрым движением он извлек из своего кошелька полфлорина и вознаградил посланца, который сердечно поблагодарил его и исчез так же неожиданно, как появился.

Дрожащими от нетерпения пальцами Арнольфо вскрыл письмо и застыл, пораженный, увидев всего несколько слов, написанных явно измененным почерком: «Держись подальше от Санта Тринита! Воспользуйся любой отговоркой!»

Легкое разочарование юноши быстро прошло. Он осознал всю серьезность предостережения, сделанного любимой девушкой. Он приложил письмо Лючии к губам и прошептал:

— Благодарю тебя, дорогая, ты — мой добрый ангел!

Непривычная нервозность царила на совещании Совета Ста, который приоры города Флоренции созвали восемнадцатого июня 1301 года. Каждый знал, о чем идет речь. Каждому, кому предстояло голосовать, было ясно, что его решение может грозить ему неприятностями, не говоря уже об изгнании или даже смерти от рук убийцы.

Подеста как глава города, гонфалоньер справедливости — оба в своих пестрых одеяниях — и приоры в черных мантиях заняли места на возвышении, похожем на сцену, уже этим — начальство! — выделяясь среди толпы горожан, заполнявших просторный зал недавно построенного Дворца правительства.

Ведущиеся вполголоса отвлеченные разговоры тут же стихли, как только подеста поднялся со своего искусно украшенного кресла, чтобы разъяснить «уважаемым гражданам Флоренции», какие опасности угрожают свободе их города.

— Все вы знаете, — сказал он, — что наши соседи испытывают уважение, зависть и страх перед нашей процветающей коммуной. Многие с радостью взирают, как мы слабеем в результате внутренних раздоров, ибо соседи мечтают растащить наше богатство, а нас самих обратить в рабов. Поэтому нам нужно набраться мудрости и не допустить увеличения наших врагов, их у нас и так достаточно. Сегодня речь идет о поручении, которое Бонифаций Восьмой, святой отец в Риме, передал нам через кардинала Маттео д’Акваспарта. Его святейшество требует, чтобы мы на неопределенное время отправили в помощь солдатам Папы сто человек из числа своих граждан.

Это дерзкое требование Папы вызвало в зале громкое недовольство и возмущение. Подеста тут же уловил настроение слушателей.

— Я прекрасно знаю, что многие из вас скажут, что Папа не имеет никакого права предъявлять к нам подобное требование. Но я за то, чтобы мы — справедливо это или нет — молча обошли этот вопрос. Для нас гораздо важнее иметь могущественного Папу своим другом. Впрочем, мое мнение не должно расцениваться как решающее, и поэтому я прошу уважаемых членов Совета Ста открыто и свободно высказывать свое мнение и затем проголосовать так, как требует благо нашего любимого города. Я предлагаю, чтобы Совет Ста в присутствии приоров и гонфалоньера справедливости принял решение удовлетворить требование Папы Бонифация.

Подеста снова опустился на свое место. Последовали долгие минуты молчания. Все ждали, что, по обыкновению, вспыхнет активная словесная перепалка. Но послышалось всего лишь несколько голосов. Сторонники удовлетворения требования, к которым принадлежал в первую очередь мессер Родериус Угонис Альбицци, расхваливали мудрость подесты и говорили о важности взаимопонимания с Папой. Несколько не слишком уверенных в себе противников требования Папы дали понять, что нельзя легкомысленно рисковать свободой города. И все сошлись на том, что не стоит раздражать святого отца, главу всего христианского мира.

Напряжение, царившее в зале, достигло предела, когда слово дали члену Совета Ста мессеру Данте Алигьери. Этому страстному стороннику собственной убежденности можно было верить, все знали, что он нажил себе неприятности и поссорился с Папой, поскольку еще четыре года назад объявил французов врагами.

— Граждане Флоренции, — начал Данте, и было заметно, что он с трудом сдерживает внутреннее возмущение, — один раз перед нами уже был поставлен вопрос, аналогичный сегодняшнему. Тогда, в 1297 году, Карл, король Иерусалима и Сицилии, потребовал от города Флоренции денежной помощи на подавление мятежа в Сицилии. В то время, стоя на этом самом месте, я выступал против этого требования. Я задал вопрос: какое дело флорентийскому государству до того, что прежний король Сицилии был свергнут своими же бывшими подданными? И что, с другой стороны, побудило претендента на трон Сицилии вспомнить о Флоренции? Как он осмелился обратиться к нам, свободному городу, с требованием денег? Хозяева мы в собственном доме или нет?! Тот же вопрос, господа члены Совета Ста, я вынужден снова адресовать вам. Надеюсь, на этот раз вы отдадите себе отчет, что значит быть свободными флорентийскими гражданами, и больше не уступите так малодушно и трусливо, как четыре года назад. Правда, сегодня нам было уже достаточно ясно сказано, что в руках у Папы в Риме огромная власть — это верно, она больше, чем у претендента на сицилийский престол и у его брата, могущественного короля Франции, поэтому без нужды его не нужно раздражать. Всему миру известно, что наместник Христа обладает необъятной властью. Еще хуже для нас то, что Бонифаций не довольствуется этой властью, которая по праву дарована ему от Бога, и то, что там, где, по его мнению, он испытывает недостаток власти, он пользуется насилием, обманом и хитростью. Я вспоминаю, как он принудил к отречению своего предшественника, слабого духом Целестина[47]. До той поры не было случая, чтобы Папа добровольно слагал с себя дарованную ему Богом высокую должность. Однако, возможно, правы те, кто рассказывает, будто бы сторонники кардинала Бенедетто Каэтано, нынешнего Папы, предостерегали Целестина в полночь через просверленное в стене его спальных покоев отверстие, повелевая ему именем Господа отречься от сана. Таким образом семь лет назад Бонифаций оказался на престоле святого Петра, и когда кардиналы Колонна в Риме, до последнего момента противившиеся отречению Целестина, восстали против Бонифация, он не только отлучил их от Церкви, но и объявил против них крестовый поход. Слыханное ли это дело, чтобы крестовый поход объявлялся против христиан? К тому же Папе действительно не были вручены ключи, чтобы он мог использовать их как знамя для выступления против крещеных. Я считаю оскорблением святого Петра, когда его изображение вырезают на печатях, чтобы удостоверить продажные и лживые папские привилегии. Теперь вот еще что. Бонифацию не одолеть бы Колонна, если бы он с помощью мнимого сложения оружия не занял замок Палестрину, который затем полностью уничтожил, сровняв с землей место, где он некогда стоял.

Друзья и граждане Флоренции, я прекрасно знаю могущество и вероломство нашего врага и тем не менее спрашиваю вас: убоимся ли мы угрозы применения силы, когда речь идет о наших правах, о нашей свободе? Мы должны ценить нашу свободу выше нашей собственности, да что там собственности — выше собственной жизни! А теперь речь идет именно о нашей свободе! Папа стремится включить Флоренцию в состав своих владений, хочет сделать нас своими подданными, как он это уже не раз пытался осуществить! А если он увидит, что мы боимся его, что мы сокращаем наше наемное войско и сами вкладываем ему, нашему врагу, оружие в руки, то чего же удивляться, если он будет презирать нас до глубины души и как можно скорее постарается облапошить нас! Нам правильно говорят: с Папой совсем иное дело, нежели с каким-нибудь королем, Папа — наместник Бога! Что ж, я уважаю и чту Папу как наместника Божьего в тех пределах, которые ему отведены, но какое дело Церкви до светской власти? Нельзя прикрывать собственную жажду политической власти благочестивыми речами, особенно в Риме, где Христа продают каждый день! Не дайте запугать себя, флорентийцы! Будьте мужчинами, как требует от вас долг, пошлите кардинала к своему владыке со словами: Флоренция свободна и скорее погибнет, чем позволит кому бы то ни было в мире отнять у нее свободу. Давайте брать пример с храбрых древних римлян, которые более всего любили честь и свободу, и не будем увеличивать число тех несчастных, кто живет, не ведая стыда и хвалы! Пусть нас не путают с теми нерешительными людьми, к которым с равной степенью презрения относятся и сострадание и справедливость, и Бог и дьявол! Флорентийцы, вы знаете, где ваше место — так и поступайте!

Пока Алигьери говорил, стояла полная тишина, ибо каждый внимательно прислушивался и каждый знал, что все, что говорит оратор, правда. Но когда он отправился на свое место, раздались лишь жидкие аплодисменты. Подавляющее большинство присутствующих были, пожалуй, согласны с тем образом Бонифация, который нарисовал Данте, и предвидели опасности, которые ожидали Флоренцию, но не имели смелости, чтобы, как он, решиться противостоять Папе. Страх перед жестокой силой во все времена обладал большей убедительностью, нежели вера в право и справедливость.

Все же капитан гвельфской партии, переоценивший воздействие речи Данте на слушателей, счел целесообразным внести предложение, примиряющее обе стороны: срок службы наемников должен заканчиваться не позднее первого сентября. Судья Альбиццус Корбинелли посоветовал еще раз отложить дело, касающееся Папы. Но мессер Родериус Угонис Альбицци разъяснил, что не остается ничего другого, как послушно исполнить волю его святейшества, чтобы не навлечь на себя, особенно на женщин и бедных невинных детей, еще большего несчастья. Данте еще раз попытался, используя все свое пламенное красноречие, пробудить в земляках мужество и любовь к свободе… Однако все оказалось бесполезным: по итогам голосования, которое проводилось белыми и черными бобами, он со своими единомышленниками остался в меньшинстве!

Когда члены Совета Ста возвращались домой, капитан сказал судье Корбинелли:

— Жаль мне Данте Алигьери! Он совершенно прав, но с его стороны было неразумно требовать и от нас, чтобы мы признали его правоту! Он добился только одного: Бонифаций сделался его смертельным врагом и непременно свернет ему шею.

Судья многозначительно кивнул.

Спустя несколько недель после этого заседания Совета в дом Данте явился посланец синьории с белым жезлом в руке и сообщил, что подеста просит его пожаловать по одному важному делу.

Данте тут же выразил готовность и отправился во Дворец Совета.

Джемма вздохнула:

— Берегись, теперь тебя привлекут к ответу, поскольку ты выступал против Папы!

— Напротив! — утешил ее муж. — Подеста намерен просить меня о какой-то любезности, иначе его приглашение не было бы столь учтивым.

— Если так, это еще хуже! Когда господа в Совете что-то поручают тебе, значит, это опасное дело, за которое больше никто не берется!

Данте посмеялся над мрачными предчувствиями жены:

— Ты во всем видишь только плохое, Джемма! Вот посмотришь, когда я вернусь, ты сама посмеешься над своими необоснованными опасениями!

Но донне Джемме оказалось не до смеха: спустя час она услышала, что ее супруга обязали в составе особой миссии отправиться к папскому двору в качестве посланника республики Флоренция, чтобы выразить протест против изменнических происков черных и переубедить святого отца в пользу белых.

— Видишь, предчувствие не обмануло меня! Тебе придется скомпрометировать себя, когда у других не хватает мужества!

— Джемма, что ты говоришь! — рассердился Данте. — Я же не один получил это поручение. Кроме меня на аудиенцию в Рим едут Мазо Минербетти и Корацца да Синья.

Но жена не успокоилась:

— С тобой, правда, поедут и другие. Но до них Папе Бонифацию нет никакого дела — только до тебя. Уж не думаешь ли ты, что он беспрепятственно позволит тебе вернуться домой! Он бросит тебя в подвал, как это уже было с другими!

Данте пожал плечами и промолчал. Недоверие жены так вдруг не рассеешь. Но разве Джемма не права, задавал он себе вопрос в глубине души. Хотя ее мало интересуют дела большого света, она обладает тонким природным чутьем, позволяющим предугадывать опасности, которые подстерегают ее мужа в его политической деятельности. Она нервничала бы еще больше, если бы только знала то, что было известно ее мужу: что именно Папа Бонифаций повелел бросить в подвал монаха Якопо да Тоди за его непристойную критику святого отца — того самого монаха, который к празднику Семи скорбей Марии сочинил замечательную песнь «Стояла скорбная мать!». Да, отправляться посланником в Латеран для Данте Алигьери небезопасно, но и отказаться от возложенной на него миссии было совершенно невозможно! В конце концов, все мы находимся под защитой Всевышнего! Остается уповать только на Него! Может быть, Он, не позволивший львам причинить вред отданному им на съедение пророку Даниилу, защитит и поэта от высокомерного епископа Рима!

Трое флорентийских посланников прибыли в Рим, обуреваемые смешанными чувствами: выжидательного любопытства и тягостной озабоченности. На площади перед старой папской резиденцией (лишь по возвращении пап из Авиньона резиденцией был выбран Ватикан), Латераном, Мазо Минербетти предложил сперва сходить в капеллу со святой лестницей и несколько раз прочитать «Аве Мария!». Его спутники согласились, и флорентийские мужи поднялись на коленях по святой лестнице, насчитывавшей двадцать восемь мраморных ступеней. Как повествует благочестивое предание, именно с этой лестницы, когда она еще находилась перед дворцом прокуратора Пилата в Иерусалиме, и начал свой путь страданий Христос. Укрепившие свой дух молитвой и проинструктированные папским камердинером, трое мужчин вскоре оказались в роскошном зале Латеранского дворца, предназначенного для аудиенций.

Святой отец Бонифаций VIII восседал на высоком троне. Его рассерженное лицо не предвещало ничего хорошего. Следуя полученным инструкциям, все трое флорентийцев разом опустились на колени перед подножием трона. Первым правую туфлю наместника Христа, слегка выдвинутую вперед, поцеловал Данте. Сверкающий рубин, украшавший туфлю Папы, показался коленопреклоненному поэту злобно горящим глазом. Легкий толчок в руку напомнил Данте, что и его земляки жаждут удостоиться той же чести.

— Встаньте! — услышали они резкий голос старого человека, энергии которого мог позавидовать, пожалуй, молодой.

«Так вот он, значит, какой, Бонифаций! — подумал Данте Алигьери. — Бонифаций, которому я в прошлом году поклонялся только издали в числе многих других паломников как дарователю спасения. Бонифаций — враг Флоренции, а значит, и мой враг!»

Данте решил быть начеку. Словно чутким овчаркам, представителям Флоренции предстояло оберегать свое стадо от нападок кровожадного, злого волка.

Может быть, волк облачится в овечью шкуру, чтобы скрыть свою натуру хищника?

Посланцы услышали прогремевшие над ними сердитые слова:

— Что вы себе позволяете, флорентийцы? Вы осмеливаетесь диктовать мне условия, хотите бросить тень подозрения на черных, которых я одарил своим доверием, как благочестивых и искренних христиан!

Волк пренебрег овечьей шкурой! Он проглатывает свои жертвы, не потрудившись даже надеть личину дружелюбия!

— Почему вы так упорствуете? Вы должны повиноваться, и ничего больше! Только таким путем вы принесете счастье родному городу! Покоритесь мне, потому что, говорю вам, я только и думаю, чтобы у вас воцарился мир! Один из вас пусть останется здесь… вот этот! Как твое имя?

— Данте Алигьери, святой отец!

— Ты и останешься. Остальные могут возвращаться во Флоренцию. Даю вам свое апостольское благословение, если вам удастся осуществить мою волю.

Данте почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. Вот как обращается епископ Рима с посланниками свободного города! Разве можно оставить это без ответа! Но как только Данте собрался возразить, Папа жестом дал понять, что аудиенция окончена, и оба других посланника уже почтительно прощались с Папой, отвешивая низкие поклоны. Третьему из них тоже ничего больше не оставалось, как удалиться!

Удалиться, как побитая собака!

Правда, в голове у Данте промелькнула мысль: «Если уж мне суждено остаться здесь, я всегда успею высказать Папе свое мнение!» Но он тут же убедился, что рассчитывать на это — не более чем самообман. Папа вообще не допустит своего оппонента к себе, а даже если бы это и случилось, кто во Флоренции поверил бы, что один из трех посланников города задним числом энергично пытался отстоять его честь? Подходящий момент для этого представлялся только что, всего минуту назад!

На улице разгневанный Данте в отчаянии обратился к своим землякам:

— Почему мы допустили все это? Нам следовало протестовать!

Мазо Минербетти, страдающий одышкой низенький человек, сказал, боязливо озираясь по сторонам:

— Ради Святой Девы, будьте осторожны, мессер Данте! Здесь у стен повсюду есть уши!

Но тут появился молодой человек в пестрой униформе и со снисходительной учтивостью поинтересовался:

— Кто из вас, господа, мессер Данте Алигьери? Это вы? Мне поручено исполнить почетный долг и проводить вас как гостя его святейшества в ваши комнаты!

С тяжелым сердцем Данте коротко простился со своими земляками. Те облегченно вздохнули, только оказавшись за воротами папского дворца. За жизнь Данте они в этот момент не дали бы и гульдена. Конечно, он был борцом за свободу своего родного города — мужественным борцом, это нужно было сказать прямо. Но даже самое большое мужество оказывается бесполезным, если твой противник так силен, как могущественный и решительный Папа Бонифаций VIII!

На следующий же день Данте попытался добиться еще одной аудиенции у Папы, но дворецкий — именно так отрекомендовался пестро одетый чиновник — назвал эту надежду совершенно нереальной: если его святейшество однажды уже удостоил кого-то аудиенции, ожидать повторного оказания этой милости на следующий день не приходится, ибо это большая честь. В остальном же мессеру Данте разрешено прогуливаться по огромному саду Латеранского дворца, проводя таким образом свое время.

Данте частенько пользоваться этим разрешением. Он вдыхал терпко-сладкий опьяняющий аромат цветов, прислушивался к пению птиц и думал о своих близких, оставшихся во Флоренции. Как испугается Джемма, узнав от двух других вернувшихся посланников, что Папа задержал у себя ее мужа! Задержал, словно пленника! Ибо у Данте не было сомнений, что он пребывает в состоянии пусть легкого и приятного, но все же заключения! Время от времени он тешил себя мыслью просто собрать свой узелок и удалиться, но по здравом размышлении он решил, что в этом случае незримое пленение незамедлительно обернется весьма ощутимым и что, во всяком случае, сады папского дворца просто рай по сравнению с мрачными подвалами церковного государства. Мысли о побеге уходили, и Данте, тяжко тоскуя, все же не терял надежды, что какое-нибудь событие обеспечит ему возвращение на родину.

Несколькими днями позже этой надежде суждено было осуществиться. Когда Данте медленно и задумчиво брел мрачной кипарисовой аллеей, он заметил, что навстречу ему шагает крупный, широкоплечий человек. Его желтый плащ, ярко-красная подкладка которого привлекала к себе внимание при каждом движении хозяина, был перехвачен на правом плече. Большую голову украшала войлочная шапка. Данте как раз размышлял над тем, скоро ли Папа положит конец его неопределенному положению, но, внимательнее всмотревшись в приблизившегося незнакомца, с удивлением узнал в нем Корсо Донати! Вселявший во всех ужас глава черных тоже узнал Данте, воскликнув своим низким голосом:

— О, гляди-ка! Еще один флорентиец — почетный гость святого отца!

— Но не из тех, кто бежал к папскому двору, чтобы плести заговоры против родного города! — холодно отрезал Данте.

Корсо добродушно расхохотался:

— Ой, ой, поэт становится школьным наставником! Подожди, дружок, когда ты окажешься в том же положении, что и я! Тогда поглядим, не одолеют ли чересчур совестливого Данте Алигьери сомнения, не станет ли он искать помощи на стороне против своего родного города! А пока можешь радоваться, я намерен освободить тебя из заключения!

— Я не пленник!

Громкий смех Корсо Донати снова раскатился по тихому саду.

— Не пленник, говоришь? Ох уж эти мне поэты, вечно витают в облаках! Вот и мессер Данте верит, что святой отец хочет получить у него ценный совет, и не догадывается, что тот просто считает его заложником. Да, да, не делай такие удивленные глаза. Стоит только твоим закадычным дружкам, флорентийским белым, совершить хоть малейшую глупость в отношении черных, подзащитных папского престола, как мессер Данте исчезнет в самом глубоком подвале и пусть будет доволен, если получит в сокамерники другого злого поэта — брата Якопоне да Тоди[48]. А между тем донна Джемма, моя любимая кузина, выплакала дома все глаза!

Данте смущенно замолчал. Он понимал, что, несмотря на свой насмешливый тон, Корсо говорит правду.

— Но будь доволен, кум Данте! Тебе повезло, что я решил позаботиться о тебе, хотя ты, влиятельный приор, и помог нам, черным, сесть в лужу. Зла на тебя я за это не держу, ведь такой ярый поборник справедливости, как ты, отправил в изгнание даже своего лучшего друга! Но если ты не дурак, воспользуйся моим советом. Я вижу на тебе пояс с кожаной сумкой, набитой золотом. Это самое главное. Оставь во дворце кое-что из своих пожиток и, минуя охрану, отправляйся в город, а оттуда со всех ног — во Флоренцию! Начальником караула сегодня — молодой офицер, с которым я знаком. Я уже предупреждал его, что сегодня ты с согласия святого отца должен уладить в Риме разные дела, а поскольку он сильно преувеличивает мое положение при папском дворе, мы легко обведем его вокруг пальца.

Данте слушал и удивлялся. Зародившиеся вначале сомнения в искренности Корсо уже исчезли, и он радовался неожиданно предоставившейся возможности покинуть опасное место. Но неужели Корсо решил подвергнуть себя опасности только для того, чтобы помочь врагу обрести свободу? Данте озабоченно спросил:

— А если выяснится, что ты ввел охрану в заблуждение?!

— Это уже моя забота, с этим я справлюсь!

— Не могу понять, — начал недоверчиво Данте, — что заставляет тебя помогать мне?

Корсо Донати засмеялся:

— Ты опасаешься, что я заманю тебя в ловушку? Не бойся, дорогой земляк и родственник! Считай, что я чувствую себя сегодня важной птицей, проявляющей милость просто из прихоти! Добиваться твоего расположения я не собираюсь. Мы и впредь останемся честными врагами, и как только я через несколько недель явлюсь во Флоренцию властителем и примусь сносить дома своих недругов, а их самих отстранять от дел, никакого исключения для тебя я не сделаю — это я тебе обещаю твердо!

Теперь у Данте появилась уверенность, и он повеселел. Если Корсо одержим столь фантастической верой в свое будущее, ну что же, нужно делать вид, будто принимаешь его бахвальство за чистую монету, и непременно воспользоваться представляющейся возможностью.

— На таких условиях я с благодарностью принимаю твою помощь.

— Не стоит благодарностей! Ни проклятия, ни благословения на меня не действуют.

Они направились к воротам парка, где стояла, широко расставив ноги, стража с алебардами в руках, а остальные солдаты лениво потягивались, лежа на траве. Корсо поздоровался с начальником стражи и представил мессера Данте Алигьери, которому надлежит выполнить в городе некоторые поручения его святейшества. Офицер почтительно поклонился: очевидно, он питал безграничное уважение к знаменитому главе флорентийских черных.

Корсо пожал Данте руку со словами:

— Передай от меня привет Джемме и… готовься к большим событиям, которые произойдут через несколько недель.

Вслед за тем он мерной походкой возвратился в дворцовый парк, чтобы продолжить там прерванную прогулку, а Данте в необычайно приподнятом настроении поспешил на родину!

Господа из правительства города были счастливы, что теперь им никто не сможет бросить упрека, будто бы они оказались недостаточно предусмотрительными. Нет, они действительно сделали все возможное, чтобы французский принц Карл Валуа неожиданно не злоупотребил взятой на себя миссией миротворца Флоренции и не провозгласил себя властителем свободного города. Из Стаггии Карл прислал во Флоренцию своих посланцев, чтобы договориться относительно его приема. Он собирался прибыть исключительно как миротворец, как друг, который только и думает о том, как примирить с Церковью гвельфов, относящихся к ней с подозрительностью и враждебностью. Посланцы принца потребовали, чтобы их представили Большому Совету, и в этом им нельзя было отказать. Медоточивыми словами они принялись расписывать добрые намерения своего господина и его страстную приверженность миру. Когда они закончили говорить, слово попросили несколько членов Совета. Приоры, питавшие симпатии к белым, не доверяли, однако, Карлу Валуа и не давали выступать сторонникам черных и принца, которые намеревались теперь выставить себя в выгодном свете перед французами. Сразу же по окончании Большого Совета приоры созвали тайное совещание цехов, все из которых, за исключением цеха булочников, не имели, как выяснилось, ничего против прихода Карла.

После этих приготовлений приоры отправили в Стаггию делегацию, чтобы заверить его светлость господина графа, что во Флоренции ему будет оказан достойный прием, если он даст письменные обязательства с приложением собственной печати, что оставит в неприкосновенности юридические основы республики и не присвоит себе незаконных прав, будь то под предлогом наместничества или каким-либо иным способом. На случай отклонения этих условий Карлом делегация имела полномочия перекрыть занятый флорентийскими войсками перевал Поджи-Бонци и отрезать принца от источников поступления продовольствия. Однако эти меры предосторожности оказались излишними: Карл подписал все, что от него требовалось.

В это время Данте Алигьери нанес визит историку Дино Компаньи, который являлся одним из приоров, находившимся при исполнении своих обязанностей. На этот раз в «справедливую синьорию» намеренно не избрали явных сторонников той или иной партии, а просто честных, порядочных, независимых граждан. Компаньи тотчас догадался, какую цель преследовал Данте своим визитом: он собирался побудить приора всеми силами противиться вступлению принца Карла Валуа во Флоренцию.

— Но чего же вы хотите? — удивился Компаньи. — Ведь он вступает в город без оружия!

— И вы верите этому? — возразил Данте, качая головой. — Его оружие у него при себе, оно опаснее любого другого, и он не преминет им воспользоваться в нужное время.

— И что же это, по-вашему, за оружие, хотелось бы знать?

— Это копье предателя Иуды, и этим отравленным оружием Карл Валуа сумеет воспользоваться настолько удачно, что нанесет Флоренции самые тяжкие раны.

Дино Компаньи беспомощно пожал плечами:

— Возможно, вы и правы, но что нам остается делать?

— Прекратить любые сношения с коварным принцем!

— Вам хорошо говорить. Теперь это уже не пройдет. Даже если бы я захотел дать подобный совет, меня просто подняли бы на смех. Мне бы сказали: ты, наверное, сам скрываешь свое коварство, раз подозреваешь в подобном предательстве других! Принц Карл торжественно обязался не только на словах, но и в письменном виде с приложением собственной печати не вмешиваться в дела нашего города, а в качестве внепартийного миротворца заботиться лишь о всеобщем благе. Если объявлять такие клятвенные заверения ложью и обманом, то, получается, слово, данное вельможей, не имеет никакой цены, а понятие о верности вообще исчезло, из нашей жизни!

— А я всегда и считал клятвенные заверения ложью и обманом!

— Я ценю ваше мнение, дорогой Данте, но на этот раз, мне кажется, вы уж слишком преувеличиваете! И, как я уже сказал, сегодня совершенно исключено, чтобы вам удалось обратить нынешних деятелей флорентийского правительства в свою веру.

Данте печально опустил голову.

— Слепцы! Будучи зрячими, ничего не видят! Вы сами пригреваете змею у себя на груди — зазываете в свое жилище поджигателя и униженно просите его стеречь ваш дом!

Честный человек, Компаньи не нашелся, что ответить. Он жалел, что на этот раз не может последовать совету высоко ценимого им Данте Алигьери, но он и представить себе не мог, что страстный прорицатель окажется прав!

Распростившись с хозяином, грустный Данте отправился домой.

Городским властям оставалось решить для себя всего один вопрос: нужно ли встречать принца с привлечением боевой колесницы города Флоренции, изготовленной по миланскому образцу? Те, кто был «за», доказывали, что в 1278 году Флоренция высылала навстречу кардиналу Латино, епископу Остии, посланному Папой Николаем в качестве миротворца, эту колесницу, так что следует оказать подобную честь и брату французского короля. Противники этой акции утверждали, что высылать боевую колесницу навстречу человеку, прибывающему с миротворческой миссией, неудобно! Но за эту точку зрения высказалось меньшинство, так что власти присоединились к желанию населения!

Первого ноября 1301 года, в праздник Всех Святых, члены правительства, духовенство и жители Флоренции вместе с боевой колесницей вышли из городских ворот южного направления навстречу грядущему поборнику мира.

Окрашенную в красный цвет боевую колесницу тянули четыре вола, и когда дети спрашивали, отчего в нее не запрягли гордых коней, отцы отвечали: потому что в самых отчаянных битвах, когда наше дело обстоит хуже, чем хотелось бы, отступление никогда не превращается в бегство. И колесница не имеет права оказаться в руках неприятеля — это был бы несмываемый позор! Да это никогда и не произойдет, потому что она — наша святыня! Она для нас более священна, чем для евреев — ковчег завета! Поэтому перед выступлением на войну на колеснице служат торжественную мессу, и ее сопровождает капеллан. Видите посередине колесницы ствол дерева, окрашенный в красный цвет? На его вершине блестит золотое яблоко, а под ним, между двумя белыми знаменами, полощется знамя города Флоренции. В средней части древесного ствола вы видите изображение нашего благословенного Спасителя! Его распростертые руки благословляют наше сражающееся войско и обеспечивают ему победу. Это известно храбрым воинам, стоящим в передней части колесницы, и они осознают высокую честь, которая им оказана, защищать священное знамя Флоренции!

Там говорили старые, гордые своей свободой горожане, а их молодые сыновья слушали подобные речи, ловя каждое слово, и у них загорались глаза.

Теперь вокруг боевой колесницы выстроились по старшинству и по достоинству представители властей: приоры и советники, закутанные в черные мантии и с черными беретами на головах, судьи в черных кафтанах с белыми воротниками и развевающимися белыми перьями на беретах — городской герольд и двенадцать нунциев в белых шляпах с нашитыми на них белыми лилиями, духовные лица в красном и фиолетовом облачении, а за ними беспокойный народ в разнообразных пестрых одеждах.

Светлые звуки фанфар известили наконец о прибытии того, кого так ждали. Первым показалось облачко пыли, оно рассеялось и стали различимы всадники, — вот и он, желанный поборник мира, брат могущественного французского короля, вот он, Карл Валуа!

Его приветствовали радостными возгласами. Он сдержал слово — все его пять сотен всадников прибыли безоружными!

Глава приоров выступил с приветственной речью. Он сказал, что граждане Флоренции с огромной надеждой ждут своего спасителя, который положит конец раздорам и борьбе между партиями и принесет счастье бедному, исстрадавшемуся народу!

Сидя на своей разукрашенной лошади, бледнолицый принц снисходительно и насмешливо поглядывал сверху вниз на толпившуюся вокруг него массу людей. Когда он заметил боевую колесницу, его губы скривила презрительная улыбка. «Вот глупцы, — подумал он, — как они кичатся своей колесницей! Да мне ничего не стоит заткнуть за пояс и их всех, и их святыню, не пожертвовав даже самым последним из своих копейщиков!»

Большинство флорентийцев воспринимали принца как приветливого, расположенного к людям высокородного молодого господина, который в холодных, безликих выражениях благодарил за радушный прием, причем благодарил чисто формально, не проявляя особых эмоций. Но были и такие, кто не дал себя провести. Арнольфо Альберти недоверчиво взирал на тщедушную фигуру принца и не мог избавиться от одолевавших его сомнений. Как он гарцует на своем скакуне, этот французский принц, и по его лицу видно, что он презирает всю эту Флоренцию вместе с ее населением! И этот человек обещает принести им спасение?!

В ближайшие дни многие жители Флоренции пребывали в состоянии томительного ожидания: несмотря на торжественность праздника Всех Святых, складывалось впечатление, что в любой момент может разразиться буря. На Старом рынке случилась потасовка: один из рода Медичи ранил кинжалом Орландуччо Орланди.

Но подлинное удивление ожидало флорентийцев лишь в воскресенье, пятого ноября.

Все колокола многочисленных церквей Флоренции призывали к себе верующих, однако большая часть Божьих храмов осталась пустой, потому что весь народ устремился сегодня только в один храм — Санта Мария Новелла! Здесь, где тысячу лет назад проповедовал благочестивый епископ Амбросий, на богато украшенном портале красовалась надпись: «Добро пожаловать, миротворец!» Здесь сегодня должен был принести торжественную клятву тот, кто прибыл с миротворческой миссией по воле святого отца, Карл Валуа!

По храму пронесся шелест человеческих голосов. Внимание, он появился! Мягко зазвучал орган. Все присутствующие вытянули шеи, чтобы как следует рассмотреть принца и его блестящую свиту. Хорошо поставленными голосами хор мальчиков запел торжественный гимн во славу мира. В это время представился случай разглядеть пестрое общество — господ в одеждах, расшитых золотом и серебром, великолепных дам с веерами из павлиньих перьев.

Викарный епископ в ярко-красном облачении появился перед алтарем и обратился с молитвой за помощью к Небу, чтобы довести до конца начатое славное дело умиротворения.

Потом слово получила светская власть в лице старшины приоров. Чтобы положить конец раздорам, наносящим вред состоянию государства, граждане Флоренции по здравом размышлении приняли решение призвать в качестве миротворца Карла Валуа, графа Фландрского и верного сына Католической Церкви, рекомендованного святым отцом. Нет слов, чтобы воздать должное его светлости за то, что он дал согласие исполнить эту просьбу и сегодня намерен клятвенно подтвердить то, что торжественно провозгласил в устной и письменной форме.

Высоким голосом принц Карл зачитал текст клятвы, и флорентийцы с удовлетворением услышали, что новый господин не собирается вмешиваться в дела города, если они не касаются умиротворения, и не намерен забирать власть. Его единственной целью является устранение вражды между гражданами и забота о счастье доброго и славного города Флоренции.

Затем старшина приоров от имени граждан провозгласил, что этим самым Карлу Валуа вручается верховная власть над городом Флоренцией и все ее граждане охотно и добровольно принимают на себя обязанность безусловного послушания принцу.

— Да здравствует принц Карл Валуа! Виват миротворцу! — зазвучало под сводами церкви.

Первыми задали тон черные. Озираясь по сторонам, они пытались выявить, не отказывается ли кто-нибудь поддерживать их, однако подобный контроль вряд ли был необходим: даже те, кто сначала высказывал недоверие и подозревали француза в диктаторских наклонностях, вынуждены были согласиться, что их подозрения оказались безосновательными. Спутники принца вступили в город без оружия и он только что торжественно поклялся не вмешиваться во внутренние дела флорентийцев — чего же еще остается желать!

Торжество подошло к концу, все устремились из украшенного цветами портала.

Рядом с Данте Алигьери остановился Дино Компаньи. Он прошептал:

— Ну, мессер Данте, что вы скажете теперь? Вы еще не забыли о нашем недавнем разговоре?

— Я ничего не забыл, мессер Дино!

— И вы не изменили своего мнения?

— Я могу ответить вам только одно: нужно подождать!

В этот момент вмешался чей-то незнакомый голос. Громко, с вызовом, он спросил:

— Ну, мессер Данте, вы наконец убедились, что извратили благородные намерения принца?

— Буду только рад, если вы окажетесь правы, мессер Карло Фрескобальди!

— Скажите пожалуйста: «если вы окажетесь правы»! Выходит, он не доверяет клятвенным заверениям лица королевской крови!

— Что тут происходит? Кто не доверяет? Кто осмеливается унижать принца?

Было похоже, что назревает изрядная потасовка, потому что у некоторых просто чесались руки дать выход своему воодушевлению, а для этого годился любой, даже самый ничтожный повод.

Какой-то молодой человек ответил:

— Я не собирался унижать принца, я только сказал: жаль, что для сплочения флорентийцев потребовался приход француза!

Дино Компаньи удивленно взглянул на молодого человека. Что нужно этому Арнольфо Альберти, с которым он не обмолвился ни единым словом! Но потом он понял намерение юноши: тот хотел отвлечь от Данте всеобщее внимание, которое могло стать опасным. Дино подхватил поэта под руку и пошел с ним дальше. Оба еще уловили несколько обрывков из оживленного разговора:

— Да здравствуют французы! Этот принц — просто золото! Долой нытиков и маловеров!

Но вскоре энтузиазм населения начал спадать. Было на что посмотреть, чему подивиться, о чем посудачить!

Редко флорентийцы были столь счастливы и довольны, как в тот знаменательный день! Однако праздничное, приподнятое настроение горожан стало быстро улетучиваться.

— Вы слышали, — поделился вечером того счастливого дня один горожанин с другим, — наши приоры просили французского принца поселиться в народном дворце, который мы отстроили всего два года назад, но, увы, он предпочел остановиться у Фрескобальди!

— Как, у друзей Корсо Донати?! Увы, тогда совершенно ясно, что его больше заботят интересы черных, чем благо города!

Члены цеха булочников торжествовали:

— Разве мы с самого начала не говорили, что не доверяем принцу и за его мирными предложениями усматриваем опасные намерения? Но мы остались в изоляции, все остальные подняли нас на смех! Теперь мы посмотрим, к чему клонится дело.

И вскоре булочники имели основание еще выше задрать нос.

Правда, в глубокой тайне. Пятьсот солдат Валуа снова предстали перед своим господином, но на этот раз они все как один были вооружены! Многие горожане немедленно разбрелись по домам — потому что никто не может сказать, что случится дальше. Что-то определенно назревает!

Вскоре все испытали большое разочарование.

Под стенами города расположился в засаде со своими сторонниками презренный Корсо Донати. Он дал приказ взломать городские ворота Сан-Пьетро-Мадджоре. О, как взлетали топоры и молоты, и как колотились сердца тех, кто силой возвращался в родной город, который их отторгнул!

Через обломки полуразрушенных ворот Корсо Донати в сопровождении своих друзей и вооруженной пехоты ворвался в родной город. И тут же на площади Сан-Пьетро-Мадджоре собрались его сторонники из числа горожан — все тяжело вооруженные — и с воодушевлением кричали:

— Барон жив! Да здравствует барон!

Корсо удовлетворенно засмеялся:

— Мы снова здесь, и пусть другие заметят это! Час отмщения пробил!

— Браво! Брависсимо! Мы разобьем им окна, подожжем дома!

Толпа черни становилась все больше.

— Где теперь эти господа приоры? — спросил Корсо. — Я хотел бы поприветствовать их!

— Они забились в мышиные норы, трусливые горлопаны!

— Но нам нужно еще больше единомышленников! Вперед, нападем на тюрьмы и освободим бедных парней, которые пострадали от этих негодяев белых!

— Вперед, на штурм тюрем! Долой белых!

Разгоряченная толпа устремилась к государственным тюрьмам. Заключенные были приятно поражены, когда двери распахнулись и к ним в камеры с громкими криками ворвались неожиданные освободители, а никто из таких грозных прежде тюремщиков не осмелился раскрыть рта.

— Выходите! Барон Корсо Донати, который неравнодушен к мелкому люду, угнетенным и порабощенным, дарует вам свободу!

— Да здравствует барон!

— А теперь все присоединяйтесь к нам, все до единого, мы отправимся к тюрьмам подеста и выпустим оттуда остальных братьев!

— А потом прогоним приоров из их дворца!

— Прогоним? Да половине из них нужно отрубить голову!

Приоры знали, что нужно делать, когда в городе вспыхивает мятеж и творится насилие. У Флоренции достаточно сил, чтобы обуздать мятежников! И если они полагают, что могут найти поддержку у французского принца, то их придется в этом переубедить! Принц Карл Валуа выслушал посланцев синьории с холодной, бесстрастной улыбкой.

— Как, я должен вмешаться? Власти города не могут рассчитывать на это всерьез! Я прибыл сюда как нейтральный миротворец. Я не вправе вмешиваться во внутренние дела города, только сегодня я торжественно поклялся в этом!

— Но не может же ваша светлость одобрять и бесстрастно взирать, как презренный изгнанник унижает городские власти и освобождает преступников!

— Мне очень жаль, но в подобных делах я бессилен что-либо сделать! Других не суди — на себя погляди! Пусть само правительство позаботится о порядке, нацельте на это ваших коллег!

Теперь приоры поняли, что их провели, что этот миротворец — мнимый поборник мира! Но еще не все потеряно! Флорентийцы, как обычно, выполнят свой долг, когда колокола приоров бьют в набат, призывая членов всех цехов в полном вооружении объединиться вокруг своих вождей и ликвидировать угрозу, нависшую над государством.

И звуки набата разносятся над Флоренцией.

Приоры собрались в зале заседаний своего дворца, уверенные в подходе вооруженных защитников.

Но что это? Никого нет.

— Никого! Нет даже Черки! А обычно гражданская самооборона всегда так надежна!

— Слава Богу и всем святым! Зря мы плохо подумали о славных цеховых корпорациях! Теперь они приближаются! Шум становится все ближе и ближе! Теперь эти толпы выстроятся в боевые порядки и задушат мятеж в самом зародыше!

Однако с порядком дело сегодня обстоит, вероятно, не лучшим образом. Или этот невообразимый шум лишь признак необычной взволнованности?

В этот момент двери распахиваются настежь. Раскатистый хохот, непривычная брань пугают власть города. Шум перекрывает громкий голос Корсо:

— Вы еще здесь, тени прошлого! Убирайтесь отсюда, подонки! Ваше время кончилось!

И почетные отцы города в неприличной спешке спешат укрыться от урагана, который разразился над Флоренцией.

Когда ясное небо дарит людям солнечный свет и радость, они самозабвенно радуются наступившему погожему дню и не обращают ни малейшего внимания на возникшее далеко на горизонте облачко, которое между тем сулит приближающееся ненастье. Большинство флорентийцев, принадлежащих к партии белых, легкомысленно пренебрегли тем признаком надвигающейся грозы, который предвещал скорый перелом в погоде. Да и что им было волноваться! За ними было большинство населения, у них была власть, они верили в справедливость своего дела — стоило ли придавать значение мрачным пророчествам, которые исходили от нытиков и маловеров! И в этот момент на головы гордых, уверенных в себе людей внезапно обрушился смерч, ураган, хотя эти люди и не могли себе представить, что их время прошло. Разве совсем еще недавно Корсо Донати не считался презренным врагом государства, приговоренным к смерти, от которого открещивался каждый, кто хоть немного дорожил своей честью? И разве всякий добропорядочный обыватель не морщился брезгливо при упоминании имени Камбио да Сесто, который вел тайные переговоры с посланцами Папы, полагая, что путем предательства может лишить город свободы в интересах святого престола! Подобные безумные планы просто поднимались на смех!

Теперь эти невероятные планы превратились в реальность, и Камбио да Сесто, который перестал считаться государственным преступником, потешался над многими флорентийцами, которые неожиданно обнаружили, что они, собственно говоря, всегда придерживались того же мнения, что и он, да просто не решались при прежнем режиме открыть рот, чтобы высказать эти разумные взгляды. В великолепном дворце Фрескобальди на том берегу Арно, где устроил свою резиденцию французский принц — наместник Флоренции, дневал и ночевал бывший государственный преступник Корсо Донати, гроза всех белых, уже успевший устать от лести тех, кто прежде предавал его имя проклятию. Короче говоря, сомнений больше не было — мир опять перевернулся с ног на голову!

Правда, за стенами дворца Фрескобальди многое выглядело далеко не так, как представляли себе те, кто не был туда вхож.

Утреннее солнце еще только посылало свои первые лучи в раскрашенные оконные стекла дворца, а оба главы нового движения уже были заняты серьезным разговором.

— Мне кажется, сейчас как раз самое время, — внушал Корсо Донати принцу, с трудом сдерживая владевшее им нетерпение, — чтобы вы немедленно отстранили приоров, подеста и всех чиновников и передали всю полноту власти нам.

Принц Карл рассеянно крутил серебряный браслет, украшавший запястье его левой руки, и невозмутимо заметил:

— Время еще не пришло. Нельзя осуществить все в первый же день. Зачем сразу выкладывать все карты? Пусть ваши земляки сперва помучаются от страха и любопытства.

— Эти доводы, конечно, убеждают, — ответил Корсо, — однако я боюсь, что вы просто убаюкиваете нас своими ничего не значащими словами и в конечном счете мы окажемся в проигрыше.

Француз простодушно расхохотался:

— Но, послушайте, Корсо, вы же достаточно меня знаете! Разве я хоть раз давал вам повод для сомнений, Фома вы неверующий?

Но барон не принял тон, предложенный принцем.

— Не забывайте, принц Валуа, что мы вручили вам семьдесят тысяч гульденов, без которых вам бы не нанять такого количества войск. Мы ждем, что за это вы, верные данному слову, поможете нам прийти к власти!

— А вам, мессер Корсо, не следует забывать, что вы, приговоренный к смерти изгнанник, смогли вернуться в свой родной город только под моей защитой и что именно я, и никто иной, дал вам возможность удовлетворить свою месть! Вчера вы со своими людьми уже занимались разбоем, можете развлекаться этим сегодня и всю оставшуюся неделю — все остальное придет со временем само собой!

Корсо резко возразил:

— Сегодня время благоприятствует, поэтому мы должны воспользоваться моментом. Одними грабежами ничего не добьешься, нужно навсегда захватить политическую власть. Ковать железо нужно, пока горячо!

На лице француза заиграла насмешливая улыбка.

— «Мы» — сказали вы, имея в виду только себя. Так что выкладывайте, Корсо, начистоту, что вы хотите?

Корсо попытался смягчить свой гнев и добиться желанной цели с помощью учтивости:

— Ваша светлость вполне поняли меня. Сейчас, пока вы находитесь с вашими войсками во Флоренции, вы властитель города. А перед своим возвращением во Францию вы должны сделать меня своим преемником.

Граф Фландрский притворился, будто глубоко задумался над этим предложением. Потом он с сожалением сказал:

— Я охотно назначил бы вас на должность подеста, но вам известно, что эту должность положено занимать чужеземцу, — здесь губы принца сложились в насмешливую улыбку, — чтобы справедливость не была ущемлена за счет оглядки на друзей и родственников.

Гордый аристократ ответил, с трудом владея собой:

— Я бы все равно отказался от этой должности, ибо через полгода мне, так или иначе, пришлось бы уходить в отставку!

Принц снова улыбнулся:

— Чего же вы хотите? Прочие должности в составе флорентийского правительства тоже предусматривают ограниченный срок полномочий. В качестве приора вы могли бы исполнять свои обязанности всего восемь недель.

На загорелом лице Корсо вздулись жилы, и его мрачный взгляд излучал коварство. Неужели этот миротворец, избранный Папой, настолько глуп или же просто прикидывается недалеким?

— Ваша светлость могли бы назначить меня наместником вас и Папы, тогда бы вы раз и навсегда приобрели уверенность, что во Флоренции ничего не будет предприниматься вопреки вашей воле.

Безвольное лицо высокородного молодого человека снова украсилось непроницаемой, ничего не говорящей улыбкой, которая так возмутила душу Корсо. «Если бы я был уверен, — подумал принц, — что ты станешь подчиняться нам и в том случае, когда придешь к власти! Но мы не станем рисковать. Ты нужен мне для достижения моих целей, после чего я выброшу тебя прочь, как выжатый лимон!» И самым учтивым тоном миротворец продолжал:

— Поверьте мне, мессер Корсо, ваше производство в наместники при моем участии только повредило бы вам в глазах ваших сограждан! Они сочли бы вас послушным орудием в руках французов! И я сам показал бы себя далеко не с лучшей стороны, потому что как миротворец я должен быть вне всяких партий. Нет, уж лучше вам дождаться подходящего момента и взять власть собственными силами, как это уже проделали многие деловые люди в Италии. Мне нет особой необходимости заверять вас, что я уверен в вашем полном и окончательном успехе в этом деле.

Хотя в душе Корсо Донати пожелал принцу всяких напастей, вслух он не произнес ни слова и погрузился в мрачное молчание. Его день еще придет, и тогда он не будет зависеть от этого напудренного молокососа. Он с достоинством поклонился и вышел в вестибюль, где его уже ожидал оруженосец Пьетро Бордини.

— Сегодня ты сам поведешь наших людей на погромы: душу отвести они могут и без меня. У тебя есть список заправил белых?

Пьетро ответил утвердительно и извлек из кожаного кошеля, висевшего на поясе, измятый листок бумаги.

— Предоставляю тебе полную свободу рук. Но когда станете поджигать дома наших врагов, будьте осторожны, чтобы пламя не перекинулось на владения черных!

— Мы все предусмотрим, барон! Вот что я еще хотел выяснить… Что будем делать с Данте Алигьери? Его имущество тоже предать огню?

На мгновение Корсо задумался. Он был сердит на Данте, поскольку тот не выразил должной благодарности за спасение из Латеранского дворца, где ему грозило заключение. Но — странное дело… Корсо Донати не раз плохо отзывался о своем нежеланном родственнике, но, в сущности, испытывал к Данте невольное уважение — именно то противоречивое чувство, граничащее с ненавистью и ревностью, какое так часто испытывает человек действия к своему рассудительному собрату, который превосходит его умом и образованностью!

— Сжигать дотла… нет, этого не нужно, — ответил Корсо своему оруженосцу и тихо добавил, словно оправдываясь перед самим собой: — Ради Джеммы, его жены, не нужно! — Но, словно устыдившись внезапного порыва великодушия, строго приказал: — А пограбить можете от души! Его нужно сделать ручным, словно птичку, которая клюет с ладони, этого образованного философа и поэта! А теперь ступай, наши люди уже дрожат от нетерпения и желания порезвиться! Делайте свое дело как положено!

— Вы останетесь довольны нами, барон!

Корсо вернулся в большой зал, где со времени размещения французского принца вожди черных встречались со старейшинами рода Фрескобальди. Приходилось внимательно следить, чтобы его сомнительные друзья не приобрели чрезмерного влияния на французского принца. Нужно было высматривать надежных товарищей, на которых, в случае чего, можно было положиться.

Между тем участники погромов, уже начинавшие терять терпение, шумно приветствовали вышедшего к ним Пьетро Бордини. Вчерашняя вылазка пробудила в них алчность: они чувствовали себя будто молодые тигры, впервые познавшие вкус крови.

— Почему же нет барона?

— Он занят другими делами — сегодня поведу вас я.

— Пусть так, но только быстрей!

Сейчас, в отсутствие Корсо, стало еще яснее, что его соратники не представляли собой команды, мало-мальски уважающей воинскую дисциплину, а являли просто-напросто толпу черни, одержимой изощренной жестокостью и страстью к разрушению. Но над этими низменными чувствами все-таки явно преобладала жадность. Как и накануне, карманы грабителей будут набиты золотыми гульденами, украденными у тех, чьи дома подвергнутся погрому. Несколько подонков раздобыли ручные тележки, чтобы удобнее было доставлять в безопасное место крупную добычу.

— Сегодня день возврата долгов! — кричали наиболее громогласные из бандитов. — С кого начнем?

— Пошли к судье Лапо Сальтерелли! — воскликнул долговязый парень. — Он оштрафовал меня за пару оплеух, которые я отвесил одному плуту, причем по заслугам.

— Нет, — возразил разорившийся виноградарь, — лучше пошли к нотариусу Дино д’Угуччоне — он лишил меня моего состояния.

Громче всех выделялся голос изгнанного из своего цеха медника:

— Сначала в монастырь Санта Мария Новелла! Один из тамошних братьев-доминиканцев однажды отчитал меня самым непотребным образом: за это я надаю ему по его плешивой голове!

В этот момент Пьетро Бордини поднял руку:

— А теперь послушайте меня!

Шум тотчас же стих, ибо в этой шайке Пьетро пользовался немалым авторитетом.

— Бросьте дурить, парни! Что вы, словно малые дети, гоняетесь за какими-то мыльными пузырями! Если один задумает сводить счеты здесь, а другой — там, нам придется разбиться на мелкие группы. А если горожане, у которых пока еще полные штаны, это смекнут, они перебьют нас всех по одиночке!

— Пьетро верно говорит! — согласились самые отъявленные бандиты.

— Поэтому я предлагаю разделиться на две группы. Одну поведет мой приятель Нино. — При этом Пьетро указал на нахального парня, товарищи которого уверяли, что и черту найдется чему у него поучиться. — Нино начнет, — продолжал отдавать распоряжения Пьетро, — с квартала да Борго. Вторую группу поведу я сам и для начала займемся кварталом Пьетро-Мадджори. Пойдем туда, где есть, чем поживиться, к богатым купцам из белых, и вытряхнем из них все до последнего гульдена. А если ничего не обнаружим, разнесем все в пух и прах!

— Браво, так и сделаем! Молодец, Пьетро!

С шумом и криками, сверкая глазами, две толпы направились в противоположные стороны по словно вымершим улицам Флоренции…

Сделав в городе покупки по заказу матери, Лючия, дочь сера Камбио, возвращалась в родительский дом, возбужденная и одновременно встревоженная одолевавшим ее внутренним разладом. Еще несколько недель назад ее беспокоила судьба отца. Затем неожиданный приход французского принца и победа партии черных избавили ее от всех забот и уступили место счастливому чувству освобождения. Однако теперь бедная девушка снова ощутила тяжелую душевную подавленность.

Донна Джудитта, которая в последнее время, как заметили вездесущие соседки, держалась словно пава, сразу же заметила смятение в душе дочери и спросила тоном человека, готового перевалить на другого вину, которую он сам в действительности не считает виной:

— Что с тобой творится, Лючия? Что ни день, приходится ломать голову над твоим поведением! Что же, скажи на милость, опять приключилось?

Обескураженная таким непривычным тоном, девушка ответила:

— Ничего, ничего, милая матушка! Возможно, я слишком быстро бежала!

— Пусть так, и поэтому ты попеременно то краснеешь, то бледнеешь, и глаза твои сверкают, словно сам дьявол во плоти схватил тебя за горло!

Лючия внезапно утратила самообладание, которое с таким трудом сохраняла. Ее перевозбужденные нервы не вынесли этой душевной пытки, она в изнеможении опустилась на стул и залилась слезами.

Испуганная мать поняла, что допустила ошибку. С легким вздохом, относящимся к дочери и к ней самой, она нежно погладила волосы Лючии и сказала совсем другим, благожелательным голосом:

— Девочка моя, ведь я не сказала тебе ни одного дурного слова. Выпей глоток вина, оно пойдет тебе на пользу.

Безразличная молодая девушка покорно сделала глоток крепкого красного вина, которое сразу же улучшило ее состояние. Глаза ее приобрели привычное умиротворенное, хотя и несколько мечтательное выражение, дыхание выровнялось, а дрожавшие перед этим руки спокойно лежали на коленях.

Поскольку мать обошлась с ней так ласково, Лючия сочла себя обязанной объяснить ей причину своего волнения:

— Не обижайтесь на меня, матушка, что я напугала вас, но перед этим мне рассказали, что с моей подругой Джованной Спини произошло нечто ужасное… по вине приближенных Корсо Донати… нет, я не могу говорить дальше, вы и сами догадаетесь!

Лючия умолкла, вновь испытав потрясение до глубины души. Ее мать поняла, что подобное известие способно взбудоражить ее невинную дочь. Да и как пятнадцатилетней девушке осмыслить жестокость, с которой теперь, когда узы закона и порядка оказались расшатанными, люди обращались друг с другом!

— А хуже всего, дорогая матушка, что станут говорить: видите, что за люди эти черные!

— Но, дитя мое, людей, составляющих окружение Корсо Донати, нельзя называть нашими друзьями — за деньги они готовы продаться и нашим врагам!

— Подумайте, матушка, вы же сами говорили: мы, черные, купили их, значит, их преступления на нашей совести. Брата Джованны они избили как шелудивую собаку, и еще многие другие были убиты и ранены!

— Неужели ты веришь, наивное дитя, что белые поступили бы с нами иначе, если бы они оказались на нашем месте? Позволь мне рассказать тебе, как это было несколько лет назад…

Лючия едва воспринимала слова, сказанные в защиту черных, она никак не могла осознать пережитые впечатления.

— Как все пылало ночью! Из своей спальни я видела языки огня. Все небо выглядело красным — словно кровь.

— Лучше бы ты спала, чем выглядывать в окно! Радуйся, что никому не пришло в голову запалить наш дом!

— Но ведь это несправедливо, что у бедных людей поджигают дома! Что они нам сделали, наши сограждане!

Прекрасные глаза гордой купеческой жены загорелись огнем.

— Ты защищаешь их, этих негодяев? Те самые люди, которых ты называешь бедными, возмутительным образом осуществляли правление Флоренцией.

— Ну, матушка, — осмелилась возразить Лючия, — мессер Франческо Адимари, которому тоже подожгли дом, всегда очень хорошо относился к нам, хотя принадлежал к белым!

— Ты лучше спроси отца! Именно Франческо Адимари был одним из тех, кто тогда, когда отец был арестован, окрестил его «черным негодяем».

Лючия недоверчиво покачала головой:

— А отец тогда не ослышался?

— О нет! Теперь Адимари получил по заслугам!

— Но ведь он был в изгнании вместе с Гвидо Кавальканти, разве это не достаточное наказание! Если ему подожгли дом, наказание несет его невинная семья!

— Его невинная семья? Ты заступаешься за этих людей?

— О, я далека от этого, матушка! Я хотела бы оправдать черных во всем, что они делают! Но я заметила, как нас ненавидят. Когда я недавно проходила мимо группы людей, которые о чем-то перешептывались друг с другом, я слышала, как один из них сказал: «Тихо, здесь дочь негодяя Камбио да Сесто!» Все они замолчали и проводили меня ненавидящими взглядами!

Статная дама вызывающе засмеялась:

— На твоем месте я бы радовалась, доченька! Видишь ли, твой отец смотрел дальше, нежели большинство остальных флорентийцев! То, что он планировал, теперь осуществилось. Сегодня не он государственный преступник, а тот, кто боролся против господства черных. Разве ты забыла, как мы обе, как жалкие просительницы, ходили к Данте Алигьери, когда он был приором? Я и сегодня злюсь на него, когда вспоминаю, как он отклонил мою просьбу избавить отца от изгнания!

Лючия скромно заметила:

— Но это было ему нелегко, он был очень учтив с нами и готов был нам всячески помочь!

Мать возмутилась:

— Как, ты еще берешь его под защиту — этого скверного человека, который теперь понес заслуженное наказание?

И Лючия узнала, что вчера дом Данте также подвергся разграблению, как и дома остальных предводителей белых. Ей стало жаль этого уважаемого человека, о котором ее друг Арнольфо был столь высокого мнения. Но говорить об этом матери она больше не рискнула. Она решила при первой же встрече с Арнольфо спросить его мнение, открыть ему свою душу! Теперь она уже не сомневалась, что только он — он один — мог до конца понять ее!

Донна Джудитта прекрасно поняла, что молчание Лючии вовсе не означает ее согласия. Но самонадеянную даму это не слишком-то и расстроило. Главное, что ее супруг считается теперь одной из важнейших персон во Флоренции. Она надеялась, он воспользуется благоприятным случаем, чтобы занять одну из влиятельнейших и почетнейших должностей в правительстве!

Не успел Камбио да Сесто прийти домой, супруга рассказала ему о странном поведении Лючии. На Камбио сообщение жены не произвело особого впечатления, он ограничился советом скрывать по возможности от легкоранимой девочки, совершенно не похожей на остальных членов рода, все политические новости. Впрочем, ее глупые настроения исчезнут сами собой, когда неразумное дитя заметит, какой чести и авторитета добился ее отец, а вместе с ним и вся семья.

Супруга заметила:

— Надеюсь, принц позаботится о том, чтобы ты вскоре стал наместником или по крайней мере гонфалоньером справедливости. Ты и в самом деле заслужил, чтобы тебя должным образом отблагодарили, потому что без тебя черным сегодня не стоять бы у руля.

— Возможно, ты и права, — согласился супруг, — но боюсь, французский принц ценит Корсо Донати выше, нежели меня. Во всяком случае, барон уже давно ждет не дождется первого поста в государстве.

— Я готова в это поверить, но не кажется ли тебе, Камбио, что грабежи и поджоги не вызовут к Корсо симпатии со стороны населения Флоренции? В этом отношении Лючия права: своими действиями он не привлечет на нашу сторону честных, простых людей.

— Дело не в этом. Мы должны вселить в белых страх, все остальное — второстепенное дело. А для этой цели Корсо не менее пригоден, чем Карл Валуа. Я не в силах удержаться от улыбки, вспоминая о том, какие лицемерные маски способен надевать принц, когда считает это целесообразным. Вчера вечером, когда мы сидели на лоджии Фрескобальди и заметили пламя, охватившее великолепный дворец Адимари, принц спросил: «Что это за пламя?» «Это горит хижина, ваша светлость», — последовал ответ, и лицемерный принц закатил глаза, словно францисканец, и сказал: «Так, так, это горит хижина, значит, ущерб будет не столь велик!»

Донна Джудитта тоже улыбнулась. Камбио да Сесто, ее супруг, оказался не только дельным коммерсантом, но и прирожденным дипломатом. Разумеется, он сумеет еще раз доказать флорентийцам, что является полезным для них человеком.

Камбио да Сесто гордо, с достоинством шествовал по улице, возвращаясь после переговоров с Корсо Донати. Оба предводителя партии черных с удовлетворением констатировали, что многие из их надежд и планов превратились в реальность. Власть белых была повержена, и кардинал д’Акваспарта, который совершенно напрасно пытался возвысить партию белых, опять оказался в Риме неудачником.

Правда, им еще было, чего желать. Об этом сер Камбио вообще не решался говорить с Корсо Донати, потому что оба вели себя словно изголодавшиеся лошади, которые стремятся как можно больше ухватить из общей кормушки. Барон Корсо надеялся добиться единоличной власти во Флоренции. Камбио да Сесто не был настолько честолюбивым, он прекрасно знал, что не годится на роль властителя, тем не менее он считал, что его заслуги дают ему право на некий почетный и влиятельный пост. Но поможет ли ему в этом Корсо? Пока глава черных ублажал богатого торговца шелком всякими утешительными словами, но Камбио имел основания не доверять своему могущественному союзнику.

Пусть сегодня царит путаница и неразбериха — ничего, будущее все расставит по своим местам. Сегодня, в канун Рождества, сер Камбио наслаждался славным настоящим. Он благосклонно и снисходительно отвечал согражданам на их почтительные приветствия. Как много попадалось среди них тех, кто еще несколько месяцев назад даже не замечал презренного «предателя»!

Однако по возвращении домой его ждало разочарование.

— У нас тут молодой Альберти, — сообщила ему жена, — он сидит в комнате с Лючией и, как видно, очень мило с ней беседует.

— Как он осмелился, этот наглец, опять прийти в мой дом?

— Не горячись, — предостерегла жена, — никогда нельзя знать заранее, не понадобится ли он тебе еще раз! Похоже, он запал Лючии в душу!

— В таком случае ей скоро придется выбросить его оттуда!

Когда нахмуренный Камбио вошел в комнату, оба влюбленных поднялись ему навстречу. Особой радости от прихода хозяина дома они не испытывали. Арнольфо приветствовал его очень почтительно, но сер Камбио ледяным тоном ответил:

— Я не думал, что после того, как вы сочли возможным проигнорировать мое приглашение явиться на совещание в церковь Санта Тринита, вы еще раз придете в мой дом!

— Вы должны извинить меня, мессер Камбио, — спокойно ответил Арнольфо, — но за этим отказом не было злого умысла. Сперва я собирался воспользоваться вашим любезным приглашением, но затем произошло нечто непредвиденное…

— Ах вот оно что! Нечто непредвиденное! А я уже было подумал, что дело показалось вам слишком опасным! Ведь вы — хитрая лиса, которая не станет рисковать своим мехом!

От этих насмешливых слов кровь бросилась молодому человеку в лицо, и он ответил, глядя почтенному торговцу шелком прямо в глаза:

— Я не в обиде на вас, мессер Камбио, за незаслуженное подозрение. Но можете мне поверить, если я и испугался, то меня удержал страх нарушить закон.

— О, какой честный, невинный юноша! — ухмыльнулся Камбио.

— Не верьте ему, отец, он откликнулся бы на ваше приглашение, если бы не…

— Если бы не… Что «не»? Что ты собиралась сказать? Давай начистоту!

Арнольфо многозначительно взглянул на взволнованную девушку:

— Молчи, Лючия!

Отец недоверчиво воскликнул:

— За этими недомолвками что-то скрывается… Вы оба в заговоре против меня!

— Вы заблуждаетесь, мессер Камбио!

— Ах, отец, как вы могли такое про нас подумать?

— Тогда говори, что ты собиралась сказать!

— Я только хотела защитить Арнольфо от ваших необоснованных подозрений. Он непременно явился бы на это совещание, если бы не… не получил от меня предостережение.

— Ах, значит, и ты уже вмешиваешься в мои планы, суешь нос в мои дела, дурная девчонка! А вам ее предостережение пришлось как нельзя более кстати — оно помогло вам скрыть свою трусость!

— Мессер Камбио, я запрещаю вам произносить подобные оскорбления!

Хозяин дома поднялся со своего места одновременно с молодым визитером. Лицо его пылало от гнева, и казалось, он готов схватить возлюбленного своей дочери и вышвырнуть его вон.

Но Лючия обвила руками шею любимого. Это заставило обоих мужчин опомниться.

Принуждая себя к спокойствию, Камбио да Сесто сказал:

— Я думаю, вы понимаете, молодой человек, что впредь между вами и моим домом не может быть ничего общего! Отправляйтесь к белым, к которым вы, кажется, питаете больше симпатии! Кавальканти, которого вы превозносили как некоего полубога, нет, правда, уже в живых, но, может быть, его вам заменит этот Алигьери. Но должен вас предостеречь, — при этом на губах Камбио появилась злорадная улыбка, — будьте осторожны, чтобы с вами не случилось то, что произойдет с Данте и его единомышленниками еще в течение сегодняшнего дня. А теперь избавьте нас от вашего присутствия!

Арнольфо выслушал насмешливые слова человека, которого надеялся в будущем любить и уважать как своего тестя, стиснув зубы и побледнев лицом. Неужели его прекрасным мечтам не суждено сбыться?! Впрочем, не стоит волноваться, утешал он себя, все еще может сложиться к лучшему!

С холодной учтивостью Арнольфо попрощался с сером Камбио. Потом, взяв правую руку Лючии, нежно сжал ее, тихо сказав:

— Прощай, маленькая Лючия, придется подождать лучших времен!

Взволнованная девушка, не обращая внимания на сердитые взгляды отца, обняла любимого и шепнула ему на ухо:

— Я буду тебе верна!

Арнольфо не мог сразу отправиться домой, сперва должно было улечься внутреннее возбуждение и успокоиться душа, взбудораженная целым потоком неожиданных ощущений, выбивших его из привычной колеи. Поэтому он, не обращая ни на кого внимания, медленно и задумчиво принялся бродить по улицам, залитым лучами негреющего декабрьского солнца.

Неужели прекрасные часы, проведенные в доме мессера Камбио, безвозвратно прошли и больше не повторятся? Политическая ненависть, подобно страшному яду, уже погубила так много великолепных бутонов дружбы и любви! Неужели она разрушит и нежные узы, соединяющие мягкую, мечтательную душу Лючии с душой Арнольфо?! Но стоит ли задумываться о том, что до поры скрыто завесой будущего? Как великолепное обещание, как весть из уст ангела, прозвучали для влюбленного юноши слова его возлюбленной:

— Я буду тебе верна!

Арнольфо заметил, что мужчины и женщины устремлялись в широкие церковные двери. Он очутился возле великолепного собора Санта Кроче и только сейчас вспомнил, что на пороге сочельник. В этот ранний час отдельные богомольцы уже разыскивали божьи храмы, чтобы перед лицом Вечности, перед Святым Крестом излить все заботы и огорчения и обрести новую надежду, новое утешение.

В этот момент тишину улицы нарушил отчаянный крик, потрясающий до глубины души.

Что произошло? Люди, вопреки обыкновению, не устремились с любопытством к тому месту, откуда доносился шум, а постарались поскорее исчезнуть. Откуда им было знать, а вдруг чернь, еще недавно совершавшая поджоги и грабежи, вновь принялась за свое кровавое ремесло!

Арнольфо, опасливо озираясь по сторонам, бросился вперед. Если человек нуждается в помощи, он ее окажет, насколько это будет в его силах. Поскольку улица тут же почти обезлюдела, Арнольфо вскоре удалось установить причину крика.

Он увидел двух сцепившихся друг с другом добропорядочных граждан, катавшихся по земле. Первый, в полном расцвете сил, пытался заколоть какого-то седовласого старика, но что-то помешало ему нанести меткий удар, и жертва, воспользовавшись допущенным промахом, успела выхватить собственный кинжал, пытаясь по мере сил защитить себя. Именно он, этот старик, и взывал о помощи.

— Что тебе здесь надо? Убирайся прочь, иначе я и тебя заколю, как свинью!

Арнольфо тут же вспомнил этот грубый голос. Он был безоружным, однако заметил, как у на глазах слабеющего старика кинжал выпал из рук. Он быстро поднял оружие, прежде чем молодой успел этому помешать.

— Это ты, Арнольфо! — простонал старик. — Помоги мне… против этого убийцы!

— Святые угодники, да это же вы, мессер Никколо!

— Убирайся прочь, негодяй! — взревел нападавший.

Арнольфо с силой схватил озверевшего убийцу за запястье и вывернул назад, так что тот от боли выронил оружие, которое со звоном упало на землю.

— Придется его припрятать! — сказал Арнольфо, поднимая кинжал.

С ужасом он восстанавливал картину произошедшего. Никколо Черки, один из предводителей белых, честный, добропорядочный владелец мельницы и торговец маслом, неожиданно подвергся нападению, грозившему ему смертью. И со стороны кого?.. Сына своей умершей сестры, первой жены жестокого Корсо Донати! Арнольфо сразу вспомнился день, когда этот молодой негодяй покушался на жизнь благородного Гвидо Кавальканти. В тот раз стрела убийцы прошла мимо, на этот раз смерть, похоже, нашла свою добычу, потому что бескровное лицо старика оставляло мало надежды на его спасение. Арнольфо разорвал у него на груди кафтан и обследовал глубокую рану, после чего подозвал людей, которые осторожно, сгорая от любопытства, все же решились приблизиться, поняв, что опасность уже миновала.

— Позовите врача и помогите мне, вместо того чтобы таращиться с разинутыми ртами!

Подошло и несколько мужчин; они подхватили бранящегося Симоне Донати, который в пылу борьбы тоже получил ранение, оттащили его на несколько шагов и поспешили на помощь к Арнольфо, который пытался с помощью неизвестно откуда взявшейся повязки кое-как перевязать рану, полученную стариком.

— Отнесите Симоне в дом его отца! — приказал Арнольфо. — Там его быстрее поставят на ноги, чем здесь.

Несколько человек поспешно подняли тяжелого Симоне, чтобы доставить домой. Это был удобный повод оказать услугу могущественному Корсо Донати — на всякий случай.

Арнольфо проявлял заботу об убийце, испытывая чувство внутреннего протеста, однако он подумал, что нет необходимости без нужды раздражать черных, которые опять оказались у власти.

— Вас тоже отнести в свой дом? — спросил он сера Никколо.

— Нет, — с трудом ответил тот, — оставьте здесь… слишком поздно… Я хочу только сказать тебе…

— Пожалуйста, отойдите немного назад! То, что собирается поведать мне мессер Никколо, возможно, не для посторонних ушей.

Энергичный голос Арнольфо возымел действие. Хотя некоторые попробовали возмутиться, ссылаясь на то, что улицы — для всех, они все же удалились, к тому же несколько разумных мужчин подтвердили, что подобное — в порядке вещей.

— Я торопился на свою мельницу, когда он напал на меня, мой дорогой племянник! Они намерены уничтожить всех ведущих белых, сегодня вечером убедиться в этом придется Данте Алигьери… а ты… предупреди его…

Последний вздох положил конец земной жизни Никколо Черки.

Потрясенный, Арнольфо стоял над трупом.

Теперь мир во Флоренции снова был нарушен!

Арнольфо наконец окончательно взял себя в руки. Ему нельзя было терять времени.

«Предоставь мертвым погребать своих мертвецов», — было сказано в Евангелии.

— Идите сюда, люди, с ним все кончено. Давайте помолимся за упокой его души!

Мужчины стащили с голов шляпы и молитвенно сложили руки.

— А теперь отнесем его домой — к безутешной вдове и бедным сиротам!

В своем рабочем кабинете в Ареццо беспокойно расхаживал взад и вперед Угуччоне делла Фаджиола, избранный на целый год подестой города. При виде его вряд ли могла возникнуть мысль о том, что он городской чиновник; его скорее можно было принять за полководца или незаурядного воина, который некогда вселил ужас в целую армию подобно Голиафу, ибо Угуччоне был человеком громадного роста, огромной физической силы и устрашающей внешности. Его смелость и сила казались современникам сверхъестественными, и они с восхищением рассказывали друг другу, что его меч намного тяжелее обычного.

— Господин подеста, к вам прибыли трое мужчин из лагеря флорентийских изгнанников. Они просят принять их.

Глава города спросил угодливо склонившегося перед ним слугу грубым и резким тоном:

— Как зовут их предводителя?

— Граф Алессандро да Ромена, господин подеста!

Мессер Угуччоне погрузился в мрачную задумчивость.

— Черт бы их побрал! — пробормотал он. Но затем, казалось, передумал и властно приказал: — Пусть войдут!

Слуга вышел за дверь и привел троих изгнанников. За кожаным поясом у каждого торчал меч, а в руке каждый держал металлический шлем.

— Позвольте приветствовать вас, высокочтимый господин подеста! — произнес один из вошедших, отвесивший низкий поклон.

— Добро пожаловать, флорентийские мужи! — ответил глава города, но в его словах не чувствовалось доброжелательности. — Вы и есть вожди изгнанных белых?

— Да, господин подеста, я — граф Алессандро да Ромена.

— Вы происходите из древнего гибеллинского рода графов Гвиди?

— Это так, господин подеста!

Сер Алессандро опасался, что Угуччоне сразу же спросит, как получилось, что отпрыск гибеллинов превратился в гвельфа, поэтому быстро добавил:

— Я здесь в качестве представителя двенадцати военных советников, выбранных нами, со мной мессер Данте Алигьери и мессер Донато Альберти.

— Еще раз добро пожаловать, господа! — сказал подеста, на этот раз немного дружелюбнее, протянув каждому руку и пригласив присесть.

— Что же вам угодно?

Слово взял Алессандро да Ромена:

— Нас здесь трое, как вы уже знаете, посланцев белых гвельфов, изгнанных из Флоренции. На нашей совести нет никакой вины в отношении родного города. Французский принц Карл Валуа…

— Я знаю, знаю, — прервал его подеста, — на вас обрушилось несчастье. Кто проиграл, тот не прав, прав только победитель. В политике дела обстоят именно так, и вам нет нужды оправдываться. Сколь же велико число изгнанных?

— Примерно шестьсот человек.

— И все направляются в Ареццо?

— Нет, господин подеста. Часть двинулась в Пизу, другая — в Пистойю, и лишь остаток изгнанных надеется обрести благодаря вашей доброте временное пристанище в Ареццо.

Угуччоне насмешливо засмеялся:

— Как у вас все просто, господа! Да, будь вы одни, на эту тему можно было бы поговорить. Но ведь с вами наемники, чтобы помочь вам вернуться!

— Само собой разумеется. Разве мы не должны стремиться вновь обрести утраченную родину?

— Ну, и вы надеетесь, что мы позволим превратить наш город в военный лагерь? Нет, господа, такого вы действительно не вправе от нас требовать!

Теперь вмешался Данте Алигьери:

— Простите, господин подеста, но я хотел бы кое-что сказать по этому поводу. Наше пребывание здесь, в Ареццо, точнее говоря, в лагере под городом, будет проходить в строгой изоляции, поскольку оно продлится совсем недолго. Необходимость сократить затраты вынуждает нас как можно скорее послать войска на Флоренцию. Поэтому ваши сомнения действительно не имеют под собой никаких оснований.

Мессер Угуччоне покачал головой:

— Вам легко давать обещания, но я старый вояка, меня вы не проведете. Пока войска приобретут необходимую боевую готовность, времени потребуется гораздо больше, чем предполагается вначале. И это обычное явление. А как вы собираетесь полностью изолировать своих наемников от населения нашего города? Нашим мужчинам придется опасаться оскорблений и насилия со стороны иноземных солдат? А наши жены и дочери должны каждый день жить в страхе перед возможным надругательством над ними? Нет, на это мы не пойдем.

Трое просителей угрюмо молчали. Потом граф Алессандро заметил:

— Мы возлагали на вас такие большие надежды, господин подеста. Я никак еще не могу осмыслить, что вы так решительно указываете нам на дверь!

Угуччоне пожал плечами:

— Вас не убедили мои доводы?

Данте посмотрел прямо в глаза великану:

— Возможно, господин подеста, истинные причины вашего отказа скорее политического, нежели военного характера?

Угуччоне стал проявлять раздражение:

— Что вы хотите этим сказать?

— Ну как же! Ведь ваш зять — мессер Донати из Флоренции. Неудивительно, если бы его политические взгляды стали и вашими.

Великан заметно успокоился: он явно ожидал иного объяснения.

— Вы заблуждаетесь, господа! Какое мне дело до политических пристрастий моего зятя? Но все эти разговоры ни к чему не приведут, я уже сказал вам свое решение и не собираюсь от него отступаться.

Подеста поднялся со своего места, давая понять просителям, что аудиенция окончена. Холодно распрощавшись с ним, они удалились. Когда они покинули дворец подесты, Донато Альберти, с трудом сдерживая ненависть, прошептал:

— Ну и собака! Я с удовольствием воткнул бы ему нож под ребра!

Граф Алессандро спросил:

— Вы знаете, мессер Данте, отчего Угуччоне так взорвался при вашем замечании?

— Нет!

— Он невероятно честолюбив, к тому же выбился из низкого сословия. В последнее время этот тщеславный человек вбил себе в голову, что Папа произведет одного из его сыновей в кардиналы. А хитрец Бонифаций использует эту слабость Угуччоне в надежде, что сумеет воспользоваться этим дельным человеком в собственных целях. Разумеется, его честолюбивое желание никогда не исполнится.

Данте вздохнул:

— А нам приходится от этого страдать! Я уже предвижу, что нас ждет немало разочарований! Горек хлеб чужбины!

Недовольные изгнанники отправились в Форли. Во главе общины там стоял папский викарий Скарлетта дельи Орделаффи. Он принял беглецов с распростертыми объятиями и сразу же обещал им поддержку. Правда, он собирался сам возглавить вспомогательные силы, которые предоставлял, потому что ему не хотелось подчиняться кому-то другому. Графа Алессандро это вполне удовлетворило. Когда он вгляделся в задумчивые лица своих соратников, он выставил условие, чтобы большинство военачальников с этим согласилось.

— Я больной человек, — сказал он, — с каждым днем ощущаю это все больше, и я бы хотел избавиться от тягот верховного командования.

— Я принимаю вашу точку зрения, — согласился Данте. — Трудность состоит в том, что каждый намерен играть роль полководца и никто не хочет подчиняться. Как можно в этом случае прийти к чему-нибудь путному? Только доверие к военачальнику может привести к успеху!

Так получилось, что Скарлетта дельи Орделаффи стал полководцем изгнанных белых и присоединившихся к ним гибеллинов. Под его началом оказались восемьсот пятьдесят всадников и четыре тысячи наемников. Но когда двенадцатого марта 1302 года под Пулличчано и Ууджелло ему предоставилась возможность продемонстрировать свое военное мастерство, он явно сплоховал.

Военный план был прост и ясен: занимаем Пулличчано поблизости от крепости Сан-Лоренцо, а затем наступаем на Флоренцию! Сначала все складывалось хорошо. Тем не менее войска изгнанников пребывали в унынии, поскольку прослышали о массовом скоплении противника. Несмотря на это, Пулличчано был взят удивительно легко. Но страх перед грядущим несчастьем не исчезал. «Может быть, нас всего лишь заманили в ловушку?» — задавали себе вопрос иные военные советники.

Мессер Скарлетта вместе со своими советниками находился на башне замка и смотрел вдаль.

Неожиданно один из наемников, несший охрану, доложил:

— Я вижу врагов!

— Где? Где? — заволновался военачальник.

— Разве вы не видите? Они скачут навстречу нам по той дороге!

Данте Алигьери напряженно всматривался в даль.

— Это военные значки флорентийского подесты: он выехал на рекогносцировку, мы должны его захватить!

Другой военный советник, Донати Альберти, поддержал это предложение:

— Мессер Данте прав. Подеста Фольчиери да Кальволи — отчаянный, неосторожный человек. Если мы теперь захватим его вместе с его малочисленным эскортом — а это не составляет ни малейшего труда, — то мы посеем ужас среди воинов, которые идут за ним следом.

Данте сгорал от нетерпения:

— Во имя всех святых, не раздумывайте так долго, мессер Скарлетта! Будьте же полководцем!

Но Скарлетта продолжал осторожничать:

— Терпение, господа! Не горячитесь! Фольчиери не напрасно продвинулся так далеко вперед! Давайте спустимся вниз и спросим мнение других!

Когда же подеста Флоренции вместе с немногочисленными латниками благополучно вернулся назад, напуганные наемники черных обрели мужество и медленно двинулись вперед. Они с удивлением увидели, что белые не предприняли никаких мер против нападающих, а лишь разобрали немногочисленные деревянные мосты и отрыли траншеи. Несмотря на приближение ночи, подеста дал приказ к всеобщему наступлению. Белые и их наемники искали спасения в беспорядочном бегстве. Данте и еще несколько отважных мужчин призывали остановиться, но это не помогло, они тоже были увлечены потоком бегущих. Кто попадал в руки флорентийцев, поступал в распоряжение специальной команды, занимающейся сбором пленных. Даже окрестные крестьяне помогали доставлять беглецов…

Фольчиери насмешливо поглядывал на испуганных пленников.

Один из флорентийских военачальников, полный служебного рвения, спросил:

— Что будем делать с пленными, господин подеста?

— Всем отрубим головы!

— Смилуйтесь, смилуйтесь, господин подеста! — раздались отчаянные крики захваченных в плен.

— Смиловаться?! Скажите спасибо, что я вас не повесил, как вы того заслуживаете! Отправляйтесь в ад! Там вас уже ждут!

Среди казненных оказался и Донато Альберти. Против него применили тот же самый закон, в создании которого он принимал участие в свою бытность в коллегии приоров…

В первые сентябрьские дни 1303 года в Ананьи, местечке, расположенном к югу от Рима и входившем в состав папских владений, царило большое оживление. Весь городишко был горд высокой честью — он являлся родиной святого отца Бонифация VIII. И пусть злые языки во всех странах и даже в самой Папской области поносили и клеймили позором его святейшество, в Ананьи внимания на это не обращали! И особенно теперь, когда наместник Бога на земле бежал от нападок французского короля и тайных происков некоторых предателей в самом Риме и вместо Латерана прибежищем верховного пастыря христианского мира стал дворец в Ананьи. Все обитатели городка, за исключением некоторых проходимцев, которые встречаются повсюду, испытывали потребность защищать своего знаменитого земляка и духовного главу от опасности и, если потребуется, закрыть его собственным телом.

Пока, правда, ни малейших признаков того, что святой отец испытывает страх перед своими врагами, заметно не было.

На паперти кафедрального собора толпилась кучка возбужденных людей, следивших за действиями кардинала, который распоряжался прикреплением к церковным дверям обширного послания.

— Оно наверняка направлено против французского короля Филиппа Красивого!

Заметив любопытство собравшихся на паперти, кардинал спросил:

— Вам, конечно, хотелось бы знать, что там написано?

— Да, господин кардинал, пожалуйста, разъясните нам, ведь мы ничего не понимает в латыни!

Князь церкви, облаченный в пурпурное одеяние и красную шляпу, слегка улыбнулся — ему-то было известно, что подавляющее большинство этих простых людей вообще не умеет читать.

— Этой буллой святой отец извещает, что отлучил французского короля Филиппа от Церкви. Что король-безбожник лишается права занимать свой трон, и что он вместе со своим потомством будет проклят до четвертого колена! Так будет со всеми врагами Святой Церкви!

В этот момент все заметили молодого дворянина, мчавшегося по улице во весь опор. Поравнявшись с кучкой собравшихся возле церкви и заметив среди них духовных лиц и даже кардинала, если судить по облачению, он придержал коня, спрыгнул с лошади и крикнул:

— Приветствую вас, люди! Пусть кто-то из вас подержит мою лошадь под уздцы, мне необходимо сделать господину кардиналу важное сообщение.

На помощь ему тут же бросились несколько молодых парней, и пока один держал поводья лошади незнакомца, тот быстрым шагом подошел к кардиналу и, преклонив колено, промолвил:

— Простите, ваше высокопреосвященство, мою неуместную поспешность, но дело не терпит отлагательства! Я прибыл из Рима, мое имя — Риккардо Спини. Французский канцлер Ногаре тайно перебрался в Италию и соединился в Риме с Чьярой Колонна. Оба набрали себе головорезов и сейчас движутся сюда, чтобы взять в плен святого отца!

Вопль страха и беспомощности прервал речь посланца.

— Это ужасно! — вскричал кардинал. — Но правда ли то, что вы говорите? Мне трудно в это поверить. Кто осмелится напасть на его святейшество?

Один из горожан крикнул:

— Наши стены прочны, а мужчины нашего города неплохо владеют оружием!

Однако юноша, прибывший из Рима, охладил их пыл:

— Французский канцлер швыряет не считая золото, а подкупом можно добиться многого. Да и от кардиналов Колонна можно ждать любых гнусностей. Поэтому, господин кардинал, некогда терять время на разговоры — нужно действовать.

Князь церкви беспомощно развел руками:

— Но, Бог мой, что же делать? Мы пропали!

Риккардо Спини энергично крикнул:

— Немедленно известите святого отца о грозящей опасности! А вы, господа, забаррикадируйте двери дворца и церкви и соберите всех мужчин, способных носить оружие. Если потребуется, не пожалеем жизни ради святого отца! Вы согласны?

— Согласны! — ответили быстро воодушевившиеся мужчины, в то время как женщины и девушки поспешно отправились по домам, чтобы сообщить домочадцам ужасную новость.

Юный римлянин отдавал свои распоряжения словно заправский военачальник:

— Вы, господин капеллан, распорядитесь звонить в набат, чтобы созвать общину. А вы позаботьтесь о том, чтобы все подступы к дворцу и кафедральному собору были перекрыты. Нам же нужно усилить охрану у ворот города!

Но было уже поздно. Предательство и подкуп помогли врагам открыть ворота города, и маленькой кучке горожан не осталось ничего другого, как отказаться от любой попытки нападения на подъехавшую группу тяжеловооруженных французов и итальянцев и сделать вид, будто бы их привлекло сюда исключительно праздное любопытство.

Во главе мрачно выглядевшей процессии скакал Чьяра Колонна, один из заклятых врагов Папы. Годами он терпел притеснения со стороны Бонифация VIII, выдержал осаду в Палестрине и после сдачи города в 1298 году принужден был бежать. В то время как его брат Стефан нашел себе прибежище во Франции, Якопо Чьяра скрывался в тростниковых зарослях Анцо. Его ненадежное укрытие было обнаружено морскими разбойниками, и он попал на галеры, где был прикован к скамье. Наконец о нем стало известно в Марселе, и король Франции велел его выкупить. О, Чьяре Колонна пришлось пережить немало трудностей, и все это время он не переставал проклинать Бонифация, обращаясь то к Богу, то к дьяволу, — и вот час отмщения пробил!

По правую руку от Колонна скакал Франчезе, купец флорентийского происхождения, любимец короля Филиппа, а по левую — французский канцлер Ногаре в роскошном облачении. Хотя этот высоко взлетевший советник короля и не был воином в прямом смысле слова, вся его выправка и живая мимика свидетельствовали о смелости и безграничной предприимчивости. Именно в голове этого лукавого человека возник чудовищный план — тайком перебраться через Альпы в Италию, объединиться с кардиналами Колонна и с горсткой отъявленных головорезов совершить дерзкое нападение на Папу Бонифация, непримиримого врага французского короля, в его собственных владениях, чтобы затем доставить его в Лион. Пусть он тогда рассыпает проклятия, сколько ему заблагорассудится, — мир в конечном счете примет сторону победителя!

И осуществлению того дьявольского плана, похоже, сопутствовала удача.

В капелле дворца Папа и немногие приближенные, оставшиеся при нем для защиты — хотя и понимали, что в случае опасности не смогут его защитить! — услышали крики нападавших, которые сотрясали закрытые двери, пытаясь их взломать. Как бы ни были прочны и надежны двери, рано или поздно они не могли не поддаться! И что произойдет потом?

Никто не выступил против бандитов, когда они штурмовали папский дворец. Пока нанятые французы разбрелись по роскошным покоям, чтобы от души пограбить, у Чьяры Колонна и Гильома Ногаре была всего одна цель — схватить ненавистного Папу Бонифация.

Когда перед штурмом кардинал принес ужасную весть, глава церкви побледнел. Однако Бонифаций быстро взял себя в руки. Он намерен был встретить врагов в капелле, в святом месте! И теперь он понял, что судьбу не проведешь!

— Поскольку меня предали, как предал Иуда Иисуса Христа, я хочу по крайней мере умереть, как Папа! Принесите мне мантию и тиару!

С глазами, полными слез, преданные Папе люди поспешили исполнить распоряжение святого отца.

— А теперь ключи и распятие!

Старик уселся на папский трон рядом с алтарем. С тройной короной на голове, в отороченной золотом пурпурной мантии и с ключами в руках, символом его высокого сана, Бонифаций VIII, бледный, с фанатически блестящими глазами, являл собой картину мрачного величия.

Но это зрелище не произвело ни малейшего впечатления на толпу, ворвавшуюся к нему с громким смехом, криками и улюлюканьем.

— Ну вот, наконец-то ты в наших руках, старый черт, хитроумный лис! — вскричал Чьяра Колонна, намереваясь, не медля ни минуты, схватить своего противника за горло. Но французский канцлер удержал его, вытащив заранее заготовленный пергамент, и сказал с напускной любезностью, обращаясь к Папе:

— Не гневайтесь, святой отец, на то, что нам пришлось нарушить ваш покой. Мы требуем только выполнения маленькой формальности. Вот он, ваш документ об отречении! Подпишите его не мешкая! Он содержит ваш отказ впредь занимать престол святого Петра, поскольку вы его не достойны!

Щеки Папы окрасились в пурпурно-красный цвет, но он остался неподвижным.

— Убирайтесь прочь! — приказал он.

— Ты должен подписать! — ревел Колонна.

— Убирайтесь прочь, говорю я!

По выражению лица Колонна было видно, что он готов ударить своего врага.

— Не прикидывайся, старый лис, теперь пришел черед расплачиваться за Палестрину! И за мое изгнание! Не напрасно же я торчал в тростнике, словно крот, с которым злые мальчишки забавляются, прежде чем вспороть ему брюхо! И черт меня побери, если я забыл, что был прикован на галерах! Ты виноват во всем, ты!..

В ярости Чьяра поднял копье, чтобы проткнуть своего давнего врага.

Но Ногаре удержал его и заметил со зловещей улыбкой:

— Оставь его, мы не позволим ему принять смерть мученика!

И, обратившись к Папе, сказал, усмехаясь:

— Видите, святой отец, в вашем собственном городе вы обязаны своей жизнью милости слуги короля Франции — слуги, отца которого ваша инквизиция сожгла на костре!

Окаменевшее изваяние на троне осталось неподвижным. Лучи солнца, проникающие сквозь пестрые оконные стекла, играли на папской короне, скользили по узорчатой мозаике пола.

Наконец тонкие губы Папы шевельнулись:

— Канцлер короля Франции! Ты родом из семейства еретиков, прояви сострадание! Нет такого смертного греха, которого ты бы уже не совершил, сделай мне доброе дело и помоги обрести венец мученика!

Усмешка пропала с узкого лица королевского советчика, и он резким голосом вскричал:

— О, вы сами прекрасно знаете, что уже стократно заслужили смерть, потому что навлекли на человечество сотни и тысячи смертей. Но умереть так быстро и безболезненно вам не удастся! Ваши духовники и сами прекрасно овладели искусством медленно мучить людей, подвергать их жестоким пыткам, пока они не испустят дух в нечеловеческих муках, в то время как вы с лицемерными лицами будете возносить хвалу Господу Богу! Мне достаточно вспомнить о своем несчастном отце. Вы, подручные апостольского престола, сожгли его, словно надоедливую моль, которую бросают в огонь!..

Вспышка страсти у обычно столь сдержанного государственного мужа произвела немалое впечатление на его грубых спутников. Но никто из них не осмелился свершить дело мести и поднять руку на Папу.

Бонифаций выкрикнул в приказном тоне:

— Где мои кардиналы?

Грубый смех наполнил святое место.

— Ваши кардиналы? — переспросил Ногаре. — Вам придется удовлетвориться одним-единственным. Несколько остальных бежали — через клоаку они добрались в безопасное место. В спешке один даже уронил в дерьмо свою красную шапочку с тридцатью кисточками. Ну а других мы сами поместили в надежное место. Успокойтесь, святой отец, ваш племянник, господин Марчезе, тоже находится под надежной охраной!

Слезы выступили на пылающих гневом глазах Папы. Верные ему люди втайне сжимали кулаки: почему Бог не пошлет молнию с небес, чтобы уничтожить этих гнусных злодеев!

— А теперь вперед! — взревел Колонна. — Под замок его!

И преданным жителям Ананьи пришлось в бессильной ярости наблюдать, как старика Папу проводили в тюрьму, посадив на жалкого осла лицом к хвосту.

— Что вы наделали?! — излил ярость Чьяра Колонна на своего союзника, канцлера Ногаре, когда они остались вдвоем. — Если бы вы не удержали меня, этот старик не мог бы нам больше причинить вреда!

Француз снисходительно улыбнулся:

— Отправлять нашего врага на тот свет подобным образом было бы величайшей политической ошибкой.

— Черт побери, опять вы с вашей политической казуистикой! А я бы с величайшим удовольствием пронзил мечом его тощее тело!

— Очень мило. А потом? Король Филипп в глазах всего христианского мира прослыл бы убийцей Папы, и поддержка, которую он до сих пор повсюду получал для борьбы с апостольским престолом, обернулась бы своей противоположностью. Нет, нет, мой дорогой! Мы не остановимся ни перед каким преступлением, если сочтем это необходимым для достижения наших государственных целей, но нам будет стыдно перед самими собой, если на политической шахматной доске мы хоть раз сделаем неверный ход!

Однако Колонна приберег, как ему казалось, козырную карту:

— На этот раз вы просчитались! Вы полагали, что Бонифаций позволит принудить себя подписать собственное отречение! А он вас надул! Теперь в глазах его тупого стада его авторитет вырос еще больше!

Канцлер с улыбкой покачал головой:

— Мне кажется, он не доставит нам теперь много хлопот! И даже если старик еще довольно крепкий — такого унижения ему не перенести!

— Для пущей надежности я бы лучше помог ему в этом, — заметил римлянин, — но теперь нам пора проследить, все ли в порядке. Наши славные парни, чего доброго, накачиваются превосходным папским вином, и как только горожане оправятся от страха, они поодиночке забьют их, как откормленных свиней!

Бонифацию казалось, что все случившееся с ним не более чем сон.

В капелле, в окружении по крайней мере нескольких верных сторонников, увенчанный знаками своего достоинства, он осознавал величие момента. О, почему ему не дано было умереть в тот возвышенный миг! Французский канцлер отверг от главы христианского мира копье убийцы — но только затем, чтобы покрыть его еще большим позором! Теперь, в жутком одиночестве застенка, Бонифаций ощутил весь ужас своего падения…

В памяти всплыли минувшие времена.

Тот час, когда его, Бенедетто Каэтано из Ананьи, удостоили кардинальской шляпой, — с того времени минуло уже пятьдесят два года!

Он вспомнил и другие часы, когда после устранения Целестина V, неспособного отшельника, добился высшей должности в христианском мире! Короли Венгрии и Сицилии держали поводья его лошади, когда новый Папа отправлялся в Латеран; они прислуживали ему за столом с коронами на головах.

А потом перед мысленным взором столь глубоко униженного сегодня Папы проплыли иные картины прошлого. Он видел темные очертания осажденной Палестрины — замка кардиналов Колонна. Еще не было ясно, кому улыбнется военное счастье, ибо выносливые, полные ненависти враги и не помышляли о капитуляции. И тогда Бонифаций спросил, как ему поступить бывшего гибеллинского военачальника Гвидо Монтрефельтро, который, помирившись с Римом, вступил в орден францисканцев, и тот дал Папе совет: «Много обещать и мало выполнять!» Совет оказался весьма полезным, и Бонифаций остался победителем! Что за беда, если мир говорил о хитрости и коварстве! Чтобы одержать победу в беспощадной земной борьбе, необходимо иной раз немножко помочь небесному Провидению!

Громкий шум вывел заключенного из задумчивости.

Это был надзиратель, который принес еду.

— Унеси эту миску прочь! — приказал Папа.

— Но не можете же вы голодать, ваше святейшество! — испуганно сказал тот.

— Лучше умирать от голода, чем позволить отравить себя!

Благочестивый ананьец перекрестился.

— Да Бог свидетель, святой отец! Как вы можете так думать!

— Успокойся, на тебя-то я как раз и не думаю. А ты пробовал еду?

— Сию минуту попробую, святой отец!

В это время из-за его спины донесся резкий голос:

— Что это ты там разглагольствуешь с заключенным? Убирайся прочь!

И Бонифаций вновь остался в одиночестве. Он узнал по грубому голосу Чьяру Колонна.

Миска с едой осталась нетронутой.

Спустя два дня заключенный услышал сквозь сон бряцание оружия. И удивленно раскрыл глаза, когда дверь отворилась и на пороге вместе с надзирателем и прочими людьми из Ананьи, сплошь вооруженными, возник молодой римский дворянин Риккардо Спини.

Торжествующим голосом он возвестил:

— Господь позволил свершиться благому делу, святой отец! Народ Ананьи, терзаемый раскаянием, взялся за оружие — мы доставим вас назад в Рим!

Это было трудное путешествие. Двухдневный отказ от пищи из-за боязни отравления сильно подорвал дряхлое тело Папы и наполнил его энергичный дух предчувствием смерти. Ликование римского народа его почти не тронуло.

Месяц спустя — одиннадцатого октября — наступило то, чего так опасались: Наместник Господа лежал на смертном одре.

Восемь кардиналов в своих пурпурных облачениях присутствовали при его исповеди. С торжественно-серьезными лицами они смотрели на восьмидесятишестилетнего старца, чье бледное, осунувшееся лицо едва выделялось на белизне подушек. Только темные глаза смотрели отчужденно и пристально.

Декан-кардинал Маттео д’Акваспарта, исповедник, вновь склонился над умирающим:

— О каких грехах, святой отец, вы способны вспомнить?

Бонифаций, которого мучила одышка, едва заметно пожал плечами:

— Грехи… я больше не знаю… в последние годы у меня было мало времени… я всегда стремился только к одному: добросовестно выполнить свой пасторский долг, не думая о себе…

Лица у кардиналов сделались неподвижными. На память им пришли некоторые подробности из времени правления верховного понтифика. Он вдруг издал сухой смешок:

— Я знаю… я был строгим пастырем… многие изнемогали под моим посохом.

Кардинал-исповедник сказал — и его голос прозвучал подобно благосклонному увещеванию судьи, стремящегося выманить признание у бедного грешника:

— Часто вашему святейшеству делали упреки в симонии[53].

Суховатый насмешливый смешок вновь повторился.

— Если они ничего больше не знают, они пристают с симонией. Они не имеют представления о том, что в казне должны водиться деньги… если собираешься править Церковью и государством как подобает. Они считают само собой разумеющимся… что собор Святого Петра великолепно украшается… они не задумываются над тем, откуда берутся деньги… И если я стремился придать церковному государству новое могущество… разве я старался для себя… для своей выгоды? Нам, Папам, чужды заботы мирских государей о своей родословной, о своей плоти и крови… мы живем и боремся ради великой идеи… ради государства Божьего… Святой… неделимой… Церкви.

Кардиналы были в высшей степени удовлетворены этим признанием исповедующегося, а некоторые в знак одобрения даже кивали седовласыми головами.

— При таких похвальных стремлениях, — вновь заговорил д’Акваспарта, — у вашего святейшества наверняка были враги.

— Враги… о да… они еще у меня остались… и останутся… даже после смерти.

— Но перед лицом смерти вы, по примеру нашего Спасителя, должны будете с готовностью простить ваших врагов.

Глаза старика пылали.

— Простить врагов! Это Филипп Французский… Одному Богу известно, как скверно он со мной поступал… Такое бесстыдство… облагать налогами моих прелатов и духовное достояние… взять в плен епископа… и ославить меня как симониста и анти-Папу!

— Вы храбро защищались, святой отец!

Дыхание вырывалось из груди Папы с перебоями.

— Да, правда?.. Рад, если это было замечено. Но разве в борьбе с Филиппом я вышел победителем? Может быть, я бы и одолел его, если бы… его злой дух… Ногаре… этот пес!

— Святой отец, опомнитесь!

— Могу ли я забыть… как это отродье еретика… осмелилось ударить меня в моем собственном замке… словно преступника… да и эти Колонна, эти негодяи…

— Но теперь все это уже позади, святой отец! Вы должны забыть о земном и думать о вечном! Божья заповедь требует, чтобы мы прощали наших грешных братьев.

— И я, раб рабов Божьих!

— Это так, святой отец!

— О, вы не знаете, что у меня на душе!

Исповедник пытался успокоить умирающего:

— Мы очень хорошо понимаем вас, святой отец! И мы, ваши верные кардиналы, на веки вечные порвем, говоря простым языком, с этими злобными Колонна, этими кардиналами-отступниками и всем их родом.

По лицу умирающего промелькнула тень умиротворенной улыбки.

— Но вы, — настаивал кардинал, — стоя на пороге вечности, вы должны простить ваших врагов!

— Хорошо, я прощаю…

— Вы прощаете от всего сердца?

— От всего сердца.

— Всех своих врагов?

— Всех моих… а кто еще принадлежит к их числу? Кроме Филиппа и Ногаре… Божий суд… настигнет Колонна, которые окончат свои дни в изгнании… Кто еще принадлежит к числу моих врагов? Да, да, один, который уже теперь… пребывает в изгнании… и с безумной ненавистью ополчается против меня… Вы тоже знаете его… этого горячего флорентийца… этого Данте Алигьери.

— Этому Данте вы тоже должны простить!

— Дорогой Акваспарта, этого вы не можете требовать от меня… он заклеймил меня симонистом… он выступал против меня в Совете Флоренции!

— Святой отец, не я требую чего-то от вас, нет, Господь требует, чтобы мы простили наших врагов. Всем нашим врагам!

Больной выгнулся вверх, и его костлявые дряблые руки со вздувшимися жилами сжались в кулаки.

— Вы думаете… Данте… когда-нибудь простит мне? Если бы он мог… он поместил бы меня в самый последний круг ада!

Возникло неловкое молчание. Слышно было только хриплое дыхание умирающего.

По сути, кардиналы были согласны с мнением высшего иерарха Церкви. Он действительно напоминал скалу в бушующем море. Но подобные земные чувства должны были здесь молчать. Речь шла о том, чтобы отец христианского мира так ушел в мир иной, как того требовал его сан. Во время происходящего теперь официального акта его святейшество Бонифаций VIII не имел права выходить из роли.

Исповедующий напомнил:

— Подумайте, святой отец, к чему вы призваны! — И, не получив ответа, добавил: — Чтобы вы простили даже своему злейшему врагу, Данте Алигьери!

Папа лежал с закрытыми глазами. Только тонкая линия его губ свидетельствовала о презрении и неуступчивости. Ввалившиеся щеки Папы горели лихорадочным румянцем.

Кардиналы беспомощно переглянулись и не произнесли ни одного слова.

Иссохшее тело Папы выгнулось дугой. Руки судорожно ухватились за шелковое покрывало.

Послышался тихий стон:

— Я хочу… Данте… нищету… изгнание… ненависть… адские муки!..

Выгнувшееся дугой тело обмякло и рухнуло на постель.

Исповедник помазал умирающего святым маслом и отпустил ему вины и грехи.

Кардиналы опустились на колени и начали молиться.

Понтификат Бонифация VIII подошел к концу.

В апреле 1304 года народ Флоренции жил новыми надеждами и радовался бытию. Пусть в политической жизни бушевали штормы и бури, никто и не помышлял о монашеском воздержании. Напротив! Майский праздник в этом году собирались отметить с таким размахом и великолепием, как никогда прежде, и ни один человек не сказал ничего против. Хорошо, что всегда находятся люди — особенно среди веселого племени художников, — у которых возникают все новые идеи. На этот раз им стал мастер Буффольмако, ученик знаменитого Джотто. Рожденная им идея захватила все сердца, даже сердца сухих и мрачных монахов и прелатов. Первого мая на водах Арно должен был состояться лодочный праздник. Разместившись на мосту Карайя, мужчины, женщины и дети любовались целой флотилией проплывающих по реке лодок, изображавших отдельные круги ада. При этом мессер Буффольмако и его друзья рискнули продемонстрировать свое искусство в качестве художников и комедиантов. Флорентийцам предстояло увидеть нечто новое, никогда прежде не виданное и попутно услышать ценные религиозные поучения, призывы к набожности и предостережения от смертных грехов, которые ведут людей прямиком в ад. Причем все это зрелище предлагалось людям совершенно бесплатно.

Долгожданный день наступил.

Сначала горожане полюбовались традиционной игрой в мячи, вволю напраздновались в семейном кругу и на улицах и теперь, заполнив мост Карайя, с нетерпением ждали, когда на прекрасный город опустится вечер, суливший начало жутковатого и прекрасного спектакля.

В праздничном наряде в сопровождении своих родителей появилась и Лючия. Она приветливо поздоровалась с родными и знакомыми и заняла место между отцом и матерью на одной из грубых, наскоро сколоченных скамеек, расставленных на мосту.

— Ты только взгляни на это море людей, — заметила донна Джудитта, — мост еще, чего доброго, не выдержит такой нагрузки.

Муж рассмеялся в ответ:

— А ты уже испугалась, что он обрушится? Он выдерживал и гораздо большую тяжесть и еще переживет наших правнуков!

Лючия почти не прислушивалась к разговору родителей. Радостные ожидания волновали ее душу.

Она уже знала, что ее тайный друг Арнольфо Альберти вместе с Буффольмако был в числе инициаторов этого праздника. Если ей не удастся обнаружить возлюбленного среди остальных участников предстоящего действа, поскольку все лица актеров скрыты под масками, она надеялась узнать его по мелодичному звучному голосу, и это наполняло ее сердце радостью.

Вечерние тени сделались длиннее, и в буровато-желтых водах Арно отразились первые огоньки. Неожиданно прозвучал торжественный сигнал фанфар, который и положил конец ведущимся среди публики негромким разговорам. Все замерло.

Долгожданная мистерия началась.

Размалеванные в цвета яркого пламени лодки с необычного вида фигурами, облаченными в причудливые костюмы, одна за другой через равные промежутки времени приближались на веслах к мосту, заполненному зрителями. Чем больше скапливалось лодок, тем отчетливее доносились с реки шум, плач, крики, разговоры.

Каждую лодку венчала большая, от борта до борта, широкая полуарка с описанием грехов тех, кто несет заслуженную кару в кругах этого плавучего ада. Сделано это было специально для удобства немногих, умеющих читать, чтобы они сразу поняли, что, собственно говоря, происходит: «В этом месте наказываются прелюбодеи», «Здесь карают убийц».

Добрая дюжина «адских» лодок олицетворяла все многообразие человеческих пороков и заблуждений.

Низкий звук могучей трубы перекрыл доносившийся шум. Грешники склонились перед этим сигналом, возвестившим о появлении Люцифера, князя тьмы. В средней лодке, особенно выразительно расписанной языками пламени и страшными масками, где занимали места виднейшие представители преисподней, например «Бог свиней» и «Бог мух — Ваал», в чем зрители могли убедиться по надписям на ярко-красных повязках, закрывающих лбы актеров, поднялся, сопровождаемый запуском шутихи Люцифер — ангел, некогда низвергнутый богом, и объявил уважаемым гражданам Флоренции, что черти, приставленные к отдельным кругам ада, будут по очереди демонстрировать ужасные муки, которыми небо карает грешников, и пусть христианское население славного города Флоренции извлечет для себя урок из этих ужасных примеров и вступит на путь добродетели, что никогда не поздно сделать.

Всеобщее ликование послужило наградой этим прекрасным и прочувствованным словам князя тьмы.

— Вы слышали, — сказала донна Джудитта, — это говорил сам мастер Буффольмако… Разве не превосходно он справился со своей ролью?!

Ее сосед Калло, торговец мылом, пробурчал:

— Какая глупость! Разве черт может призывать нас вернуться на путь добродетели?

Другие стали на сторону Люцифера:

— Почему бы и нет — ведь ему лучше всех известно, каково находиться в аду!

— Тише вы! — оборвал всех мессер Камбио. — Сейчас будет говорить кто-то другой.

На лодке, символизирующей ад для нарушителей супружеской верности, расцвеченной жутковатыми красными и зелеными огоньками, поднялась высокая черная фигура с рожками и козлиной бородкой.

Она громогласно произнесла:

От его слов по спинам зрителей, в особенности же зрительниц, пробежал неприятный холодок. Однако некоторые, повинные в этом грехе, утешались мыслью, что ведь не всякая степень нарушения супружеской верности карается так сурово, как это здесь так впечатляюще показано. Кто не злоупотреблял этим грехом на земле, тому грозит не слишком большая опасность в загробной жизни. Но во всяком случае, неплохо заблаговременно позаботиться об исповеди и отпущении грехов.

— А вы обратили внимание, — раздался в толпе чей-то дерзкий молодой голос, — один из чертей — ну точь-в-точь наш епископ!

Несколько зрителей засмеялось, но остальные их не поддержали:

— Кто это тут осмеливается так богохульствовать? Лучше покаяться, чем вести нечестивые разговоры!

А Лючия в душе радовалась. Пугающие рожки и козлиная бородка не ввели ее в заблуждение — по красивому звучному голосу она узнала своего Арнольфо Альберти. Он говорил как заправский священник, впрочем, нет, разумеется, не священник, ведь, в конце концов, предостерегал черт!

Теперь всеобщим вниманием завладел другой нечистый, такой же борец с грехом. Своим глухим голосом он продекламировал:

Этот устрашающий конец выглядел очень эффектно. Несчастные полуголые души грешников, по спинам которых черти нещадно хлестали бичами, рыдали и молили о сострадании.

Однако большая часть сидевших на мосту мужчин и женщин обладала крепкими нервами — их глаза и уши выдержали страшную сцену с завидным спокойствием; иным это даже доставляло известное удовольствие. Достойные горожане и горожанки и припомнить не могли за собой такого, чтобы хоть раз в жизни нарушили заповедь «Не укради!». С этим низким сбродом, который сделал своим ремеслом ловкость пальцев, у них, слава Богу, не было ничего общего!

Голос очередного черта затянул:

Остальные слова потонули в криках ужаса, которые вырвались из тысячи глоток. Испуганные глаза зрителей расширились, не в силах осознать, что же произошло. Под тяжестью скопившихся на мосту мужчин и женщин мост рухнул, многие зрители в праздничных одеждах очутились в холодной воде реки.

— Помогите, помогите! — кричали многие в смертельном страхе, но все те, кто стоял или сидел ближе к краям моста и при обрушении не пострадал, сломя голову бросились бежать прочь от этого ужасного места.

Крики, стоны, плач в воде и на берегу — все смешалось воедино.

— Где ты, отец?

— Мама, мама!

— Пресвятая Дева, помоги, спаси моего ребенка!

Осмелев от страха, женщины прыгали в темную воду реки. Одна надеялась помочь своему мужу, другая — спасти ребенка, и вслед за этим они тонули, поглощаемые кипящими волнами.

Многие, умевшие плавать, особенно рыбаки и корабельщики, спешно бросились спасать несчастных, но число таких оказалось слишком велико…

Лючию поддерживало на воде широкое распластавшееся платье, но долго так продолжаться не могло, и она это понимала, а потом — смерть.

Смерть!

Лишиться всех надежд в самом расцвете молодости — о нет, это ужасно! Пресвятая Дева Мария, спаси свое дитя!

Пенящиеся волны реки омывали смертельно бледное лицо Лючии. Из какой-то бесконечной дали донеслись до нее призывы вечности:

— Лючия! Лючия!

Что это было? То ли в последний момент спешил на помощь ангел? Нет, это звучал голос любви!

Яркий свет осветил девичье лицо, обрамленное распустившимися в воде черными волосами.

Сильные руки подхватили узкое молодое тело, безоговорочно доверившееся ангелу-спасителю.

На берегу спаситель опустился перед девушкой, которая еще лежала без чувств, на колени. Мокрое платье, с которого стекали струйки воды, обрисовывало прекрасные формы девичьего тела.

— Где ваша мать? Молодая девушка не может оставаться здесь! Ей необходимо добраться до дому и переодеться, чтобы не схватить лихорадку!

В этот момент Лючия открыла глаза и закричала от ужаса при виде черного дьявольского лица с рожками и козлиной бородкой!

— Прочь… прочь… дьявол… он хочет забрать меня!

— Да это же я, твой Арнольфо! Ты слышишь меня, Лючия?!

— Прочь… ты — дьявол… дьявол!

— Да уберись ты, наконец! — послышался чей-то грубый голос. — Неужели ты хочешь, чтобы девушка из-за тебя отдала Богу душу?

— Да, да, верно! Этот парень совсем, видно, спятил!

Группа взбудораженных людей внезапно ополчилась против спасителя девушки. Он не мог понять, что происходит. Неужели все сошли с ума?

В этот момент на его плечо опустилась чья-то увесистая рука.

— Вы спасли мою дочь, Арнольфо! От души благодарю вас! А чтобы больше не пугать ее своей дьявольской физиономией, сейчас лучше уйдите! Можете прийти к нам завтра!

— Ухожу, ухожу, мессер Камбио! Передайте от меня привет Лючии, когда она снова придет в себя!

Смыв с лица краску и удалив все атрибуты бесовского обличья, Арнольфо вместе с другими мужчинами обыскал всю реку. Но, кроме трупов, они ничего больше не обнаружили. Живым Арно не вернула никого.

Столь радостно и терпеливо ожидавшийся праздник Первого мая превратился для многих семей Флоренции в день траура. Такого еще никто не помнил.

Было уже за полночь, когда Арнольфо в очередной раз шел берегом Арно. Он не был одинок. Какая-то неведомая, таинственная сила влекла к тому месту, где случилось несчастье, многих людей. В который уже раз они с надеждой расспрашивали друг друга об отсутствовавших родных и друзьях. Увы, этим надеждам не суждено было сбыться!

С каким-то мистическим ужасом косились убитые горем люди на жалкие остатки рухнувшего моста, печально и безнадежно протягивающие с противоположных берегов навстречу друг другу свои разошедшиеся балки.

Каким ничтожным и мелким оказалось все мастерство людей, какими уязвимыми и убогими выглядели сами люди, которые в своей непомерной гордыне не ведают, как высоко они задирают нос!

Но угнетало и расстраивало Арнольфо не только случившееся несчастье. Как горячо и искренне он любил Лючию! Счастье казалось таким близким, таким реальным, а теперь вот сыграло с ним злую шутку. Ведь он совершенно случайно оказался в обличье черта, когда Лючия пришла в себя, и сейчас казнил себя за свою забывчивость. Правда, несчастье произошло настолько неожиданно, что подумать о себе было просто некогда. Как бы то ни было, сейчас убитый горем юноша не тешил себя призрачными надеждами, что его бесовский образ быстро изгладится из памяти потрясенной увиденным Лючии!

Черт бы побрал эту дурацкую инсценировку адских мук! Все тайные надежды, все горячие желания исчезают, словно уносимые неведомо куда темной речной водой.

Арнольфо задумчиво вглядывался в эту жуткую воду, которая поглотила сегодня столько людского счастья! Тускло освещенные окна стоявших по берегам домов бросали на воду бледный отсвет, не в пример смоляным факелам и защищенным от ветра свечам в руках людей, все еще упорно бродивших вдоль берегов и на что-то надеявшихся. Яркие световые блики, отбрасываемые этими огнями, сливались в призрачные светлые линии, змеившиеся в гонимой ветром ночной воде.

Наконец юноша громадным усилием воли заставил себя оторваться от этого мрачного зрелища и с тяжелым сердцем побрел домой.

Спустя десять дней после ужасного несчастья, постигшего Флоренцию, — а именно десятого мая 1304 года — в городе произошло еще одно событие выдающегося значения. В этот день в город на Арно торжественно прибыл кардинал Никколо да Прато. По поручению нового Папы Бенедикта, который, как истый пастырь, не допускал раздоров в своей пастве, новый кардинал призван был завершить дело примирения, чего не посчастливилось сделать Маттео д’Акваспарта. Рассказывали, что недавно произведенное новым Папой Бенедиктом XI посвящение в сан епископа Остии состоялось лишь по рекомендации португальского кардинала-легата Акваспарта, который лелеял надежду, что его коллеге больше повезет в умиротворении строптивой Флоренции.

На первых порах ученый князь церкви завоевал полное доверие толпы, особенно когда он взволнованно описывал, как половина горожан влачит жалкое существование. Он получил всю полноту власти, а с ней и право назначать новое правительство. Но это пришлось не по вкусу черным, прежде всего их раздражало то, что кардинал требовал возврата Черки. Тогда во Флоренции появилось много недовольных. Корсо Донати страдал подагрой и сердился, что в партии черных известную роль будут играть другие, но Камбио да Сесто, с лица которого в последнее время не сходила многозначительная мина заговорщика, решил тайно и незаметно принять участие в судьбе республики.

Молодой Гери Спини выжидательно сидел напротив купца Камбио, который с легким недоверием всматривался в безвольные черты лица своего гостя. Не будь этот юнец из богатого и видного рода рекомендован серу Камбио влиятельными предводителями черных, он бы не пожелал с ним разговаривать, после нескольких фраз незамедлительно отправив домой. Но в конце концов, в политике, равно как и в коммерции, нужно идти на определенный риск, иначе нельзя рассчитывать на успех!

— Вас, конечно, удивляет, мой молодой друг, что я просил вас зайти ко мне, чтобы побеседовать с вами о некоем важном деле. Мне рекомендовали вас как дельного и надежного человека, а кроме того, я и сам знаю, что Спини, как верные гвельфы, всегда вступались за доброе дело нашей Матери-Церкви.

— Так и есть! — со скромной гордостью подтвердил гость.

— И мне хотелось бы надеяться, что и вы в любое время будете высоко держать знамя истинной гвельфской солидарности.

— Можете совершенно не сомневаться в этом, мессер Камбио!

— Иногда бывает, что представители Церкви — даже очень высокопоставленные ее иерархи! — блуждают в неведении по неизвестным им тропинкам политической интриги, в результате чего наносят ущерб правильно понимаемому благу Церкви!

На какое-то мгновение молодой гость поразился этому откровению, которое из уст «правоверного гвельфа» прозвучало почти как ересь, но затем согласился, поспешив отвесить поклон.

— Вы совершенно правы, мессер Камбио!

— По вашему лицу я вижу, дорогой Гери, что мои речи несколько удивили вас, поэтому я хочу объясниться. Вы, конечно, уже слышали, как озабочены все черные выступлением высокочтимого кардинала Никколо да Прато. Я признаю, что господин кардинал замыслил доброе дело, но какова цель его мирных устремлений! Они приведут к тому, что белые вновь возомнят о себе, что они в конце концов снова получат власть во Флоренции, а уж как они начнут хозяйничать, мы имели возможность убедиться в те мрачные времена, которые, слава Богу, позади!

— Все это верно, мессер Камбио!

— Я уверен, что в вашем лице встретил человека, который ни в коем случае не хочет повторения подобных времен!

— Ни в коем случае, мессер Камбио!

— И который по этой причине готов взять на себя выполнение важной задачи.

— Вы не разочаруетесь во мне, мессер Камбио!

Глава черных с готовностью протянул руку своему помощнику.

— Благодарю вас, мой юный друг! А теперь вам надлежит узнать, в чем будет состоять ваша задача. Естественно, я рассчитываю на ваше безусловное умение хранить тайны.

— Об этом нет необходимости специально говорить, мессер Камбио!

— Теперь позвольте вам объяснить, как мы собираемся наставить кардинала, который находится на ложном пути, на истинный путь! К сожалению, народ Флоренции — будем откровенны! — попался на удочку кардинала. Он слишком доверяет ему. Мы должны лишить его этого доверия. Как только большая масса населения окажется разочарованной, она отвернется от него и пошлет его к черту. Допустим, в один прекрасный день выяснится, что кардинал написал письмо к гибеллинам в Романью с призывом немедленно овладеть Флоренцией — как вы полагаете, что скажут в этом случае флорентийцы?

Гери Спини не долго думал над ответом.

— Они скажут, и это будет справедливо: этот кардинал — прожженный хитрец, и мы больше ничего не желаем о нем знать! Я боюсь только одного, мессер Камбио: кардинал да Прато никогда не напишет таких писем!

Камбио да Сесто выразительно посмотрел в глаза своему гостю:

— Совершенно верно, и поэтому такие письма должны быть написаны другим!

— Ах вот оно что… теперь я понимаю! И для написания этих писем выбрали… меня?

— Да. У вас прекрасный почерк, и, кроме того, вы умеете, как мне сказали, подделывать руку других.

— Это вообще-то верно.

— Итак, вы готовы проявить себя настоящим гвельфом и взяться за выполнение этой задачи? Или же вас мучают сомнения? Во всяком случае, как вам наверняка известно, чтобы добиться серьезной цели, нужно использовать любые виды оружия, в том числе и отравленного!

Юноша невозмутимо ответил:

— Я уже раньше вам сказал, что во мне вы не обманетесь. Сомнения, о которых вы упомянули, меня не мучают. Впрочем, мессер Камбио, вы — купец и я — купец, а деловые люди, как вы знаете, не заключают необдуманных сделок. Они рассчитывают на то, что их услуги будут оплачены.

— Совершенно верно. И сколько же вы хотите получить за ваши услуги? Я предлагаю вам пять тысяч гульденов — неплохая сумма, не правда ли?

— Вы оскорбляете меня, мессер Камбио! За услугу, которую я готов оказать нашей партии, я не хочу получать деньгами!

— А чем же еще?

— Небольшой ответной услугой, мессер Камбио! Я хотел бы просить у вас руки вашей дочери Лючии!

Камбио да Сесто нахмурился. Сватовство в подобных обстоятельствах он не мог рассматривать иначе как наглость, бесстыдство. Но, к сожалению, сказать об этом прожженному парню он не мог. Сейчас у него в руках все карты; если он теперь выдаст тонко задуманный план — все пропало. Камбио да Сесто не оставалось ничего другого, как не говорить ему ни «да» ни «нет», давая неопределенные, ни к чему не обязывающие обещания.

— Я несколько удивлен вашим предложением, мой юный друг. Разве моя дочь любит вас?

— Пока нет, мессер Камбио. Я считал бы недостойным завязывать любовную интрижку с молодой девушкой за спиной ее родителей, даже если этой девушке, как Лючии, уже восемнадцать лет.

— Весьма похвально с вашей стороны!

— Лучше я прежде откровенно поговорю с ее отцом и попрошу его дать согласие.

— Не знаю, дорогой Гери, известно ли вам, что в мою дочь уже был влюблен некий молодой человек и, по всей вероятности, он продолжает ее любить.

Уверенный в себе юноша сделал пренебрежительный жест.

— Ну, Арнольфо Альберти для меня — несерьезный соперник!

— Не переоценивайте свои возможности, имейте в виду: когда обрушился мост, он спас ей жизнь!

— Если даже так, она видит в нем только черта.

Камбио медленно наливался злостью. Его бедная дочь, которую он искренне любил, хотя она и не всегда разделяла его взгляды, должна была стать объектом политических махинаций. Этот молодой человек собирался воспользоваться шоком, вызванным случившимся несчастьем, чтобы заполучить ее для себя! Ну и субъект! И такому Камбио целиком и полностью доверился!

— Прежде всего я, разумеется, намерен знать, согласна ли Лючия стать вашей женой! Дайте ей немного времени пережить тяжкое потрясение, происшедшее первого мая, и тогда я охотно стану вашим сватом.

Это заверение удовлетворило Гери Спини.

— А теперь перейдем к письмам, которые нужно составить, завтра они должны быть отправлены с посыльным.

Неделю спустя, когда выяснилось, что по призыву кардинала да Прато гибеллины прибыли из Романьи уже в Муджелло, возникло большое возбуждение.

— Как, — недоумевали флорентийцы, — этот хитрец кардинал в такой трусливой, недостойной манере призывает наших противников, чтобы причинить нам зло? Но он явно просчитался!

Даже друзья кардинала, которые искренне приветствовали его миротворческую деятельность, были в высшей степени поражены. Можно ли было до такой степени обмануться в высоком иерархе? Некоторые, сомневающиеся в подлинности писем, решили лично отправиться к мессеру Никколо и просить у него объяснений. Кардинал был возмущен и испуган. Никогда ему не приходило в голову совершать такое Иудино дело — эти письма не что иное, как грубая фальшивка! Обрадованные и успокоенные этим разъяснением сторонники прелата разошлись по домам, рассказывая, что кардинал совершенно невиновен. Но их только подняли на смех: теперь вдруг письма оказались фальшивыми — скажите об этом кому-нибудь другому!

Все эти будоражащие новости ничуть не волновали Лючию. Она молчком, безропотно выполняла домашние дела в материнском доме, все время думая при этом о своем. Она все больше осознавала, как жестоко обошлась со славным Арнольфо, который всегда был так добр с нею и даже спас ей жизнь. А ее благодарность заключалась в том, что она избегала своего спасителя, проявляя к нему безразличие! Но — и Матерь Божья была тому свидетельницей — вины Лючии в том, что она казалась такой бессердечной и неблагодарной, тут не было! Во сне и наяву ей постоянно виделась мерзкая дьявольская рожа, которая обезобразила ее спасителя в тот ужасный день!

До сих пор серу Камбио удавалось оттягивать на неопределенное время разговор с дочерью о сватовстве молодого Спини.

Но после большого успеха жених больше не желал довольствоваться неопределенными обещаниями.

— Лючия, — сказала как-то мать, — я должна что-то сказать тебе. Кое-кто просит твоей руки.

Погруженная в свои мысли, девушка испуганно посмотрела на мать:

— Кто же? Уж, верно, не Арнольфо?

— Нет, не он. Молодой Гери Спини говорил с твоим отцом. Он хочет взять тебя в жены.

— Какое мне дело до Спини! Я не люблю этого человека!

— Ну, ну, не нужно быть такой высокомерной! Именно этот Гери Спини оказал твоему отцу и черным гвельфам большую услугу.

Лючия вздохнула. Что ей до всех этих политических козней! Счастье покинуло ее сердце и, наверное, никогда уже не вернется!

В конце концов влюбленному Гери Спини удалось застать Лючию в родительском доме одну, причем, как он уверял ее, совершенно случайно.

Напустив на себя таинственность и приняв многозначительный вид, он сказал:

— Я должен открыть вам одну тайну, божественная! Разве вам не любопытно узнать, о чем идет речь?

— Нет, — холодно ответила купеческая дочь.

— О, моя тайна дорогого стоит! — набивал цену Гери.

— В таком случае вам следует хранить ее особенно тщательно и не рассказывать кому попало.

Самодовольный юноша почувствовал себя глубоко уязвленным.

— Вам не следует так пренебрежительно обращаться с преданным другом и помощником вашего отца, прекрасная Лючия!

— Если вы оказали услугу моему отцу, мне нет до этого никакого дела. Мой отец привык щедро расплачиваться за услуги, которые ему оказывают.

— За то, что я для него сделал, рассчитаться деньгами вообще невозможно, высокочтимая Лючия!

— Кажется, скромность — не лучшее из ваших достоинств!

— Видите ли, я написал для вашего отца фальшивые письма. Подпись его высокопреосвященства кардинала Никколо да Прато я подделал, и в результате его миссия во Флоренции закончилась провалом.

На щеках Лючии вспыхнул гневный румянец, а темные глаза округлились.

— Вы подделали письма? Вы выставили достойнейшего служителя Церкви проходимцем, мошенником? Негодяй!

Но Гери это оскорбление ничуть не смутило. Он только насмешливо улыбнулся:

— Конечно, это сделал я! Но сделал по поручению вашего отца!

— Это ложь!

— О нет, прекрасная сеньорита, это так же верно, как солнечный луч, который играет сейчас в ваших замечательных волосах, а плата за мою услугу — ты, дитя мое!

Сгорая от желания, Гери попытался обнять и поцеловать девушку, которую гнев сделал еще привлекательнее, но она так сильно оттолкнула его, что он зашатался и едва устоял на ногах. Прежде чем он успел оправиться от неожиданности, Лючии в комнате уже не было. Отвергнутый влюбленный поспешил покинуть место своего поражения.

Его несколько обескуражило поведение красавицы, которая сама стала на пути своего счастья, но рано или поздно — так, во всяком случае, надеялся молодой Спини — она все же одумается!

«Нужно исследовать и дать ответ на три главных вопроса.

Во-первых, необходима ли монархия для благосостояния мира? Во-вторых, по праву ли стяжал себе исполнение должности монархии народ римский? И в-третьих, зависит ли авторитет монархии непосредственно от Бога или же от служителя Бога, его наместника, Папы?

Если мы посмотрим на семью, цель которой — приготовить домашних к счастливой жизни, в ней должен быть один, кто регулирует и управляет (его называют отцом семейства), или должен быть тот, кто его заменяет… И его обязанность — править всем и предписывать его законы прочим… Если мы посмотрим на поселение, цель которого — взаимная поддержка как в делах личных, так и имущественных, то один должен управлять прочими, либо назначенный кем-либо посторонним, либо выделенный из среды соседей с согласия прочих. Иначе не только не будет достигнуто взаимное удовлетворение, но разрушится и все поселение, если некоторые пожелают выделяться над прочими. А если мы посмотрим на город, цель которого жить хорошо и в достатке, то должно быть одно управление… В противном случае не только не достигается цель гражданской жизни, но и сам город перестает быть тем, чем был. Если мы обратимся к тому или иному королевству, цель которого та же, что и города, при большей надежности его спокойствия, то должен быть один король, который царствует и правит, иначе жители этого королевства не только не достигают цели, но и само оно катится к гибели. Бесспорно, что весь человеческий род упорядочивается во что-то единое, как уже было показано выше: следовательно, должно быть что-то одно, упорядочивающее или правящее, и это „одно“ должно называться монархом или императором. Так, становится очевидным, что для благоденствия мира по необходимости должна существовать монархия или империя. Один владыка на Небе, один владыка на земле! Тогда, и только тогда, в мире воцарится спокойствие и восторжествует справедливость! Отдельные правители должны получать от монарха известную автономию, чтобы на земле процветал мир! Ведь народы, королевства и города имеют свои особенности, которые надлежит регулировать разными законами. И разумеется, иначе должны быть управляемы скифы, страдающие от великого неравенства дня и ночи, угнетаемые нестерпимой дрожью от холода, иначе — гараманты, обитающие под экватором и всегда имеющие дневной свет, уравненный с мраком ночи, а потому при чрезвычайной знойности воздуха не имеющие возможности прикрываться одеждами. Но следует понимать это так, что человеческий род, в соответствии со своими общими чертами, присущими всем, должен управляться монархом и общим для всех правилом приводиться к миру».

Данте Алигьери, склонившийся в своей убогой каморке в небольшом домике в Болонье, принадлежавшем чесальщику шерсти, над своими книгами и рукописями, задумчиво листал написанный на латыни трактат «Монархия»[56]. Это было его политическое кредо. С каким вдохновением писал он этот труд! И сколько осторожности ему пришлось проявить при его издании! Ведь открыто высказывать свое мнение — особенно по третьему вопросу, о происхождении монархии, — было далеко не безопасно, поскольку приверженцы и сторонники папства отстаивали свою концепцию, которая была выдвинута Григорием VII и впоследствии поддержана Иннокентием III и Бонифацием VIII. Эта концепция исходила из того, что император обязан своим саном Папе, равно как Луна получает свой свет от Солнца. В отличие от этого, Данте мужественно возразил:

«Ради блага истины я начинаю в этой книге состязание с теми, кто, движимые некоторой ревностью к Матери-Церкви, не ведают искомой ими истины. С ними я начинаю состязание в этой книге ради блага истины с тем почтением, которое благочестивый сын обязан оказывать отцу, которое благочестивый сын обязан оказывать матери, благочестивый в отношении Христа, благочестивый в отношении Церкви, благочестивый в отношении пастыря, благочестивый в отношении всех, исповедующих религию христианскую.

Мы вынуждены указать на то, что императорская власть возникла до папской, так что ее существование не обязано папской власти. Церковь и словом и делом должна следовать примеру Иисуса Христа, сказавшему о себе: „Царствие мое не от мира сего“».

Усталым движением автор отодвинул свой труд в сторону. Когда же найдется император, который не предоставит Италию собственной участи, подобно Рудольфу Габсбургскому и Альбрехту Австрийскому! Италия похожа на тяжелого больного, который только умножает свои мучения, непрерывно ворочаясь с боку на бок на ложе страданий. С другой стороны, ее можно уподобить необъезженному скакуну, который не поддается никакому всаднику!

Поэт потянулся к другой незавершенной рукописи под названием «Пир»[57]. Из любви к своим необразованным братьям он собирался дать полуграмотной толпе изысканное яство образования, как и пообещал во введении.

«О, сколь блаженны восседающие за той трапезой, где вкушают ангельский хлеб! И сколь несчастны те, что питаются той же пищей, что и скотина! Однако, поскольку каждый человек каждому другому человеку от природы друг, а каждый друг скорбит о недостатках любимого, постольку вкушающие пищу за столь высокой трапезой не лишены сострадания к тем, кто у них на глазах бродит по скотскому пастбищу, питаясь травой и желудями. А так как сочувствие — мать благодеяний, то и познавшие всегда щедро делятся своими добрыми богатствами с истинными бедняками, являя собой как бы живой источник, чья вода утоляет ту природную жажду, о которой говорилось выше. Я же не восседаю за благодатной трапезой, но, бежав от корма, уготованного черни, собираю у ног сидящих толику того, что они роняют. Я знаю о жалком существовании тех, кого я оставил за собою; вкусив сладость собранного долгими моими трудами, я проникся состраданием к этим несчастным и, памятуя об оставленных, приберег для них некогда обнаруженное их взорами и возбудившее в их душах большое желание. Посему, стремясь ныне им услужить, я намереваюсь задать всеобщее пиршество из того хлеба, который необходим для такой снеди и без которого они бы не смогли ее отведать. А это и есть пир, достойный этого хлеба и состоящий из такой снеди, которая, как я надеюсь, будет подана не напрасно».

Правда, заниматься научными изысканиями и распространять приобретенную мудрость намного тяжелее, если проводишь свои дни не в привычной домашней обстановке, окруженный безоблачным семейным счастьем, а принужден постоянно странствовать, не ведая, не вынудит ли горькая судьба уже назавтра покинуть облюбованное временное пристанище. Может быть, в этом и заключается причина того, что работа над «Пиром» так медленно продвигается. Во всяком случае, она не приносит Данте настоящего внутреннего удовлетворения. Может быть, однажды он создаст другое произведение, грандиозную величественную поэму, которая позволит людям заглянуть в самые потаенные уголки их души и обессмертит имя своего создателя. Возможно, если Бог продлит его дни, он отважится приняться за подобный труд; пока поэт колеблется между надеждой и самоотречением, между страстью к борьбе и жаждой мира!

Данте поднимается из-за стола. С работой на сегодня уже покончено. Он надевает берет, выходит из дома и спешит к ближайшим городским воротам. Стражник с длинной алебардой в руке приветливо кивает ему, ибо уже знает этого немногословного, серьезного и погруженного в свои мысли ученого, который почти ежедневно совершает прогулки за город. Не обращая внимания на башни, городские стены и валы, Данте Алигьери медленно направляется к синеющим на горизонте Апеннинам, углубившись в свои мысли.

Уже более пяти лет прошло с тех пор, как он постыдно бежал из Флоренции. Беглец избежал сожжения на костре, но сколько же с той поры ему пришлось претерпеть и безропотно принять! Непродолжительное, но прекрасное время он провел в Вероне, где благородный Бартоломео делла Скала с такой любовью заботился о несчастном беглеце, а девятилетний брат гостеприимного хозяина, Франческо, впоследствии Кан Гранде, не сводил восторженных глаз с серьезного гостя, который впервые за долгое время почувствовал себя как дома, на родине. Но расположенный к нему Бартоломео вскоре умер, а его брат Албоин относился к изгнаннику совершенно иначе, бросая косые взгляды и не считая нужным скрывать свою неприязнь. Заметив, откуда дует ветер, Данте покинул полюбившуюся ему Верону. После долгих мытарств он оказался в университетском городе Болонье, где, обучая других и учась, нашел себе, худо-бедно, новое пристанище.

Впрочем, надолго ли? Кто знает? Если партию белых изгонят и из Болоньи, бежавшему из Флоренции белому гвельфу тоже придется покинуть город!

Горька судьба изгнанника! Вдали от родины, вдали от жены и детей проходит день за днем, год за годом — серые и безотрадные, а нетерпеливая душа страдает от нестерпимой тоски по родине!

И подобно жаркому сирокко, иссушающему готовые лопнуть от спелости растения, изгнанника изнуряют и другие страдания: потоки пылкой чувственности все чаще пронизывают его тело. Данте прекрасно понимает, что не создан быть священником, ибо безбрачие стало бы для него сущим мучением.

И надо же так случиться, чтобы именно он на протяжении нескольких лет оказался оторванным от домашнего очага, от своей любимой жены! И можно ли ставить в вину ему, здоровому, жаждущему любви мужчине, если его чувства бунтуют, вырываясь наружу словно яркое пламя, которое стремятся погасить?

По соседству с ним живет прелестная стройная девушка. Ее великолепные золотистые косы, ее голубые глаза, опушенные длинными темными ресницами, — все это свидетельствует о том, что в ее итальянских предках есть примесь германской крови. Может быть, в те далекие столетия, когда германские воины преодолевали Альпы, чтобы обрести на солнечном юге императорскую корону, и возникали связи — освященные церковью или нет! — между завоевателями, пришедшими с севера, и страстными южными женщинами. Для Данте не было тайной, что благодаря его предку Альдигьери и в его генеалогическом древе присутствует северная кровь, и поэтому его особенно влекло к белокурой красавице. Однажды, когда она доставала воду из колодца, он попытался завести с ней разговор, полный любезности и почтительности, но она ответила вызывающе и, презрительно скривив губы, повернулась к несчастному изгнаннику спиной. О, как восстала тогда его уязвленная гордость, а его нежный любовный порыв обернулся ненавистью, жаждущей отмщения! И поэт излил обуревающие его чувства в стихах, в которых отчетливо слышится голос его крови:

Жаль только, что на осуществление подобных фантазий поэту было так мало надежд!

Данте снова и снова убеждал себя: хватит всего этого тщеславия любви! Венера — неверная богиня, гораздо лучше служить возвышенно божественной науке, благородной философии, которая способна внести в мятущуюся душу желанное спокойствие!

Однако влюбчивое сердце всякий раз забывало мудрые поучения вышколенного философией разума!

Внезапно Данте очнулся от своих мыслей. До него дошло, что размышления и мечты отняли у него несколько часов. В сумерках неслышно пролетела летучая мышь. Вечерний ветерок приводил в движение тяжелые от зерен колосья созревшей пшеницы, а на западной стороне неба последние лучи заходящего солнца тонули в широко раскрытых объятиях наступающей ночи.

Со стороны города, где зубцы величественных дворцов и торжественно-серьезные башни церквей четко вырисовывались на фоне темнеющего неба, донесся колокольный звон. По давней привычке Данте стянул с головы берет и принялся молиться. Закончив общение с Богом, он быстрыми шагами направился к городским воротам.

Дежурный наемник с почтительной улыбкой провожал глазами ученого мужа, который, казалось, никого не видел и не узнавал. Теперь Алигьери отправился крытой колоннадой, которая была возведена для пешеходов вдоль домов. Проходя мимо Дворца подесты, он вспомнил о короле Энцио, сыне ненавистного короля Фридриха II из рода Гогенштауфенов, который провел долгих двадцать три года в этом дворце, заточенный туда своими врагами-гибеллинами. Как ужасны плоды, которые приносит политическая ненависть!

Добравшись до своего убогого жилища, Данте был встречен хозяином дома, где поселился, и каким-то незнакомым молодым человеком в дорожном костюме, который дожидался мессера Данте уже битый час и никак не желал уходить, не повидавшись с ним. Свою лошадь он поставил в конюшне.

— Простите, пожалуйста, мессер Данте, если я явился в неудобное для вас время. Я — Арнольфо Альберти из Флоренции.

— Добро пожаловать, дорогой земляк!

Данте пожал руку молодому человеку и проводил его в свою комнату, оставив любопытство хозяина дома неудовлетворенным.

— Присаживайтесь, мой молодой друг! Вы из Флоренции, это усугубляет мой интерес к вам. Я уже знаю вас как храброго спасителя моего умершего друга Гвидо Кавальканти.

Арнольфо, слегка смутившись, попытался преуменьшить свою роль в той истории.

— Только не надо слишком скромничать! А какие вести вы привезли мне из Флоренции?

Посетитель полез в свой кафтан.

— Мне нужно было по делам съездить в Болонью. Я воспользовался случаем, зашел к вашей супруге и привез вам от нее это письмо.

— Письмо от Джеммы! Как я вам благодарен, мой юный друг!

Голос Данте дрожал от душевного волнения. Он поспешно удалил штемпель и углубился в чтение пространного письма.

Донне Джемме было о чем рассказать мужу. О детях, которые, взрослея, становятся все смышленее и часто спрашивают об отце — им ведь невдомек, как больно ранят душу матери такие слова! И тем не менее, сообщает одинокая женщина, нужно радоваться, что по крайней мере двое сыновей сохранили отчетливые воспоминания об отце. Она написала и об ужасе, связанном с крупным пожаром, спросила, как дела у ее любимого Данте, и высказала надежду, что он снова вернется домой. Она уже заранее радуется этому вместе с детьми и молит Бога и Пресвятую Деву за несчастного, любимого отца, который вынужден находиться на чужбине.

Пока Данте читал письмо, Арнольфо осматривал голые стены комнатушки. Наконец он услышал голос, который донесся до него как бы издалека:

— Дорогой Арнольфо, я от всего сердца желаю вам никогда в жизни не вкушать горький хлеб изгнания. Но сегодня вы подарили мне неожиданное счастье, и за это я вам благодарен.

Слезы ручьем текли по впалым бледным щекам изгнанника, но он их не стыдился. Выждав некоторое время, Арнольфо спросил:

— Может быть, я могу вас просить о некоей любезности для меня, мессер Данте?

— Говорите прямо, что я могу для вас сделать!

Молодой флорентиец поведал о своей любви к Лючии, дочери Камбио. Девушка чиста и невинна, словно ангел, заметил он, политические махинации честолюбивого отца ставить ей в вину нельзя. Арнольфо рассказал об ужасном обрушении моста, о трижды проклятой дьявольской маске, в которой он находился в тот злополучный момент, и о шоке бедной Лючии. В заключение он попросил мессера Данте набросать ему на листе бумаги доброе напоминание, которое он вручит своей возлюбленной, которая очень высоко ценит песни поэта.

Данте понимающе улыбнулся.

— Я охотно сделаю вам это одолжение, друг мой! Правда, чтобы излечить душевную боль и избавиться от навязчивой мысли, требуется немало времени.

Своим энергичным почерком Данте вывел на листе:

Поэт вручил эту бумагу счастливому Арнольфо со словами:

— Не забывайте, что вам и вашей подруге необходимы две вещи, которые достаточны для счастья: вера и любовь.

Арнольфо сердечно поблагодарил поэта и, рассказав ему еще немало нового о Флоренции, сердечно распрощался с ним.

Оставшись снова один в своей голой, жалкой комнатушке, Данте вдвойне почувствовал, как он несчастлив. Он должен помогать другим вывести сбившийся с пути кораблик жизни на правильный курс, а сам в то же самое время подобен кораблю, лишившемуся мачт, парусов и руля. Ему ничего не осталось, кроме способности выразить переполнявшие его чувства на бумаге:

«После того как гражданам Флоренции, прекраснейшей и славнейшей дочери Рима, угодно было извергнуть меня из своего сладостного лона, где я был рожден и вскормлен вплоть до вершины моего жизненного пути и в котором я от всего сердца мечтаю, по-хорошему с ней примирившись, успокоить усталый дух и завершить дарованный мне срок, — я как чужестранец, почти что нищий, исходил все пределы, куда только проникает родная речь, показывая против воли рану, нанесенную мне судьбой и столь часто несправедливо вменяемую самому раненому. Поистине, я был ладьей без руля и без ветрил; сухой ветер, вздымаемый горькой нуждой, заносил ее в разные гавани, устья и прибрежные края».

Высокочтимый господин кардинал Никколо да Прато в праздничном облачении стоял на кафедре собора, и благоговейные прихожане сгибались под его резкими словами, словно под ударами бича:

— Вы, флорентийцы, навлекли на свои головы проклятье Господа и его Святой Матери Церкви! С каким долготерпением и кротостью относились мы к вашему упрямству! Святая Церковь снова и снова проявляет к вам свое терпение, с бесконечной любовью она взяла вас под свое покровительство, словно наседка своих цыплят! Но вы презрели милосердие Божье и Святой Церкви. Обуреваемые своей гордыней и упрямством, вы не желаете признавать, что идет на благо вашему миру. Я, бедный и недостойный слуга Всевышнего, взял на себя величайший труд установить среди вас мир, чтобы на вас снизошло Божье благословение. Вы же дерзко пренебрегли миром, не внимали ни посланцу наместника Божия, не повиновались ему, не желали установления мира и покоя среди вас — так оставайтесь же проклятыми Богом и Святой Церковью! Да исчезнете вы из числа христиан, как только погаснут эти свечи!

Когда кардинал закончил говорить, со скамей, занимаемых женщинами, послышался приглушенный плач и с трудом подавляемые рыдания, в то время как мужчины смотрели высокомерно и озлобленно, с суровым выражением лица. Свободных флорентийцев собирались привести к повиновению с помощью церковного проклятия! Это же смеху подобно! Таким путем удавалось свернуть людей в бараний рог прежде, но не теперь же, в 1304 году! Папе и кардиналам следовало бы знать, что нигде не было столько еретиков, как во Флоренции, и нигде так мало не поддавались запугиваниям со стороны кардинала, как в свободном городе на Арно!

Но женщины и девушки не разделяли столь кощунственные мысли, как их мужья и отцы. Они со страхом смотрели в будущее. Им становилось жутко, когда они задумывались над тем, что принесет проклятие, наложенное на любимый город. Кроме того, все публичное богослужение прекращалось, алтари лишались своего украшения, все кресты и церковные статуи закутывались, лишались святости и силы, никакие таинства больше не совершались, всякое предание трупов земле с церковными почестями запрещалось, ни один колокол не имел больше права призывать верующих на молитву!

Лючия, набожная дочь сера Камбио, тоже была глубоко потрясена. Однако ее не угнетало само по себе проклятие и его последствия, она спрашивала себя, почему же дело зашло так далеко. Разве черные гвельфы, ведущая роль среди которых принадлежала отцу Лючии, не всегда поддерживали сторону Церкви? Теперь во Флоренции властвовали черные — и тем не менее Церковь наложила на город проклятие! Городским властям следовало образумиться и покаяться, чтобы это проклятие снова было снято!

Когда прихожане расходились по домам, все только и обсуждали обличительную проповедь кардинала, хвалили ее или ругали, осуждали или высмеивали. Лючия не стала скрывать от матери свои заботы, и все утешения не производили на нее ни малейшего впечатления. Она твердила:

— Вот посмотрите, матушка, пройдет совсем немного времени, и проклятие кардинала сбудется!

В лагере изгнанных белых царит необычная таинственность. Взяв с собеседника слово хранить строжайшую тайну, один рассказывает другому, что в самое ближайшее время произойдет большое событие: не пройдет и трех месяцев, как черные во Флоренции будут обезглавлены, повешены, сожжены на кострах и изгнаны, а нынешние эмигранты снова вернутся в родной город победителями. Такое предсказание тешило душу всякого, а если кто и сомневался, как это все будет, ему отвечали:

— Разве ты не знаешь, что в лагере находится посланник кардинала Никколо да Прато и ведет переговоры с нашими предводителями? Кроме того, Басчира недавно хвастался, что, если бы мог говорить, весь лагерь белых разразился бы криками ликования.

Подобные известия усиливали уверенность сомневающихся тем больше, что им не терпелось как можно быстрее оказаться вновь на родине.

И в самом деле, одновременно с предводителем белых в Пистойе, Тосолати дельи Уберти, в качестве посланца кардинала да Прато в лагере объявился молодой, но вполне способный капеллан, чтобы уведомить собравшихся предводителей о планах своего господина.

— Высокочтимый господин кардинал, — сказал он, — чрезвычайно возмущен упрямством флорентийцев. Хотя проклятие, которое он наложил на Флоренцию перед своим отъездом, немедленно претворилось в жизнь в виде ужасного пожара, эти упрямые флорентийцы не пожелали усмотреть в этом перст Божий. Поэтому господин кардинал не видит иного способа, как принять новые меры для приведения непослушных сыновей к покорству.

Предводители белых изгнанников дружно кивали. Они были целиком и полностью согласны со взглядами и намерениями господина кардинала.

Духовный посланник с важной миной на лице продолжил свою речь, изложив план военной кампании князя церкви:

— Господин кардинал отправился в Перуджу, чтобы заручиться у Папы одобрением собственных планов. Ведь вам известно, что в настоящее время святой отец Бенедикт Одиннадцатый находится в Перудже. Желанное одобрение уже получено. Двенадцать предводителей флорентийских черных, в том числе Корсо Донати и Россо делла Тоза, приглашены его святейшеством к папскому двору, так что Флоренция будет лишена всех военачальников, которые могли бы ее защитить. Этим моментом и нужно воспользоваться для того, чтобы атаковать город объединенными силами и захватить его врасплох. Но об этом с вами будет говорить сам мессер Тосолати.

Руководитель Пистойи взял слово. Это был человек высокого роста с энергичными чертами лица, в глазах которого светилась гордость, говорившая о знатности происхождения.

— Да, друзья, план, разработанный господином кардиналом, настолько блестящ, что сделал бы честь любому полководцу. Как только город лишится своих признанных военных лидеров, мы все, белые и гибеллины из Тосканы и Романьи и я со своими пистойцами, приходим в движение. Встречаемся мы двадцать первого июля, в день Марии Магдалины, поблизости от Флоренции, в Ластре. К нам присоединится граф Фацио из Пизы со своими четырьмя сотнями всадников. Если не случится чего-то непредвиденного, план будет осуществлен.

Слова обоих высоких персон, сделавших столь важное сообщение, были встречены с большим воодушевлением. Тут же было решено хранить все сказанное в строжайшей тайне и позаботиться о пунктуальном исполнении всех приказов.

Флоренцию вскоре ожидали мрачные времена.

Обстановка в доме Камбио да Сесто была очень нервозной. Любая мелочь способна была привести хозяина дома в ярость. Между тем он убеждал себя, что причин для раздражения у него нет, ибо Папа Бенедикт скончался, отведав, как поговаривали, отравленных фиг, которые преподнесла ему в подарок по тайному наущению его врагов некая женщина. Христианский мир скорбел по доброму, набожному Папе, который искренне стремился восстановить мир среди несчастного народа Флоренции. Но именно вследствие его стремлений к миру черные гвельфы во Флоренции плохо отзывались о святом отце Бенедикте: они опасались, что изгнанные белые могут быть призваны обратно и смерть главы Церкви пришлась им весьма кстати. Несмотря на эти политические выгоды, сер Камбио находился в каком-то подавленном состоянии. Причиной его беспокойства служили домашние обстоятельства. Супруга дулась на него, словно он был виновен в том, что состояние Лючии неуклонно ухудшалось. При этом Камбио сам чувствовал себя глубоко несчастным. Хотя он считал опасения своей жены беспочвенными, его тоже не оставлял в покое тайный страх, что их прежде столь жизнерадостная дочь заболела неизлечимой меланхолией. Что толку в богатстве, к чему все эти внешние успехи, если единственная любимая дочь находится во власти злых демонов!

Донна Джудитта не уставала упрекать своего супруга:

— Это ты виноват, ты отказал от дома молодому Альберти. Это лишило ее уверенности в себе!

— Нет, любовь моя, — защищался супруг, — во всем виновато несчастье, случившееся на Арно. А то, что молодой человек был в маске черта, безмерно напугало Лючию!

Супруга с горечью говорила мужу:

— Вот и видно, что ты не прав! У тебя не нашлось ни слова благодарности Арнольфо за то, что он спас нашу дочь! А теперь ты еще и упрекаешь его в том, что у него на лице осталась маска черта. Как будто в этом его вина! Ведь он принимал участие в комедии и, вероятно, заслуживает всяческих похвал, что, когда случилось несчастье, не подумал ни о ком, кроме нашей дочери, и ни о чем другом, как спасти ее любой ценой! Но вы, мужчины, так несправедливы, и никому из вас, особенно тебе, даже не придет в голову оценить такое благородство!

— Прекрати же, наконец, — взмолился измученный супруг, ошеломленный непривычным красноречием обычно столь немногословной супруги, — перестань, прошу тебя! Я охотно признаю, что молодой человек бросился в воду спасать Лючию, но и впрямь ума не приложу, что теперь делать!

— Я так и думала, — насмешливо ответила мадам Джудитта, — ты не знаешь, что делать, зато я знаю!

И донна Джудитта начала говорить, гордая, словно богиня, и в то же время переполненная жертвенной любовью матери. Мессер Камбио вздохнул. Как несправедливы могут быть женщины! Но он воспринимал почти как благо, что Джудитта нарушила свое обычное спокойствие, которое только наносит ущерб ее здоровью! Теперь непременно должен последовать поворот к лучшему!

Правда, мессеру Камбио и в голову не приходило, что жена отправится на поиски молодого Арнольфо Альберти; в этом случае он наверняка сделал бы такие же удивленные глаза, как и отвергнутый жених, неожиданно увидевший рядом с собой мать любимой девушки.

— Это вы, вы, донна Джудитта? — только и смог вымолвить обычно столь обходительный юноша.

— Да, дорогой Арнольфо, это я. Вы, разумеется, удивлены, я не могу вас в этом упрекать, однако я считаю необходимым поговорить с вами совершенно откровенно.

— Присядьте, пожалуйста, высокочтимая донна, — предложил Арнольфо и придвинул знатной даме обитое кожей кресло. За это время к нему вернулись привычные спокойствие и уверенность, ибо он сказал себе, что если столь гордая и знатная дама снисходит до того, чтобы отыскать его в доме родителей, то это не может означать ничего дурного.

Мать Лючии принялась обмахиваться своим изящным веером из слоновой кости и завела разговор в легком светском тоне, с помощью которого ей удавалось ловко скрывать внутреннее волнение.

— Когда у вас с моим мужем состоялся недавно несколько напряженный разговор, вы, разумеется, вернулись домой в весьма взбудораженном состоянии — нет, пожалуйста, не перебивайте меня, вам нет никакой нужды оправдываться! Я знаю, что в последнее время мой муж очень возбудим, и если вы примете на себя труд справедливо к этому относиться, вы поймете его поведение. Для отца, равно как и для матери, далеко не мелочь, когда их любимая и, может быть, несколько избалованная дочь вдруг теряет здоровый цвет лица и обычную веселость и перестает интересоваться окружающим миром, словно заправская монахиня.

— У нее так плохи дела?

— Да, так плохи! За день она вымолвит едва два-три слова, сидит неподвижно уставившись в одну точку, а ночами она нередко просыпается, поскольку ее донимают лихорадочные сны. Я не в силах больше выносить такое, и вы должны помочь мне, мой милый юный друг!

Эти доверительные слова доставили Арнольфо большую радость, хотя он не подал и виду.

— Признаюсь вам, донна Джудитта, что я уже думал и так и эдак, как можно помочь вашей дочери, чтобы избавить ее от злых духов. В конце концов во время одной деловой поездки я воспользовался случаем спросить одного мудрого человека, который является большим знатоком человеческих душ, — имя его сейчас не имеет значения. Я просил этого мудрого человека написать мне несколько строк для больной девушки, чтобы избавить ее от навязчивой идеи. Он исполнил мою просьбу, подчеркнув, что вера и любовь обладают большей силой, нежели бесстрастные буквы. Но, к сожалению, мне не удалось передать драгоценное послание милой Лючии, потому что, едва я прибыл во Флоренцию, случился большой пожар и письмо, которое находилось при мне, сгорело.

— Думаю, когда вы спасали из огня бедную женщину — мне уже рассказывали об этом.

Эта дружеская похвала заставила Арнольфо покраснеть, а донна Джудитта рассматривала лоб юноши, на котором осталась метка, напоминающая о его благородном поступке.

— Мне хотелось бы сделать вам одно предложение, Арнольфо. Вы, верно, хотите, чтобы Лючия снова была здорова и счастлива?

— Как вы можете в этом сомневаться, донна Джудитта?

— И мы, мой муж и я, хотим того же. Я думаю, вам удастся этого добиться. Приходите же завтра к нам после полудня, если у вас будет время и желание! Правда, моего мужа не будет дома, но это не важно. Мы, Лючия и я, будем вам рады!

Говоря последние слова, донна Джудитта слегка улыбнулась. Арнольфо заметил это и тоже не смог удержаться от улыбки.

— Я приду, уважаемая донна! Но, правда, — в этот момент радостное лицо молодого человека несколько омрачилось, — боюсь, если она заметит мой шрам на лбу…

— Об этом можете не беспокоиться, Арнольфо! Я подготовлю Лючию к вашему приходу, и будем надеяться, что все сложится наилучшим образом.

1308 год, в который император Альбрехт, высокомерный сын Рудольфа Габсбургского, пал от руки своего мстительного племянника, принес ужасный конец и флорентийскому разбойнику Корсо Донати.

В ранний утренний час в его дом явился в полном вооружении молодой Пьетро Бордини, все еще беззаветно преданный Корсо человек, и потребовал немедленной встречи с бароном.

— Неужели это так необходимо? — поинтересовалась озабоченная хозяйка дома. — Мессер Корсо очень дурно провел ночь — его снова мучила подагра.

— Это совершенно необходимо, высокочтимая донна, — настаивал Пьетро Бордини, — речь идет о его безопасности.

— О его безопасности? Что вы имеете в виду?

Задавая эти вопросы, дочь главы гибеллинов и жена старого члена партии гвельфов испытывала некоторый страх, однако тут же целиком взяла себя в руки.

— Сейчас я позову его! Подождите здесь!

Спустя некоторое время появился Корсо с бледным, измученным лицом и скрюченной спиной. Пальцами левой ладони он щипал себе правую руку, чтобы заглушить донимавшую его боль.

— Доброе утро, Пьетро, взгляни, я похож на дряхлого, больного льва, которого связали, чтобы обрезать когти. Что скажешь хорошего?

— Обрадовать вас особенно нечем, синьор! Но я знаю, что вы умеете мужественно выслушивать и дурные вести!

— Верно, они опять собираются напасть на меня, эти холодные сапожники?

— В полнейшей тайне они объединились — подеста Карло д’Амалия, остальные предводители черных, да вы всех их знаете, это люди, которые четыре года назад, борясь против белых, устроили в городе пожар, и, наконец, маршал герцога Роберта Неаполитанского… Все они, кого я здесь перечислил, заключили против вас тайный союз.

— В чем же они упрекают моего мужа? — спросила хозяйка дома, ничем не проявлявшая своего внутреннего волнения.

Ответ Пьетро прозвучал решительно и прямо:

— Они говорят, будто бы вы — государственный преступник и собираетесь стать главой города.

— А чем они собираются это доказать?

— Видите ли, они говорят… нет, в присутствии синьоры я не могу повторить их слова…

— Ну, ну, не стесняйтесь — от жены у меня нет никаких тайн!

— Так вот, они утверждают, что якобы благодаря своему второму браку вы намерены заручиться помощью своего тестя Угуччоне делла Фаджиола, самого влиятельного главы гибеллинов в Романье и Тоскане, и якобы кавалерия вашего тестя уже на пути сюда, чтобы помочь вам стать единоличным владыкой Флоренции.

— А откуда ты все это узнал, друг мой?

— От своего кузена, который служит писцом в Совете. Он рассказал мне все это под строжайшим секретом. Узнал я и то, что не сегодня-завтра вас должны привлечь к суду.

Нахмурившись, Корсо задумался, потом решительно сказал:

— Мы постараемся не слишком облегчать им работу. Немедленно надень на меня доспехи. Черт побери! Именно сегодня болезнь никак не отпускает меня! А ты, жена, пошли весточку своему отцу! Его люди уже вблизи Ремолы, он ведь не оставит в беде своего зятя! А весь наш альберго нужно превратить в неприступную крепость! Тогда увидим, кто осмелится сунуть голову в пасть льва!

Богатые купцы, принадлежащие к сословию «жирного народа», имели отдельные прочные дома, которые в случае возникновения опасности обеспечивали надежную защиту, но только дворяне обладали целым укрепленным кварталом домов, в узкие улочки которого можно было попасть только через запирающиеся ворота и двери. В этом лабиринте улочек дворянского альберго жили помимо прислуги и те, кто принадлежал дворянину или был нанят им — а дружина Корсо Донати состояла по большей части из послушного сброда, готового ради своего барона хладнокровно пойти на любое преступление.

Корсо в сопровождении Пьетро осмотрел все улочки и закоулки своего альберго. Всем способным носить оружие было приказано перекрыть этот городской квартал цепями и непреодолимыми баррикадами.

Приказы своего повелителя были восприняты отчаянными парнями, состоящими на службе у Корсо, с подобающим повиновением, хотя некоторые довольно грубо и огрызались. По лицам кое-кого из этих людей было видно, что на этот раз они считали дело своего хозяина проигранным и охотнее всего бы под шумок улизнули.

Когда барон и его неразлучный спутник очутились возле небольшого чистенького домика, над дверьми которого трепетала на ветру белая лента, Корсо удивленно спросил:

— Как, ты стал отцом, а мне не сказал ни слова? Не окажись я сегодня возле твоего дома и не обрати внимания на символ твоего счастья, я бы ничего об этом не узнал!

Молодой отец улыбнулся — он чувствовал себя и смущенным, и в то же время польщенным.

— Я не хотел обременять вас вещами, которые вряд ли могут заинтересовать вас в вашем теперешнем положении.

— Тебе следовало бы сказать об этом моей жене — она участливо относится к тебе и твоей молодой жене, как и я! Когда ребенок появился на свет? Это девочка или мальчик?

— Отличный парень. Он родился сегодня на рассвете. Мой кузен, что живет у меня уже два дня, бегал за повивальной бабкой. И после того как он стал свидетелем моего счастья и подумал о том, что скоро всему этому может прийти конец, ему стало жаль меня, и он рассказал мне о заговоре, который затевается против вас. Но разглашение этих сведений было бы для него равносильно смерти.

— Ни ты, ни я — мы оба не предадим его! Но что это?

Пьетро прислушался. Прозрачный воздух утра пронизывал колокольный звон.

— Вы слышите, синьор? Приоры велели звонить в колокола. Вскоре все горожане соберутся возле знамен своих цехов.

— И солдаты Неаполя помогут флорентийцам предать смерти одного из них. Пусть сгинет вся эта банда! Пойдем, их следует встретить немедленно!

Власти города с удовлетворением отметили, что все работает как часы. Цеховые формирования выстраиваются в таком же прекрасном порядке, как и каталонские наемники. И теперь, после того, как все было приведено в состояние готовности для исполнения смертного приговора, торопились принять его. Городской судья вручил подесте обвинение, в котором говорилось, что Корсо Донати, причинивший городу Флоренции уже столько зла, превысил меру терпения, вынашивая преступное намерение отдать флорентийское государство во власть Угуччоне делла Фаджиола и гибеллинов, в силу чего он как государственный преступник заслуживает казни и должен быть предан смерти в тот же день.

Когда церемония судебного разбирательства была завершена, подеста Карло д’Амелия заметил со злобной усмешкой:

— Теперь осужденному на смерть Данте Алигьери нет оснований жаловаться — его родственник и заклятый враг Корсо Донати в точно таком же положении!

Окружающие одобрительно засмеялись. Многие из них до недавнего времени присягали барону, но теперь его песенка спета!

Тем временем на всех улицах и площадях Флоренции слышался боевой клич:

— На альберго Корсо Донати!

В то время как вооруженный народ под развевающимися знаменами со всех сторон стекался к Сан-Пьетро-Мадджоре, резиденции Корсо, чтобы привести в исполнение только что принятый смертный приговор, осужденный уже принял все меры, чтобы задать нападающим жару по первое число! Жена Корсо, сменившая по распоряжению мужа привычную одежду на платье рыночной торговки, готовая улизнуть из города, предложила:

— Выпей вина, подкрепи свои силы! — и протянула ему наполненный до краев бокал. — Это вино Иоанна Крестителя, освященное в церкви!

Корсо презрительно рассмеялся:

— Если бы церковники знали, что я буду пить его на прощание, они скорее бы прокляли его!

И после этих слов отпил большой глоток.

— Клянусь всеми чертями, оно недурно!

— Не нужно так браниться, Корсо! — упрекнула его жена, красивая, зрелая женщина, с восхищением глядя в лицо неустрашимого мужа, который был намного старше ее. — Сегодня тебе не обойтись без помощи Божьей Матери и всех святых!

— Если они пожелают мне помочь! Но оставим это! Как я жил, так и намерен умереть! А теперь ступай, Нинетта, иначе может быть слишком поздно! В этой одежде рыночной торговки тебе будет легче выскользнуть из города. Спеши к своему отцу, передай ему от меня привет и скажи, чтобы он как можно скорее ударил в спину нашим врагам!

— Я сделаю все, как ты сказал, Корсо!

Донна Нинетта выжидающе поглядела на своего супруга. Неужели он еще раз нежно не обнимет ее, поскольку они оба расстаются, быть может, навсегда? Но донна Нинетта ждала напрасно. Тогда она заключила его в свои объятия и запечатлела на его сухих губах свой горячий поцелуй. И этот неотесанный старик, казалось, проникся пониманием страстной любви своей жены, с неуклюжей нежностью немного сдвинул ее зеленый головной платок, чтобы погладить густые черные волосы. Потом он взял себя в руки, недолгий момент расслабления миновал. Хозяйка дома, не оборачиваясь, направилась к дверям. За ней последовали две служанки. Ощущение счастья пронизывало гордую дочь могущественного главы гибеллинов: ее муж, которому грозила смерть, был с ней нежен, пусть даже какое-то мгновение.

Вскоре в забаррикадированном квартале вспыхнула ожесточенная схватка. Флорентийские горожане и наемники поняли, что не так легко добраться до такого человека, как Корсо Донати, который понимает, что теперь отступать некуда. Все окна были заняты лучниками, чьи острые стрелы свистели в воздухе, и многие всадники погибали, лошади остались брошенными на произвол судьбы. С крыш кидали вниз камни и черепицу. В ожесточенном ближнем бою увесистые мечи вступали в единоборство с мощными металлическими доспехами.

Атакующие продвигались вперед медленно, шаг за шагом, дом за домом.

Сражение продолжалось не один час…

В конце концов Корсо убедился, что его игра проиграна, что ему противостоит гораздо более мощная сила!

— Мою лошадь! — крикнул он.

— Сию минуту, синьор! — ответил Пьетро.

— Ты и вы четверо следуйте за мной! Остальные пусть защищаются, пока хватит сил!

Корсо удалось ускользнуть…

Нападавшие внезапно заметили, что сопротивление ослабло.

Все внимание было теперь сосредоточено лишь на захвате отдельных домов, то, что старая лиса ускользнула из своего логова, заметили слишком поздно!

Раздалась команда:

— Разрушайте дома! Пусть не останется камня на камне!

В ответ прозвучал рев одобрения. Что стоит взобраться на стены, которые больше никто не защищает! И при этом можно прекрасно отвести душу!

Сильные удары топоров разнесли балки, серо-желтая пыль взметнулась вверх и, опустившись, покрыла известковой пылью солдат и горожан.

Некогда белая лента трепетала уже у самой земли.

— Сжальтесь! Сжальтесь!

Пронзительные женские крики, продиктованные безумным страхом, прорезали облако пыли.

— Пощадите младенца! Пощадите несчастную мать!

— К черту! Нужно уничтожить все это осиное гнездо!

Дикого вида наемник поднял копье, чтобы, испытывая наслаждение от безнаказанного убийства, пронзить и мать и дитя.

Однако сильная рука старшины цеха купцов отвела в сторону смертоносное оружие. Это был Арнольфо Альберти. При виде младенца и юной матери он невольно вспомнил о своей любимой жене Лючии и о своем сынишке Гвидо.

— Как вам не стыдно нападать на слабых женщин и детей! Лучше ищите самого Корсо Донати — вот где вам понадобятся ваши копья! Вы двое встаньте здесь на страже! Вы отвечаете передо мной за то, чтобы тут не произошло никакого насилия!

Страх за молодую жену и ее новорожденного сына не давал покоя Пьетро Бордини, когда он вместе с соратниками скакал следом за своим господином, которого мучила ужасная подагра.

Беглецы больше не рассчитывали на помощь Угуччоне. И они были правы. Когда наемники гибеллинов услышали, какой опасности подвергается Корсо Донати, они не осмелились продолжать движение в сторону Флоренции.

Спутники Корсо держались все незаметнее и как бы случайно все больше отставали от своего господина. Каждый думал одно и то же, и наконец они решились высказать вслух свои мысли:

— Неужели мы дадим убить себя ни за что? Давайте скажем ему об этом!

Но когда Корсо, которого они прежде считали кумиром, почти что божеством, окинул их мрачным взглядом, ни у кого из них не повернулся язык. Наконец решился Эмилио, самый крепкий и смелый среди этих парней:

— Не думайте о нас плохо, синьор, мы сопровождали вас до сих пор, чтобы вы не остались без защиты, но теперь нам пора возвращаться. От нас ничего не требуют, и не наша вина, что вы рассорились со всей Флоренцией!

— Замолчи, несчастный!

— Вы не вправе нам ничего больше говорить, эти времена прошли!

Корсо взревел:

— Вы — трусливые псы! Пока еще я — ваш господин!

Но тут не стерпел Пьетро:

— Что, разве мы не слишком долго хранили вам верность? И когда-нибудь прежде были трусливыми псами? Теперь для вас все кончено, и помочь вам мы уже ничем не сможем! Нас еще помилуют, а вас — никогда!

— Помилуют?! — рассмеялся покинутый барон.

— Конечно, мы еще молоды и для властей неопасны! Дома у меня жена и сын! Прощайте!

— Убирайтесь ко всем чертям, предатели!

Дальше Корсо скакал в одиночку. Пульс у него бился часто, на душе было тревожно. Повсюду ему мерещились опасности. Мысли в голове путались. Словно во сне он припоминал свое прошлое. Да, он убрал на своем пути немало врагов: кого — кинжалом, кого — при помощи яда. Он упорно и настойчиво шел к своей цели, не испытывая ни раскаяния, ни угрызений совести…

Постой, что это за звуки?!

Может, это лошадиный топот, а может, ему чудится грозный приговор, которого требуют тысячи голосов, взывающих к мести?..

А что это там, впереди?! Ему вдруг стало казаться, будто прямо из-под земли вырываются багровые языки адского пламени… Они по-кошачьи подкрадываются все ближе и ближе, стремясь окружить и уничтожить его — его, врага собственного народа, мятежника и убийцу, которого ненавидят все честные люди!

Скорее прочь отсюда! Вперед, во что бы то ни стало — вперед!

Лошадь главы черных мчалась бешеным аллюром. Она все реже повиновалась седоку. На каменистой земле из-под ее копыт вылетали искры. Корсо Донати вцепился в гриву, охваченный смертельным страхом, — тот самый Корсо Донати, которого некогда боялись, ненавидели и окружали беззастенчивой лестью.

— На помощь! Помогите! — пытался кричать он, но вместо крика с его губ срывался какой-то невнятный лепет, жалобный стон, подчиняющийся своеобразному ритму скачущей галопом лошади. Внезапно его грузное тело опрокинулось, Корсо упал с лошади, а нога его застряла в стремени. Некоторое время летящая стрелой лошадь волочила его по земле… Наконец запутавшаяся нога выскользнула из стремени…

Обезображенное человеческое тело осталось лежать на пыльной дороге, и лошади с легкостью перепрыгивали через него…

Один из испанских солдат — последний из группы только что проехавших всадников — остановился и, ухмыляясь, стал вглядываться в эту отвратительную, еще дышащую груду человеческого мяса с залитым кровью лицом.

— Спаси меня, — умоляюще шептал Корсо, — получишь половину всего, что у меня есть…

— Ну вот еще! Этого слишком мало!

— Тогда забирай все!

— Да чем может одарить бедняга вроде тебя?! — насмешливо спросил испанский наемник и, грозно, по-солдатски, выругавшись, вонзил свое копье в горло несчастного. Потом, рассмеявшись, пустился догонять своих товарищей.

Невдалеке находился монастырь Сан Сальви. Его монахи были заняты поиском тех, кто нуждался в милосердии. И вскоре они наткнулись на человека, лежащего прямо на пыльной дороге. Преступник ли он, может быть, даже убийца, пал ли в честном поединке или стал жертвой коварного нападения — об этом никто не спросил. Их долг — оказывать помощь и спасать, прежде всего бессмертную человеческую душу.

— Вы не хотите исповедаться и покаяться в своих грехах? — вот единственное, что они хотели знать.

Но бледный рот уже не издал ни звука…

Чья-то сердобольная рука закрыла остекленевшие глаза несчастного. Осенив себя крестным знамением, монахи начали нараспев читать молитву об ушедшем в иной мир своем земном брате.

Потом они унесли труп в монастырь, чтобы предать земле…

Пятого января 1311 года в Милане царило большое возбуждение.

Собор, ратуша и довольно малочисленные дворцы, принадлежащие гибеллинам, были празднично украшены флагами и коврами. Наличие на главных улицах охраны, состоящей преимущественно из немецких наемников, накладывало на пеструю картину богатой городской общины печать некой воинственности, довольно-таки непривычной. Звуки труб и рокот барабанов усиливали впечатление необычности происходящего. Чужестранец, впервые оказавшийся в знаменитом городе Ломбардии, где некогда пребывал святой Амвросий, вполне мог усомниться, находится ли город на пороге большой войны или действительно охвачен праздничным настроением. Ибо, несмотря на вывешенные флаги, радостные возгласы и бравурную музыку, Милан далеко не везде казался воплощением всеобщей, от самого сердца идущей радости — слишком велико было число хмурых людей, по лицам которых с первого взгляда было видно, что они охотнее всего взялись бы за мечи и копья, чтобы изгнать чужеземные войска, вторгшиеся с севера, вместе с королем Генрихом, захудалым графом Люксембургским.

Люди, сбежавшие из мастерских — не для того, чтобы чествовать чужого короля, а чтобы, разбредясь по окраинным кабачкам, вволю поиздеваться и позлопыхательствовать, — с удовольствием рассказывали друг другу, что властитель Милана, Гвидо делла Торре, когда явились посланцы немецкого короля с известием о предстоящем прибытии его величества, так прямо и заявил: «Какое мне дело до этого Люксембургского графа, которого я в глаза никогда не видел! По какому праву этот чужеземец позволяет себе перечеркивать мои планы, ломать дело всей моей жизни!» Конечно, многие жители Милана не питали особой любви к Гвидо, но если уж повиноваться тирану, пусть лучше он будет свой, местный, нежели чужой, пришлый! Так что многие недовольные горожане утешались тем, что еще не все потеряно и не следует падать духом! Назавтра граф Люксембургский собирается венчаться железной короной лангобардов[59] — может быть, пройдет не так много времени, когда он ощутит острую нужду в деньгах и людях и будет счастлив, если ему удастся убраться подобру-поздорову и вернуться домой, в свое крошечное графство]

В это самое время король Генрих, которому предназначались подобные недобрые пожелания, устраивал в ратуше большой прием.

Его душа была полна добрых намерений и высоких надежд. Как он обещал бедному раздробленному итальянскому народу, так и предполагал действовать: водворить мир, свободу и справедливость повсюду, где они были попраны. Он не помышлял служить ни одной партии, а, следуя примеру Господа, собирался быть выше всех и всяческих партий.

Добрых намерений были преисполнены и те, кого король объединил вокруг себя на время своего похода на юг: его прекрасная, очаровательная супруга Маргарита, дочь герцога Брабантского, которая, несмотря на свои тридцать четыре года, выглядела юной девушкой; мудрый архиепископ Балдуин Трирский и храбрый рыцарь Вальрам, далее граф Амадей Савойский, епископ Льежский, который приходился королю кузеном, и еще немало громких имен, которые надеялись снискать в свите своего повелителя рыцарскую славу и обрести уважение и почет.

Сегодня к славному окружению короля римлян принадлежал и Кассоне делла Торре, архиепископ Милана. Хотя он и приходился племянником жестокому Гвидо делла Торре, с 1308 года ставшему пожизненно капитаном народа города Милана, тем не менее вместе со своими братьями был брошен недоверчивым и подозрительным дядей в тюрьму и освобождением был обязан лишь авторитету и влиятельности Церкви.

Немало высокопоставленных персон, удостоившихся чести получить аудиенцию у его величества короля римлян, толпилось в приемной монарха, напряженно ожидая, когда откроются двери и последует желанное приглашение. Камергер разъяснил присутствующим, что те, кто владеет латынью, должны именно на этом языке изъясняться с его величеством, а родным языком для короля является французский. Тем же, кто говорит только по-итальянски, придется воспользоваться услугами переводчика.

Количество ожидающих в приемной уже заметно сократилось, когда двери в очередной раз отворились.

— Мессер Данте Алигьери из Флоренции! — произнес служитель двора.

Просто, но тщательно одетый, среднего роста человек поднялся со своего места с порозовевшим от волнения лицом и вступил в роскошный зал. Камердинер сделал ему знак приблизиться к трону короля.

Медленно ступая, флорентиец буквально впился глазами в его величество. Неужели это и есть тот долгожданный мессия, который снова соберет воедино расколотый мир?

Монарх спокойно, почти равнодушно взирал на приближающегося своими добрыми глазами. (Левый его глаз немного косил.) Отливающие рыжиной волосы властителя представлялись Данте в порыве воодушевления чуть ли не нимбом над головой святого.

Да, это — спаситель, помазанник, миротворец! Это Агнец Божий, взявший на себя грехи мира!

Данте Алигьери упал перед королем Генрихом на колени, поцеловал у него туфли и, смущаясь, страстно пробормотал:

— Аве, цезарь! Аве, цезарь![60]

Король благосклонно взглянул на флорентийца, который, как вполголоса пояснил ему епископ Льежский, недурно сочиняет канцоны и по милости принца Карла Валуа находится в изгнании.

Генрих Люксембургский любил поэтов. Они полезны, ибо умеют прославлять в веках достойные деяния. Не беда, если они немного эксцентричны, как этот импульсивный итальянец.

— Цезарь, даруй моему раздробленному отечеству мир и счастье!

С трона доносятся неспешные, взвешенные успокоительные слова:

— Этого я и хочу, Данте Алигьери. Я хочу быть миротворцем, который повсюду восстанавливает справедливость и возвращает на родину безвинно изгнанных. И я надеюсь, Бог и удача будут со мной!

«Бог и удача!» Как заблудившийся в пустыне мечтает о глотке воды, так и несчастный, забытый Богом и людьми изгнанник упивается словами надежды, радующими сердце.

Он не помнит, как вышел из роскошного зала. Помнит только одно: что мир обрел для него новый облик, что снова стоило стать человеком, поскольку Господь послал спасителя!

На следующий день, в праздник Епифании, пришлось замолчать злопыхателям и придирам. Потому что великолепие нового короля, увенчавшего свою главу в церкви Святого Амвросия железной короной лангобардов — ровно два года спустя после того, как в Ахене он принял корону короля Германии, — оказалось выше всяких похвал. Прибыли, например, посланцы из старого имперского города Пизы, облаченные в праздничные одежды, в сопровождении блестящей свиты, вооруженной богатым оружием. Они вручили королю шестьдесят тысяч дукатов из государственной казны Пизы и дали слово при его благословенном въезде в их город вручить ему такую же сумму. Многие прочие посланники клялись королю Генриху в верности и признавали его своим властителем. К числу немногих городов, оставшихся в стороне, принадлежала и Флоренция. Там уже были назначены посланцы и закуплено сукно для праздничных одежд, но влиятельные гвельфы сорвали отправку послов, опасаясь, что Генрих вернет изгнанников и сделает их властителями города. Приверженцам короля это неприятное известие не испортило настроения: Флоренция не уйдет от своего наказания!

Разыскать прославленную железную корону лангобардов не удалось, поэтому пришлось заказать новую; она была выполнена в форме лаврового венка и украшена великолепными драгоценными камнями.

Их величества Генрих и Маргарита предстали перед ликующим народом на великолепно украшенных конях, покрытых красными попонами. Белокурая королева, облаченная по галльскому обычаю в просторные одежды, благосклонно улыбалась.

В тот же день король посвятил сто шестьдесят дворян в рыцари. Он надеялся вскоре преодолеть скрытое сопротивление.

Один человек из толпы был в тот знаменательный день охвачен особой радостью.

«Если бы вы знали, — говорил он про себя, — если бы вы только знали, что скоро отец вновь окажется среди вас, как счастлива будешь ты, Джемма, моя любимая жена! Как обрадуетесь вы, Пьетро, Якопо, Антония и Беатриче, все вы, мои любимые дети!»

Флорентийцы были серьезно озабочены. Не возникнет ли плохих последствий из-за того, что они не направили навстречу приближающемуся императору Генриху своих посланцев, ибо не ждали от него ничего хорошего для себя. Император — так повсюду титуловали Генриха, хотя он еще не был увенчан императорской короной, — заявил представителям других городов:

— Они поступили дурно, поскольку Мы намеревались сделать всех флорентийцев, без всякого исключения, Нашими любимыми подданными, а их город превратить в Наш питомник невест и центр Нашей империи.

Что касается почетного звания императорского дома невест, то подобной чести для себя флорентийцы отнюдь не жаждали, и если бы самонадеянный жених вознамерился приблизиться к их городу, то был бы с позором изгнан оттуда! Поэтому городские власти не сидели сложа руки. Из числа горожан набрали тысячу конников, завербовали новых наемников, срыли старые городские стены и возвели новые по всем правилам тогдашней фортификационной науки.

В поисках сильного и надежного союзника обратились к Роберту Неаполитанскому. Тот отправился в Авиньон к Папе, поскольку с началом «авиньонского пленения Пап» Рим перестал быть резиденцией наместника Христа. В Авиньоне король Неаполя присягнул Папе Клименту V[61] на верность, став его вассалом, и принял из его рук корону. На обратном пути Роберт побывал во Флоренции и остановился в доме Перуцци. В его честь были устроены великолепные рыцарские турниры. В союзе с ним флорентийцы рассчитывали спокойно ожидать приближения императора.

Между тем император Генрих занимался усмирением непокорных городов Ломбардии. Дух мятежа подобно скрытому огню пожирал доверие и достигнутые успехи.

Военный лагерь императора располагался у стен города Бреши. Власти удалили из города всех детей и стариков, оставив только способных носить оружие. Зубцы башен ощетинились метательными орудиями. Еще неделю назад стрелой из арбалета был убит мессер Галлерано — так итальянцы называли родного брата императора, маршала Вальрама из Люксембурга. Население города также понесло большие потери, в особенности от осадных башен и разного рода метательных машин.

С мрачным видом выслушал Генрих доклад военачальника. Тот сообщил, что во время вылазки осажденным удалось уничтожить несколько десятков храбрых воинов его величества и примерно столько же захватить в плен.

Но была и радостная весть. Послы, побывавшие в Авиньоне, привезли письмо святого отца, называвшее трех кардиналов, которым было поручено короновать императора в Риме императорской короной. Как только это произойдет, тогда и самый последний город, пока еще охваченный мятежом, покорится власти империи.

— Есть еще какие-нибудь послания? — поинтересовался Генрих.

Епископ Льежский почтительно поклонился.

— Да, ваше величество, но я не уверен, достойно ли именно это письмо быть прочитано сейчас[62] моим повелителем. Местами оно звучит почти дерзко, а советы, которые в нем даются…

— Дай его сюда! Кто это написал?

— Флорентийский изгнанник Данте Алигьери, который в Милане был удостоен чести припасть к стопам вашего величества.

С напряженным вниманием император принялся за чтение:

Император, охваченный негодованием, швырнул письмо на стол.

— С чего это все люди решили, что все знают?! Каждый набивается в советчики! Как я могу теперь отказаться от Бреши, когда на карту поставлен мой престиж!

— Это можно понять, ваше величество, — с дипломатичной улыбкой ответил епископ, — флорентийские изгнанники спят и видят, чтобы как можно быстрее вернуться домой!

— Это верно. Но не можем же мы подчинять свои военные планы желаниям отдельных лиц!

На этом все дело и кончилось.

Доложили о приходе рыцаря, который прибыл сообщить важную весть.

Эта новость оказалась самой важной из всех, что узнал император: тяжело раненный Теобальдо Брускианти, руководитель осажденных, взят в плен. Некогда он был другом императора и пользовался его покровительством. Теперь негодяю надлежало понести кару, которая по закону и справедливости настигает государственных преступников.

Сама светлейшая супруга императора умоляла его помиловать пленного — безуспешно: зашитый в бычью шкуру, он был подвергнут четвертованию. Его голову насадили на острие копья и выставили у ближайшей стены города.

Однако страшный приговор не вызвал у осажденных чувство парализующего страха, а, напротив, еще больше разжег их ненависть и придал им новые силы: они вывели сотню захваченных в плен на стены города и там, на виду у осаждавших, задушили их.

Между тем Данте и многие другие напрасно ожидали, что император придет в Тоскану. Даже во Флоренции качали головами, обсуждая это непостижимое явление. Историк Джованни Вилани пишет в своей хронике:

В один из ненастных, туманных дней октября 1312 года в трапезной монастыря Сан Сальви собрались за древним дубовым столом самые видные военачальники императорской армии. Хотя они и пили из серебряных бокалов, подаренных монастырю набожными людьми, огненное тосканское вино, вид у них был мрачный и недовольный. С тех пор как они, полные радужных надежд, покинули родную Германию и оказались в чужой, незнакомой стране, смерть успела вырвать из их рядов немало достойных. Первым погиб при осаде Бреши младший брат императора; его кузен, храбрый епископ Льежский, попал в плен и был заколот в Риме наемником с вражеской стороны; императрица, красивая и добрая, тоже была на том свете, унесенная болезнью… Кого смерть наметила сделать своей следующей жертвой?

Но хуже всего было то, что победная колесница никак не могла двинуться дальше.

— Никак не идет дело, — пожаловался граф Амадей Савойский, — мы торчим под Флоренцией с девятнадцатого сентября. Наши позиции расположены почти у самых пригородов, так что флорентийцы могут слышать звон нашего оружия и ржание наших лошадей. С тех пор мы не продвинулись ни на шаг. Наши солдаты вынуждены питаться кониной, а во Флоренции вдвое больше конников и вчетверо — наемников, чем у нас. Неудивительно, что торгаши проворачивают свои дела безоружными, как в мирные времена, и все городские ворота, за исключением одних, открыты!

В такой форме высказывать свое неудовольствие мог позволить себе не каждый, но граф Савойский приходился родственником императору — оба были женаты на сестрах.

Граф Генрих Фландрский, который, будучи маршалом императорского войска, разделял с ним ответственность за военное положение, не выказал никакой досады по поводу жалобы господина Амадея и только заметил:

— Если бы они по крайней мере сделали вылазку и приняли бой!

— Они не преминули бы сделать это, — ответил энергичный архиепископ и курфюрст Балдуин Трирский, — но у них нет опытного в воинских делах капитана. В этом отношении мы имеем над ними преимущество. Кроме того, я должен сообщить господам, что мы все же причинили некоторый ущерб самым злейшим нашим врагам. Мы опустошили всю местность к востоку от города, забрали весь урожай, сожгли загородные имения флорентийцев.

— Не вижу в этом особого смысла, — пожаловался граф Амадей, — когда их авангард попытался преградить нам путь, мы блокировали его в замке Анцифа — вместо этого нам следовало бы ввести в бой все свои силы и уничтожить противника. Вы знаете, как настойчиво я советовал императору поступить именно так, но нет, он надеется взять столицу Тосканы без сопротивления и велел продвигаться по ночам.

Теперь слово взял обычно очень молчаливый граф Роберт Фландрский, брат маршала:

— Не было бы ошибкой, если бы император незамедлительно двинулся к городским воротам. Убежден, он нашел бы их открытыми и слабо охраняемыми, и Флоренция была бы в наших руках. Но поскольку мы упустили время, горожане ударили в набат и взялись за оружие. Даже епископ стал солдатом, вместе со своими священниками он взял под охрану Амброзианские ворота. Между тем Лукка, Болонья, Прато и прочие гибеллинские города прислали осажденным свою военную помощь, и теперь наш противник обладает большим численным превосходством. Есть от чего прийти в отчаяние!

Маршал предостерег:

— Ради всего святого, только бы наши солдаты не прознали про такие пораженческие настроения!

— Не волнуйтесь, — успокоил архиепископ Трирский, — за пределы этих стен не выйдет ни слова из тех, что были здесь сказаны! Но я хотел бы обратить ваше внимание, господа, что самая большая ошибка императора, моего любимого брата, допущена уже давно. Может быть, вы помните, что в лагере под Бреши он получил письмо флорентийского изгнанника Данте Алигьери, который советовал ему не растрачивать свои силы в долине По, а, взяв топор, уничтожить корень зла — Флоренцию! Совет был хорош, жаль, что Генрих к нему не прислушался!

Маршал взял его величество под защиту:

— Теперь легко говорить… Во всяком случае, еще не все было бы потеряно, если бы император не был болен. Без него наши разговоры не имеют смысла…

— Как у него сейчас со здоровьем? — спросил граф Савойский. — Лихорадка Отступила?

В этот момент в трапезную вошли двое мужчин — настоятель монастыря и императорский лейб-медик. Они успели уловить последние произнесенные в трапезной слова, и медик тут же дал ответ:

— Господа конечно же говорили о здоровье его императорского величества. Так вот, болезнь отступила, и есть надежда, что вскоре император совершенно поправится.

— Господа не станут возражать, — спросил настоятель монастыря, — если я составлю им компанию?

— Добро пожаловать, — подтвердили военачальники. Они, разумеется, знали, что, подобно большинству клерикалов, этот иерарх был гвельфом, а значит, и тайным недругом императора, но в его поведении не было ничего, к чему можно было бы придраться.

Разговор пошел о монастыре и его обитателях.

Трирский курфюрст[72] поинтересовался:

— А кто погребен в могиле, что на монастырском дворе? На ней стоит только крест без надписи и растет розовый куст.

— Там лежит один из флорентийских дворян, Корсо Донати. В жизни он слыл честолюбивым человеком с далекоидущими планами, его боялись, им восхищались, но в конце концов, спасаясь бегством от преследования своих земляков, он был заколот каким-то испанским солдатом. Это поучительный пример для всех, кто, обуреваемый безбожной гордыней, стремится преодолеть пределы, положенные Провидением.

Немецкие князья и дворяне многозначительно переглянулись. Они прекрасно поняли намек на императора Генриха.

Граф Савойский возразил:

— И все-таки подчас бывает удивительно, как иной человек, выросший в стесненных обстоятельствах, впоследствии становится повелителем мира. Достаточно упомянуть только тех пап, которые родились в семьях мелких ремесленников и крестьян. Или об императоре Рудольфе Габсбургском, Адольфе Нассауском и Генрихе Люксембургском, которые некогда были мелкими графами. Что касается нашего нынешнего императора, один астролог уже давно предсказал ему, что он в конечном счете завоюет свет.

При этих словах настоятель рассмеялся. Это была открытая презрительная реакция человека, которому известно больше, чем остальным.

Немецкие дворяне стиснули зубы. Вспыльчивый Дитер фон Катценельнбоген, близкий друг императора, схватился за рукоятку меча. Однако настоятель сделал вид, будто не заметил охватившего всех возбуждения. Он сказал спокойным, слегка насмешливым тоном:

— Это пророчество, господа, уже исполнилось, потому что прямо по соседству с вашим военным лагерем есть дорога, ведущая в тупик, которую люди называют «концом света».

Военачальники в большом смущении смотрели друг на друга. Неужели это и есть исполнение замечательного предсказания? Светлая надежда рассеялась как дым?

В это время двери распахнулись, и в трапезную вошел император Генрих, бледный, исхудавший, с горящими глазами.

Приветствуя его, вассалы поднялись со своих мест.

— Что случилось? — спросил император. — Вы все так странно смотрите на меня.

Неловкое молчание нарушил граф Савойский:

— Ничего особенного не произошло, ваше императорское величество.

— И все-таки я хочу знать…

— Я рассказывал, что вашему величеству было пророчество, якобы вы завоюете мир. И тут… и тут…

— И тут я сказал, — безжалостно добавил настоятель, — что это предсказание уже исполнилось, поскольку дорогу возле вашего военного лагеря местные жители называют «концом света».

— И это вас так обескуражило, господа? Садитесь, прошу вас!

Все последовали его приглашению после того, как император занял место во главе стола.

Страдающий Генрих, которого еще несколько часов назад трясла лихорадка, закрыл глаза. Если бы он хотя бы сколько-нибудь верил в недобрые предзнаменования, у него действительно были бы причины для печали. Как он стремился спасти итальянский народ, стать выше отдельных партий, начать борьбу с нуждой и нищетой! Но его добрая воля не была понята, его встретила жгучая ненависть, и только эгоизм и корыстолюбие искали помощи у трона. Поэтому повелитель, стоявший выше толпы, в конце концов вынужден был стать на сторону одной партии. А как печально все выглядело тогда в Риме во время коронования императорской короной, когда только угрозы и насилие вынудили трех прибывших из Авиньона кардиналов увенчать германского короля императорской короной, да к тому же в Латеранском дворце, а не в соборе Святого Петра, который был недосягаем, ибо его обороняли римские солдаты! Во время торжественного пира вокруг свистели вражеские стрелы! И даже у «верных императору» римлян эта верность исчезла подобно снегу под жаркими лучами солнца, когда дело дошло до уплаты налога только что коронованному императору — лишь евреи по обе стороны Тибра уплатили тогда установленные налоги!

О, Генрих Люксембургский прекрасно знал, что даже преданные друзья называют его непрактичным фантазером, мечтателем!

Император открыл глаза.

— Простите, господа, — произнес он тихим голосом, — я все еще чувствую себя не вполне здоровым. Но не думайте, что объяснение, которое дал недавно господин настоятель, способно лишить меня мужества! Подобные астрологические предсказания двусмысленны и обманчивы, как в прежние времена предсказания Дельфийского оракула[73], поэтому разумные люди не должны придавать им серьезного значения. Разве я когда-нибудь претендовал на то, чтобы завладеть всем светом? Быть таким властителем, как Александр или Цезарь? Или я перешагнул через Альпы, гонимый тщеславием или преступной страстью к кровопролитию? Я прекрасно знаю, что все вы, мои друзья, охотнее остались бы дома, в Германии, в том числе и я, можете мне поверить! Но я призван был решить задачу, поставленную мне Господом, в качестве справедливого императора способствовать установлению мира и благоденствия в империи. Здесь я не мог проявить малодушия! Короли и орлы должны стремиться ввысь! И я надеюсь, что и Флоренция еще поймет, что идет на пользу установлению в ней мира. А если сама не додумается, придется принудить ее к повиновению!

Вскоре Генриху пришлось убедиться, что силой ему Флоренцию не взять. А надежды, что гордый народ покорится по своей воле, император уже давно похоронил. В ночь на тридцать первое октября, в канун праздника Всех Святых, он приказал собрать и погрузить походные палатки и предать лагерь огню, готовясь вступить в бой с неприятелем. Во Флоренции развернули боевые знамена, а набат призвал войска собраться на рыночной площади. И только в разгар следующего дня удалось вывести войска из ворот организованным порядком. Вскоре выяснилось, что император готов завязать сражение, однако, несмотря на тройной перевес в живой силе, флорентийские войска вступить в бой не осмелились…

Наступил новый год, полный борьбы и забот. Положение императора неуклонно ухудшалось. Его войска таяли — сказывался недостаток провианта и денег. Но величие его духа оказалось сильнее нужды. Успех не мог спровоцировать его на бахвальство и зазнайство — неудача была не в состоянии сломить его мужества! Напротив, дух его креп, а энергия росла. У него родился простой план: «Я не стану больше сражаться с Флоренцией и всей остальной Тосканой! Я возьму быка за рога, брошу все свои силы на борьбу с Робертом Неаполитанским и отберу у него его земли, потому что властитель Италии — я!»

Жребий был брошен. Корабли собрались плыть на юг. Там, в Неаполе, где сидели потомки гнусного Карла Анжуйского, который казнил Конрадина и завладел его наследством, там предстояло взвиться императорским орлам! И пусть даже Папа Климент, находящийся под французским влиянием, угрожает предать Генриха анафеме, если он вступит в Неаполь, — император Генрих мужественно и смело смотрит в будущее. Он верит в свое благородное дело, в храбрость своих немецких и итальянских сторонников, в военный флот города Пизы и союзной Сицилии, верит он и в немецкое войско под командованием своего младшего сына, короля Богемии, которое готовится перебраться через Альпы!

— Если Бог на нашей стороне, — утешает он себя, — ни Папа, ни Церковь не сумеют нас погубить, пока мы не разгневаем Господа!

В Пизе Генрих собрал свои силы и на весь мир провозгласил, что король Неаполитанский приговаривается к смерти за преступления против императора. И мир затаил дыхание. Скоро судья вынесет приговор, скоро Италия станет единой!

Восьмого августа 1313 года император вместе с войском выступил в путь, чтобы вершить расправу. Король Роберт уже смирился с тем, что спасти его может только одно — бегство во Францию!

Бежать ему не пришлось…

Таинственная, загадочная сила, которая так часто меняет все, связанное с надеждами или опасениями смертных, одним ударом перечеркнула все планы мужественного властителя! Двадцать четвертого августа 1313 года Генрих VII скончался от лихорадки. Произошло это в Буонконвенте, недалеко от Сиены.

Для гибеллинов и для всех, кто возлагал на императора свои последние надежды, этот удар оказался настолько неожиданным, что распространился слух, будто некий монах дал врагу гвельфов яд в причастии. Смерть императора вызвала великую скорбь не только в Пизе, которая похоронила в соборе труп властителя, но прежде всего среди того множества несчастных изгнанников, которые теперь больше не видели путей к возвращению на родину.

Данте Алигьери также погрузился в глубокий траур. Рассеялась светлая мечта о мессии нового времени, о справедливости, мире и счастье!

Но Флоренция и прочие гвельфские города захлебывались радостью, и в ходе величественных процессий, во главе которых несли крест, священники и прихожане пели благодарственные псалмы. Некий пришелец, задумавший перевернуть мир, стал достоянием земли, и страна снова радовалась обретенной свободе!

В ранний утренний час, как только открылись городские ворота Лукки, Данте Алигьери поспешил выбраться на природу. Он полной грудью вдыхал свежий воздух летнего утра, сняв с головы свой синий, несколько уже поизносившийся берет и радостно приветствуя восходящее солнце.

Глубокая печаль теснила сердце поэта. Он все еще не мог взять в толк, отчего Господь уготовил высоким стремлениям императора Генриха столь скорый конец. Как торжествуют теперь противники воцарения мира в Италии, как скорбят все те, кто жаждал наступления нового века справедливости и мира!

Теперь Италия представляет собой не что иное, как юдоль скорби и царство рабства, корабль без рулевого, когда кругом бушуют ужасные штормы! И ему самому, флорентийскому изгнаннику, подобно многим другим людям, разделившим его судьбу, приходится окончательно распрощаться с надеждой на возвращение к своим близким!

О, если бы можно было забыть прошлое, тогда, возможно, бурная душа поэта обрела бы желанный покой!

Но разве нет никакого иного выхода? Ну отчего же нет? Его отыскал святой Августин, сказавший: «Наше сердце не знает покоя до тех пор, о Господи, пока не обретет успокоения в Тебе!» Успокоение в Боге! Все, что требуется для этого успокоения, Данте всегда носит при себе. Он прекращает свои бесцельные странствия, присаживается на поросший мхом обрубок дерева, достает небольшую книжицу и погружается в чтение. Это одно из самых удивительных религиозных сочинений всех времен — «Откровение Иоанна Богослова»[74]!

Хотя Данте давно едва ли не наизусть знает священные книги, они неизменно влекут его и позволяют его душе воспарить над серой обыденностью будней.

Блестящими глазами, которые, похоже, не замечают окружающего земного мира, поэт любуется прозрачными, как стекло, каплями росы, блестящими в траве. Но на этот раз его мысли занимает не красота природы — они обращены к боговдохновенному пророку на Патмосе. И фантазия Данте рисует величественные картины «Откровения?»: всадников, несущих смерть и разрушение, свадьбу Агнца, певцов по берегам стеклянного моря, священного города с золотыми улицами. Каким утешением представляется звучащее свыше тысячи лет напоминание: «Будь верен до смерти и дам тебе венец жизни!» Изгнанник почти завидовал великим апостолам, которые также подвергались преследованиям в борьбе с земными владыками, изо дня в день вынуждены были опасаться быть брошенными в темницу и подвергнутыми унизительным пыткам. И все же они взирали на своих гонителей и хулителей с улыбкой презрения, потому что были удостоены чести подниматься на такие высоты и опускаться в такие бездны, о которых не имеют представления ни простой народ, ни земные философы и мудрецы. Ибо, хотя их постоянно одолевали земные страдания, им тем не менее было ведомо высшее блаженство — быть взятыми в рай и слышать сокровенные слова, которых не в силах выразить ни один из смертных!

Как давно минуло то святое время!

И все же разве сегодня Господь уже не нуждается в избранных, которых он проведет через бездны скорби и ужасы царства мертвых, чтобы дать им созреть для выполнения некоего высокого предназначения, которых он затем наделил бы высокой силой прозрения, взял в рай, и они, как некогда святой Иоанн, удостоились бы милости слышать таинственные слова, которые не дано услышать простым смертным?

Неужели спустя тысячу лет зов Господа смолк?!

Нет, о нет! Данте Алигьери, все существо которого охвачено странным воодушевлением, ощущает это с безошибочной уверенностью человека, услышавшего Божественное признание: да, еще есть избранные, которым позволено слышать небесное послание и передавать его другим. В огне страданий они становятся чище, им приходится отказывать себе во многом из того, что другим представляется совершенно необходимым для полноты человеческого счастья, им предстоит научиться безропотно сносить ненависть, насмешки и презрение, но все это представляется мелким и ничтожным в сравнении с невыразимым блаженством небесной миссии — сподобиться стать посредником между небесным раем и маленьким человеческим мирком, которому можно петь и говорить то, что сам Господь соблаговолит донести до своих избранников!

И пусть даже люди в большинстве своем низки и подлы, ибо мелочная нужда привязывает их к земле или сытое самодовольство мешает их душам воспарить в небесные выси, — среди них, земных братьев и сестер, непременно найдутся тысячи и тысячи таких, которые испытают чувство счастья и благодарности, услышав священную небесную песнь, поднимающую их над ничтожеством земного бытия.

Писать стихи — значит наслаждаться творчеством. Поэзия — это преображение земного.

Правда, поэту дано доносить до своих слушателей не только светлое, прекрасное и сладостное — он должен спускаться в бездны ада, страдать вместе с теми несчастными, которые уже давно потеряли всякую надежду, сопереживать тем, кто доволен наказанием в чистилище, ибо надеется рано или поздно оказаться среди душ, испытывающих блаженство! Какое невыразимое счастье для поэта — сподобиться описывать прелести рая, где слышится музыка небесных сфер, а в Эмпирее[75] обитает сам Господь!

Да, так оно и будет! Данте Алигьери создаст стихотворную песнь, которая отразит все страдания и все блаженство людей. Так повелевает ему Бог!

Данте, некогда легкомысленный трубадур, сочинявший изящные канцоны и сонеты в честь прекрасных земных женщин, Данте, стремившийся с мужским честолюбием быть заслуженно увенчанным лаврами за свои успехи в управлении государством и в философии, — этот Данте, давно уже скитающийся по земле изгнанником, погрузится теперь в глубины светлых и темных загадок Вечности! А когда в невообразимый час дня и ночи он испытает на себе муки грешников и блаженство праведников, тогда перо его запечатлеет все то, что подскажет ему душа, и родится песнь, которая заставит людей заслушаться, а ее создателю принесет бессмертие!

Когда же он завершит свою песнь — милостивый Бог наверняка даст ему на то и время и силы! — упрямые, недалекие флорентийцы хлопнут себя рукой по лбу и скажут: «Что мы натворили?! Мы отправили в изгнание одного из наших, на чужбину, — и, смотрите, он стал большим поэтом во славу Небесного Отца! Давайте призовем его на родину, пусть он читает и объясняет нам свое творение в Сан Джованни, где некогда крестился, а мы увенчаем его по заслугам лаврами поэта!»

Издалека донесся звон колокольчиков — там паслось стадо овец. Солнечные лучи сделались более горячими, они весело играли на сочной зелени тутовых деревьев.

Данте Алигьери протер глаза: он оглянулся кругом, как человек, только что пробудившийся от чудесного сна и еще не успевший понять, где же он находится. Улыбка тронула гордые губы изгнанника. Он понимал, что минувший час круто изменил всю его дальнейшую жизнь и творчество.

Теперь на него снизошел новый дух, как некогда на молодого Саула, когда тот получил весть, что станет царем израильтян. И Данте Алигьери не ошибся: тот час, когда он убедился, что его, поэта-изгнанника, само Небо благословило на выполнение прекрасного предназначения, — это и был час зарождения «Божественной комедии»[76]!

Раз за разом внутреннее беспокойство гнало Данте далеко от Лукки. Отвлекшись на время этих путешествий от мучительных мыслей, вновь и вновь не дававших покоя изгнаннику, набравшись достаточно свежих впечатлений, убедившись, что новые люди, с которыми ему довелось познакомиться, совершили уже известные ему ошибки, поэт всегда охотно возвращался в Лукку. Даже в этом скучном городе ему хватало душевных переживаний, он умел приметить загадочные лица, так же как святой Иоанн на тихом острове Патмос, точно всякий раз, чтобы внутренне собраться, флорентийский изгнанник нуждался в новых земных впечатлениях, способных затронуть его сердце. Ведь он был еще не в тех годах, когда мужчина довольствуется тем, что вспоминает о радостях и наслаждениях скромно прожитой жизни.

И на этот раз над поэтом словно пронесся весенний ветерок Божественного духа. Капля райского счастья скрасила горечь, которая наполняла его жизнь, и зимняя пустыня преобразилась в солнечный майский сад.

В Лукке он присутствовал на празднике, посвященном скачкам. Данте здоровался со многими людьми И завязал разговор с приветливой миловидной девушкой, которая случайно оказалась рядом. Стоявший возле нее отец также обрадовался разумным и поучающим речам незнакомца и по окончании праздника пригласил посетить его с дочерью. Когда Данте вспоминал о том часе, его всегда удивляло, что пышность праздничных одежд и украшений лошадей, равно как и мастерство музыкантов, знаменосцев и наездников, не так сильно захватили его, как тонкие черты бледного лица и тихая улыбка синьорины Джентукки. И позже он с радостью отметил, как восприимчива эта девушка к творчеству художников и поэтов, каким тонким вкусом она обладает.

Жаль, что теперь всему этому должен прийти конец! Данте показалось опасным продолжать оставаться в Лукке.

— Вы сегодня так молчаливы, мессер Данте!

— Я опять вынужден уезжать, Джентукка!

— И это вас печалит, не так ли? Отца тоже. И…

— И тебя?

— И меня, сударь!

Данте с удовольствием оглядывал прелестную фигуру в нежном светло-зеленом одеянии.

— Ты славная девушка, Джентукка!

— Почему вы так решили, сударь?

— По твоим глазам, Джентукка!

— О, по ним не много можно определить.

— Не скажи. Глаза — зеркало души, даже если иной раз и несколько завуалированное.

Девушка лукаво спросила:

— А моя душа тоже затянута пеленой?

Тут Данте обеими руками обнял девушку и заглянул ей прямо в миндалевидные темные глаза. Она несколько смущенно улыбнулась и наклонила голову, так что золотые нити ее сетки для волос сверкнули на солнце. Обеими руками Данте нежно схватил девичью голову и мягким движением приподнял ее, медленно приблизил свои губы к ее губам… и запечатлел на них долгий жаркий поцелуй.

В первый момент Джентукка испуганно уставилась на мессера Данте, но потом ее лицо снова осветила детски-дружелюбная улыбка, — она знала, этот человек не злой, он не опасен для девушки; он не допустит ничего такого, чего следовало бы стыдиться, и ей не придется обращаться с молитвой к Пресвятой Деве Марии; он нечто вроде отца или доброго дядюшки.

В этот момент Данте словно очнулся от сна, черты его напряженного лица разгладились, правой рукой он задумчиво провел по своим уже кое-где поседевшим волосам.

Неужели бури страсти еще не отшумели в сердце мужчины, которому минуло пятьдесят лет? Ты выиграл уже немало любовных сражений, Данте Алигьери! И ты все еще не в силах обуздать бушующее в тебе жаркое пламя, опасное пламя!

— Ты испугалась, Джентукка?

Девушка ласково, с пониманием посмотрела на пожилого человека, словно дочь на отца.

— Нет, мессер Данте.

— И не следует пугаться, Джентукка! — сказал поэт, погладив девушку по щеке.

Джентукка поднялась на цыпочки, обняла Данте за шею и поцеловала, нежно и искренне. Потом она мягко высвободилась из его объятий, сказав:

— Сядьте же, мессер Данте!

— Мы, наверное, не увидимся больше ни разу в жизни, Джентукка. Но я тебя не забуду. Надеюсь, что вскоре ты обретешь свое счастье с каким-нибудь славным человеком. Ты умеешь любить, Джентукка, потому что любовь и благородное сердце неразлучны.

Глаза девушки наполнились слезами.

Когда поэт вернулся в свою каморку, в душе у него все пело, чего давно уже не наблюдалось. Он никогда не был баловнем судьбы, но на этот раз счастье само упало ему в руки.

Он взял в руки набросок стихотворения и попытался запечатлеть картины, которые переполняли его душу. Он быстро писал о прекрасных женщинах, которые помогали ему подняться к звездам, о чудесных цветах в роскошной долине. «Они кажутся то золотыми, то серебристыми, то белыми как снег, они светятся во тьме; и только что расколотый изумруд не смог бы даже близко сравниться с цветом травы и цветов в этой долине».

Все эти мысли и образы — их следовало вплести в священную песнь, которая стала жизненным призванием изгнанника из Флоренции:

Старуха вдова, в скромном домишке которой в Лукке жил Данте Алигьери, с важностью поглядывая на своего постояльца, живо рассказывала ему, часто подтверждая собственные слова кивком головы:

— Да, мессер Данте, это было ужасное время, когда в прошлом году наш прекрасный город завоевал Угуччоне делла Фаджиола. Я не хочу ничего сказать против него, в самом деле, нет, он большой господин и очень знаменит. Поэтому город Пиза и сделал его своим правителем, после того как какой-то монах отправил на тот свет императора Генриха. Но одной Пизы Угуччоне показалось мало, ему захотелось прибрать к рукам и нашу Лукку! А уж что творили здесь его солдаты, нам, бедным людям, и вспомнить страшно. Но, правда, грабежи продолжались восемь дней, и только потом все успокоилось: каждого солдата, который продолжал мародерствовать, строго наказывали. Угуччоне — сторонник спокойствия и порядка, этого у него не отнимешь.

Данте прервал поток слов старухи:

— А вы знаете и сыновей сера Угуччоне?

— Ну как же, мессер Данте! Правда, только то, что мне, бедной женщине, довелось услышать от других, которые больше меня видятся с важными господами. Так вот, Франческо, наш подеста, говорят, довольно буйный парень, не прочь поволочиться за девушками. Но я не имею ничего против, мессер Данте! Ведь Франческо еще молодой человек, не успел перебеситься! Остальные сыновья тоже, говорят, все в отца, такие же грубые и отчаянные! Ведь Угуччоне — точь-в-точь как великан Голиаф, люди говорят, такой не побоится вытащить и черта из ада. Боже мой, да это же просто крамольные речи. Разве вы не знаете этого гиганта — предводителя гвельфов?

— Пока что только понаслышке. Но вот вчера, когда я оказался на площади перед собором, ко мне неожиданно подошел Франческо и сказал, что его отец уже давно хочет со мной увидеться и побеседовать, и сегодня после полудня я должен пожаловать во дворец.

От страха хозяйка квартиры всплеснула руками:

— Святая Мария, Матерь Божия! И это вы говорите мне только сейчас! А мне и невдомек, какой важный господин поселился в моем доме! Ах, несчастная я женщина!

— Не болтайте глупостей, донна Катерина! Отчего это вы вдруг несчастная женщина?

— Вы же знаете, что я имею в виду, мессер Данте! Ведь перед этим… Но послушайте, все, что я говорила против благородного синьора Угуччоне и его высокородных сыновей, я беру назад! Не правда ли, дорогой мессер Данте?

— Но зачем же? Вы же говорили про них только хорошее.

— Не правда ли? Так оно и есть. Вы мой свидетель, мессер Данте, что я только хвалила этих славных господ. О Боже, ну когда же и нашему брату, простым людям, так повезет, чтобы и нас заметили такие важные персоны! Но в этом платье вы не можете появиться во Дворце правительства, мессер Данте! У вас нет чего-нибудь получше?

— К сожалению, нет, — грустно улыбнулся Данте, — придется серу Угуччоне довольствоваться этим моим нарядом.

Повелитель Пизы и Лукки и предводитель гибеллинов очень тепло разговаривал с флорентийским изгнанником. Угуччоне поведал ему, что германский король Людвиг Баварский подтвердил за ним и обоими его сыновьями право на владение несколькими замками в долине Арно и заранее отдал им в лен всю землю, которую они отвоюют у врагов. Потом он спросил, надеется ли Данте опять оказаться на родине.

— Теперь, после преждевременной кончины императора Генриха, вся надежда на вас, мессер Угуччоне. Вы высоко держали императорское знамя, и Господь явно благоволит к вам.

— Да, — согласился Угуччоне с гордостью человека, знающего себе цену, — над колыбелью мне не пели, что в свое время в моей власти будут тысячи людей.

Данте с легким укором ответил:

— Важнее, чтобы вы могли делать добро этим тысячам людей, чтобы вам достало силы и власти править в мире и справедливости. И тот, кто был так отмечен Богом, тому счастье не изменит до самого конца, хотя бы он и отличался истинным смирением.

Лицо знаменитого полководца могучего телосложения выражало гораздо больше вызывающее высокомерие, нежели скромность и смирение.

— Я подмял под себя эту богиню судьбы, Фортуну. Теперь она вынуждена покоряться моей воле!

Данте серьезно возразил:

— Вы знаете, сударь, что наши языческие предки верили в богов. Для нас, христиан, которые почитают только одного Бога, те боги и богини — бессильные существа, рожденные фантазией язычников из страха и надежд. Но мы должны их рассматривать как подобия и символы. И ни одна фигура из того учения о богах не представляется мне несущей столько правды, как Фортуна, крылатая указательница доброй и злой судьбы. Она с улыбкой вращает свое колесо. Люди, которые еще вчера были подняты ею на вершину счастья, сегодня утром оказываются во тьме поражения. Еще вчера короли, послезавтра — бедняки!

— Погодите, Данте! — со смехом воскликнул Угуччоне. — Вы стали для меня мрачной Сивиллой! У других бы мороз пошел по коже, если бы они услышали ваши речи, однако я смеюсь над этим.

Гость из Флоренции остался серьезным.

— Я не обижаюсь на вашу шутку, синьор. Может быть, необходимо, чтобы вы высмеяли мои мысли, синьор, поскольку иначе вам недостанет силы действовать! Я не хотел бы желать, чтобы моя горькая судьба когда-нибудь постигла вас, судьба бедного изгнанника, который мечтает вернуться на родину и не может найти дорогу домой.

— Что вам вздумалось, Данте Алигьери? Вы не стояли во главе государства, у вас не было возможности, находясь на важном государственном посту, одолеть судьбу. Пусть будет, что будет — я не боюсь будущего! А теперь давайте отбросим в сторону все мрачные мысли — моя жена приглашает вас к столу. Вы — мой гость, дорогой Данте!

Угуччоне готовился к войне против главного врага гибеллинов — против старой столицы гвельфов Флоренции. С ней самым тесным образом сотрудничала Пистойя, с тех пор как в 1305 году голод заставил ее стать на сторону флорентийских черных. Угуччоне вторгся в область, принадлежавшую пистойцам, и отобрал у флорентийцев много крепостей, которые или разрушил или наводнил своими людьми из Пизы. Наконец он вступил в пределы самой Флоренции и предпринял осаду горной крепости Монтекатини в устье реки Ниеволе. В этой крепости флорентийцы оставили свой гарнизон для того, чтобы обезопасить дорогу, ведущую к родному городу.

Когда известие о начале осады достигло тосканской столицы, ее охватил страх и смятение. Этому жестокому Угуччоне были по плечу любые дьявольские козни. Посланцы загоняли лошадей, лишь бы передать союзникам красочное описание надвигающейся опасности: «Спешите нам на помощь, ибо мы находимся в крайне бедственном положении и малейшее промедление грозит величайшей опасностью».

Не прошло и четырех недель, как флорентийцы собрали военную силу, которая значительно превысила численность войска Угуччоне. Принц Филипп, брат короля Роберта Неаполитанского, выехал шестого августа 1315 года из ворот Флоренции, благословляемый испуганным населением.

— Будьте спокойны, — утешали стариков и женщин вооруженные ремесленники и наемники, — уж мы справимся с ними, все будет хорошо!

Когда Угуччоне делла Фаджиола увидел, насколько многочисленны его враги, которые намерены прогнать его и освободить крепость, в глубине души ему стало страшно. Но он не подал и виду, демонстрируя полнейшую уверенность в победе.

Оба войска расположились друг против друга — на противоположных берегах реки Ниеволе. Каждый всадник с копьем, каждый пеший воин знал, что вся Италия напряженно следит за исходом борьбы: кто победит, гвельфы или гибеллины, Флоренция или Пиза?

Флорентийцы и их союзники с ликованием убедились, что Угуччоне готовится отступить, однако ему перерезали путь: он попался словно мышь, которая уже чувствует у себя за спиной кошачьи зубы.

Сражение началось двадцать девятого августа. С обеих сторон раздавались сигналы труб, словно вопросы и ответы. Из рядов противников вырвались навстречу друг другу всадники, презирающие смерть. Лучи жаркого августовского солнца отражались в шлемах и на остриях копий.

После всадников вперед пошла пехота. В рукопашной схватке каждый ощущал горячее дыхание противника. Сражающиеся обливались потом. Кровь покрывала металлические панцири и застывала на жаре коркой, образуя черные пятна. «Да здравствуют лилии Флоренции — да здравствуют орлы Пизы!»

— Видите того, что со светлым пучком перьев на шлеме? Это Франческо, подеста Лукки, сын тирана Угуччоне! Нужно уложить его! Вперед!

Конные флорентийские всадники с копьями наперевес с боевым кличем бросились на сына прославленного полководца. Франческо защищался как лев. В конце концов он все же был убит.

— Отомстим за Франческо делла Фаджиола! Смерть вождям гвельфских псов!

Пылкие неаполитанцы заметили, что гибеллинские всадники помчались к роскошно одетому принцу Пьеро, сыну короля Роберта. Вокруг него тут же образовалось оборонительное кольцо из солдат с занесенными над головой боевыми топорами. Но это не помогло: тяжелые всадники прорвали кольцо оборонявшихся и сын неаполитанского короля остался лежать на земле с раскроенным черепом.

Победителей долго не удавалось определить: успех склонялся то на сторону гвельфов, то — гибеллинов. Но когда на поле сражения опустились вечерние тени, а место разыгравшейся трагедии осветили огни факелов, выяснилось, что бесспорным победителем стал Угуччоне. Гарнизон крепости открыл ему ворота, моля о пощаде. В плен Угуччоне попали полторы тысячи гвельфов, а более двух тысяч пало в сражении. В то же время гибеллины понесли ничтожные потери. Но в это небольшое число погибших попал и Франческо: храбрый, полный надежд сын победившего полководца.

Когда весть об исходе битвы при Монтекатини — одной из крупнейших и кровопролитнейших в истории средневековья! — достигла гвельфских городов, там настала великая скорбь. Жители Флоренции, Болоньи, Сиены, Перуджи и Неаполя, как сообщает хронист, «надели траур по своим погибшим согражданам». Настроение многих выразил в своей кощунственной песне поэт Фильгоре из Сан-Джиминьяно, обвинивший Бога за то, что тот отказал в помощи гвельфам:

И вот наступил великолепный праздник, заставлявший чаще биться сердца всех флорентийцев, — это был праздник Иоанна Крестителя, патрона и покровителя замечательного города на Арно! Предтечи мессии, который в этот день, двадцать четвертого июня 1317 года, разумеется, с особым благоволением взирал из небесных чертогов на своих подданных во Флоренции, находя их наилучшим образом готовыми и внутренне и внешне. Мостовые улиц были чисто выметены, баптистерий внутри празднично освещен и алтарь, посвященный Иоанну Крестителю, украшен зеленью и цветами. Торговые лавки и будки были закрыты. Люди, облаченные в праздничные одежды, с благочестивыми физиономиями спешили в церковь, чтобы воздать почести покровителю города и принести свои молитвы. Многие люди во Флоренции, носившие имена Джованни или Джованна, служили доказательством высокой любви, которой пользовался их крестный отец. Особую любовь питала к своему городскому святому беднота, потому что прежде всего он принадлежал им, — он, носивший одежду из верблюжьей шерсти и питавшийся саранчой и диким медом. Жаль только, что он не воскреснет из мертвых и не начнет проповедовать здесь, на Арно, вместо Иордана. Он бы сказал кичливым богатым купцам все, что о них думает!

На этот раз святому Иоанну была приготовлена совершенно особая радость. Существовал обычай каждый год в честь покровителя города миловать нескольких преступников, «приносить их в дар святому». В нынешнем году этот дар был столь существен, что люди не помнили ничего подобного, ибо светлого часа помилования ожидала целая дюжина таких бедных грешников.

Еще во время богослужения все, стар и млад, мужчины и женщины, юноши и девушки и даже маленькие дети, предвкушали великолепный спектакль, который ожидал их после полудня.

Но и перед этим горожанам было чем развлечься. Прежде всего, конными бегами. Особенно много любопытных скопилось на площади Санта Мария Новелла, где должен был состояться финиш скачек. У окон, из которых свисали драгоценные ковры, показались видные люди города, сознающие свое высокое положение: подеста, приоры и гонфалоньер справедливости. На свободном месте вблизи роскошной повозки в честь Иоанна, на которой развевалось золотое знамя и стояли на изготовку трубачи, ожидая знака, чтобы подать фанфарный победный сигнал, возвышался деревянный помост, на котором стояли несколько консулов цехов, исполнявших обязанности жюри. Все были в большом напряжении. Охрана с трудом сдерживала многочисленных уличных мальчишек, некоторые из которых бесцеремонно трогали даже бархатную обшивку повозки святого. Даже на наклонные балки домов, поддерживающие козырек над входными дверьми, ухитрились забраться любопытные из числа самых отчаянных, да еще умудрялись приветствовать проходящих по улице знакомых, со смехом окликая их сверху.

Оживленные разговоры помогали коротать время ожидания. Женщины делились между собой впечатлениями, как красиво и торжественно выглядела сегодня церемония, когда священник кропил участвующих в скачках лошадей, украшенных шелком, святой водой. Мужчины выясняли, чьи лошади будут на этот раз участвовать в скачках, и строили предположения, кто может надеяться завоевать сегодня палио. Кто-то с видом знатока рассказывал, что приятели изгнанного Басчира Тозинги, который сегодня должен был быть принесен в дар святому, безуспешно пытались добиться, чтобы во время пути от тюрьмы до баптистерия помилованный не надевал шутовской колпак позора.

— Было бы лучше, — говорили другие, — такого преступника, который собирался начать войну против собственной родины, казнить, чем миловать ради праздника!

В толпе произошло какое-то движение. Конский топот слышался все ближе и ближе. Лошади стремительно приближались. Каждым животным управлял фантино, который состоял на службе у владельца лошади, что подтверждалось гербом хозяина на его курточке. Неожиданно одна лошадь упала, и наездник кубарем перелетел через ее голову. Женщины вскрикнули. Собаки подняли лай. Возбуждение достигло своего апогея — и вот оно, решение жюри. Победителем стал молодой видный парень — он далеко обошел остальных, так что жюри вынесло решение единодушно. Счастливцу вручили палио — великолепный кусок темно-красного шелка, — сказав при этом несколько хвалебных слов. Зазвучали трубы, и народ разразился громкими ликующими криками. Отчаянные смельчаки тоже слезли со своих возвышенных мест, гадая, что теперь предстоит посмотреть.

— Скажи мне, Беатриче, как получилось, что ты не видела и не слышала того, что происходило на скачках? — поинтересовалась стройная девушка лет девятнадцати у своей спутницы, выглядевшей моложе. С первого взгляда было ясно, что они — сестры. На них были скромные муслиновые платья шафранового цвета с каштаново-коричневыми оборками. Темные шелковистые волосы, заплетенные в косы и уложенные наподобие венка, прикрывали расшитые вуали.

Та, что спросила, улыбнулась.

— Если ты заметила это, Антония, твое участие в скачках тоже нельзя назвать слишком активным.

— Ты угадала. Я все больше убеждаюсь, какая у тебя светлая головка. И такая умница собралась уходить в монастырь!

— Перестань, перестань, сестренка, — остановила ее младшая сестра, и мимолетная веселость на ее открытом лице вновь уступила место привычной серьезности, — я тебе отвечу. Перед этим я думала, не пригласить ли нам матушку пойти после полудня сюда с нами. Пусть она посмотрит, как выглядит церемония дарения преступников святому Иоанну. Она все еще тешит себя надеждой, что нашего отца помилуют и он сможет вернуться из изгнания. Мы не можем надеяться, что помилуют братьев, но они еще молоды, у них вся жизнь впереди.

— А почему ты собираешься лишить матушку этой надежды?

— Если она увидит, как унизительно и жалко выглядит возвращение помилованных, она поймет, что отец никогда на это не согласится.

— Конечно, Антония, она поймет отца, к тому же я уверена, что она и сама будет думать так же, как отец, и говорить самой себе: «В тысячу раз лучше есть горький хлеб изгнания, чем возвратиться домой с таким позором!»

— Надеюсь, ты права, Беатриче! Попробуем убедить матушку пойти с нами.

Сначала Джемма не хотела даже слышать о предложении своих дочерей. Она цеплялась за последнюю надежду, что ее любимый муж может вернуться домой, по крайней мере как дар Иоанну Крестителю, а с другой стороны, боялась, что такой способ возвращения может показаться ей слишком унизительным. Но в конце концов она сдалась. Она надела свой праздничный наряд, с того самого времени — а минуло уже семнадцать лет с момента вынужденного бегства ее мужа — она надевала его впервые. Поседевшие волосы достойная матрона обмотала жемчужной ниткой с пряжкой. Затем она направилась с детьми — хотя на сердце у нее было очень тяжело — на площадь к церкви Сан Джованни.

Бывшие изгнанники только что вышли из тюрьмы, где им пришлось провести некоторое время и заплатить денежный штраф.

Некая волна напряжения скользила по стоявшей плотно, голова к голове, толпе. Теперь пришла в движение повозка Святого Иоанна рядом с каррочио — боевой колесницей, величайшей святыней флорентийцев. Она была завешана дорогим бархатом и несла изображение Иоанна Крестителя.

А следом за повозкой святого, стыдливо опустив головы, шагали печальные герои дня. В дрожащих руках они несли горящие восковые свечи. Толпа вытягивала шеи, стремясь получше рассмотреть преступников. Всем непременно хотелось знать, с каким выражением они шли и как сидела на них митра — высокий колпак, который превращал его владельца в карнавального дурачка.

— Поглядите на этого долговязого, это Карло Манелли!

— А тот, что идет следом, это Басчира Тозинги.

— Как, тот самый, что два года назад в день Марии Магдалины вторгся в наш город? Ему нужно было бы отрубить его длинноносую голову, этому наглецу!

— Зачем же столь сурово, милая донна! Ведь он тогда кричал «Мир, мир!», а потом сразу сбежал!

Смех толпы покрыл насмешливые слова, в которых, несмотря на внешнюю невинность, скрывалось немало желчи.

У Джеммы, гордой женщины из рода Донати, супруги изгнанного Данте Алигьери, было застывшее, непроницаемое лицо со сжатыми бескровными губами. Вместе с детьми она отправилась в обратный путь. Дома она призналась:

— Вы совершенно правы, доченьки! Я не пожелаю отцу такого возвращения, да и сам он не согласится на это. Лучше будем и впредь с терпением и верой в милосердие Господа нести свое тяжкое бремя!

Однако Беатриче потихоньку разрабатывала свой план. Она собиралась отправиться к отцу и братьям, вести у них хозяйство, чтобы хотя бы отчасти заменить им утраченную родину. Матушка, конечно, не станет возражать.

Свою священную песнь Данте задумал как большое путешествие в ад, чистилище и рай. Началом своего странствия он выбрал Страстную неделю 1300 святого года. Тогда тридцатипятилетний поэт достиг вершины своей жизни. И если, в общем, верны слова, что наша жизнь длится семьдесят лет, то тот святой год Данте был вправе рассматривать как середину своей жизни.

Это было началом поэмы:

Три диких зверя — пантера, львица и голодная волчица — нагоняют на заблудившегося страх, однако тень Вергилия, поэта Древнего Рима, является ему и предлагает себя в проводники по двум потусторонним царствам: Аду и Чистилищу. Но в Рай язычнику, представителю земного разума, хода нет — эту миссию может взять на себя лишь блаженная Беатриче — Беатриче, представительница Божественного откровения.

Священная песнь рождается с трудом. Часть за частью, кусок за куском поэту предстоит увидеть все в общих чертах своим внутренним взором, чтобы затем планомерно сочинить ее, подчас в немалых муках. Жар его учащенно бьющегося сердца и безудержной фантазии должен соединиться и породниться с его холодным, зловеще ясным разумом.

Вдохновение не всегда посещает поэта, который иной раз безрезультатно пытается привлечь капризную музу поэзии. Тогда могут тянуться дни, недели и даже месяцы, а внутренние голоса хранят молчание, и поэтические образы остаются бескровными схемами.

Однако иногда бывает — часто среди молчаливых людей, на пыльной дороге или во время шумного пира, на который кичливый меценат пригласил бедного странствующего флорентийца, — что в глазах Данте вспыхивает лихорадочный блеск, его уши не воспринимают пустую болтовню, его уста не отвечают навязчивым любопытным и люди, пожимая плечами, отворачиваются от странного невежи — а ему видятся дьявольские рожи, раскаленные железные гробы, ангелы в белых одеждах; он слышит вой грешников и музыку высших сфер — и рождаются удивительные стихи, которые спустя столетия будут по-прежнему волновать думающих людей и приводить их в восхищение. Большие печальные глаза поэта на осунувшемся лице вспыхивают, и бескровные губы произносят едва слышные слова:

— Беатриче, некогда сладостная девушка моих любовных мечтаний, ты превратилась в блаженного ангела, который при помощи загадочных сил небесной любви поднимает меня, грешного, в иной, более прекрасный мир. Зови, мани меня, веди меня, Беатриче, приказывай мне, я следую за тобой, твой Данте!

Во время застолья у Кан Гранде в Вероне было шумно. Жареная дичь и сочные куски кабана были очень вкусны, а огненное южное вино, вновь и вновь доливаемое из красных пузатых бутылок в искусно шлифованные бокалы венецианского стекла, пришлось по душе самым завзятым кутилам. Громкие речи придавали пиру особый колорит. Гости похвалялись своими приключениями во время последней охоты на кабанов. Расхваливали храброго, знаменитого хозяина дома, который при Генрихе VII был его викарием — враги называли его тогда палачом в суде императора — и который после смерти Генриха все еще высоко нес гибеллинское знамя и держал врагов в страхе. Этот мужественный и честолюбивый человек вел затяжную войну с падуанцами и отобрал у них Виченцу. Каждый знал, что Кан Гранде ведет родословную от простых торговцев маслом, но его успехи давно примирили всех с его низким происхождением.

Первый голод был утолен. Слуги носили в серебряных плошках от одного гостя к другому ароматную лавандовую воду, чтобы те могли очистить руки от жира жаркого. Вино лилось рекой. Поднимались тосты за здоровье его великолепия великого князя Кан Гранде. Речи становились все громче и развязнее. Особенно старался гонелло, пестро раскрашенный паяц, умевший заставить засмеяться любого.

Среди веселой толпы только один выделялся своим мрачным лицом и не притрагивался к вину. Гонелло замечает его и начинает злиться. Как, этот пришлый флорентиец осмеливается не смеяться, единственный из всех хранит молчание, когда гонелло выдает свои шутки? Его нужно проучить, чтобы знал, как правильно вести себя при дворе Кан Гранде!

И теперь начинает сыпаться град насмешек. Мыслимое ли это дело, чтобы девятилетний мальчик мог быть влюблен, и как может звучать любовное признание из уст подобного малыша?! Уж не изложил ли такой влюбленный свое признание сразу в терцинах? Пояснения на этот счет наверняка может дать мессер Данте, ведь он что-то смыслит в поэзии! Громкий смех сопровождает эти насмешливые речи.

Тот, кого высмеивают, резким голосом отвечает:

— Не тебе судить, гонелло, смыслю ли я что-нибудь в поэзии. Но я знаю наверняка, что ты в ней ничего не смыслишь. Поэтому оставайся в своем дурацком мире, где ты чувствуешь себя как дома!

Наступило неловкое молчание. Даже острый на язык шут не находит, что ответить. Вмешивается хозяин стола:

— Меня удивляет, дорогой Данте, что этот гонелло, просто-напросто ветрогон, умеет всем нам прийтись по душе, а вам, которого величают мудрым, он не нравится.

Данте отвечает спокойно:

— Здесь нет ничего удивительного, синьор! Основу для всякой дружбы я вижу в сходстве нравов и родстве душ. Не хочу мешать вам наслаждаться! Мне же позвольте отказаться от этого!

И, низко поклонившись хозяину, Алигьери выходит из-за стола. Никто не шлет ему прощальное приветствие, никто даже не решается засмеяться или пошутить: непонятная серьезность и достоинство этого бледного человека вызывают уважение даже у насмешников. Гонелло же считает уместным сгладить явное недовольство Кан Гранде происшедшим:

— Нам не следует порицать любезного мессера Данте, если он чувствует себя среди нас не в своей тарелке! Он, господа, обитает не в этом мире, где живем мы, — он существует в ином мире, вероятно, среди демонов ада. Ведь я вам уже рассказывал, что говорили о нем две женщины?

— Нет! Так что же они говорили? Расскажи, гонелло!

— Так вот, как-то здесь, в Вероне, Алигьери проходил мимо двери, возле которой сидело несколько женщин. Одна и говорит: «Глядите, вот идет человек, который был в аду. Он возвращается туда, когда ему заблагорассудится, и здесь наверху рассказывает, что видел там внизу». А другая отвечает: «Да, по его вьющимся волосам и цвету кожи видно, что он побывал в огне и дыму».

Всеобщий смех подбодрил гонелло, и он решил рассказать еще одну историю:

— В Сиене мессер Данте нашел в лавке аптекаря какую-то редкую книгу. Он уселся с ней на скамью перед лавкой и углубился в чтение. Читал он несколько часов кряду и не заметил, что у него под носом возник праздник с танцами. Ни разу он не двинулся со своего места и не оторвал глаз от книги. Шума и аплодисментов он не слышал, и когда вечером его спросили, почему он не полюбовался праздником, он был очень удивлен — ничего такого он просто не заметил!

Снова послышался оглушительный хохот. Некоторые из гостей, желая сделать приятное хозяину, выкрикнули:

— Да он просто дурак, господа, не мешало бы его убрать!

Но здесь поднялся сам Кан Гранде:

— Будьте осторожнее в своих оценках, господа! Я знаю Данте Алигьери лучше, чем вы! Он — величайший из людей, которые живут сегодня в Италии, а может быть, и во всем мире. Пройдут века, про нас давно забудут, а его слава будет греметь.

Насмешники смущенно замолчали.

На другой день Данте сидел на балконе в комнате замка, предоставленной ему главой города, и задумчиво всматривался в прелестный пейзаж. Природа блистала осенней красой. Тихий ветерок играл с красно-желтыми листьями, опавшими с виноградников, а смеющееся солнце окрашивало их позолотой.

Данте не слышал стука в дверь и был удивлен неожиданным появлением Кан Гранде.

— Ну, друг мой, как вам понравилась вчерашняя пирушка? — спросил он.

С серьезным видом Данте ответил:

— Я уже не раз говорил вашему великолепию, что для веселого общества я не гожусь — я только мешаю собравшимся.

— О нет, вы нисколько не мешаете. Но мы моложе и беспечнее вас и слишком быстро забываем, что изгнанный поэт и философ обитает в иных мирах, нежели мы. Поэтому прошу вас, дорогой Данте, не сердитесь на меня, если я чем-то досадил вам.

Тронутый таким великодушием, поэт ответил:

— Вы заставляете меня краснеть, синьор! И боюсь, вы неверно поймете меня, если я открою вам то, что лежит у меня на сердце.

— И что же это такое?

— Я стольким обязан вашему великолепию. Вы исполнили то, что говорили мне, предоставляя кров: «Вам следует забыть, что вы живете под чужой крышей».

— Но, дорогой Данте, это больше похоже на прощальные слова!

— Вы угадали, синьор!

— Так вам у меня больше не по душе? Что мне остается еще спросить?

— Я охотно вернусь к вам, если вы пригласите меня. Но мессер Гвидо Новелло да Полента, благородный синьор Равенны, недавно настоятельно опять просил меня воспользоваться его гостеприимством. А поскольку я и мои сыновья смогут найти там кусок хлеба, да и младшая дочь намерена вести домашнее хозяйство…

— Это мне понятно, дорогой Данте. Но я повторяю вам: мой дом открыт для вас в любое время. Вы дали мне столько добрых советов, многому научили меня, и за это я испытываю к вам сердечную благодарность.

Данте учтиво поклонился и, помедлив, спросил:

— Позвольте мне высказать еще одну надежду, одну просьбу. Вы еще молоды, благородный синьор, и Бог богато одарил вас. Когда-нибудь вы станете спасителем порабощенной Италии. Вам суждено завершить великое дело, которое начал император Генрих, но не успел довести до конца из-за скоропостижной гибели.

— Вы ставите передо мной большие задачи, мой дорогой Данте.

— Не я. Большие задачи ставятся не людьми, а Небесным Провидением. Люди могут только указывать на них, могут воодушевлять и ободрять. А тот, перед кем поставлена великая цель, должен сам видеть ее и отодвигать в сторону все, что мешает достижению этой цели.

Кан Гранде внимательно вгляделся в худощавую фигуру Данте. Глаза поэта светились.

— Вы сами, мессер Данте, производите впечатление человека, которому постоянно видится далекая блестящая цель, скрытая, впрочем, от других людей. Вы не поделитесь со мной вашей тайной?

Поэт печально улыбнулся:

— У меня нет никакой тайны, как вы себе представляете, синьор. Но я стремлюсь к прекрасной, грандиозной цели, в этом вы не ошиблись. Это не та цель, к которой хотел бы стремиться какой-нибудь государственный деятель или полководец, это всего лишь… песнь!

— Но великая, священная песнь, которая наверняка переживет многие славные деяния и свершения государственных мужей и военачальников. Данте Алигьери, позвольте мне обратиться к вам с одной просьбой?

— Зачем вы спрашиваете, уважаемый хозяин?

— Когда ваш труд будет закончен… посвятите его мне!

— Ваше участие в моих творческих делах радует меня, дорогой синьор. Две первые части своей «Комедии» я уже подарил своим благосклонным покровителям. Как только будет закончена последняя часть — «Рай», — она будет иметь посвящение Кан Гранде.

— Я уже заранее благодарен вам за это, великий маэстро, и прошу вас всегда оставаться моим другом. Что касается меня самого — я ваш верный друг навек… Вот вам моя рука!

Когда Данте перебрался в Равенну, где был окружен заботами дочери Беатриче, сыновей и своего покровителя — синьора города, Гвидо Новелло, какое-то время он наслаждался тихим, спокойным счастьем. Неистовые бури, некогда бушевавшие в его душе, улеглись, из непримиримого, страстного борца он превратился в усталого и мягкого человека, отказывавшего себе во всем. Лишь порой, когда его мысли возвращались к прежним временам, его просветленная доброта сменялась неистовым гневом, подобно тому как потухший вулкан неожиданно просыпается и начинает извергаться. Даже когда он трудился над своим «Раем», пребывая в мире святости и блаженства, случалось, что в покорном воле Неба поэте просыпался бывший государственный муж Флоренции и в гневе на несправедливое изгнание Данте извлекал из арсенала своего духовного мира оружие, чтобы, пусть с запозданием, довести до конца борьбу со своими земными противниками. Кто первым навлек несчастье на борца, вступившегося за свое отечество? Папа Бонифаций, который, когда протянул руки к Тоскане, совершил преступление симонии, злоупотребив своей духовной властью ради земных выгод, подобно тому как некогда Симон-волхв пытался предложить апостолам деньги в обмен на овладение таинством возложения рук. Горе тебе, Бонифаций, князь новых фарисеев, тебя ждет суровое наказание. Вместе с прочими симонистами, обесчестившими папский престол, его сунули вниз головой в ледяное отверстие, а над его ступнями, торчащими наружу, струился огонь, доставляющий ему дополнительные муки. Были ли люди в земной жизни некогда великими и могущественными, мудрыми и знаменитыми — в аду подобными мелочами никто не интересуется! Все-все, кто совершил тяжкие грехи перед Богом и своими согражданами, подвергаются всем мыслимым мучениям: Каин, братоубийца, Аттила, бич Божий, Иуда Искариот, предатель, сластолюбивая царица Клеопатра — одних жалят злые насекомые, другие горят в огне, третьи страдают от ужасного холода. — Небеса и фантазия поэта измысливают более чем достаточно средств и путей, чтобы покарать каждый вид греха соразмерным наказанием!

В то время как в аду властвует мрак и ужас, рыдания и вопли отчаяния сотрясают воздух, поднимаясь вверх, к беззвездному небу, на озаренную солнцем гору Чистилище, стремящуюся к небу, падает теплый луч Божественной милости. Туда стремятся кающиеся души, готовые перейти от вины и страданий к милости и счастью, пока глоток воды из Леты не заставит забыть все прежние прегрешения и души чувствуют себя достаточно созревшими, чтобы подняться в высшие сферы небес.

Но у поэта почти не находится слов, когда он намеревается воспеть радости небесного рая, и вновь ему не дает покоя вопрос: «Достаточно ли времени отпущено мне, чтобы завершить свою песнь?» Еще несколько дней назад озабоченная дочь попросила его больше беречь себя, однако отец ответил:

— Дорогая Беатриче, это моя судьба, я должен съедать себя как зажженная свеча. Чего жалеть, если ее существование вскоре закончится — она дала немного света и тепла!

Гвидо да Полента, синьор Равенны, попросил Данте дать ему рукопись еще не законченного большого произведения и был глубоко потрясен, прочитав пятую песнь «Ада». Синьор Гвидо приходился племянником той самой Франческе да Римини, чью несчастную судьбу Данте поведал потомкам. Эта прекрасная женщина в юном возрасте была выдана замуж за безобразного Джанчотто из рода Малатеста. Но ее сердце принадлежало брату ненавистного супруга, красавцу Паоло. Однажды, когда Джанчотто был в отсутствии, преступная страсть овладела обоими влюбленными. Супруг, то ли побуждаемый недремлющей ревностью, то ли спровоцированный коварным предательством, обратил свое оружие против брата, а когда Франческа бросилась между ними, пытаясь предотвратить кровопролитие, оба влюбленных приняли смерть.

Эти события, отнюдь не украшавшие семейство синьора Равенны, Данте со всем талантом великого поэта увековечил в своей «Комедии». Он описал, как в аду, стеная и жалуясь, череда грешников оказывается влекомой ужасным вихрем. Вергилий поясняет, что эти кающиеся души некогда были охвачены плотской любовью: Семирамида, Клеопатра, Елена, Ахилл, Парис и Тристан и более тысячи их собратьев по несчастью. Двое из этих душ тесно связаны друг с другом, ветер влечет их слабым дуновением. Данте, полный сострадания, восклицает:

— Остановитесь, измученные души, и поведайте свою историю!

Тени прерывают свое движение, и одна из них — Франческа — рассказывает:

— Именно любовь распалила мое сердце к другу и вызвала ответное чувство. Любовь соединила нас, пока земля не пропиталась нашей кровью, любовь и теперь, в аду, удерживает нас вместе на веки вечные.

Потрясенный поэт спрашивает, как и из-за чего влюбленные познали свое сокровенное желание. И Франческа грустно отвечает:

— Нет большего несчастья, нежели вспоминать о минувшем счастье в этом жалком состоянии! Однажды, чтобы скоротать время, мы читали историю Ланселота, рыцаря, который, как мы узнали, сорвал поцелуй с уст своей любимой. Мой друг, весь дрожа, поцеловал меня. В тот день мы дальше не читали.

Слова Франчески так подействовали на Данте, что он упал, словно мертвый.

Гвидо да Полента нахмурился. Конечно, Данте не назвал имени убитого прелюбодея, но многие совершенно точно знают, кто имеется в виду, потому что со времени этого случая не прошло и двадцати лет! Однако можно ли упрекать поэта, который сумел так живо изобразить счастье и страдания людей?!

Слуга принес Данте приглашение явиться к синьору города. Поэту стало немного не по себе. Если властителю Равенны не понравится, что кровавая страница семейной истории окажется раскрытой перед всем миром, тогда прощай гостеприимство, и изгнаннику придется искать себе новое пристанище!

Властитель принял поэта торжественно и серьезно.

— Вы никогда не задумывались над тем, милый Данте, что многие места в вашем творении способны вызвать гнев и возмущение?

Данте спокойно ответил:

— Я отдавал себе отчет, синьор, что мои поэтические творения не каждому придутся по вкусу. Вы можете убедиться в этом, прочтя семнадцатую песнь моего «Рая». Там я обращаюсь к своему предку с сомнением, все ли я могу говорить о том, что видел в царстве духов. Ибо, хотя я хочу считаться другом правды, я не хотел бы, потеряв одну родину, из-за своей песни лишиться второй.

— А какой ответ дал вам ваш предок?

— Он призвал меня спокойно поведать о том, что я видел. А если у кого зудит, тот пусть и чешется!

Синьор Гвидо рассмеялся:

— Это совет, вполне соответствующий храброму духу Данте Алигьери! Я думаю, время будет все больше подтверждать вашу правоту. Вы предостерегали Карла Валуа — вашим согражданам придется понять, что ваши предостережения оправдались! На многое сегодня приходится смотреть иными глазами, чем десять или двадцать лет назад. Папа Бонифаций под угрозой величайшего церковного наказания запретил расчленять трупы, чтобы использовать их для обучения студентов. Прошло не так много времени — и один профессор в Болонье препарировал два женских трупа, обогатив тем самым анатомическую науку и включив результаты в университетские учебники. Такой прогресс меня радует. Я радуюсь и вашему великому искусству, которое помогло появиться на свет такому произведению, как «Комедия».

— А вы не обиделись, — спросил Данте, — что я… что мое перо обрисовало вашу родственницу в столь резких тонах?

Гвидо Новелло удивленно поднял глаза.

— А как вы могли обрисовать ее иначе? Кто изображает пожар, не несет никакой ответственности за то, что другие приходят от нарисованного в ужас! Вы с понятной любовью вторглись в глубину человеческой души. Вот вам моя рука, дорогой Данте. Вы обессмертили Паоло и Франческу.

С большой неохотой Данте взялся за поручение, которым решил прославить его Гвидо Новелло. Между моряками Венеции и Равенны произошел конфликт: при этом погибло два венецианских моряка, и их могущественный родной город выразил возмущение по отношению к властям Равенны. Чтобы примириться с сильной республикой на Адриатике и засвидетельствовать ей свою преданность, Гвидо решил послать специального уполномоченного и выбрал для этой роли Данте Алигьери. Поэт не решился отказать синьору Гвидо, покровительством которого пользовался. Он выполнил свою миссию наилучшим образом, и хотя венецианцы разыгрывали из себя обиженных, Равенне уже ничего не грозило. Но для самого уполномоченного эта миссия стала роковой. Данте возвращался проселочной дорогой и в заболоченной местности между Помпозой и Комаччио заболел лихорадкой, с которой его истощенный организм не справился. Он сумел добраться до Равенны, но уже безошибочно чувствовал, что дни его сочтены. Он не испытывал сожаления по этому поводу. Земная жизнь сыграла с ним настолько злую шутку, что ему не хотелось цепляться за нее.

Все существо поэта было пронизано мягкостью и кротостью, вся суровость и ожесточение, которые когда-то затрудняли жене и друзьям существование со столь добрым, по сути дела, человеком, теперь исчезли.

С большой озабоченностью Гвидо да Полента следил за здоровьем своего верного друга: он поручил своему лейб-медику сделать все возможное, чтобы великий флорентиец еще долго радовал своих друзей и весь мир своим существованием.

Но вскоре — в день Воздвижения Креста, 14 сентября 1321 года, — пришел час, которого все со страхом ожидали.

У постели больного собрались оба сына и дочь Беатриче, чтобы в последний раз проститься со своим отцом.

Данте задумчиво рассматривал монашеское одеяние любимой младшей дочери, которая заручилась согласием отца уйти в монастырь.

— Я всегда считал, — мягко сказал он, — что Богу лучше служить в лоне семьи и в мире, чем в монастыре. Но поскольку ты, любимое мое дитя, так настойчиво просила меня, то иди к тем, кто вдали от мира не утруждает ног, но крепок духом.

— Я буду просить Бога, — покорно ответила Беатриче, — чтобы он дал мне силы преданно служить ему.

— А вы, мои сыновья, связаны со своим отцом прочнее, нежели это обыкновенно случается в мире, потому что и вас проклятие родного города отправило на чужбину. За это мы должны были бы желать, чтобы его настигла Божья кара — и тем не менее мы любим его всем сердцем, как только люди любили когда-нибудь свою родину. Когда я целыми годами трудился над своей священной песней, отделывая ее днем и ночью, мои мысли часто возвращались в родную Флоренцию, которая оттолкнула меня от себя, грозя огнем и мечом. Во мне просыпалось жгучее желание возвратиться на родину, чтобы в своем прекрасном баптистерии прочитать собравшейся общине песнь моей жизни — произведение, к которому приложили руку небо и земля, — и быть увенчанным за то лаврами поэта! Прощай, прекрасная мечта!

— Утешься, отец, — воскликнул Пьетро, — следующие поколения исправят ошибку ваших современников!

Отблеск тихого счастья пробежал по осунувшемуся лицу больного. Немного погодя он сказал:

— Я надеялся на земного императора, верил, что он принесет мир моему отечеству, уставшему от ненависти и вражды. Мои мечты рухнули, моя надежда на счастливое возвращение на мою земную родину не оправдалась. Одно только поддерживало меня в эти последние трудные годы — вера в Небесного владыку, который предоставит мне, бедному изгнаннику, надежное убежище в царстве вечной справедливости.

Данте огляделся вокруг, словно пробудившись ото сна:

— Молитесь за меня, дети мои!

— Отец, отец! — всхлипнули сыновья, а Беатриче, бледная, с блестящими по-неземному глазами, взглянула на смертельно больного отца и начала молиться бескровными губами:

— Святая Мария, Матерь Божия, молись за нас! Святая Мария, благословенная, проси за нас, чтобы наш любимый отец обрел силы в свой смертный час!

— Дети, дети, — прошептал умирающий, шаря худыми руками по одеялу, будто что-то ища, — передайте поклон матери… я так хотел бы… еще раз… во Флоренции… поздно… но… моя песнь…

— Она будет вдохновлять и утешать многих! — воскликнул Пьетро.

У больного начался жар. Он вытянулся. Голос его звучал громко и возвышенно, словно голос ясновидящего:

— Однажды явится охотничья собака, которая готовит ужасную смерть жадной рыси… Пищей ее будут мудрость, любовь и добродетель, и она принесет этой согбенной Италии спасение и освобождение… Спасение и освобождение…

Братья и сестра многозначительно переглянулись. Великое творение отца проникло в его лихорадочный бред.

В изнеможении отец обмяк.

В комнате умирающего воцарилась глубокая торжественная тишина. Открылась дверь, и вошел монах, чтобы совершить обряд соборования. Хлопотавшие вокруг умирающего вздохнули с облегчением. Старый слуга успел-таки выполнить свое последнее поручение.

Испуганные глаза смотрят на любимое бледное лицо, на блестящие неподвижные глаза, которые, вероятно, видят уже иной мир.

Якопо хватает сестру за руку:

— Он хочет еще что-то сказать!

Бледные губы с трудом выдыхают:

— Беатриче…

Страдания Данте Алигьери закончились.

Пьетро закрыл ему глаза. Он и Якопо ощутили внезапную боль. Они никак еще не могли понять, что лишились отца. Но Беатриче напомнила им о ближайшем долге:

— Давайте помолимся за упокой его души.

Монах-францисканец уже стоял на коленях у одра умершего, погруженный в немую мольбу.

Помолившись, Пьетро сказал сестре:

— Твое имя было последним, которое слетело с его губ.

Монахиня с улыбкой покачала прекрасной головой:

— Он имел в виду не меня, Пьетро, а Беатриче из своей священной песни, которая должна унести его в райские кущи.

Якопо очнулся от задумчивости:

— Поверьте мне, теперь, когда уже слишком поздно, многие люди увидят, какую жестокую несправедливость совершили они по отношению к нашему бедному отцу.

— В этом ты прав, — согласился Пьетро, — теперь они начнут постигать величие его одиночества, и многие позавидуют нам, что в эти последние годы мы были с ним рядом. Впрочем, пора обратиться к мессеру Гвидо, он позаботится о достойном погребении.

— И не забудьте, — напомнила Беатриче, — как можно скорее сообщить скорбную весть нашей славной матушке во Флоренцию!