«Вторая попытка: Признания бывшей жертвы, пережившей трагедию»

3.14 утра

Прошло уже двадцать лет, но сегодня утром в три четырнадцать я закричала во сне. Вероятно, я и не поняла бы, что закричала, если бы меня не толкнул в бок локтем муж — мой терпеливый, любящий поспать муж. Он кое-что подозревает, но точно не знает о причинах ночных страхов своей жены, поскольку жена никогда не рассказывала ему о них.

Муж прихлебывал остывающий кофе, и по его лицу блуждало смутное сомнение, в то время как я налила себе кофе и поставила на стол кофейник, чтобы он пополнил содержимое своей чашки. Сомнение не в отношении причин моих криков — он уже давно привык к ним, — а по поводу того, нужно ли поднимать эту тему. Стоит ли заговаривать с ней об этом? Не лучше ли оставлять некоторые вещи в подсознании?

В этот момент я так любила его — за его любовь и бережное отношение ко мне, — что не позволяла ему говорить на болезненную для меня тему. И я сказала мужу, что мне хотелось бы просмотреть вместе с ним газету и обсудить заголовки, прежде чем он отправится на работу.

Я закричала этим утром в три четырнадцать, потому что двадцать лет назад — больше половины прожитой мною жизни — в мою детскую спальню вошел человек, который навсегда изменил мою судьбу. Я не слышала, как он открыл дверь, но каким-то образом догадалась о его присутствии. Может быть, из-за серебристого луча света, проникшего в комнату вместе с ним. Или же я просто знала на протяжении нескольких месяцев, что этот момент наступит однажды ночью — рано или поздно. Когда я открыла глаза, он закрыл за собой дверь. Нежеланный, но не неожиданный.

Помню, я ждала, что он скажет что-нибудь, придумает какой-нибудь сомнительный предлог для своего пребывания в моей комнате или даже, может быть, попытается банально флиртовать со мной, представив дело так, будто мы занимаемся чем-то недозволенным. Но он ничего не сказал, а лишь молча прошел от двери к моей кровати, преодолев это расстояние четырьмя шагами. Очевидно, я не заслуживала того, чтобы тратить на меня слова.

Помню, мне хотелось кричать. Хотелось бить его до тех пор, пока он не испустит дух. Но вдруг у меня возникло впечатление, будто в глубине души я уже приняла решение. Точнее, в тот самый момент было ощущение, словно это решение принято за нас: за меня, находящуюся в комнате, и реальную меня, наблюдающую за происходящим со стороны. Ни одна из нас не стала бы кричать. Мы не стали бы защищаться, а просто смотрели бы на часы, стоявшие на прикроватной тумбочке, ожидая окончания этой ночи.

Помню, я смотрела на дисплей часов и думала об этих красных квадратных цифрах, составленных из различных комбинаций семи прямых линий, образующих два квадрата. И дисплей в тот самый момент показывал «3.14» — три четырнадцать утра.

Это были те самые цифры, которые дразнили меня с ночного столика, после того как муж толкнул меня локтем в бок. Увидев их, я пожалела, что он не дал мне возможности кричать во сне. Ему было невдомек, что в определенной степени мое тело и мои мысли все еще принадлежали тому человеку и той ночи.

Минуло двадцать лет с тех пор, как я смотрела на дисплей тех старых часов. Спустя десять лет я вышла замуж за мужчину, готового не замечать мою склонность время от времени рыдать в минуты близости. Семь месяцев назад я решила, что в достаточной степени пришла в себя, чтобы начать вести этот блог. Сто сорок три поста о моем опыте пережившей несчастье женщины. Семьдесят две тысячи восемьсот девяносто слов.

И, закричав этой ночью в три четырнадцать, я снова почувствовала себя жертвой.

Но своему любимому мужу, допивавшему кофе, перед тем как отправиться на работу, я могла сказать лишь следующее:

— Мне приснился дурной сон. Наверное, о том, что произошло со мной в молодости.

Поцеловав его на прощание и проводив взглядом, пока он спускался по ступенькам крыльца нашего дома с портфелем в руке, я поднялась по лестнице и села за стол, чтобы написать правду, которую до сих пор не могу открыть любящим меня людям даже по прошествии двадцати лет.

Элли Хэтчер приехала в Нью-Йорк, преисполненная определенных ожиданий. Находясь под впечатлением канонических образов Таймс-сквер, отеля «Плаза» и Эмпайр-стейт-билдинг, она предвкушала восторг от ярких огней, рядов величественных небоскребов, широких тротуаров, до предела заполненных одетыми в костюмы бизнесменами с портфелями, и непрерывного гула клаксонов, сирен и строительных механизмов.

Теперь же, прожив здесь больше десяти лет, Элли знала, что эти канонические образы — представление о Нью-Йорке, свойственное исключительно туристам. За пределами кинематографической версии Нью-Йорка большинство его жителей вели размеренную жизнь на мирных улицах, погружаясь в безумие гигантского мегаполиса только в случае необходимости.

Это утро застало ее на Бэрроу-стрит среди узких, обрамленных деревьями диагоналей, образующих Вест Виллидж. Элли всегда мечтала жить в этом районе, уютно разместившемся между парком Вашингтон-сквер и рекой Гудзон, удаленном от деловой суеты Файнэншл-дистрикт и центра города и защищенном от выхлопных газов и шума, исходящих от автомобилей, которые выстраивались в очередь на мостах и в туннелях.

Но сегодня в этом очаровательном месте воцарился своего рода хаос. С годами Хэтчер привыкла к такого рода безобразию: полицейские автомобили, пожарные машины, кареты «Скорой помощи», сотрудники полиции в униформе, отрывисто разговаривающие по закрепленным на плечах радиостанциям, люди в штатском и криминалисты, собирающие улики. Это был хаос места преступления, огороженного желтыми лентами, которые отделяли норму от аномалии.

До слуха Элли донеслись обрывки фраз собравшихся зевак. В сопровождении своего напарника Джей Джея Рогана она подошла к ограждению.

— Что здесь происходит? Снимают фильм?

— «Закон и порядок», я думаю. Не тот, привычный, — его вроде как закончили. Но, кажется, здесь все еще что-то снимает Специальный отдел по работе с жертвами насилия, новое элитное подразделение Департамента полиции Нью-Йорка, занимающееся расследованием преступлений на сексуальной почве. А может, это новое шоу — то, которое с блондинкой в шляпе.

Другой зевака обратил внимание присутствующих на блеск полицейских жетонов за ограждением.

— Видите? Все по-настоящему.

— Вроде бы это дом Гвинет Пэлтроу.

— Нет, она жила на Четвертой улице. И к тому же она продала этот дом несколько лет назад.

Элли поняла, откуда взялись все эти сплетни, после того как внимательно рассмотрела особняк, куда их вызвали. Четыре основных этажа плюс цокольный — этот особняк был вдвое больше других, расположенных в этом квартале.

Хэтчер поразили размеры вестибюля, видневшегося сквозь стекло входной двери, покрытой гравировкой. Это помещение явно больше, чем ее гостиная. Причем все пространство было пустым, если не считать круглого столика, на котором стояла ваза с полусотней тюльпанов, и располагавшейся в заднем углу скульптуры, похожей на те, что выставлены в музее Метрополитен. Картину дополняли камин и канделябр размером с «Тойоту Приус».

— Проклятие! — процедил Роган.

В принципе особняк был достаточно хорош и отнюдь не заслуживал «проклятия» из уст Рогана, на которого произвести впечатление не так легко, как на его напарницу.

Женщина, спустившаяся по спиральной лестнице, судя по всему, родилась и выросла в подобном доме. Черные слаксы и асимметричный желтовато-коричневый жакет придавали ей небрежный и вместе с тем изысканный вид. Коротко постриженные в салоне волосы с проседью. Но когда она открыла дверь, ее покрасневшие глаза напомнили Элли о том, что они явились сюда вовсе не для того, чтобы восхищаться образом жизни этой дамы.

Женщина окинула их взглядом:

— Кто вы такие?

— Детективы из Департамента полиции города Нью-Йорк, мэм. Элли Хэтчер.

Элли протянула руку, но хозяйка дома неожиданно схватила ее за предплечье:

— Ну слава богу!

Детектив решила, что женщина сейчас потащит ее к лестнице, но та провела детективов к лифту. Его кабина была обклеена фотографиями, запечатлевшими ключевые моменты истории Нью-Йорка семидесятых и восьмидесятых годов. Владелец бара, пишущий на стене своего заведения во время блэкаута[1] 1977 года: «Нет света, нет еды, но море выпивки». «Ramones», выступающие в клубе CBGB. Очередь бездомных, стоящая перед зданием «Миссии Боуэри».[2] Джон Леннон в окружении толпы в Центральном парке. Последний концерт Саймона и Гарфанкела. Сорок Первая улица в те времена, когда она изобиловала грязными ночлежками и порнокинотеатрами. Испещренный граффити поезд номер «6». Это был Нью-Йорк, который Элли никогда не знала. Хозяйка нажала кнопку четвертого этажа, и лифт со скрипом двинулся вверх.

— Для вас есть работа. Моя дочь. Я нашла ее. В ванне. Кровь. Вода была такая красная. А лицо — абсолютно белое.

— Извините, мэм, но почему вы все еще здесь? — Элли осознала, что ее слова прозвучали довольно холодно. — Я хочу сказать, что мы обычно изолируем семью от подобной неразберихи.

— Они уже там, наверху, но ничего не делают. Я слышала их разговор. Они не знали, что мне все слышно, но я не глухая. Они мне не верят. Говорят, будто она сама сделала это.

Двери кабины лифта открылись, и взорам вновь прибывших предстали два офицера полиции в униформе — один маленький и толстенький, второй длинный и тощий. Совсем как Лорел и Харди.[3] Встревожившись поначалу, они успокоились, увидев жетоны на поясных ремнях детективов.

— Черт возьми, — заговорил длинный. — Мы собирались спуститься, ждали лифт. Наверное, она нас опередила, — попытался он оправдать нерасторопность полицейских наверху, позволивших гражданскому лицу свободно разгуливать по месту преступления.

Роган щелкнул языком, когда офицеры вошли в кабину. Элли догадалась, что ему очень хочется стукнуть их лбами друг о друга.

— Наведите порядок перед домом и выставьте охрану, — сказал он. — Хэтчер и Роган. Прибыли в одиннадцать двадцать семь. Зафиксируйте это.

Для пущей убедительности Джей Джей ткнул пальцем в нагрудный карман толстого полицейского.

Лифт со скрипом поехал вниз.

— Я как раз пыталась объяснить вам, — сказала хозяйка. — Они не воспринимают все это всерьез. Пожалуйста, послушайте меня. Моя дочь не убивала себя.

Верхний этаж особняка занимала отдельная квартира с собственной столовой, гостиной, кухней и длинным коридором, ведущим в заднюю часть здания. Интерьер был выдержан в белом цвете. Ярко сверкали глянцем белые полы, устланные белоснежными ковриками из овечьей шерсти. Комнаты были обставлены мебелью из люцита. Помещения для прислуги выглядели просто шикарно.

— Комната Джулии располагается сзади.

Из глубины квартиры до слуха Элли донеслись звуки шагов, голоса, щелчки и скрип радиостанций.

— А вы, собственно, кто?

— О, простите! Меня зовут Кэтрин Уитмайр. Я мать Джулии.

— И вам никто не говорил, что вы не должны здесь находиться?

— Это мой дом. И моя дочь. Я сказала, что не уйду, пока не приедут детективы, расследующие убийства. Я слышала все, что они говорили о Джулии, и настаиваю: мою дочь убили.

Напарников вызвали на место предполагаемого самоубийства. Их вопрос, почему расследование этого дела требует участия двух детективов, остался без ответа. Теперь же у Элли возникло ощущение, что она видит перед собой главную причину.

— Мы уже здесь, миссис Уитмайр. Я понимаю, какую душевную боль вы сейчас испытываете, но вам нельзя тут находиться — тем более если ваша дочь действительно была убита. — Элли увидела офицера в униформе на спиральной лестнице и помахала ему рукой. — Этот джентльмен выведет вас из дома. Вы можете посидеть в одном из автомобилей или же он отвезет вас в полицейский участок, если вам там будет комфортнее. Нам нужно произвести предварительный осмотр, после чего мы побеседуем с вами более подробно.

Женщина хотела было возразить, но, очевидно передумав, кивнула в знак согласия.

— Идите и сами убедитесь. Я не могу смотреть на нее. Просто не могу. — Она пошла вниз по лестнице, и офицер неуклюже последовал за ней.

Шум, который услышала Элли, исходил из-за закрытой двери в конце коридора. Она открыла ее.

— Почему эта дверь закрыта, а меж тем постороннее лицо свободно перемещается по месту преступления?

— Потому что это не место преступления. А эта сумасшедшая баба сказала, чтобы мы не смели прикасаться к телу ее дочери, и хлопнула дверью.

Детективы увидели перед собой двух молодых санитаров «Скорой помощи». У одного была короткая стрижка, у второго — торчавшие в разные стороны прямые волосы, намазанные гелем. Парни бездеятельно стояли возле окна спальни, расположившись как можно дальше от белого мраморного пола ванной, к которому были прикованы их взгляды. С Элли говорил санитар с торчавшими в стороны волосами. По тому, как его коллега пожал плечами, Элли заключила, что тот тоже принимал участие в стычке с Кэтрин Уитмайр.

— Итак, некая богатая леди в дизайнерском жакете пришла в ярость по поводу того, что убили ее дочь, а вы, двое, стоите здесь и чешете друг другу яйца? Что тут происходит, черт возьми?

— Вы получили тот же самый вызов, что и мы. Шестнадцатилетняя девушка в ванной, разрезы на запястьях. Мы приехали. На пару минут раньше ваших двух парней. И то, что мы увидели, представляется вполне очевидным. — Санитар понизил голос. — Это, вне всякого сомнения, самоубийство. В ванне, справа от тела, лежит бритва. Несколько отметин пробных порезов на левом запястье и глубокий разрез через лучевую артерию. Девушка даже оставила записку, вон там, на кровати.

Элли увидела разлинованный листок желтой почтовой бумаги, аккуратно прислоненный к подушке, лежавшей на низкой кровати.

— А скажите-ка мне, почему вы называете горюющую мать этой девушки сумасшедшей бабой?

— Потому что она, по всей видимости, подслушала наш разговор и набросилась на нас, словно безумная. Я уже готов был спуститься вниз за каталкой. Мы все находились в ванной и производили первичный осмотр, и вдруг она с воплем кинулась ко мне и принялась отдирать мои руки от тела дочери. Она кричала, чтобы мы ничего не трогали, если не собираемся проводить расследование. Вы видели обстановку. Это явно не бедные люди. Вот поэтому мы и решили постоять здесь и — как вы говорите? почесать яйца? — пока не появится кто-нибудь из более высокооплачиваемых служащих. Когда мы услышали звонок в дверь, ваши парни сбежали, чтобы прикрыть свои задницы. Я буду стоять здесь и чесаться целый день, пока не получу указание от начальства. Мне больше делать нечего, кроме как драться с богатой сумасшедшей бабой. А как ты, Энди? Тебе нужна помощь или у тебя там все в порядке?

Второй санитар, не говоря ни слова, вновь пожал плечами.

Роган направился в ванную. Она была достаточно просторной, чтобы вместить их двоих плюс двух санитаров и еще нескольких футболистов в полном снаряжении, но за детективом последовала одна Элли. За спиной она услышала голос санитара с торчащими волосами:

— Если вам потребуется объяснение, откуда мне известно, что девушка страдала булимией, обращайтесь. Мы, конечно, не настолько проницательны, как вы, полицейские, депрессия часто сопровождается расстройствами, связанными с питанием.

Элли ткнула пальцем через плечо:

— Идите, ребята. Спасайте жизни. Мы дождемся врачей.

Стоявший в ванной Джей Джей повернулся к ней, уперев руки в бока:

— Слишком чувствителен для парня, основное занятие которого — помощь людям.

— Некоторые сказали бы то же самое про тебя, Роган.

— Надеюсь, ты не принимаешь всерьез его версию по поводу булимии? На мой взгляд, она такая же тощая, как и любая другая белая девчонка в наши дни.

Когда люди думают о женщине, принимающей ванну, их воображение рисует одну из модных рекламных сценок: густая пена, мириады пузырьков, пучок стянутых сзади волос, рука, натирающая нежную кожу люфой, глоток вина при свечах. В сцене смерти Джулии Уитмайр не было ничего подобного. Вино, правда, было — но лишь пустая бутылка, валявшаяся рядом с унитазом. Девушка была обнаженной, но пена, пузырьки, люфа и свечи отсутствовали. Прозрачная розовая вода, несколько темно-красных пятен на краю белой керамической ванны, кровь, вытекшая из левого запястья. Справа от тела лежала бритва.

Элли наклонилась и увидела два поверхностных пореза рядом с глубоким разрезом. Чтобы перерезать себе запястье, требуется немалая сила духа. Некоторые люди предпринимают попытки в течение нескольких лет, прежде чем им удается сделать это. Эта девушка нанесла себе всего лишь два пробных пореза.

Роган наблюдал ту же сцену и приходил к тем же выводам.

— Похоже, она держала бритву в правой руке и несколько раз провела по ее лезвию левым запястьем. Правая рука вместе с бритвой упала в воду. Левая рука не опустилась до конца вдоль туловища.

Левая ладонь Джулии прикрывала лобок, словно девушка пыталась сохранить целомудрие и после смерти.

Элли не требовалось объяснение санитара по поводу признаков расстройства, связанного с питанием.

— У нее дряблая кожа. Вероятно, это первое, что бросилось в глаза санитару.

— После смерти кожа всегда становится дряблой.

Хэтчер заглянула в приоткрытый рот покойной.

— Не только это. Смотри, как раздулось ее лицо, хотя в зоне глаз оно худое. И зубы у нее серые. Эта девушка определенно вызывала у себя тошноту.

Она вышла из ванной, подошла к кровати, наклонилась и прочитала написанную от руки записку, прислоненную к подушке. С первого взгляда было видно, что она далась ей нелегко. Многие слова были зачеркнуты.

Бедная маленькая богатая девочка.

Последняя фраза подводила черту:

Элли дала Рогану возможность прочитать записку самостоятельно и быстро прошлась по верхнему этажу. Аптечный шкаф был забит новомодными препаратами для ухода за волосами и кожей, но какие-либо прописанные врачом транквилизаторы и лекарства, содержащие наркотические вещества, отсутствовали. Имелась лишь упаковка противозачаточных таблеток, прописанных Джулии Уитмайр. На ночном столике лежали заколки для волос и стопка журналов. Верхний ящик платяного шкафа был заполнен дорогим нижним бельем «Ла Перла», более уместным в студии, где снимаются эротические фильмы, нежели в спальне старшеклассницы. В холодильнике не обнаружилось ничего, кроме двух упаковок моркови для детей и бутылки нежирной заправки для салата. Шкаф был заставлен бутылками с вином и крепкими напитками.

Роган вошел в кухню вслед за ней.

— И что ты думаешь по поводу всего этого? — спросил он.

— Похоже, вызывая рвоту, она уже больше не могла причинять себе достаточно мучительные страдания.

— А что ты там говорила насчет чувствительности?

— Хотя об этом и неприятно говорить, но мне совершенно ясно, что она использовала эти вещи в определенных целях.

— На записке даже имеются пятна от слез, — сказал Джей Джей.

— И тем не менее я заметила, что ты не прикасался к записке. Как и я.

— В этом не было необходимости. Я сделал себе лазерную коррекцию — теперь мои глаза сияют, словно алмазы, и фокусируются, как лазерные лучи.

Хэтчер закатила глаза, не знавшие лазерной коррекции.

— Ты понимаешь, о чем я. У этих идиотов пунктик насчет богачей. Я не знаю, кто та женщина, которую мы выставили отсюда, но она явно достаточно состоятельна, чтобы иметь такой дом, и достаточно могущественна, чтобы устанавливать собственные правила касательно того, где ей находиться и какого рода детективы должны расследовать гибель ее дочери.

Их разговор прервал высокий лысый человек в медицинском блузоне. Роган скосил глаза в сторону Элли, и это было сигналом того, что «бильярдный шар» ему знако́м, но он забыл его имя.

— Джинджер, — произнесла она с улыбкой.

При первой встрече «бильярдный шар» назвал ее Блонди. Никак не прокомментировав этот пассаж, она назвала его в ответ Джинджером. С тех пор он всегда приезжал по ее вызову в рекордно короткое время.

— Итак, Блонди и ее несгибаемый партнер.

Очевидно, Роган был не единственным в комнате, кто имел проблему с запоминанием имен.

— Боб Кинг, ты, вероятно, помнишь Джей Джея Рогана.

— Мне сообщили, что здесь имеется записка с пятнами от слез, — сказал Кинг.

— Наши парни или санитары? — спросила Элли.

— Ваши парни. Двое из них жмутся у входа, словно щенки. Я так понимаю, их сильно напугала мамаша, сидящая в гостиной или в столовой, не знаю, как назвать эту большую бесполезную комнату.

Стало быть, Кэтрин Уитмайр так и не согласилась подождать на улице.

— Да, записка имеется, — подтвердила Элли. — А тело находится в ванне.

Она обратила внимание на то, что Джинджер слегка согнулся, переступая порог ванной. «Наверное, привычка высокого человека», — подумалось ей.

Пока он осматривал тело, Хэтчер перерыла ярко-рыжую сумку «Гермес», лежавшую на кухонной стойке, и нашла пузырек с пилюлями без этикетки. Она отвернула колпачок, вынула оранжево-белую пилюлю и рассмотрела ее на свет. Бинго!

Когда Кинг вышел из ванной, она бросила пилюлю в его сторону:

— Поправь меня, если я не права, но, мне кажется, «Аддералл» прописывается при депрессии.

— Чаще при синдроме дефицита внимания и гиперактивности, но в принципе это стимулятор. Твой специализированный правоохранительный взгляд замечает то, что ускользает от моего медицинского внимания.

Они оба покачали головой.

— Давно не видел перерезанные запястья, — сказал Джинджер.

Элли знала, что, вопреки широко распространенному мнению, вскрытие вен представляет собой на редкость неэффективный способ самоубийства. Сосуды на запястьях довольно тонкие, а организм борется за выживание. Обычно сосуды закрываются прежде, чем наступает смерть. По этой причине за разрезами на запястьях зачастую следуют разрезы на груди или шее. Но в данном случае вода в ванной способствовала истечению крови из руки Джулии. Пустая бутылка из-под вина «Бароло» на мраморном полу свидетельствовала о том, что этот процесс ускорило также воздействие алкоголя.

Джинджер упер руки в бока.

— Не знаю, как вы, но мне платят одни и те же деньги независимо от того, нахожусь я здесь или на Двадцать Шестой улице. Если бы это была дотируемая студия в «Паттерсон Проджектс», я бы вернулся в офис. Но как же быть с седовласой мамашей? Я сделаю все, что смогу, если вы скажете, что в этом деле есть что-то подозрительное. Уж пусть лучше пропадают доллары налогоплательщиков, чем моя задница.

— Тогда решение принято единогласно, — объявил Роган. — Давайте этим займемся.

— Эй, подожди! — Элли взмахнула рукой. — Пока еще не единогласно.

— Подумаешь, большое дело. Привлечем к работе криминалистов из группы изучения места преступления. Побеседуем с друзьями девушки. Опросим соседей. Постараемся ничего не упустить из виду.

— Или пойдем отсюда к чертовой матери на ланч.

— И опять: как насчет чувствительности?

— Не знаю. Гамбургер сейчас совсем не помешал бы. Или твоя подружка все еще контролирует твой уровень холестерина в крови, старик?

Роган покачал головой:

— Мне не следовало упоминать об этом дерьме в разговоре с тобой. Как и о скачках с моими цыпочками, каждая из которых — всего лишь более блондинистая и причудливая версия моей мамаши. Кстати, бросать начатое так быстро — это не похоже на тебя, Хэтчер.

— Я ухожу, когда знаю, что мое время истекло. Вы оставайтесь здесь, если хотите, а я должна нанести визит вежливости. Я собираюсь поговорить с матерью и потом убраться отсюда.

Элли нашла Кэтрин Уитмайр сидящей на обитой материей скамье у подножия лестницы с прижатой к уху трубкой радиотелефона. Рядом стоял офицер, который должен был выпроводить ее на улицу.

— Я находился рядом с ней все время, — сказал он, как будто оправдываясь.

Элли захотелось вдруг заполучить хотя бы часть власти, которую эта женщина, судя по всему, имела над другими людьми.

Свободной рукой Кэтрин стирала с лица пятна черной туши для ресниц.

— Я должна идти, Билл — сказала она в трубку. — Один из детективов закончил осмотр спальни. Возможно, есть какие-нибудь новости. Но ты возвращаешься в город, ведь так? Прямо сейчас? — Она пробормотала слова благодарности и закончила разговор.

— Это мой муж, — пояснила она. — Он вылетает на вертолете из Ист-Хэмптона, у него там была деловая встреча. Судя по всему, он в шоковом состоянии.

— Неудивительно.

— Конечно. Думаю, вы привыкли к подобным ситуациям, не правда ли?

— К этому невозможно привыкнуть. Расскажите мне о своей дочери.

— Она ни за что не сделала бы это сама.

Каждый человек считает, что он способен распознать суицидальные наклонности. Элли знала, что это возможно далеко не всегда. Некоторые склонные к самоубийству личности демонстрируют свое горе, предаваясь меланхолии, лежа в постели и занимаясь самолечением, но многие поддерживают имидж нормальных людей — рабочих, студентов, соседей, родителей. Элли потребовалось почти двадцать лет, чтобы открыть для себя эту истину.

— Так расскажите мне о ней.

— Я не понимаю, детектив. Что именно вы хотите знать?

Хэтчер хотела знать, какой видела свою дочь эта женщина. А больше всего она хотела, чтобы эта женщина почувствовала, что ей предоставили возможность выговориться, прежде чем ее оставят наедине с обрушившимся на нее несчастьем.

— Я знаю, вы слышали разговор двух офицеров полиции с санитаром. Очевидно, вы посчитали, что они пришли к неверному заключению. Так скажите, что вы хотите, чтобы нам стало известно о Джулии, дабы мы могли составить для себя полную картину.

Элли последовала за хозяйкой в гостиную, где та сняла с каминной полки фотографию в рамке.

— Это было на Рождество два года назад.

Кэтрин Уитмайр не изменилась с того времени, когда был сделан этот семейный портрет, но ее дочь выглядела значительно моложе — без косметики, с пухлыми щеками и розовыми губами, старавшимися скрыть обнажившиеся в улыбке металлические брекеты.

— Это ваш сын? — Элли показала на юношу, сидевшего рядом с Джулией.

— Да, это Билли. Билл-младший. Он учится на первом курсе в Колби. А это мой муж Билл. Я еще не звонила Билли. Не представляю, что ему скажу. Он не любит перемен. Такой педантичный. Все у него всегда регламентировано, спланировано. Вылитый отец. Совсем не такой, как Джулия. — На ее лице появилась грустная улыбка. — Джулия больше похожа на меня. Была похожа. Независимая. Свободомыслящая. Упрямая, как черт, но терпимая, понимавшая и любившая всех, с кем ее сводила судьба. У нее было очень доброе сердце, и она хотела спасти всех нас.

— Вы нуждались в спасении?

Печаль на лице Кэтрин сменилась недоумением.

— Я не подразумевала себя лично, детектив. Я имела в виду… общество в целом, мир. Она хотела спасти весь мир. Я предупреждала ее. Я говорила ей, что некоторых просто невозможно спасти. Они могут быть вполне приличными людьми в других обстоятельствах, но бедность, нужда, жизнь на улице — это приводит их в состояние отчаяния. Это делает их опасными. Вот что здесь произошло. Один из этих зверей убил ее. Вероятно, он украл из ее сумочки несколько долларов. Вот в чем дело.

Она говорила слишком быстро, не делая пауз, и за смыслом ее слов было трудно уследить.

— Такое впечатление, будто вы знаете точно, кто это сделал.

— Это уличные ребята. Я видела их здесь вместе с ней где-то месяца два назад.

— И что это за дети?

В мире Уитмайров вполне могло бытовать мнение, что ученики государственной школы распространяют вокруг себя дурное влияние.

— Я не знаю, кто они — сироты, выходцы из приемных семей или вообще бездомные. Мне неизвестны их имена. Обычно здесь бывали трое — два мальчика и одна девочка. Их знает Рамона. Рамона Лэнгстон, лучшая подруга Джулии. Я запрещала Джулии приводить сюда этих ребят, но, видит бог, моя дочь никогда не слушала меня. Билл говорил, что чем больше я пытаюсь оградить ее от их общества, тем больше она с ними сближается. Что можно сделать в такой ситуации? Ведь она уже была взрослой.

— Мне сказали, ей было шестнадцать.

Женщина в недоумении воззрилась на Элли, будто находя ее слова совершенно нелогичными.

— Итак, эти ребята были здесь два месяца назад? — продолжила детектив. — С тех пор вы не видели Джулию в их компании?

— С тех пор я приезжала сюда лишь однажды.

— Прошу прощения. Разве вы не сказали нам, что это ваш дом, когда мы прибыли?

— Он мой, но мы с Биллом приезжаем сюда примерно раз в месяц. Долгие годы мы жили на два дома — здесь и в Ист-Хэмптоне, но в последнее время значительно сократили свое пребывание в Нью-Йорке. Когда Билли поступил в колледж, Джулия перебралась наверх.

— А до того, как Билли поступил в колледж?

— Тогда они жили здесь вдвоем. О, они были неразлучны. Я даже не знаю, как сказать ему о случившемся. Джулия следовала за братом повсюду. Она никогда не любила одиночество. Наверное, поэтому и сдружилась с этими ужасными людьми. Знаете, до поступления Билли в колледж я бывала здесь чаще. У нее была я, у нее был брат. А теперь…

— Насколько я поняла, Джулия жила здесь в основном одна?

— Бо́льшую часть времени. Это так. Она предпочитала жить в Нью-Йорке. Здесь была ее школа. Ее друзья. Все у нее было здесь.

И эта женщина называет уличных ребят сиротами!

Что еще мог бы спросить хороший, добросовестный, вдумчивый детектив?

— У нее был бойфренд?

— Бойфренд? — Кэтрин словно не поняла значения этого слова.

— Парень, с которым она дружила?

— Ну да, моя дочь наверняка встречалась с молодыми людьми, я уверена. Но о каких-то особых ее пристрастиях мне неизвестно.

— Я обнаружила в аптечке вашей дочери противозачаточные средства. Это может свидетельствовать о том, что у нее были постоянные отношения с кем-то.

— Ах, это! Она принимала эти пилюли с четырнадцатилетнего возраста. Это была идея Билла. Простая мера предосторожности.

Элли поймала себя на мысли, что имя отца Джулии кажется ей знакомым. Уитмайр. Билл Уитмайр. Она никак не могла вспомнить, откуда ей известно это имя.

— Как насчет других прописанных лекарств? Мы нашли в ее сумочке «Аддералл».

— «Аддералл»? Никогда не слышала о таком лекарстве. Впрочем, ее довольно часто мучила головная боль. Может быть…

— Это стимулятор, используемый при синдроме дефицита внимания и гиперактивности.

Кэтрин с сомнением покачала головой.

— У нее не было ничего подобного.

— Она наблюдалась у психиатра?

— Нет. Видит бог, я хотела, чтобы она посещала врача, как это делают многие ее друзья. Но Билл считает, что богатые люди нередко злоупотребляют терапией, антидепрессантами и тому подобным. Полагаю, вы понимаете, что мы относимся к этой категории.

— Имя вашего мужа кажется мне знакомым. Вы не могли бы…

— СиБиДжиБи.[4]

— Прошу прощения?

— Только не говорите мне, что вы слишком молоды и никогда не слышали о СиБиДжиБи.

Элли и ее брат Джесс провели несколько тысяч часов в знаменитом музыкальном клубе, пока он не закрылся из-за роста арендной платы.

— Разумеется, я знаю этот клуб.

Неожиданно на нее снизошло озарение. Билл Уитмайр был известным продюсером, руководившим группами, которые выступали вместе с «Ramones» и «Blondie».

— Теперь там бутик Джона Варватоса, представляете? — с грустью сказала женщина.

Они стояли посреди гостиной, в то время как вокруг сновали сотрудники группы изучения места преступления. Элли узнала о том, что в пятом классе Джулия сочинила для школьного праздника рождественскую пьесу, по сюжету которой Санта-Клаус обращается к доктору по имени Кал Кей с целью снижения веса, дабы олень мог переносить его в санях по воздуху. Когда ее старший брат поступал в колледж, она написала за него эссе. В своей школе в Касдене, в Верхнем Ист-Сайде, она организовала отделение Эмнисти Интернэшнл.[5] Она любила собак, хотя и страдала от аллергии на шерсть. Однажды благодаря отцу она познакомилась с Боно и взяла у него автограф — не для себя, а чтобы выставить его на благотворительном аукционе, средства от которого пошли на устройство приюта для животных.

Элли выбирала моменты, чтобы вставить беспокоившие ее вопросы в поток излияний.

— Вы не заметили, что ваша дочь страдает расстройством питания?

— Почему вы спрашиваете об этом? Она худая от природы.

Ну да, конечно. Особенно это видно по ее пухлым щекам на подростковой фотографии.

— Вам не приходило в голову, что у вашей дочери могут быть причины чувствовать себя одинокой и брошенной?

— Детектив, вы слышали, что я вам сейчас рассказывала?

Вы сами-то себя слышите, леди?

— Я полагаю, эта записка написана почерком вашей дочери?

— Почерк можно подделать.

Вы насмотрелись сериалов.

И хотя Кэтрин Уитмайр больше часа распространялась о своей дочери и их семье, она ни разу не упомянула о том, что шестнадцатилетняя, страдавшая булимией Джулия, оставив записку, умерла в ванне от потери крови, вытекшей через перерезанные сосуды запястья.

Иногда бывает легче оспаривать неоспоримые факты, чем признать мучительную истину. Элли знала об этом лучше, нежели кто-либо другой.

Когда они вышли из особняка, Хэтчер вдохнула полной грудью свежий воздух, словно насыщенная кислородом кровь могла разогнать нежеланные мысли. Она все силилась представить, каково жить с Биллом и Кэтрин Уитмайрами в качестве родителей.

— Ничего себе домик, а?

Во время беседы с Кэтрин Роган обменялся с ней всего несколькими фразами и теперь с завистью рассматривал четырехэтажный особняк.

— Ее отец — Билл Уитмайр, музыкальный продюсер. — Элли перечислила несколько наиболее громких его проектов.

— Ты и эта громкая музыка белых парней! По мне куда лучше Принс. Я хочу быть твоим… любовником!

— Давай-ка поторопимся. — Хэтчер взглянула на часы. — У меня судебное заседание. Я тебе говорила, что успею только в том случае, если ты меня подбросишь отсюда до здания суда.

— Помнится, ты сказала, когда к нам поступил вызов, что твои показания не имеют особого значения и что, по мнению сотрудников окружной прокуратуры, в случае необходимости они смогут обойтись и без тебя.

— Я не вижу никакой необходимости здесь задерживаться. Ты же сам сказал, что никто не сообщил ни о каком необычном происшествии, что могло случиться тут за уик-энд.

— Но полицейские все еще опрашивают соседей, — сказал Роган.

— Раз они еще не нашли свидетелей, значит, уже и не найдут.

— Тебе известно, что произойдет, если мы провалим это дело?

— Кэтрин Уитмайр выйдет из себя, разойдется и взорвет собственный дом?

— Серьезно, Хэтчер, что с тобой? Раньше мы раскрывали дела, которые, казалось, навсегда останутся нераскрытыми. Ведь мы обычно никогда не отступаем.

Он был прав. Сколько времени каждый год тратили они на расследование гангстерских перестрелок, когда не было ни единого свидетеля! Но эти дела были совершенно иного рода.

— Как трогательно, Роган. Некоторые люди заводят детей исключительно ради того, чтобы удовлетворить свое проклятое самолюбие. Этой девочке стукнуло шестнадцать, и ей пришлось стать взрослой только потому, что ее родители слишком высокого мнения о себе и слишком нетерпеливы в своем желании иметь детей. Она принимала противозачаточные пилюли уже на протяжении двух лет. Она явно страдала булимией, а ее мать даже не замечала этого. Она общалась с уличными ребятами, чтобы привлечь внимание собственных родителей.

— Черт возьми, не надо меня путать. Хочешь сказать, мы что-то упускаем из виду?

— Нет, Роган, все предельно ясно. Причина, по которой девочка перерезала себе запястье, вполне очевидна. Это был последний крик о помощи, а ее мать этого не признает. Делай что хочешь, а я отправляюсь в суд.

Теперь им нужно ждать отчет судмедэксперта. Данные аутопсии. Результаты из лаборатории. Все эти выводы будут звучать куда более официально и неоспоримо, нежели интуитивные догадки полицейских и санитаров. Но в душе Элли не оставалось никаких сомнений. К концу недели Кэтрин Уитмайр будет проинформирована о том, что ее дочь покончила с собой. Может быть, тогда она посмотрит правде в глаза.

«Вторая попытка: Признания бывшей жертвы, преодолевшей трагедию»

«Прощение»

Прощение. Такое простое слово, но как трудно найти в себе то, что оно обозначает.

Я слышала, как люди говорили, что невозможно излечиться, не простив того, кто причинил тебе боль. Но я не могу простить человека, который изнасиловал меня. Не следует ли ему заглянуть себе в душу, чтобы понять, почему он делал это? Не следует ли ему спросить себя, как он мог лишить меня всего — не только в физическом смысле, но также веры в людей, душевных сил, чувства собственного достоинства?

Может быть, ему следует попытаться простить самого себя. Не я должна делать это.

Помимо всего прочего, он лишил меня матери. Я так долго хранила молчание, позволяя этому человеку ночь за ночью приходить в мою спальню, из страха за нее. Из-за моей любви к ней. Моей преданности ей.

Она всегда была моим единственным родителем. Отец ушел еще до того, как я успела составить о нем впечатление. Мать оставалась одна часто и надолго. Не совсем одна. У нее была я. Но одна как женщина. Теперь же мужчина, которого она научилась любить и которого привела в наш дом, приходил ко мне по ночам и грозился убить нас обеих, если я что-то расскажу ей.

Но я никогда не винила ее за его присутствие в моей жизни. «Она ни о чем не догадывается», — говорила я себе. В присутствии других он надевал маску добрейшей души человека. Каким образом она могла распознать чудовище внутри него?

Нет, я потеряла мать не из-за того, что подверглась насилию. По иронии судьбы именно моя абсолютная, неоспоримая вера в нее со временем возобладала над страхом, который он в меня вселил. Я всегда с нетерпением ждала дня, когда он работал допоздна, чтобы провести вечер вдвоем с матерью, как в прежние времена. Мы делали эти смешные пальчиковые сэндвичи, какие я ела в детстве, — куриный салат, намазанный на кусочки хлеба «Уандер». Их размеры и смешное название доставляли мне огромную радость. «Мы будем есть пальчиковые сэндвичи?» — обычно кричала я.

Шли часы, и я начинала ощущать темноту его неминуемого возвращения. Веселый вечер скоро заканчивался. Он обнимал мать и говорил, как счастлив снова оказаться дома. Когда она ложилась, он говорил, что не может заснуть и спустится вниз, чтобы немного почитать. «Я не хочу, чтобы тебе мешал свет, дорогая».

Это происходило достаточно часто, и я могла представить, как он входит в мою спальню. Я даже начинала рисовать в воображении разные варианты. Будучи пьяным, он был более неуклюжим. Тогда это причиняло меньшую боль, но продолжалось дольше. Будучи усталым, он спешил и старался сделать это скорее. Когда он душил меня своим ремнем, это, похоже, помогало ему двигаться быстрее. Мои месячные не останавливали его. Он оставлял меня лежать на окровавленной простыне, наказав сменить к утру постельное белье.

И однажды я рассказала ей.

Я все еще помню, с каким выражением лица она сидела, поднеся ко рту кусок хлеба «Уандер». Она положила его обратно на красивую тарелку, которую мы доставали по случаю свободного вечера, — подарок, преподнесенный мне соседями по случаю моей конфирмации.

— Может быть, тебе это приснилось?

— Мама, мне кажется, я могу отличить кошмарный сон от яви. И это происходило не один раз.

— Что будем делать?

— Я могу обратиться в полицию. Надеюсь, они сумеют защитить нас.

— Я не это имела в виду. Что мы будем делать с тобой?

— Мама

Я не знаю, какой знак препинания нужно поставить после этого единственного слова, но оно все еще отдается эхом в моей голове. Вопросительный знак? Восклицательный знак? Многоточие?

И тогда она взяла тарелку и вывалила оставшиеся сэндвичи в мусорное ведро.

— Я не представляла, как сильно ты меня ненавидишь. Так лгать! Я прощаю тебя, но больше никогда не рассказывай мне подобные истории.

Она простила меня .

Вы можете подумать, что я ненавижу свою мать. Нет. И никогда не ненавидела. Я просто лишилась ее — вместе со всем остальным, чего лишилась из-за этого человека. И не упрекая ее в ошибках, совершенных ею как матерью, я возлагаю всю вину на него, но не на нее. Я считаю, что, точно так же, как этот человек сломал меня, он сломал и ее. Мы обе были его жертвами.

Мне кажется — хотя уже слишком поздно говорить ей об этом, — моя мать знает, что я простила ее.

Прощение. Такое простое слово.

Кэтрин Уитмайр заперла наконец дверь за последним незваным гостем. В доме воцарилась странная, непривычная тишина.

Уитмайры любили шумную жизнь. Билл — в те редкие дни, когда бывал здесь, — всегда заводил только что записанные треки или изучал демозаписи в поисках еще не открытых талантов. Дети унаследовали его постоянную потребность в громких звуках.

Что касалось Джулии, она обычно слушала музыку, но в последнее время пристрастилась к старомодным фильмам-триллерам. Билл-младший, со своей стороны, был помешан на теленовостях и смотрел их едва ли не круглосуточно, постоянно переключая каналы — CNN, MSNBC, Fox, при этом часто разражаясь воплями. Ну и, конечно, перекличка между этажами особняка. Несмотря на все попытки Кэтрин убедить остальных членов семьи в необходимости пользоваться межкомнатными переговорными устройствами, они предпочитали общаться с помощью криков: «Ты опять стер мои шоу на видеомагнитофоне?..», «Кто-нибудь еще хочет есть? Приглашаю на суши!..», «Джулия, спустись сюда! Скажи мне, что ты думаешь об этой пленке!», «Папа, сколько раз я говорила тебе, чтобы ты больше не называл это „пленкой“!»

Сейчас же дом погрузился в безмолвие. Насколько Кэтрин помнила, так тихо здесь было только в течение короткого периода после реконструкции здания, когда строители и отделочники со своими лестницами и инструментами уже ушли, а грузчики с мебелью еще не пришли.

Джулия была тогда младенцем, еще не умевшим говорить. Билли только что отпраздновал свой третий день рождения. Такую вечеринку мог устроить только его отец: двадцать карапузов, едва начавших ходить, с родителями в «Таверне Джо» и концерт с участием «Hootie» и «Blowfish», выступавших вживую. Кэтрин вспомнила, как она стояла в этом самом вестибюле, восхищаясь царившей вокруг чистотой, с наслаждением ощущая босыми ногами гладкий мрамор и предвкушая счастливую жизнь своей семьи в этом замечательном доме.

В те времена она ощущала себя невероятно удачливой. Билл Уитмайр прожил удивительную жизнь, насыщенную славой, путешествиями, музыкой и красивыми женщинами. Кэтрин не была ни моделью, ни начинающей певицей, с которыми он привык иметь дело. Когда они познакомились, ей уже минуло тридцать. Она была скромным архитектором, и самый крупный ее заказ на тот момент заключался в реконструкции мансарды Трибека для лидера «Smashing Pumpkins».

Кэтрин направлялась к дверям с чертежом в руке, когда Билл вошел, собираясь выпить кофе. Кофе перетек в коктейли, коктейли переросли в ужин, и, к своему немалому удивлению, на следующее утро она проснулась в его постели.

Она полагала, что это останется одноразовой связью, первой и, по всей вероятности, единственной в ее жизни. Но Билл позвонил ей спустя три дня. Через два месяца она стала задумываться о серьезности их отношений.

Однажды, чтобы успокоить себя, поскольку месячные задерживались уже почти на две недели, Кэтрин сделала тест. Потом еще один и еще. Полоски, трижды окрасившиеся в розовый цвет, неумолимо предрекали преждевременный конец ее волнующего романа. Биллу было пятьдесят, и он никогда не состоял в браке. Эта история не могла иметь счастливого конца.

Кэтрин сообщила ему новость, будучи уверенной, что он поинтересуется, как она собирается решать эту проблему. Но Билл Уитмайр опять ее удивил. Он улыбнулся, заключил возлюбленную в объятия и сказал: «Спасибо тебе». По утрам, когда начались приступы тошноты, он придерживал ее волосы. Каждый вечер он втирал ей в живот лосьон с витамином Е, обещая любить ее вечно, даже если на коже навсегда останутся следы беременности.

На седьмом месяце он предложил ей выйти за него замуж, дабы они «могли стать настоящей семьей». Они принесли друг другу клятву верности на пляже в Монтауке. В брачной церемонии принимал участие Элвис Костелло. Сообщение об их свадьбе было опубликовано в «Нью-Йорк Таймс» в разделе «Воскресный стиль». Кэтрин взяла его фамилию.

Когда она забеременела во второй раз, Джулией, именно Билл предложил приобрести особняк с просторными помещениями, чтобы детям было где играть. Верхний этаж предполагалось отвести под квартиру для няни, которая помогала бы Кэтрин заботиться о двоих детях.

Так они и сделали. Билл Уитмайр оказался хорошим отцом. И он выбрал ее — чтобы быть хорошим отцом для ее детей. Она вспомнила, как весело кружилась по мраморному полу в тот тихий день, глядя на высокий белоснежный потолок и испытывая ощущение, будто ей удалось выиграть в лотерею самый крупный приз. Она жила в сказке, и Билл был ее Очаровательным Принцем.

Через два месяца дом наполнился жизнью. В нем появились Билли со своим постельным покрывалом «Той Стори» и Джулия, поселившаяся в детской с зелеными обоями, разрисованными слонами. Комната Кэтрин была больше, чем квартира, которую она снимала в последний раз, будучи незамужней.

Няня по имени Мира заняла квартиру на верхнем этаже.

По сей день Кэтрин все еще размышляла, как долго это продолжалось у нее под — или же над — носом, прежде чем все открылось. Однажды вечером она вернулась домой и услышала знакомые звуки музыки Билла, доносившиеся из его кабинета. Но самого Билла не было видно. Как не было видно и Миры. Лифт стоял на верхнем этаже.

Кэтрин поднялась по лестнице, чтобы они не услышали лифт. Она всегда могла сказать Мире, что для нее есть дополнительное задание, если бы ее подозрения были беспочвенными.

Но они подтвердились. Дополнительным заданием няни оказался Билл.

Теперь, по прошествии почти шестнадцати лет, миссис Уитмайр увидела, как тело ее дочери вывозят на каталке из той же самой квартиры на верхнем этаже. Детективы, на вызове которых она настаивала, ушли. Все ушли.

Хозяйка дома прошла к бару в гостиной, взяла хрустальный бокал и до краев наполнила его водкой. Она ненавидела себя за то, что думала о первой (известной) измене мужа, в то время как ей следовало думать о Джулии.

Однако во многих отношениях эти два момента были неразрывно связаны друг с другом. Когда она увидела Билла — сопевшего, потного, стоявшего сзади наклонившейся вперед Миры, в расстегнутых, не соответствовавших его возрасту дизайнерских джинсах, — все изменилось. Кэтрин следовало тотчас же оставить его. Забрать все, что предусматривал брачный контракт, и вести нормальную жизнь со своими двумя, пока еще счастливыми, детьми.

Но к тому времени статус миссис Уитмайр уже стал частью ее личности. Крушение брака означало бы конец сказки, и ее роскошная колесница с двенадцатым ударом часов превратилась бы в тыкву. Это означало бы, что Билл в действительности не выбрал ее. Она стала бы одной из длинной череды женщин, потерпевших неудачу в жизни.

Поэтому контроль над мужем стал для нее повседневной, круглосуточной работой. Если Билл говорил, что он встречается с репортером в Баббо, Кэтрин отправлялась туда вместе с ним и заходила в здание, чтобы поздороваться и сообщить, что она заглянула сюда «по пути». Если он летел в Калифорнию на церемонию вручения «Грэмми», она сопровождала его — даже если эта церемония совпадала по времени с первым концертом Джулии, обучавшейся по классу фортепьяно. Когда муж объявил, что ему лучше работается в домашней студии на Лонг-Айленде, Кэтрин решила, что Билли и Джулия уже достаточно взрослые и вполне могут остаться в особняке одни.

Водка обожгла ей горло. Кэтрин старалась продлить это ощущение в своем стремлении что-то чувствовать. Она заметила, как эти детективы смотрели на нее. Отдавала себе отчет в том, как они судили о ней. Понимала, что они видели в ней, исходя из своих стереотипов, поверхностную женщину, для которой прежде всего имеют значение ее внешний вид, одежда, сумочка и украшения.

Она знала, что в полной мере заслуживает их презрение. Ей следовало быть здесь вместе со своей девочкой. Ей следовало быть здесь, чтобы защитить ее. Сейчас, по крайней мере, она может выяснить, кто сделал это с ее дочерью. Пусть полицейские ушли, но это не значит, что все кончено.

Тишину нарушил лязг ключа в замке входной двери. Миссис Уитмайр было хорошо известно, кто сейчас войдет, но она очень хотела, чтобы вместо этого человека оказался ее сын. Она сообщила Билли ужасную новость по телефону, но даже если бы он вылетел последним рейсом в Нью-Йорк, то был бы в городе только в девять часов вечера.

— Китти?

Глаза Билла были красными и мокрыми от слез. Он бросился к ней и крепко обнял.

— Боже мой! Наша Джулия. Наша девочка…

У него сорвался голос.

Как часто ей хотелось, чтобы он вот так бросился к ней! Чтобы она была нужна ему. Чтобы он жаждал ее любви и верности. В его могучих объятиях она ощущала себя маленькой и хрупкой.

— Все будет хорошо, Китти. Мы преодолеем это. Вместе.

Он сдавил Кэтрин еще сильнее, гладя по затылку и прижимая ее лицо к своей груди. Она почувствовала цветочный запах духов «Картье», исходивший от воротника его кашемирового пальто, и впервые за девятнадцать лет ей было безразлично, что будет с ее браком.

Обычно Элли нравилось проводить время в здании уголовного суда. Однажды она услышала, как кто-то назвал это время периодом «спешки и ожидания». Ей, как никому другому, был хорошо понятен смысл этих слов.

Другие люди — как правило, адвокаты — сновали взад и вперед, собирая свидетелей в стада, словно скот. Они заключали сделки в последнюю минуту, всегда в стенографическом виде. ОПЗ — освобождение под залог. РОО — решение об оправдании. РЛССП — регистрация лица, совершившего сексуальное преступление. Голые факты перед судьями — рассмотрение судьями (не присяжными) материальных элементов доказательств преступления. Тем временем она сидела на скамье и мерзла, обычно с дешевой книгой в мягкой обложке, зарабатывая дополнительные деньги — за счет сверхурочной работы, если была не на дежурстве.

Но в этот день, сидя в коридоре рядом с залом судебных заседаний судьи Фредерика Найта, Хэтчер вспоминала выражение беспомощности, появившееся на лице Рогана, когда она захлопнула дверцу автомобиля, оборвав его на полуслове. Она догадывалась, как сильно разозлился ее напарник. Последнее, что он сказал, прежде чем она вышла из автомобиля: «Может быть, нам стоит подать докладную записку по поводу того, как долго это продлится, до того как позвонят Такер?»

Вероятно, он был прав. Уитмайры позвонят их лейтенанту. Или попросят комиссара позвонить капитану с просьбой позвонить лейтенанту. Или попросят мэра позвонить комиссару. Такие люди могут воспользоваться своими связями как им заблагорассудится, и помешать им в этом никто не в силах.

Но Элли была последним человеком на свете, кто позволил бы им просто так сделать это. Ни известность, ни деньги не отменяли тот факт, что их дочь, несчастная, одинокая, страдавшая булимией шестнадцатилетняя девушка, была найдена в ванной — пьяная, обнаженная, окровавленная и мертвая.

— Эй, ты, кажется, говорила, что у тебя вызов!

Направляясь к месту преступления на Бэрроу-стрит, она послала эсэмэску Максу Доновану, заместителю окружного прокурора, у которого сегодня дежурство. Вообще-то, с большинством прокурорских работников она не была в столь близких отношениях, чтобы обмениваться эсэмэсками, но именно этот прокурорский работник был ее бойфрендом.

— Дело вполне очевидное.

— Не знал, что в наше время убийства расследуются так быстро. Хотя в прошлом году Вустер занимался одним делом — так там парень решил, что его сосед убил женщину, а та оказалась надувной куклой.

— Сегодня девушка была вполне реальной, но это явное самоубийство. Явное для всех, кроме членов ее семьи.

Макс с любопытством посмотрел на нее:

— И ты уверена в этом?

— А какие могут быть причины для сомнений?

— Хорошо. Забудь о том, что я сейчас сказал. Я рад, что ты быстро разобралась с этим. Может, перекусим после того, как закончим здесь?

— Было бы неплохо.

Из-за разницы в графиках работы они не виделись четыре дня. За последний год между ними сложились такие отношения, что четырехдневная разлука не воспринималась как нечто из ряда вон выходящее.

Из-за двери зала судебных заседаний высунулась голова судебного пристава:

— Судья готов.

Показания Элли заняли шестнадцать минут. Она оспаривала правомерность ходатайства об освобождении убийцы, признанного виновным. Суть дела состояла в следующем. Обвиняемый утверждал, будто действия адвоката были неправильны, поскольку он позволил детективу Хэтчер устроить ему допрос по поводу смерти его подруги. Обвиняемый сам вызвал полицию и заявил, что обнаружил ее избитой на полу кухни квартиры в Чайнатауне, где они совместно проживали. Его не взяли под стражу. Он даже не был подозреваемым. Его адвокат, живший по соседству, занимался делами по недвижимости и предложил ему дружескую поддержку.

Адвокат не был виновен в том, что Элли заметила крохотные разрывы тканей на теле жертвы, сопровождавшие каждый удар, кольцо с острой гранью на мизинце обвиняемого и красные следы на костяшках его пальцев. Простого вопроса о том, чем можно объяснить эти три обстоятельства, было достаточно, чтобы обвиняемый сломался.

Это было бы обычное слушание дела, если бы его рассматривал любой другой судья, но не Фредерик Найт, известный в уголовно-процессуальной системе Нью-Йорка как Большая Свинья.

Элли подозревала, что это прозвище отражало не столько его явно избыточный вес, сколько стремление превзойти в женоненавистничестве Эндрю Дайса Клэя.[6]

Когда она поднялась со свидетельского места, последовал настоящий бред.

— А я вас знаю.

Если бы Элли находилась в доме престарелых в Квинсе, она могла ожидать, что услышит подобную фразу от пациента — очень-очень старого, который уже больше никого не знает.

— Элис Хэтчер, ваша честь. Я здесь уже в пятый раз. — Детектив быстро перечислила имена обвиняемых, которые всегда помнила. Она могла назвать даже даты ареста, а возможно, и даты рождения. У нее была прекрасная память.

Судья Найт, разумеется, ничего этого не помнил. Каждый раз при упоминании ею очередного дела он покачивал головой:

— Всего пять раз, и я вас знаю! Примите это как комплимент, офицер.

«Детектив», — мысленно поморщилась Элли.

— Вы держите себя в форме. Это хорошо. Прелестная девушка, не правда ли, Донован?

Макс не упустил такую возможность:

— Что касается формы, едва ли кто-нибудь может сравниться с вами, ваша честь.

«Банально», — подумала Элли. Хотя как иначе можно было ответить в данных обстоятельствах?

— А что вы думаете, мистер Донован, по поводу наряда вашего свидетеля?

— Прошу прощения, ваша честь?

— Не для записи, — обратился Найт к судебному репортеру. — Всего пять визитов в суд, и я, тем не менее, запомнил этого свидетеля. И давайте внесем ясность. Мы все знаем, что именно мне запомнилось. И вот теперь она здесь в этих мужских штанах — пусть будет брюках.

Хэтчер хотела было сказать, что под ее скромными серыми брюками черное бикини с ремешком, но, идя в суд, она оделась подобным образом по определенной причине. Она оделась подобным образом потому, что большинство судей и присяжных заседателей имеют определенные ожидания, которые отличаются от ожиданий Найта.

Судью не интересовал ее внутренний монолог. У него имелись собственные мысли.

— Впервые сев на судейскую скамью, я застал первую волну женщин, захлестнувшую суды. Все они носили юбки, шелковые блузки и туфли на высоких каблуках. А затем пришла мода на мужскую одежду, и женщины стали одеваться в брюки и оксфордские рубашки. В настоящее время девушки снова начали одеваться как прежде — платья, юбки, чулки, туфли. Все, кроме вас, офицер. Хэтчер, вы сказали? Вы скрываете свои достоинства и выглядите как парень. А что, если бы Донован появился здесь завтра в платье? Как бы вы к этому отнеслись?

Она заметила, что Макс смотрит на нее. Предостерегает. Умоляет. Не. Делай. Этого.

— Я хотела бы увидеть это, ваша честь. Но заместитель прокурора Донован сказал мне, что уже износил свое лучшее красное шелковое платье, которое сшил специально для того, чтобы покрасоваться перед вами.

Когда они вышли в коридор, Макс изо всех сил старался изобразить раздражение, но так и не смог сдержать улыбку:

— Красное шелковое платье? В самом деле? По-моему, это уже перебор.

— О, ты смотрелся бы в нем классно, я уверена. «Брукс Бразерс», «Барберри» или какая-нибудь другая аристократическая марка. Извини, с Большой Свиньей трудно держать себя в руках.

— Ничего удивительного. Ходатайство яйца выеденного не стоит. С самого начала было ясно, что парень изображает безутешного возлюбленного. Кроме того, по-хорошему с Найтом договориться невозможно. Он работает с обвинением словно на автопилоте. Я мог бы сказать ему, что суду следует принять официальное решение о незаконном вторжении, и он сделал бы это.

— Я молю Бога, чтобы вернуться домой не очень поздно. А ты?

Его рука скользнула по ее талии.

— Как только я закончу здесь, мне нужно ехать в Рикерс. Гангстерская перестрелка. Думаю, несколько недель в камере заставят кое-кого усомниться в своей преданности оставшемуся на свободе сообщнику. Я должен выяснить кое-какие детали их совместной деятельности.

— Неужели добрые граждане Нью-Йорка не могут перестать убивать друг друга хотя бы на одну ночь?

— Так у тебя есть время на ланч? Я могу позволить себе несколько минут.

— Зависит от обстоятельств. У тебя сохранилось красное шелковое платье?

— Эти штаны действительно немного мужские.

— Под ними все в порядке, — с улыбкой возразила Элли.

Макс улыбнулся в ответ. У нее на поясе зазвонил мобильный телефон, и она напряглась, увидев на дисплее номер Рогана. Этот звонок предвещал бурю, которая должна была разразиться из-за их ухода из особняка Уитмайров. Итак, родителям Джулии потребовалось чуть более часа, чтобы привести в действие все имевшиеся в их распоряжении рычаги связей.

Она нажала кнопку телефона.

— Да?

— Нам не следовало уходить. Ты же сама сказала, что Донован не особенно нуждается в твоих показаниях.

— Я так понимаю, Такер надрала тебе одно место?

— Дело не только в Лу. Нам нужно было хотя бы провести необходимые мероприятия. Как я говорил, сохранить в неприкосновенности место преступления, поговорить с друзьями, сделать то, что мы обычно делаем.

— Как я говорила, это пустая трата времени.

— Зря я послушал тебя. Мы провалили дело.

— И как именно мы сделали это?

— Я расскажу тебе при встрече. Встретимся на Сентр-стрит. Я буду там через три минуты.

Они закончили разговор, даже не попрощавшись.

Кейси Хайнц сошел с поезда номер шесть в Бликере. В целом день начинался неплохо.

В школе Рамоны по понедельникам присутствовал штатный преподаватель, и поэтому она могла провести с ним весь день, начиная с завтрака в «ЭйДжейс». В те дни, когда Рамоны рядом не было, он ограничивался оладьей с шоколадом, заставляя себя жевать медленно, дабы не показывать, как сильно ему хочется есть. То, что его тошнило от этой еды, помогало ему есть не спеша. Кейси надоели практически все блюда «ЭйДжейс», одного из немногих заведений в Нижнем Ист-Сайде, где можно было проводить время, не заказывая слишком много. Сначала чашечка кофе. Спустя пару часов — оладья. Время от времени туда заходили Брэндон или Вонда с собранной мелочью, которой хватало еще на одну чашечку яванского кофе.

«ЭйДжейс» уже начинал восприниматься как дом родной.

Но сегодня со временем проблем не было, поскольку Рамона находилась здесь. Девушек, которые вели себе подобно ей, никогда не просили покинуть заведение, независимо от того, с кем они общались.

Расходы тоже не имели значения, когда рядом была Рамона. Кейси нравилось, что Рамона платила. Не сам факт, что она платила. Разумеется, она делала это, учитывая их разные обстоятельства. Но именно то, как она это делала. Она всегда заказывала что-нибудь себе, даже когда не была настолько голодна, чтобы съесть это. И всегда заказывала то, что любил Кейси. Сегодня это был багет с куриной грудкой, моцареллой и базиликом. Она откусила пару кусочков, и когда Кейси покончил со своей оладьей, подвинула ему сэндвич со словами:

— Я уже сыта, ты можешь это доесть?

Когда они прогуливались по Сохо после ланча, он изучал ее профиль. Кейси никогда не встречал такой прелестной девушки, как Рамона. Она не обладала классической красотой и не была похожа на миловидных, строгих старшеклассниц, задиравших нос с неуместной самоуверенностью. Рамона выглядела довольно забавно. У нее был несколько длинный и плоский нос, а один глаз находился чуть ниже другого. Ее тонкие губы растягивались в кривую ухмылку. Но если сложить все эти черты вместе? Она была просто потрясающа!

Еще большее восхищение вызывало то, что она не пыталась быть хорошенькой. Ее короткие, черные как смоль волосы торчали пучками, словно обрезанные бритвой. Кроме того, она одевалась старомоднее и подводила глаза гуще, нежели это было принято среди обитателей Верхнего Ист-Сайда. К тому же она проводила время в компании таких людей, как Кейси.

Обычно они слонялись по улицам, потешаясь над сюрреалистическими художественными галереями и претенциозно выглядевшими панками. И обычно один из них приводил с собой кого-нибудь: он — Брэндона, она — Джулию. Но сегодня они были вдвоем.

И сегодня они не слонялись по улицам. Сегодня Рамона поговорила с ним.

— Меня беспокоит моя мама. Мне кажется, у нее депрессия или что-то в этом роде.

Кейси не мог представить, из-за чего у матери Рамоны могла быть депрессия. Насколько он мог судить, ее основным занятием были шопинг и домашнее хозяйство. Однако парень решил попридержать язык.

— Я звонила вчера вечером. Она считает, что мне следует поговорить с отцом. Сказать ему, что она слишком много времени проводит в своей комнате.

— Ты видишь? — Кейси показал на свое лицо. — Это выражение боли и унижения оттого, что ты поговорила об этом с Джулией до того, как поговорить со мной.

— Извини. — Девушка обняла его сзади за плечи. — Она постоянно находится в контакте. Шлет текстовые и мгновенные сообщения и всякое такое.

Текстовые и мгновенные сообщения. Еще две возможности, которых лишен Кейси. В Центре Надежды действовал пятнадцатиминутный лимит на пользование компьютером, если это не было связано с поиском работы, а его постоянные обитатели не имели собственных телефонов. Тот, кто хотел связаться с ним, должен был оставлять сообщение у консьержа. Или у Джой, которая вела журнал записей в «ЭйДжейс» с полудня до пяти часов по будням. Это очень мило с ее стороны.

Во всяком случае, боль и унижение были притворными. Рамона и Джулия Уитмайр знали друг друга с детства. Кейси познакомился с Рамоной только в прошлом декабре, когда они оба болтались по парку Вашингтон-сквер. Кейси, по всей вероятности, никогда не стал бы для Рамоны лучшим другом, но это вовсе не означало, что она не была его лучшим другом.

Джулия должна была встретиться с ними сегодня в «ЭйДжейс», но опять не пришла. В ее отсутствие он высказал несколько комментариев в ее адрес:

— Джулия считает, что тебе следует поговорить со своим отцом, поскольку она, судя по разговорам о ее родителях, папина дочка. Ничто не доставляет ей такого удовольствия, как пожаловаться на собственную маму, чтобы заслужить поощрение от любимого, далекого отца.

— Ты жесток.

— Это не жестокость. Это правда. Ты знаешь, мне нравится эта девчонка. Почти так же, как ты.

Он ощутил неловкость, но Рамона, казалось, не обратила на это замечание никакого внимания.

После прогулки по Сохо они направились на запад, побродили по Хай-Лайну и прошлись по магазинам в Виллидже. Возможно, если бы Джулия пришла, она заставила бы их купить что-нибудь. Не Кейси, конечно, а Рамону.

Когда в два часа Рамона объявила, что ей нужно идти домой, он подумал: «Интересно, осталась бы она дольше, если бы с нами была Джулия?» Как же ему надоели подобные мысли! В глубине души он чувствовал себя неуверенно, и это вызывало у него глухое раздражение.

На Восьмой улице он неожиданно натолкнулся на Брэндона, стоявшего со своей последней картонной табличкой. «Пытаюсь попасть домой в Луизиану. Нужно 55 долларов на автобусный билет». Если бы Кейси имел сто долларов, он поспорил бы на всю эту сумму, что Брэндон никогда не был южнее округа Колумбия. Брэндон более самоуверенный и дерзкий, чем Кейси. Более смелый. И, несомненно, вызывает определенные подозрения. Кейси держался от него подальше в тех нескольких случаях, когда Брэндон торговал из рук в руки в парке. Он старался не задевать Брэндона и не показывать ему свою озабоченность. Ведь Брэндон — единственный парень среди завсегдатаев улицы, кто с готовностью общался с Кейси.

Это был хороший день.

К тому времени, когда Кейси вернулся в «ЭйДжейс», было без чего-то пять, и, следовательно, Джой еще находилась на посту. По традиции она дала ему немного еды к кофе. Обычно это была запеченная тыква или цуккини — то, чего у них имелось больше всего и что выбрасывалось после закрытия, — но сегодня ему вручили кусок лимонного пирога.

— У меня есть кое-что для тебя, парниша!

Джой минуло всего двадцать лет. У нее были обесцвеченные волосы, стриженные «под пажа», на правой руке имелась татуировка, но она предпочитала изъясняться на манер официантки 1960-х из забегаловки где-нибудь в Вако.

— Звонила твоя любимая маленькая леди.

— Натали Портман наконец прозрела?

— Ты знаешь, кого я имею в виду. Сама маленькая, милая мисс Рамона. Она сказала, что ждет от тебя ответа, как соловей лета.

Кейси был уверен, что это слова самой Джой, а не Рамоны. Он демонстративно неспешно вышел из «ЭйДжейс», но, оказавшись за дверями, тут же побежал к последнему сохранившемуся в этом районе телефонному автомату, на углу Лафайет и Бликер. После четвертого звонка он услышал знакомое исходящее сообщение Рамоны: «Привет, это Рамо…» Как всегда. Девушка имела обыкновение оставлять мобильный телефон в сумочке и забывать о нем. Любой другой на его месте оставил бы сообщение и в течение часа дождался бы ответного звонка на мобильный. Но Кейси не имел такой возможности. Он порылся в бумажнике в поисках листка с телефонными номерами, бросил еще пятьдесят центов и набрал другой номер.

Ответил отец Рамоны. Проклятие.

— Добрый день, мистер Лэнгстон. Это Кейси Хайнц. Могу я поговорить с Рамоной?

Кейси виделся с родителями Рамоны лишь однажды, когда они ушли во время антракта с пьесы, которую назвали «дешевым мошенничеством Олби». В это время Кейси и Рамона смотрели марафон Arrested Development. Родители Рамоны ничего не знали о жизненных обстоятельствах Кейси, но им не понадобилось много времени, чтобы понять по его внешнему виду и уклончивым ответам на вопросы, что он не принадлежит к традиционному кругу общения их дочери. В тех редких случаях, когда Кейси звонил Рамоне домой, он старался быть на высоте по части хороших манер.

— Рамона… она сейчас очень расстроена. Она в своей комнате. Мать пытается поговорить с ней.

— Что-то случилось? Я получил от нее сообщение, в котором она просила срочно позвонить ей.

— Она хотела поговорить с тобой? Хорошо. Я скажу ей, что ты звонишь. Подожди минуту, Кейси.

Парень услышал бормотание на заднем плане, и затем трубку взяла Рамона.

— Кейси, о боже, Кейси! Пожалуйста, приезжай, прошу тебя. Ты мне нужен.

Ты мне нужен. Сколько раз он представлял в своих грезах, как Рамона произносит эти слова! Но тогда ее голос звучал нежно и трогательно. Теперь же она задыхалась от рыданий.

— Джулия… Джулии больше нет, Кейси! Джулия умерла. Она покончила с собой.

Элли сидела на верхних ступеньках здания уголовного суда, когда увидела автомобиль Рогана, который, развернувшись, остановился у обочины Центральной улицы напротив нее. Напарник приветствовал ее, разочарованно покачав головой.

— И куда же нас вызвали теперь? — спросила Хэтчер, пристегнув ремень безопасности.

Коллега хранил молчание на протяжении шести кварталов, прежде чем решил, наконец, нарушить его.

— Не пытайся делать вид, будто мы сегодня хорошо поработали, Элли. — Он редко называл ее по имени. — Мы носились взад-вперед быстрее, чем изображение на камерах слежения, и все время стремились найти доказательства правоты выводов, которые сделали в ту самую минуту, когда вошли в дом. Мы ничуть не лучше этих лодырей в униформе и нахалов-санитаров. Увидели тело в ванне и тут же решили, что испорченная девочка из богатой семьи перерезала себе вены. Даже не попытались найти улики, которые могли бы указывать на другие версии.

— Когда мы уезжали оттуда, тебя, кажется, все устраивало.

— Это моя ошибка. Я должен был понять, что ты последний человек, который захочет докопаться до истины в этом деле.

— Что ты имеешь в виду? Я докопалась до истины в этом деле точно так же, как и все остальные, — кроме матери этой девушки, которая не вполне объективна.

— Мы оба знаем, что не должны спешить с выводами. Ты хочешь сказать, что здесь ничего больше не происходит?

Хэтчер выглянула в окно, словно это могло расширить ее жизненное пространство.

Случались дни, когда она была благодарна судьбе за то, что они с Роганом могли вести диалог, лишь обмениваясь взглядами. Она даже научилась спокойно относиться к тому, что Роган распознавал у нее признаки предменструального синдрома раньше, чем она замечала их сама. Но если бы у нее была возможность произвести лоботомию той части его мозга, в которой хранилось знание о ее отце, она лично вскрыла бы его череп.

Элли никогда не говорила о своем отце ни с кем в Департаменте полиции Нью-Йорка, даже с Роганом. После того как полицейские в конце концов арестовали Уильяма Саммера в Вичите и назвали его Душителем из Хилл-колледж, она решила обратиться к общественности, посчитав, что давление со стороны граждан вынудит Департамент полиции Вичиты пересмотреть свое решение и предоставить пенсию покойного Хэтчера ее матери. Это была не самая блестящая идея, но попытаться стоило.

Теперь, поскольку ее лицо появилось в «Дэйтлайн» и «Пипл», все знали: чем бы Элли ни занималась сейчас, когда-то она была маленькой девочкой, которая не могла смириться с тем фактом, что ее отец-полицейский пустил себе пулю в лоб. Она часто думала, не видят ли люди в ней только эту маленькую девочку.

Когда Джей Джей подъехал к пожарному гидранту перед особняком Уитмайров, она уже знала: даже ее напарник подозревает, что возможно — вполне возможно, — случай, произошедший однажды холодной ночью на обочине проселочной дороги в Вичите, послужил причиной тому, что Элли так быстро признала гибель Джулии Уитмайр самоубийством.

Но Элли осознавала свои подлинные мотивы. Она была рационалисткой и руководствовалась фактами, а не эмоциями — реальностью, а не старыми воспоминаниями. Джулия покончила с собой, и ее родителям придется смириться с этим.

Она заметила, что двигатель все еще работает на холостом ходу.

— Ты можешь мне сказать, зачем мы сюда приехали? Кому звонили Уитмайры?

— Всем, насколько я понял. Мне позвонила Лу, и я задался вопросом, не могли ли мы упустить что-нибудь?

— Я знаю, ты говорил мне об этом по телефону. Ну, так что? Что мы упустили?

Напарник выключил двигатель и тут же включил его вновь.

— Знаешь, что больше всего меня убивает? То, что заметила ты . Вспомни, Хэтчер. Вспомни, что мы сегодня видели.

— Мы что, играем в двадцать вопросов? Это больше по размерам, чем ящик для хлеба? Что это — животное, минерал, растение? А, подожди, я знаю: это ребенок в ванной. Может быть, ты скажешь мне, прежде чем мы снова постучим в двери этого дома? Нам нужно поторопиться, поскольку эта женщина, по всей вероятности, уже проглотила третью таблетку «Валиума», чтобы попытаться уснуть после всего пережитого.

Роган выключил двигатель и на этот раз вытащил ключ зажигания.

— Ты провела в ее комнате больше времени, чем кто-либо другой, — сказал он. — Девушка принадлежит к поколению, прекрасно знакомому со всеми мыслимыми гаджетами.

— О, там было все, что только можно купить за деньги. А какое это имеет значение?

Он опять покачал головой.

— Ты до сих пор не понимаешь? Тебе уже пора трезво взглянуть на это дело. — Он не стал дожидаться, когда она вылезет из салона, и направился к входным дверям особняка.

Кэтрин Уитмайр заговорила сразу, как только открыла дверь:

— Очень кстати. Санитары. Судмедэксперт. Вы, двое. Ваша лейтенант. Я уже сбилась со счета, сколько раз за сегодняшний день слышала слово «самоубийство», и сколько людей это слово произнесли. Вы все по очереди заверяете меня и моего мужа, будто наша дочь сама сделала это. И с каждым разом я все меньше верю в это. Я пыталась. Я умоляла.

Появившийся сзади мужчина положил ей руку на плечо, словно защищая ее.

— Я отец Джулии, Билл Уитмайр. Пожалуйста, проходите.

Сев на предложенный стул в кабинете, прилегающем к вестибюлю, Элли с интересом рассмотрела мужчину. Он был более чем в два раза старше нее, но тем не менее сохранил привлекательность. Удлиненные волосы с проседью, мощная челюсть, обветренное лицо — все это придавало его облику изысканность и аристократизм.

Но Элли видела его и другим — на фотографиях со знаменитыми музыкантами из ее детства, сделанных в таких престижных местах, как «Студия 54», с тогдашними начинающими звездами вроде Эли Макгро и Кэри Фишер. Он все еще работал с исполнителями рок-н-ролла, что не очень вязалось с этим стерильным особняком. Элли поняла, что он проводил здесь мало времени и не имел никакого отношения к этой обстановке, которая весьма скудно отражала его личность — за исключением фотографий в лифте.

— Извините, что набросилась на вас прямо с порога, — сказала Кэтрин. — Но мы просто… мы… наша дочь — она умерла. И я целый день сижу на телефоне, спорю, ругаюсь, заламываю руки. Но теперь вы вернулись, не правда ли? Вы ведь выслушаете то, что я пытаюсь сказать? Вы наконец поверите в то, что Джулию убили?

Именно этого Элли и боялась больше всего. Они внушили этим людям надежду без всякой на то видимой причины. «Пусть Роган возьмет все на себя», — решила она.

— Мы понимаем, что вам сегодня довелось пережить, — сказал тот. — Но мы хотим быть абсолютно уверены, что ничего не упустили перед тем…

— Перед тем, как вы закроете дело о гибели моей дочери и приступите к следующему делу, дабы улучшить ваши статистические показатели. — Билл Уитмайр смахнул с губы капельку слюны. — Вы пишете названия дел на белой доске, не так ли, детектив? Как на телевидении? Вы уже стерли ее имя?

— Мистер Уитмайр…

— Исходя из ваших слов, вы хотите быть уверены, что ничего не упустили. Но нам всем известно, что первые двадцать четыре часа расследования прошли совершенно впустую. — Очевидно, продюсер посвящал много времени просмотру криминальных передач и фильмов по телевидению. — Вам нужно было поговорить с нашими соседями и ее друзьями, проверить недавно вышедших на свободу людей, отбывавших срок за преступления сексуального характера, сделать все, что вы делаете, чтобы найти монстра, который проник в наш дом и сделал это.

Офицеры полиции в униформе уже обошли соседние особняки, но ни один из их обитателей не сообщил о чем-либо необычном.

Ей хотелось, чтобы Роган занялся делом, но тот все еще пытался успокоить родителей.

— Как мы уже объясняли сегодня утром, пока все указывает на то, что ваша дочь находилась в ванной одна и является автором записки, найденной на кровати.

— Сейчас вы, по крайней мере, не произнесли слово «самоубийство», но мы с женой уже не один раз выслушали сегодня эту версию.

Кэтрин положила руку на колено мужа:

— Пожалуйста, дай детективам возможность высказаться. Они ведь пришли сюда не ради развлечения.

Роган выдержал паузу, прежде чем продолжить.

— Когда утром мы вошли в комнату вашей дочери, я обратил внимание на то, что все ее домашние задания распечатаны на принтере. Она обычно делала их на компьютере?

Элли заметила, как Билл вопросительно взглянул на жену. Кэтрин кивнула.

— Сейчас все ребята носят с собой в школу ноутбуки. В последнее время Джулия пользовалась айпэдом. Они уже не могут правильно ни произнести, ни напечатать слово без компьютера.

— Следовательно, если бы ей понадобилось написать письмо…

— Она не пишет письма. Как и все в ее возрасте.

Теперь Элли поняла, что Роган пытался донести до ее сознания в автомобиле. Предсмертная записка Джулии была написана от руки. При этом некоторые слова были не закончены и зачеркнуты.

Мать Джулии тоже все прекрасно понимала.

— Джулия не могла написать эту глупую записку. Даже если вы убедите меня, что она является ее автором, я просто не могу представить дочь водящей ручкой по листу бумаги. Она бы воспользовалась компьютером. Предположим, она захотела оставить нам написанную от руки записку. Но и в этом случае она сначала набрала бы текст на компьютере, а потом переписала бы его.

— Именно поэтому мы и здесь. Некоторые слова в записке зачеркнуты, в ней имеются также и другие помарки.

— Это писала не Джулия.

— А что вы скажете по поводу бумаги? Записка написана на листе желтой линованной бумаги с рядом дырочек на краю. Но нам не попадался блокнот с такими листами, когда мы осматривали ее комнату. Где-нибудь в доме имеются такие блокноты?

На этот раз жена вопросительно взглянула на мужа.

— Насколько мне известно, нет, — ответил он.

— Итак, это означает, что записку написала не она. — В голосе Кэтрин впервые за все время прозвучала надежда. — Это доказывает, что она не убивала себя.

Наконец Элли решила вмешаться:

— Она вполне могла найти бумагу где-то в другом месте. Не будем делать скоропалительных выводов.

Но, как и его жена, Билл Уитмайр уже вынес свой собственный вердикт:

— Исходя из вашего опыта, детектив, вы находите, что этот сценарий имеет какой-либо смысл?

— Мы хотели бы еще раз произвести осмотр, если не возражаете.

Роган поднялся со стула и направился к лестнице.

На вопрос, кто из друзей был в наиболее близких отношениях с ее дочерью, Кэтрин Уитмайр без колебаний ответила: Рамона Лэнгстон. Они тут же отправились в сторону Третьей авеню, а оттуда поехали в Верхний Ист-Сайд.

Похоже, этот день посвящен знакомству Элли с различными типами состоятельных манхэттенских женщин, и мать Рамоны произвела на нее гораздо более выигрышное впечатление. Если Кэтрин Уитмайр была холодной, агрессивной и жесткой, то женщина, открывшая дверь дома Лэнгстонов, больше соответствовала образу матери. Она назвалась Эдриен — только именем. Глядя на ее длинные распущенные волосы, пуловер «Коламбия Спортсвеар» и синие джинсы, Элли лишь с большим трудом смогла поверить в то, что ее дочь, как и Джулия Уитмайр, училась в Касдене — суперэлитной частной школе.

Даже атмосфера в доме Лэнгстонов казалась более теплой и жилой, чем в особняке, где сегодня утром было найдено тело Джулии. В то время как интерьер особняка Уитмайров, выдержанный в стиле эдвардианской эпохи, смотрелся скорее впечатляющим, нежели удобным, это жилище было заполнено огромными диванами, плюшевыми ковриками и подушечками, вид которых говорил о том, что ими действительно можно пользоваться. По стандартам Уитмайров, эта обстановка была весьма скромной.

Мужчина, вошедший в гостиную после того, как Эдриен, извинившись, пошла за Рамоной, казалось, чрезвычайно удивился, увидев их. Роган взглянул на Элли и поднял брови, дав ей понять, что тоже заметил, как мужчина буквально вздрогнул при виде чернокожего в своем доме.

— Добрый день.

Они еще раз представились.

— А-а, понятно. Я отец Рамоны, Джордж Лэнгстон. Действительно есть необходимость в том, чтобы втягивать в это дело нашу дочь? Она очень переживает по поводу случившегося. Мы даже пригласили одного из ее друзей, чтобы он успокоил ее. Я не хочу, чтобы она снова расстроилась.

Элли уже было все ясно с этим парнем. То, что ваша дочь выглядит спокойной, не означает, что она спокойна. Хэтчер знала, что это дурная привычка, но ничего не могла с этим поделать: она составляла мнение о людях сразу после знакомства с ними. Джордж Лэнгстон показался ей благонамеренным, но зажатым человеком, как в физическом, так и в психологическом плане. Он был невысокого роста, чуть выше Элли, но компенсировал этот недостаток безупречной осанкой. Он был довольно симпатичным. Она без труда представила, что некоторых женщин могли привлекать его ясные синие глаза и гладкая кожа. Но у Элли сложилось впечатление, будто через все его тело — от основания черепа до заднего прохода — проходит стержень.

— Джордж? — В гостиную вернулась Эдриен. — Извини, я думала, ты лег спать. Это…

— Мы уже познакомились. Я объяснил, что Рамона пребывает в шоковом состоянии, как и все остальные. Я не уверен, что она способна сегодня сообщить что-то полезное офицерам полиции. Может быть, завтра…

— Не все можно свести к анализу затрат и прибыли, Джордж.

Мистер Лэнгстон выдавил из себя вежливую улыбку человека, привыкшего ссориться на публике. А его жена произнесла, по всей вероятности, традиционное извинение за возникший конфликт.

— Извините, детективы. Сегодня был тяжелый день — в основном для бедных Уитмайров, но и для нашей семьи тоже. Было время, когда Джулия чаще ночевала здесь, чем у себя дома. Думаю, Рамона охотно поговорит с вами.

— Эдриен…

Его жена была непреклонна.

— Ей необходимо чувствовать, что она оказывает помощь. Я тоже когда-то была в ее возрасте. Поверь мне, Джордж. Пожалуйста.

Когда Джордж удалился — не более уместный и значительный, чем до того, как он вошел, — Элли знала, кто из родителей правит бал в этом доме.

Как и Роган, уже поднявшийся со стула.

— Итак, где мы можем найти вашу дочь, миссис Лэнгстон?

Они обнаружили Рамону Лэнгстон лежавшей на кровати и слушавшей айпод со скомканной бумажной салфеткой на глазах.

Несмотря на наушники и «Клинекс», она почувствовала их присутствие и резко села. Она выглядела совсем не такой, какой ее ожидала увидеть Элли. Пухлые щеки испачканы черной тушью для ресниц. Густые щетинистые волосы сплюснуты с одной стороны от долгого соприкосновения с подушкой. Элли пришла в голову мысль, что в этих двух семьях все перемешалось. Чопорный Джордж Лэнгстон хорошо смотрелся бы вместе с Кэтрин Уитмайр в особняке, заполненном антиквариатом, в то время как эта девушка и ее мать были бы счастливее с продюсером вроде Билла Уитмайра.

— Мама сказала, вы из полиции. Так что, Кэтрин права? Джулия не покончила с собой?

Чуть раньше Элли усомнилась, что спальня девушки — подходящее место для разговора, но она-то представляла комнату, похожую на ее собственную, едва вмещавшую королевскую кровать и платяной шкаф. Комната Рамоны Лэнгстон была скорее похожа на однокомнатную квартиру. Хэтчер с Роганом расположились недалеко друг от друга на диване, стоявшем около зеркала в полный рост и туалетного столика.

Первым заговорил Джей Джей:

— Судя по всему, мать твоей подруги уже поделилась с тобой своими соображениями. У тебя есть какие-либо мысли на этот счет?

Они были партнерами уже больше года, но Элли не переставала удивляться, как ему удавалось заставлять свой обычно хрипловатый голос звучать мягко и тепло, когда в этом возникала необходимость. Он словно смазывал горло кленовым сиропом.

Рамона пожала плечами:

— Мысли? Ну да. Я думаю об этом с того самого момента, как узнала о смерти Джулии. Но я не знала, что полиция проводит расследование или что-то в этом роде. Мне просто показалось, будто Кэтрин верила в то, во что хотела верить.

С каждой секундой эта девушка нравилась Элли все больше и больше.

— Почему тебе так показалось?

— Если Джулия покончила с собой, это значит, она испытывала ужасную боль и такое чувство одиночества, что ей было легче прекратить эти мучения, чем обратиться к кому-то за помощью, даже к матери. Это значит, Джулия хотела таким образом причинить ей боль.

«И своей лучшей подруге», — хотела добавить Элли. Ее отец оставил после своей смерти жену и двух маленьких детей. Элли часто задумывалась, что хуже: если бы ее отца убил серийный убийца, на которого он охотился на протяжении всей своей карьеры, или если бы он возненавидел себя за неспособность найти этого человека так сильно, что решил уйти из жизни, лишив себя тем самым возможности увидеть, как растут его дети? И потом, два года назад, полиция Вичиты наконец идентифицировала Уильяма Саммера как Душителя из Колледж-Хилл. Саммер имел железное алиби на ту ночь, когда детектив Джерри Хэтчер был найден у колеса своего автомобиля застреленным из собственного табельного оружия. Правда о его смерти всплыла только через двадцать лет — слишком поздно для семьи.

— По-твоему, Джулия могла покончить с собой? — спросила Элли.

— Честно? Я могу представить, как она проглатывает половину пузырька аспирина, чтобы привлечь к себе внимание родителей. Но Кэтрин сказала, что она, ну, вы понимаете…

Она сделала жест, как будто перерезает себе вены на левом запястье.

— Она перерезала себе запястье, — сказал Роган. — Совершенно верно.

— Это трудно представить. Мы разговаривали с ней в пятницу вечером, и она была в полном порядке. Сегодня мы собирались прогуляться вместе с Кейси, но она так и не пришла. Теперь понятно, почему.

— А кто такой Кейси? — спросил Роган. — Бойфренд?

— Нет, просто друг. В большей степени мой друг, как мне кажется, но и Джулии тоже. Он ушел несколько минут назад.

— Где вы виделись с Джулией в пятницу вечером?

— Мы общались по телефону. Сначала обменялись эсэмэсками, а потом поговорили.

— В каком она была настроении?

— В нормальном. Господи, сейчас я вспоминаю, что одна только я и говорила. Я, я, я. У меня были проблемы, и, может быть, она не хотела обременять меня? Наверное, мне нужно было остановиться и спросить, как у нее дела.

Роган продолжал говорить своим вкрадчивым голосом:

— Не опережай события, Рамона. Мы еще не знаем, покончила ли она с собой. Предположим, она не убивала себя. Значит, это сделал кто-то другой. Тогда существуют два варианта — это мог быть либо человек, которого Джулия знала, либо незнакомец. Будем говорить откровенно. В особняке Уитмайров хранятся драгоценности и предметы искусства на миллион долларов, и при этом ничего не пропало. Детектив Хэтчер и я расследовали множество дел, и у нас выработалось чутье на такие вещи.

— Вы думаете, она знала того, кто убил ее?

Джей Джей был всего на десять лет старше Элли, но иногда возраст имеет значение. Неужели он забыл о способности школьников, выражаясь его словами, опережать события ? Спустя час все в Касдене будут знать о том, что Джулия Уитмайр пала жертвой свирепого маньяка, охотящегося на старшеклассников.

— Я имею в виду, если она не покончила с собой, то маловероятно, что это случайное преступление. Незнакомцы не проникают в особняки без взлома, они не имитируют самоубийства и не оставляют нетронутыми подобные сокровища. Поэтому, Рамона, в данный момент нам требуется от тебя предельная честность. Сейчас тебе на память невольно приходят лучшие черты твоей подруги. Ты думаешь, какой замечательной девушкой она была. Но это не те подробности, которые могут помочь нам выяснить правду.

— Что вы хотите знать?

— Все.

— Я не знаю…

— Не говори нам то, что тебе хочется, чтобы мы услышали о Джулии, — сказала Элли. — Говори нам то, что, как ты считаешь, нам действительно необходимо знать. Ты можешь сделать это? Ради Джулии?

Рамона кивнула. Ее глаза наполнились слезами.

— Итак, о чем вы беседовали с Джулией в пятницу?

— Да так, ни о чем особенном. Я жаловалась на маму и просила у Джулии совета. Это не имеет никакого отношения к тому, что случилось с Джулией, но я думаю, мне следовало меньше говорить о своих проблемах. Это может показаться глупостью, но мне не давала покоя мысль, стала бы моя мать вести себя иначе, будь она мне родной, или нет. Я ведь ее приемная дочь. Родная мать умерла, когда я была маленькой. А Джулия восприняла это серьезно. Она сказала, что кровное родство не имеет никакого значения. Что моя мать — лучшая в мире. Что она даже для нее, для Джулии, в большей степени мать, чем ее собственная. И тому подобное. Может быть, она испытывала депрессию. Наверное, мне нужно было поговорить с ней о парнях, любовных увлечениях и о всяких глупостях, вместо того чтобы жаловаться по поводу отношений с матерью. Может быть, это я побудила ее…

Чем больше Рамона говорила, тем менее полезной становилась ее информация. Элли решила сменить тему:

— Что касается любовных увлечений — у Джулии был бойфренд?

— Нет. По крайней мере, единственного бойфренда у нее не было.

Динь-динь-динь.

— Послушайте, вы сказали, что вам нужно знать о Джулии все, и я расскажу, как все было. Вы должны понять. Джулия была, в определенном смысле, авантюристкой. Она была забавной. Иногда безумной, но забавной. — Девушка печально улыбнулась каким-то своим воспоминаниям. — Но авантюризм и безумие были проявлением ее… открытости, назовем это так, с парнями.

— С какими парнями?

— Честно? Их было много. Маркус Грэйз был первым, с кем она поцеловалась, и, возможно, он лишил ее девственности. Он тоже учится в Касдене. Они никогда не были парой, но постоянно общались. Еще был тренер в гимнастическом зале, который она посещала. Я даже не знаю его имени. А однажды, прошлым летом, она, — щеки Рамоны зарделись, — делала парню минет на парковочной площадке Лили Понд, чтобы он довез ее до дома из Ист-Хэмптона, хотя мы всегда можем воспользоваться такси. Я знаю, это звучит ужасно, но, похоже, ей просто захотелось острых ощущений.

— Никто не осуждает вашу подругу, — сказала Элли.

— Но такой образ жизни сопряжен с опасностями, — добавил Роган. — Кто-нибудь из этих мужчин хотел когда-нибудь от нее больше, чем она была готова дать?

Девушка покачала головой:

— Нет. Но в последние несколько месяцев Джулия, судя по всему, успокоилась. Она стала проводить гораздо больше времени дома. Я много раз предлагала ей выбраться куда-нибудь, но она отказывалась. Поэтому я и не разговаривала с ней с пятницы. Я ездила с родителями в Ист-Хэмптон, а она все твердила о том, с каким удовольствием проведет уик-энд в городе одна.

Роган отодвинул уродливого вида куклу с колечками волос в красном вельветовом платье, чтобы обеспечить себе чуть больше пространства на диване.

— Мать Джулии говорила о каких-то уличных ребятах, которые по меньшей мере однажды приходили в особняк.

Рамона округлила глаза:

— Конечно, она приводила их к себе домой. Это Кейси. Он однажды был у нее с парой друзей. Но, как я уже говорила, он в большей степени мой друг. Если Кэтрин обвиняет его…

Детектив перебил ее:

— В данный момент никто никого не обвиняет. Поэтому мы и проводим расследование. Кстати, ты не возражаешь, если мы возьмем у тебя образец ДНК? Всего лишь соскоб с внутренней стороны щеки — чтобы лаборатория могла исключить все случайные волоски, которые ты могла оставить в доме Джулии.

Теперь, когда они расследовали это дело как убийство, лаборатория должна была исключить все известные образцы в процессе поиска в доме не идентифицированной ДНК.

После того как Роган взял мазок, Рамона еще раз подробно рассказала о своей последней беседе с подругой, но не вспомнила ничего нового и только сокрушалась по поводу своих невысказанных чувств, что опять привело к слезам. Когда они подошли к двери спальни, Рамона посетовала на то, что не смогла быть особо полезной.

Но, по мнению Элли, ее помощь оказалась весьма ценной.

«Вторая попытка: Признания бывшей жертвы, преодолевшей трагедию»

«Прекратите это»

Меня всегда удивляет, как рядовые события порождают откровения по поводу сексуальных злоупотреблений и переживаний. Этим утром моя дочь проснулась от стука молота на строительной площадке, развернувшейся напротив окон ее спальни. Она вышла из спальни с затуманенным взором, зажав ладонями уши.

— Прекратите это. Это все, чего я сейчас хочу. Просто прекратите это.

Прекратите это. Это совершенно нормальная реакция, не так ли? Желание положить конец неприятным раздражителям, воздействие которых испытывает человек. Стремление к полной противоположности этого воздействия.

Оглушительный шум? Обеспечьте мне вместо этого полную тишину. Обжигающе горячая пища? Дайте мне холодной воды. Ослепительный свет? Я закрываю глаза, чтобы насладиться тьмой.

Изнасилование? Прекратите это.

Но что означает стремление к противоположности изнасилования? Никакого секса? Никакого физического контакта? Никаких мужчин?

Но изнасилование, мы должны всегда напоминать себе об этом, не имеет отношения к сексу. Это имеет отношение к насилию. Насильники хотят господствовать над нами. Они хотят лишить нас душевных сил.

И что мы делаем тогда? Мы возвращаем себе душевные силы каким угодно способом.

Я не могла выгнать этого человека из моего дома, но я могла не пойти в школу. Я не могла запретить ему приходить в мою спальню, но я могла раздобыть поддельное удостоверение личности и купить в три часа упаковку из шести банок. Я не могла запретить ему пожирать меня глазами каждый раз, когда мать отводила взгляд в сторону, но я могла общаться с людьми, которые, по словам матери, «оказывали плохое влияние». Мне нужно было знать, что у меня есть выбор.

Все мы читали о случаях изнасилования, когда насильник (или насильники) оставался безнаказанным, поскольку были представлены свидетельства того, что жертва вступала в сексуальную связь с мужчиной (или мужчинами) сразу после того, как была изнасилована. Но почему прокуроры и судьи спрашивают, стала бы только что изнасилованная женщина заниматься сексом с кем-то еще? Они полагают, что желание «прекратить это» обязательно равносильно отсутствию интереса к сексу.

И опять. Как мне казалось, все мы знали, что изнасилование не имеет отношения к сексу. Если «прекратите это» означает стремление к противоположности, то разве не логично, что некоторые из нас реагируют на изнасилование, стремясь забыть о нем с помощью интимной близости иного рода?

Что касается меня, я не могла защитить от него свое тело, но я могла делить его с кем-то еще. И конечно, я выбрала совершенно неприемлемого «кого-то еще» — одновременно слишком старого и слишком незрелого. Это решение, в свою очередь, привело к иным формам ущерба, который в определенном смысле был причинен самой себе и, тем не менее, мог быть приписан моему насильнику.

Для того чтобы преодолеть трагедию, необходимо найти место, где мы способны осуществлять подлинную свободную волю, и это не реакция на действия насильника или бунт против него. Вчера, когда я писала о прощении, речь шла не о насильниках, а о людях, потворствующих им. Мы также должны прощать себя за деструктивные реакции на сексуальные злоупотребления, причиняющие ущерб нам самим и другим. Мы должны научиться мириться со своим прошлым и определять свое будущее. Это единственный способ действительно «прекратить это».

Этим вечером пост в блоге был прочитан на дисплее компьютера в магазине «Эппл» в Мясоразделочном квартале в западном Манхэттене. Читатель стоял близко к компьютеру, загораживая дисплей от глаз многочисленных покупателей. Ему не потребовалось много времени, чтобы прокомментировать пост.

«Я покажу тебе ущерб. Я покажу тебе отсутствие свободной воли. Я покажу тебе вред. И ты никогда не прекратишь это».

Читатель не знал, что на другом компьютере, в общественной библиотеке в пригороде Буффало, бывший заключенный Джимми Гриско тоже читал записи в режиме онлайн.

Элли любила арку в парке Вашингтон-сквер. Служившая обрамлением вида на Пятую авеню вплоть до Эмпайр-стейт-билдинг, арка имела внушительную историческую родословную и происходила из эпохи Джорджа Вашингтона, но Элли воспринимала ее как место, где Гарри высадил Салли после их возвращения домой из Беркли.

Она также воспринимала ее как место, где обычно располагался Марти, продавец лучших хот-догов в городе. Им повезло. Сегодня был один из первых теплых весенних вечеров, и Марти установил палатку к западу от фонтана.

После того как они припарковались на Уэверли, Элли направилась к палатке.

— Давай съедим по хот-догу.

— Почему каждый раз, куда бы мы ни приезжали, ты всегда отыскиваешь место, где можно перекусить, в радиусе одного квартала? Такое впечатление, будто в твоем мозгу отпечаталась кулинарная карта этого города.

Это действительно было так, но сегодня вечером ее интересовал в гораздо большей степени сам Марти, нежели тот факт, что он использовал кошерные продукты, «Фреску» в банках, и у него всегда имелись свежие булочки. Марти был ее глазами и ушами в парке, когда она находилась на дежурстве.

Хэтчер намазала булочку желтой горчицей и добавила маринованных овощей. Роган ограничился кетчупом.

— Итак, Марти, тебе известен уличный мальчишка по имени Кейси? Около двадцати лет. Болтается здесь в компании себе подобных.

— Не уверен, что вы располагаете точной информацией, но я знаю, о ком идет речь.

— Почему ты считаешь, что мы не располагаем точной информацией?

— Сами увидите. Тот, кого вы ищете, вон там.

Он указал на парня, упражнявшегося в стойке на руках на лужайке к северу от собачьего парка. Элли поблагодарила Марти, и они с Роганом двинулись в сторону Кейси. На полпути она поняла, на что намекал Марти.

— Не возражаешь, если я возьму его на себя?

— Тебе все еще кажется, будто ты имеешь влияние на тинейджеров?

— Ты же включаешь свое обаяние при общении со стаей пантер, когда того требуют обстоятельства. Только обещай мне, что не скажешь ничего, что может напугать этого парня. А лучше вообще ничего не говори.

— Кейси Хейнц?

Кейси вытер руки о штаны цвета хаки и огляделся, как будто в этом разговоре собирался принять участие кто-то еще.

— Это просто здорово, — сказала Элли. — У меня бы переломились запястья, если бы я попробовала сделать подобное. Вероятно, потому, что я провожу слишком много времени за компьютером, печатая отчеты. Твоя подруга Рамона сказала нам, что мы можем найти тебя здесь.

Она представилась сама, представила Рогана и предъявила свой жетон.

Наблюдая за тем, как Элли записывает его имя в блокнот, парень сказал:

— «Хайнц» — как кетчуп. Не «Хейнц».

— Кейси — это какое-то сокращение?

Ответ последовал после едва заметной паузы.

— Нет. Просто Кейси.

— Понятно, — сказала Элли с улыбкой. — Ты знал Джулию Уитмайр?

— Только через Рамону. Ну да, конечно, мы были знакомы.

— Мать Джулии сказала, что однажды видела тебя в их особняке. Ты часто бывал там?

Кейси удивленно поднял брови:

— Вот уж не думал, что эта женщина заметила меня. Как это она могла запомнить какого-то бездомного парня?

— Я думаю, ее выражение «уличные» объясняет то, что она тебя запомнила. По ее словам, в тот день она видела в доме двух парней и одну девушку.

— Ну да. Наверное, это были Брэндон и одна девушка, с которой мы иногда видимся в парке. Ее зовут Вонда.

— Вы регулярно бывали у Джулии?

— Я был у нее четыре или пять раз, и обычно мы всего лишь заходили за ней с Рамоной в свободные дни, чтобы прогуляться. Тогда нам просто не повезло, что ее мать оказалась дома. Вонда все восхищалась, как одевается Джулия, когда мы пару раз проводили вместе время у фонтана.

— Ты имеешь в виду здесь, в парке?

— Да. Потом Джулия сказала мне, чтобы я привел к ней Вонду в следующий раз, когда ее встречу. Она хотела отдать ей всю эту одежду, которая вызвала у нее такое восхищение. Мы уже собирались уходить, когда вернулась мать Джулии. У нее был такой вид, как будто мы собирались вынести из дома фарфор или что-нибудь типа этого.

— Весьма щедро со стороны Джулии. Это было типично для нее?

Кейси пожал плечами:

— Да вроде того. Но она всегда хотела, чтобы все знали о ее благотворительности. Извините, с моей стороны, конечно, не очень красиво говорить такое с учетом обстоятельств.

— Ты когда-нибудь оставался с Джулией наедине?

Парень испуганно взглянул на нее:

— Вы думаете, я имею какое-то отношение…

— Нет-нет, — поспешила успокоить его Элли, сделав шаг назад, чтобы у него было больше пространства. — Ничего подобного, Кейси. Я задала этот вопрос только для того, чтобы понять, насколько хорошо ты знал Джулию. Это может помочь соотнести твои впечатления с контекстом событий.

— Ладно, хорошо. Мы никогда ничего не делали с ней вдвоем. Правда, несколько раз после общения в компании с остальными мы шли с ней вместе в одном направлении. Однажды все рано разошлись, и мы пошли посмотреть новую часть Хай-Лайн, когда она только что открылась. Но в основном, как я уже говорил, мы знали друг друга через Рамону.

— И я так понимаю, тебе известно, что случилось с Джулией этой ночью?

— Что она умерла? Конечно. Рамона позвонила мне, и я приехал к ней. Она сказала, мать Джулии не верит, что она покончила с собой. Вы поэтому нашли меня?

Этому парню совсем не обязательно было знать о том, что Элли и ее партнер расходятся во мнениях по данному вопросу.

— Ты, судя по всему, хороший, откровенный парень, Кейси.

Он прищурился:

— Стараюсь.

— Ну, так будь со мной откровенен. Что ты можешь сказать о Джулии, о чем не захотел бы говорить ее лучший друг?

— Что тут можно сказать. Она из очень богатой семьи. Красивая. Похоже, у нее были проблемы с родителями. Она постоянно ссорилась с матерью, говорила об отце, старалась проводить с ним больше времени, считала, что на нее не обращают внимания. А в остальном была вполне нормальной.

— У нее был бойфренд?

— Нет, постоянного не было. Она рассказывала мне, что познакомилась несколько недель назад с каким-то парнем, но я не спрашивал, чем это кончилось.

— Что за парень?

— Понятия не имею. Она упомянула о нем только однажды. Как я уже говорил, мы оба дружили с Рамоной, но не между собой. Это произошло как раз в один из тех немногих случаев, когда мы были с ней вдвоем. Мы сидели тогда в заведении «Блэк энд Уайт».

Элли с трудом сдержала улыбку. Это был небольшой бар в Ист-Виллидж, где иногда воскресными вечерами играл ее брат Джесс со своей группой «Dog Park». Она всегда поддразнивала Джесса, говоря ему, что в заведении полно подростков с поддельными удостоверениями личности. Однако тот верил, что это следующий CBGB.

— Рамона вызвала такси, а я проводил Джулию домой. Она изрядно выпила и все говорила, что ей хочется позвонить этому парню. Мне это показалось забавным, и я начал ее подзадоривать. Потом Джулия сказала, что у нее даже нет номера его мобильного телефона, что она вроде как не должна была ему звонить или что-то в этом роде. Все это было немного странно.

— А Рамона знает номер этого парня?

— Не уверен. Джулия сказала, что Рамона не одобряет это знакомство.

— Почему Рамона его не одобряла?

— Помните, я вам говорил о ее проблемах с отцом? Скажем так, это проявлялось в предпочтениях Джулии в отношении мужчин. Рамона постоянно пыталась убедить ее посетить врача в связи с этим. Из слов Джулии насчет неодобрения со стороны Рамоны я понял, что это какой-то пожилой мужчина.

— О каком возрасте идет речь?

— Ну, конечно, не о возрасте Хью Хефнера. Но я думаю, тому парню прошлым летом было около тридцати! Рамона тогда прочитала ей целую лекцию, и у меня сложилось впечатление, что с тех пор Джулия перестала с ней откровенничать.

В любой другой ситуации Элли посмеялась бы над тем, что тридцатилетнего мужчину называют «пожилым». Но если тридцатилетний мужчина вступает в отношения со старшеклассницей, он уже не просто пожилой, а старый.

— А почему ты решил, что она перестала откровенничать с Рамоной?

— Рамона, похоже, верила Джулии, когда та говорила, будто ей нужно читать, заниматься и всякое такое. Может быть, я чересчур подозрителен, но мне казалось, что она лжет. Однажды она сказала, будто собирается на крышу отеля «Стандард» с Маркусом, но потом Рамона выяснила, что Маркус был на дне рождения их одноклассницы. Рамона тогда здорово разозлилась. В другой раз Джулия сказала Рамоне, будто заснула под телевизор, и я сразу понял, что это ложь. Сегодня, когда она не пришла на встречу, я подумал, что это ее очередное таинственное исчезновение. Сейчас я чувствую себя просто отвратительно.

— А как насчет ее друзей? По-твоему, они любили ее?

— Да вроде. Они обе, конечно, отличались своим несколько необузданным поведением от всех этих примерных девочек из их школы, но Рамоне доставалось за это больше, чем Джулии. Отец Джулии позволял ей некоторые вольности. По сравнению с семьями ее одноклассников семья Рамоны считается бедной.

— А в чем заключались вольности Джулии или, как ты сказал, необузданное поведение? Много алкоголя? Наркотики?

— Нет, пила она не больше других. Может быть, изредка курила марихуану. Трудно объяснить. Знаете, она проявляла большее любопытство в отношении окружающего мира, чем это обычно свойственно детям из богатых семей.

— Странно. Я выросла в Канзасе и всегда считала, что дети из богатых семей в Нью-Йорке, как никто другой, интересуются окружающим миром.

— Я имею в виду не летние каникулы в Париже, а прогулки по центру города, поездки на метро. — Он понизил голос. — Дружба с людьми, имеющими другой социальный статус. Стремление не быть испорченными сопляками, какими их воспитывали.

— И какой социальный статус имеешь ты?

Элли старалась не смотреть на пятна на воротнике и потертых рукавах рубашки Кейси.

— Чертовски низкий. — Парень бросил взгляд на свои матерчатые тапочки. — В настоящее время я обитаю в Центре Надежды. Они называют это «временным жильем для молодых людей, принадлежащих к группе риска». Для всех остальных это приют для бездомных.

— Там живут и другие ребята, которые приходили с тобой в особняк Джулии, — Брэндон и Вонда?

— Брэндон — да, а Вонду я там не видел уже около недели.

— Тебе известны их фамилии?

По словам Кейси, Брэндон носил фамилию Сайкс, и ему было шестнадцать лет. Кейси видел его сегодня, и он, по всей вероятности, должен вернуться вечером в приют. Вонде было как будто девятнадцать, но Кейси подозревал, что она моложе. Ее фамилия была ему неизвестна, и как с ней связаться, он не знал.

— И что, приют — самое лучшее для тебя место?

— Пока я не выиграю в лотерею, мне придется жить там. Я так полагаю, имена, фамилии и адреса вам нужны для полицейских отчетов.

Хэтчер вытянула руки вперед и повернула их ладонями вверх:

— Я уже говорила, что мне приходится очень много печатать на работе. И тебе действительно лучше во временном жилье для молодых людей, принадлежащих к группе риска, чем в собственной семье?

Элли не являлась социальным работником, но она чувствовала, что было бы неправильно оставить этого парня в приюте, не попытавшись хотя бы навести о нем справки.

— Моя семья живет в Айове и, скажем так, в настоящее время не очень заинтересована в том, чтобы быть моей семьей.

— Как бы то ни было, я должна установить твою личность.

— Кажется, вы сказали, что у меня нет никаких проблем.

— Никаких проблем у тебя нет, но я должна быть уверена в том, что составленный нами официальный документ не содержит ложную информацию. — Непреклонный взгляд ее устремленных на него глаз был способен вызвать дрожь. — Мне очень жаль, Кейси. Я должна задокументировать показания каждого свидетеля. Не волнуйся. Все в порядке.

— Но…

— Дело не в твоей внешности. Я заметила, ты не сразу ответил на вопрос, не является ли «Кейси» прозвищем.

Последовала пауза, длившаяся не меньше пяти секунд, после чего Кейси вздохнул и достал из заднего кармана потрепанный бумажник из коричневой кожи.

Водительское удостоверение, выданное в штате Айова. То же лицо. То же стоическое выражение, маскирующее нежность, которая сразу бросилась в глаза Элли, как только Кейси вышел из стойки на руках. Дата рождения: 16 марта 1992 года. Зеленые глаза. Полное имя: Кассандра Джейн Хайнц.

— Рамона знает?

Он кивнул, глядя на носки своих ботинок.

— Да. Мы не говорили об этом, но она знает.

Хэтчер похлопала его по плечу, как подбодрила бы любого другого мужчину на его месте.

— Спасибо. Мы дадим тебе знать, если нам от тебя еще что-нибудь понадобится.

Билл Уитмайр неотрывно смотрел на жену, которая сидела, скрестив ноги, на кровати и гладила пуховое одеяло. Он вспоминал, как она — когда они еще жили здесь постоянно — напоминала себе вслух о том, что уже достаточно тепло и пора убрать одеяло в кладовую, а вместо него укрываться хлопчатобумажным покрывалом, столь любимым ею.

С тех пор минуло много времени, их визиты в город стали непродолжительными, и нужда даже в самых незначительных переменах отпала.

На кровати перед ней лежали веером, словно карты таро, брошюры. Их принес ее психотерапевт, незадолго до этого нанесший ей визит. Билл слышал их разговор в вестибюле. Моральная поддержка. Групповая терапия. Билл, который никогда не был поклонником психотерапии, отдавал предпочтение индивидуальным сеансам.

Психотерапевт также предупредил, что им могут потребоваться семейные консультации. Чем быстрее, тем лучше . Он сказал Кэтрин, что большинство родителей, потерявших детей, разводятся в течение трех лет.

У Билла возникло искушение броситься вниз и вышвырнуть психотерапевта на улицу. Использовать смерть ребенка, чтобы посеять в душе Кэтрин страх по поводу их брака? Однако, раздираемый любопытством, он продолжал подслушивать, наблюдая за ними с лестничной площадки второго этажа. Ему хотелось услышать, как его жена защищает себя. Как она защищает их брак и семью, которую они создали. Как она скажет врачу, что они будут счастливы вместе.

Вместо этого она слушала монотонное бормотание психотерапевта.

— Это не означает, что вы и Билл не преодолеете это несчастье, — говорил он. — Некоторые супруги еще больше сближаются. Между ними формируется неразрывная связь, основывающаяся на воспоминаниях об их утраченном ребенке. — Психотерапевт соединил пальцы рук, демонстрируя эту самую связь, которая может объединить ее с мужем.

Когда жена наконец заговорила, она произнесла слова, которые Билл никак не ожидал услышать от нее.

— Вы провели со мной достаточно много сеансов, чтобы понять, что Билл не способен сформировать неразрывную связь ни с кем, не говоря уже обо мне.

После смерти Джулии, его Бэби Джей, прошло меньше суток, а у Уитмайра уже возникло ощущение, что мать его детей ускользает от него.

Это началось в промежуток после ухода полицейских детективов и до прихода психотерапевта. Она лежала на кровати, а он попытался прилечь рядом. Обычно это она искала физической близости во время сна. Это она прижималась к нему и толкала его локтем, чтобы он обнял ее. Билл обычно отворачивался, избегая чрезмерного тепла.

Но сегодня это он тянулся к ней. Он прижался грудью к ее спине и крепко обнял ее обеими руками. И это Кэтрин оттолкнула его и отвернулась, сделав вид, будто спит, хотя сон никак не шел к ней.

В отличие от своей жены — как и в отличие от большинства людей — Уитмайр никогда не стал бы читать все эти брошюры или оглушать себя транквилизаторами в надежде на то, что жизнь волшебным образом изменится к лучшему.

Он хорошо знал свою супругу, и способность решать проблемы не входила в число ее достоинств. Решать проблемы было в его компетенции. Даже в отношении студии на Лонг-Айленде все практические вопросы Билл решал сам.

Он говорил ей, что ему лучше работается там. Он говорил ей, что город утомляет его. Но он знал, что будет жить в особняке, если она и дети того захотят. Он знал, что детям предстоит еще долгие годы учиться в школе.

Однако Кэтрин отказалась принимать решение. Она составляла бесконечные списки «за» и «против». Она говорила о своей любви к пляжу. О комфортной жизни в Ист-Хэмптоне. О своих подругах, которые проводили там бо́льшую часть времени. Она задавалась вслух вопросом, достаточно ли взрослые дети, чтобы их можно было оставлять на неделю без присмотра, но никогда не находила ответа.

И тогда решение принял он. Поговорив с Джулией и Билли — двумя самыми волевыми и самыми громкоголосыми детьми на свете, — он отказался от аренды студии в городе и создал собственную студию на Лонг-Айленде. Два года спустя он все еще выслушивал пассивно-агрессивные комментарии Кэтрин на тему, как сильно она скучает по городу.

Биллу нужно было снова решать эту проблему. Сейчас она отталкивала его, но он знал, что она никогда от него не уйдет. Он также знал, что со временем она начнет выздоравливать — не благодаря этим дурацким брошюрам и болтовне психотерапевта, а после того, как они найдут ответы на свои вопросы.

Поначалу Уитмайр думал, что они мыслят одинаково. Эти офицеры полиции вели себя столь бесцеремонно, когда нашли тело Джулии. Никогда он не видел Кэтрин такой злой и исполненной решимости.

Но когда эти двое детективов вернулись вечером, чтобы еще раз произвести осмотр, огонь, который он видел в ее глазах, потух, уступив место слабой надежде: «Похоже, они заинтересованы в том, чтобы выяснить, что случилось с Джулией, не так ли? Они знают, что делают, правда?»

«Свыше пятидесяти процентов супружеских пар разводятся в течение трех лет», — предупредил психотерапевт.

Только не они. Ведь не развелись же они после стольких лет.

Билл знал, как решить эту проблему. Он спустился по лестнице в свой кабинет, снял телефонную трубку и набрал номер.

Еще из вестибюля своей квартиры Элли услышала дребезжание динамиков телевизора.

— Черт возьми, — произнесла она, толкнув дверь бедром, чтобы закрыть ее за собой. Дверь закрывалась туго из-за множества слоев старой краски на ней. — Миссис Хеннесси всегда говорила, что твой рок-н-ролл лишит тебя слуха. Может быть, уже имеет смысл записать тебя на прием к отоларингологу?

Лежавший на диване Джесс был почти невидим. Его лицо выглядывало из-под шерстяного одеяла, которое она в последний раз видела на своей кровати. Элли услышала что-то вроде стона, после чего увидела у края одеяла пульт дистанционного управления. Музыка зазвучала тише.

— Еще эта безумная баба говорила, что моя музыка приведет меня к алтарю Сатаны.

— И я уверена, если бы она была жива, то сказала бы, что Нью-Йорк — маленький город. Ты все еще дома?

— Кажется, я заболел.

— Великолепно. Напомни мне, чтобы я протерла пульт спиртом.

— Ты рано вернулась.

— Официально я заканчиваю работу в четыре часа, ты помнишь об этом?

— Да, конечно. Не хочешь ли ты тем самым сказать, что официально эту квартиру занимает внучка миссис Долорес Макинтош?

Субаренда Элли была не вполне законной. Джесс подселил ее сюда и теперь на этом основании с комфортом проводил время на принадлежавшем ей диване.

— Не надо придираться ко мне по поводу моей сверхурочной работы. Как ты думаешь, могу я позволить себе кабельное телевидение, понижающее коэффициент интеллекта? «Холмы» — твой излюбленный наркотик, — сказала она, взглянув на экран телевизора.

— Ты все еще живешь в две тысячи девятом году. Мне одно время нравились «Коронованные детки», но то, как они разукрашивают этих девчонок, — это слишком, даже для меня. Ничего личного, сестренка.

— Пожалуйста, не сравнивай меня с пятилетними девочками с вощеными бровями.

Элли когда-то принимала участие в канзасских конкурсах красоты, но исключительно ради того, чтобы заработать деньги на учебу. Даже получив пару призов, она смогла оплатить лишь занятия на вечернем отделении государственного университета Вичиты. Проучилась она там меньше трех семестров.

— После этого я переключился на безупречных арбитров скромности и вкуса, на домохозяек. Ты знаешь, они настоящие . На сто процентов подлинные, реальные домохозяйки. Поскольку поддельные не годятся. Я просто наслаждаюсь этими замечательными дивами.

— От студенток колледжа до нью-йоркских пантер. Я оцениваю это как признак зрелости. У тебя сегодня вечером нет работы?

— Я сказался больным.

— Думаю, твои микробы прекрасно чувствовали бы себя в «Буби Барн».

Ее брат, трудившийся в настоящее время в стрип-баре, в четыре раза перекрыл свой рекорд продолжительности работы на одном месте. Так называемый джентльменский клуб на Вест-Сайд-Хайвэй назывался «Вибрации», но Элли и Джесс предпочитали придумывать для него собственные псевдонимы.

— Ты планируешь встретиться с Капитаном Америкой? — спросил он. — Если нужно, я могу убраться отсюда.

Капитаном Америкой Джесс называл заместителя окружного прокурора Макса Донована с первого дня их знакомства. Элли была убеждена, что, если бы они поженились и отпраздновали пятидесятилетний юбилей свадьбы, Джесс и тогда называл бы его Капитаном Америкой.

— Его вызвали в Рикерс.

— Хочешь что-нибудь поесть?

Это приглашение обычно завершалось тем, что Джесс выбирал заведение, торговавшее едой на вынос с доставкой, Элли платила, а он потом съедал львиную долю того, что им привозили.

— Я пока еще не голодна. Ты хочешь, чтобы я тебя накормила? Будешь куриный суп?

— Нет. Я еще немного полежу и позвоню в гастроном.

— У меня сегодня был вызов к Биллу Уитмайру.

— Ты не шутишь? К самому Биллу Уитмайру?

— У него в доме есть лифт.

— Это же Билл Уитмайр. В его доме должны быть лифт, водосточные трубы и стриптизерши в каждой комнате. Пожалуйста, скажи мне, что ты подсунула ему демозапись «Дог Парк».

Где бы он ни зарабатывал себе на жизнь, истинным призванием Джесса были вокальная партия и игра на гитаре в его группе «Дог Парк». Десять лет назад Элли перебралась в Нью-Йорк, так как почувствовала, что намеки Джесса на неминуемый «прорыв», звучавшие во время его телефонных звонков в Вичиту, маскировали серьезные проблемы. Однако, к своему удивлению, она обнаружила, что ему удалось добиться кое-каких успехов в жизни, хотя и не тех, о которых он сообщал родным.

— Ну конечно. Я ведь всюду ношу с собой твои демозаписи. Между прочим, этой ночью его дочь покончила с собой. — Она вкратце рассказала ему о событиях дня. — Ее мать отказывается в это верить. Утверждает, будто ее дочь никогда не сделала бы этого, и умоляет меня верить ей.

— С тобой все в порядке?

Она уже сбилась со счета, сколько людей задали ей сегодня этот вопрос.

— Да, все хорошо. Ты не ночевал сегодня дома. — У нее возникло ощущение, что вчерашний день был в далеком прошлом. — Был у этой барменши?

— У Ребекки. Она барменша тире актриса тире певица — тире сногсшибательная красотка.

Точно так же, как Джесс был вышибалой тире рок-музыкантом, его знакомые, как правило, имели по несколько профессий. В последнее время он часто ночевал у жертвы преступления, проходившей по делу, которое Элли расследовала прошлой осенью. Эта женщина была художницей тире проституткой, но она поклялась покончить со своей второй профессией, из-за которой чуть не лишилась жизни. Элли только-только перестала беспокоиться по поводу этих отношений, поскольку они исчерпали себя, как и все отношения, завязываемые Джессом.

Она попыталась смотреть вместе с ним телевизор, но вид настоящих домохозяек, споривших о том, кто из них выпил больше «пино гри», вызвал у нее желание кого-нибудь арестовать.

— Я люблю тебя, Джесс, но это выше моих сил. У меня такое ощущение, что из моей головы высыпаются клетки мозга. Схожу-ка я лучше в гимнастический зал.

— Смотри веди себя там прилично.

Хэтчер прекрасно помнила, как впервые получила удар в голову. Она вскрикнула, но не от боли, а от неожиданности. Только после этого возникло чувство физической боли. Что-то пронзило зону сзади виска, и, казалось, голова треснула от уха до уха. Боль пульсировала, распространяя свои волны по черепу, челюсти и шее. В глазах помутнело. Было впечатление, будто мозг с шумом ворочается за глазницами, словно леденец в коробке.

Удар ей нанес шестнадцатилетний парень, когда она застала его за тем, что он разрисовывал телефонную будку в Хеллс Китчен. До конца ночной смены оставалось десять минут, и Элли собиралась конфисковать у нарушителя баллончик со спреем и отпустить его на все четыре стороны, предупредив, чтобы он больше никогда этого не делал. Худощавый парень с длинными руками, по прозвищу 2SHY,[9] не знал этого и ошеломил ее хуком с правой. Лучше всего в связи с этим происшествием ей запомнилась ярость — не из-за удара, а из-за слез. Она моргала раз за разом, пытаясь сфокусировать взгляд, но слезы продолжали заливать ее лицо на глазах у тинейджера, которому посчастливилось застать ее врасплох.

Она испытала настолько сильное унижение из-за того, что ее практически вырубил тинейджер, весивший от силы пятьдесят килограммов, что выдвинула против него обвинение по причинению ущерба имуществу, но не стала возбуждать дело о нападении на офицера полиции. Это был ее третий месяц на службе. В адрес Хэтчер все еще отпускались шутки по поводу королевы красоты. Ей совсем не хотелось, чтобы все узнали о том, что она плакала из-за удара, полученного от какого-то сопляка.

Тогда Элли ударили в первый раз, но она знала, что не в последний. Она также знала, что ей необходимо приобрести необходимые навыки.

Она стала мастером кикбоксинга на уровне полного контакта, и ей разрешалось бить противника на ринге во всю силу. Теперь она ощущала на лице не слезы, а капельки пота, нанося удар за ударом по тяжелому черному мешку в спортивном зале.

Интенсивность односторонней схватки свидетельствовала о ее энергии. Сейчас Хэтчер выкладывалась точно так же, как на ринге, когда сражалась с живым противником. Что-то не давало ей покоя.

Колотя нижней частью голени по мешку, она вспомнила Джулию. И не худенькое обнаженное тело, плавающее в розовой воде, а записку на желтой линованной бумаге. Каждую фразу. Каждое перечеркнутое слово. Не отдавая себе в этом отчета, она воспроизвела в памяти весь текст записки.

Элли представила девушку живой. Вот Джулия сидит, скрестив ноги, на своей кровати и пристально смотрит в блокнот. Лист уже на три четверти исписан черной пастой, оставляющей кляксы. Она зачеркивает еще одно слово. Неудовлетворенная этим, проводит кончиком шариковой ручки поперек четырех последних строчек — с такой силой, что, кажется, сейчас порвет бумагу.

Джулия зачеркнула все после слова «деньги». Возможно, ей просто не хотелось писать о родителях. Возможно, она поняла, что они принадлежат к категории людей, которым нельзя иметь детей, но сочла за лучшее оставить это замечание при себе.

Элли провела серию джебов, перемежая их хуками и апперкотами, затем принялась наносить прямые и боковые удары ногами. Перед ее мысленным взором все еще стояли строчки записки Джулии.

Она зачеркнула слова, заключенные в скобки. Вероятно, это была попытка пошутить, но она правильно рассудила, что шутки в данном случае неуместны. Она попыталась полностью вымарать эти слова, но Элли сумела разобрать их.

Элли чувствовала, как бьется сердце в ее груди.

Она почти слышала мысли Джулии, представляя, как та водит ручкой по бумаге, пытаясь подобрать подходящие слова, чтобы закончить предложение. Пытаясь сказать, что эта жизнь гораздо тяжелее, чем может показаться. Что эта жизнь вызывает отвращение. Что эта жизнь — причиняет боль.

Да, Джулия остановила свой выбор на этих словах. Возможно, она даже осознавала, что это звучит несколько мелодраматично. Она не страдала от реальной, физической боли или парализующей депрессии. Но она страдала под тяжким бременем своей жизни, о чем никто не желал слышать. И почему бы ее словам не звучать мелодраматично? В конце концов, ей было шестнадцать лет. Почему ей не должно быть позволено предстать в образе драматической королевы? Почему ей не должно быть позволено делать то, что позволено делать другим тинейджерам? И разве не было это целью данного письма?

Элли представила, как Джулия пишет слова, которые она в конце концов подобрала:

Элли ощущала, как кровь пульсирует в ее жилах. Мокрые волосы прилипли к голове. Руки и ноги начали побаливать, но она продолжала молотить кожаный мешок.

Мысли Джулии блуждали в разных направлениях, в результате чего на бумаге продолжали появляться помарки, но слова лились свободнее. Ее эмоции истекали из нее, как паста из ручки, как пот из пор Элли.

И тут на лист блокнота упала слеза, на букву «ч» в слове «чувства», превратив ее в бесформенное пятно. Душевные силы изменили ей. Нужно было заканчивать.

Элли продолжала бить мешок ногами. Никакого взлома. Никаких необъяснимых отпечатков пальцев. Похоже на то, что разрезы на запястьях сделаны самой жертвой. Теплая вода и алкоголь — 0,16 промилле — способствовали истечению крови. На затылке присутствует шишка, но, по мнению Джинджера, она образовалась в результате падения девушки в ванне после того, как она перерезала себе запястье.

И тут до слуха Элли начали доноситься звуки голосов, слышанные ею в течение дня.

Кэтрин Уитмайр, умоляюще: «Сделайте что-нибудь. Это моя дочь».

Санитар: «Нам здесь делать нечего».

Макс, желающий сказать нечто большее, но ограничивающийся вопросом: «У тебя все в порядке?»

Роган, говорящий, что они все провалили: «Тебе уже пора трезво взглянуть на это дело».

Даже Джесс спрашивал ее, все ли у нее в порядке.

И тут она услышала голоса из прошлого. Ты должна научиться мириться с действительностью, Элли. Сколько раз слышала она эту проклятую фразу? Как будто она могла примириться с тем фактом, что ее отец вышиб себе мозги из собственного пистолета. Как будто она могла отбросить в сторону свое прошлое, словно использованный пакет из магазина.

Погруженная на сей раз в собственные мысли, она нанесла удар в прыжке.

Когда мать Элли пыталась объяснить, что Джерри Хэтчер не убивал себя, никто не слушал ее — ни Департамент полиции Вичиты, ни городская прокуратура, ни соседи, — никто, кроме Элли. И вот к чему это привело.

Поэтому, когда сегодня Кэтрин Уитмайр умоляла ее: «Пожалуйста, выслушайте меня», разумеется, Элли не стала ее слушать. Она хотела крикнуть ей: «Извлеките урок из истории Джерри Хэтчера!»

Но Элли не хотела принадлежать к полицейским такого типа. Она не хотела шутить в адрес несчастной, нерадивой матери погибшей девушки, как это делали те санитары. Она не хотела бесстрастно регистрировать коробочки из-под лекарств, как это делал судмедэксперт Джинджер. Она не хотела быть сотрудником полиции, который не потрудился хотя бы спросить, почему предсмертная записка Джулии Уитмайр была не распечатана на принтере, а написана от руки, причем на листе из блокнота, так и не найденного в доме.

Элли не хотела быть как все.

Неожиданно, как будто ее опять ударили в голову, она поняла, что именно не давало ей покоя при виде места преступления в доме Уитмайров. Она перестала избивать мешок, поднесла боксерские перчатки к груди и наклонилась вперед, чтобы отдышаться и предотвратить надвигавшуюся судорогу мышц.

Роган был прав. Ей пора трезво взглянуть на это дело.

Как следователь, Хэтчер была убеждена, что наибольшего успеха она способна добиться лишь в том случае, если ей удастся проникнуть в сознание жертвы преступления. Такого рода сопереживание не имело особого значения при расследовании имущественных дел и проведении облав на проституток, но, прослужив два года в оперативной группе по раскрытию убийств, детектив была уверена в том, что может — хотя бы частично — ощущать переживания жертвы в последние моменты ее жизни.

Элли нравилось думать, что она обладает прирожденной способностью представлять внутреннюю жизнь других людей. Она отмечала закономерности в поведении. Она читала выражения лица. Она имела тонкое чутье в отношении того, чем живут люди.

Но, помимо того, что она сумела представить, какие чувства испытывала Джулия Уитмайр, когда писала предсмертную записку, проникнуть в ее внутренний мир было для Элли весьма непросто.

Разумеется, она помнила, какие эмоции обуревали ее в юности. Она также помнила, чего ей стоило совершенствование физической формы. Ты не станешь Мисс Тинейджер Канзаса, будучи такой толстой.

И она знала, что такое жаждать внимания со стороны родителей. Она боготворила своего отца. Он защищал людей. Он был героем в битве добра со злом. Она помнила, как играла в подвале созданного отцом офиса, на стенах которого висели фотографии жертв Душителя из Колледж-Хилл и карта, утыканная булавками: красные обозначали места установленных убийств, желтые — предполагаемых. Она подбрасывала и катала по полу свой резиновый мяч психоделической расцветки, задавала отцу вопросы и выдвигала версии. Обычно он просил ее помолчать, но бывали дни, когда они обсуждали то или иное дело, хотя мать ругала отца и говорила, что это «неправильно». Это были самые дорогие воспоминания о нем.

Однако во многих отношениях жизнь Джулии Уитмайр отличалась от юношеского опыта Элли. В деревянном доме с тремя спальнями в Вичите, штат Канзас, Элли и мечтать не могла о той независимости, какой пользовалась Джулия. После гибели отца причислять их семью к среднему классу было бы большим преувеличением. Элли никогда не бывала восточнее Канзас-Сити и западнее Далласа, пока не отправилась вслед за братом в Нью-Йорк.

Тогда она говорила себе, что этот переезд позволит одному ответственному члену семьи Хэтчеров следить за другим, но в глубине души стремилась изменить свою жизнь. Чего бы она ни была лишена в юности, Элли никогда не ощущала себя несчастной. И она никогда не была неблагодарной.

Она понятия не имела, как проникнуть в сознание такой девушки, как Джулия. С деньгами отца и нью-йоркскими улицами, ждавшими ее за дверями особняка, Джулия вела более сложную и насыщенную жизнь, чем большинство людей могли себе представить. И в то же время она была несчастна.

Элли и Роган сидели бок о бок за столом и просматривали страницу Джулии Уитмайр в Facebook, в надежде узнать что-нибудь о ее последних днях.

— В последний раз она обновляла свою страницу в пятницу вечером, — сказал Роган. — «Только что обратила внимание на название лака для ногтей пальцев ног: Ogre the Top Blue. Боже!» — таковы ее последние, нелепые, слова. Тебе не кажется, что девушка, собирающаяся покончить с собой, должна оставить прощальное послание?

— Она его оставила, — ответила Элли. — В предсмертной записке.

Теперь этот последний комментарий Джулии в Facebook был погребен внизу страницы под более чем двумя сотнями комментариев, появившихся после того, как распространилось известие о гибели девушки. Большинство из них, судя по всему, были помещены незнакомыми людьми и содержали соболезнования отцу Джулии. «Я не знал тебя, Джулия, но мне очень жаль, что ты не смогла найти радость в этой жизни. Пусть музыка сопровождает тебя в следующей жизни». «Твой отец изменил лицо рок-н-ролла. Господи, упокой душу его маленького ангела».

— Клянусь, я просто не понимаю этих людей, — проговорил Джей Джей.

Они читали комментарии, составляя список тех, кто был наиболее близок к Джулии при жизни. Этим утром они уже поговорили с ее братом, Билли. Несмотря на шоковое состояние, он старался оказать максимальную помощь. Как это свойственно большинству студентов-первокурсников, его внимание в последнее время было сосредоточено на занятиях и вечеринках, но не на младшей сестре.

Роган кликнул по ярлыку «Фотографии».

Большинство снимков представляли собой традиционные фото, выкладываемые девушками-подростками в Интернете. Автопортреты с поджатыми губами, снятые на камеру мобильного телефона. Несколько снимков в бикини на пляже в компании Рамоны. Фотографии чрезмерно дорогих платьев, которые Джулия обожала. Снимки, сделанные во время недавних поездок в Рим, Париж, Мадрид и Белиз. Маска с выставки Александра Маккуина, проходившей прошлым летом в музее искусств Метрополитен. Самая последняя фотография — Джулия Уитмайр в сельской местности, без косметики, обнимающая за длинную шею какое-то животное.

— Это самый толстый козел, какого я когда-либо видел, — сказал Роган о животном.

На заднем плане стоял красный каркасный амбар с наклонной зеленой металлической крышей. Идиллическая картина.

Элли зачерпнула ложкой немного «Нутеллы» из банки, стоявшей в ее столе.

— Думаю, это альпака. Нечто вроде маленькой шерстистой ламы. Она служит символом статуса в сельских домах, поскольку стоит очень дорого — из-за ее шерсти или чего-то еще.

— Откуда, черт возьми, тебе это известно?

— Когда ты наконец поймешь, что эрудиция твоего партнера не знает границ?

Несколько лет назад ее бывший бойфренд, финансист, собирался приобрести пару альпак, как раз в то время, когда она рассталась с ним.

— Помимо всего прочего, они плюются и издают жуткие звуки, напоминающие рев раненой коровы.

— Эта бедняжка довольно уродлива и в то же время почти мила.

— Ты слишком чувствителен, — сказала Хэтчер. — Есть какие-нибудь известия от врача Джулии?

С разрешения родителей они обратились к врачу Джулии по поводу найденных в ее сумочке капсул «Аддералла».

— Звонила медсестра. Единственное лекарство, которое прописывал ей врач, — противозачаточные пилюли. И никаких направлений к психиатру он ей не выписывал. На бутылочке не было этикетки. Может быть, у нее не было рецепта на эти капсулы.

Элли открыла новое окно на экране компьютера и нашла «Аддералл».

Вначале она кликнула по ярлыку видео под названием «Тинейджеры и средства, применяемые в случае синдрома дефицита внимания и гиперактивности: вмешательство или зависимость?» Четыре участника публичной дискуссии сидели за столом на трибуне перед типичным лекционным залом. Фон создавал пурпурный бархатный занавес с логотипом Нью-Йоркского университета в виде факела.

По словам женщины-психолога — табличку с ее именем загораживал графин с водой, — психотропные средства прописывают чрезмерно часто, в особенности детям. За последнее десятилетие их употребление выросло на четыреста процентов. В восьмидесяти процентах случаев врачи прописывают их по необоснованным, с точки зрения Федерального управления по контролю за продуктами и лекарствами, причинам.

Столь же убедителен был психиатр, который видел в транквилизаторах самое перспективное средство избавления детей от излишних душевных страданий. Он страстно говорил о том, как они трудятся, не жалея сил, только для того, чтобы потом запустить учебником в стену и почувствовать себя глупым и беспомощным.

Роган протянул руку и кликнул по мыши, остановив видео.

— Эй! — недовольно произнесла Элли.

— Время идет, женщина, а это видео длится около часа. Что, понравился психиатр?

Хэтчер взглянула на застывшее на экране лицо. Согласно табличке, врача, ратовавшего за употребление транквилизаторов, звали Дэвид Болт, и она вынуждена была признать, что он действительно привлекателен.

Она взглянула на Рогана с притворной усмешкой и вновь завладела мышью:

— Взгляни-ка вот на это.

Название статьи гласило: «Студенты стремятся добиться конкурентного преимущества с помощью „Аддералла“». Они просмотрели материал, обращая внимание на наиболее интересные места. Абсолютно здоровые студенты без каких-либо диагнозов… Смесь амфетаминовых солей… Обычно его нюхают… Помогает в учебе… Обеспечивает преимущество… Покупайте его у друзей, которым был поставлен диагноз «синдром дефицита внимания и гиперактивности»… Оказывает на мозг такое же воздействие, как кокаин или метамфетамин… Один из пяти студентов…

— Смотри, — сказала Элли, показывая на предпоследний абзац. — «В случае злоупотребления может вызывать депрессию и чувство тревоги». Давай попробуем раздобыть токсикологические отчеты. Это еще одно свидетельство в пользу самоубийства.

— Давай также попробуем выяснить, где она доставала его, — сказал Роган.

Элли вернулась в Facebook, к стене с комментариями. Она начала кликать по именам друзей Джулии, оставивших записи на ее странице.

Она кликнула по анкете Маркуса Грэйза, с которым, по словам Рамоны, Джулия время от времени встречалась.

«Извините, в настоящее время эта анкета недоступна. Пожалуйста, повторите свой запрос спустя некоторое время».

Она кликнула по анкетам еще нескольких друзей Джулии и получила тот же самый ответ.

— Может быть, какой-нибудь сбой в системе? — предположил Роган.

— Но полчаса назад я смотрела некоторые из них, — сказала Элли.

Она набрала в поисковом окне Facebook «Джесс Хэтчер», после чего на экране без всяких проблем открылась анкета брата с последним обновлением: «Мне кажется, у меня лихорадка Бибера».

— Странно.

— Не волнуйся. Мы найдем этих ребят в школе и побеседуем с ними лично.

— А-а, те самые люди, которых я разыскиваю. — Перед их столом стояла лейтенант Робин Такер, сверля напарников взглядом. — Бог мой, Хэтчер, как это ты ухитряешься постоянно держать во рту ложку чистого сахара и жира и при этом влезать в брюки? Ну ладно, ладно. Просто скажи мне, что все твое внимание сосредоточено на Джулии Уитмайр.

Роган сделал небрежный жест рукой:

— Все в порядке, Лу.

— Не все в порядке. Мне раз пятнадцать звонили по поводу того, что вы вчера ушли от Уитмайров. Потом мне еще позвонил отец девушки и сообщил, что вы отнюдь не порадовали его, когда вернулись вчера вечером.

Произнося эту тираду, Такер смотрела на Элли, но ответил ей Роган:

— Мы работаем.

— Какого черта вы так долго решаете проблему с этим блокнотом?

Роган продолжал отвечать за обоих:

— Это вопрос поколений. Обычно люди кончают с собой, когда у них рак в последней стадии, после развода или разорения. Люди этого возраста пишут предсмертные записки на бумаге.

— Так эту записку написала она или нет?

— Хэтчер отдала записку одному старому профессионалу из колледжа Джона Джея. Этот парень говорит, что, похоже, она принадлежит руке Джулии, но он не может утверждать это с уверенностью, поскольку в нашем распоряжении имеется слишком мало образцов ее почерка — всего несколько старых поздравительных открыток, которые она посылала родителям к дням рождения, а также к праздникам отца и матери. В наше время дети больше не пишут от руки.

— Стало быть, ты вплотную занимаешься этим делом?

На сей раз вопрос был адресован непосредственно Элли.

— Да, работаю.

— Чудесно. Твой энтузиазм вдохновляет.

— Послушай, я могу солгать, если тебе так хочется. Я согласна, вчера мы поторопились с выводами. Мне очень жаль, и я хочу исправить ошибку. Нет, я не считаю, что ее убили. И я знаю точно, что никому бы не пришло в голову упрекнуть нас в спешке, если бы мы нашли в ванне тело подростка из бедной семьи. Независимо от этого я обещаю приложить все усилия, чтобы установить истину, даже если моя интуиция подсказывает, что это самоубийство.

— С учетом человеческих судеб, связанных с этим делом, может быть, твоя интуиция дает сбой.

Элли вздохнула:

— Будем надеяться.

Роган принялся стучать костяшками пальцев по столу:

— Не хочется вторгаться в вашу задушевную беседу, но, может быть, мы все-таки вернемся к делу?

Элли с благодарностью взглянула на него.

— Нам нужно ехать в школу Касден, чтобы поговорить с ребятами, — сказала она и поднялась со стула.

Это заявление оказало на Такер умиротворяющее воздействие, и она отправилась в свой кабинет без дальнейших комментариев.

— Ну вот, теперь можешь действовать, — сказал Роган, когда Такер скрылась за дверью. — Ты помнишь, что сегодня даешь показания по делу Вашингтон? — Он посмотрел на свои часы «ТАГ Хойер». — Черт возьми. Я должен идти. Тридцать минут.

Она помнила дело Вашингтон. Имя — Тельма. Обвиняемым был ее внук, которого она воспитывала со второго класса. Точно так же, как его мать тридцатью годами ранее, он таскал из дома вещи, добывая деньги на наркотики. Однажды Тельма поймала его с поличным. В отличие от матери, которая просто ушла из дома, оставив своего семилетнего сына, этот самый сын задушил Тельму Вашингтон и сидел на пороге до приезда полиции, предварительно приняв последнюю дозу.

Сегодня должно было состояться совещание суда с адвокатами сторон для рассмотрения ходатайства об опровержении признания обвиняемого. Это был верняк, гарантированно выигранный для прокуратуры штата процесс, но в делах об убийстве хороший адвокат цепляется за детали до самого конца. Всегда расставляет все точки над «i». И Джей Джей, и Элли могли дать необходимые показания со стороны обвинения, но не было никаких сомнений в том, что дело Вашингтон — хотя и порученное им обоим — в действительности являлось делом Рогана. Хэтчер подозревала, что это каким-то образом связано с близкими отношениями Рогана с его матерью, бабкой, двоюродной бабкой и бог знает с кем еще из его многочисленных родственниц, когда те еще были живы.

Иногда какое-нибудь дело будоражило кровь и разжигало страсть. Некоторые дела пробуждали воинский дух.

— Ты подождешь меня? — спросил Джей Джей. — Или хочешь пару часов побыть одна?

— Пока ты будешь в суде, я съезжу в школу. Позвони, когда освободишься.

Возможно, Джулию не убили, но она все же была человеком, чья незаладившаяся жизнь закончилась безвременно, и ранняя кончина свела ее с Элли. По крайней мере, Элли могла выяснить, что было для девушки последней каплей. Ей следовало отнестись к этому с должным вниманием.

В детстве мать часто говорила Элли, что ей и Джессу очень повезло учиться в одной из «хороших школ» города. Этот эпитет имел мало общего с академическими стандартами или содержанием учебных планов. В сегрегированной Вичите понятие «хорошая школа» означало приблизительно то же самое, что и «хороший район» или «хорошие люди».

Школа Касден представляла собой нечто совсем иное. Это была «дневная школа». До переезда в Нью-Йорк Элли считала подобное определение излишним, поскольку никогда не слышала о ночных школах для детей. Но теперь она знала, что дневными такие школы называют в противоположность пансионам. Конкретно эта дневная школа была одной из самых элитных в городе. Из Википедии она узнала, что уже в течение десяти лет это маленькое заведение имеет свое представительство на первом курсе каждого из университетов Лиги Плюща.

По пути в офис директрисы Хэтчер изучила фотографии выдающихся бывших учеников, развешанные на стенах из резного камня в вестибюле. Она увидела портреты трех сенаторов, двух судей Верховного Суда, вице-президента, хирурга, который провел первую операцию по пересадке сердца, первой женщины на посту президента компании, входящей в рейтинг пятисот крупнейших компаний США журнала «Форчун», главного редактора журнала «Тайм».

Это была поистине «хорошая школа».

Входя в офис директрисы, Элли ожидала обнаружить абсолютную тишину в приемной, увидеть женщину с тугим пучком волос, похожую на Мэри Поппинс, и услышать пространную лекцию на тему неприкосновенности личной жизни учеников и необходимости согласия родителей на общение посторонних с их детьми.

Как оказалось, у Элли было превратное представление о директрисах.

Войдя в приемную, она увидела нескольких вполне взрослых людей, сгрудившихся в пространстве между столом секретарши и приоткрытой дверью кабинета директрисы. До ее слуха донесся голос из-за двери:

— … в настоящее время в комнате для отдыха с ребятами работает психолог, хотя к школе это не имеет отношения.

Из-за впечатляющей прически одной из родительниц Элли бросила взгляд на директрису Маргарет Картер. Своей манерой говорить та нисколько не напоминала Мэри Поппинс. Никакого пучка. Только небольшая лекция на тему неприкосновенности личной жизни.

— …насколько нам известно, даже полиция не вполне понимает, что произошло в действительности. Но это случилось за пределами кампуса и является частным делом семьи ученицы. Я отдаю себе отчет в том, что ваши дети расстроены, но это не имеет никакого отношения к школе Касден.

Из кабинета директрисы потянулась вереница недовольных родителей.

— Если девушка училась в Касдене, это дело школы, а значит, и наше дело.

— Я слышала, Джулия Уитмайр оставила предсмертную записку.

— Если эта женщина думает, что мы оставим такой инцидент без внимания, она в конечном счете лишится своей должности.

— Подобное происходит уже во второй раз в этом семестре. Почему она решила, что мы просто закроем на это глаза?

Когда родители покинули офис, Элли вошла в кабинет и представилась.

— Извините за беспорядок. Меня зовут Маргарет Картер. Я директор школы. Боюсь, что фабрика слухов живет своей собственной жизнью. Мой телефон раскалился от звонков встревоженных родителей.

— Какова суть этих слухов?

— Я знаю, причина смерти официально еще не установлена, но все дети говорят, что она оставила предсмертную записку. Они говорят, что она выпила целый пузырек таблеток и вскрыла себе вены в ванне.

Таблетки были фантазией, но кто-то узнал по крайней мере часть правды.

— Мне хотелось бы побеседовать с кем-нибудь из друзей Джулии. Они лучше других знают о ее душевном состоянии в последние недели.

— Боюсь, что не смогу помочь вам, детектив. Наши ученики несовершеннолетние. Если вы хотите пообщаться с ними за стенами школы, можете сделать это в свободное от занятий время, у них дома и, по-видимому, с согласия их родителей. В данный момент они являются несовершеннолетними, находящимися в частном учреждении. И я предпочла бы, чтобы у вас имелось официальное разрешение на подобную беседу.

— А как насчет подруги Джулии, Рамоны Лэнгстон? Ее мать — точнее, мачеха — Эдриен сказала, что она не возражает. Можете позвонить ей, если хотите.

У Элли не было необходимости еще раз беседовать с Рамоной, но она хотела испытать решимость директрисы и дальше чинить ей препятствия.

— Вы, очевидно, ошибаетесь, детектив. Рамоны сегодня нет в школе.

Картер нажала пальцем с покрытым лаком ногтем кнопку своего телефона. Из динамика раздался женский голос.

— Да?

— Хайди, проверьте, пожалуйста, отчет о наличии учеников на занятиях и посмотрите, кто сегодня утром звонил нам по поводу отсутствия Рамоны Лэнгстон.

— В этом нет нужды, мэм. На звонок отвечала я и тогда как раз узнала о Джулии. Позвонила мать Рамоны и сказала, что ее дочь слишком расстроена и сегодня в школу не придет.

— Спасибо, Хайди.

Директриса опять нажала на кнопку телефона, завершив разговор.

— У меня такое впечатление, что у Джулии было много друзей помимо Рамоны, — сказала Элли. — Мне необходимо поговорить с ними.

— Я уже сказала, вы можете разговаривать с ними за пределами территории школы и с согласия их родителей.

Не дожидаясь ответа, Картер принялась с деловым видом перебирать бумаги, лежавшие на ее столе.

— А вам что-нибудь известно о злоупотреблении «Аддераллом» в Касдене?

Директриса оставила в покое бумаги и окинула Элли таким взглядом, будто та плюнула на пол.

— Я не знаю, с какими детьми вы привыкли иметь дело, но школа Касден выпускает будущих лидеров. Наши выпускники есть во всех органах государственной власти, включая Верховный Суд, и входят в состав советов директоров сорока восьми компаний из рейтинга пятисот крупнейших компаний США журнала «Форчун». У нас самое большое число стипендиатов Родеса на одного учащегося среди всех школ страны. Все наши преподаватели имеют ученые степени в своей области знаний.

— Именно поэтому ваши дети могут продавать друг другу «Аддералл». Я несколько минут назад слышала, как одна из родительниц сказала, что подобное происходит уже во второй раз в этом семестре. Что это было, еще одно самоубийство?

— Уверена, вы можете получить всю интересующую вас информацию в другом месте, детектив. У меня слишком много работы. Мы все сожалеем о случившемся с Джулией, но в нашей школе учатся и другие молодые люди, требующие моего внимания. У вас больше нет вопросов?

Элли не пошевелилась, и тогда директриса поднялась со стула и подошла к двери, давая понять, что разговор окончен.

— Мэр города учился в нашей школе, и он прекрасно осведомлен о сложившейся здесь сегодня ситуации. Позвоните ему. Вы находитесь на территории частного владения, детектив, а это означает, что для нахождения здесь вам требуется официальное разрешение.

Это было определенно не то, чего Элли ожидала от школы, только что потерявшей одну из своих учениц.

Хайнц. Х-А-Й-Н-Ц. Как кетчуп.

Кейси говорил «как кетчуп» еще до того, как научился писать. Эти слова его мать произносила всякий раз, когда представлялась лично или называла свое имя по телефону — по крайней мере, когда носила фамилию Хайнц. Когда ему было одиннадцать лет, он несколько изменил свое имя в знак протеста против вязкой красной приправы и стал говорить всем, чтобы отныне его называли Тереза Хайнц Керри. Несмотря на свой юный возраст, он быстро понял, что знает о текущих политических событиях больше, чем многие взрослые.

Женщина за прилавком вежливо улыбнулась ему и пообещала вернуться «через мгновение».

Мгновение затянулось, во всяком случае по понятиям Кейси, поэтому он сел в одно из причудливых кресел в вестибюле. Ему вспомнилось, как однажды Рамона вертелась в таком кресле в студии «Дизайн Визин Рич». Это было что-то вроде магазина, из которого Кейси сразу выскочил бы, если бы случайно забрел туда один, тогда как Рамона и ее друзья чувствовали себя там как дома. Рамона любила заходить в этот магазин, как некоторые люди любят ходить по музеям. Ее привлекало все, что было связано с серединой прошлого века. Она не раз говорила, что у нее такое ощущение, будто ей следовало родиться лет на пятьдесят раньше, когда беременные женщины курили, а мужчины выпивали по три мартини за ланчем.

Как же она называла это кресло? Бабочка? Верблюд? Нет — лебедь. Кейси не видел никакого сходства, но Рамона продемонстрировала ему, как линии края сиденья изгибаются назад, подобно лебединой шее. Он завел руки за спину и провел ими по краю сиденья, вспоминая, как Рамона вертелась, словно ребенок, глядя в потолок, пока у нее не закружилась голова.

Кейси нравилось делать вид, что он чувствует себя комфортно в собственном обличье, что он может спокойно войти в кабинет врача и назвать свое имя. Но он испытал облегчение, когда открылась входная дверь и в вестибюль вошел его друг Брэндон.

— Привет, старик. Ты сказал, что будешь здесь в одиннадцать.

Кейси специально опоздал на пять минут, чтобы Брэндон пришел сюда первым.

— Извини, — сказал Брэндон. — В подземке произошел сбой.

— По какой линии ты ехал?

— «А».

Кейси добрался до Верхнего Вест-Сайда без проблем, но он воспользовался линией «1».

Брэндона возмутил этот допрос.

— Черт возьми, ты что, проверяешь, не лгу ли я тебе?

— Нет, я спросил просто так, из любопытства.

Кейси действительно проверял Брэндона, но тут же отказался от этой затеи. Надо быть осторожным, чтобы не отпугнуть Брэндона. Ему нужен хотя бы один друг мужского пола на улице.

— Ладно, все в порядке. Мы оба здесь. Это она вытащила тебя сюда, а?

Эта клиника была не похожа на те, к которым привык Кейси, где в вестибюлях не было стульев и пациентам — беременным девочкам, страдавшим коликами детям и бродягам с циррозом печени — приходилось стоять в ожидании, когда на них обратят внимание жующие резинку тучные дамы, жонглировавшие телефонными трубками.

Приемная больше походила на гостиную: дизайнерские стулья, камин, доносящаяся из динамиков классическая музыка.

Кейси с удовольствием остался бы здесь жить, будь у него такая возможность.

— Все в порядке, Кейси. Доктор готов заняться тобой.

Кейси взглянул на Брэндона, который уже расположился в соседнем кресле с номером «Спортс Иллюстрэйтед» в руках, словно папаша, который привел сына к врачу и теперь ожидает окончания приема. Это был его шестой визит сюда, но Кейси все еще чувствовал себя здесь не очень уютно.

— Ты уверен, что не можешь пойти со мной? Может быть, будет больше толку, если доктор примет нас обоих.

— Ничего не выйдет, приятель. Доктор тут же вышвырнет меня, если мы заявимся вместе. Делай, как я сказал. Как ты делаешь каждый раз. — Брэндон понизил голос и прикрыл рот журналом, чтобы не услышала женщина-регистратор. — Отвечай на все его вопросы, говори полуправду и преувеличивай, делая вид, будто ты сильно расстроен или не в себе. И, может быть, стоит сказать о том, что ты прикасаешься к телефонным будкам. К каждой, которая попадается тебе на пути. И что если ты пытаешься пройти мимо, то обязательно возвращаешься. Постарайся убедить его в этом. Но с каждым визитом снижай накал. Сегодня упирай на это не так, как в прошлый раз.

Следуя за женщиной к тяжелой дубовой двери в конце вестибюля, Кейси испытывал легкое чувство вины за то, что не разубедил Брэндона в том, что он ведет с доктором какую-то игру. Приятель преследовал собственные цели, когда привел его сюда почти два месяца назад, но Кейси все это было не по душе. Возможно, дело кончится тем, что они окончательно заморочат голову этому доктору. Или Кейси совсем свихнется из-за побочных эффектов.

Но и заставить себя отказаться он тоже не мог. Даже сейчас ему здесь все еще нравилось. Разумеется, его направляли к «консультантам» и раньше, но это было в Айове. Все они были зациклены на его мнимых маниях и постоянно прибегали к всевозможным заклинаниям. Они не являлись настоящими врачами, как этот парень, и тем более — опытными психиатрами. Как бы он ни внушал себе, что с ним все в порядке, это у других людей проблемы, Кейси приходилось задумываться, что, возможно, девятнадцатилетний человек, живущий на улице, все-таки нуждается в некоторой тонкой настройке функций головы.

Он обернулся и еще раз взглянул на Брэндона, который сделал ему ободряющий знак.

Закрывая за собой дверь кабинета доктора, Кейси напомнил себе о данной им во время первого визита клятве не упустить эту возможность. Шанс наблюдаться у настоящего, честного, высокопрофессионального психиатра был важнее того плана, который первоначально привел его сюда. Когда доктор начал задавать ему традиционные вопросы, Кейси отвечал на них — не так, как наставлял его Брэндон, а правдиво. Он рассказал доктору все.

Спустя сорок одну минуту он вышел из кабинета. Брэндон все еще сидел в вестибюле. Он закатал рукава своего свитера до бицепсов. Около сгиба локтя левой руки виднелся марлевый тампон. На коленях у него покоился пакет с молнией, наполненный пилюлями. Он выжидающе смотрел на Кейси.

— Почему так долго, черт возьми? У меня это обычно занимает десять минут.

Кейси поднял большой палец руки, и лицо Брэндона расплылось в широкой ухмылке. Через две минуты, после сдачи крови, Кейси сунул такой же пакет с молнией и сто долларов в задний карман. Он был рад, что ему было с кем поговорить.

«Вторая попытка: Признания бывшей жертвы, преодолевшей трагедию»

«Не говори никому»

Я чуть не назвала этот пост «Рассказать правду власти».

Это название должно было носить ироничный характер и представлять собой пустую, бессодержательную фразу. Она вошла в обиход в середине пятидесятых стараниями квакеров, пытавшихся бороться с насилием во всем мире. Сегодня ее используют те, кто позиционирует себя в качестве борцов с тиранией: «Чаепитники»[10] против тех, кого они называют «элитой», левые против всех, кто осмеливается не соглашаться с ними, Анита Хилл[11] как заглавие к ее мемуарам.

Но что такое власть в Интернете?

Многие из вас заметили, что в последние несколько дней к нашей маленькой дискуссионной группе присоединился человек, жаждущий внимания со стороны других. Насколько я могу судить, он — или, что менее вероятно, она — проверяет сайт один или два раза в день в поисках нового поста от меня и затем отвечает угрожающими комментариями.

Если вы не имели удовольствия читать его высокохудожественные тексты, ниже приводится их образец:

Я хочу поблагодарить всех вас за моральную поддержку, которую вы мне здесь оказали. Вы придали мне мужества и сил, необходимые для того, чтобы я могла продолжать делиться с вами своим опытом, что, надеюсь, в свою очередь помогает вам.

Но кем бы ни был тот, кто пишет эти пагубные комментарии, он не заслуживает внимания. Некоторые из вас пытаются ругать его или заткнуть ему рот. Прошу вас, просто игнорируйте его. У меня возникло искушение удалить данные комментарии, что мне вполне по силам, но тем самым я проявила бы своего рода внимание к этому человеку. Тогда он понял бы, что я в достаточной степени усвоила его слова, чтобы принять решение удалить их, и почувствовал бы себя членом нашего сообщества.

Поэтому я оставила комментарии на экране. И вы, и я можем читать их, но, надеюсь, не будем этого делать. Это слова человека, имеющего собственные недостатки. Собственные секреты. Собственные тревоги. Кем бы ни был этот человек, он ничего не «спланировал». Он не будет «выпускать мне кровь» и не «покажет мне, что такое физический ущерб».

Поскольку некоторые из вас, мои верные читатели, могли обратиться в полицию, реагируя на содержание этого сайта, в его деятельность могут быть вовлечены правоохранительные органы. Но я не буду стирать слова. И не перестану писать сама.

Я решила не удалять эти гнусные комментарии, поскольку они делают мне честь. Они представляют собой свидетельство того, что я говорю правду — не власти, а тем, кто жаждет узнать ее любой ценой.

Я не буду удалять эти слова, поскольку понимаю, что они имеют целью заставить меня замолчать, как и слова того человека много лет назад, что угрожал убить мою мать и меня, если я скажу правду.

Данный пост носит название «Не говори никому», поскольку много лет назад этот урок преподал мне мой насильник. Он откровенно угрожал мне, хотя в этом не было необходимости. Никому не говори — универсальное, основополагающее правило, которое все пережившие трагедию постигают интуитивно, а затем твердо усваивают.

Эта фраза замечательна своей эффективностью, не так ли? Всего три слова, но насколько они многозначительны! Не говори никому. Или будет хуже.

В том-то и дело. Когда это произойдет? Когда мы прочитаем в газетах о женщинах, убитых за то, что они осмелились говорить о причиненном им ущербе? Это не происходит, по крайней мере здесь, так как мы обладаем привилегией жить в современном обществе. Эти насильники слишком долго запугивали нас, чтобы мы молчали, но трусы никогда не осуществляют своих угроз. Они слабы. Мы сильны.

Они угрожают. Я не боюсь их угроз. Меня никто не заставит молчать.

Направляясь к своему автомобилю, Элли заметила тинейджера в форме школы Касден, стоявшего на углу Семьдесят Четвертой улицы. Он курил сигарету. Она узнала его, вспомнив фотографию на странице Джулии в Facebook. Это был ее непостоянный бойфренд Маркус Грэйз.

— Ты разве не знаешь? Мэру не нравится, когда кто-то курит вблизи школы.

Если парень и был потрясен смертью Джулии или тирадой полицейского детектива, то не подавал вида.

Маркусу Грэйзу было всего шестнадцать, но держал он себя как тридцативосьмилетний инвестиционный банкир, с которым Элли недолго жила несколько лет назад. Грудь выпячена. Плечи опущены. Подбородок выставлен вперед. Воротник синего блейзера с гербом был поднят и вонзался в копну лохматых светлых волос. Если поза отражала его уверенность в себе, то этого качества парню явно не занимать.

Маркус впился губами в сигарету «Кэмел» с фильтром и сделал глубокую затяжку.

— Не надо читать мне нотации о вреде для здоровья. Я заметил, вы вдыхали дым. Продолжайте, не бойтесь, я никому не скажу.

Он наклонился к Элли и протянул ей сигарету. Она вдруг поняла тех мужчин, которые сетуют на юных соблазнительниц.

— Ты очень мил, но вдвое моложе меня.

— Взрослые женщины знают что делают.

— А Джулия Уитмайр не знала?

— Джулия была клевой.

— Твои родители тратят огромные деньги на Касден, а ты умеешь изъясняться только такими словами, как клевая .

— Если хотите, могу расшифровать. Она была утонченной. Терпимой. Любознательной. Нонконформисткой. Любила приключения. Как теперь? Иногда чем проще говоришь, тем лучше. Если вы знали ее, то должны понять, что я имею в виду. Она была… клевой.

— Ты с ней встречался?

Парень улыбнулся, но опущенные глаза и глубокий вздох выражали скорее печаль, нежели самоуверенность.

— Я ни с кем не встречаюсь. И Джулия ни с кем не встречалась. Мы были просто друзьями по перепиху. Прошу прощения, я опять все упрощаю.

— Странно, что ты так говоришь о девушке, с которой у тебя были близкие отношения, всего через день после ее смерти.

— Джулия сказала бы обо мне то же самое. Мы не были возлюбленными, если вас это интересует.

— Слишком большой конформизм для тебя?

— Ну да, если вам так уж нужно знать.

— Независимо от терминологии, разве большинство тинейджеров не создают постоянные пары?

— Наши ребята не относятся к большинству. Мы принадлежим к тому слою общества, из которого не выходят офицеры полиции, бухгалтеры или учителя.

— Боюсь, я не улавливаю твою мысль.

Маркус говорил с отточенной уверенностью, свидетельствовавшей о том, что ему уже не раз приходилось читать эту лекцию. По всей очевидности, он привык произносить проповеди перед различными аудиториями — вероятнее всего, перед подростками, готовыми жадно впитывать каждую унцию того, что они воспринимали как глубочайшую мудрость.

— Нам с раннего детства внушали, что мы особенные. Что мы не похожи на других людей. Что мы должны быть лучшими из лучших. Детектив, чем вы занимались в летние каникулы, когда учились в школе?

— Торговала одеждой в торговом центре.

Элли солгала. Этому парню совсем не обязательно знать, что ей приходилось торговать бургерами в «Оранж Джулиус», когда не удавалось заработать деньги на учебу на канзасских конкурсах красоты.

— Вот видите. А мои знакомые девушки? Те, кого интересует мода, стажируются у Марка Джекобса или, еще лучше, у Анны Винтур. Что касается меня, я люблю ночную жизнь. Развлечения. Выработку стиля жизни. Я стажировался в компании «Томас Келлер Рестрон Груп».

Ей было знакомо имя этого модного ресторатора.

— Впечатляет.

Маркус затоптал окурок и тут же закурил новую сигарету.

— Не очень, если вы Саймон Грэйз.

— Я так понимаю, это твой отец.

— Он говорит, ресторанный бизнес — удел геев и иммигрантов, что бы это ни значило. В конце концов он пошел на компромисс и устроил меня на стажировку к своему другу, возглавляющему компанию, которая управляет сетью отелей. Но даже это его не очень устраивает. Люди вроде Джулии Уитмайр и меня не встречаются или не имеют постоянных отношений, как вам больше нравится. Мы испытываем слишком сильное давление. Мы усердно работаем и поэтому усердно отдыхаем.

— А такие лекарства, как «Аддералл», помогают в этом?

Маркус пожал плечами:

— Иногда. Пару раз я принимал его, когда занимался всю ночь. С ним хорошо сочетается «Риталин». Но нужно быть осторожным, потому что эти таблетки плюс «Ксанакс» хорошо дают по мозгам.

Элли рассмеялась, но поняла, что он говорит серьезно. Она начинала догадываться, почему психолог из видеозаписи дебатов выступал против того, чтобы эти средства прописывались детям.

— Где же дети достают «Аддералл»?

Парень с трудом подавил смех.

— Извините. Дети. Смешно звучит. Некоторым детям прописывают лекарства от синдрома дефицита внимания и гиперактивности, и большинство этих детей часть принимают сами, а оставшееся раздают. Купить эти таблетки проще, чем алкоголь. «Аддералл», «Риталин», «Окси», «Валиум» — никаких проблем. «Ксанакс» — мой пятый антидепрессант с тех пор, как мне исполнилось тринадцать. У меня есть друзья, которые сидят на «Паксиле», «Прозаке», «Лексапро» и других таблетках. Какое отношение это имеет к тому, что Джулия перерезала себе вены?

— Я не говорила, что она перерезала себе вены.

— Да ладно. Каждый ребенок севернее Пятьдесят Восьмой улицы уже знает об этом. Я пытаюсь сэкономить ваше время и рассказать, как обстоит дело. Джулия действительно была фантастической девчонкой. Но если вы будете смотреть на нее с точки зрения школьницы из торгового центра в Джерси-Сити, то ничего не поймете. Первый минет она сделала, когда ей было тринадцать, и примерно в то же время начала называть свою мать по имени — Кэтрин. Мне очень жаль, что ее больше нет, но в жизни случается всякое. Недавно мой одноклассник вколол себе дозу героина, способную убить стадо слонов. Это было в день Святого Валентина. Очень романтично, правда?

По всей вероятности, это и было «второе происшествие за семестр», о котором Хэтчер слышала в кабинете директрисы.

— Ты поэтому говоришь, что некоторые люди не выдерживают давления?

— Похоже на то.

— Ее друзья говорят, что в последнее время Джулия вела себя несколько необычно. Часто сказывалась занятой. Как будто у нее завязались с кем-то довольно серьезные отношения.

— Только не со мной.

— А ты не заметил изменений в ее распорядке дня? В последнее время она реже общалась с друзьями?

Маркус сделал глубокую затяжку и пожал плечами, выдохнув дым. Похоже, его мало заботило все это.

— Да, действительно. До меня только сейчас дошло, когда вы сказали. Обычно она довольно часто звонила мне — почти всегда, когда у нее было паршивое настроение.

— Значит, ты поднимал ей настроение в постели?

— Ну да, мы с ней трахались. А что вы хотите? Но уже примерно месяца два она мне не звонила. А последние несколько раз, когда я звонил ей, она фактически отказывалась со мной разговаривать.

— Ты не интересовался, почему?

— Зачем? Не такая уж сильная любовь была между нами. Я решил, что больше ей неинтересен. Ничего страшного не произошло.

— Если у нее возникли серьезные отношения, у тебя нет никаких предположений, кто это мог быть?

— Не из школы, это точно.

— Почему ты так уверен?

— Я бы обязательно узнал. А потом Джулия не из тех, кто стал бы всерьез встречаться с парнем из школы.

— Я слышала, она отдавала предпочтение взрослым мужчинам?

— Мало ли кому она отдавала предпочтение. Что толку-то? А-а, кстати, знаете, с кем вам следует поговорить? — Он явно оживился. — С мистером Уоллесом.

— Кто это?

— Сорокаоднолетний учитель физики, по нему сохнут все девчонки. Он очень нравился Джулии, а она не привыкла ни в чем получать отказ. Может быть, мечтательный Кеннет Уоллес и есть ее таинственный мужчина. Вот это будет скандал! Маргарет Картер точно хватит удар.

— Директрису?

— Она перешла на осадное положение. Если бы она могла закрыть школу, не потеряв при этом работу, то сделала бы это сегодня. Утром она лично прошла по всем классам и напомнила нам, что мы ни в коем случае не должны разговаривать с журналистами. Намекнула, что от этого будет зависеть содержание наших характеристик для колледжа.

Элли вспомнила, как анкеты учеников Касдена в Интернете вдруг стали «недоступны».

— Не потому ли я не смогла сегодня утром посмотреть страницы учеников в «Фейсбуке»?

Маркус резко потерял интерес к разговору, но потом с неохотой ответил.

— Дочь Билла Уитмайра покончила с собой? Второй случай в Касдене за этот семестр? Средства массовой информации своего не упустят. Мы — на осадном положении.

Словно по сигналу к зданию школы подъехал фургон с надписью «NewsOne».

— Что я вам говорил!

Элли уже было направилась обратно к своему автомобилю, когда снова услышала за спиной голос Маркуса.

— Скажите ее родителям, что ста кусков недостаточно. По крайней мере, для круга Джулии.

— О чем ты говоришь?

— А-а, вы даже не знаете? Дражайшие мамочка и папочка объявили о вознаграждении за информацию в сто тысяч долларов. Если бы ее убил гангстер в Бронксе, это могло бы помочь. Но люди, которые хорошо знали Джулию, понимают, что говорить здесь не о чем: когда жизнь становится в тягость, человек умирает. Да и что такое эти сто кусков? Так, несколько месяцев загула для ребенка, на имя которого открыт трастовый фонд. Ее родители зря теряют время.

Едва она открыла дверцу автомобиля, как зазвонил мобильный телефон. Это был Роган.

— Привет. Я только что беседовала с одним из друзей Джулии и пребываю в полном недоумении. Неужели ты уже освободился?

Судьи требуют быстроты от всех, кроме самих себя. По расчетам Элли, Роган должен был начать давать показания по делу Вашингтон всего несколько минут назад.

— Защита отозвала ходатайство. Они достигли соглашения, прежде чем я успел занять место свидетеля. Думаю, это я их так напугал.

Несмотря на браваду в его словах, он казался разочарованным.

— Не решаюсь спросить.

Элли знала, какое значение Роган придавал этому делу. Она наблюдала за тем, как он расправлял протертое до дыр домашнее платье Тельмы Вашингтон, прежде чем ее тело уложили в мешок и застегнули молнию.

— Пожизненное заключение с возможностью условного освобождения через двадцать лет. Все лучше, чем если бы судья пожалел этого психа и признал его невменяемым. Ну, а что у тебя?

— У тебя нет никаких известий от Уитмайров? Парень из Касдена сказал, что они объявили о вознаграждении.

— Подожди секунду.

Хэтчер услышала, как он просит кого-то зайти на сайт «Нью-Йорк Пост».

— Ага, вот. Сто тысяч.

Как и сказал Маркус Грэйз.

— Думаю, часа через два нас начнут бомбардировать сообщениями все городские сумасшедшие, желающие разбогатеть. Очень мило с их стороны, что они известили нас об этом.

— Отлично. Указанный здесь телефон — это даже не городской номер. Если бы они координировали с нами свои действия, мы могли бы, по крайней мере, использовать линию связи с общественностью и посадить на телефоны наших людей. Теперь же мы понятия не имеем, что за идиоты будут отвечать на звонки. У богатых людей свои способы достижения цели.

Рамона сидела на скамейке рядом с игровой площадкой, расположенной к югу от музея искусств Метрополитен. Хотя из надписи на табличке следовало, что площадка называется «Пэт Хоффман Фридман», жители окрестных домов именовали ее «Три медведя» из-за бронзовой скульптурной группы, изображающей трех медведей — сидящего, стоящего и идущего. Два маленьких мальчика вскарабкались на статуи сидящего и идущего животных, точно так же, как это делала в детстве она. Одна из самых любимых детских фотографий Рамоны изображала ее стоящей на спине идущего медведя и вытянувшей руки перед собой, в подражание находящемуся рядом стоящему медведю. Сзади находится мать, готовая подхватить ее в случае падения.

Сегодня она выбрала эту скамейку скорее потому, что отсюда был виден ее дом, а не из-за медведей. Девушка в очередной раз бросила взгляд на Пятую авеню и, ничего не увидев, лизнула венчик взбитых сливок на своем «фраппучино».

Она не собиралась идти в школу. Родители предложили ей остаться дома, но мысль о том, что придется провести весь день в обществе матери, была невыносимой. Мать продолжала настаивать, чтобы она поделилась с ней своими чувствами.

«Что ты чувствуешь? Что ты чувствуешь? Расскажи мне о своих чувствах».

Если бы Рамона услышала это еще раз, то, наверное, запустила бы в Эдриен чем-нибудь. Поэтому она надела форму и отправилась на занятия. Но по дороге в Касден до нее дошло, что одноклассники накинутся на нее с расспросами о Джулии. Одни — дабы продемонстрировать, что они были ее лучшими друзьями, другие — чтобы как можно больше узнать о случившемся, третьи будут говорить, что покончить с собой могла только сумасшедшая.

Прежде чем осознать это, девушка набрала номер школы, назвалась Эдриен Лэнгстон и сказала, что Рамона не придет сегодня на занятия. Никакой школы. Никакого дома. Она просто погуляет по Центральному парку и поразмыслит о том ее последнем звонке Джулии в пятницу вечером.

Джулия подняла трубку почти сразу.

— Да.

— Это произошло опять.

— Твой маленький визитер? Сколько раз я тебе говорила, что на эту тему есть книга, которую ты должна прочитать. Где ты, Господь? Это я, Маргарет. И затем наступит день, когда ты встретишь человека, которого полюбишь, за которого захочешь выйти замуж, чтобы родить ребенка…

— Здорово. Ты говоришь почти как моя мама. Она ведет себя очень странно.

— Твоя мама нормальная. Вот моя, та действительно ведет себя странно. От нее можно ждать чего угодно.

— Серьезно, она в последнее время просто не в себе. Если я спрашиваю у нее об этом, она тут же срывается на меня.

— Пойми, никто на свете не нашел бы в этом ничего необычного. Не думай ни о чем и считай себя счастливой.

Рамона приняла к сведению то, что пыталась донести до ее сознания Джулия, но они с мамой всегда были в большей степени подруги, чем мать и дочь — или мачеха и дочь. Именно поэтому возникшая в последнее время дистанция между ними вызывала у нее беспокойство. Ей нужно было слушать тогда Джулию. Ей не следовало придавать этому значение. Но вместо этого она все продолжала и продолжала твердить, что у них с мамой совершенно иные отношения, нежели в других семьях. Что, если этот разговор лишь напомнил Джулии о том, насколько неблагополучны отношения в ее семье?

— Дело не в том, что она пристает ко мне. Судя по всему, у нее с отцом в последнее время не все в порядке . Может быть, что бы ее ни беспокоило, она не хочет, чтобы отец знал об этом.

— О господи. Джордж и Эдриен — все равно что Уорд и Джун Кливеры. В каком смысле у них не все в порядке ?

— Моя мама проводит много времени в одиночестве, закрывшись в своем кабинете. С отцом они все больше молчат. По-моему, они чувствуют себя неловко в обществе друг друга.

— Слушай, я серьезно говорю, твои родители просто идеальны по сравнению с моими. Если тебя действительно волнует то, что делает Эдриен, выясни, в чем дело.

— Что ты имеешь в виду?

— Залезь в ее компьютер, почитай сообщения электронной почты — ну и все такое.

— Ни за что.

— Ладно, я приду и сделаю это сама.

Джулия без зазрения совести читала чужие дневники, открывала аптечки и всеми другими способами вторгалась в частную жизнь других людей. Когда они вышли после вечеринки от Синтии Лайонс в прошлом декабре, она похвасталась, что обыскала весь дом. Ни единой крупинки кокаина. Очевидно, курс реабилитации, пройденный мистером Лайонсом, принес результаты.

— Или еще лучше. Скажи своему отцу, Джордж позаботится о компьютерных данных.

Рамона никогда не думала о своем отце как о человеке, способном позаботиться о чем бы то ни было. В конце концов именно Джорджа Лэнгстона партнеры выдавили из юридической фирмы по сокращению штатов.

— Нет, это твой отец определенно позаботился бы о компьютерных данных, — возразила она.

— Да, конечно, если ты имеешь в виду заботу о какой-нибудь потаскухе, которую он трахает в последнее время.

— Честное слово, ты больная, Джулия.

— Я просто называю вещи своими именами. Я уже давно узнала, кто такие мои родители в действительности. Может быть, пришло время и тебе сделать то же самое.

Джулия говорила нехарактерным для нее серьезным тоном. В последнее время их общение свелось к обмену колкостями. Складывалось впечатление, будто Джулия стала настолько сильной личностью, что больше не могла быть искренней и проявлять сочувствие.

Рамоне вдруг захотелось поговорить с ней лично, сказать ей, что в последнее время не все в порядке не только у ее родителей. Она чувствовала, что что-то препятствует их нормальному общению. Ей не хватало ее лучшей подруги. Она хотела, чтобы вернулись те времена, когда между ними не было секретов, когда они действительно знали друг друга лучше, чем самих себя. Она хотела понять, почему Джулия не желает ехать с ней завтра утром в Ист-Хэмптон и настаивает на том, что ей необходимо остаться в городе одной.

Вместо этого Рамона спросила:

— Увидимся в понедельник?

— Да. В одиннадцать часов в «ЭйДжейс». Может быть, тем временем Джордж и Эдриен обретут дополнительную энергию, необходимую им в будуаре. О-о-о, Джордж.

— Я тебя ненавижу.

Рамона не представляла, что эти ее слова, обращенные к лучшей подруге, станут последними в их общении.

Отпивая очередной глоток кофейного напитка, она наконец увидела мать, выбежавшую из дверей их дома. Судя по показаниям часов на мобильном телефоне, Эдриен опаздывала на занятия пилатесом.[12]

Когда мать скрылась из виду, Рамона встала со скамейки и пересекла Пятую авеню. Она отказалась последовать совету Джулии в пятницу, но еще не поздно воспользоваться им сейчас.

Проникнув в кабинет матери, девушка включила компьютер. На экране появилось требование ввести пароль.

У нее мелькнула мысль, не уйти ли ей отсюда. Мать никогда не злоупотребила бы ее доверием подобным образом.

Она спросила себя, что сделала бы на ее месте Джулия, и после недолгих раздумий положила кончики пальцев на клавиатуру, приготовившись печатать.

Р-А-М-О-Н-А

Enter.

Сработало.

— Как ты можешь пить такую гадость? У нее вкус прогорклого моторного масла.

Роган посмотрел название кафе на боковой поверхности стаканчика.

— «Кофе Чудовище»? Больше похоже на чудовищное кофе.

В течение часа с того момента, когда он сел в ее автомобиль на пересечении Семьдесят Четвертой улицы и Мэдисон-авеню, к школе подъехали еще три фургона телекомпаний.

Элли отхлебнула из чашки кофе, купленный в кафе на противоположной стороне улицы.

— Все в порядке. Кофеин есть кофеин. Эй, а вот и наш парень.

В боковом зеркале их припаркованного «Форда Краун-Виктория» Кеннет Уоллес выглядел примерно так же, как на фотографии, которую Роган отыскал в Интернете. На этом снимке он позировал в составе команды, принимавшей участие в забеге на пять километров, организованном для сбора средств на исследования в области лечения рака. Те же взъерошенные светло-русые волосы, худое лицо, слегка искривленный, похоже, вследствие перелома, нос. Элли стало понятно, почему этот парень являлся объектом вожделения учениц Касдена.

Она уже было открыла дверцу автомобиля, когда Уоллес повернул и направился в их сторону, но Роган протянул руку и захлопнул дверцу обратно.

— Подожди.

Они увидели, как учителя физики окружила стая репортеров. Даже через закрытые окна Хэтчер слышала их вопросы.

— Вы родитель? Вы преподаете в Касдене? Вы знали Джулию Уитмайр? Мы слышали, администрация школы отказывается комментировать случившееся, даже родителям. Почему ученикам было запрещено разговаривать с нами? Что пытаются скрыть в Касдене?

Учитель заслонил ладонями лицо. Его быстрая походка сменилась трусцой, и когда он свернул на Мэдисон-авеню, репортеры в конце концов от него отстали.

— А вот теперь пошли, — сказал Роган.

Выскочив из салона, они настигли учителя после того, как он пересек по диагонали Мэдисон-авеню и нырнул в кафе на углу Семьдесят Третьей улицы.

Когда он сделал заказ — нечто под названием «панини американо», — они представились. Поймав его брошенный на дверь взгляд, Элли подумала, не собирается ли Уоллес сбежать.

— Думаю, мне не нужно беспокоиться по поводу того, что меня увидят. Остальные учителя испугались репортеров и пока не решаются покинуть кампус, чтобы съесть ланч, а наша директриса известна тем, что приносит строго отмеренные порции еды с собой.

— А вы?

— Мужчина должен есть. Я ответил этим стервятникам, что мне нечего им сказать. — Человек за стойкой протянул ему белый пакет и бумажный стаканчик. — Я ем этот сэндвич и воображаю, будто нахожусь в Париже. К тому же кофе здесь гораздо лучше, чем это дерьмо.

Роган еще раз неодобрительно взглянул на свой стаканчик с надписью «Кофе Чудовище» и швырнул его в мусорную корзину.

— Вы, пожалуйста, ешьте, не стесняйтесь, — сказал он. — Мы хотели бы поговорить с вами. Наверное, это лучше сделать вдали от стервятников.

Элли заказала два кофе и заняла маленький угловой столик.

— Мы были удивлены нежеланием администрации школы сотрудничать с нами, — сказала она. — С одной стороны, родители Джулии, которые так жаждут получить ответы на свои вопросы, что объявили вознаграждение за информацию, с другой стороны — школа Джулии, которая… ну, я думаю, вы понимаете.

— Вы беседовали с нашей директрисой Маргарет Картер?

Хэтчер кивнула.

— Сегодня утром она собрала всех преподавателей и сообщила о смерти Джулии, выразив при этом сожаление и так далее, но ее посыл был очевиден. Она хотела, чтобы все в школе держали язык за зубами.

— И тем не менее, — сказал Роган, — вы вышли из школы и отправились на ланч. А теперь сидите здесь с нами.

Прежде чем продолжить разговор, Уоллес откусил большой кусок сэндвича, тщательно разжевал его и проглотил.

— Я окончил колледж первым в группе, получив степень бакалавра в области физики. Затем получил степень магистра в университете Беркли. Через два года закончу докторскую диссертацию. Я хотел стать астронавтом.

— А почему в прошедшем времени? — спросила Элли.

— Это примерно то же самое, что стремиться стать рок-звездой. К тому времени, когда я получу степень доктора, подходящих должностей для меня не будет. Остается частный сектор, где практически невозможно найти интересную работу, если она не связана с военно-промышленным комплексом. — Он улыбнулся. — Мне следовало родиться раньше. Я что-то вроде самого молодого хиппи в Америке. И поэтому, по крайней мере в настоящее время, я, мистер Уоллес, обладающий хорошими манерами учитель, преподающий физику будущим лидерам свободного мира. Но я не позволю какому-нибудь бюрократу вроде Маргарет Картер диктовать мне, что можно говорить, а что нельзя, когда одна из моих учениц погибла.

Подобное свободомыслие вполне могло находить отклик в сердцах несовершеннолетних учеников. Элли решила развить эту тему.

— Нам сказали, что с Джулией у вас были особенно близкие отношения, как между учителем и учеником.

Уоллес улыбнулся и взглянул в потолок.

— Это уже классика. Ребята абсолютно предсказуемы. Позвольте мне угадать: вечный провокатор Маркус Грэйз, не так ли?

Их молчание не оставляло никаких сомнений.

— Тот самый мистер Грэйз, который получил оценку «D» за отказ сдавать свои работы по большинству домашних заданий в этом семестре. А все, что он сдает, наверняка списывает у своих одноклассников.

— Не возражаете, если мы попросим вас ответить на вопрос, где вы находились в субботу вечером? — спросила Элли.

— Смотря в какое время. В гостях у родителей моей жены и в самолете рядом с ней по дороге обратно в Нью-Йорк. Вы можете спросить жену, ее родителей и сотрудников авиакомпании, если хотите.

Хэтчер кивнула.

— Поймите меня правильно. Видит бог, Джулия предпринимала попытки, и другие тоже, но поверьте, мне это совсем не нужно. — Уоллес вытащил из заднего кармана бумажник и открыл его на вкладке с фотографией сногсшибательной брюнетки с ребенком. — Эта восхитительная женщина — моя жена. Помимо поразительной красоты, она к тому же прекрасная мать и в придачу блестящий врач. Я не участвую в этих играх с тех пор, как познакомился с ней на первом курсе колледжа. Когда девчонки в школе начинают заигрывать со мной, я всегда думаю: не потому ли, что от меня исходит аура абсолютной неприступности? Похоже на то, как будто все они хотят получить дизайнерскую сумочку, заказанную в Интернете пять месяцев назад. Вероятно, это даже хорошо, что их внимание привлекаю я, поскольку — сказать честно? Я знаю нескольких вполне приличных парней, которые могли бы и не устоять перед искушением. Джулия была… слишком скороспелой. И самой настойчивой. Довольно агрессивной для своего возраста. Она могла сказать Маркусу Грэйзу, что у нас с ней что-то было, — просто так, ради красного словца.

— Судя по вашим словам, у нее были серьезные проблемы. Кто-нибудь пытался ей помочь?

— Говоря откровенно, желающих помочь было слишком много. Я повидал избалованных тинейджеров в Оксидентал и Беркли, но они не идут с этими детишками ни в какое сравнение. Это связано отчасти с состоятельностью их семей, но во многом — с принадлежностью к определенному поколению. На них давят, им внушают, что они должны быть идеальными, и в то же время в их среде царит атмосфера вседозволенности. Никто никогда не говорит им «нет». Если что-то не так, в этом виноват кто-то другой. Они винят меня в своих «D» и вызывают врача, чтобы он поставил им диагноз.

Элли была рада, что он затронул этот вопрос.

— У нас сложилось впечатление, что ученики школы принимают антидепрессанты, словно это поливитамины.

— И не только в этой школе. Я говорил, что моя жена врач? Она, возможно, еще бо́льшая идеалистка, чем я. Она отказывается брать подачки от фармацевтических фирм, бесплатные образцы лекарств, выписывать рецепты людям, которые в них не нуждаются, в особенности детям. Если честно, мы потеряли из-за этого много денег, но зато можем смотреть в глаза своему отражению в зеркале. Вот так. — Увлеченный беседой, Уоллес давно уже не притрагивался к своему лежавшему на столе сэндвичу. Элли могла представить его читающим лекцию в колледже. — Я разговаривал об этом с Марией, моей женой, в прошлом году, когда узнал, что группа учеников принимает «Риталин» и «Аддералл» при подготовке к экзаменам. В настоящее время число детей, регулярно принимающих психотропные средства, огромно. Выявлены случаи употребления «Прозака» двухлетними детьми. Сегодня диагноз «синдром дефицита внимания и гиперактивности» ставят четырехлетним детям. И Мария считает почти все эти диагнозы надуманными. Десять процентов детей, кому не был поставлен диагноз, берут таблетки у своих друзей, просто чтобы поднять себе настроение. Неужели Джулия тоже делала это?

— Вы должны понимать, что мы не можем ознакомить вас с содержанием медицинской карты Джулии.

— По слухам, она покончила с собой, но ее родители не верят в это. Не знаю, что хуже.

Элли знала, что хуже. И она знала, почему Билл и Кэтрин Уитмайры так отчаянно нуждались в том, чтобы была найдена иная причина смерти их дочери.

— В любой другой школе мы бы имели возможность поговорить с каждым учеником и выяснить, что с ней происходило в последнее время, с кем она общалась, были ли у нее проблемы. Но ученики этой школы даже закрыли свои страницы в «Фейсбуке». Может ли такое быть, что Джулию запугивали или каким-то образом издевались над ней?

В этом случае она была бы не первым тинейджером, добровольно ушедшим из жизни вследствие безжалостной травли, развязанной сверстниками как на школьном дворе, так и в Интернете.

— Мне неприятно говорить это, но в сценарии такого рода Джулия скорее была бы запугивающей, нежели запугиваемой. Они убирают свои анкеты, потому что школа вселила в их сердца страх божий. Некоторые ребята готовы душу продать за какую-нибудь бездарную песенку на «Ютьюб», но Касден стоит на страже приличий. Директриса ясно дала понять: даже если они разместят свои страницы в «частном порядке», это будет означать сотрудничество со средствами массовой информации.

— Не успеет ребенок оглянуться, — сказал Роган, — как фотографии с вечеринки попали на первую страницу таблоида. Хорошая реклама для школы.

— Совершенно верно. Поэтому и предпринимаются такие меры, чтобы ничто не просочилось в «Фейсбук», «Твиттер» и «Гугл Плюс». Один человек из администрации сказал мне, что школа даже наняла фирму по связям с общественностью, чтобы они отыскали в Интернете все истории о школе и удалили те из них, которые носят негативный характер. Как у Оруэлла в «1984».

— Но мы видели толпу родителей в приемной офиса директрисы. Они были рассержены и требовали, чтобы им предоставили информацию. Имеет ли для частной школы смысл подвергаться такому давлению?

Уоллес, вернувшийся к своему сэндвичу, проглотил очередной кусок, прежде чем ответить.

— Интересно, каковы будут последствия. Люди, чьи дети учатся в этой школе, привыкли добиваться своего. Но в конечном счете это вопрос спроса и предложения. Вы не поверите, если я назову имена людей, которым мы отказали. Даже главе Федеральной резервной системы пришлось использовать свои связи, чтобы устроить к нам своего отпрыска. Пусть родители жалуются, но что они могут сделать? Забрать детей из школы? В очередь выстроилась сотня других, готовых поверить в то, что два мертвых тинейджера за один семестр — простое совпадение.

— В самом деле? — спросил Роган. — Простое совпадение?

Уоллес скомкал пустую обертку от сэндвича в тугой шар.

— Думаю, я сказал уже вполне достаточно, детективы.

Когда они возвращались к автомобилю, у Рогана зазвонил мобильный телефон.

— Роган… Да… Вы можете мне сказать?.. Хорошо. Мы сейчас будем.

— Что еще?

— Это звонил детектив из отдела сбора и хранения информации. Он что-то нашел в ноутбуке Джулии.

Большинство должностей в сфере обеспечения правопорядка носят названия, от которых веет холодом, как в случае с судмедэкспертами, называемыми криминалистами, или диспетчерами, носящими титул — техники средств связи. Даже канцелярским служащим было присвоено изящное определение — административные сотрудники полиции.

И поэтому неудивительно, что полицейские, занимающиеся исключительно важной работой по анализу компьютеров для Департамента полиции Нью-Йорка, не просто детективы, а детективы отдела сбора и хранения информации.

Обычно компьютер жертвы подвергают осмотру в полицейском участке «компьютерные ассистенты». Это гражданские лица — как правило, длинноволосые, долговязые компьютерные «гении», фанатики ролевых игр, более комичные, чем персонажи «Закона и порядка». Но раз дело касалось дочери Билла Уитмайра, Роган отправил ноутбук непосредственно в офис Департамента полиции, дабы его осмотрел детектив отдела сбора и хранения информации.

Поскольку Джулия была мертва, им не требовалось разрешение суда на ознакомление с содержанием жесткого диска ее компьютера. Они могли прочитать ее документы, проверить, на какие сайты в Интернете она заходила, и ознакомиться с сообщениями ее электронной почты. Уйдя из жизни, Джулия лишилась всяких прав на сохранение своих тайн в неприкосновенности.

Детектив отдела сбора и хранения информации назвался Питером Петтинато. С первого взгляда он произвел на Элли благоприятное впечатление. Это был серьезный, вполне взрослый молодой человек с короткими черными волосами и аккуратно постриженными усами. Он проявлял признаки творческой личности. Стены его небольшой комнатки были украшены принадлежавшими ему домашними животными и фотографиями сцен из спектаклей местного театра. Вместо обычного офисного стула он сидел на ярко-синем мяче для йоги.

Когда Петтинато потянулся к закрытому ноутбуку, Элли заметила на его крышке желтый стикер, изображавший желтую птицу с белым животом. Над стикером виднелась надпись, гласившая: «Подлые люди отвратительны».

Изображение птицы показалось ей знакомым. Где она могла видеть его раньше? «Семейка Брэди»? Оно ассоциировалось у нее со старыми фильмами, которые она смотрела в детстве. Точно. «Семья Партридж» ! Изображение не было в точности таким же, но птица напомнила ей о фильме «Семья Партридж».

— Эй, Хэтчер, спустись на землю. Ты здесь, девочка?

Роган помахал рукой у нее перед глазами, словно проверяя ее зрение.

— Такое впечатление, будто этот попугай загипнотизировал тебя.

— Извини.

Стикер с птицей вызвал у нее грусть. Даже бо́льшую, чем безжизненное тело Джулии в ванне. Акцентируя внимание на богатстве Уитмайров, а также привилегированном положении и раннем развитии Джулии, Элли забыла о том, что та была всего лишь шестнадцатилетней девушкой. Отчасти — еще ребенком. Этот факт Элли упустила из виду во время первого визита в особняк.

Петтинато, сидевший к ним спиной, повернул голову и бросил через плечо:

— Вот информация, которая может иметь отношение к тому, о чем вы говорили вчера, — предположительно самоубийство, перерезанное запястье, тело в ванне. Вы просили меня поискать первый набросок прощальной записки и проверить, не заходила ли она на сайты, содержащие материалы о депрессии и самоубийстве. Все документы на диске, судя по всему, являются ее школьными работами — Шекспир, Гражданская война и так далее. Следов интернет-поиска материалов о способах самоубийства, о психических расстройствах и тому подобном нет.

— Так что же все-таки она смотрела в Интернете? — спросил Роган.

— Все, что обычно смотрят тинейджеры — «Фейсбук», «Твиттер», — хотя это была в основном односторонняя связь.

— Что это означает?

Элли уже приготовилась услышать громкий вздох, традиционно следовавший за глупыми, по мнению детективов отдела сбора и хранения информации, вопросами. Но Петтинато отнесся к этому вопросу вполне терпимо.

— Это способ, с помощью которого многие так называемые реальные люди используют «Твиттер». Они не оставляют посты, или твиты, выражаясь их языком, а создают учетную запись, чтобы следить за своими кумирами. Она следила за твитами всяких там толстозадых сестричек и болтливых рэп-звезд. Делала многочисленные покупки в Сети. Заходила на сайты, посвященные моде. Читала отзывы о ресторанах и клубах. Интересовалась светскими сплетнями на сайтах «ТиЭмЗи», «Ас Уикли» и «Перес Хилтон». В Интернете она сидела не так уж много. Однако я выяснил, что во время уик-энда она отметилась в блоге, посвященном сексуальным злоупотреблениям в отношении малолетних. Может быть, это имеет какое-то отношение к делу?

Если Джулия подвергалась насилию в детстве, это объясняло ее булимию и склонность к промискуитету, а также делало ее кандидатом в самоубийцы.

— Объясните нам, пожалуйста, почему вы так уверены, что Джулия заходила в этот блог? — спросил Роган. — И мы вовсе не абсолютные луддиты[13] — мы знаем, что такое история поиска, временные ярлыки и так далее. Если вы нам все растолкуете, то очень поможете.

Петтинато махнул рукой, давая понять, что тут нечего объяснять.

— Хоть я и работаю в отделе сбора и хранения информации, но я еще и детектив. Итак, вы упомянули историю поиска, она здесь весьма запутанная. Откроем «Сафари»… это интернет-браузер, — он улыбнулся, поскольку его, очевидно, забавлял примитивный уровень проводимого им семинара, — кликнем на «показать всю историю» и затем посмотрим на колонку под названием «дата визита». Теперь мы имеем перечень всех сайтов, на которые она заходила, с указанием даты и времени, когда это происходило. Вы можете убедиться, что в субботу вечером она три раза читала этот блог.

Петер кликнул по ссылке, и сайт открылся. «Вторая попытка: Признания бывшей жертвы, преодолевшей трагедию». Петтинато медленно перемещал курсор вниз, чтобы собеседники могли понять, о чем идет речь.

— Можно ли узнать, долго ли она следила за этим блогом? — спросил Роган. — Или заходила и на другие сайты, имеющие отношение к сексуальным злоупотреблениям?

— Нет, только этот.

— Это могла быть чистая случайность, — предположила Элли.

Она сама много раз попадала на самые неожиданные сайты благодаря выбранным наугад гиперссылкам, неожиданно выскакивающим рекламным объявлениям, ошибкам при пользовании мышью и сбоям в процессе поиска.

— Вначале я тоже так подумал, — сказал Петтинато. — Но потом понял, что вы непременно захотите увидеть это.

Он вновь вывел на экран страницу истории, и Элли увидела, что блог «Вторая попытка» отмечен в перечне три раза подряд.

— Секунду. А почему указаны три «входа», если она посещала блог только один раз?

— Потому что три разных «входа» не означают три отдельных посещения блога. В противном случае мы бы увидели между ними названия других сайтов, если она их посещала. Эти три «входа» служат для осуществления навигации внутри самого блога. Смотрите, если мы кликнем по первому, — он установил курсор на первый «вход» и кликнул, — то откроем домашнюю страницу блога. Это главная страница, которая открывается каждый раз, когда вы вводите адрес сайта. Понятно? — Он взглянул сначала на Рогана, потом на Элли, дабы удостовериться, что они усвоили последовательность этой пошаговой операции. — Теперь мы возвращаемся к странице истории посещений, чтобы увидеть, что произошло дальше. Кликнем по второму «входу», и теперь мы видим комментарии к посту, помещенному в блоге в тот день.

Роган кивнул:

— Стало быть, Джулия сначала ознакомилась с постом того дня на домашней странице, а затем, кликнув еще раз, посмотрела комментарии.

— Совершенно верно. Теперь вот что интересно. Если вы кликнете по третьему «входу» на странице истории, в разделе комментариев откроется окно «оставьте свой комментарий».

— Это означает, что она поместила комментарий? — уточнил Джей Джей.

— Я не могу сказать вам это со стопроцентной уверенностью только на основании данных жесткого диска. Это можно выяснить только в том случае, если на ноутбуке установлена функция записи сигналов, поступающих с клавиатуры. Но я совершенно уверен, что она прокомментировала этот пост.

— Объясните, откуда вам это известно? — сказала Элли.

Петтинато был детективом, и, вероятно, талантливым, но она не хотела слушать его выводы. Ей нужно самой понять, что дважды два — четыре.

— Если я не ошибаюсь, мне причитается вознаграждение в сто тысяч долларов. Я только что увидел это в Интернете.

— А мне кажется, никто из нас не может на него претендовать.

— Единственное, что я знаю наверняка, — три «входа» на странице истории соответствуют трем действиям. Первое: она открыла домашнюю страницу в субботу в двадцать два ноль две. Второе: она открыла комментарии, тоже в двадцать два ноль две. И третье: она открыла страницу для ввода комментариев в двадцать два ноль три. Взгляните на пост, размещенный в блоге в субботу. В течение девяноста минут после его размещения появился только один комментарий, и его ввод был завершен в двадцать два ноль четыре.

Теперь Элли поняла, почему Петтинато пришел к выводу, что автором комментария, появившегося в двадцать два ноль четыре, была Джулия.

— А вот и он. — Петтинато откинулся назад, чтобы они могли прочитать текст на экране ноутбука. — Это комментарий, помещенный в тот вечер.

«Если ты считаешь, что ночь двадцать лет назад была плоха, подожди и увидишь, каковы мои планы. Ты не запомнишь ни одного показания времени на часах. Может быть, день на календаре, если тебе повезет. Может быть, неделю. Или, может быть, я задам тебе работу на месяц. Одно я знаю твердо: ты не доживешь до того момента, когда сможешь написать об этом».

Элли вспомнила, как учитель физики говорил о том, что Джулия скорее выступила бы в роли запугивающей, нежели запугиваемой. С большим трудом верилось, что такое могла написать шестнадцатилетняя девушка.

— Полагаю, вы не представляете, почему ваша жертва поместила этот комментарий? — спросил Петтинато.

Они оба покачали головой, продолжая вчитываться в текст на экране ноутбука.

— Все это действительно очень странно. Ваша жертва умерла ночью в воскресенье? Это вполне логично, если мы правы относительно того, что она поместила комментарий вечером в субботу. Но знаете что? Начиная с понедельника в блоге появились пять других угроз. Если только Джулия Уитмайр не пользуется Интернетом на том свете, кто-то другой продолжает ее дело.

Рамона редко сердилась. На протяжении многих лет ей говорили, что у нее много причин, чтобы сердиться. Иногда употреблялось также слово злиться .

Обычно это говорили люди, считавшие своим долгом внушать Рамоне, какие чувства ей следует испытывать.

Первым, кто сказал, что ей «позволено сердиться», был школьный воспитатель — кажется, в третьем классе. Да, точно, тогда она училась у мистера Мастерсона, значит, это было в третьем классе. Ей никак не давалось деление в столбик, и поэтому отец нанял ей репетитора. И когда, несмотря на репетитора, она так и не смогла преодолеть эту проблему, ею занялся школьный воспитатель.

Почему она выглядит такой рассеянной и отстраненной? Не сердится ли она на мать? «Тебе позволено сердиться», — говорили ей. В ту пору ей едва минуло девять лет. На что она должна была сердиться?

Иногда Рамона удивлялась, как много у нее сохранилось воспоминаний о матери. Отец бережно хранил ее фотографии — в том числе и ту, на которой они с матерью запечатлены вместе со скульптурной группой медведей. Он рассказывал Рамоне о ней — когда она была еще маленькой. Девушка знала, что память способна создавать иллюзии. Рассматривая фотографии и слушая рассказы, ты можешь убедить себя в том, что помнишь человека, тогда как в реальности все твои воспоминания сводятся к двухмерным изображениям и незамысловатым историям.

Но Рамона была уверена, что действительно помнит мать. Ее звали Габриэлла. Подруги звали ее Габби, но отец всегда называл свою супругу только Габриэллой. Она пользовалась лосьоном, пахшим имбирем и медом. Втерев его в кожу, она гладила все еще влажными ладонями руки дочери и говорила: «Теперь вы с мамой будете одинаково пахнуть». Об этом ей отец не рассказывал, и никто не смог вызвать у нее отчетливое воспоминание об этом аромате. Поэтому-то Рамона и не сомневалась, что действительно помнит свою мать — Габриэллу Лэнгстон.

Странно, но она не помнила, как узнала о ее смерти. Она знала об этом, поскольку ей, очевидно, сказали, что мать умерла вскоре после ее пятого дня рождения. Она знала, поскольку значительно позже ей сказали, что мать сбил автомобиль на Иджипт-Лэйн, когда та совершала ритуальную прогулку, возвращаясь домой из конюшни. Она знала, что эксперты из Департамента полиции пришли к выводу, что сбил ее «Понтиак» красного цвета. Они говорили что-то о следах шин и частицах краски. Водитель скрылся с места происшествия. Возможно, он был пьян, но выяснить это не удалось, поскольку его так и не нашли. Рамона также знала, что пепел ее матери развеяли на берегу океана в Монтауке, поскольку она любила стоять на скалистом пляже, подставляя лицо соленому ветру.

И еще она знала, что не прошло и полутора лет после гибели матери, как отец женился на Эдриен. Она работала няней в другой семье, жившей в том же доме, и звалась Эдриен Митчелл. Переходные фазы между ипостасями соседской няни, помощницы по дому и новой жены и мачехи протекали очень быстро.

Затем Рамона попала в третий класс к мистеру Мастерсону, долго не умела делить в столбик, и ее часто спрашивали, не сердится ли она.

Затем, в пятом классе, она начала жаловаться по утрам на усталость. Отец отправил дочь к ее первому психотерапевту, которая тоже спрашивала, не сердится ли она. В самом деле, наверное, та самая врач первой употребила слово злиться, а не мистер Мастерсон. Сеансы терапии проводились раз в месяц, вплоть до того момента, пока отец пару лет назад не нашел в ее сумочке марихуану. Почему-то эта находка означала, что она должна посещать врача раз в неделю, как это делали многие ребята, которых знала Рамона. И почему-то все эти квалифицированные специалисты считали, что Рамона должна сердиться.

В действительности Рамоне по натуре не было свойственно сердиться. Насколько ей помнилось, в детстве она рассердилась лишь один раз. Это произошло, когда Эдриен впервые попыталась наказать ее. Тогда девочке было одиннадцать. Она без разрешения проколола себе уши, и Эдриен осмелилась выразить неудовольствие. Рамона крикнула ей: «Ты мне не мать, Эдриен !», сделав ударение на ее имени, и убежала в свою спальню. Она слышала, как Эдриен плачет в гостиной, но не смогла заставить себя извиниться перед ней.

Когда в тот день отец вернулся с работы, родители о чем-то говорили в кухне. Может быть, Эдриен не хотела рассказывать ему об этом инциденте?

Но потом отец зашел в ее спальню и сел в ногах кровати. Она никогда прежде не видела его таким, он всегда был сдержан и не проявлял своих чувств. Но в тот вечер, проведя тринадцать часов в юридической фирме, он плакал, сидя перед своей дочерью. Он говорил, что очень скучает по ее матери. Рассказывал, как познакомился с ней на джазовом концерте в саду скульптур музея современного искусства.

Она никогда не забудет, как буднично сказал он о том, что Эдриен совсем другая по сравнению с Габриэллой. «Любовь в моем возрасте — это не то же самое, что в двадцать лет», — сказал он. Тогда Рамона ничуть не усомнилась в правоте его слов, поскольку родители всегда представляются своим детям старыми. В то время ему было всего сорок шесть, но он, похоже, считал, что его лучшие дни остались в прошлом. Хотя, по его словам, Эдриен совершенно не походила на Габриэллу, она была хорошим человеком. Молодая, веселая, энергичная женщина. С ней он вновь ощутил себя счастливым. К тому времени они были женаты четыре года, и она все еще помогала ему учиться жить счастливо без Габриэллы.

— Она любит тебя, — сказал он дочери, — и действительно хочет быть тебе матерью.

Но Рамона продолжала дуться.

— Она мне не мать.

И тогда отец сказал ей, что ее мать тоже не была ей матерью, по крайней мере биологической. Они старались. Они следовали календарю. Она принимала все дорогостоящие лекарства, какие только можно было купить за деньги. Они попробовали осуществить искусственное оплодотворение в пробирке. Все было тщетно. Некоторые из их друзей прибегали к услугам суррогатных матерей и трансплантации яйцеклеток, но Габриэлле хотелось быть прежде всего просто матерью, и не обязательно биологической. Они обратились к адвокату и удочерили сироту. Именно Габриэлла выбрала для нее имя Рамона.

Итак, Эдриен не была ей матерью, но ею не была и Габриэлла.

И если в раннем возрасте Рамона воспринимала Габриэллу как мать, то сейчас она решила воспринимать Эдриен как новую мать. Теперь, спустя пять лет после эпизода с серьгами, она не относилась к ней как к мачехе. Или как к приемной матери. Эдриен была ее матерью. Она больше никогда не подвергала сомнению их родственные отношения, и не потому, что дала обещание отцу, а потому, что Эдриен заслужила это.

Рамона вновь обратила взгляд на экран компьютера своей матери. Она ввела пароль и увидела перед собой открывшуюся страницу.

Сайт назывался «Вторая попытка: Признания бывшей жертвы, преодолевшей трагедию». И эта страница не была блогом, как могло бы показаться случайному читателю. Это был «личный кабинет» на сервисе хостинга блогов, называемом «Социальный Круг». Здесь автор мог делать наброски новых постов, удалять комментарии и вносить изменения в содержание.

Рамона всегда гордилась тем, что, в отличие от ее друзей, имела «настоящие» отношения со своей матерью. Но вот она сидела одна в кабинете Эдриен и рылась в памяти ее компьютера, в то время как должна была находиться в школе. Наконец ей стало ясно, почему мать стала в последнее время такой скрытной.

Ее мать пережила сексуальное насилие. Она была автором этого блога.

И сейчас, после того как ей на протяжении многих лет говорили, что у нее имеются все причины, чтобы сердиться, Рамона Лэнгстон действительно рассердилась.

Кто-то угрожал ее матери.

В пяти милях к югу, в офисе Департамента полиции Нью-Йорка, Элли и Роган тоже читали блог «Вторая попытка», обращая особое внимание на угрозы, помещенные после смерти Джулии.

— Вы можете сказать, заходила ли Джулия в блог в субботу ночью после этого комментария? — спросил Роган.

Они располагали свидетельством того, что Джулия была автором первого угрожающего комментария, помещенного в субботу. Разумеется, угрозы, появившиеся начиная с понедельника, принадлежали не ей, но в воскресенье она еще была жива и могла зайти в блог.

— Нет, — ответил Петтинато, поворачиваясь взад-вперед на своем мяче. — У нее было только одно посещение ночью, перед тем как она умерла. Но если я не ошибаюсь и этот комментарий принадлежит ей, она должна была хорошо знать сайт, поскольку быстро ориентировалась в его содержимом. Однако я не нашел никаких признаков того, что она когда-либо прежде использовала данный ноутбук для посещения этого сайта.

У них было больше вопросов, чем ответов.

— Как же мы узнаем, чей это блог? — спросила Элли. — И какой компьютер был использован для размещения самых последних угроз?

— Блог был создан на хостинге, под названием «Социальный Круг». Они могут сообщить вам IP-адрес. Это означает…

— Адрес компьютера в Интернете, — сказала Элли. Они с Роганом уже сталкивались с ситуациями, когда плохие парни пытались сохранить инкогнито в Сети.

— Правда, раздобыть его — большая удача, — предупредил Петтинато. — Если только вы не работаете с каким-нибудь корпоративным чудовищем: типы, которые управляют этими сайтами, обычно не сотрудничают без постановления суда.

С этой сферой Элли и Роган тоже были знакомы. К счастью, Хэтчер водила знакомство с помощником окружного прокурора, который был к ней неравнодушен.

У нее на поясе зазвонил мобильный телефон. Номер был незнакомым.

— Хэтчер слушает.

— Детектив Хэтчер? Это Рамона Лэнгстон. Вчера вечером вы приходили ко мне поговорить о моей подруге Джулии Уитмайр и оставили свою визитку.

— Да, Рамона. Чем могу быть тебе полезна?

— Я не по поводу Джулии. Но… я не знаю, к кому мне обратиться. По поводу сайта.

— Какого сайта?

Роган и Петтинато приподнялись со своих стульев.

— Хм… «Вторая попытка-точка-ком». Я уверена, это сайт моей мамы. И там речь идет о том, что с ней произошло в юности. Но… мне кажется… кто-то угрожает убить ее. Нельзя ли выяснить, кто это?

В городе Нью-Йорке проживают около девяти миллионов человек. В его пределах располагается остров Манхэттен, имеющий площадь всего двадцать три квадратных мили, но при этом дающий кров почти двум миллионам жителей. Это самая плотно населенная зона Соединенных Штатов. Два миллиона человек, снующих на клочке земли площадью двадцать три квадратные мили, выработали собственную культуру: эффективность перемещения из точки А в точку В, никаких зрительных контактов и разговоров с незнакомцами, никаких случайных знакомств. И эта культура породила атмосферу анонимности.

Но атмосфера анонимности — отнюдь не то же самое, что ощущение уединенности. Среди этой гудящей манхэттенской толпы можно встретить какого-нибудь неприметного парня, стоящего за стойкой гастронома и пьющего, как всегда по утрам, большую чашку кофе с двумя кусками сахара и обезжиренным молоком; мастера педикюра, притворяющуюся, будто она не слышит непрекращающихся звонков телефона, в то время как удаляет омертвевшую кожу с ноги клиента; продавщицу аптеки Дуэйн Рид, делающую вид, будто ей совершенно безразлично, что муж покупает презервативы через шесть часов после того, как его жена приняла противозачаточные таблетки.

Манхэттенская экономика держится на людях, которые в полной мере осознают, что они должны внушать ощущение полной анонимности, даже если им доверяют самые сокровенные тайны. И никто не знает больше о жизни, казалось бы, анонимных людей, чем нью-йоркский привратник.

Консьерж дома, в котором находилась квартира Лэнгстонов, являл собой воплощение профессионализма: тщательно выглаженный темно-синий клубный пиджак, идеальная осанка и быстрота реакции.

— Добрый вечер. Чем могу помочь?

Пока они с Роганом предъявляли свои значки, Элли прочитала имя консьержа, вышитое на нагрудном кармане.

— Как у вас сегодня дела, Нельсон? — спросила она. Личный контакт никогда не помешает. — Нам нужно поговорить с миссис Лэнгстон. Мы приходили сюда вчера вечером. По поводу подруги Рамоны, Джулии Уитмайр.

Если это имя и ничего не сказало Нельсону, он не подал вида.

— Конечно. Позвольте, я позвоню. — Его лицо сохраняло бесстрастное выражение. — Добрый вечер, мэм, тут два детектива желают поговорить с вами… Детективы Хэтчер и Роган… Да, они здесь, в вестибюле… Очень хорошо.

Он повесил трубку и показал рукой в белой перчатке в сторону лифта:

— Двадцать второй этаж.

— Похоже, это хорошая семья, — высказала предположение Элли.

— Очень, — подтвердил консьерж кивком головы. Может быть, он сказал это искренне. А может, считал их поклонниками дьявола, мучающими кошек. Его лицо ничего не выражало.

— Вы помните подругу Рамоны, Джулию?

— У нас большой дом, и сюда приходит множество людей.

— Насколько я понимаю, Джулия часто ночевала здесь. Мне кажется, вы должны хорошо знать друзей живущих в вашем доме детей.

— Некоторых я знаю. У нас живут очень хорошие семьи.

— А Джулия Уитмайр была «очень хорошей»? В каких отношениях она состояла с Рамоной и ее родителями?

— Она приходила к ним регулярно. Пожалуйста, миссис Лэнгстон ждет вас.

Когда они вошли в кабину лифта, Роган дружески потрепал Хэтчер по руке:

— Неплохо у тебя получается устанавливать контакт с обслуживающим персоналом.

Не все консьержи похожи на Нельсона. Некоторые из них напоминают Джоан Риверс размером с холодильник и готовы бесконечно перемывать косточки жильцам. По сравнению с ними Нельсон представлял собой Форт-Нокс.

Как только двери лифта открылись, напарники увидели перед собой Эдриен Лэнгстон.

Она была одета в бриджи и кофту с капюшоном, поскольку только что вернулась с занятий пилатесом, которые и дали Рамоне возможность залезть в компьютер матери. Сама Рамона предпочла уйти из дома после телефонного разговора с Элли. Она попросила Элли сказать Эдриен о том, что нашла ее блог.

— К сожалению, Рамона, по всей видимости, еще в школе. Я пыталась убедить ее остаться сегодня дома, но она сказала, что не хочет нарушать обычный режим. Она должна скоро вернуться, но если у вас срочное дело, вы, разумеется, можете вызвать ее с занятий. Она учится в школе Касден.

— Благодарим вас, миссис Лэнгстон, — сказала Элли. — Вообще-то мы пришли поговорить с вами. О блоге.

Никакой реакции.

— О блоге под названием «Вторая попытка». Кажется, его полное название «Вторая попытка: Признания бывшей жертвы, преодолевшей трагедию».

Элли считала себя довольно приличным игроком в покер. Во всяком случае, в течение нескольких месяцев она зарабатывала больше денег в Атлантик-Сити, нежели в Департаменте полиции Нью-Йорка. Тем не менее она не собиралась играть в покер с Эдриен Лэнгстон, у которой, как и у ее консьержа Нельсона, было невозможно что-либо прочитать на лице.

— Вам известен сайт с таким названием? — вступил в разговор Роган.

— О чем идет речь, детективы?

— Мы задали вам простой вопрос, миссис Лэнгстон.

Предыдущим вечером Роган говорил своим сладким голоском, но сейчас он повысил ставку, перейдя на боевой, как его называла Элли, тон.

— А я в свою очередь задаю вам свой вопрос.

Большинство людей от природы склонны подчиняться представителям власти. Они беспрекословно следуют за полицейскими в участок, не будучи арестованными. Они послушно отвечают на вопросы, несмотря на предупреждение Миранды, предоставляющее им право хранить молчание. Они безропотно позволяют производить обыск без соответствующей санкции. По собственному опыту Элли знала, что лишь две категории американцев ведут себя иначе. Во-первых, это закоренелые рецидивисты, которые, глядя прямо в глаза полицейскому, говорят: «Черт бы тебя подрал, козел. Мне нужен адвокат». Во-вторых, это богатые люди. И хотя Лэнгстоны не могли сравниться богатством с Уитмайрами, Эдриен была достаточно состоятельна для того, чтобы потребовать объяснений.

— Мы уверяем вас, — сказала Элли, — что наши вопросы по поводу блога связаны со смертью Джулии Уитмайр. А ваш вопрос, насколько я понимаю, имеет целью защитить неприкосновенность вашей частной жизни.

— Я придаю большое значение неприкосновенности своей частной жизни.

Эдриен принялась поправлять цветы в вазе, стоявшей на столе в центре фойе, хотя они находились в идеальном порядке.

— Это потому, что блог является как бы анонимным? — спросила Элли.

— Здесь есть определенное противоречие, не правда ли? — сказала Эдриен. — Человек утверждает, что хочет сохранить в тайне свою частную жизнь, и в то же время выкладывает в Интернете подробности этой самой частной жизни на всеобщее обозрение.

— Мой отец погиб при ужасных обстоятельствах, когда я была маленькой. Всю мою жизнь мне хотелось, чтобы подробности его смерти остались в тайне. Но два года назад я оказалась в центре внимания со стороны средств массовой информации и рассказала все, что до этого тщательно скрывала. Я пошла на это, чтобы моя мать могла получать пенсию за отца — это долгая история, — и, должна признаться, испытала после этого какое-то странное облегчение. Если бы у меня была возможность сделать это анонимно, с помощью блога, я бы непременно воспользовалась ею.

Элли действительно придавала большое значение неприкосновенности своей частной жизни. Она с отвращением вспоминала эти нелепые интервью. Но, несмотря на ее слова, сказанные Эдриен, она не понимала людей, которые доверяют блогам, «Фейсбуку» и «Твиттеру» интимные моменты своей жизни. Она не испытала никакого удовольствия, предавая огласке свою семейную драму, хотя бы и ради того, чтобы заручиться поддержкой свидетеля, который поверил бы ей. К счастью, это принесло результат.

Эдриен пригласила их пройти в гостиную и указала на большой диван с обивкой в цветочек. Элли опустилась на мягкую плюшевую подушку.

— Думаю, нет смысла отрицать, этот блог действительно мой, — сказала Эдриен. Она расположилась в кресле-качалке, подогнув под себя одну ногу. — В конце концов вы сотрудники полиции. Все эти годы я думала, что мое детство осталось в прошлом.

— Почему тогда вы решили написать об этом сейчас? — спросила Элли и тут же смущенно подумала, что этот вопрос едва ли уместен в первой беседе.

— Кто знает, почему мы делаем то, что делаем. Но, как мне кажется, тут дело в Рамоне. Ей сейчас столько же лет, сколько было мне, когда я сказала своей матери, что меня насилуют. — Она произнесла это слово без всяких колебаний и без тени смущения. — Я помню, как пыталась тогда понять, почему моя мать отказывается верить мне. Она не хотела снова остаться одна. Мой отец бросил ее еще до моего рождения. Она была бедной и в свои сорок выглядела на шестьдесят. Мужчины отнюдь не толпились у порога ее дома.

— Но ведь вы были ее дочерью.

Хэтчер испытывала странное ощущение, говоря с этой женщиной на столь щекотливые темы, после того как уже прочитала в блоге интимные подробности ее жизни.

— Совершенно верно. И, будучи тинейджером, я искренне старалась не ненавидеть ее. Я придумывала всевозможные оправдания. Знаете, это было не так трудно, поскольку меня в то время тоже очень интересовали ребята. И я хотела любить свою мать. Но сейчас…

— Вы уже больше не тинейджер, — сказал Роган.

— Это точно. В детстве непросто разобраться в ситуации, в которой ты оказался. Только с возрастом начинаешь осознавать, что с тобой происходило в реальности. Я, разумеется, понимала, что бойфренд моей матери не должен был приходить ко мне по ночам подобным образом. Но я также понимала, что он не должен был и брать CD без моего разрешения. Я как будто убеждала себя в том, что эти два преступления приблизительно одного порядка, и поэтому могла простить матери отсутствие надлежащей реакции с ее стороны. И, в конце концов, я прощаю ее, поскольку знаю, что этот человек лишил ее воли. Но вот теперь подросла Рамона. Если какой-нибудь мужчина только прикоснется к ней, я убью его.

— А вы никогда не говорили с Рамоной на эту тему? — спросила Элли.

Миссис Лэнгстон покачала головой:

— Этот период моей жизни закончился. Я пишу об этом, чтобы облегчить душу, но не хочу представать в таком виде перед своими родными. Подождите, если это имеет какое-то отношение к Джулии — Рамона знает о моем блоге?

Элли подтвердила ее догадку:

— Да, она отыскала его и прочитала угрозы. Она позвонила нам, потому что боится за вас.

— Нужно будет обязательно поговорить с ней. И, конечно, с Джорджем.

— Вы ничего не говорили своему мужу? — После знакомства с Джорджем Лэнгстоном Элли мысленно окрестила его «Мистер Праведник», но тем не менее она не представляла, как можно было выйти замуж, не рассказав мужу столь важную вещь. — Конечно, это не мое дело.

— Вы правы, это не ваше дело. Какое отношение это имеет к Джулии?

— Вы можете сказать, что хорошо знали Джулию? — спросил Роган, все еще своим боевым тоном.

— Очень хорошо. Они с Рамоной были практически неразлучны с пятого класса. Ночные девичники, приготовление пирогов поздно вечером. Они вместе прокололи уши — слишком рано, на мой взгляд, но это уже другая история. Думаю, в будущем они стали бы подружками невесты друг у друга. Рамона… я даже не знаю, что она теперь будет делать без Джулии.

— И все у них было в порядке?

— Они были как сестры.

— А как Джулия относилась к вам?

Этот вопрос явно озадачил Эдриен.

— Ко мне? О-о, даже не знаю. Я ее любила. Очень любила, в самом деле. И жалела. Ее родители… ну, вы их видели. Вероятно, вы заметили, что выполнение родительских обязанностей не является для них высшим приоритетом. Иногда мне хотелось, чтобы она осталась у нас, вместо того чтобы жить в одиночестве в этом музее. Но что касается ее отношения ко мне… Хочется думать, что она любила меня. И уважала. И понимала, что я забочусь о ней. Но, наверное, как это свойственно детям, она воспринимала меня как женщину, которая время от времени появляется в доме Рамоны. — Она грустно улыбнулась.

— Когда мы говорили о вашем блоге, вы не сказали, что кто-то помещает угрожающие комментарии.

— О, они сводят меня с ума. — Эдриен небрежно махнула рукой, давая понять, что не придает этим угрозам никакого значения, но Элли заметила, как резко она повернулась в кресле. — Сначала я хотела удалить их, но потом передумала. Если какому-то сумасшедшему вздумалось подвергать меня нападкам, пусть мои читатели видят это. Раскрытие ужасной правды — это своего рода жертва. Некоторые люди считают, что пережившие трагедию должны молчать. И именно поэтому для переживших трагедию тем более важно, чтобы их голоса были услышаны.

— Вы не думали, кто может помещать эти комментарии?

— Конечно, думала. Но я достаточно часто читаю газеты, чтобы понимать, что с этим ничего не поделаешь. Слова — это всего лишь слова, не правда ли?

Миссис Лэнгстон все понимала правильно. Если бы она заявила в полицию по поводу угроз в блоге, ее заявление передавали бы из одного отдела в другой, пока в конце концов ей не объяснили бы, что проблемы с юрисдикцией, анонимностью, свободой слова и несовершенством законов не оставляют других вариантов, кроме одного: смириться.

Пришло время раскрыть еще одну карту.

— Мы нашли свидетельство того, что один из этих комментариев поместила Джулия Уитмайр.

Поначалу Эдриен никак не отреагировала на эти слова, но их постепенное осмысление находило отражение на ее лице. Она выглядела так, будто ей дали пощечину.

— Не понимаю, как вы могли узнать об этом? Ведь Джулия мертва.

Элли вкратце рассказала ей о том, каким образом им удалось извлечь информацию из компьютера Джулии. Она не стала упоминать о том, что у них не будет стопроцентной уверенности до тех пор, пока Макс не узнает IP-адрес на сайте хостинга блогов на основании постановления суда. Элли позвонила Максу перед тем, как они отправились в Верхний Ист-Сайд, и он как раз работал над этим. Но Элли и так уже достаточно знала без всяких подтверждений. Время посещения Джулией Интернета было вполне достаточным свидетельством на данный момент.

— Это вовсе не означает, что комментарий написала Джулия, — запротестовала Эдриен. — Ее ноутбуком мог воспользоваться всякий.

— Да, автором является не обязательно Джулия, но доступ к ее компьютеру имел далеко не всякий. Логично предположить, что Джулия имела какое-то отношение к первоначальному посту, и кто-то другой продолжил помещать подобные угрозы после ее смерти. Может быть, ее подруга?

— Я понимаю, куда вы клоните. Категорически — нет. Рамона никогда не сделала бы этого. У нас с ней очень близкие отношения. Вы же сказали, что она вам звонила.

Как только у них появятся все IP-адреса, с которых поступали другие посты, детективы узнают наверняка о причастности Рамоны, но Элли была согласна с Эдриен в том, что девушка не стала бы звонить им, будь она автором последующих комментариев.

— Вы говорите, Джулия и Рамона были чрезвычайно близки. Нам известны случаи, когда тинейджеры нападали на родителей своих друзей, а эти друзья даже ничего не знали об этом. Вы ведь приходитесь Рамоне мачехой, если я не ошибаюсь?

Хэтчер была в ударе, поэтому Роган уступил инициативу ей и не вмешивался в разговор.

Эдриен устремила взгляд вверх и в отчаянии покачала головой:

— В это трудно даже поверить. Я воспитываю эту девочку с семилетнего возраста. Она называет меня мамой.

— Значит, вы официально удочерили ее?

— Нет. В этом не было необходимости. Она и так моя дочь. У нас хорошие отношения. Она никогда не сделала бы ничего подобного. Мы всегда были откровенны друг с другом.

— И все же у вас была тайна в прошлом. И у вас есть блог. И она узнала об этом блоге и об этой тайне. И ни одна из вас не сказала другой о том, что вам известно.

— Это не означает, что…

— И все же вы не хотите верить, что Джулия поместила эти комментарии, но мы говорим вам — это сделала она.

Эдриен тяжело вздохнула:

— Джулия была чудесной и благородной девушкой, но в то же время бесшабашной. В ней было нечто темное.

— Настолько темное, что она помещала на вашем сайте такие страшные угрозы?

— Не знаю, что и сказать. Хотелось бы верить, что, кто бы ни писал эти комментарии, этот человек не представляет реальной опасности. Мне очень тяжело думать, что это дело рук Джулии.

— Вы не производите впечатления сильно озабоченной этими угрозами. Мы видели комментарии, помещенные на вашем сайте. «Ему следовало душить тебя сильнее». Это было написано в понедельник утром. Затем в понедельник днем: «Ты была хороша в постели. Интересно, как ты выглядишь сейчас. Эта задница все еще упруга? Мне хотелось бы выяснить это». В понедельник вечером: «Я тебе покажу, что такое ущерб». Сегодня утром: «Я все еще здесь. Я трогаю себя, когда читаю твои слова. Я думаю о тебе».

Элли расследовала дела, связанные с преследованием, но не могла вообразить, что испытывает женщина, пережившая насилие, когда включает компьютер и видит на экране подобные слова.

— Будучи моложе, я часто вновь и вновь переживала произошедшее со мной. Описание этих событий в блоге — лучший способ исцеления. И еще я делаю это ради Рамоны и хочу сохранить ее невинность, как бы парадоксально это ни звучало. Я настроена решительно и не позволю какому-то идиоту с клавиатурой под прикрытием Интернета причинить мне вред. Клянусь своей жизнью, что моя дочь не имеет никакого отношения к этим мерзким комментариям. И я уверена, что пустые угрозы на моем дурацком сайте не имеют никакого отношения к смерти Джулии Уитмайр. Надеюсь, вы не думаете, будто это я что-то сделала ей? В тот вечер я присутствовала на благотворительном ужине в Саг-Харбор, устроенном с целью сбора средств на проведение исследований в области лечения рака молочной железы, если вы хотите проверить мое алиби.

— Я ни в чем вас не подозреваю, миссис Лэнгстон. И сожалею, если вам показалось, будто я подвергаю сомнению искренность ваших с Рамоной отношений. Но в настоящее время мы рассматриваем такую причину гибели Джулии, как убийство. А когда мы выясняем, что у жертвы убийства была тайна, эта тайна зачастую приводит нас к убийце.

— Как ни грустно говорить об этом, детективы, но мне кажется, в скором времени вы выясните, что у Джулии Уитмайр была не одна тайна.

Нельсон только что загрузил в кабину лифта пожилую женщину с собачкой размером с дамскую сумочку.

— Вы были правы, Нельсон. Лэнгстоны, судя по всему, очень хорошая семья.

Консьерж вежливо улыбнулся:

— Приятного вам дня, мэм.

— У Рамоны, кажется, нормальные отношения с миссис Лэнгстон? — Если только у Джулии Уитмайр не было собственной причины угрожать Эдриен, наиболее очевидное объяснение заключалось в том, что она делала это по просьбе Рамоны и кто-то другой продолжил делать это после ее смерти. — По-моему, в этом возрасте девушки, как правило, воюют со своими родителями.

— Мое дело следить за дверями.

Когда они вышли на Парк-авеню, Роган покачал головой:

— Неужели ты всерьез рассчитывала, что он вдруг, ни с того ни с сего, все тебе расскажет? Как будто существует волшебная программа допроса консьержей, и все, что тебе нужно, трижды задать один и тот же вопрос!

Она была слишком занята, чтобы парировать его выпад, читая текст эсэмэски на дисплее телефона.

— Это от Макса. Он готовит постановление суда для «Социального Круга».

— Отлично. Может быть, IP-адреса что-нибудь нам скажут.

— Эта женщина пытается убедить себя в том, что это всего лишь слова. Но я вижу, что она напугана. Она так старается не быть напуганной, что даже не пытается разобраться, могла ли Джулия иметь мотив для размещения подобного комментария в ее блоге.

— Ты ведь не думаешь, что это она совершила преступление?

— Нет, конечно. К тому же она говорит, что присутствовала на ужине. Это легко проверить. Кстати, внеси это в список неотложных дел.

— Возможно, она действительно не знает, — сказал Роган. — Если у них с Джулией были какие-то недоразумения, она, наверное, сказала бы нам об этом, тем более что у нее железное алиби.

— Если только в эти недоразумения не была вовлечена Рамона. Если бы Джулия ополчилась на Эдриен от имени своей подруги, Эдриен вряд ли захотела бы признать, что в их идеальных отношениях мачехи и падчерицы существует трещина.

— Придется нам еще раз побеседовать с маленькой мисс Прогульщицей.

Рамона, как и обещала, ждала на парковой скамейке возле игровой площадки, неподалеку от музея искусств Метрополитен. Она вертела в руках свой айпод, но как только увидела их, тут же вскочила и выдернула из ушей наушники.

Они еще не успели произнести ни слова, как она заговорила дрожащим голосом:

— Вы беседовали с ней? Она знает, кто угрожает ей? Вы сможете выяснить, кто это делает?

Элли указала на скамейку, и Рамона послушно вернулась на свое место.

— Не спеши. Помнишь, вчера вечером мы говорили о том, насколько важно, чтобы ты была предельно честной с нами по поводу того, что касается Джулии?

— Конечно.

— Нам необходимо знать: имела ли Джулия зуб на твою мачеху?

Губы девушки беззвучно зашевелились. Она была похожа на красивую куклу.

— На мою маму?

— Да.

— Почему вы вообще задаете такие вопросы?

Элли задумалась. Полицейские первого года службы знакомятся с принципом бритвы Оккама: простейшее объяснение является наиболее вероятным. Если вы находитесь в Кентукки и слышите стук копыт, то думаете, что это лошади, а не зебры. Итак, мертвая старшеклассница в ванне и домохозяйка из Верхнего Ист-Сайда, получающая угрозы в Интернете. Поскольку первую угрозу написала Джулия, они автоматически решили, что эти события связаны между собой. В этом была логика. Но, возможно, угрозы являлись всего лишь еще одним свидетельством того, что Джулия Уитмайр была, как сказала Рамона, сумасшедшей, а после ее смерти какая-нибудь злобная подруга продолжила преследование Эдриен.

— Когда ты звонила нам, чтобы сообщить о блоге твоей матери, — сказал Роган, — мы изучали содержимое компьютера Джулии, в надежде понять, какие обстоятельства могли послужить причиной ее гибели. Помнишь возмутительные комментарии в блоге? Так вот, выяснилось, что ноутбук Джулии использовался для размещения одного из них вечером того дня, когда она погибла.

— Это невозможно. Она даже не знала о блоге матери. Я обнаружила его только сегодня.

— Ты могла не знать, а Джулия, по всей видимости, знала. Мы исследовали содержимое ее компьютера.

— Как вы можете утверждать, что этот комментарий разместила именно она? Это мог сделать кто-то другой, воспользовавшись ее ноутбуком. И тогда этот человек должен был знать Джулию.

— Совершенно верно, — сказала Элли. — Мы и пытаемся понять, кто это мог быть.

— Я не имею ни малейшего представления. Мне вообще все это кажется невероятным.

— Тебе, по всей видимости, трудно об этом говорить, но если есть какое-то простое объяснение, мы должны его знать. Рамона, может быть, в твоих отношениях с мачехой в последнее время возникла напряженность? Если Джулия знала об этом и наткнулась в Интернете на сайт…

— Нет. Это невозможно. Вы все время говорите «твоя мачеха», но я называю ее мамой. И всегда буду называть. Я люблю своего отца и считаю, что ему очень повезло с ней. Как и мне. Поэтому я и была так возмущена, когда увидела эти комментарии. Мы с ней действительно близки . Я не могу поверить в то, что она ничего не рассказала мне. И Джулия никогда бы не сделала ничего подобного.

Элли по-прежнему не могла сказать ничего определенного по поводу возможной связи между смертью Джулии и комментариями в блоге Эдриен Лэнгстон, но теперь она была убеждена в том, что если такая связь и существовала, то Рамона ничего о ней не знала.

Кэтрин Уитмайр швырнула еще одно платье на кровать Джулии. Груда одежды — из импортных тканей, с дизайнерскими лейблами, на вешалках из кедровой древесины — уже достигла размеров три предмета в ширину и десять в высоту и грозила обрушиться на пол под собственным весом. Ничего страшного. Она будет стоять здесь целый день, громоздя горы нарядов. Не каждый день собираешь дочь в последний путь.

Она протянула руку за следующим платьем, лежавшим у стенки шкафа. Оно явно не претендовало на роль кандидата в погребальное облачение, но Кэтрин вспомнила, как она покупала его три года назад.

Билл обещал провести Джулию и Рамону за кулисы на концерте Джастина Тимберлейка. «Это будут не обычные пропуска за кулисы, — хвастал он, — а настоящие, для своих». Те, что позволяют находиться рядом с артистом и присутствовать на вечеринке после концерта, а не просто быстро сделать фотографии и поспешно ретироваться к ближайшему выходу.

Для девушек это было большое событие. Конечно, Джулия и Билли привыкли к участию в подобных мероприятиях вместе с отцом. На протяжении длительных периодов времени это была для них единственная возможность с ним пообщаться.

Но вечер Джастина, как они называли его, не был похож в этом отношении на другие подобные мероприятия. Не Джулия сопровождала Билла, выполнявшего свои профессиональные обязанности и совмещавшего их с отцовскими, а он сопровождал ее на концерт, на который при других обстоятельствах никогда не пошел бы — только потому, что для нее это кое-что значило. Вечер Джастина не уводил его из лона семьи, как это бывало обычно, но должен был стать для Джулии настоящим праздником.

Тот день начинался хорошо. Стояло лето. Утром Кэтрин привезла детей на автомобиле обратно в город. У Билла была намечена встреча с одним артистом, давно записывавшимся под его лейблом, в ресторане «Сирилс», после чего он планировал прилететь на вертолете и вовремя доставить их к началу концерта.

Кэтрин начала волноваться, когда муж не позвонил до пяти часов, но постаралась не показывать это девушкам, которые отрабатывали в вестибюле танцевальные движения под песню Джастина Тимберлейка «Sexy Back». В шесть она сама начала звонить Биллу на мобильный телефон. В семь девушки забеспокоились, что не успеют купить майки в палатках на стадионе до начала выступления разогревающей группы. В девять Джулия заперлась в ванной и расплакалась. Всем было ясно, что отец не приедет.

Появившийся в одиннадцать Билл — в свежей рубашке и все еще пахнущий мылом — рассыпался в извинениях. Этот самый певец и сочинитель песен явился в ресторан пьяным и продолжил напиваться, пока они обедали. Биллу пришлось отвезти его в Монтаук, дабы он не влип в какую-нибудь историю. Затем ему пришлось выслушивать жену артиста, недовольную низкими продажами его последнего альбома. Затем он опоздал на последний вертолет.

Все это не могло объяснить, почему он не отвечал на звонки по мобильному. Как не могло объяснить и причину, по которой он разбил сердце своей дочери.

Как бы ни были рассержены его жена и дочь, на следующий день Биллу удалось вернуть их расположение. Он разбудил их в восемь утра и объявил, что сегодня День Джулии.

— Поверь мне, — сказал он дочери, — День Джулии затмит какой-то там паршивый вечер Джастина.

Автомобиль уже ждал около дома, чтобы отвезти их на завтрак в кафе «Норма», где подавали столь любимые Джулией блинчики с бананом и макадамией. Билл даже позволил тринадцатилетней дочери, несмотря на протесты Кэтрин, выпить «мимозу», заверив жену, что в составе этого коктейля преобладает апельсиновый сок.

Оттуда они отправились в Блисс спа, где даже Билл принимал ручные, ножные и лицевые грязевые ванны. При виде отца, высунувшего розовый язык из-под маски из зеленой глины, Джулия смеялась детским утробным смехом, какого Кэтрин не слышала от нее с тех пор, как она училась в начальной школе.

И затем наступил кульминационный момент Дня Джулии, воплотившийся в этом платье. В этом безумном, расшитом жемчугом ярко-розовом уродстве с одной бретелькой.

Билл провел Джулию через отдел Нины Риччи в «Барнис», закрыв ей ладонью глаза.

— Билл, что ты делаешь? — спросила Кэтрин. — Куда мы идем?

Кэтрин старалась не баловать детей, но ее попытки были тщетны. Когда Джулия попадала в магазин «Гэп», Кэтрин лишь с большим трудом удавалось оттаскивать свою одержимую идеями журнала «Вог» дочь от секций, торговавших одеждой «только для взрослых», которую она так страстно жаждала иметь в своем гардеробе.

Кэтрин помнила косые взгляды других покупателей, когда Билл наконец убрал ладонь с глаз Джулии. Девочка заверещала. В буквальном смысле слова. Так пронзительно кричать способны только девочки-подростки и некоторые крупные птицы.

— Папа! Как ты догадался?

Как, в самом деле, он догадался? Предыдущим вечером — пока Джулия плакала в ванной, а Кэтрин хлопала дверцами шкафов в кухне — обладатель множества премий «Грэмми» продюсер Билл Уитмайр перебирал стопку модных журналов на ночном столике дочери, отыскивая на страницах с загнутыми углами самые экстравагантные и дорогостоящие модели одежды. Кэтрин понятия не имела, что Билл знал о пристрастии Джулии к этим журналам, а также о том, где она хранила их. Он даже знал о привычке девочки загибать углы тех страниц, которые в наибольшей степени привлекали ее внимание.

Джулия выпорхнула из примерочной, похожая на принцессу, готовую к объявлению о помолвке.

— Ты выглядишь просто изумительно, Бэби Джей!

— Прелестно, Джулия. Но Билл… — Едва Джулия услышала эти два слова, как улыбка сползла с ее лица. — Но Билл, куда она это будет надевать?

— Думаю, она будет очень хорошо смотреться в этом платье на церемонии вручения «Грэмми», которая состоится в следующем месяце. Возможно, Джастин оценит его.

Глаза Джулии округлились и сделались размером с тарелку.

— Сегодня утром я сделал несколько звонков. Мы будем сидеть рядом с ним. Что дамы Уитмайр думают по этому поводу? Мы будем там втроем.

Он поцеловал Кэтрин в шею, отведя в сторону прядь волос.

— Может быть, и мне купить платье за пять тысяч долларов?

— Все, что хочешь, любовь моя.

Кэтрин уже давно перестала рассказывать подобные истории своим подругам, понимая, как раздражающе они звучат. Но в те времена дни, проведенные в компании Билла, приносили ей столь невероятную радость, что она забывала о тех душевных муках, которые он причинял ей и которые пытался таким образом компенсировать.

Даже сейчас она не смогла сдержать улыбки, разглядывая платье. Ее удивляло, что оно произвело на Джулию такое впечатление. Платье давным-давно вышло из моды, и Кэтрин была уверена, что Джулия не влезла бы в него после того лета, когда ее грудь выросла на целый размер.

Джулии наверняка тоже запомнился тот день в «Барнисе». Должно быть, она хранила это платье как память. Теперь ему суждено стать очередным предметом одежды в груде, предназначенной для благотворительной организации.

Деньги. Кэтрин понадобились годы, чтобы привыкнуть к такому количеству денег. Но со временем она стала разделять мнение Билла, считавшего, что за деньги нельзя купить счастье, но они способны разрешать проблемы. Слишком занят? Нужно нанять помощника. Пробки по дороге в Ист-Хэмптон? Нужно летать на вертолете. Устал от городской суеты? Нужно построить собственную студию звукозаписи. Бунтует дочь? Нужно купить ей платье.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что вчера вечером у Билла возникла идея воспользоваться услугами частного детектива. И с учетом того, что ее муж вцепился в эту идею, словно собака в кость, также нет ничего удивительного в том, что он сделал утром все необходимые звонки, еще до того, как Кэтрин с трудом удалось подняться с постели.

Насколько она понимала, в юридической фирме Билла имелся специальный номер горячей телефонной линии, по которой должны принимать входящие звонки. Глава фирмы Эрл Гандли был отставным полицейским и имел связи в Департаменте полиции Нью-Йорка. Билл поручил своим рекламным агентам организовать пресс-релиз.

Кэтрин вытащила из шкафа следующее платье — узкое, цвета слоновой кости, с кружевами, от Стеллы Маккартни. Это было то, что нужно. Простое. Вневременное.

Повесив платье на крючок возле шкафа, она решила, что попросит Билла отвезти одежду завтра утром в зал, где будет происходить гражданская панихида. Он старался быть как можно более полезным, а Кэтрин провела здесь уже достаточно времени, когда выбирала этим утром гроб.

На фоне музыки, доносившейся из кабинета Билла, она едва расслышала дверной звонок. Уровень громкости резко снизился, и вскоре тремя этажами ниже зазвучали невнятные голоса. Затем в переговорном устройстве, которым Билл никогда не пользовался, раздался его голос:

— Кэтрин, я думаю, тебе нужно спуститься.

— В чем дело, Билл? Я занята.

— Я знаю, но мне кажется, что ты тоже захочешь это услышать. Пресс-релиз сработал. Пришли два человека, которые утверждают, будто знают, что случилось с Джулией.

— Мой сосед ведет меня в суд мелких тяжб. Он утверждает, что Орешек поцарапал входную дверь его дома, но Орешек не виноват. Кто меня будет представлять? Кто будет представлять Орешка ?

— Мне очень жаль, сэр, но окружная прокуратура не осуществляет защиту собак. Подождите. Что у вас в сумке? Это Орешек? Здесь нельзя находиться с собакой, сэр.

Секретарша на шестнадцатом этаже здания суда была явно очень занята. Она окинула взглядом Хэтчер и Рогана и махнула рукой в сторону кабинета Макса.

— Привет.

Макс хотел поцеловать Элли, но она отвернулась. Хотя Роган и свой, она не хотела демонстрировать при нем публичное выражение дружеских чувств с заместителем окружного прокурора в его кабинете.

— Черт возьми, Хэтчер, ты не очень-то дружелюбна, — сказал Роган.

Макс протянул Рогану руку:

— Наконец-то. Вы очень кстати. У вас сегодня удачный день, ребята. В «Социальном Круге» оказались довольно покладистые люди по сравнению с другими интернет-компаниями. Мы не сможем получить все IP-адреса всех комментариев без борьбы, но мы договорились о том, что получим IP-адреса тех, что носят откровенно угрожающий характер.

Рогану достаточно было услышать слово «борьба» и последовавшее за ним слово «договорились», чтобы выразить неудовольствие.

— Бред собачий…

И где тут мужская солидарность?

— Роган, тебе известно что-нибудь о происхождении других угроз на сайте? И тебе действительно нужна информация о других комментариях? Поскольку, видишь ли, если установление личности домохозяйки из Иллинойса, которая написала в блоге «да пошла ты» три недели назад, имеет большое значение для расследования, то я обязательно вызову представителей «Социального Круга» в суд.

Джей Джей стряхнул с лацкана пиджака невидимую пушинку и взглянул на Элли:

— Я все же надеюсь, что кое-кто из присутствующих здесь будет следить за своим тоном.

Элли улыбнулась:

— Думаю, это означает следующее: мы должны довольствоваться тем, что имеем в данный момент.

— Я тоже так думаю. Ситуация такова: блог существует около семи месяцев. Поначалу довольно типичный информационный обмен для любительского блога, то есть нулевой. Но она продолжала писать, и люди начали находить ее и оставлять комментарии. На ее сайт стали заходить другие блогеры. Это привлекло к ее блогу еще больше людей. Между прочим, спустя пять месяцев количество посещений превысило десять тысяч. На прошлой неделе было двадцать тысяч.

Элли не верилось, что у кого-то может возникнуть желание читать чужие откровения.

— Серьезно? Лично у меня чтение этой психоаналитической чуши вызывает головную боль.

— Ты пойми: после этой первой угрозы, размещенной в субботу вечером, интенсивность информационного обмена возросла до небес. Вчера было семьдесят тысяч посещений. Комментаторы больше говорят об угрозах, чем о ее постах.

— Эдриен объяснила нам, что хочет показать своим читателям, как пытаются заткнуть рот людям, пережившим трагедию. Она не говорила, что это хорошо и для бизнеса тоже.

— Поистине очень хорошо. Однако ближе к делу. Откуда пришли эти посты? Мы уже предположили, что пост, размещенный в субботу вечером, пришел с ноутбука Джулии. И точно, запрос об IP-адресе автора этого комментария указал на ее компьютер, как мы и ожидали.

— А остальные? — спросила Элли.

— Здесь дело принимает интересный оборот. Все остальные посты приходят из Манхэттена, но не с компьютера Джулии. Пара комментариев поступила из спортзала «Равноденствие», находящегося рядом с Юнион-сквер. Еще один — из спортзала в Верхнем Вест-Сайде. Магазин «Эппл» в Мясоразделочном квартале. Кто бы это ни был, он хорошо замел следы.

Роган вздохнул:

— Мы можем выяснить время, когда поступили эти посты, и посмотреть записи камер слежения в данных спортзалах.

— С какой целью? — спросила Элли. — Мы еще даже не знаем, была ли Джулия Уитмайр убита и существует ли связь между ее смертью и этими комментариями. После знакомства с учениками школы Касден я не удивлюсь, если выяснится, что один из этих сопляков каким-то образом узнал о сайте Эдриен и решил насолить матери своей подруги. Джулия могла и не знать, что кто-то использует ее компьютер.

На поясе у Рогана зазвонил мобильный телефон. Он извинился и вышел в коридор.

Элли плюхнулась в кресло и вытянула ноги.

— В самом деле, Макс, тебе бы следовало побывать в этой школе Касден. — Как и она, Макс учился в государственной школе. — Мерзкая директриса, больше озабоченная секретностью, чем образованием. Избалованные социопаты, которых накачивают психотропными средствами родители, слишком занятые для того, чтобы заметить, что их дети представляют собой маленьких монстров.

— Неужели все так страшно?

— Поверь мне, это еще хуже, чем я способна выразить словами. После того как проведешь один день в Верхнем Ист-Сайде, даже Билл Уитмайр перестанет казаться таким уж плохим. Слава богу, мне больше не придется иметь дело с этими людьми.

— Государственные школы для следующего поколения, а?

— Больше похоже на чудо контроля над рождаемостью.

— Да, это сейчас. А что будет, когда эти биологические часы начнут отсчет?

— Сейчас и всегда. Или, я думаю, до наступления менопаузы. Затем последуют приливы, на верхней губе вырастут волосы… ну да… и больше никаких детей.

— Это не смешно, Элли.

— А я и не пытаюсь говорить смешные вещи. Ну, может быть, по поводу волос на верхней губе, но…

— Но однажды…

— Нет. Никаких «однажды». Никаких часов. Часы никогда не начнут отсчет. — Она услышала голос Рогана, доносившийся из коридора, и заговорила тише: — Я имею в виду, ты же встретил меня, не так ли?

На лице у Макса появилось недовольное выражение.

— Ты что, смеешься надо мной?

— Вовсе нет. Ты знал это.

— Хм. Мне кажется, я бы этого не заметил. Мы встречаемся уже целый год.

— Плюс две с половиной недели, — уточнила она.

Элли хорошо помнила дату их первого свидания, потому что вечером следующего дня она убила человека. Они с Максом отметили годовщину своих отношений в том же ресторане, где ужинали во время первого свидания.

— И ты говоришь мне, что тебя не интересуют дети? А сама рассказываешь о стычках с людьми, которых считаешь не столь высоконравственными, как ты сама. Молодец, Элли.

— А кто в наше время не такой же молодец?

— Разве это не та проблема, которую нормальные люди должны решать вместе? Разве нормальные люди не говорят о таких вещах, о чем-то договариваясь?

Она повернулась в кресле, перебирая документы из «Социального Круга».

— Прекрасно, значит, я ненормальная, поскольку, как мне представляется, договариваться нам не о чем. Ведь это не разногласия по поводу того, сколько нужно иметь детей — одного или трех, — которые преодолеваются посредством компромиссного решения иметь двух детей. Я не могу иметь полребенка. Это совершенно другая жизнь, которая меня совершенно не интересует.

— Ты могла бы сказать мне об этом раньше.

— А ты мог бы сказать мне, что носишься с идеей о детях, пеленках и беготне до полного изнеможения, вследствие того что маленькое человеческое существо ежедневно отнимает у тебя всю энергию. Я полагала, что мы придерживаемся на этот счет одного и того же мнения.

— Теперь ты знаешь, что нет.

Она услышала, как Роган прощается с собеседником.

— Нельзя ли поговорить об этом позже?

Макс кивнул, но в этот момент стало очевидно, что что-то изменилось. С самой первой их беседы она хотела видеть только то, что объединяло их: приверженность работе, черный юмор и трезвый, реалистичный подход к жизни. Элли была так горда тем, что ее связывали с любимым человеком отношения, в которых она выделяла только те качества, которые милы ее сердцу.

Но теперь, после этого вынужденного кивка и согласия отложить разговор, Макс сосредоточился на том, что разделяло их — его, так сильно привязанного к обожаемым родителям; и ее, отягощенную тайной гибели отца и проблемами пережившей несчастье матери. Он смотрел на нее и чувствовал, что следующее поколение Донованов никогда не появится на свет.

Она потянулась к его руке, но в этот момент вошел Роган, захлопнув за собой дверь.

— Поиски нашего киберпреследователя придется отложить.

— Что случилось? — спросила Элли.

— Мы ведь предполагали, что крупное вознаграждение, объявленное родителями Джулии, привлечет множество безумцев?

Она взглянула на часы.

— Только не говори, что нас уже завалили информацией.

— Я этого и не говорю. Пока, по крайней мере, еще не завалили. Но мне сейчас звонила Такер. — Вообще их лейтенант не имела привычки следить за ними, когда они занимались расследованием. — Билл Уитмайр позвонил комиссару и заявил, что в его доме находится свидетель.

— Кто это?

— Понятия не имею. Лу сказала, что нам следует как можно быстрее ехать туда, если мы не хотим, чтобы на наши головы обрушился гнев Уитмайров.

— Так что, свидетель прямо сейчас находится там?

— Да, сейчас, черт возьми, — сказал он, глядя на Макса. — Честное слово, иногда она намеренно не слушает то, что не желает слышать.

Когда Элли выходила из кабинета, Макс отвел глаза в сторону.

Билл Уитмайр курил, сидя на ступеньках крыльца своего особняка.

— Спасибо, что приехали, детективы.

— Мне что-то не показалось, будто у нас был выбор. — Элли уже давно приучила себя воздерживаться от подобных комментариев, но мысленно она все еще находилась в кабинете Макса, к тому же Уитмайры смертельно ей надоели. В юности она собирала альбомы групп, которые создавал этот человек. Но все свидетельствовало о том, что Билл Уитмайр был плохим отцом, и теперь он пытался компенсировать это, используя свое влияние, чтобы контролировать расследование. — Так где же этот предполагаемый свидетель?

— Вообще-то их двое. Они в доме. — Схватившись за поручень, Билл поднялся на ноги. — Моя жена с самого начала пыталась доказать вам, что это не было самоубийством…

— А мы и расследуем это дело как убийство, мистер Уитмайр. — «Вопреки тому, что подсказывает мне моя интуиция», — хотела добавить она. — Мы рассматриваем все возможные версии, и нам удалось обнаружить в компьютере вашей дочери некоторую информацию. Мы хотели бы поговорить с вами на эту тему.

— Ладно, очень хорошо. Но сначала поговорите с этими людьми. Моя жена говорила вам, что, по ее мнению, к этому имеют какое-то отношение странные ребята, которых она застала в доме с Джулией. И теперь выясняется, что она права.

— Вы уже проинтервьюировали этих свидетелей? — спросила Элли. — Мы полагали, что вы просто собираете информацию по горячей линии, чтобы передавать ее нам. Даже это далеко выходит за рамки обычного участия частных лиц в расследовании уголовного дела.

— Я не собирался нарушать установленные правила и порядки. — В этот момент со скрипом открылась входная дверь, и в проеме показалась голова Кэтрин Уитмайр, но ее муж продолжал говорить, не обращая на нее внимания. — Мы наняли фирму Эрла Гандли. Он прослужил в полиции двадцать два года. Планировалось, что он будет действовать как полицейский, который ведет только одно дело. Но тут явились эти двое и сказали, что готовы говорить.

— Вам следовало направить их в полицейский участок, — сказал Роган.

— Я говорила тебе, что это плохая идея, Билл.

Не верилось, что этот ровный, спокойный голос принадлежит той самой властной женщине, которая встретила их в дверях вчера утром. Былой напор покинул ее. Элли заподозрила, что дело не обошлось без транквилизаторов.

Однако энергии Билла Уитмайра вполне хватало на них двоих.

— Мы не хотели потерять их. Нам пришлось действовать быстро. Даже после того как они поговорили с нами, их было достаточно трудно убедить согласиться на сотрудничество с полицией. Пришлось пообещать им десять тысяч долларов, чтобы они дождались вас.

Ужасно. Это похоже на откровенный подкуп.

Увидев, что Элли может все испортить, Роган взял инициативу на себя.

— Послушайте, что сделано, то сделано. Давайте послушаем, что они скажут, и будем действовать в соответствии с этим.

— Хорошо. — Распахнув входную дверь, Билл пропустил их внутрь и последовал за ними. — Они говорят, будто знают, кто убил нашу дочь. Это якобы какая-то девчонка, которая говорит всем, что она парень. Ее зовут Кейси. Кейси Хайнц.

Джимми Гриско еще раз взглянул на листок с расписанием, позаимствованный на станции междугородных автобусов «Грейхаунд»[14] в Буффало.

Сборы не заняли много времени. Дядя вышвырнул его из дома двумя неделями ранее. Гриско не держал на него зла. Он и так задержался у него на полтора месяца, тогда как обещал прожить всего лишь месяц.

Джимми уложил в рюкзак одежду и коробку из-под кроссовок «Адидас», окинул взглядом номер мотеля и закрыл за собой дверь. Было 11 часов вечера. Автобус отправлялся ночью. К 6.30 утра он должен был быть на станции Пенн.

Элли поняла, почему Кэтрин Уитмайр сразу определила этих двоих как «уличных ребят», когда впервые увидела их в своем доме вместе с Джулией два месяца назад. В отличие от Кейси Хайнца, парень и девушка, ожидавшие их в гостиной особняка Уитмайров, производили впечатление брошенных подростков.

Светлые волосы девушки свалялись в неряшливые дреды. На ее румяных щеках проступали угри. Сидевший рядом с ней парень выглядел еще более странно и даже причудливо: длинная заостренная бородка, растягивающие мочки ушей диски размером с пятицентовую монету, пронизывающий носовой хрящ серебристый стержень, зеленая татуировка на левой щеке, изображающая штрихкод. Возможно, Элли была либо слишком великовозрастной, либо слишком типичной уроженкой Среднего Запада, но она не могла понять, каким образом этим ребятам, у которых нет ни денег на еду, ни крыши над головой, удается придавать такую броскость своей внешности.

Билл Уитмайр собрался было устроиться рядом с женой на узкой скамье с мягкой обивкой в углу гостиной, но Элли его остановила:

— Мне кажется, в данных обстоятельствах будет лучше, если мы поговорим с ними наедине, сэр.

Уже то, что Уитмайры вступили в контакт с этой парочкой раньше полиции, было не очень здорово. Теперь присутствие родителей Джулии при допросе столь важных свидетелей было и вовсе излишним.

Уитмайры удалились, поднявшись вверх по винтовой лестнице. Если бы они могли забрать с собой шикарную мебель, то непременно сделали бы это. От ребят отчетливо попахивало, словно они не мылись несколько дней, если не недель.

Элли расположилась как можно дальше от них, на той самой угловой скамье, которую только что освободили Уитмайры. Роган остался стоять у дверей.

— Для начала назовите ваши имена, — немедленно приступил он к делу.

Ребята переглянулись.

— Ладно, — сказал Роган, сделав вид, что собирается направиться к лестнице. — Я уверен, что мы сможем убедить Уитмайров, чтобы они не заплатили вам ни пенни.

— Брэндон, — заговорил первым парень. — И Вонда.

— Думаю, за десять тысяч вы назовете и свои фамилии.

— Сайкс. Брэндон Сайкс.

Брэндон постарался произнести это как можно более угрюмым тоном, демонстрируя тем самым свое негодование.

— Ну а как насчет тебя, Вонда?

Девушка сидела, скрестив руки на груди. Эти двое ребят явно принадлежали к категории заводил компании.

— Меня зовут Вонда Смит. Слово скаута. — Девушка подняла три пальца.

Эта клятва сильно отличалась от той, что Элли обычно давала в детстве, но она не стала заострять на этом внимание.

Вонда и Брэндон. Эти имена упомянул Кейси, когда Элли спросила его, кого застала Кэтрин Уитмайр в особняке вместе с Джулией.

— Уитмайры говорят, что вы располагаете информацией по поводу смерти их дочери, — сказал Роган. — Результаты предварительного медицинского осмотра свидетельствуют о самоубийстве.

— У нас другие сведения, — возразила Вонда.

— У сплетен есть одна забавная особенность, — заметил Роган. — Они не всегда достоверны, особенно когда гуляют среди бездомных ребят, надеющихся получить десять тысяч.

— Это не сплетни. — Голос Брэндона прозвучал на целую октаву выше и отозвался гулким эхом в стенах просторной комнаты с высоким потолком. Отстраненность в его тоне уступила место гневу. — Кейси рассказал нам, что произошло.

— Кейси Хайнц? — уточнила Элли.

— Да. Вы ведь знаете, что она вовсе не парень, а только притворяется им. Чертова извращенка.

Сильно сказано для татуированной мордашки. Элли покачала головой:

— А Кейси назвал вас своими друзьями. Он возмутился, когда я сказала ему, что мать Джулии считает, будто вы причастны к ее смерти.

— Он, наверное, просто не захотел оказаться с нами в одной компании. Мы знаем, что это его рук дело. Он нам все рассказал.

— Рассказал о чем?

— Что он убил Джулию.

— И когда же он вам об этом рассказал?

— Вчера вечером, — ответил Брэндон. — Мы встречались с ним в парке.

— Кейси сказал, что он поссорился с ней из-за Рамоны и набросился на нее, — вступила в разговор Вонда. — Потом он расплакался, словно девчонка, кем, собственно, и является, и стал говорить, что не хотел делать этого.

— Если кто-то и убил Джулию, то он хорошо поработал, чтобы это походило на самоубийство. Я не думаю, что это произошло . — Элли прилагала все усилия, чтобы не раскрыть какие-либо детали гибели Джулии, но при этом хотела довести до их сознания, что они с Роганом — в отличие от Уитмайров — не собираются принимать на веру каждое их слово. — Что конкретно сказал вам Кейси о том, как произошло убийство?

— Ничего, — ответил Брэндон. — Казалось, он жалеет, что сказал нам об этом. Мы просили его рассказать подробности, но он только плакал, как маленький.

— А почему он поссорился с Джулией из-за Рамоны?

— Потому что Кейси без ума от Рамоны, — сказала Вонда. — Он надеется, что рано или поздно она ответит ему взаимностью. Очень трогательно. Если бы вы видели, как он смотрит на нее, то сразу бы поняли, о чем идет речь.

Элли вспомнила, что Кейси говорил о Рамоне Лэнгстон так, словно та была ангелом во плоти.

— Если хотите знать, — сказал Брэндон, — эта ссора была связана с его отношениями с Джулией.

— Ты ведь сказал, что Кейси без ума от Рамоны, — удивленно произнес Роган. — А теперь выходит, он был с Джулией?

— Ну да. Он по уши влюблен в Рамону, но это типа платонического чувства. Как будто она его девушка или что-то в этом роде. Но Джулия пыталась что-то такое сделать. В общем, вы понимаете. Возможно, она собиралась рассказать об этом Рамоне. Тогда у Кейси не осталось бы никаких шансов.

Если у Кейси были сексуальные отношения с Джулией, то он солгал им с Роганом. Элли не верилось, что Кейси действительно признался во всем этим ребятам, но они не могли игнорировать факт его лжи.

Она продолжала давить на них:

— Стало быть, после того как Кейси сказал вам, что он убил Джулию, вы не предприняли ничего, пока не услышали о вознаграждении.

— Кейси наш друг, разве непонятно?

— Друг, которого ты только что назвал «чертовой извращенкой».

Брэндон опустил голову и принялся выковыривать грязь из-под ногтей.

— Да, наверное, с моей стороны это не очень красиво. Но нам нужны эти деньги.

— Правда, поверьте нам, — добавила Вонда.

— Тогда вы наверняка не будете возражать, если мы поговорим с каждым из вас по отдельности.

Элли заметила, как ребята переглянулись, когда Вонда последовала за Роганом в кабинет, примыкавший к гостиной.

Она осталась с Брэндоном наедине. Интуиция подсказывала ей, что эти ребята явились сюда исключительно ради денег, но если хотя бы один из них не признается во лжи, родители Джулии будут верить в то, во что хотят верить. Возможно, если ей удастся установить контакт с этим парнем, он во всем признается.

— Откуда ты приехал?

— Роузбург, штат Орегон. Родился в Портленде. Одна девчонка сказала мне, что здесь лучше, и восемь месяцев назад я приехал сюда на автобусе.

— Где ты достал деньги?

— Я пришел в церковь и наврал, что еду в Нью-Йорк к своим родителям. Они купили мне билет, и вот я здесь.

— И что, здесь лучше?

— Нисколько. Наверное, было бы лучше, если бы я жил в таком доме. А так нет. Подают больше, но и с полицейскими больше проблем. А зимой чертовски холодно.

— А чем тебе было плохо в Роузбурге?

— Ничем, до тех пор, пока отчим не сломал мне левую руку за то, что я пропускал занятия в школе.

— Похоже, это была несколько чрезмерная реакция.

— Ну да. Но после того как однажды утром к нам неожиданно заглянул социальный работник, в тот самый момент когда он готовил денатурат в гараже, мой отчим, судя по всему, не посчитал, что это чрезмерная реакция.

— А мать?

— Ей все равно. Она уже давно устала возиться со мной. Теперь я, выражаясь вашим языком, свободен от родительской опеки . Это означает, что я несу за себя юридическую ответственность.

— Тебе, должно быть, приходится нелегко.

— Ничего особенного. Зато я сам себе хозяин. Кейси не рассказывал вам о своей семье? Родители отправили его в лагерь для промывания мозгов, где так называемый воспитатель пытался заставить его путем изнасилования снова стать девчонкой.

— Ты называешь Кейси извращенкой, но говоришь о нем он, а не она. — Элли достаточно много слышала о половой идентификации, чтобы поправлять Брэндона, когда тот вначале пытался использовать женские местоимения, но она была вынуждена признать, что употребление правильной терминологии требует определенных сознательных усилий. — Я понимаю твою позицию. Ты неплохо относишься к Кейси, но хочешь, чтобы на него пало подозрение в убийстве Джулии.

— А я понимаю вашу позицию. Мне не нужна ваша дружба.

— А я не допущу, чтобы двое эгоистичных ребят, которые врут в церкви, чтобы получить билет на автобус, воспользовались горем родителей, потерявших дочь. Это не шутка, Брэндон. Возможно, тебе было наплевать на девушку из состоятельной семьи, но Джулия мертва. Возможно, ты хочешь, чтобы мы поверили, будто ее убил Кейси, но я могла бы сказать ее родителям, что вы с Вондой сочинили эту историю, чтобы прикрыть собственные задницы.

— Зачем нам это нужно?

— Затем, что их дочь убили вы.

Лицо парня залила краска, проступившая даже из-под зеленой татуировки.

— Да вы что… ничего подобного… Я знал, что полицейские не будут нас слушать.

— Расскажи правду, и я с удовольствием выслушаю тебя.

Минутный страх прошел. Брэндон взял себя в руки и перестал запинаться.

— Можете обвинять нас в чем угодно, но мы не имели никаких дел с Джулией. И у нас не было ключа от этого дома.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Может быть, Кейси и не рассказывал нам конкретно, что он сделал с Джулией, но мы говорим вам правду. Вы правы, он мой друг. И действительно мы с Вондой пришли сюда только из-за денег. Но Кейси сказал, что он убил Джулию. И именно он — а не мы — мог проникнуть в этот дом. Джулия дала ему ключ, когда они встречались. Почему вы не спросите его об этом?

Элли уже начало тревожить возраставшее противоречие между заявлениями Брэндона и впечатлением, которое производил Кейси. Сначала отношения с Джулией. Теперь ключ. Если Кейси имел доступ в дом, он имел доступ и к Джулии. И к ее компьютеру. Он также мог быть автором угроз в блоге Эдриен.

— Что Кейси думал о семье Рамоны?

Брэндон хихикнул:

— Вы имеете в виду его будущих тестя и тещу?

— Кейси в самом деле так любит Рамону?

— В самом деле. Он готов отдать за нее жизнь. Но что касается ее родителей… Он считает их избалованными придурками.

— Почему?

— Потому что они такие и есть.

— Ты их знаешь?

— Я знаю людей такого типа.

Парень огляделся, словно окружающая роскошная обстановка служила объяснением его слов.

— Он говорил что-нибудь конкретное о ее родителях?

— Ничего такого. Только то, что когда он однажды появился в их доме, они таращили на него глаза. Ну, знаете, как будто у него было что-то не в порядке.

Элли все еще не представляла, что Кейси мог сознаться в убийстве этим двум ребятам, но в рассказе Брэндона была своя логика. Сейчас она понимала, что, почувствовав симпатию к Хайнцу, отпустила его слишком быстро. Нужно было расспросить Кейси более тщательно во время разговора в парке.

Брэндон сидел, потупив взор. Когда он поднял голову, Элли с удивлением заметила, что выражение его лица смягчилось.

— Как я уже говорил, Кейси мне друг.

Элли напомнила себе, что ему всего шестнадцать, что детство его было ужасным и что сейчас домом ему служили улицы Нью-Йорка, где он не мог рассчитывать на чью-либо помощь или поддержку.

— Так когда же мы получим наши деньги?

Сочувствие, которым Элли только что прониклась к парню, моментально улетучилось.

Элли и Роган нашли Кэтрин Уитмайр в небольшой комнатке на третьем этаже. Как и гостиная на первом этаже, она была обставлена роскошной мебелью, а пол устилали ковры. Тут не было ни телевизора, ни кровати, поэтому комната представлялась Элли совершенно бесполезной.

Как только детективы появились в дверях, Кэтрин тут же поднялась с кресла. Внизу, в вестибюле, ее муж Билл разговаривал по своему смартфону «блэкберри». Элли показалось странным, что в этот момент они находятся порознь. «Если появление в доме двух тинейджеров, утверждающих, что им известна личность убийцы дочери, не являлось достаточным основанием для того, чтобы свести их вместе, — подумала Элли, — бывают ли они вообще когда-нибудь в одном помещении?»

Полицейские и хозяева дома собрались в кухне.

— Вы получили санкцию на арест этой девчонки Кейси Хайнц?

У Элли не было времени объяснять музыкальному продюсеру подробности процедуры получения санкции на арест.

— Мы собираемся отыскать Хайнц немедленно, — ответил Роган. Она обратила внимание на то, что ее партнер не стал упоминать об их разговоре с Кейси прошлым вечером. — Предлагаю вам пока повременить с выплатой денег этим двум тинейджерам.

— Но Билл сказал им…

Роган покачал головой.

— Поверьте мне. Если вы дадите этим ребятам десять тысяч, завтра они уже будут в Сиэтле. Дайте им пару сотен и скажите, что для того, чтобы собрать остальную сумму, потребуется время. Тогда они никуда не денутся.

Билл Уитмайр мерил кухню шагами.

— А вы не можете задержать их на всякий случай, чтобы они действительно никуда не делись?

— Нет, — ответила Элли. — Они не совершили ничего противозаконного.

— Они молчали о том, что знают убийцу, до тех пор, пока не было объявлено о вознаграждении!

— Закон не требует, чтобы люди сообщали об известных им противоправных действиях, мистер Уитмайр.

— Но это же нелепость…

— Иначе вам пришлось бы звонить в полицию каждый раз, когда кто-нибудь в вашей студии закуривает косячок. Вы понимаете?

— Это не одно и то же…

— Я просто объясняю, почему мы не можем задержать этих двух тинейджеров.

— Они не сбегут?

— Вонда уже совершеннолетняя, а Брэндон утверждает, что свободен от родительской опеки, и тогда он приравнивается к совершеннолетним.

— А как насчет… Как это называется? Важные свидетели или что-то в этом роде.

— Только в том случае, если они отказываются сотрудничать со следствием. Как и мой напарник, я убеждена, что они никуда не денутся, если только вы вдруг не выплатите им достаточно крупную сумму денег. — Элли начинали утомлять рассуждения Билла Уитмайра на юридические темы. — У нас имеются и другие версии. Нам необходимо задать вам вопрос по поводу отношений вашей дочери с Эдриен Лэнгстон.

Лицо Билла Уитмайра оставалось совершенно невозмутимым. Вместо него заговорила его жена.

— Билл, ты ведь знаком с мачехой Рамоны. Ты постоянно говоришь, как молодо она выглядит и как естественно она себя ведет. — В ее голосе отчетливо прозвучала горечь. — Джулия очень любила Эдриен. Она не уставала повторять, какая та замечательная мать. Я прекрасно понимала, какой смысл она вкладывает в эти слова, — с грустью добавила она.

Когда до сознания Билла дошла суть вопроса, он не стал ждать ответов.

— Это нелепость. Вы должны искать Кейси Хайнц.

— Мы этим займемся, и очень скоро, — сказала Элли. — Но нам нужно подготовиться к опросу всех подозреваемых, чтобы получить всю необходимую информацию.

Она принялась рассказывать о блоге Эдриен, как вдруг Кэтрин перебила ее:

— Так этот грандиозный проект Эдриен представляет собой всего лишь блог?

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Пару недель назад Лени Маркс сказала мне, что Эдриен заключила крупный контракт на издание книги. Лени работает в журнале «Нью-Йорк». До нее дошел слух, будто Эдриен продала права на издание своих мемуаров главному редактору издательства «Уотертон Пресс». Все решили, что это будет очередное скандальное откровение жительницы Верхнего Ист-Сайда. Единственный вопрос заключался в том, будет ли Эдриен называть имена. Вот что значит верить сплетням! Блог, о котором начинают говорить на Мэдисон-авеню, очень скоро превращается в контракт на шестизначную сумму.

«Да, это безнадежно», — подумала Элли. Как бы Кэтрин ни горевала два дня назад, сейчас бы она упивалась тем, что ее давняя знакомая — женщина, вышедшая из социальных низов, полюбившая свою падчерицу как родную дочь и относившаяся к дочери Кэтрин как к родной, — оказалась простым блогером, а не писательницей, чья книга должна в скором времени увидеть свет. Сейчас миссис Уитмайр испытывала не душевную боль, а откровенное злорадство. И ревность.

Элли коротко изложила факты, свидетельствовавшие о том, что ноутбук Джулии использовался для размещения в блоге одной из угроз.

— Не было ли у Джулии причин не любить мать своей подруги?

Билл нетерпеливо вздохнул, в то время как его жена покачала головой:

— О чем вы говорите? Я никогда не слышала от нее дурного слова об Эдриен.

— У Джулии имелись запасные ключи от вашего дома, которые она могла передать своим друзьям?

На лице Билла Уитмайра появилось выражение озадаченности. Очевидно, он не имел ни малейшего представления о том, чем жила его дочь.

Кэтрин подошла к узкому шкафу, стоявшему возле холодильника, извлекла из ящика красный кожаный брелок и еще некоторое время рылась в нем.

— Одного нет. Мы храним здесь два ключа. Второй — на серебряном брелоке с этим… как его… Единорогом. Я точно знаю, что на прошлый День Благодарения он был здесь, потому что отдавала его подруге Билли на уик-энд, но сейчас его нет. Куда он мог деться? — В голосе Кэтрин послышались панические нотки. — Неужели кто-то завладел ключами от нашего дома? Теперь придется менять замок!

— Мы не знаем этого наверняка, — сказала Элли самым непринужденным тоном. — Но не исключено, что ваша дочь могла давать ключ от дома своему другу.

— Одному из этих бездомных ребят? — возмущенно воскликнул Билл. — Боже милостивый, это так похоже на Джулию!

Кэтрин бросила на мужа быстрый взгляд, мгновенно погасивший вспышку негодования.

— Как я тебе уже говорила, — спокойно произнесла она, — наша дочь отличалась чрезмерной щедростью. На всякий случай я вызову слесаря. И заверяю вас, мы с мужем будем и в дальнейшем предоставлять всю необходимую вам информацию. Но сейчас, пожалуйста, найдите эту Кейси Хайнц.

Сидя в автомобиле, Элли и Роган сравнили показания, полученные ими от Брэндона и Вонды.

Они полностью совпадали. Место. Время. Во что был одет Кейси. Что он говорил. Говорил он так быстро, что они едва успевали воспринимать его слова. Дело было каким-то образом связано с Рамоной. «Я набросился на нее, — сказал он. — И это произошло». Слезы. «Как бы мне хотелось вернуть все назад».

— Они поют одну и ту же песню, — сказал Джей Джей.

— На мой взгляд, слишком уж ладно. Они оба точно помнят, во что был одет Кейси. И то, что он делал стойку на руках возле собачьей площадки.

— Судя по всему, Кейси носит все время одну и ту же одежду и каждый день занимается одним и тем же. Неудивительно, что они запомнили это.

— И одни и те же фразы дословно?

— Послушай, Хэтчер, разве не то же самое говорят адвокаты всякий раз, когда мы с тобой приводим одни и те же детали?

— Мы с тобой — не двое бездомных ребят, которые пытаются выманить вознаграждение у известного музыкального продюсера.

— У нас были свидетели и похуже. Помнишь Отиса Джонса?

Конечно же, Элли помнила. Они построили дело об убийстве на показаниях отбывшего наказание торговца наркотиками, который утверждал, что всю первую половину дня, когда произошло преступление, он курил косячок, в то время как его купали трое наркоманок, служивших ему гаремом. Полицейские не стали даже проверять их свидетелей.

— Да, но мы поверили Отису Джонсу, поскольку его показания соответствовали тому, что мы знали об убийстве. А Брэндон и Вонда? Единственное соответствие, имеющее место в данном случае, — это соответствие между их свидетельствами. И какие-либо инсайдерские детали отсутствуют.

— Может быть, они отсутствуют потому, что Кейси замолчал прежде, чем высказал их? Разве такое невозможно?

— Думаю, возможно.

— Черт возьми, Хэтчер. Эти двое — убогие существа, но если Кейси спал с Джулией, имел ключ от ее дома и ничего не сказал нам? Мы должны разыскать его, не так ли?

— Разумеется.

— Поэтому говорю еще раз: напряги свои умственные способности.

Элли доводилось видеть немало приютов для бездомных. Во время работы в патрульной службе она всеми силами старалась избегать выезда туда по вызовам. Это были грязные ночлежки, переполненные надломленными, отчаявшимися людьми. У нее всегда возникало впечатление, будто стены зданий впитывали в себя горести и печали их обитателей.

Но Центр Надежды для молодых людей не принадлежал к этой категории. Строение с чистым кирпичным фасадом и застекленным атриумом при входе больше походило на центр общины, нежели на приют для бездомных — если не обращать внимания на консьержку с ярко-розовым ирокезом и серебряной цепочкой, соединявшей ее правую ноздрю и ухо.

В парке Вашингтон-сквер какие-либо признаки существования Кейси Хайнца отсутствовали. Мобильный телефон Рамоны отвечал голосовой почтой. Таким образом, Центр Надежды стал следующим пунктом поисков единственного человека, представлявшего интерес для расследования смерти Джулии Уитмайр. Женщина с розовым ирокезом не видела Кейси сегодня, но сказала им, что немедленно разыщет директора центра.

Спустя две минуты их приветствовала женщина с черными, аккуратно уложенными волосами и кожей безупречно алебастрового цвета. Ее строгий костюм и черные чулки отдавали старомодным чопорным формализмом, но это впечатление улетучилось, когда она развела руки в стороны и радушно улыбнулась, словно знала посетителей долгие годы.

— Детективы, меня зовут Чан Мэйри. Добро пожаловать в Центр Надежды. Насколько я понимаю, вы ищете Кейси?

Роган представился, представил Элли и объяснил женщине цель их визита.

— По нашему мнению, Кейси располагает информацией, касающейся дела, которое мы расследуем.

Улыбка директора центра сделалась еще шире.

— Кейси — замечательный человек. Если ему действительно известна информация, способная помочь вам, я уверена, он обязательно поделится ею с вами. Это умный парень, и, я уверена, он добьется в жизни успеха.

— Я побывала во многих приютах, миссис Чан, — сказала Элли, — и не слышала, чтобы кто-то из их обитателей добился больших успехов.

— В этом-то и заключается особенность Центра Надежды. Существуют приюты для матерей с детьми и приюты для взрослых, которые, как правило, имеют какую-либо зависимость либо психическое расстройство или просто махнули на себя рукой. Центр Надежды создан для молодых людей с менее благоприятными стартовыми возможностями, чем у других, которые, тем не менее, все еще пытаются найти свое место в жизни. Мы создаем для этих ребят условия, дабы они могли встать на ноги.

— А каковы были неблагоприятные стартовые возможности у Кейси? — поинтересовалась Элли.

Женщина опустила глаза, продолжая улыбаться.

— Думаю, это дело Кейси решать, с кем ему делиться своими секретами.

— Нам известно, что он транссексуал, если вы это имеете в виду.

— А вы не считаете, что это достаточная причина для того, чтобы у человека возникла необходимость начать новую жизнь?

— А что вы скажете о Брэндоне Сайксе и Вонде Смит? Они тоже ищут возможности, чтобы начать новую жизнь?

По лицу миссис Чан пробежало выражение тревоги.

— Что-то я не слышу от вас дальнейших предсказаний успехов обитателей вашего центра, миссис Чан.

— Пожалуйста, пройдемте со мной.

Они последовали за ней через здание центра, минуя мастерские и маленькие комнаты с койками, пока не достигли крошечного кабинета, в котором помещались лишь письменный стол и два стула.

— Извините за столь стесненные условия. Когда мы строили центр, я решила, что обитателям должно быть отведено максимально возможное пространство.

— Вы здесь с самого начала? — спросил Роган.

— Да. Мы открылись три года назад. До этого я была директором «Оперэйшн Найтуотч». — Элли знала этот временный приют, дававший кров на одну ночь и не обеспечивавший долгосрочного пребывания. — И вдоволь насмотрелась на наших молодых клиентов. Слабые, наивные, они стремились к достойной жизни, но у них ничего не получалось. Вам известно, что каждый второй беглец подвергался дома побоям? Что каждый третий предпринимал попытки самоубийства? А у этих ребят еще есть шанс. У них нет никаких зависимостей, и они не страдают психическими расстройствами. Именно поэтому мы принимаем только молодых людей в возрасте от шестнадцати до двадцати четырех лет.

Элли с сомнением покачала головой:

— В этой возрастной группе не так уж много бездомных.

— У вас не совсем точные сведения. Треть американских бездомных составляют дети. У нас в списке ожидания никогда не бывает меньше пятидесяти имен.

Элли подумала об учениках школы Касден, сидевших на транквилизаторах. Они даже не догадываются, какое счастье выпало на их долю.

— Вы пригласили нас сюда после того, как мы спросили вас о Брэндоне Сайксе.

— Я не люблю говорить плохо о молодых людях, которым мы стараемся помочь.

— И все же?

Миссис Чан положила руку на сердце:

— У меня особое отношение к Кейси. Если причины, побудившие вас встретиться с ним, каким-то образом связаны с этими двумя ребятами, для меня это тревожный сигнал.

— У нас сложилось впечатление, что они друзья.

— Кейси стремится подружиться с каждым. Но не каждый воспринимает его так, как ему того хочется. Что касается Брэндона — я все же думаю, временами он относится к Кейси неплохо. Кейси общается здесь главным образом с девочками. А с парнями у него проблемы. Мне пришлось выделить ему отдельную комнату, по половым причинам. Брэндон совсем другой. Он защищает Кейси от других парней.

— Так в чем же проблема?

— Для Брэндона это третий и последний шанс остаться здесь. Ранее мы были вынуждены уже дважды просить его покинуть центр из-за употребления наркотиков.

— Каких наркотиков?

— Героина. Мы не доносим в полицию на своих клиентов, но и не терпим подобное поведение. В первый раз мы нашли у него небольшое количество порошка и спустили его в унитаз. Два месяца назад у него был обнаружен шприц. Около месяца назад мы приняли его обратно, но, скажем так, у меня есть причины для беспокойства.

— А как насчет Вонды? — спросила Элли.

— Боюсь, я не смогу принять Вонду назад. — Миссис Чан покачала головой. — Я уверена, она не виновата. Но ее присутствие здесь приносит непоправимый ущерб нашей миссии.

— Как это?

— Она — не могу подобрать другого слова — словно зараза, которая отравляет все вокруг себя. Одна из девушек, Лиза, подала заявление о поступлении в Нью-Йоркский университет. Мы заполнили формы на предоставление ссуды и гранта. Она очень хотела учиться и могла стать первой в своей семье, получившей высшее образование. Но тут явилась Вонда и все испортила. Она сказала Лизе, что та слишком красива, чтобы учиться в университете. Что она проведет лучшие годы своей жизни в аудитории, вместо того чтобы встречаться с мужчинами. И это далеко не единственный случай.

— Извините, миссис Чан, но Вонда не производит впечатления девушки, слишком озабоченной тем, находят ли ее мужчины привлекательной.

— Вы хотите сказать, что она некрасива?

Элли пожала плечами.

— И именно поэтому она постаралась разрушить амбиции Лизы. Потому что Лиза красива, а Вонда нет, но хотела бы быть красивой. Если кто-то отличается хорошим здоровьем, она пытается заставить его есть всякую дрянь. Если кому-то удается устроиться на работу, она не дает ему заснуть допоздна, на следующее утро он просыпает, опаздывает на работу, и его увольняют. Вместо того чтобы стремиться вверх самой, она тянет вниз других. Когда ко мне приходят два детектива, разыскивающие Кейси, и говорят, что к этому имеет отношение Вонда, это вызывает у меня большую тревогу. Кейси попал в беду?

— Мы не хотели причинять вам беспокойство, — сказал Роган. — Нам нужно было просто задать несколько вопросов об этом парне. Пожалуйста, позвоните нам, когда он появится.

Когда Джей Джей и Элли вернулись в офис, сидевший за столом детектив Джон Шеннон поднял голову, и на его лице расплылась улыбка упитанного мальчика, которому только что удалось украдкой съесть пирожок и остаться безнаказанным.

— В чем дело, Шеннон? — спросила Элли. — Ты купил два пончика «Криспи Крем» по цене одного?

Ее слова могли показаться слишком бесцеремонными, если бы они были обращены к кому-то другому, но с Шенноном у них давно вошло в привычку добродушное подтрунивание друг над другом.

— Не знаю, как насчет двух пончиков по цене одного, но у вас, похоже, одна проблема на двоих.

— Что еще?

— Идите и спросите у Лу. Она вышла минут десять назад, совершенно разъяренная. Либо вы здорово напортачили, либо у нее закончились прокладки.

— Кажется, я слышу голос Хэтчер? — крикнула из соседней комнаты Робин Такер.

Она заговорила, еще не успев перешагнуть порог своего кабинета.

— Где вас носило?

Роган показал большим пальцем через свое плечо.

— Работали с Уитмайрами. — Он взглянул на дисплей своего мобильного телефона. — Из дома нам не звонили.

— Черт возьми. Я надеялась, что вы существенно продвинетесь в расследовании этого дела.

Элли хотела было отшутиться, но решила, что время шуток прошло.

— Скажи мне, по крайней мере, кто такой этот бездомный парень по имени Кейси Хайнц, и какую роль он-она играет в деле?

— Он предпочитает, чтобы о нем говорили он, — заметила Элли. — Мы разговаривали с ним вчера вечером. Теперь двое ребят утверждают, будто он убийца. Их показания весьма сомнительны, но мы все-таки разыщем его.

— А ты случайно не знаешь, кто такой Эрл Гандли?

— Частный детектив, которого нанял Билл Уитмайр.

— По словам мистера Уитмайра, — сказала Такер, — этот самый Гандли за двадцать два года раскрыл миллион убийств, и, возможно, был тем самым парнем, который застрелил бен Ладена.

— Ко всему прочему Уитмайры объявили о крупном вознаграждении, не посоветовавшись предварительно с нами, — сказал Роган. — Мы уверены, что именно поэтому эти бездомные ребята и сочинили историю о Кейси.

— Значит, сочинили историю? Ну, хорошо, может быть, этот Эрл Гандли действительно является Супердетективом Столетия. Поскольку он, похоже, задержал Кейси Хайнца и в настоящее время производит обыск в его комнате в приюте для бездомных. Советую вам незамедлительно подключиться и наверстать упущенное.

Когда Кейси делал стойку на руках в парке Юнион-сквер, он выглядел гораздо более довольным и счастливым. Сейчас он сидел в пластиковом кресле в вестибюле здания Центра Надежды, сгорбившись и закрыв голову руками. По бокам от него располагались двое крупных мужчин в черных костюмах. По его вздрагивающим плечам Элли поняла, что он плачет.

При звуке открывающейся двери Кейси резко дернулся.

— Что здесь происходит? — спросила Элли.

Один из мужчин в черном поднялся на ноги. В нем было не меньше метра девяносто.

— Мисс Хайнц пришла с нами сюда добровольно. Она дала согласие на проведение осмотра ее имущества.

Миссис Чан бросилась к ним по коридору:

— Слава богу, настоящая полиция! Я как раз собиралась звонить вам. Эти люди арестовали Кейси. Я велела им убираться, но Кейси попросил меня позволить им пройти в его комнату. Я попыталась остановить их, но они прошли.

— Это правда, Кейси? Ты действительно сказал миссис Чан, что хочешь, чтобы эти люди прошли в твою комнату?

Кейси кивнул, не произнеся ни слова.

— Взгляните на них. — Миссис Чан гневно взмахнула рукой. — Они явно заставили его.

Увидев зеленые пятна травы на одежде Кейси и грязь на его лице, Элли мысленно с ней согласилась.

— Если эти люди сделали что-нибудь…

Один из мужчин перебил ее:

— На чьей вы стороне, леди? Никто никого ни к чему не принуждал.

Роган уже направился по коридору вестибюля в сторону комнат обитателей центра. Достигнув третьей комнаты справа, они увидели еще двоих мужчин в костюмах. Один — молодой и огромный — настоящий близнец тех двух гигантов, что находились в вестибюле, второй — мужчина в годах средней комплекции, с подернутыми сединой волосами и приятными чертами лица.

— Меня зовут Эрл Гандли, детективы, — представился старший.

Крепкое, уверенное рукопожатие в полной мере соответствовало его внешности.

— Мы были бы чрезвычайно благодарны вам, если бы вы нам предварительно позвонили, — сказал Роган.

На лице Гандли появилась дружелюбная улыбка. Нетрудно было догадаться, почему он добился немалых успехов в роли частного детектива.

— Если бы я сейчас служил в полиции, то сказал бы то же самое.

— Кейси Хайнц выглядит сильно напуганным, — заметила Элли. — Что ваши парни сделали с ним, чтобы заставить впустить вас в его комнату?

— С ним ? — Он переглянулся со своим младшим коллегой и ухмыльнулся. — Времена, конечно, меняются, но я достаточно прогрессивный человек. Мы не делали с ним ничего такого, чего я не делаю при выполнении своей работы. И даже если добрые и вежливые сотрудники Департамента полиции Нью-Йорка применяют свои деликатные подходы, это сугубо частное дело. Наши действия не нарушают положения конституции. И это гораздо быстрее, чем ждать санкцию на обыск.

— Ну вот, теперь мы здесь, — сказала Элли, — и нам нужно, чтобы вы и ваши гиганты-близнецы покинули это здание. Мы оставим Кейси Хайнца под стражей и если решим произвести обыск, то сделаем это только после получения соответствующей санкции.

— Искать больше нечего. — Гандли указал на картонную коробку с пакетами для вещественных улик, похожими на те, что используются в Департаменте полиции Нью-Йорка. — Видите, все должным образом промаркировано. Думаю, вас особенно заинтересует вот это.

Он извлек из коробки два пакета и передал Хэтчер один из них, прижимая другой к животу рукой.

Внутри пакета был ключ, прикрепленный цепочкой к серебряной фигурке единорога. С чрезвычайно довольным видом Гандли протянул ей второй пакет.

— Не уверен, но, похоже, это ему не принадлежит.

Во втором пакете лежали черные кружевные трусики. Элли бросился в глаза лейбл «Ла Перла» на резинке. Она видела аккуратную стопку точно таких же трусиков в платяном шкафу Джулии Уитмайр.

Элли последовала за Гандли в вестибюль, дабы удостовериться, что он покинет здание вместе со своими людьми, прежде чем они с Роганом начнут обдумывать дальнейшие действия.

Взгляд Кейси уперся в пакеты с уликами, которые она держала в правой руке. По выражению его лица было видно, что он догадался об их содержимом.

В тот самый момент, когда они освобождали Кейси Хайнца от наручников, чтобы закрыть его в камере, сзади раздался голос:

— Эй, детективы! Роган! Хэтчер!

Элли узнала секретаря, сидевшего неполный рабочий день за конторкой. У него были бледно-розовые волосы и отсутствовало несколько передних зубов. Ребята из отдела звали его Дуги, и она уже давно забыла его настоящее имя. Этим вечером ему посчастливилось сообщить им важную новость.

— Ваша лейтенант сказала, чтобы вы зашли к ней сразу, как только появитесь.

Следовало ожидать еще одного напоминания о возрастающем давлении на следствие со стороны государственных органов и средств массовой информации. В кабинете Такер выяснилось, что она уже позвонила заместителю окружного прокурора. Когда они рассаживались на стулья для гостей, Макс поднялся, подошел к окну и прислонился к подоконнику. Элли встретилась с ним взглядом. Столь привычная на его лице кривая ухмылка на сей раз отсутствовала.

Роган вкратце пересказал им события последних нескольких часов. Оказалось, что Центр Надежды подписывал с каждым из своих клиентов соглашение, из которого явствовало, что он не может рассчитывать на сохранность тайны своей частной жизни. Элли уговорила миссис Чан разрешить им провести «вторую проверку» — после частных детективов. Сотрудники группы изучения места преступления не нашли никаких других улик, кроме тех, что были обнаружены людьми Гандли. Кейси воспользовался своим конституционным правом не свидетельствовать против себя, поэтому его допрос ничего не дал. Сейчас он находится в камере предварительного заключения. Наиболее очевидными уликами против него являлись ключ от особняка Уитмайров и нижнее белье Джулии.

— Кейси всегда может сказать, что Гандли подбросил их ему, — сказала Элли. — С первого взгляда на этого парня видно, что Марк Фёрман[15] по сравнению с ним выглядит «полицейским мечты» для членов Американского союза защиты гражданских свобод.

— У нас нет никаких доказательств, — сказала Такер. — Я сделала несколько звонков. Гандли пользуется хорошей репутацией.

— Ты всерьез считаешь, что каждый частный детектив, пользующийся хорошей репутацией, абсолютно честен — особенно в том случае, если для него на кону стоит доступ к кошельку Билла Уитмайра?

— Жаль, что ты не видела выражения лица Кейси, — сказал Роган.

— Как бы то ни было, нам нужно принимать решение, — сказала Элли. — Если мы отпустим Кейси, он скроется. Если предъявим ему обвинение, не сможем двигаться дальше.

Всем было понятно, что события разворачиваются не так, как предполагалось. Нужен был момент истины, когда становится ясно, что дело раскрыто. Требовалось надежное свидетельство, неопровержимое доказательство, которое они могли бы представить окружному прокурору и на основании которого тот мог бы предъявить обвинение.

Они еще многого не знали о Джулии Уитмайр. Почему эта необузданная девушка в последнее время успокоилась? Может быть, она начала с кем-то встречаться? Если так, то кто это и почему она не рассказала о нем Рамоне? Потому что это был Кейси? И почему она угрожала матери своей лучшей подруги?

Поиск ответов на эти вопросы требовал времени. А времени у них как раз нет. Они могли задержать Кейси только на двадцать четыре часа без предварительного слушания.

— Мы не можем основывать дело об убийстве только на содержимом персонального компьютера, — сказал Роган.

Стоявший у окна Макс барабанил кончиками пальцев по стене.

— Вот что мы сделаем. У нас есть ключ от дома Уитмайров, кружевное белье и первоначальное заявление Кейси, согласно которому он был едва знаком с Джулией. Мы объединим все это, и я смогу добиться от судьи обвинения в несанкционированном проникновении в жилище и краже.

Роган одобрительно кивнул:

— Это, по крайней мере, избавит нас от домогательств прессы.

В отличие от убийства обвинение в несанкционированном проникновении в жилище не привлечет особого внимания репортеров.

— Но через несколько часов его освободят под поручительство, — сказала Такер, — он сядет в автобус и уедет одному богу известно куда.

Макс был готов к такому возражению.

— Я постараюсь, чтобы во время слушания судья узнал о том, что между обвинением в несанкционированном проникновении в жилище и расследованием убийства Джулии Уитмайр существует связь. Если нам повезет, мы добьемся содержания под стражей без освобождения под поручительство, а также сохраним арест в тайне.

— Не уверена, что нам так повезет, — сказала Элли. — Мы добьемся содержания под стражей без освобождения под поручительство, и у нас будет всего несколько дней до созыва большого жюри, не так ли?

— Шесть дней или обвиняемый освобождается.

Итак, в их распоряжении шесть дней для предъявления обвинения в убийстве. Как только обвинение будет предъявлено — если оно будет предъявлено, — дело направят в суд. Им нельзя медлить. Снятие обвинения в убийстве не в традициях окружной прокуратуры.

Они полностью утратили контроль над ходом расследования.

Она залезла на заднее сиденье двухдверного «БМВ» Рогана, уступив переднее место Максу. Предложение напарника подвезти ее домой было частью повседневной рутины. Как и ее «спасибо, нет». Элли жила в пятнадцати минутах ходьбы от полицейского участка.

Но сегодня Хэтчер воспользовалась его любезностью. Она также приняла предложение Макса поехать к ней вместе. Они не виделись с момента драмы в здании суда. Непродолжительная поездка с Роганом отсрочивала беседу, которая, как ей было хорошо известно, ожидала их.

Диалог начался в тот момент, когда они вошли в кабину лифта.

— Я все думаю о нашем сегодняшнем разговоре, — сказал Макс.

— Только не сейчас, хорошо? Давай сначала посмотрим, дома ли Джесс.

Макс хотел, чтобы она провела ночь у него, но у нее кончилось чистое белье, которое она хранила в шкафу в его квартире.

В глубине души Элли надеялась увидеть брата сидящим на своем любимом диване и стряпающим ужин из содержимого коробок «Спешл К», «Эппл Джекс» и арахисового масла «Кэп’н Кранч», но, к ее разочарованию, квартира оказалась пуста. Она понимала, что они не могли больше игнорировать мину в своих отношениях, на которую случайно наткнулись. На сей раз эту тему затронула Элли, сняв с ног туфли и швырнув их в угол.

— Извини, если то, что я сказала сегодня, застало тебя врасплох. Я действительно считала, что по поводу детей мы думаем одинаково.

— Почему ты так считала, Элли? Мы никогда об этом не говорили.

— Но ты знаешь меня, наверное, лучше, чем кто-либо другой когда-либо знал. Ты знаешь мою жизнь, мою работу, мою натуру. Каким образом я смогу найти место в своей жизни для ребенка?

— Об этом должны позаботиться двое. Все зависит от конкретных людей.

— Если только они этого хотят. Я этого не хочу. Я никогда этого не хотела.

— Это безумие, Элли. Тебе всего тридцать. У тебя еще много времени…

— Дело не во времени. Чего-то недостает у меня в голове, понятно? Я вовсе не таю от умиления, когда чувствую запах младенца. Разговаривая с детьми, я не сюсюкаю с ними. Я не ненавижу их, но и не нуждаюсь в них. Я хорошо знаю себя и могу сказать, что не принадлежу к категории мамочек.

— Ты хорошо знаешь себя в настоящий момент, и это, среди миллиона прочих вещей, то, что мне в тебе нравится. Но ты меняешься со временем. И если мы будем вместе, возможно, жизнь станет другой и будет в большей степени благоприятствовать появлению детей.

— Нет, жизнь не станет другой. По крайней мере, моя жизнь.

— Не поверю, что ты никогда не хотела высказать это.

— Ты никогда не спрашивал. Что я должна была делать? Заявить на нашем первом свидании, что вход в мою матку строго запрещен?

— Это так похоже на тебя, Элли. Вместо того чтобы поговорить по душам, ты отделываешься остротами.

С этого момента все покатилось под откос.

После второго приступа рыданий в спальне на глаза ей попался дисплей цифрового будильника. Их разговор продолжался больше часа. Они не говорили больше о детях. Они даже не обсуждали больше, кто виноват в том, что не высказал раньше свои предпочтения по данному вопросу. Они ссорились по поводу ссоры, которая вспыхнула между ними из-за первоначальной ссоры.

Они оба страшно устали. Элли знала, чем это закончится. Наступит одна из тех ужасных ночей, когда они будут разговаривать до тех пор, пока постепенно не смолкнут их голоса. Ничто не изменится. Ничто не разрешится. А утром они поднимутся и будут весь день ходить невыспавшиеся.

Нужно было остановиться. Хотя бы на сегодняшний вечер.

— Макс, я больше так не могу.

— Это нечестно, Элли. Ты не можешь взять и уйти только из-за того, что у нас возникли разногласия.

— Я и не ухожу.

— Ты сказала, что больше так не можешь. И раньше говорила то же самое. Ты отталкиваешь меня, утверждая, будто не создана для отношений. Ты ставишь крест на собственном счастье.

Она взяла его руку обеими ладонями:

— Нет, это не так. Я просто больше не могу ссориться. Особенно сегодня. Я очень устала. Мне хочется спать. И мне хочется спать с тобой.

Взгляд Макса смягчился, но он еще не был готов к тому, чтобы закончить разговор.

— Я люблю тебя, Элли, но не знаю, как тебе помочь в такой ситуации. Ты причиняешь боль мне, но в еще большей степени — самой себе, вцепившись в этот карикатурный образ своей личности. Ты такая жесткая, все повидавшая. Ничем тебя не удивишь и не проймешь. Такая позиция чревата серьезными проблемами. Не нужно видеть все в черно-белом цвете.

Элли любила Макса, доверяла ему и знала, что в его словах по поводу ее склонности к слишком поспешным суждениям есть доля истины. Но в глубине души чувствовала, что он не прав. Ей казалось унизительным его предположение, будто она не знает про себя такую элементарную вещь, хочется ей стать матерью или нет. Черт возьми, она не хотела решать этот вопрос прямо сейчас. Однако она не хотела и потерять Макса из-за ребенка, к появлению которого в данный момент оба они не готовы. Может быть, однажды они придут к этому, но не сегодня.

Она встала на колени на полу перед кроватью между его коленей.

— Ненавижу, когда мы ссоримся, — сказала она, глядя на него снизу вверх. — Мне действительно очень жаль, что все так получается. Я очень скучала по тебе.

Макс наклонился, чтобы нежно поцеловать ее, но она жадно впилась в его губы. Они были порознь целых пять ночей, и знали, как найти умиротворение.

Потом Элли, обнаженная, лежала на спине и с наслаждением ощущала влажной кожей прохладный воздух. Макс повернулся на бок и убрал кончиками пальцев волосы с ее лица.

— Почти так же, как было тогда, — сказал он, целуя ее в плечо.

На следующий день после их первого свидания серийный убийца ударом ножа отрезал Элли часть волос и едва не убил ее, когда она вошла в его дом, чтобы предложить себя в заложницы вместо другой жертвы. Этот эпизод принес ей Полицейский Боевой Крест, но она знала, почему Макс упомянул сейчас об этом. Такая позиция чревата большими проблемами. Не нужно видеть все в черно-белом цвете.

Она повернулась на бок лицом к нему.

— Я действительно люблю тебя, Макс.

Он прикоснулся губами к ее губам.

— Мы решим этот вопрос. Пока мы вместе, все будет хорошо.

Элли улыбнулась и поцеловала его, затем закрыла глаза, пытаясь заснуть. Но, услышав его сопение, почувствовала, как по ее щеке катится слеза.

Она знала, что Макс был не таким, как другие. Он был единственным в своем роде. Но сейчас он стал очередным мужчиной, убедившим себя в том, что в награду за его терпение она со временем изменится.

Скрежещущий звук заставил ее вздрогнуть. Спала ли она? Рука машинально пошарила по крышке ночного столика в поисках жужжащего мобильного телефона.

Высветившийся на дисплее номер был ей незнаком.

— Хэтчер слушает.

— Детектив Хэтчер, это Рамона Лэнгстон.

Пора перестать давать номер своего сотового свидетелям. Рядом лежал Макс, обнимая ее за бедро.

— Привет, Рамона.

В трубке слышалось прерывистое дыхание девушки.

— Вы неправы насчет Кейси.

Элли взглянула на будильник. Половина восьмого утра. Она смертельно устала от Уитмайров. Но они потеряли дочь. Меньше всего ей сейчас хотелось общаться с семейством Лэнгстонов. С папой Джорджем, педантичным юристом, не имевшим понятия, как справиться с хаосом, в который погрузилась их жизнь. Со скрытной Эдриен, отрицавшей причастность Джулии к этим грязным комментариям в ее блоге. Теперь их дочь лишила ее возможности поспать еще несколько минут перед возвращением в мир реальности.

Детектив сделала глубокий вдох и заговорила твердым, уверенным голосом:

— Решения о предъявлении обвинения принимаются в окружной прокуратуре. — Она не стала уточнять, что заместитель окружного прокурора, который будет принимать это решение, лежит в этот момент рядом с ней в постели.

— Вы не правы насчет всего. По вашим словам, эту мерзость в блоге писала Джулия. Зайдите сейчас на сайт и почитайте комментарии.

Хэтчер очень хотелось отключить телефон, но вместо этого она прошла в гостиную, нашла свой ноутбук, лежавший на полу рядом с диваном, включила его, ввела URL-адрес в адресную строку браузера и пробежала глазами последние комментарии.

В трубке продолжал звучать голос Рамоны:

— Я не думаю, что мама уже видела это. Она ушла на утреннюю пробежку и опять забыла дома свой дурацкий мобильник. Кто бы ни был автором, он продолжает свое дело. Это означает, что комментарии размещала не Джулия. И не Кейси. Моей маме все еще кто-то угрожает. И этот человек знает ее.

Элли смотрела на экран компьютера.

Рамона позвонила детективу, поскольку так положено. Полиция должна помогать людям. К тому же она позвонила той самой женщине, которая беседовала с ней относительно смерти Джулии. Это лучше, чем незнакомый полицейский, присланный службой 911.

Женщина-детектив — ее звали Хэтчер — добралась до ее дома довольно быстро. У нее даже имелись документы с указанием местонахождения компьютеров, использовавшихся для размещения постов с угрозами на сайте ее матери. Она расстелила карту Манхэттена на кофейном столике в гостиной.

— До сегодняшнего дня угрозы поступали из разных мест. Первая пришла с компьютера Джулии, подключенного к Интернету в ее доме. После этого посты приходили из различных общественных мест Манхэттена — главным образом из центра, из таких заведений, как «Юнион Сквер Эквинокс», «Эппл Сто», — но также из Верхнего Вест-Сайда с Семьдесят Второй улицы и Бродвея.

Хэтчер обвела места на карте карандашом.

— Хорошо, — сказала Рамона.

Это был глупый ответ, но она не знала, каким образом подтвердить то, что ей все понятно.

— В этом сегодняшнем посте есть один интересный момент, — сказала детектив. — Мы смогли вычислить компанию, которая размещает блог твоей мачехи. Сегодняшний комментарий поступил с общественного компьютера, установленного в вестибюле отеля на пересечении Мэдисон-авеню и Семьдесят Второй улицы.

Она сделала еще одну пометку на карте в районе Верхнего Ист-Сайда.

— Этот отель расположен всего в восьми кварталах отсюда. Ты сказала, твоя мачеха ушла на пробежку?

— Не называйте ее мачехой. Она моя мать . И, надеюсь, вы не думаете, что она имеет к этому какое-то отношение.

— Ты сказала нам во время первой беседы, что Джулия ни в коем случае не причинила бы вред твоей маче… твоей матери. А если она считала, что помогает ей? Ты говорила, что их связывали близкие отношения. Если твоя мать попросила Джулию написать этот пост, пока ваша семья находилась в Ист-Хэмптоне…

— Моя мама никогда не сделала бы ничего подобного. Я говорила вам, Джулия в последнее время была постоянно занята. И она не рассказывала мне, где бывала и с кем. Может быть, это был парень, с которым она имела отношения. Он мог использовать ее компьютер. — Рамона не могла понять, слушает ее женщина-детектив или нет, но была не в состоянии остановиться. — И он продолжает писать эти гадости. Вы должны помочь моей маме. И отпустить Кейси. Говорю вам: эти угрозы, должно быть, являются ключом к разгадке тайны убийства Джулии. Что, если они доберутся и до моей мамы?

Рамона была так увлечена своим монологом, что не услышала, как открылась входная дверь квартиры. В прихожей стояла Эдриен, все еще тяжело дышавшая после пробежки в парке, — ее мачеха, ее мать. Женщина, которая взяла на себя ответственность по воспитанию Рамоны, когда той было пять лет. По выражению ее лица Рамона поняла, что она сильно испугана.

— Что здесь происходит? Что вы говорите моей дочери?

Рамона, наверное, тоже выглядела испуганной, поскольку она поняла, что мать испытывала страх за нее, а не за себя.

Девушка бросилась к ней и обняла ее за талию.

— Я пыталась позвонить тебе, но ты, как всегда, оставила мобильник дома. Какой смысл иметь мобильный телефон, если ты не носишь его с собой?

— С тобой все в порядке, родная?

Рамона еще крепче прижалась к ней.

— Я беспокоилась за тебя, мама. На твоем сайте сегодня появилась новая угроза. И теперь этот парень назвал твое имя. Кто бы это ни был, мама, он тебя знает.

Девушка увидела, что на лице матери появился страх иного рода. Затем она наклонилась, поцеловала дочь в голову и погладила ее по спине.

— Иди в свою комнату. Я хочу поговорить с детективом Хэтчер наедине.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — спросила Эдриен. — Я вхожу в свою квартиру и вижу испуганную дочь, рядом с которой стоит сотрудник полиции!

— Если Рамона выглядела испуганной, то только потому, что она боится за вас из-за комментариев на вашем сайте, которые вы как будто игнорируете. Сегодня утром появился еще один. И на этот раз человек назвал ваше имя. Извините, если вы подумали, что это я испугала ее, но она действительно испугана. Она боится за вас. И она позвонила мне с просьбой о помощи.

Во время их двух предыдущих встреч Эдриен Лэнгстон выглядела невозмутимо спокойной. Сейчас она была явно встревожена.

Элли показала на карту, развернутую на кофейном столике, и сообщила ей информацию, полученную ими в «Социальном Круге».

— Как видите, сегодняшний пост был отправлен из другого места, нежели предыдущие комментарии.

— Я что-то не вполне понимаю, детектив. Вы ведь расследуете гибель Джулии? Почему вас заботит это?

— Мы задержали одного из друзей Рамоны — Кейси Хайнца, так как он представляет интерес для следствия. Но поскольку Джулия имеет отношение по крайней мере к одному из этих предыдущих постов, адвокат того человека, которому мы со временем предъявим обвинение в убийстве, использует их в качестве аргумента в пользу своего подзащитного.

— Я уже говорила вам, Джулия ни в коем случае не сделала бы ничего подобного.

— Похоже, вы не очень озабочены тем, что кто-то угрожает вам, миссис Лэнгстон. Вас даже не интересуют подробности этого нового поста.

Элли всегда удивляло, что Эдриен не удаляет угрожающие комментарии из своего блога. Она никогда не говорила, что количество посещений ее блога многократно увеличилось после того, как в ее адрес начали поступать угрозы. Кроме того, Кэтрин Уитмайр распространила слух, будто Эдриен якобы заключила крупный контракт на издание книги. И с самого начала Эдриен выражала абсолютную уверенность в непричастности Джулии к анонимным комментариям, а это позволяло предположить, что она знала их автора.

— Если даже какой-то сумасшедший пишет в моем блоге бессмысленные комментарии, мне нет до этого никакого дела. Я прихожу домой, вижу, что с моей перепуганной дочерью беседует сотрудник полиции, и это, естественно, вызывает у меня тревогу. — Миссис Лэнгстон вытерла образовавшуюся в уголке правого глаза слезу. — Извините, я взволнована. Я боюсь, но не за себя, а за Рамону. Ее лучшая подруга погибла, и мы даже не знаем, была ли она убита. Что, если ей тоже грозит опасность?

— Для беспокойства по поводу Рамоны нет никаких оснований. Если кому-то и грозит опасность, так это вам.

— Это всего лишь глупая болтовня.

— Напрасно вы относитесь к этому столь легкомысленно. Это не пустые слова. Автор угроз знает, кто вы. Он упомянул ваше имя. — Элли прочитала текст комментария на дисплее своего мобильного телефона. — «Блог „Анонима“? Ну да, конечно. Я знаю, кто ты, Эдриен. Прекрати писать эту чушь, иначе умрешь». Это не пустые слова, а откровенная угроза. Нам стало известно, миссис Лэнгстон, что благодаря вашему блогу вы заключили контракт на издание мемуаров. Это правда?

— Какое отношение это имеет к делу?

— Я задала вам вопрос.

— Вы задаете ужасно много вопросов, детектив. Вам никогда не приходило в голову, что полиции совсем не обязательно знать все подробности жизни моей семьи?

— Если вы действительно заключили контракт на издание книги, эти угрозы на вашем сайте могли бы послужить вам прекрасной рекламой. Не потому ли вы не удаляете их?

Эдриен покачала головой.

— Если уж вам так нужно знать это, детектив, я действительно заключила контракт на издание книги. И подписала я его еще до появления угроз. Можете поговорить с моим редактором, если хотите. Дженет Мартин, издательство «Уотертон Пресс». Помните, во время вашего первого визита сюда вы не были уверены, покончила ли Джулия с собой или была убита. Теперь вы говорите, что задержали какого-то друга Рамоны, который, по вашим словам, «представляет интерес для следствия». И задаете вопросы о глупых угрозах, которые якобы писала Джулия, но которые продолжили поступать после ее смерти. Вы все портите. Мой сайт был анонимным по определенной причине. Книга тоже должна выйти под псевдонимом. Я хотела помочь людям, рассказывая о том, что произошло со мной, но не хотела, чтобы об этом узнала Рамона. Я не хочу, чтобы она узнала то, что может вызвать у нее страх. Во многих отношениях Рамона все еще остается маленькой девочкой. Ее все пугает. Ее пугает смерть Джулии. Пугает ваше присутствие.

Когда они выходили из квартиры, Элли увидела, что Рамона смотрит на нее из дальнего конца коридора. Ее губы беззвучно задвигались, сначала едва заметно, затем все более и более энергично. Элли не сразу разобрала произносимые ею слова. Вы должны что-нибудь сделать. Помогите ей. Помогите Кейси.

Оказавшись на улице, Элли воспроизвела в памяти разговор с Эдриен. До этого разговора она думала, что наконец догадалась, кто писал угрозы на ее сайте, но данная версия не выдерживала критики, если Эдриен подписала контракт до появления первой угрозы. Она уже собиралась позвонить издателю и уточнить время подписания контракта, когда зазвонил ее мобильный телефон.

— Хэтчер слушает.

— Детектив, это Дженет Мартин из издательства «Уотертон Пресс». Объясните мне, пожалуйста, почему Департамент полиции Нью-Йорка пытается заткнуть рот жертве сексуальных злоупотреблений?

Когда Элли отъезжала на «Краун Виктории» от дома Лэнгстонов, она не заметила человека, стоявшего на углу Парк-авеню и пристально смотревшего на двадцать второй этаж высотного здания. Он приехал на автобусную станцию Порт Оторити в 6.30 утра на автобусе «Грейхаунд» из Буффало, имея при себе лишь спортивную сумку.

Издательство «Уотертон Пресс» размещалось в «Утюге» — треугольном Флэтайрон-билдинг, расположенном на пересечении Бродвея и Пятой авеню. Считавшееся небоскребом в 1902 году, когда оно было возведено, это историческое здание теперь казалось карликом по сравнению с высившимися рядом башнями. Однако размеры — это еще не все. Офисы издательства располагались всего лишь на средних этажах здания, и все же из окон кабинета главного редактора, на северной вершине треугольника, перед Элли открывался чудесный вид на Мэдисон-сквер-парк.

— Дженет Мартин, — представилась поднявшаяся из-за стола редактор, на удивление крепко пожав Элли руку. — Спасибо, что быстро откликнулись. Вы самый симпатичный полицейский детектив, какого я когда-либо видела.

Элли терпеть не могла подобные комментарии, расценивая их как оскорбление других женщин-полицейских, а не как комплименты в свой адрес. Но ей было необходимо понравиться Дженет Мартин.

— Открою вам маленький секрет. Мы получаем надбавку, предназначенную для расходов на поддержание внешности на должном уровне. Косметика, ботокс… Это часть нового плана мэра по реформированию Департамента.

— И чувство юмора. Вкупе с красотой… Превосходно.

— Я еще раз хочу извиниться перед вами. Мне очень жаль, что у нас возникло недоразумение. Мне известно, что Эдриен озабочена сохранением инкогнито, но я не предпринимала никаких попыток разубедить ее издавать книгу с описанием пережитой ею трагедии.

Элли уже объяснилась с Дженет Мартин, когда та высказала ей претензии по телефону, но решила, что немного дополнительного подобострастия не повредит.

Небрежным взмахом руки редактор дала ей понять, что все забыто.

— Мне следовало помнить, что дело касается Эдриен, которая имеет обыкновение раздувать из мухи слона. Я никогда еще не встречала автора, так боящегося успеха. Бьюсь об заклад, в вашем багаже имеются увлекательные истории о том, как вы ловили плохих парней и спасали хороших, — и все в замечательных туфлях «Джимми Чу». Никогда не думали о том, чтобы написать книгу?

— Одна пара «Джимми Чу» поглотила бы весь мой обувной бюджет, а все время, которое я могу отвести на занятия литературным трудом, уходит на составление полицейских отчетов, — сказала Элли, располагаясь в кресле.

— Вы восхитительная девушка! Вам не пришлось бы писать в буквальном смысле слова. Вы не знаете, как это сегодня делается? Слышали, книга Снуки попала в список бестселлеров «Нью-Йорк Таймс»? Что стоит выпустить книгу такой умной девушке, как вы? Я могла бы продать права телевидению хоть завтра.

— Я вам чрезвычайно благодарна, мисс Мартин, но единственная книга, интересующая меня сегодня, — та, которую собирается издать Эдриен.

— Она настоящая писательница. Все делает сама. У нее просто фантастическая история. К тому же ей приходится защищаться от маньяка, который ее преследует.

— Именно об этом я и хочу с вами поговорить. Вы подписали с Эдриен контракт на издание книги до или после того, как в ее адрес начали поступать угрозы?

— До. Моя племянница — она тоже жертва сексуальных злоупотреблений — следила за блогом и рассказала мне о нем, предложив его в качестве основы проекта издания книги. Я подписала с Эдриен контракт три недели назад. Говоря откровенно, заплатила больше, чем рассчитывала, но было за что. Как я уже говорила, она из тех редких авторов, которых мало заботит успех. Да и деньги, кажется, ее не особенно интересуют.

— Как, по-вашему, угрозы будут способствовать продвижению книги?

— Я и так уже подняла тираж до четверти миллионов экземпляров. Единственная проблема заключается в том, что этот мерзавец терроризирует Эдриен. Сегодня она звонила мне и сказала, что хочет вернуть аванс и расторгнуть контракт. Я предложила ей увеличить сумму, но, как уже было сказано, она не очень нуждается в деньгах.

— Я думаю, у вас нет никаких предположений относительно личности этого мерзавца.

— Кто знает, почему эти сумасшедшие делают то, что они делают? И если вы думаете, что это я, посмотрите наш каталог. Даже четверть миллиона экземпляров не сделает эту книгу лидером продаж. Я взялась выпустить книгу Эдриен только потому, что хочу помочь многочисленным женщинам, попавшим в беду.

— Если говорить откровенно, один из моих коллег полагает, что Эдриен могла писать эти угрозы сама.

Всегда лучше, если в роли плохого парня выступает несуществующий коллега, нежели ты сам.

— Готова поставить последний доллар, что это не так. Я занимаюсь издательской деятельностью тридцать два года, и мне не раз приходилось иметь дело с авторами, озабоченными сохранением инкогнито. Многие выпускают книги под псевдонимом. Никаких рекламных туров и интервью.

— Это не сказывается на продажах негативным образом?

— Шутите? Это лишь разжигает интерес публики. Загадка — один из самых эффективных маркетинговых крючков. Кто она? Кто эти люди, о которых она пишет? Мы скажем читателю, что нам пришлось изменить имена, даты, названия городов и детали, и тогда автор сохранит инкогнито. Но я никогда не сталкивалась с такими, как Эдриен. Упрямая, своенравная. Я уже сбилась со счета, сколько раз она грозилась разорвать контракт. Стоило мне заикнуться о проверке фактов, как с ней едва не случилась истерика.

— Что за проверка фактов?

— А вы не слышали? Книга «Миллион маленьких кусочков лжи» заставила нас проверить всех наших авторов. Мы всегда говорим читателям, что изменили детали в целях сохранения инкогнито, но нам нужна уверенность в том, что история в своей основе является подлинной. Узнав о том, что мы будем проверять соответствие ее повествования фактам, Эдриен настояла на включении в контракт статьи о неразглашении конфиденциальной информации. Она сказала, что вы знаете о книге, и только поэтому я вам это рассказываю. Эта женщина сведет меня с ума раньше, чем выйдет книга.

— Она сказала мне, что не желает, чтобы прошлое вторгалось в настоящее.

— Тем не менее. Я прочитала достаточно сделанных ею записей, чтобы составить представление о ее муже. Поймите меня правильно: это один из тех моментов, которые делают ее книгу хорошо продаваемой. Домохозяйка из Верхнего Ист-Сайда, элитная школа, высшее общество. Люди обожают подобные истории. Однако, мне кажется, ее мужу это не очень понравится.

Элли не оставалось ничего иного, кроме как согласиться с редактором. Но если предчувствия Дженет Мартин в отношении Эдриен верны, то предчувствия Элли окажутся ошибочными. Судя по всему, человек, преследовавший Эдриен, не собирался успокаиваться.

Наступил четверг. Минуло три дня с момента обнаружения тела Джулии Уитмайр и почти два — с момента задержания Кейси Хайнца. Элли была последней из тех, кто вошел в совещательную комнату окружной прокуратуры.

— Вы видели заглавную статью в журнале «Нью-Йорк» за эту неделю?

Она швырнула только что купленный номер на стол перед Роганом и Максом. Статья, озаглавленная «Смертельное давление на учеников элитной школы», была снабжена помещенными рядом фотографиями Джулии Уитмайр и юноши по имени Джейсон Моффит с лучезарными улыбками на лицах.

Макс постучал пальцами по странице со статьей.

— Здесь говорится, что Департамент полиции Нью-Йорка продолжает расследование смерти Уитмайр, но, по сведениям из внутренних источников, это почти наверняка самоубийство.

— Не смотри на меня так, — сказала Элли. — Я никогда не допускаю утечек в прессу. И кроме меня хватает людей, которые думают точно так же. Статья посвящена вовсе не Джулии. Они использовали ее смерть, как и гибель этого другого ученика от передозировки героина, чтобы пролить свет на то, какое давление оказывается на ребят в школе Касден. Сейчас, наверное, директриса рвет эти страницы в клочья.

Донован взглянул на часы.

— Фолджер прислал мне сообщение по электронной почте. Он задержится на несколько минут из-за пробок.

Они ждали адвоката Кейси Хайнца, Чада Фолджера. Встречи проводящих расследование детективов с адвокатом обвиняемого, как правило, не практиковались, но в этом деле с самого начала все было необычно. Первоначальный вердикт о самоубийстве. Привлечение частного детективного агентства. Объявление о вознаграждении.

— Фолджер — крепкий орешек, — заметил Роган. — Как это парню из приюта для бездомных удалось заручиться его поддержкой?

— Фолджер защищает его бесплатно, на общественных началах. Эта дама из приюта…

— Чан Мэйри, — подсказала Элли.

Джей Джей показал на нее пальцем.

— Среди нас Человек Дождя.

— Миссис Чан позвонила в одну из крупных национальных коллегий адвокатов ЛГБТ, отстаивающих интересы сексуальных меньшинств, членом которой является Фолджер. Теперь он заявляет, будто располагает важной информацией по этому делу, и желает как можно быстрее встретиться с нами.

Раздался стук, и дверь распахнулась. В помещение вошел хорошо одетый мужчина лет сорока с небольшим. Элли познакомилась с ним совсем недавно, когда он принимал участие в одном из крупнейших в истории страны процессов по делу о корпоративном мошенничестве, широко освещавшемся в средствах массовой информации. Защита тогда одержала победу.

— Извините, что заставил вас ждать. Вы, должно быть, Элли Хэтчер и Джей Джей Роган. Кейси сказал мне, что вы были довольно деликатны по отношению к нему, с учетом обстоятельств.

Роган скептически поднял брови:

— Мы не привыкли к тому, что обвиняемые называют нас хорошими парнями.

На лице Фолджера расплылась широкая улыбка.

— Может быть, сказать «хорошие парни» было бы преувеличением, но он употребил слово «деликатны». Высокая похвала по сравнению с тем, что мне обычно приходится слышать.

Чад обменялся быстрым рукопожатием с Максом.

— Донован, — представился тот.

Едва они расположились за столом, как Фолджер тут же опять вскочил на ноги и принялся мерить шагами маленькую комнату.

— Разрешите мне поблагодарить вас за то, что вы согласились меня выслушать. Я хочу с самого начала довести до вашего сведения, что Кейси не сделал никаких заявлений по поводу причинения ему ущерба или злоупотреблений ни с вашей стороны, ни со стороны других сотрудников Департамента полиции Нью-Йорка.

— Мы же деликатные ребята, — с ухмылкой произнес Роган.

— Именно. Но Эрл Гандли — совсем другое дело. А неандертальцы, которых он нанял в качестве помощников, еще хуже. — Чад вытащил из портфеля пухлую папку «Рэдвелд» и бросил на стол. — Это жалобы, поданные на Гандли, когда он еще служил в полиции.

— Нам говорили, что он никогда не подвергался служебным взысканиям, — сказал Макс.

— Правда, со временем все эти жалобы были отклонены, но я думаю, всем нам хорошо известно, что дыма без огня не бывает.

— Лишь иногда, — заметил Макс.

— И вот поэтому у меня в офисе хранятся три коробки с папками, каждая из которых содержит гражданские иски против агентства Гандли. Чрезмерное применение силы. Незаконное проникновение. Одна леди, муж которой поручил Гандли раздобыть документальные подтверждения ее неверности, заявила, будто эти парни ворвались в ее ванную в тот момент, когда она принимала душ вместе со своим личным тренером, чтобы сфотографировать их. Они называют себя детективами, хотя в действительности являются настоящими головорезами.

Элли догадывалась, каким образом юрист, наделенный талантами Фолджера, мог бы использовать тот факт, что кто-то написал угрозу в адрес Эдриен Лэнгстон — продолжая деятельность, начатую Джулией, — вчера утром, когда его клиент находился под стражей.

— Мне тоже не нравится, что Гандли принимает участие в расследовании, мистер Фолджер, — сказала Элли. — Но факт остается фактом: у Кейси найден ключ от дома Джулии Уитмайр, а также ее белье.

— Она дала ему ключ два месяца назад, чтобы у него было место, куда он мог бы деться в случае крайней необходимости. Это был акт доброты со стороны девушки, но Кейси не собирался злоупотреблять ее доверием. Он попросту забыл об этом ключе.

— Слишком важная вещь, чтобы о ней можно было забыть.

— Вы же не спрашивали его, есть ли у него ключ. Вы спрашивали, сколько раз он оставался с ней наедине, и Кейси сказал вам правду. Как выяснилось, во время последней из этих встреч они были близки. Она незаметно для него сунула трусики в карман его куртки в качестве маленького сюрприза, или что-то в этом роде.

Элли не могла припомнить случая, чтобы адвокат подтверждал столь компрометирующий его клиента факт.

Очевидно, Макс был удивлен не меньше ее.

— Чад, вы уверены, что не действуете на нашей стороне в этом деле?

— Вчера я провел с этим парнем шесть часов и думаю, что во всем разобрался. Он серьезно влюблен в одну из подруг Джулии.

— В Рамону Лэнгстон, — уточнила Элли.

— Совершенно верно. Когда он произносит ее имя, возникает впечатление, будто у него вот-вот глаза вылезут из орбит. Но не каждая девушка отважится встречаться с парнем… находящимся в положении Кейси. И тогда появляется любительница приключений, красивая девушка Джулия, и берет его в оборот. Кейси не хотел, чтобы Рамона узнала об этом.

— Даже когда ему грозил арест? — спросила Элли. — Он не сказал ни слова, когда понял, что именно нам стало известно.

— Парень был страшно напуган. Люди Гандли перешли все границы. Они выволокли Кейси на улицу, угрожали ему, причиняли ему боль. И это было только начало. То, что они сделали с ним, стало причиной душевных мук.

— Прямо-таки душевных мук? — удивилась Элли.

— Я никогда не употребляю такие слова всуе, детектив. Этих людей следовало бы посадить под арест. Сначала они ощупали грудь Кейси снаружи. Когда до них дошло, что его груди стянуты с помощью бандажа Эйса, двое из них просунули руки ему под рубашку и сорвали бандаж. Затем они ощупали промежность, насмехаясь над ним по поводу отсутствия у него мужских гениталий. Один из них даже сказал — сейчас я процитирую: «Ты, видимо, смущена, моя милая. Тебе просто нужно, чтобы я привел тебя в порядок». Кейси признался бы, если бы они спросили его. Однако им, по всей видимости, было известно: что бы он ни сказал, это не будет вписываться в картину преступления. Поэтому они добились от него согласия на обыск в его комнате в приюте.

Элли вспомнила травяные пятна на брюках Кейси. Они могли появиться в результате его силового задержания в парке. Или в результате событий, описанных Фолджером.

Макс постучал костяшками пальцев по столу.

— Что-нибудь еще?

— Говорю вам: Кейси не убивал Джулию Уитмайр. Скажите откровенно, неужели вы верите, что задержали бы его, если бы он объяснил вам в приюте во вторник вечером, откуда у него ключ и нижнее белье? Эксперты по психиатрии подтвердят, что Кейси чрезвычайно восприимчив к принуждению. В результате душевной травмы, перенесенной им в процессе трансформации из женщины в мужчину, у него вызывает особенно сильный страх тот вид насилия, которым угрожали ему эти люди. Кроме того, он проходит курс лечения биполярного аффективного расстройства, что способствует снижению способности противостоять давлению.

— Пару дней назад Кейси делал стойку на руках в парке, — заметил Макс. — И эти детективы беседовали с ним довольно долгое время. Он не выглядел ни подавленным, ни безумным.

— Люди, страдающие маниакально-депрессивным синдромом, не пребывают постоянно в одном из двух полярных состояний. У многих из них наблюдаются продолжительные периоды нормального настроения. У них могут возникать смешанные состояния, когда одновременно проявляются признаки и депрессии, и безумия. Вы можете удостовериться, посмотрев тюремный журнал, что мой клиент имел при себе два сильных антипсихотических средства, прописанных ему доктором Дэвидом Болтом.

Занося это имя в записную книжку, Элли осознала, что оно ей как будто знакомо. И тут до нее дошло, что во время дебатов в Нью-Йоркском университете, которые она смотрела в Интернете, доктор Болт ратовал за употребление школьниками психотропных средств.

— Я так понимаю, это экспериментальное использование лекарств. По иронии судьбы этот ваш звездный свидетель, Брэндон Сайкс, рассказал Кейси о клинических испытаниях. Я продолжаю собирать информацию о диагнозе Кейси, и убежден, это поможет и вам понять, почему Кейси казался таким смиренным и безропотным во время задержания. Что касается Брэндона Сайкса и Вонды Смит, я еще только начинаю разбираться с ними, но уже могу сказать вам, Макс, вы вряд ли захотите, чтобы они предстали перед жюри. Вонда — наркоманка, которая заводит знакомства с пожилыми мужчинами, а потом, оказавшись у них дома, крадет их бумажники.

Элли встревоженно взглянула на Макса. Сведения адвоката совпадали с тем, что они узнали от Чан Мэйри.

— А это испытание лекарств, в которое Брэндон втянул Кейси? Выходит, Брэндон сфальсифицировал его диагноз. Только подумайте: он принимает экспериментальные антипсихотические средства, предназначенные для психического состояния, которого у него нет, — всего за сотню долларов в неделю, которые ему платят исследователи. Вы не думаете, что он солгал по поводу Кейси, надеясь получить сто тысяч долларов?

Фолджер наконец сел на стул и положил ладони на стол.

— Послушайте, обычно я дожидаюсь судебного заседания, но, мне кажется, если вы хорошо поразмыслите, то поймете, что дальше двигаться в этом направлении не имеет смысла. В противном случае я посоветую Кейси воспользоваться его правом дать показания перед большим жюри и гарантирую вам: кто-нибудь из присяжных захочет услышать всю историю целиком. Присяжные большого жюри могут вызывать своих собственных свидетелей. Они будут задавать Гандли неприятные вопросы, хотите вы того или нет. Они захотят увидеть Вонду и Сайкса. Они захотят узнать больше о Джулии, а это означает, что в суд будут вызваны ее родители и эти зомби из Касдена. «Нью-Йорк» уже опубликовал статью, в которой сказано, что это было самоубийство. И даже если большое жюри вынесет обвинительный вердикт, будет еще судебное заседание. В данный момент ни окружная прокуратура, ни Департамент полиции Нью-Йорка еще не в курсе того, что произошло с моим клиентом. Но если в этом вопросе вы встанете на сторону Гандли, у меня не останется выбора. Будете нести ответственность вместе с ним.

Элли стало ясно, почему клиенты платят большие деньги за услуги этого парня. Квалификация адвоката сводится не только к навыкам поведения в зале судебных заседаний. Фолджер прекрасно разобрался в сложившейся ситуации. Он понял, что Уитмайры и Касден тянут окружную прокуратуру в разные стороны. Возникла перспектива появления передовиц, посвященных противостоянию состоятельной, могущественной семьи и бездомного парня, подвергшегося насилию.

Если Макс и ощущал давление со стороны Чада, он не подавал виду.

— Мне нужно время, чтобы все хорошенько обдумать.

— Сообщите мне о своем решении. Вы должны прийти на заседание большого жюри до понедельника, прежде чем Кейси привлечет к себе всеобщее внимание.

Единственными знакомыми Элли психиатрами были работавшие на штат эксперты, которые обследовали обвиняемых, заявлявших об испытываемых ими проблемах с психикой. Те, которые появлялись на слушаниях гражданско-правовых дел, когда она несла патрульную службу, и определяли, представляет ли обвиняемый реальную опасность как для себя, так и для других. Те, с которыми она была вынуждена встречаться якобы для собственной пользы на различных этапах своей карьеры: после того, как полиция Вичиты задержала наконец серийного убийцу, на которого ее отец охотился всю свою сознательную жизнь; после того, как она убила человека в Джерардс Пойнт; после того, как у нее на глазах ее лейтенант всадила две пули в шею и живот своего бывшего друга.

Привыкший иметь дело с клиентами из Верхнего Вест-Сайда, доктор Дэвид Болт не был похож на этих нанимаемых штатом психоаналитиков. Утилитарной офисной мебели из искусственного красного дерева он предпочитал глянцевитый минималистский декор. Это называлось «маленький отпечаток». Углы приемной украшали белые ирисы. В воздухе витал легкий аромат имбиря. С террасы кабинета открывался захватывающий вид на Центральный Парк.

Это помещение никак не ассоциировалось с безумием. Оно напоминало салоны красоты, которые все уговаривал ее посещать бывший бойфренд, инвестиционный банкир. По его словам, проведенные там часы должны были приобщить ее к ценностям «отдыха и релаксации». Он пытался убедить ее в необходимости «баловать себя». Но понятие Элли об отдыхе и релаксации сводилось к бутылке «Джонни Уокер Блэк» и целому сезону сериала «30 потрясений» за один присест. Темная комната, растертое после ванной, словно кусок «Кобе биф», тело, звуки записи пения птиц — таково ее представление об уюте и покое.

Доктору Болту было около пятидесяти. Если бы она уже не видела его в Интернете, то, судя исключительно по декору офиса, ожидала бы увидеть более гладкого и прилизанного мужчину. Сегодня он был облачен в серый шерстяной свитер поверх рубашки на пуговицах и черные брюки. У него были длинные, висевшие бахромой каштановые волосы. Лицо светилось сердечной улыбкой.

Когда детективы объяснили цель своего визита, доктор сделал какую-то запись в блокноте и затем скрестил на груди руки, словно арбитр, наблюдающий за повторным показом эпизода спортивных соревнований.

— Черт возьми. Я окончил школу двадцать шесть лет назад, и с тех пор всего в третий раз оказываюсь в подобной переделке.

— А что это за переделка? — поинтересовался Роган.

Он тоже скрестил руки на груди. Иногда Элли приходила мысль, не в пещерные ли еще времена мужчины приучились копировать язык тела друг друга.

— Видите ли, я не очень компетентен в этих вопросах. Вы приходите сюда и спрашиваете меня о некоем человеке по имени Кейси Хайнц. Я не вправе говорить вам, знаком ли мне человек с таким именем. Думаю, вы, вероятно, сделали определенные выводы из моих слов относительно переделки. Муж моей сестры служит в полиции. Правда, в Детройте. Я имею в виду, что мне хотелось бы помочь вам.

— Значит, мы по одну сторону баррикад, — сказала Элли.

— За исключением того, что я не могу раскрывать свои отношения с людьми, являющимися моими частными клиентами и участниками клинических испытаний. Если я сделаю это, Американская медицинская ассоциация и Американская психиатрическая ассоциация отберут у меня лицензию, не говоря уже о проблемах с Федеральным агентством по контролю за продуктами и лекарствами в связи с одобрением результатов моих исследований.

— Но Кейси Хайнц сказал нам, что он проходит у вас курс лечения, — сказала Элли. — Это меняет дело.

— Нет, не меняет, — возразил Болт. — Пациент может раскрывать факт существования у него взаимоотношений с доктором, не раскрывая деталей этих взаимоотношений. Так, по крайней мере, мне постоянно втолковывали во время моей учебы. Офицеры полиции иногда блефуют, утверждая, будто им уже известна личность пациента — уверен, к вам это не относится, — но некоторые мои коллеги пострадали из-за такого рода трюков.

— Стало быть, мы встретимся с окружным прокурором и добьемся повестки в суд.

— Мне действительно хотелось бы помочь вам, — сказал доктор.

— Мы понимаем.

Обычно подобный сарказм в адрес человека, обладающего столь высоким социально-экономическим статусом, влек за собой телефонный звонок лейтенанту или лекцию о необходимости уважительного отношения к людям. Но Болт лишь рассмеялся.

— Послушайте меня, детективы. Я не могу рассказывать вам о конкретных пациентах, но могу рассказать вкратце о своей работе вообще. — Он указал рукой на два стула, стоявшие по другую сторону стола. — «Эквиван» — новое фармацевтическое средство лечения биполярного аффективного расстройства, известного также как маниакально-депрессивное состояние или просто маниакальная депрессия. И диагноз, и лечение биполярного аффективного расстройства у молодых людей вызывают массу противоречий. Некоторые специалисты считают, что дети есть дети. Они, к примеру, говорят, что в то время как радикальные жизненные перемены могут вызывать клинические изменения у взрослых, молодые люди еще не способны оценивать серьезность принимаемых решений. Подобным образом, по их словам, чувство беспомощности и отчаяния может служить сигналом тревоги у взрослых, но должно рассматриваться в качестве нормального явления у подростков.

— На этой неделе мы беседовали с одним учителем, который считает, что его ученики употребляют чрезмерное количество медикаментозных средств, — заметил Роган.

— Легко рассуждать, пока ваш ребенок не сбежал из дома. — Элли вспомнила, с какой страстью Болт говорил во время дебатов в Нью-Йоркском университете о душевной боли и разочаровании, которые он наблюдал у своих юных пациентов. — С учетом всего этого многие лекарства на рынке являются экспериментальными, и их употребление молодыми людьми вызывает ожесточенные споры. Это подводит нас к моим исследованиям. Идея «Эквивана» заключается в том, чтобы использовать активный ингредиент антидепрессанта, который может таить в себе немалый риск, если он применяется в качестве средства лечения биполярного аффективного расстройства, но в сочетании со стабилизатором настроения это лекарство, как выяснилось, более эффективно, нежели антипсихотическое средство.

— Доктор, вы нас теряете.

— Говоря вообще, мы пытаемся сочетать лучшее из двух сфер. Взять хорошее и нейтрализовать плохое. «Эквиван», по своей сути, представляет собой комбинацию двух имеющихся в продаже лекарств — «Эквилибриума», являющегося стабилизатором настроения, и «Флована», являющегося антидепрессантом. Отсюда и название — «Эквиван». Мы испытываем его на молодых людях в возрасте от десяти до двадцати лет. Это позволяет нам не только оценить эффективность лекарства, но и определить зависимость его воздействия от возраста. Возможно, то, что творит чудеса с двадцатилетними, приносит вред десятилетним. Естественно, мы хотим знать это. Чтобы принять участие в испытании, пациенты должны отвечать критериям биполярного аффективного расстройства первой стадии, классической маниакально-депрессивной формы болезни в соответствии с классификацией по DSM-IV.

Болт принялся было расшифровывать эту аббревиатуру, но Элли махнула рукой. Поскольку многие преступники страдают психическими заболеваниями, каждый полицейский слышал о «Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам».

— Пациенты не могут принимать никакие другие лекарства от депрессии и иных психических заболеваний. Они должны быть согласны с условиями протокола исследования лекарства, одно из которых предусматривает, что на основе произвольного выбора одни пациенты будут получать активное лечение, а другие — плацебо.

— Значит, не все пациенты действительно получают «Эквиван»?

— Именно так. В любом солидном испытании лекарств используется контрольная группа. Если бы мы давали «Эквиван» всем пациентам, то не имели бы возможности знать, по какой причине улучшается настроение и повышается психологическая устойчивость, — в результате лечения или вследствие воздействия других факторов, таких как изменения погоды и успехи в работе, либо в силу простого совпадения. Поэтому четверть наших пациентов получают «Фловиан», четверть — «Эквилибриум», четверть — их комбинацию, «Эквиван», и четверть — плацебо.

— Если комбинация лекарств дает эффект, — сказал Роган, — это значит, вы сознательно лишаете некоторых из своих пациентов лечения, и все во имя науки. Извините, доктор, но это не очень красиво.

— Что поделаешь, детективы. Таков научный метод. И именно поэтому наши пациенты подписывают строгие обязательства о неразглашении. Если уж на то пошло, нельзя сказать, что мы действительно лишаем их чего-то. Каждый мой пациент получает амбулаторное лечение, за которое некоторые жители этого города платят немалые деньги. Проблема в том, что мы пока не знаем, приносит ли это лекарство пользу. Возможно, «Эквиван» совершенно неэффективен. Возможно, он даже ухудшает состояние.

— Насколько мы понимаем, пациентам платят за участие в испытании, — сказала Элли.

Ученики Касдена платят огромные деньги за то, чтобы притупить сознание, в то время как фармацевтические компании платят за то, чтобы остальное население тоже подсело на их продукцию.

— В этом нет ничего необычного. Суммы весьма скромные. Это всего лишь компенсация за трату времени и транспортные расходы.

Для психиатра из Верхнего Вест-Сайда сотня долларов, возможно, и представлялась скромной суммой, но для шестнадцатилетнего бездомного парня вроде Брэндона Сайкса это было целое состояние.

— Можно симулировать маниакально-депрессивное состояние?

— Только теоретически. Такое случалось раньше, но DSM-IV содержит специальные критерии, имеющие целью выявление ложных сообщений.

— Понятно. А это правда, что человека с маниакально-депрессивным расстройством легче подвергнуть принуждению?

— Вне всякого сомнения. В состоянии депрессии у человека может отсутствовать воля, необходимая для того, чтобы противостоять давлению. Он испытывает чувство безнадежности и к тому же лишен душевной энергии, чтобы сопротивляться принуждению.

— А в маниакальной фазе? — спросила Элли.

— Хуже работает интуиция. Вы можете подумать, что маниакальное состояние побуждает человека к борьбе. Но, находясь в этом состоянии, он не думает о последствиях. Он хочет подать доллар бездомному. Помогать другому человеку так приятно, что он подает ему вместо одного двадцать долларов. После этого он идет в банк, закрывает счет и раздает всю свою наличность на улице. Человек, находящийся в маниакальном состоянии, выполняет чью-то просьбу и, прежде чем он осознает это, теряет над собой контроль.

— А может ли человек с маниакально-депрессивным расстройством быть более склонным ко лжи, если он считает, что это каким-то образом поможет ему?

В данный момент она думала о Брэндоне Сайксе.

— Говоря вообще, да. И в основном по тем же самым причинам.

— А как насчет убийства?

— Прошу прощения?

— Способен ли человек, страдающий этим расстройством, неожиданно впасть в ярость и убить друга в ходе незначительного спора?

— Такие случаи, несомненно, имели место. Эти люди могут полностью терять контроль над собой.

— Следовательно, если мы имеем обвиняемого в убийстве, который может страдать маниакально-депрессивным расстройством, нам необходимо узнать, принимает ли он лекарства для лечения этого расстройства, не так ли?

— Цель лечения заключается в том, чтобы помочь людям. Мы надеемся, что при постоянном употреблении лекарство будет поддерживать человека в нормальном состоянии на протяжении длительных периодов времени. Мы не можем полностью излечить это заболевание, но стараемся снизить частоту, продолжительность и интенсивность колебаний между двумя полюсами.

Элли улыбнулась. А она думала, что «общий разговор» с доктором Болтом будет пустой тратой времени. Она записала дословно его последнюю фразу в блокнот. Он сказал все, что им было необходимо от него узнать.

Макс со стоном откинулся на спинку стула.

— Черт возьми! Сначала записи интернет-трафика «Социального Круга», теперь досье на доктора, испытывающего лекарства? Запросы этих документов могут стать новым кругом ада для юристов.

Элли обняла себя за плечи и сидела в таком положении до тех пор, пока не почувствовала, что напряжение спало.

— Извини, дружок. Ловить плохих парней — очень тяжелый труд.

— Ладно, я перестану ныть. Но это весьма непростая задача.

Макс уставился на лежавшую перед ним клавиатуру. На экране его компьютера было начало заявления о получении санкции на ознакомление с досье Дэвида Болта. Пока он составлял аффидевит[16] в поддержку заявления о получении санкции, Роган искал в ноутбуке необходимую информацию.

— Отлично. Мы имеем здесь все, о чем вы узнали у доктора Болта. Скажите мне, что вам о нем известно — образование, дипломы и тому подобное.

Роган отыскал краткое жизнеописание Болта и, прочитав его, присвистнул.

— Научные должности в Нью-Йоркском университете и в Гарварде. Медицинские должности в Нью-Йоркском пресвитерианском госпитале, Колумбийском медицинском центре и онкологическом центре Слоун-Кеттеринг. Получатель всех видов грантов как от Национальных институтов здравоохранения, так и от частных. Триллион премий. Две книги. Резиденция на горе Синай. Диплом медицинского факультета Гарварда. Учеба в Йеле. О, как мило! Аттестат школы Касден. Достаточно?

Макс продолжал стучать по клавишам.

— Смотрится неплохо. Похоже, вы выполнили наше домашнее задание. А как насчет двух лекарств, составляющих «Эквиван»?

Роган отыскал информацию по «Эквилибриуму» и «Фловану». Элли рассмеялась, услышав, как он пытается выговорить названия ингредиентов лекарства. В конце концов он оставил попытки и повернул экран ноутбука к Максу.

— Понятно. А какие компании их производят?

Элли были знакомы названия двух крупных фармацевтических компаний.

— Судье в самом деле необходимо все это знать?

— Надеюсь, нет. Я боюсь, что судья захочет, чтобы мы собрали информацию об этих компаниях, а это займет месяцы. У нас же есть всего четыре дня, чтобы принять решение по Кейси.

— Неужели для них имеют какое-то значение сведения о двух пациентах?

— Если фармацевтические компании финансируют исследования, они могут быть заинтересованы в конфиденциальности этой информации.

Джей Джей продолжал искать дополнительные данные, дабы заявление о получении санкции выглядело как можно более обоснованным.

— Судя по биографии Болта, я бы сказал, что велика вероятность частного финансирования. — Он опять повернул экран ноутбука к Максу и Элли. — «Подписанный кровью договор между психиатрией и фармацевтической промышленностью».

Это было название поста, размещенного два года назад на сайте «Здравоохранение является правом каждого». Его автор задался целью документально подтвердить кровосмесительную связь между фармацевтическими компаниями и сферой психиатрии. Американская психиатрическая ассоциация постепенно сокращала финансирование своих торговых соглашений с фармацевтическими компаниями во избежание возникновения конфликта интересов. Это решение было принято после появления в «Нью-Йорк Таймс» разоблачительной статьи о взятках на общую сумму в миллионы долларов, выплаченных докторам, выписывающим рецепты, которые способствовали процветанию психофармакологического бизнеса.

В конце поста был приведен список двадцати участников «подписанного кровью договора» между психиатрией и «большой фармакологией». Под номером двенадцать в нем значился доктор Дэвид Болт — главным образом благодаря деньгам на исследования, полученным им от производителей лекарств за последние годы.

— Это интересно, — сказал Роган, возвращаясь к середине статьи. — Здесь говорится, что вскоре после недавнего конфликта ведущие медицинские школы потребовали от своих профессоров и практикующих врачей задекларировать все свои доходы, полученные из частных источников. Болт предпочел отказаться от должностей в Нью-Йоркском университете и Гарварде, нежели подчиниться новым правилам. Очевидно, львиная доля его исследований спонсируется фармацевтическими компаниями.

У Элли никогда не было повода задумываться об источниках финансирования исследований эффективности лекарств.

— Разве это не абсурд, когда компании контролируют испытания собственных лекарств?

— С учетом сегодняшних ограничений расходов кто, кроме них, будет за это платить? — возразил Макс. — Один блогер утверждает, что Дэвид Болт представляет собой медицинский эквивалент военного преступника, но журнал «Нью-Йорк» называет его одним из ведущих детских психиатров в городе.

— Какое значение имеют мнения о нем, если его исследования финансируются компаниями, производящими «Эквилибриум» и «Флован»? Болт сказал, что «Эквиван» сочетает в себе все лучшее из двух методов лечения. Ясно, что обе компании заинтересованы в том, чтобы испытания проходили хорошо. Чем больше детей употребляют лекарства, тем большее их количество продается.

Макс был слишком занят составлением заявления, чтобы следить за их разговором.

— Давайте-ка лучше вернемся к досье Кейси и Брэндона, как вам такая идея?

У Элли эта история вызвала живой интерес, но она понимала, что изучение исследовательской деятельности фармацевтических компаний займет значительно больше времени, чем несколько дней, оставшихся в их распоряжении для принятия решения по поводу виновности Кейси. Тем более что это выходило за рамки юрисдикции Департамента полиции Нью-Йорка. Она решила позвонить в Федеральное агентство по контролю за продуктами и лекарствами. Возможно, они заметят тот же тревожный сигнал.

— Получить санкцию на изучение записей о Кейси будет нелегко, — заметил Макс. — Он является подозреваемым по делу об убийстве Джулии. Его адвокат скажет нам, что он принимает участие в этом испытании. Психиатр скажет нам, что маниакально-депрессивное состояние могло послужить причиной как убийства, так и его поведения во время ареста.

Роган хлопнул в ладоши и довольно потер руки:

— Ладно. Приступим к делу.

— Так ты ведь тоже ищешь записи о Брэндоне Сайксе.

— У нас все это имеется.

Элли протянула руку к клавиатуре компьютера Макса и нашла соответствующие параграфы аффидевита.

— Если Брэндон солгал, чтобы принять участие в испытании, мы должны знать об этом до того, как ты вызовешь его в суд. Если же он действительно страдает маниакально-депрессивным расстройством, Болт скажет, что у него может быть повышенная склонность ко лжи. И то и другое нас устраивает. Мы выложим все это суду.

— Если только записи прямо не свидетельствуют о том, лгал он или нет, чтобы принять участие в испытании. Мы даже не знаем, принимает ли он в них участие. И если судья посчитает, что мы не обосновали должным образом свое заявление в отношении Сайкса, он может отказать нам и в просмотре записей о Кейси. Нам нельзя рисковать.

— Какие есть варианты?

— Нужно сначала поговорить с Брэндоном Сайксом, чтобы у нас была уверенность. По крайней мере, послушаем, что он скажет, чтобы я не выглядел идиотом, когда судья начнет задавать мне вопросы.

Элли взглянула на часы:

— Уже почти семь. Если только у Болта не назначена встреча на кладбище, мы сегодня уже не доберемся ни до его офиса, ни до Брэндона, ни до судьи. Итак, в нашем распоряжении четыре дня до истечения срока содержания Кейси под стражей.

— Я знаю. Но если я сейчас пойду к судье и получу нагоняй, будет только хуже. Нужно разыскать Брэндона.

Чан Мэйри не выказала радости при их появлении.

Даже когда люди Гандли ворвались в здание Центра Надежды вместе с Кейси, чтобы произвести обыск в его комнате, она была чрезвычайно вежлива с Роганом и Элли, несмотря на свое неудовольствие. Тогда она предложила им кофе, пошутила по поводу того, что у них рабочий день еще длиннее, чем у нее. Потом сказала, что произошло недоразумение, что они заблуждаются насчет Кейси и в скором времени осознают свою ошибку. Она говорила спокойным голосом, сопровождая свои слова самой доброжелательной улыбкой.

Однако после их первого визита в Центре Надежды для молодых людей что-то изменилось. Тот же гостеприимный стеклянный атриум. Та же девушка с розовым ирокезом за стойкой. Та же миссис Чан в строгом костюме. Но на этот раз не было доброжелательной улыбки. И вместо спокойного голоса они услышали раздраженное шипение.

— Я пыталась донести до вашего сознания, что Кейси ни в чем не виноват. Говорю вам, он и муху не способен обидеть. — Когда Чан Мэйри злилась, ее легкий акцент звучал отчетливее. — Я рассказала вам также о Брэндоне Сайксе и Вонде Смит. Я не люблю говорить плохо о людях, которым мы помогаем. Это идет вразрез с нашими принципами. Но я сделала это, чтобы вы знали, что им нельзя доверять.

— Мы все еще расследуем это дело, миссис Чан. В распоряжении окружной прокуратуры всего несколько дней до созыва большого жюри. Поэтому мы пришли поговорить с Брэндоном. Мы собираем необходимую информацию.

— Благодаря вам здесь нет ни Брэндона, ни Вонды, ни Кейси.

— Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду, миссис Чан.

— О чем вы думали, давая им эти деньги?

— Мы ничего не давали им. Это родители Джулии Уитмайр…

Не дослушав, женщина раздраженно махнула рукой.

— Вы с родителями действуете заодно. О чем вы думаете? Я выпроводила ее вчера, потому что от нее сплошные проблемы. Затем сегодня является он и забирает свои вещи.

Элли с большим трудом удавалось следить за ходом ее мысли.

— Брэндон ушел из-за того, что Вонда не могла оставаться здесь?

— Я не знаю, это послужило причиной его ухода или что-то другое. Но давать десять тысяч долларов двум подросткам с наркотической зависимостью! Он заявил, что у него больше нет нужды здесь находиться.

— Кто так сказал? Вы имеете в виду Брэндона?

— Да, Брэндона. Они получили вознаграждение и ушли. Он сказал, что они поедут на Запад. Теперь они не вернутся, пока не промотают деньги, — если, конечно, останутся живы. Надеюсь, вы довольны собой.

Четыре дня спустя…

— Вас это устраивает?

— Да, — сказал Роган. — Безусловно. Абсолютно. Si. Oui . Мы в полном порядке.

Макс задал им этот вопрос уже три раза, тремя разными способами. Не дав напарнику возможности продолжить свой список, в разговор вступила Элли:

— Мне кажется, Роган хочет сказать, что мы не помним случая, чтобы заместителя окружного прокурора так заботили наши мысли по поводу принятия решения о предъявлении обвинения.

— А я не помню случая, чтобы два детектива так стремились вытащить подозреваемого в убийстве на свободу.

— Это дело с самого начала не двигается с мертвой точки, — сказал Роган. — Неразбериха с Кейси целиком и полностью лежит на совести этого чертова Билла Уитмайра. Предлагаю отныне бойкотировать его музыку, подруга.

— Я подумаю о твоем предложении, — отозвалась Элли.

Билл Уитмайр фактически саботировал проводимое ими расследование. Он объявил об огромном вознаграждении. Он нанял Эрла Гандли, люди которого упрятали Кейси в камеру предварительного заключения. И одному богу известно, что еще они способны сотворить. Сам Гандли признал, что некоторые из его методов могли быть «агрессивными».

Сложилась патовая ситуация.

Переломный момент наступил в уик-энд, когда Кейси вызвался пройти тест на полиграфе и прошел его.

Конечно, результаты теста не принимались судом к рассмотрению. И знающие специалисты заверили их в том, что закоренелые лжецы способны обмануть машину.

После этого, вечером накануне, детективы встретились с Уитмайрами, чтобы определиться со статусом дела. Хотя раньше Макс говорил, что, по всей вероятности, сможет убедить большое жюри в правомерности предъявления Кейси обвинения в убийстве, но сейчас он не был уверен, что сможет убедить суд в его виновности, предъявив такие неопровержимые улики, которые бы позволили преодолеть принцип обоснованного сомнения.[17] У Кейси имелся ключ от дома, но какие-либо свидетельства того, что он воспользовался им в тот вечер, отсутствовали. Вонда Смит и Брэндон Сайкс исчезли, и не было никакой гарантии, что их удастся разыскать до судебного заседания. И в довершение всего не было недостатка в зацепках, которые такой хороший адвокат, как Чад Фолджер, мог бы с успехом использовать в суде: возможность (вероятность, по мнению Элли) того, что Джулия действительно совершила самоубийство; диагноз Кейси и то, что он проходил курс экспериментального лечения; тот факт, что Джулия угрожала матери своей подруги — вероятно, вместе с пока еще не установленным сообщником, который продолжал преследовать женщину. «И, наконец, — добавил Макс, — весьма досадные результаты теста на полиграфе».

Когда Макс упомянул полиграф, Элли тут же поняла, что что-то здесь не так.

Билл, сидевший на маленьком диване в гостиной особняка, скрестив ноги в лодыжках, словно ребенок, казался огромным. Он долго рассматривал свои лежавшие на коленях ладони и в конце концов заговорил, не поднимая глаз:

— Я только пытался помочь.

— Прошу прощения, сэр?

— Я пытался помочь.

Элли не смогла сдержаться:

— Вы нам здорово помогли, заплатив деньги Вонде и Брэндону до судебного заседания. Несмотря на то, что мы просили вас не делать этого.

Он сокрушенно кивнул.

— Мне очень жаль. Я… О господи! Вы хотите сказать, что я поступил неправильно?

Хэтчер хотелось закричать на него. Конечно же, он поступил неправильно.

Но он имел в виду не это.

— Я был абсолютно уверен, что это сделала она. Эта проклятая девчонка, которая считает себя парнем, имела ключ от нашего дома, и двое ее друзей сказали нам, что это сделала она. Я был абсолютно уверен. Черт возьми, я совершил непростительную ошибку. Я велел Гандли делать то, что он посчитает нужным. Так и сказал ему: «Делай то, что сочтешь нужным».

И тогда до Элли дошло.

— Вы заплатили ему, не так ли? — спросила она. — Не за прием информации по горячей линии и не за задержание Кейси. Вы заплатили ему дополнительно за то, чтобы он представил дело в нужном вам свете. На что вы рассчитывали?

Уитмайр разрыдался. Он рассыпался в извинениях и протянул руку в сторону жены, моля ее о прощении. Но она лишь молча отвернулась.

Наблюдая эту сцену, Элли даже испытала нечто вроде жалости к Биллу, на минуту забыв о том, какой вред он причинил следствию, пытаясь купить свою частную, субъективную справедливость.

— Итак, ребята, вас это устраивает? — еще раз спросил Макс, помахивая шариковой ручкой.

Джей Джей издал горловой звук, выражавший, по всей видимости, разочарование.

— Подпиши уже этот чертов листок.

Этот момент должен был принести облегчение, но Элли не чувствовала ни малейшей радости. Какая бы ярость ни разбирала ее в отношении Билла Уитмайра, еще больше она злилась на себя. В глубине души она понимала, что Кейси невиновен. Из-за того, что она утратила контроль над следствием, парень шесть дней провел в заключении.

С самого начала расследования Элли допустила множество ошибок. Она самоустранилась и все еще шла на поводу у Рогана, и даже у Макса. Теперь они компенсировали, по крайней мере, часть ущерба, причиненного следствию, сняв обвинение с невиновного, несчастного подростка.

Она твердо знала одно. Если даже Джулия и не пала жертвой убийцы, она оставила после себя множество тайн. И Элли предстояло раскрыть эти тайны.

Элли расположилась в узком пространстве между диваном и кофейным столиком, с шариковой ручкой в правой руке и куском жареного хлеба в левой. Она намазывала хлеб пастой из тонко измельченных лука, чеснока и имбиря, когда в замочной скважине заскрежетал ключ. Выронив ручку, она закрыла рот рукой и принюхалась к своему дыханию. Они с Максом обменялись ключами около трех месяцев назад, но его неожиданные приходы все еще заставали ее врасплох.

— О господи, я чувствую отчетливый запах грязных салфеток и паленых волос. Как ты можешь есть эту дрянь?

Не Макс. Джесс. Как хорошо. Осознав, что это не Макс, Элли попыталась расслабиться. В самом деле, от нее здорово разит луком и чесноком, а также пряностью карри, которой провоняла вся квартира, но брата это не касается.

Элли проигнорировала Джесса, который делал вид, будто продолжает задерживать дыхание, затем задохнулся и повалился на диван сзади нее.

— Не возражаешь? — спросил он, потянувшись за пультом от телевизора.

— Если бы я возражала против звука телевизора, то никогда не выбрала бы тебя в качестве соседа.

К своему неудовольствию, она узнала двух женщин, споривших на экране. Хотя она никогда не смотрела это реалити-шоу, ей откуда-то было известно, кто эти две мало востребованные знаменитости, какие товары они рекламируют и каковы подробности их убогой интимной жизни.

— Честное слово, я куплю один из этих чипов родительского контроля для кабельной коробки.

— Ты четыре недели не могла вызвать водопроводчика, когда у тебя засорилась раковина в ванной. Если ты способна чистить зубы над ванной в течение месяца, я не представляю тебя обращающейся в «Тайм Уорнер Кэйбл» только для того, чтобы лишить меня моих домохозяек. — Элли заметила, что брат установил громкость на более низкий уровень, нежели обычно. — Как ты можешь одновременно работать и есть?

— Я просто делаю кое-какие заметки, вот и все.

— И все-таки как ты можешь одновременно работать и есть? Сделай перерыв. В последнее время ты себя просто убиваешь.

— Больше нет. Сегодня мы освободили Кейси Хайнца.

— А ты не могла сделать это еще на прошлой неделе?

— Когда речь идет об убийстве, мы обычно не освобождаем людей только на основании интуиции . Я надеялась, что к сегодняшнему дню мы найдем ответы на некоторые вопросы.

— Ты обязательно их найдешь.

— Так бывает не всегда, Джесс. Думаю, мы оба знаем это.

— Я также знаю тебя. Ты всегда добиваешься своего.

Элли хотела было поспорить с ним, но, резко передумав, просто поблагодарила брата, после чего продолжила «мозговой штурм» в блокноте.

Она принялась чертить линии связи между главными персонажами драмы. Угрозы Джулии Уитмайр в адрес Эдриен. Подруга Джулии, Рамона. Друг Рамоны, Кейси, участник исследования доктора Болта. «Аддералл», приобретенный без рецепта, в сумочке Джулии. Касден, альма-матер Болта, где процветает употребление транквилизаторов, продающихся по рецептам. Исчезновение свидетеля Брэндона Сайкса, еще одного участника исследования Дэвида Болта.

Имя этого психиатра стало всплывать слишком часто.

Хэтчер отодвинула тарелку в сторону, чтобы освободить место для ноутбука. Введя в поисковую строку «Google» имя «Дэвид Болт» и прочитав об адвокате с Юга, художнике-графике и популярном хоккеисте, она осознала, насколько легче была бы ее задача, если бы каждый житель Америки носил уникальное имя вроде Румпельштильцхен.[18]

К счастью, определенная доля сайтов была посвящена интересовавшему ее человеку. Среди них был сайт, содержавший сведения о его врачебной практике. Поздравления по поводу профессиональных достижений. Объявления о первой фазе клинических испытаний «Эквивана». Сообщение о решении Болта отказаться от научных должностей, дабы не декларировать доходы, получаемые от фармацевтических компаний, которые финансируют его исследования. Потребительские сайты, протестующие против финансирования исследований со стороны фармацевтических компаний, производящих два лекарства, входящих в состав «Эквивана».

На экране появилась общая фотография выпускников Йеля, принадлежавших к братству «Дельта Каппа Эпсилон», которые встретились спустя двадцать пять лет после окончания колледжа. Третьим слева во втором ряду фигурировал доктор Дэвид Болт. Рядом с ним стоял отец Рамоны Лэнгстон, Джордж.

Элли постаралась взять себя в руки и не поддаваться эмоциям, а руководствоваться исключительно фактами. Она сказала себе, что этому должно быть рациональное объяснение. Для определенного социального слоя существовало только десять приемлемых школ и три приемлемых колледжа. Болт отнюдь не случайно учился с Джорджем Лэнгстоном в одном колледже и окончил ту же школу, в которой сейчас училась его дочь. Касден и Йель были, по всей вероятности, неразлучны, как арахисовое масло и шоколад.

Но эти два человека не просто учились в одном колледже. Они принадлежали к одному братству. И на этой фотографии Болт шутливо сжимал рукой шею Джорджа Лэнгстона. Эти парни были близкими друзьями.

Элли нашла их стоявшие рядом имена: «Джордж Лэнгстон и Дэвид Болт».

Она открыла еще один сайт, содержавший небольшую статью из «Нью-Йорк Пост» под заголовком «Самоубийство стало причиной судебного процесса», опубликованную в марте.

— Мама, что ты собираешься делать?

Лицо матери было белым.

— Мама, это уже не просто слова. Он знает, кто ты. Он нашел тебя. Он преследует тебя. Нам нужно что-то делать.

Рамона понимала, что ее друзья живут в нереальном мире. Для них он был реальным, но этот мир — не для нормальных людей. Обычные люди не имели шеф-поваров, личных водителей и частных преподавателей. Обычные матери не имели кредитных линий у Тиффани. Обычные отцы не меняли каждое десятилетие жен на новые модели, словно автомобили.

Рамоне также было известно, что она не так богата, как ее друзья, чьи родители происходили из состоятельных семей, как и родители их родителей. Она бы и не попала в Касден, если бы не влиятельный друг ее отца, который использовал свои связи.

Тем не менее Рамона всегда была благодарна своим родителям за то, что они ей дали. Ее мать никогда не купалась в роскоши. Эдриен воспитывалась матерью-одиночкой, всю жизнь проработавшей официанткой, в Чико, штат Калифорния. Бабушку Рамона ни разу не видела, она давно умерла. О дедушке и вовсе никто никогда не упоминал. На момент знакомства с ее отцом Эдриен работала няней.

Возможно, из-за того, что Рамона высоко ценила блага, которые имела, она так старалась не отрываться от настоящего, «реального» мира. Теперь она понимала, что их с Джулией связывало стремление узнать другой мир.

Джулия и Рамона отличались друг от друга во многих отношениях. Джулия была высокой, худой, стройной, с копной светлых волос и классическими чертами лица. Такие девушки обычно нравятся мужчинам. Были в ней также бесшабашность и какая-то темная сторона, чего, как нравилось думать Рамоне, ей удалось избежать.

Но Джулия была единственной подругой из мира Рамоны, которая с радостью разделяла с ней хобби заговаривать с незнакомцами всюду, где девушки только не оказывались. Они обе считали, что могут узнать по крайней мере одну интересную грань человеческой натуры, общаясь с новым знакомым. Так они познакомились с Кейси, Брэндоном и Вондой.

Брэндон собирал милостыню, говоря, что ему нужны деньги на автобусный билет до Миссури.

— Ты действительно хочешь вернуться в Миссури? — спросила Джулия.

Брэндон решил, что Джулия насмехается над ним, и принялся отпускать шпильки по поводу избалованных богатых девчонок. Но она села рядом с ним на тротуаре, скрестив ноги, и сказала, что ей действительно хочется это знать. Они провели там следующие четыре часа. Просто беседуя.

Но ничто из опыта, приобретенного Рамоной за пределами своего мира, не помогло ей подготовиться к тому, что происходило сейчас в ее реальной жизни. Этот маленький шар привилегированного существования, из которого она выглядывала с таким любопытством, теперь постепенно сдувался. Джулия была мертва. Брэндон и Вонда оклеветали человека, который считал их своими друзьями. А теперь девушка была смертельно напугана, потому что ее матери грозила неведомая опасность.

— Мама! — Рамона уже перешла на крик. — Нам нужно обратиться в полицию.

Мать смотрела на нее, но мыслями была где-то далеко. Ее губы были приоткрыты, но она не проронила ни звука. У ее ног на недавно отполированном паркетном полу лежала коробка, которую передал им Нельсон, когда они вошли в вестибюль, возвращаясь из кафе «Фиштэйл», где любили ужинать, когда отец допоздна задерживался на работе.

Мать уронила коробку на пол, крышка сдвинулась в сторону.

Сотни белых личинок бросились наружу из своего временного пристанища.

На следующее утро Элли и Роган стояли на крыльце невзрачного кирпичного многоквартирного дома на Андерсон-авеню в районе Хай-Бридж.

— Чтобы ученик школы Касден жил здесь ? — изумленно произнес Роган.

Если Джулия и Рамона выросли в шикарных особняках и пентхаусах Манхэттена, то Джейсон Моффит жил с родителями в съемной квартире в Южном Бронксе, в нескольких кварталах от Янки Стадиум.

— Согласно статье в «Нью-Йорк Пост», он был стипендиатом. Касден принимает стипендиатов в целях обеспечения социального и расового разнообразия.

— Так.

— Джейсон получал великолепные оценки на экзаменах. Подлинный шахматный гений. Родители, готовые на все, чтобы дать ему образование. Настоящая история успеха.

— И этот парень умер из-за передозировки героина в Центральном Парке?

— В предсмертной записке он написал, что испытывает чрезмерное напряжение, пытаясь не отставать от этих ребят, которые имеют все. Он был одним из лучших учеников в рейтинге и при этом подвергался насмешкам со стороны своих товарищей по учебе — за то, что носил учебники домой, поскольку был из бедной семьи, за то, что не мог позволить себе ходить по ресторанам и магазинам, в которых эти ребята обретались.

— Черт возьми, — выругался Роган, нажимая кнопку звонка, напротив которой висела табличка с фамилией Моффит. — Жизнь благосклонна далеко не ко всем.

Дженет Моффит ждала их у открытой двери квартиры. Войдя внутрь, детективы увидели многочисленные ящики, наполненные вещами. На стенах виднелись светлые прямоугольники, отмечавшие места, где висели картины.

— Осторожно, не споткнитесь. В комнате еще остался диван, на который можно присесть. Вы сказали, что хотите поговорить о Джейсоне? Может быть, мне позвонить мужу? У него сейчас смена в Мэдисон-сквер-гарден. Он работает там охранником, но может прийти домой, если нужно.

— У нас всего несколько вопросов, — сказала Элли. — Насколько нам известно, вы подавали иск против Дэвида Болта?

— Да. Никогда не думала, мэм, что мы когда-нибудь будем с кем-нибудь судиться.

— В газете пишут, что вы подали иск еще в марте, — сказал Роган.

— Совершенно верно. Но мы достигли соглашения. Мы с Уоллесом все еще ломаем голову, что делать с этими деньгами. Во всяком случае, отсюда мы уезжаем. Все здесь напоминает нам о сыне.

Роган понимающе кивнул.

— Куда вы переезжаете?

— Чуть севернее, в Маунт-Вернон. Впервые в жизни у меня будет свой двор. Уоллес вырос в Джорджии, но мы с Джейсоном никогда не знали ничего иного, кроме квартиры в многоквартирном доме. Хотя бы это немного вдохновляет.

Действительно, не самый богатый пригород Нью-Йорка, Маунт-Вернон был значительным шагом вперед по сравнению с Хай-Бридж. Однако охранник вряд ли смог бы позволить себе взять ипотеку на особняк в этом районе. Вероятно, соглашение оказалось для них весьма прибыльным.

— Долго ли ваш сын страдал маниакально-депрессивным расстройством? — спросила Элли.

— Впервые слышу. У него никогда не было ничего подобного. Да, порой ему приходилось нелегко. Но он не был сумасшедшим. У него не было психического заболевания.

— Почему же он принимал участие в испытаниях?

Женщина сокрушенно покачала головой. Элли стало ясно, что она вряд ли сможет ответить на этот вопрос.

— И вашим адвокатом был Джордж Лэнгстон?

— Да, мэм. Он сразу к нам пришел. Сказал, что всю свою профессиональную жизнь защищал фармацевтические компании и знает, как они действуют. Он предложил представлять наши интересы бесплатно. Его дочь Рамона учится в Касдене, как и наш сын когда-то. Джейсон всегда рассказывал нам, как она добра к нему. Она даже приходила в парк, где он играл в шахматы по уик-эндам.

— Мистер Лэнгстон не говорил вам, что он лично знаком с доктором, против которого вы подали иск?

— Ничего удивительного, ведь он работал на фармацевтические компании.

— Мы думаем, их связывает нечто большее, чем отношения между адвокатом и клиентом, миссис Моффит. Ваш адвокат и Дэвид Болт, проводивший испытания, — близкие друзья.

— Об этом мне ничего не известно. Он сказал нам, что знает все ходы и выходы в этих компаниях и сможет быстро достигнуть соглашения.

— В чем суть иска? В том, что ваш сын не должен был принимать это лекарство, поскольку у него отсутствовало психическое заболевание?

— Я не уверена, что мне следует продолжать этот разговор, детектив. В нашем соглашении содержится особое положение о соблюдении конфиденциальности.

— Этот иск, должно быть, принес вам приличную сумму — такой скорый переезд явно обошелся недешево. Неужели вашему адвокату хватило времени, чтобы все уладить?

— Он сказал, что лучше заключить соглашение как можно быстрее, и мы не хотели тянуть время. Как я уже сказала, мэм, наверное, на этом разговор о моем сыне следует закончить.

Элли бралась за это дело без всякого желания, но в конце концов у нее проснулся интерес, и теперь она говорила себе, что не успокоится, пока не найдет ответы на все вопросы.

Когда они спускались по лестнице, Элли представила, как Дженет Моффит звонит по телефону своему адвокату Джорджу Лэнгстону. Они потратили почти неделю на Кейси Хайнца, и теперь, судя по всему, им придется начинать все сначала.

Рамона держала мать за руку, когда они входили в здание 19-го полицейского участка. Она ощущала себя маленькой девочкой, и прикосновение материнской руки ее успокаивало. Она поддерживала мать, та позволяла ей поддерживать себя, и это само по себе оказывало умиротворяющее воздействие.

Они пришли, чтобы подать заявление, и принесли с собой коробку из-под обуви. Перед тем как отправиться в участок, они водворили обратно выползших из нее личинок. Рамона держала коробку, а мать, надев на руки целлофановые пакеты, засовывала личинок внутрь. И та и другая отворачивали при этом голову в сторону, стараясь подавить отвращение.

Они обмотали коробку упаковочной лентой, завернули ее в пакет для мусора и выставили на террасу. Этим утром мать и дочь решили обратиться в полицию.

Им потребовалась целая вечность, чтобы объяснить офицеру, что произошло. Блог. Угрозы. Теперь эта старая помятая коробка из-под кроссовок «Адидас», наполненная личинками, питающимися гниющими останками цыпленка.

Офицер заглянул в коробку и тут же захлопнул крышку. Он сделал вид, будто его это ничуть не смутило, но Рамона заметила гримасу, мелькнувшую на его лице.

— У вас есть предположение, кто мог сделать это, мэм?

— Нет. Мы уже поговорили с нашим консьержем. Он нашел коробку вчера вечером возле входной двери дома. Эта зона находится вне досягаемости камер слежения. Так, по крайней мере, он мне сказал. Вы не можете снять с коробки отпечатки пальцев или произвести какие-либо другие следственные действия?

— Мы составим заявление и передадим его детективам. С вами обязательно свяжутся.

Рамона видела, что полицейский не воспринимает их всерьез.

— Вы ведь должны снять наши отпечатки пальцев, разве нет?

— Прошу прощения?

— Ну, если эксперты будут искать отпечатки пальцев, им нужно будет исключить нас из числа подозреваемых. — Рамона подняла руки. — Мы обе прикасались к коробке.

Когда они вышли из здания полицейского участка на Шестьдесят Седьмую улицу, вытирая черные кончики пальцев бумажными салфетками, у Рамоны возникло ощущение, что они сделали не все, что должны были сделать.

— Может быть, нам следует позвонить детективам, расследующим смерть Джулии. Им хотя бы известна подоплека.

— Во время их последнего визита к нам они фактически обвинили меня в том, что я сама пишу эти угрозы, чтобы привлечь к себе внимание публики.

У Рамоны возникло желание позвонить им, чтобы напомнить еще раз, что они ошибаются, если думают, будто Джулия угрожала ее матери. Но мать права. Им нельзя доверять. Эти детективы все испортили. Кейси провел в камере пять дней только потому, что они не желали никого слушать.

Может быть, нужно было быть настойчивее в участке и заставить офицера взглянуть на это дело другими глазами?

— Я волнуюсь за тебя, мама.

— Знаю. Мне ужасно не хочется пугать ни тебя, ни себя, но я тоже испытываю беспокойство. Будем надеяться, все обойдется. Спасибо тебе, что пошла со мной. Я буду скучать по тебе в этот уик-энд.

— Ты уверена, что не хочешь остаться дома?

Ее мать планировала провести уик-энд в Ист-Хэмптоне, чтобы поработать над книгой. Рамона считала, что из-за последних угроз в блоге ей следует изменить свои планы.

— Со мной будет все в порядке, дорогая. Это поможет мне развеяться. Почему бы тебе тоже не поехать?

После того как Рамона подслушала допрос с пристрастием, устроенный детективами матери по поводу ее контракта на издание книги, они наконец откровенно поговорили о блоге. Мать рассказала ей о тех ужасных событиях, которые произошли с ней в юности. О том, как ее собственная мать не верила ей. Как она простила мать после ее смерти, но так и не смогла забыть о произошедшем. Как два года назад она начала вести дневник. Как она, ради развлечения, создала блог, и как редактор издательства попросила ее связаться с ней.

И после того как Эдриен рассказала Рамоне свою историю, она продолжала беспокоиться исключительно о дочери. Она заверила ее, что книга будет опубликована под псевдонимом. Что никто не узнает о ее авторстве. Но Рамону это не заботило. Она обняла мать.

— А я бы хотела, чтобы весь мир узнал об этом. Я так горжусь тобой.

С этого момента отношения между ними вновь стали прежними. Они договорились, что больше не будут иметь секретов друг от друга.

Рамона еще раз попыталась уговорить мать остаться в городе.

— Неужели ты не можешь писать дома?

— Там я сделаю больше. И честное слово, чем дальше я окажусь от места, где из коробки выползли личинки, тем будет лучше. Наверное, нам придется заменить паркет. — Эдриен сделала вид, будто ее сотрясает дрожь. — Поверь мне, со мной все будет в порядке.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

Обе понимали, что выполнить это обещание гораздо сложнее, чем предыдущее — не иметь больше секретов друг от друга. Но, как и прикосновение руки матери, ее слова служили для Рамоны утешением.

Здание Парк Манхэттен имело вестибюль, типичный для офисных башен центра города. Много мрамора. Много стекла. Дорогой, но невзрачный дизайн. Организованная после 11 сентября служба охраны, проверяющая удостоверения личности и оформляющая электронные гостевые пропуска.

В данный конкретный день, в данной конкретной офисной башне один из сотрудников службы безопасности уже сделал телефонный звонок, о котором его попросили. Позвонил он Марджин Уотерс, экс-секретарше Джорджа Лэнгстона, бывшего партнера юридической фирмы «Маскал и Бланк». Не может ли она спуститься в вестибюль? Ей принесли букет цветов и требуется ее личная подпись.

— Почему ты думаешь, что она согласится говорить с нами? — спросила Элли.

— Я ничего не думаю, — ответил Роган. — В худшем случае она расскажет Лэнгстону, что мы расспрашивали ее о нем и об этом фарсе с иском против его приятеля Болта. Моффиты наверняка уже поставили его в известность. Насколько я понимаю, по отношению к своим боссам секретарши делятся на две категории: по-собачьи преданные тем, кто к ним добр, и страстно желающие кармического возмездия остальным. Ты встречалась с Джорджем Лэнгстоном. Не показался ли он тебе тем парнем, при виде которого невольно вспоминаешь о Дне Секретарши?

Из кабины лифта вышла женщина, и сотрудник службы кивнул головой в сторону детективов. Марджин выглядела лет на сорок. Одета она была в строгое обтягивающее синее платье. Только черно-белые туфли на шпильке длиной около десяти сантиметров свидетельствовали о том, что она не является юристом в солидной фирме.

Когда полицейские сказали, что хотят задать ей несколько вопросов о Джордже Лэнгстоне, женщина обернулась и бросила взгляд на закрывавшиеся двери лифта, словно намереваясь сбежать от этого разговора.

— Мы могли бы поговорить где-нибудь в другом месте, если вас это больше устраивает, — сказал Роган. На его лице появилась улыбка, которая, как тому не раз становилась свидетелем Элли, оказывала магическое воздействие. — Бьюсь об заклад, вы знаете кафе поблизости, где подают кофе гораздо лучшее, чем наливают автоматы в этом здании. Нам нужна кое-какая информация.

— Вы настоящие полицейские, правда? — Марджин говорила с сильным лонг-айлендским акцентом. — Не какие-нибудь сомнительные частные детективы или что-нибудь в этом роде?

— С какой стати частных детективов должен интересовать Джордж Лэнгстон? — спросила Элли.

— Половина партнеров, которые ушли в прошлом году, либо подали в суд на фирму, либо сами подверглись судебному преследованию со стороны своих клиентов. После сокращения в фирме сложилась ситуация, как в «Короле мух». Все сотрудники знают, что их тут же уволят за помощь любому из представителей старой гвардии.

Теперь Элли тоже улыбалась, дабы соответствовать Рогану. Они заверили секретаршу, что их не интересуют внутренние интриги фирмы, и затем направились в «Старбакс» на Шестой авеню.

Марджин заговорила, не дожидаясь вопросов.

— Эта неопределенность убивает меня. Что понадобилось двум полицейским детективам знать о Джордже ?

Она сделала ударение на его имени, словно уже одно оно свидетельствовало о том, что он едва ли мог представлять для кого-то интерес.

— С одной из подруг его дочери случилась беда, — сказал Джей Джей, следуя их плану плавного перехода к нужной теме. — Информация об отношениях в их семье помогла бы нам разобраться в ситуации.

— С Рамоной все в порядке? Надеюсь, вы не думаете, что она в чем-то виновата?

— О нет, ни в коем случае, — поспешил успокоить ее Роган.

— Слава богу. Такая милая девочка. Трудно представить, что ее вырастил Джордж. Я вовсе не хочу сказать, что он плохой парень, но… Вы с ним знакомы? — Элли и Роган кивнули. — Тогда вам должно быть ясно. Некоторые наши девушки из фирмы находят его восхитительным, но я никогда этого не понимала. Он какой-то… скрытный. Словно постоянно находится в напряжении. Возможно, спокойствие и непринужденность Рамоны служат доказательством того, что генетика главенствует над воспитанием. А может быть, дело в Эдриен. Джорджу с ней чрезвычайно повезло.

Элли уже не верилось, что Марджин успевает дышать между фразами.

— Судя по всему, вы знаете, что Эдриен ей не родная мать?

— Да, конечно. Об этом все знают. Я еще не работала здесь, когда это все произошло, но люди рассказывали. Никто — даже те девушки, которым он нравился, — не мог поверить, что он женится на такой великолепной женщине, такой куколке, как Эдриен. Так что, с одной стороны, непонятно, как ему удалось ее заполучить. Но с другой — Джордж искал других партнерш, тогда как Эдриен была рядом, и это могло ее смущать. Не поймите меня превратно. Джордж очень любит ее. Но в нем очень сильны классовые предрассудки, вы знаете об этом? — Детективы не знали, но готовы были узнать. — Костюм из полосатой индийской ткани летом. Галстук-бабочка. Он хочет, чтобы его принимали всерьез. Но, — она понизила голос до шепота, — вы в курсе, что его отец был управдомом? Да, именно так. Он происходит из небогатой семьи. Можно было бы подумать, что он гордится этим, но… По крайней мере, он женился на замечательной женщине и вырастил прекрасную дочь. Это кое о чем говорит.

— А как насчет друзей? — спросил Роган.

— Примерно то же самое. Он всегда стремился подняться вверх по социальной лестнице. Сказать честно? Я думаю, его из-за этого и выставили. И у него случались проблемы с привлечением клиентов. Люди чувствуют, когда вы не уверены в себе.

— Он не водил дружбу с каким-нибудь важным доктором? — будто между прочим спросила Элли.

— А, это Дэвид. Дэвид Болт. Да, они знакомы еще со школы. Дэвид однажды сказал мне — уверена, Джордж был бы недоволен, узнай он об этом, — что отец Джорджа был управдомом в многоквартирном доме, где жила семья Дэвида. Так они и стали друзьями. Даже, скорее, братьями — знаете, как это бывает у парней? Они умеют дружить лучше, чем мы, девушки, как это ни прискорбно. Дэвид и устроил Рамону в эту престижную школу. Я как раз составляла письмо директрисе. В самом деле, Джорджа могли выгнать еще раньше, если бы Дэвид не подбрасывал ему время от времени работу.

— Что это была за работа?

— Как правило, тяжбы фармацевтических компаний. Иногда это была работа для патентного департамента. Однажды он занимался строительным проектом для Нью-Йоркского университета. Но все это были мелкие контракты, и погоду в фирме Джордж не делал. Ну и в конце концов его попросили.

Марджин почти допила свой пенистый кофейный напиток с шапкой из взбитых сливок и начала поглядывать на часы. Элли и Роган поблагодарили ее за информацию и записали ее домашний телефон на тот случай, если она понадобится им опять.

— Я вовсе не хотела изображать Джорджа плохим парнем, — сказала Марджин. — Когда я завожусь, меня трудно остановить. И почему-то всегда легче говорить о недостатках, чем о достоинствах. По своей сути Джордж очень хороший человек.

Очевидно, угрызения совести по поводу не вполне лестной характеристики, данной ею Джорджу Лэнгстону, продолжали преследовать женщину, поскольку, когда они вышли на Шестую авеню, она продолжила разговор, вынимая из сумочки мобильный телефон.

— В ту самую неделю, когда я по его просьбе составляла рекомендательное письмо для Рамоны от имени доктора Болта, мне пришлось работать с раннего утра до позднего вечера, так как срывался контракт. В качестве благодарности он организовал мне уик-энд за городом. Заказал автомобиль туда и обратно и все такое. У них там были эти маленькие милые ламы. Взгляните, ну разве не прелесть?

Элли из вежливости посмотрела на дисплей мобильного телефона. Марджин, простодушная женщина с Лонг-Айленда, считала, что она провела уик-энд с ламами.

Изображенные на фотографии двое животных были не ламами, а альпаками. На заднем плане виднелся красный амбар с зеленой покатой металлической крышей.

По выражению лица Рогана Элли поняла, что он тоже вспомнил. Увидев этих животных на странице Джулии Уитмайр, он принял их за козлов.

— Да, действительно прелесть, — согласилась Хэтчер. — Это было очень мило с его стороны столь щедро отблагодарить вас. Это поместье Лэнгстонов?

Если семья Рамоны имеет альпак в загородном поместье, это объясняет то, что Джулия тоже проводила там время.

Марджин кивнула:

— Да. В Паунд-Ридж. Ничего особенного, похоже на обычную хижину, но много земли, и можно хорошо отдохнуть.

У Элли зазвонил телефон. Она отошла к краю тротуара, предоставив Рогану возможность попрощаться с секретаршей.

— Хэтчер слушает.

— Это детектив Шон Доэрти из девятнадцатого участка. Я только что получил заявление по поводу преследования и уже было собрался списать его в разряд бесперспективных дел, как вдруг увидел имя заявительницы в вашем отчете по делу об убийстве, к расследованию которого вы приступили в прошлый понедельник. Кажется, ваша жертва, Джулия Уитмайр, разместила нечто вроде угрозы в блоге, принадлежащем Эдриен Лэнгстон?

— Совершенно верно. Значит, Эдриен Лэнгстон все-таки подала заявление по поводу комментариев в ее блоге?

— Теперь это уже не только комментарии. Личная коллекция улик миссис Лэнгстон пополнилась коробкой, полной личинок.

— Прошу прощения, чем пополнилась? — переспросила Элли.

— Консьерж передал ей посылку, на которой было указан ее имя: коробку из-под кроссовок «Адидас», наполненную этими мерзкими созданиями. У парня, раскрывшего ее, едва не вывернуло желудок. На дне лежала половина сгнившего цыпленка. Так что, это реально или нет?

— Если личинки были реальными, то я бы сказала да, это реально.

— Давайте не будем устраивать свару. Я спрашиваю, может ли это иметь какое-то отношение к вашему делу об убийстве?

Элли ненавидела слово «сварливый». Оно ассоциировалось у нее с маленькой тявкающей и щипающей за лодыжки собачонкой. Она не щипала за лодыжки, а кусала. А когда она кусала, то старалась поразить самое уязвимое место. Да, в ней была определенная доля стервозности.

— Ладно. Пришлите нам заявление. И не могли бы вы передать эту коробку в лабораторию для проведения анализа?

— Уже сделано.

— Оперативно.

— Я сказал бы вам, что это наша работа, но нам просто хотелось как можно быстрее избавиться от этой гадости.

Когда Хэтчер закончила разговор, Роган разблокировал дверцы «Краун Виктории».

— О каких это личинках ты сейчас вела речь?

— Мне нужно заехать в криминалистическую лабораторию. И мы должны еще раз побеседовать с Эдриен Лэнгстон.

— Спасибо, Нельсон. Пусть он поднимется.

Рамона приоткрыла дверь, как делала всегда после того, как просила консьержа пропустить к ним гостя. Но потом она передумала и вышла на лестничную площадку. Ей хотелось увидеть Кейси как можно быстрее.

Когда вчера вечером его освободили из заключения, он тут же ей позвонил. Но из-за этой ужасной коробки девушка не могла оставить мать. Нужно было навести порядок. Потом она помогала ей собраться в поездку на Лонг-Айленд. Когда Рамона закончила, в Центре Надежды наступил комендантский час, и Кейси не мог выйти.

Единственное, что она могла теперь для него сделать — подождать его на лестничной площадке.

Увидев, как Кейси выходит из кабины лифта, Рамона удивилась своей реакции. Это была худшая неделя в ее жизни. Хуже того, что произошло за последние дни, невозможно было представить. Джулия умерла. Ее матери угрожают. Полиция обвинила Кейси в том, что он не мог совершить.

Но при виде друга она улыбнулась — впервые после того, как узнала о смерти Джулии, — и заключила его в объятия. Они никогда прежде не обнимались. Разумеется, они клали друг другу руку на плечо, прикасались губами к щеке при встрече, но обнимались впервые. К своему удивлению, она прижалась лицом к его шее, но тут же отпрянула, надеясь, что он не заметил этой виноватой поспешности.

— Я так рада, что они наконец осознали свою ошибку в отношении тебя, — сказала девушка, подталкивая друга внутрь квартиры. — В Центре Надежды у тебя все в порядке?

— Во всяком случае, в приюте для бездомных лучше, чем в камере предварительного заключения.

— Может быть, ты некоторое время поживешь здесь? Я сегодня вечером поговорю с отцом…

Кейси махнул рукой.

— Я вовсе не намекал на то, что мне требуется пристанище. Миссис Чан все пытается успокоить и подбодрить меня. Мой адвокат считает, что я мог бы подать иск против отца Джулии и этих охранников. Но я не знаю, стоит ли это делать. Мать Джулии чувствует себя так ужасно, что даже предложила мне остаться у них в доме вместе с ней, до тех пор пока у меня все не наладится. Кроме того, организация, которая предоставила мне адвоката, собирается помочь мне в поисках работы. Они даже спрашивали, не хочу ли я поступить в колледж. У меня такое ощущение, будто я могу извлечь из всего этого какую-то пользу для себя.

— Это же здорово, Кейси.

— Это, конечно, не Колумбия или что-нибудь в этом роде, но все же. Посмотрим, что из этого выйдет. Я не хочу возлагать большие надежды на будущее.

— Может быть, пройдя все это, ты вправе возлагать большие надежды на будущее.

Рамона увидела голод в его глазах и отвела взгляд в сторону, вновь испытав чувство вины. В этот момент раздался телефонный звонок. Нельсон сообщил, что пришли детективы Хэтчер и Роган из Департамента полиции Нью-Йорка, которые хотят поговорить с ее матерью.

— Пропустите их, — сказала Рамона. — Думаю, эти детективы должны извиниться перед нами за то, что произошло на прошлой неделе.

Элли привыкла иметь дело с предвзятостью по отношению к себе. Это типичная ситуация в жизни любого полицейского. Но шестнадцатилетние девушки ведут себя совершенно невыносимо, и эту манеру общения Элли находила особенно занудной.

— Мама сейчас за городом. Она работает над книгой. И скрывается от безумца, который преследует ее. Зато здесь Кейси. Наконец-то его выпустили из тюрьмы.

Роган был явно не в том настроении, чтобы выслушивать подобные тирады.

— Ты высказалась, Рамона?

— Еще нет. Я говорила вам, что Джулия никогда не стала бы угрожать моей матери. Я говорила вам, что Кейси невиновен. И я говорила вам, что боюсь за мать. Я фактически умоляла вас прислушаться к моим словам. Я доверяла вам.

Слова этой избалованной девчонки вызывали у Элли раздражение, но последняя фраза — о том, что она доверяла им, а они подвели ее — была слишком близка к истине, чтобы ее можно было просто проигнорировать.

— Поэтому твоя мать подала заявление в девятнадцатый участок, а не нам?

Рамона опустила голову.

— Мы думали, что вы не станете нас слушать и кто-то другой, может быть, воспримет это более серьезно.

— Мы воспринимаем это вполне серьезно. Я уже распорядилась отправить коробку из-под обуви для проведения анализа. Но ты права. Мы совершили ряд ошибок и потеряли несколько дней.

Рамона хотела что-то сказать, но тут вмешался Кейси:

— Послушай, все нормально. Они делали то, что считали правильным в сложившихся обстоятельствах.

— Но это потому что…

— Я знаю. Верь мне — я знаю, какой вред причинили мне эти чертовы охранники. Не говоря уже о Брэндоне и Вонде.

Услышав эти имена, Элли едва не застонала.

— Если мы найдем этих двух идиотов, я лично сопровожу их в тюрьму.

— Вряд ли они вернутся. Представляете, Брэндон имел наглость прислать мне сегодня сообщение по электронной почте с извинениями.

У Рамоны появился новый повод для ярости.

— Вот это здорово! Как будто извинениями можно компенсировать то, что из-за него тебя чуть не обвинили в убийстве!

— Он написал, что это была идея Вонды, и я ему верю. К тому же Вонда сбежала среди ночи, прихватив с собой все деньги, полученные ими от Уитмайров, бросив его в Айдахо. Сейчас Брэндон в Портленде. Без денег. Без миссис Чан.

— Есть какие-нибудь шансы заставить их вернуться? — спросила Рамона.

Элли покачала головой. Уже была выдана санкция на арест Брэндона и Вонды за препятствие осуществлению правосудия и выманивание обманным путем денег у Уитмайров, но они едва ли будут когда-нибудь экстрадированы в Нью-Йорк.

— Этот идиот действительно думал, что Центр Надежды примет его обратно. «Мне не верится, что я натворил такое. Нам было хорошо в Центре Надежды, и люди вроде Джулии и Рамоны помогали нам». И вот благодарность. Направил полицейских по ложному следу, в то время как те должны были выяснять, что в действительности произошло с Джулией.

— Нам очень жаль, что так получилось. Но мы пришли сюда, чтобы попытаться помочь твоей матери, Рамона. Мы все хотим помочь ей, не так ли? — Элли видела, что Рамона все еще хочет что-то возразить, но в конце концов девушка кивнула. — Твоя мать в Ист-Хэмптоне одна?

— Да. Отец на работе.

— Она всегда ездит туда одна?

Рамона пожала плечами:

— Да нет, не всегда. Но вы знаете, отец довольно много работает, пытаясь поднять на ноги свою фирму. Поэтому мы с мамой нередко предоставлены сами себе. А в последнее время она все чаще уединяется. Я не знала, почему, пока не поняла, какое значение имеет для нее блог. А в последние несколько месяцев она часто уезжала из дома, чтобы работать над книгой.

Элли не подумала об этом, когда беседовала с бывшей секретаршей Джорджа об альпаках, но она не относила Лэнгстонов к категории людей, достаточно состоятельных, чтобы владеть загородной собственностью.

— А у вас есть поместье за городом? — спросила Элли.

Рамона покачала головой.

— Только дом на побережье. Ах да, у отца имеется ферма в Паунд-Ридж. Но эту землю он купил совместно с несколькими друзьями у юридической школы. Это скорее инвестиция.

— Настоящее действующее ранчо, не правда ли?

— Ну да. Коровы и даже альпаки. Они наняли местных парней, которые выполняют всю работу, но я думаю, отцу нравится на время уик-энда становиться ковбоем.

— А ты? Тебе там нравится?

— Нисколько. Мама говорит, я бы возненавидела это место. Там совершенно нечего делать, и дом мало похож на дом. Это больше похоже на логово, в котором отец и его друзья два раза в год играют в покер и делают вид, будто они на двадцать лет моложе. Мама была там всего раза два. Я вообще никогда.

— Никогда?

Рамона покачала головой.

Фотография Джулии в сельской местности приобретала новый смысл. Может быть, несколько секретарш из бывшей юридической фирмы Джорджа Лэнгстона были не единственными девушками, видевшими в нем не только недостатки, но и достоинства?

— А в прошлый уик-энд твой отец ездил туда?

— Да. Но в субботу вечером он уже вернулся домой.

Роган едва заметно кивнул Элли. На его языке жестов это означало «прекрасно сделано». Они выяснили то, что хотели выяснить.

— Ты не будешь возражать, если я воспользуюсь твоей ванной, прежде чем мы уйдем?

Их лейтенант сидела в кресле, запрокинув голову назад и держа дрожащей рукой бутылочку «Визина» над трепещущим веком.

— Проклятая лазерная коррекция. Это ты убедил меня сделать ее, Роган. А что у тебя, Хэтчер? Контактные линзы?

— У меня отличное зрение. Единичка.

— Еще одна причина ненавидеть вас обоих. Так сколько еще раз вы собираетесь менять свое мнение относительно этого дела?

— Ты не можешь обвинять нас в том, что мы споткнулись на Кейси Хайнце, — сказала Элли. — Во всем виноват Билл Уитмайр. Мы сразу сказали, что участие в расследовании Эрла Гандли — это плохая новость.

Замечание Элли, в сущности, не было упреком, но вырвавшийся у Такер стон свидетельствовал о том, что она вспомнила, как ей ручались за бывшего полицейского.

— Вот это поистине ухаб. Ухабище. Ладно, доложите мне еще раз, что у вас имеется на Джорджа Лэнгстона.

Элли вкратце рассказала ей об инвестиционном участке Лэнгстона в Паунд-Ридж и фотографии Джулии.

— Мы все время подозревали, что Джулия встречалась с каким-то мужчиной и не хотела, чтобы об этом знали ее друзья, даже Рамона. Кроме того, мы знали о ее влечении к недоступным — взрослым мужчинам. Если ее возлюбленным был Джордж Лэнгстон, это объясняет, почему Джулия ничего не говорила Рамоне. И это также могло послужить причиной, по которой Джулия поместила угрожающий комментарий в блоге Эдриен.

— А что вы знаете о Джордже Лэнгстоне?

— Два дня назад в квартиру Лэнгстонов звонил адвокат, специалист по семейному праву, а это может означать, что Джордж подумывает о разводе. И у него имелось несколько мотивов для убийства Джулии. Возможно, она собиралась рассказать Эдриен или Рамоне об их связи, или узнала что в его сотрудничестве с родителями Джейсона Моффита не все чисто. Судя по всему, Джордж добился расположения Моффитов, дабы убедить их отозвать за деньги свой иск против его друга Дэвида Болта. Он затыкает им рот, а Болт продолжает свой бизнес.

— Слишком много «может быть» и «возможно», — сказала Такер. — И почему Лэнгстон взялся за дело, представляющее собой столь очевидный конфликт интересов? Он может потерять свою лицензию.

— Мы видели людей, творивших вещи и похуже ради дружбы. Болт мог заплатить ему, чтобы он замял это дело. Насколько нам известно, Лэнгстон сейчас зарабатывает значительно меньше, чем тогда, когда работал в фирме, но образ жизни его семьи не претерпел изменений: Рамона учится в той же школе, они живут в той же шикарной квартире и отдыхают в том же доме в Ист-Хэмптоне.

— Мы просим дать нам пару дней для отработки этой версии, — сказал Роган. — Без привлечения дополнительных сил. Только мы вдвоем.

— Вы вечно темните. Наводите тень на плетень. «Без привлечения дополнительных сил. Только мы вдвоем». Но в этом-то все и дело. Только вы вдвоем этим делом и занимались с самого начала. И теперь решили, что у вас, наконец, появилась версия. Но Эдриен Лэнгстон продолжает получать угрозы. Какое отношение к делу имеет этот Джеймс Гриско?

— Сейчас у нас о нем крайне мало информации, — сказала Элли. — Лишение водительских прав за управление автомобилем в нетрезвом состоянии в начале девяностых, затем арест по обвинению в убийстве в тысяча девятьсот девяносто пятом в возрасте двадцати трех лет в Буффало. Жертвой был сорокадевятилетний белый мужчина, страховой агент по имени Уэйни Купер. Прокурор утверждал, будто Гриско подстерег его и заколол ножом. Он согласился на пожизненное заключение, чтобы избежать смертного приговора, но четыре месяца назад был освобожден после дачи показаний против сокамерника.

— Вы связывались с надзирающим за ним офицером?

— Я звонил ему сегодня утром, — сказал Роган. — Он не имеет понятия, где этот парень. Насколько ему известно, Гриско чист. Он получил водительские права штата Нью-Йорк, а значит, должен находиться в Буффало, но отпечатки его пальцев обнаружены на коробке из-под обуви здесь, в Манхэттене. Пока у нас нет точной информации, мы предполагаем, что Лэнгстон заплатил ему несколько долларов за то, чтобы тот оставил коробку у входной двери дома.

— Будьте так любезны, проверьте ваше предположение.

Детективы кивнули, поскольку ничего другого им и не оставалось. Им пока неизвестно еще очень многое.

— И если Джордж Лэнгстон — именно тот, за кого вы его принимаете, зачем ему подсовывать коробку с личинками своей жене?

— Угрозы начались после того, как Эдриен подписала контракт на издание книги, — сказала Элли. — Возможно, ему не хотелось, чтобы она предавала огласке свои тайны. Нам нужно точно знать, как он относится к ее блогу и книге. Теперь, когда Эдриен действительно испугалась, мы надеемся, что страх заставит ее быть чуть более откровенной с нами.

— Разумеется. Наверняка она воспылает к вам любовью после того, как вы тактично намекнете ей, что ее муж, возможно, трахал лучшую подругу их дочери.

— Понятно, что нам придется нелегко, — сказала Элли. — Я умею извиняться, если в этом возникает необходимость.

— Занятно. Что-то раньше я этого не замечала. — Такер просмотрела записи в блокноте, которые только что сделала. — Хорошо, продолжайте над этим работать. Сначала поговорите с Эдриен. Выясните, что именно ее муж знает об этой книге и как он к ней относится.

— Эдриен сейчас находится в их доме в Ист-Хэмптоне. Ты хочешь, чтобы мы подождали до завтра?

Было уже четыре часа. Поездка туда заняла бы слишком много времени.

— У вас наконец есть подозреваемый. Я вас хорошо знаю. Поезжайте. И принесите мне бутерброд с лобстером. А завтра попробуйте разыскать этого Джеймса Гриско. Если с его помощью вы сможете установить связь между Лэнгстоном и этой коробкой из-под обуви, то это действительно будет кое-что.

Выйдя из кабинета Такер, Элли увидела Макса, сидевшего за ее столом.

— Привет.

— У тебя есть секунда свободного времени?

У нее не было ни секунды. В самом деле. Но тут вмешался Роган, услышавший их разговор.

— Мне нужно кое-что забрать из раздевалки. У тебя есть целых десять секунд.

Оказавшись на Двадцать Первой улице, они некоторое время шли молча, пока не удалились от группы полицейских, куривших возле здания участка.

— Извини, что я вот так заявился к тебе на работу.

— Тебе не нужно извиняться.

— Я много думал прошлой ночью. — Элли звонила ему, чтобы узнать, придет ли он. Впервые за все время их отношений Макс не перезвонил ей. — Мне не удалось ни на минуту сомкнуть глаз. Я совершенно измучен и вряд ли смогу заснуть сегодня.

— Хорошо. Что я должна сделать? — Ей стало не по себе.

— Мне очень хотелось увидеть тебя. Нам нужно поговорить. Меня расстроило твое решение, касающееся нас обоих, но теперь я тоже принял решение.

Она знала, что все кончится этим. Прошла неделя с того момента, когда они оба поняли, что по-разному рисуют свое совместное будущее. Они делали вид, будто преодолели эту проблему, но, конечно, это было не так. Как могли они преодолеть ее?

— Пожалуйста, не делай этого, Макс. Не нужно.

— Ты можешь просто выслушать меня?

Она знала, что, так или иначе, необходимо прекратить этот разговор. Он расставался с ней. Здесь, на тротуаре. Перед тем, как она должна была сесть с Роганом в автомобиль, чтобы отправиться в трехчасовую поездку.

— Я… Мы можем поговорить об этом позже?

— Ты меня не слышала? Я ушел с работы, поскольку не могу ничего делать. Мне нужно сказать это сейчас.

— Пожалуйста…

Умоляющие нотки в голосе Макса вызвали у нее приступ раздражения.

— Я люблю тебя, Элли.

— Я тоже люблю тебя.

В отличие от его признания, в ее не было призвука «но» в конце.

— Так больше не может продолжаться. Мы никогда не знаем, где будем спать в ближайшую ночь и когда увидимся в следующий раз. Мы встречаемся уже год, а ты до сих пор не знакома с моими родителями. И с моими друзьями.

— Я знакома с твоими друзьями, — возразила она.

— Ты сталкивалась с некоторыми из них по работе. Это совсем другое. Мы развлекаемся, говорим о делах, но это не настоящие отношения. Я знаю, между нами может быть нечто большее, но мне нужно быть уверенным в том, что ты хочешь этого.

— Конечно же хочу. И конечно же наши отношения настоящие.

Это были самые настоящие отношения, какие у нее когда-либо были.

— Я хочу, чтобы мы жили вместе.

Такого Элли не ожидала. У нее с души камень свалился.

— Мы практически живем вместе.

Макс покачал головой:

— Нет. Мы лишь проводим почти каждую ночь вместе. Это не одно и то же. Я хочу, чтобы у нас был наш общий дом, общая жизнь. Чтобы мы вместе проводили уик-энды и отпуска.

— Когда в последний раз у тебя и у меня был отпуск?

На его лице промелькнула улыбка.

— Да, в самом деле. Я хочу, чтобы мы планировали отпуска на пять лет вперед. Я хочу, чтобы мы принимали друг друга в расчет во всех отношениях.

— Я принимаю тебя в расчет. И всегда принимала, с тех пор, как мы познакомились.

— Ты прекратишь оспаривать все, что я говорю? Возможно, я совершил ошибку, говоря о проблеме, которую необходимо решить. Главное, я люблю тебя и хочу, чтобы мы были вместе. Я так жаждал сказать тебе это, что не пошел на совещание и примчался сюда, чтобы увидеть тебя. Скажи «да», и я уеду совершенно удовлетворенный.

Разумеется, Элли думала о совместной жизни. И когда эта мысль приходила ей в голову, она влекла за собой практические вопросы. Где они будут жить? Достаточно ли велики их квартиры, чтобы они могли жить вдвоем в одной из них? Если они найдут новое жилье, как будут делить расходы на него? Сможет ли она решиться на переезд из своей квартиры?

Макс, очевидно, задавался теми же вопросами.

— Мы найдем более просторное жилище. Если мы объединим бюджеты, то сможем даже снять квартиру с двумя спальнями. А Джесс может остаться в твоей квартире и платить за нее — если захочет.

На своем нынешнем рабочем месте Джесс трудился дольше, чем на любом другом предыдущем, но он был еще не в состоянии в одиночку оплачивать их квартиру.

— Мне нужно поговорить с ним…

— Это все детали, Элли. Скажи, что ты хочешь, чтобы это произошло, и это произойдет, я уверен. — Макс заправил прядь волос ей за ухо и погладил по щеке. — Ты, вероятно, ищешь причину, чтобы сказать «нет».

Он все понимал неправильно. Она хотела сказать «да». Она хотела распаковывать коробки с вещами и спорить с ним по поводу расстановки мебели. Она хотела просыпаться рядом с ним каждое утро.

И отнюдь не практические вопросы — стоимость аренды, квадратные футы и прочее — удерживали ее от согласия с этим предложением, которого она ждала на протяжении нескольких месяцев. Как бы ей ни хотелось этого, она не могла игнорировать причину, по которой он предлагает ей это сейчас.

— Ты считаешь, что нам следует съехаться, зная о различиях наших взглядов на будущее? Ситуация для нас обоих только осложнится, если ты…

— Нам не нужно решать это сейчас. Это будет потом. Мы примем более масштабные решения позже — совместно.

Она увидела Рогана, стоявшего перед зданием участка с ключами в руке и наблюдавшего за ними.

— Но я говорила тебе, что одно масштабное решение уже принято. Ты просишь меня измениться.

Элли однажды жила вместе с бойфрендом. Он тоже хотел, чтобы она изменилась. Он никак не мог взять в толк, зачем ей нужно служить в полиции, если она могла вести спокойную жизнь жены инвестиционного банкира. Когда она поняла, что нужно уходить, идти ей было некуда. Она продолжала жить в его доме и спать с ним до тех пор, пока один из друзей Джесса не решил перебраться в Нэшвилл, после чего у нее наконец появилось собственное жилье.

— Ты говорила мне, что каждый твой парень хотел, чтобы ты изменилась. Я не хочу, чтобы ты когда-либо менялась, по крайней мере ради меня, ради кого бы то ни было, кроме самой себя. Но я знаю тебя, Элли. Ты можешь мне не верить, но я знаю, что в твоей жизни есть пространство для роста. Это совсем не то же самое, что просить тебя измениться. Я лишь прошу тебя проявлять бо́льшую гибкость. Не торопить себя с окончательным решением. Освободить в своей жизни место для другого человека. Осознать, что жизнь представляет собой непрерывный процесс познания себя и что порой ты узнаешь себя лучше, когда рядом с тобой кто-то есть.

Он уже говорил все это в ту первую ночь, когда они ссорились. Не все следует видеть в черно-белом цвете. Может быть, но большинство вещей имеют именно этот цвет.

Роган рассматривал свои ботинки, поигрывая ключами.

— Черт возьми. Роган ждет. Мы должны разыскать Эдриен Лэнгстон.

— Ты не хочешь сказать «да» до отъезда?

— Только не таким образом, Макс. Я хочу сказать «да», но хочу, чтобы это было по-настоящему. Чтобы мы оба чувствовали это.

— Ладно, я понял. Предложение остается в силе.

— Мы еще все обдумаем, хорошо? Обещаю. Я люблю тебя.

Он кивнул, но ничего не ответил и пошел своей дорогой.

В шестой раз на протяжении одной мили Роган включал подсветку приборной панели. Шоссе номер 27 было безнадежно запружено автомобилями.

— Неужели все они едут в Ист-Хэмптон?

Назвав то, по чему они ехали, «Шоссе 27», штат совершил ошибку. Нужно было назвать это «Пробка 27», «Парковка 27» или «Шоу Модных Автомобилей 27». Каждый День памяти это двухрядное шоссе, соединявшее Уотермилл, Бриджхэмптон, Ист-Хэмптон, Эмэгэнсетт и Монтаук превращалось в скопище «Порше», «Рэндж Роверов» и «Ягуаров», перевозивших элегантных пассажиров между пляжем, изысканными ресторанами и дизайнерскими бутиками. Ехали они с черепашьей скоростью.

— Что с тобой? — спросил Роган. — Ты всю дорогу смотришь в окно. Это как-нибудь связано с появлением Донована?

Элли не хотелось говорить о Максе с кем бы то ни было. Это было бы сродни предательству.

— Я думаю, ты вполне соответствуешь окружению своим черным «БМВ» и модным костюмом «Джозеф Эббоуд».

— Должен тебя огорчить, но «Джозеф Эббоуд» уже не в моде. Это «Валентино».

— Ты понимаешь, что я имею в виду. Подожди. Здесь поверни направо.

Они решили не предупреждать Эдриен о своем приезде по телефону. Иногда ошеломленный вид свидетеля бывает красноречивее его слов. Они хотели посмотреть, каким станет выражение ее лица после того, как она увидит фотографию Джулии на ранчо. Они хотели посмотреть, как она отреагирует на вопрос по поводу звонка на их домашний телефон от адвоката, специализирующегося на разводах. Им нужно было присутствовать лично в тот момент, когда они выдвинут предположение, что ее муж спал с девочкой, к которой она относилась как к дочери.

Иногда детективам приходилось быть жестокими.

Элли продолжала выполнять функции штурмана. Миновав поворот в сторону гольф-клуба Мэйдстоун, они увидели кромку воды.

— Приехали. Последний поворот. Бери вправо. Дом Лэнгстонов должен находиться слева.

Как только Джей Джей повернул, справа вспыхнул свет мигалки. Сначала они увидели возле перекрестка один автомобиль патрульной службы полиции графства Саффолк с маркировкой «Ист-Хэмптон», но дальше стоял еще один, а также два автофургона и карета «Скорой помощи».

Офицер в униформе, стоявший рядом с первым автомобилем, поднял руку, требуя, чтобы они остановились. Роган опустил стекло и выглянул из окна:

— В чем дело, парень?

Этот вопрос был своего рода кодовой фразой, которую произносили полицейские, когда их останавливали коллеги. Слова «в чем дело, парень?» означали, что он находится при исполнении служебных обязанностей.

По мнению Элли, полицейский значок действовал не менее эффективно, чем кодовая фраза. Она продемонстрировала его, высунув в окно.

— Взломщик, — пояснил офицер. — Разбил камнем заднее окно. Хорошо, что жилец был вооружен. Парню не позавидуешь — получить шесть пуль…

— Это случайно произошло не в доме Лэнгстонов? — спросила Элли.

Она назвала адрес.

— Откуда вы знаете? Бедная женщина сильно напугана, но ей повезло. В доме работают детективы из отдела убийств полиции графства Саффолк. Они изъяли у взломщика бумажник. Я слышал, он отсидел пятнадцать лет. Убийство. Получил пожизненный срок, но вышел раньше. Должно быть, находится в доме. Хорошие парни — плохие парни, один — ноль.

Пожизненный срок за убийство. Отсидел пятнадцать. Что-то очень знакомое.

— Плохого парня, часом, зовут не Джеймс Гриско?

— Да, они называли это имя. Нет, серьезно, откуда вам все это известно?

Роган пил уже третью чашку кофе с того момента, как они приехали в полицейский участок Ист-Хэмптона. Было два часа ночи, и все выглядели измученными.

— Странно, что она отказалась от услуг адвоката.

Роган допил остатки кофе.

Они наблюдали за Эдриен Лэнгстон и детективом отдела убийств полиции графства Саффолк Марси Ховард через окно одностороннего вида комнаты для допросов.

— Ей не нужен адвокат, если это была самооборона, — сказала Элли.

— Так полагают бедняки. Богачи из Манхэттена звонят адвокату каждый раз, когда от них требуется подпись.

— Пока она и сама неплохо справляется.

Поначалу Марси Ховард воспротивилась тому, чтобы детективы принимали участие в следственных действиях, настаивая на том, что происшествие относится к ее юрисдикции. Но, узнав, что они проводят собственное расследование, согласилась предоставить им возможность следить за допросом. Она даже несколько раз делала перерыв, чтобы сообщить им последние сведения — голосом, выдававшим ее южное происхождение.

Судя по всему, Джеймс Гриско проник в дом с целью причинения вреда Эдриен. На полу кухни был найден камень, и вокруг него лежали осколки стекла. Следы борьбы начинались уже в кухне, продолжались в столовой и заканчивались в кабинете, где Эдриен удалось достать из нижнего ящика письменного стола мужа револьвер. Зарегистрированный револьвер 38 калибра был приобретен двенадцать лет назад, после того как первой жене Джорджа стало казаться, будто кто-то следит за их домом. Эдриен выпустила все шесть пуль, попав Гриско сначала в плечо, а затем в голову, — и этот выстрел оказался смертельным. Возле его тела был обнаружен нож.

Они наблюдали через стекло за тем, как Эдриен рассказывает детективу Ховард историю о своем блоге, контракте на издание книги, угрожающих комментариях, коробке с личинками и нападении Гриско.

— Когда вы подали заявление в полицию?

— После появления коробки. До тех пор я считала, что это только слова и что полиция ничего не сможет сделать.

— И вы понятия не имеете, кто такой этот Джеймс Гриско и почему он на вас напал?

— Нет. Мы с ним никогда не встречались, и его имя мне незнакомо.

Роган забарабанил по столу костяшками пальцев.

— Ладно. Я вижу, вы устали. Сейчас вас отвезут домой.

Когда Ховард вышла из комнаты для допросов, она очень удивилась, увидев их.

— Вы все еще здесь?

— Разумеется, — сказала Элли. — Да, вечернее происшествие в вашей юрисдикции, но мы считаем, что оно может иметь отношение к нашему делу в Манхэттене.

— Смерть девушки-подростка.

— Совершенно верно.

Они вкратце изложили ей суть дела, но было видно, что она с трудом следит за деталями их рассказа.

— Хорошо. Сейчас я собираюсь позвонить дежурному заместителю окружного прокурора, и на этом, по всей видимости, мы закончим.

— То есть?

— А что вы еще хотите, детективы? Законопослушный гражданин применил в целях самообороны зарегистрированный револьвер против осужденного убийцы, отпечатки пальцев которого, по вашим словам, были обнаружены на коробке с личинками, подброшенной к дверям подъезда основного жилища потерпевшей, и который специально приехал сюда, чтобы проникнуть в ее дом, в то время когда она находилась там одна. Я говорила, что возле его тела был найден нож, не так ли? Рядом с правой рукой.

— Мы думаем, что Гриско мог послать сюда муж Эдриен, Джордж Лэнгстон.

— Знаю. Вы уже говорили мне об этом, детектив. Вот как смотрю на сложившуюся ситуацию я. Как долго вы занимаетесь этим делом? Неделю? Испытание лекарств, преследование в Интернете, девушка, найденная мертвой в ванне, — все это происходило на Манхэттене. Насколько мне известно, Джеймс Гриско приехал сюда впервые и из-за этого погиб. Уверена, я точно знаю, каким образом и почему это произошло. Мы снимем отпечатки пальцев на ноже, поручим нашим экспертам взять пробы крови и исследовать баллистику выстрелов. И пока в моем распоряжении не окажется информация, свидетельствующая о противном, я буду рассматривать миссис Лэнгстон в качестве невиновного гражданина. В самом деле, кое-кто может посчитать ее героиней. В этой истории вполне может быть нечто большее, но, если только вы мне не скажете, что смерть Джеймса Гриско была неоправданной, я буду считать, что это ваша история, а не моя.

— Но…

Элли ощутила руку Рогана на своем бицепсе.

— Похоже, ваш напарник понимает, что я хочу сказать, детектив Хэтчер. Некоторые из моих коллег будут пытаться оспаривать вашу компетенцию. Возможно, они уже просили вас уехать отсюда. На мой взгляд, вы вправе искать ответы на оставшиеся у вас вопросы по поводу того, что могло произойти в этом городе. Я не буду препятствовать вам в этом.

В этот момент они услышали доносившийся из коридора возбужденный голос:

— Моя жена! Где моя жена? Эдриен Лэнгстон! Я должен видеть ее! Эдриен! С ней все в порядке?

Детектив Ховард открыла дверь в коридор:

— Вы мистер Лэнгстон? Очень хорошо, сэр. Не волнуйтесь, все в порядке. Ваша жена находится здесь. Думаю, самое время отправить ее домой.

Она провела его мимо них к комнате для допросов, и Джордж, казалось, не заметил их присутствия. Открылась дверь, и он бросился к своей жене, упал перед ней на колени и заключил ее в объятия.

Ховард громко вздохнула.

— Как я уже сказала, остальное — это уже ваши проблемы. Но если хотите знать мое мнение, Мистер Лэнгстон совсем не похож на человека, подославшего уголовника, чтобы тот убил его жену. Он выглядит даже еще более напуганным, чем его жена спустя пятнадцать минут после того, как убила человека.

Судя по всему, супругов ничуть не заботило то, что трое детективов наблюдали за их воссоединением через окно. Джордж неловко обнимал все еще сидевшую на стуле жену, укачивая ее, словно младенца. Наконец Эдриен, словно очнувшись, слегка отстранилась назад и принялась вытирать слезы, которые текли по лицу ее мужа.

— Где Рамона? — спросила она его.

— Я сказал ей, что у меня аврал на работе. Я знал, что ты захочешь сама ей все объяснить.

Он вновь крепко обнял Эдриен. Если Джордж Лэнгстон только изображал тревогу за свою жену, он был дьявольски талантливым актером.

— Будьте осторожны, — сказала Ховард. — В это время на шоссе одни пьяные.

Элли взглянула на часы. Три часа утра, а им еще предстояла долгая дорога обратно в город.

— И у меня есть для вас на прощание сюрприз. Мы нашли рядом с домом Лэнгстонов «Малибу» выпуска две тысячи четвертого года, зарегистрированный на имя Гриско, по тому же адресу, что и его водительские права. Похоже, это жилье его родственника. В салоне нет ничего интересного, кроме записей маршрута, с помощью которых он отыскал дом Лэнгстонов, и по ним вы сможете установить, где находится его жилище.

— Вы не будете это проверять?

Ховард взглянула на Рогана:

— Пожалуйста, объясните вашему напарнику, что я оказываю вам любезность.

Роган вымученно улыбнулся:

— Поверьте мне, она благодарна вам за это.

— Ну хорошо. Сообщите мне, если узнаете что-нибудь, что могло бы представлять для меня интерес. И я позвоню вам, когда наш заместитель окружного прокурора выяснит все об этом плохом парне. Похоже, мне следовало бы потребовать от вас выписать чек.

Солнце уже вставало, когда Элли наконец добралась до своей спальни. Она надеялась увидеть в квартире Макса. Однако ей пришлось спать одной, и она утешала себя тем, что рано или поздно привыкнет к одиночеству.

На следующий день в одиннадцать утра она все еще зевала.

— Черт возьми, Роган. Говорю тебе, я сейчас лопну. У меня нет выбора. Я ничего не могу сделать.

— Это отвратительно. И официально заявляю — ты отвратительная личность.

— Господи, нельзя быть таким гермофобом.[19] Я вымою руки, когда все закончится.

— Не рассчитывай на то, что там будет мыло. И смотри аккуратнее, а то как бы тебе не пришлось ехать домой.

Элли в нерешительности постояла перед дверью туалета в квартире Гриско. Ванная, как и все остальные помещения, была грязной. Она старалась не обращать внимания на желтые полоски под ногами.

Роган оказался прав. Единственный кусок мыла лежал в покрывшейся плесенью душевой кабине, но она не осмелилась прикоснуться к нему, поскольку он явно прикасался к телу хозяина квартиры. Элли нашла в кухне флакон с жидким мылом, и, вымыв руки, вытерла их о брюки.

— Говорил тебе, что это будет неприятно, — сказал Джей Джей.

— А все ты и твой «Старбакс».

Нет, это был последний раз, когда она пила «Венти Американо», перед тем как отправиться в пристанище бывшего заключенного. Теперь только обычный кофе и чашка нормального размера.

Детективы отыскали квартиру Гриско, как и посоветовала им Ховард, с помощью записей маршрута до Ист-Хэмптона, найденных в его автомобиле. Он жил на Девяносто Первой авеню в Ямайке, Куинс. Хэтчер взяла на себя северную часть дома, Роган южную. Четвертая дверь, в которую она постучала, принадлежала доброжелательному пожилому мужчине. Он и не подозревал, что новый жилец, занимавший квартиру над его гаражом, был отбывшим срок заключения убийцей.

Домовладелец подтвердил, что Гриско снял грязную меблированную квартиру всего шесть дней назад. Он также подтвердил, что Гриско жил один. Теперь, поскольку одинокий жилец был мертв и не мог осуществлять право на неприкосновенность своей частной жизни, санкция на обыск им не требовалась.

Оказалось, что обыскивать особо было нечего. Размеры единственной комнаты составляли не более четырехсот квадратных футов. Ни компьютера. Ни телевизора. Лишь несколько предметов одежды в ветхом гардеробе, вне всякого сомнения, извлеченные из брезентового вещевого мешка, лежавшего в шкафу. Молоко, овсяные хлопья, два замороженных готовых блюда в холодильнике.

— Ничего нет, — сокрушенно произнес Роган. Он вновь, на сей раз более тщательно, проверил одежду Гриско.

— Что ты ожидал найти? Аккуратно отпечатанную памятную записку, написанную Джорджем Лэнгстоном и адресованную некому мистеру Джеймсу Гриско, с просьбой убить его жену?

— Компьютер. Телефон. Те вещи, которые хранят секреты людей. Подожди-ка. Кажется, я что-то нашел. — Он запустил руку в раздутый, словно шар, носок и вытащил из него свернутую пачку купюр. — Около полутора тысяч долларов. Сколько, по словам старика, Гриско платил за эту квартиру?

— Тысячу двести в месяц.

— В Буффало за такие деньги можно снять дворец.

— Может быть, это и дыра, но где он взял деньги, чтобы заплатить за нее? Да еще после этого у него осталось полторы тысячи.

У них не было никаких версий по поводу того, почему Гриско оказался в Нью-Йорке. Теперь они узнали, что он заплатил своему домовладельцу за первый и последний месяцы аренды плюс депозит — все наличными, хотя у него не было источников доходов.

Элли присела на корточки перед кроватью, чтобы не опираться руками об облезлый ковер.

— Гриско был любителем чтения. — С помощью шариковой ручки она выдвинула из-под кровати небольшую стопку продукции полиграфической индустрии. — Два порнографических журнала и книга в мягкой обложке. Слушай-ка, а у вас с ним совпадают вкусы.

По изображенной на обложке картинке — лимузин «Линкольн Таун Кар» — она узнала излюбленную книжную серию Рогана.

— В настоящее время все свои потребности в порнографии я удовлетворяю исключительно в Интернете.

— Забавно. Я имела в виду вот это.

Хэтчер протянула ему книгу, и в этот момент из нее выпали две маленькие карты. В одной из них она тут же узнала «Метрокард» для автобусов и подземки. Вторая была картой для постоянных клиентов, сулящей подарок после определенного числа покупок. Бумажник Элли едва не лопался от таких карт, и она так и не успела воспользоваться хотя бы одной из них. Она уже засунула их обратно в книгу, но тут же вновь извлекла карту для постоянных покупателей. Гриско находился на полпути к бесплатной чашке кофе, но отнюдь не регулярность потребления им стимулирующих напитков привлекла ее внимание. Карта была из «Кофе Чудовище».

— Взгляни-ка на это.

— Чудовищный кофе. До сих пор ощущаю во рту вкус прогорклого масла.

Элли открыла сайт «Кофе Чудовище» на своем «блэкберри». Одиннадцать заведений, разбросанных по Бруклину и Манхэттену. Возможно, это было простое совпадение, но ей не понравилось, что одно из них располагалось прямо напротив здания школы Касден через дорогу.

Они приступили к проверке менее очевидных мест: пространств над кухонными шкафами, за гардеробом, внутри смывного бачка в туалете.

Роган, должно быть, заметил разочарование на лице коллеги.

— Может, мы найдем что-нибудь интересное в банковских документах Джорджа?

Они разослали во все крупные банки запросы о предоставлении выписок из счетов семьи Лэнгстонов в надежде найти доказательство того, что Джордж Лэнгстон заплатил деньги Джеймсу Гриско.

Но Элли сейчас занимали другие мысли.

— Ты знаешь, у меня никак не выходит из головы появление Лэнгстона в полицейском участке прошлой ночью. Он выглядел очень испуганным.

— Если мы не ошибаемся на его счет, все пошло не так, как он спланировал, не правда ли? Он мог опасаться разоблачения.

— Нет. Его тревога в отношении Эдриен выглядела вполне искренней. Кроме того, сегодня утром я нашла в «Гугл» информацию об адвокате, занимающемся разводами, чей телефонный номер значился в автоматическом определителе номера Лэнгстонов. Майкл Уайлс, эсквайр, адвокат, семьдесят восемь лет, офис над китайским рестораном в Нижнем Ист-Сайде. Он явно не из той категории адвокатов, к кому Лэнгстон обратился бы за помощью в таком дорогостоящем процессе, как дело о разводе. И как он мог послать Гриско в Ист-Хэмптон с ножом, зная о том, что Эдриен имеет доступ к заряженному револьверу?

— Черт возьми, и в самом деле.

— Мы уже совершили ошибку с Кейси. Я больше не хочу делать поспешных выводов, которые потом оказываются ложными.

— Но ты не делала поспешных выводов в отношении Кейси. Ты с самого начала говорила, что здесь что-то не так. С другой стороны, все нити ведут к Джорджу. — Роган принялся загибать пальцы. — Мы знаем, что одна из угроз в адрес его жены поступила с компьютера Джулии. Джулия встречалась с таинственным бойфрендом. Джулия была лучшей подругой дочери Лэнгстона. И, конечно, не будем забывать о ее фотографии, сделанной в его поместье.

Он вдруг замолчал и поднял голову, устремив глаза в потолок.

— Что такое? — Элли проследила за его взглядом. — Ты что-то увидел?

— Нет. Я просто думаю о сельском поместье. Рамона сказала, что отец купил его у юридической школы с группой друзей. Не кажется ли тебе, что одним из этих друзей является Дэвид Болт?

— Мы сосредоточили внимание на Джордже, поскольку он женат на Эдриен и знал Джулию. Но если Эдриен в курсе, что Джордж помогал Болту замять дело с иском Моффитов…

— Тогда Болт мог потерять даже больше, чем Джордж.

— Дьявол. Помнишь, вчера Кейси сказал, что Брэндон прислал ему сообщение по электронной почте с извинениями? По словам Брэндона, именно Джулия направила его к доктору Болту, а это значит, что она знала об испытаниях лекарства, хотя даже Рамона о них не знала. Возможно, она была знакома с Болтом.

— Поскольку Болт является психиатром, он мог дать ей таблетки «Аддералл», которые мы нашли у нее в сумочке.

— И, похоже, Дэвид Болт больше соответствует предпочтениям Джулии, нежели Джордж, — заметила Элли. — Она преследовала своего преподавателя, и я могу представить, что ее привлекали мужчины вроде Болта. Они могли познакомиться через Лэнгстонов или на встрече выпускников в Касдене.

— Итак, мы опять вернулись к испытаниям лекарства, проводимым Болтом. Предположим, Эдриен узнала об истинных намерениях этих парней — неужели это столь ужасно, что они решили не просто запугать ее, а убить руками Джимми Гриско?

— Нам нужно поговорить с Кейси.

Чан Мэйри разрешила им побеседовать с Кейси в своем кабинете. Элли изобразила на лице самую лучезарную улыбку, на какую только была способна, когда миссис Чан бросила на них неодобрительный взгляд, закрывая за собой дверь.

— Мне очень жаль, — сказал Кейси. — Эта женщина вроде бы любит меня.

— Думаю, ты мог бы опустить «вроде бы», — заметил Роган. — Однако мне кажется, она вроде бы планирует наслать на нас чары вуду.

— Я только что получил сообщение от Рамоны с рассказом о том, что произошло прошлым вечером на Лонг-Айленде. Сейчас ее родители уже в городе, но она ужасно напугана.

— Давай мы немного поговорим, а затем подбросим тебя к Рамоне. Нам нужно более подробно знать о проводимых доктором Болтом испытаниях лекарства, в которых ты принимаешь участие.

— Хорошо. — Элли обратила внимание на то, что Кейси избегает смотреть на них. Он явно нервничал. — Я уже говорил, Брэндон знал об этом. Думаю, от Джулии. Мы приходили к нему раз в неделю для консультаций и тому подобного. Разговаривали и заполняли анкеты. Мы получили самое большее сотню долларов.

— Тебе известно, откуда Джулия узнала об испытаниях?

Он покачал головой:

— Нет. То есть я даже не знал, что именно она сказала Брэндону, пока этот засранец не прислал мне вчера сообщение с извинениями. Джулия всегда старалась помочь людям. Вероятно, она рассказала Брэндону об этом, чтобы он мог заработать немного легких денег. Вряд ли Джулия знала, что я тоже участвую в испытаниях, поскольку она никогда не говорила на эту тему. Почему вы спрашиваете меня об этом?

— Извини, но мы не можем ответить на твой вопрос. И ты ни в коем случае никому не говори, что мы спрашивали тебя об этом. Даже Рамоне. Понимаешь? Это очень важно, и мы должны быть уверены, что ты нас не подведешь.

— Ладно, хорошо.

— Ты говорил, Брэндон сфальсифицировал результаты теста, чтобы попасть в число участников эксперимента. Тебе известно, как он сделал это?

— Он зашел на сайт, где рассказывается о маниакально-депрессивном состоянии, и затем постарался ответить на вопросы в анкете так, как, по его мнению, должны отвечать люди, страдающие этим расстройством. На мой взгляд, его ответы больше соответствовали диагнозу «обсессивно-компульсивное расстройство». Но, к моему удивлению, это сработало.

Элли тоже была удивлена. По словам Болта, диагностические тесты призваны отсеивать симулянтов.

— А ты? Тоже сфальсифицировал результаты теста?

Парень опустил голову и сжал губы.

— Не волнуйся, Кейси. Мы не собираемся причинять тебе какой-либо вред. Нам просто нужно знать, как обстоят дела с испытаниями.

— Я сказал Брэндону, что тоже сфальсифицирую результаты теста, но потом, в последнюю минуту, решил не делать этого. Всю жизнь мне говорили, что я ненормальный. Что со мной что-то не так, о чем свидетельствует мое представление о самом себе. Я решил, что это шанс узнать настоящий диагноз от настоящего доктора. Меня удивило, когда он сказал, что я подхожу для испытаний.

— Ты заметил какие-нибудь изменения в своем состоянии после того, как начал принимать лекарство?

— Да, сначала. Но потом — не знаю. Я начал испытывать ощущение… пустоты. Подобное тому, которое возникло, когда Гандли и эти парни издевались надо мной — запугивали меня. Как будто меня совершенно не волновало то, что со мной происходит. Как будто я оказался за пределами собственного тела или что-то в этом роде. В определенном смысле, я всю жизнь прожил не в своем теле, но это было другое. Я был… пустым — это, пожалуй, самое подходящее определение. Я словно ничего не чувствовал.

— А это изменение произошло недавно? — спросил Роган. — Ты ведь сказал, что сначала лекарство тебе помогало.

— Я не имел в виду лекарство. Скорее мне помогали беседы с квалифицированным специалистом. Меня посылали к знахарям в Айове, но я не мог объяснить им, что со мной. Ну, понимаете, что я чувствую, будто должен был родиться не тем, кем родился. Доктор Болт отнесся ко мне с пониманием. Он действительно пытался помочь мне преодолеть неуверенность в себе и чувство вины. Думаю, у него много молодых пациентов. Он говорит, что нужно отделяться от родителей — быть честным с самим собой в отношении того, кем они являются и как с тобой обращаются, но потом освобождаться от этого.

Для Рогана эти излияния были слишком сентиментальны.

— Но ты говорил, что, возможно, лекарство вызывало у тебя чувство депрессии.

— Ну да. Я перестал принимать его, хотя мне говорили, что у меня может начаться ломка. Но мне не хватало бесед с доктором Болтом. Он очень умный. По его совету я написал письмо родителям. В свое время они сказали, что не хотят со мной разговаривать и что я смогу вернуться к ним только в том случае, если опять стану Кассандрой. Но он вселил в меня уверенность в том, что я могу объясниться с ними. Он предложил мне написать все то, что я никогда не смог бы сказать им. «Даже если ты не отправишь письмо, — сказал он, — и никто его не прочтет, процесс переноса чувств — ярости, гнева, разочарования — на бумагу имеет большое значение».

Не то же ли самое Эдриен говорила о своем блоге? Не служили ли ее откровения о насилии, которому она подверглась в юности, способом очищения, освобождения от прошлого?

Когда Элли проходила предписанный руководством Департамента полиции курс психотерапии, после того как застрелила человека, доктор предложил ей сделать то же самое. В ее случае это было письмо убитой женщине от мужчины, который ее убил и которого затем застрелила Элли. Если даже этот традиционный метод терапии кому-то и помогал, Элли не видела в нем смысла. Разумеется, она испытывала ярость, гнев и разочарование, но перенос этих чувств на бумагу не принес ей освобождения от них. Она все еще просыпалась среди ночи и думала о погибшей девушке. И ей все еще снились кошмары о собственном отце.

И тут Элли представила, как она пишет это письмо. Листок из блокнота на столе психотерапевта. Зачеркнутые слова.

Она знала, почему Джулия Уитмайр написала предсмертную записку, адресованную родителям.

— Ты готов поехать домой к Рамоне? — спросила она. Настало время ей и Рогану поговорить по душам с Джорджем Лэнгстоном.

— Кладовая? — Роган отвел от своего лица в сторону покрытую коростой ручку швабры. — Это лучшее, что мы могли найти?

У них не получилось связаться с фотографом, который арендовал соседний офис, поэтому единственным местом, где они могли расположиться поблизости от офиса доктора Дэвида Болта, был крошечный чулан, где уборщица хранила свой инвентарь. С учетом обстоятельств им необходимо было находиться рядом.

— Тсс.

Элли плотнее прижала наушники к ушам. Джорджу Лэнгстону потребовался всего один день, чтобы заключить соглашение с окружной прокуратурой. Он обязался рассказать о своем участии в схеме с испытаниями «Эквивана» и свидетельствовать против Болта. Он даже согласился организовать с ним встречу и записать разговор. Взамен ему было обещано освобождение от ответственности. Сделка была совершенно невыгодной для него, но Джордж был страшно разозлен. То, что начиналось как услуга другу, обернулось нападением на его жену.

Элли услышала в наушниках голос Джорджа. Роган кивнул в знак того, что его аудиосистема тоже работает.

— Сью ушла? — спросил Джордж. Так звали секретаршу Болта.

— Ты сказал, что не хочешь, чтобы тебя кто-нибудь здесь видел. Из-за этого я отменил три сеанса. Что это еще за игры в Джеймса Бонда?

— Моя жена. Только не говори, что ты не получил вчера от меня сообщение. Какой-то человек специально приехал в Ист-Хэмптон, чтобы убить ее.

— Но она, кажется, сумела за себя постоять. А почему ты не был с ней?

— Ситуация полностью вышла из-под контроля.

— Чего же ты хочешь, Джордж?

— Предполагалось, что это будут только комментарии на сайте, которые должны напугать ее, чтобы все опять стало по-прежнему. Это все, на что я соглашался.

— Клянусь, только это и было.

Еще сегодня утром они наблюдали за тем, как Джордж Лэнгстон рыдал в комнате для допросов. «Вы должны понять, — говорил он сквозь слезы, — поначалу это не казалось таким страшным».

Это был всего лишь судебный процесс. Невезучий парень по имени Джейсон Моффит покончил с собой во время проведения испытаний лекарства. Неудача. Статистическая погрешность. Но Джейсон Моффит принимал «Эквиван», и его родители говорили всем, кто соглашался их слушать, что экспериментальная комбинация лекарств побудила их сына вколоть себе дозу героина, достаточную, чтобы убить четырех закоренелых наркоманов.

Подобная история могла обернуться для фармацевтических компаний огромными убытками. Их исследовательским группам пришлось бы начать все сначала и привлечь большее число участников, вследствие чего испытания продлились бы значительно дольше и внедрение нового лекарства затянулось бы на годы. Болт утверждал, что если прервать исследования, это самым негативным образом отразится на целом поколении подростков, нуждающихся в более совершенных методах лечения.

Что касалось личных мотивов, Болт прекрасно понимал, что расследование его деятельности будет стоить ему карьеры. Чтобы добиться от производителей «Эквилибриума» и «Фловиана» финансирования его исследований, он практически гарантировал им успех и предсказывал огромные прибыли. Имелись документы. Даже презентация PowerPoint. Фармацевтические компании бросили бы его под автобус. Болт лишился бы всего.

Поэтому-то Джордж и согласился ему помочь. После того как Болт заверил его в том, что Моффит является статистической погрешностью, Джордж затянул судебный процесс, вставил статью о конфиденциальности и добился, чтобы не был направлен отчет в Федеральное агентство по контролю над качеством продуктов и лекарств.

Тем временем Болт позаботился о том, чтобы его исследование дало обещанные результаты. Он начал набирать ребят, не отвечавших критериям участия в клинических испытаниях. Не принимая во внимание протокол слепого тестирования, он поместил этих ребят в активную группу, завысив интенсивность их первоначальных клинических симптомов. Поскольку эти ребята никогда не страдали биполярным расстройством, их «результаты» демонстрировали улучшение состояния по мере приема лекарства.

И тут Эдриен увидела в «Нью-Йорк Пост» маленькую заметку о судебном процессе. «Как ты можешь выступать в суде против Дэвида? Ведь он и Энни — наши лучшие друзья!» Пересказывая этот разговор в комнате для допросов, Джордж с трудом выдавливал из себя слова. «Я никогда толком не умел врать. Смешно, не правда ли? Я рассказал ей о том, что сделал. Мне не хотелось, чтобы она думала, что я способен поступить так по отношению к нашим друзьям. Я предал все, во что верил, только чтобы помочь Дэвиду».

После этого Эдриен начала меняться. Она стала чаще и дольше засиживаться за компьютером. Она отказывалась от близости с мужем в постели. И вдруг до него дошел тот же слух, что и до Кэтрин Уитмайр: она подписала контракт на издание книги. Джордж залез в ее электронную почту и выяснил, что она получила шестьсот тысяч долларов аванса, о чем не потрудилась поставить его в известность. В глубине души он всегда знал, что Эдриен вышла за него замуж не по любви, а ради сравнительно высокого социального положения и стабильного материального благополучия. Именно поэтому они заключили брачный контракт. Именно поэтому он не хотел, чтобы она официально удочерила Рамону. Ему была нужна уверенность в том, что она от него не уйдет. Теперь же Эдриен обретала определенную финансовую самостоятельность, и угроза потерять ее была для него более чем реальной.

Возможно, если бы Лэнгстон не рассказал об этом своему другу, ничего и не было бы. Контракты на издание книг расторгаются. Женщины умеют прощать. Но Дэвид Болт предложил план. Если Эдриен не осмелится издать книгу, ей придется остаться с Джорджем. И если она останется, не будет тяжелого бракоразводного процесса, в ходе которого она вполне может рассказать все, что ей известно об «Эквиване».

Как сказал Джордж: «Предполагалось, что это будут только комментарии на сайте, призванные напугать ее, чтобы все опять стало по-прежнему». Теперь, находясь в офисе Болта, Джордж пытался заставить его признать истинные масштабы совершенного им злодеяния.

— Брось притворяться, Дэвид. Мне нужно было сразу понять, что ты лжешь, когда полицейские сказали, что один из этих постов поступил с ноутбука Джулии. Девчонка, которую ты трахаешь, вдруг, ни с того ни с сего, накладывает на себя руки?

— Я говорил тебе, у Джулии были серьезные проблемы с психикой.

— Ты думаешь, я не знаю об этом? Она практически выросла в нашем доме. Какой нормальный мужчина — тем более психиатр — будет спать с девушкой-подростком, отличающейся неустойчивой психикой? Что случилось? — Элли и Роган услышали в наушниках какие-то неясные, приглушенные звуки. — Господи, Дэвид, что за дьявольщина?

— Что это за проводок? Ты что, записываешь меня?

Элли одной рукой схватилась за ручку шкафа, другой за «глок» в наплечной кобуре. Решающий момент наступил.

— Не будь смешным, — вновь раздался голос Джорджа. — Ты меня обыскиваешь?

— Извини, приятель. Это черт знает что. Я просто не знаю, что мне делать. Не так должно было все получиться.

Рука Элли соскользнула с кобуры. Наступила пауза. По всей вероятности, Болт произвел беглый обыск, в надежде найти на груди друга проводок записывающего устройства, какие можно увидеть в кино. Передатчик был спрятан в авторучке, лежавшей в переднем кармане куртки Лэнгстона.

— Сочувствия от меня ты не дождешься. Я очень жалею, что согласился с твоим предложением в отношении Эдриен. Но подсылать к ней кого-то? Чтобы причинить вред матери моего ребенка? Это выходит за всякие рамки.

— Клянусь тебе жизнью Ната и Шарлотты, я не имею к этому никакого отношения.

— Прекрати, Дэвид. Отпираться бессмысленно. Ты хочешь, чтобы я поверил, будто самоубийство Джулии и нападение на мою жену — это всего лишь совпадение?

Элли услышала скрип открывающейся двери, за которым последовали гудки автомобилей и вой сирены. Кто-то открыл дверь террасы. Может быть, Болт все-таки понял, что их разговор записывается? «Не выходи из комнаты», — мысленно просила она. Шум ветра почти заглушал их голоса. «Идиот», — прочитала она по губам Рогана.

Они могли разобрать лишь отдельные фрагменты разговора. «Джулия… не знала, что… испытания… нигде… мое досье… угрожал…»

Различать голоса Болта и Лэнгстона стало очень трудно. Детективы полностью потеряли нить беседы. Прошло несколько минут. Элли и Роган встревоженно переглянулись.

Слова в наушниках зазвучали громче. «Лжец… семья… полиция… выход…»

И тут они услышали громкий голос Лэнгстона:

— Что? Нет!

Опять раздался свистящий звук, но это был уже не шум ветра, а физический контакт с передатчиком. Послышался громкий треск.

Элли двинулась вперед и поспешно вытащила свое переговорное устройство. Джей Джей последовал за ней.

— Быстро в офис! — крикнула она в микрофон. — Немедленно!

Восемь офицеров полиции бросились с лестничной площадки в конце коридора к офису Болта, но у них с Роганом было преимущество в тридцать пять метров.

Приемная была пуста. Они подбежали к двери кабинета. Она оказалась закрытой. Роган с силой ударил в нее левым плечом, словно заправский полузащитник американского футбола. Дверь устояла. Из-за нее донеслись крики.

Еще один мощный удар плечом, и на этот раз дверь поддалась.

Болт прижимал Лэнгстона к перилам террасы.

— Дэвид Болт! — крикнула Элли. — Полиция!

Болт отпустил Лэнгстона и поднял руки.

— Это был всего лишь спор. Не более того. Ведь так, Джордж? Скажи им.

Болт с надеждой смотрел на Лэнгстона. Эта надежда основывалась на его уверенности в том, что слабовольный Джордж Лэнгстон сделает все, чтобы спасти свою задницу.

— Все кончено, Дэвид. — Лэнгстон пощупал карман куртки, в котором лежала авторучка-передатчик. — Вы все записали?

Четыре часа семнадцать минут.

Некоторые подозреваемые начинают давать показания сразу. Как правило, это те, кого слишком часто подводила интуиция и кто в конце концов решает следовать советам своих адвокатов, назначенных им судом. Некоторые никогда ничему не учатся. Они говорят, говорят и говорят, в надежде на то, что рано или поздно нащупают правильную версию и благодаря этому отправятся домой.

Доктор Дэвид Болт продержался четыре часа семнадцать минут. По дороге в 13-й полицейский участок, куда он ехал в наручниках, ему удавалось сдерживать натиск со стороны Элли и Рогана. Слушая их вопросы, он изображал недоумение или неосведомленность и на протяжении длительных периодов времени не произносил ни слова. Признался он лишь в том, что познакомился с Джулией в Касдене на вечере встречи выпускников. По его словам, она попросила у него совета по поводу булимии. Он даже сказал, что дал девушке несколько таблеток «Аддералла», но только после того, как она заверила его в том, что срок ее первоначального рецепта истек и что она продолжит лечение у своего врача.

Однако он отказывался сделать тот самый шаг, который положил бы конец этому допросу с пристрастием.

Минуло четыре часа семнадцать минут, прежде чем он, наконец, произнес волшебные слова:

— Мне нужен адвокат.

Дело было сделано, раз и навсегда.

Макс ждал их в коридоре, возле комнаты для допросов.

Другой заместитель окружного прокурора разнес бы детективов в пух и прах за применяемую ими тактику ведения допроса. Прокурорские работники любят заниматься этим. Если вы включаете свое обаяние, они считают, что необходимо оказывать давление. Если вы прибегаете к агрессивному подходу, они говорят, что нужно быть мягче. Макс же только взглянул на ее измученное лицо и произнес лишь одно слово:

— Извини.

— Мы старались. Нам даже удалось загнать адвокатов в угол. Но, очевидно, у них очень хорошая психологическая подготовка. И Болт стоит как скала.

— У меня есть некоторый опыт в общении с людьми, которые стоят как скала. Это требует невероятного терпения.

Это замечание не ускользнуло от ее внимания. Прошло два дня с того момента, когда он предложил ей жить вместе, а она все еще не приняла решение. У нее не было времени говорить или думать о чем-либо ином, кроме этого дела.

Сидя за своими столами в отделе по раскрытию убийств, они обсуждали имевшиеся у них улики против Болта. У них было железное доказательство существования плана по опровержению утверждения Моффитов, что «Эквиван» стал причиной передозировки героина у их сына. Жесткий диск компьютера Болта содержал презентацию PowerPoint, в которой он заранее заверял фармацевтические компании в успехе испытаний лекарства. Проверка его записей выявила факт фальсификации результатов в целях подкрепления этого утверждения.

Обвинение в попытке убийства тоже выглядело убедительным. Хотя Болт и старался представить инцидент на террасе как шуточную возню двух старых друзей, и Элли, и Роган могли подтвердить показания Джорджа, согласно которым старый друг пытался сбросить его с четырнадцатого этажа.

Но в том, что касалось обвинения в убийстве Джулии Уитмайр, им еще предстояло поработать.

— Может быть, техникам по звуку удастся устранить хотя бы часть этого фонового шума, — предположил Макс.

Запись беседы Джорджа и Болта стала неразборчивой, как только они вышли на террасу. По словам Джорджа, Болт все же сознался в убийстве Джулии. Их связь началась тремя месяцами ранее. Болт заявил, будто она преследовала его, но они никогда не узнают правду — хотя это не имело значения, с учетом ее возраста. В тот самый уик-энд, когда погибла Джулия, жена Болта улетела с детьми в Лондон на три дня, предоставив ему возможность провести время с юной любовницей. После двух «мартини» девушка захмелела, и он отправил с ее ноутбука первую угрозу на сайт Эдриен.

Дэвид не услышал, как Джулия вернулась в спальню и подошла к кровати. Она спросила, что он делает. По ее лицу он понял, что она видела набранный им текст. Болт попытался убедить ее в том, что сделал это в исследовательских целях, но понял, что она ему не поверила.

Прослушав запись их беседы с Болтом, Джордж смог заполнить пропуски. «Джулия потребовала от меня объяснений. Я не знал, что делать. Она поняла, что я лгу, и пришла в ярость. Потом она принялась расспрашивать меня о моих исследованиях. По всей очевидности, она просмотрела мои записи. Она угрожала рассказать обо всем. Угрожала позвонить моей жене. Я не собирался ее убивать. Все произошло спонтанно».

Затем Джордж спросил его о предсмертной записке. «Что ты сделал, Дэвид? Сказал ей, что хочешь, чтобы она испытала на себе новый метод, который ты разработал для своих клиентов? Задумано хитро».

В этот момент голоса зазвучали громче. Джордж назвал Болта лжецом. Болт сказал, что он пытался защитить свою семью. Джордж сказал, что полиция проводит расследование и правда рано или поздно откроется. После этого Болт попытался столкнуть Джорджа за перила террасы.

Показания Джорджа, подкрепленные неразборчивой записью, могли оказаться недостаточными для суда, но это было уже кое-что. Как сказал Макс, запись можно восстановить. Они тщательно обыщут офис, жилище и автомобиль Болта в поисках материальных доказательств его связи с Джулией. Они предоставят свидетельства привычки Джулии всюду совать свой нос и на этом основании выскажут предположение, что она узнала о махинациях Болта. Они сравнят отпечатки пальцев Болта и его ДНК с образцами, взятыми из спальни Джулии.

Неделю назад Элли ни за что не поверила бы, что Кэтрин Уитмайр была права. Ее дочь действительно убили.

В их распоряжении было достаточно улик, чтобы доказать, что ее убийцей является Болт.

Кроме того, не следовало забывать о нападении Гриско на Эдриен. Если Болт нанял Гриско, он был виновен в попытке убийства. Они также могли возложить на него ответственность за смерть Гриско, поскольку он организовал нападение.

Но даже в записанной беседе с Джорджем Лэнгстоном Болт не признался в том, что состоит в каких-либо отношениях с Гриско.

Элли включила компьютер и в двадцатый раз прослушала запись.

Голос Лэнгстона: «Да, я считал, что Эдриен была не права. Но подсылать к ней кого-то? Пытаться причинить вред матери моего ребенка? Это выходит за всякие рамки».

Затем Болт: «Клянусь тебе жизнью Ната и Шарлотты, я не имею к этому никакого отношения».

Она остановила запись, затем прослушала ее еще раз.

— Ты можешь прокрутить ее еще сто раз, от этого ничего не изменится, — сказал Роган. — Далеко не в первый раз парень, виновный в совершении преступления, клянется в невиновности жизнью своих детей.

— Я чувствовала бы себя значительно лучше, если бы у нас имелось что-нибудь — что угодно, — связывающее Болта с Гриско.

Дуги принес им стопку папок «Рэдвелд», соединенных вместе с помощью резиновой ленты.

— Это прислали вам, детективы. Из архива Департамента полиции Буффало.

Элли послала запрос по делу об убийстве, совершенном Гриско, как только на коробке из-под обуви, найденной возле подъезда многоквартирного дома Лэнгстонов, были идентифицированы его отпечатки пальцев. Она сорвала с папок резиновую ленту. Одна из них содержала документы о ходе судебного процесса над Гриско — от предъявления обвинения до оглашения приговора. Элли передала ее Максу, затем разделила полицейские документы пополам, передав одну половину Рогану, а вторую оставив себе.

— Черт возьми. Неужели в Буффало в тысяча девятьсот девяносто пятом году все еще печатали в трех экземплярах? — сказал Роган. — Что конкретно мы ищем?

Элли перебирала документы, шурша бумагой.

— Чем больше мы будем знать о Гриско, тем лучше. Зачем он приехал в Нью-Йорк? Каким образом познакомился с Дэвидом Болтом? Может быть, после условно-досрочного освобождения он находился под надзором у психиатра?

— Пока документы об этом не свидетельствуют, — вступил в разговор Макс. — Он был признан виновным в убийстве. Штат требовал смертного приговора — тогда в Нью-Йорке еще приговаривали к смертной казни. Он признал себя виновным и получил пожизненное заключение. Апелляцию не подавал. Очень тонкая папка. Если соглашение сторон и имело место, в документах это не отражено.

— Я пока еще просматриваю квитанции на имущество и результаты лабораторных тестов, — сказал Джей Джей.

— А у меня оригинал отчета о происшествии, — отозвалась Элли и огласила краткое содержание документа.

— По словам офицера полиции, жертвой являлся сорокадевятилетний страховой агент по имени Уэйни Купер. Судя по всему, Гриско поджидал Купера возле его офиса и затем заколол его на парковочной площадке, нанеся ножом два удара в живот и один в грудь. Непосредственных свидетелей убийства не было, но Гриско умчался прочь с такой скоростью, что другой водитель записал его номер.

— Если поджидал, значит, убийство было преднамеренным, — заметил Роган.

Элли взяла другой документ.

— Отчет об обыске автомобиля Гриско, «Понтиак Фаерберд» тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года выпуска. Какое-либо оружие отсутствовало, но на пассажирском сиденье были обнаружены следы крови.

Роган вытащил лист бумаги из своей папки.

— А вот ДНК жертвы.

Элли продолжала перебирать документы, пытаясь отыскать результаты психиатрического освидетельствования. При этом она производила в уме арифметические действия. С момента убийства прошло около семнадцати лет. Пятнадцать лет со дня признания вины. В то время Дэвид Болт уже был психиатром. Может быть, в начале своей карьеры он практиковал на западе штата Нью-Йорк.

— Итак, отчет о допросе Гриско с предварительным уведомлением о правах арестованного. Отказ от прав и отрицание вины. Следы крови на пассажирском сиденье объяснил тем, что его приятель порезался, упав на кучу гравия. Полицейские прибегли к блефу, сказав, что у них имеются результаты анализа ДНК, хотя они еще не поступили из лаборатории. И так далее, и так далее, и так далее. Ага, вот. Гриско признал, что находился на парковочной площадке возле офиса. По его словам, он пришел туда, чтобы объясниться с Купером, после того как узнал, что тот изнасиловал его подружку. Купер напал на него первым. Гриско заявил, что он всего лишь защищался. Детектив не обнаружил на теле Гриско никаких повреждений, которые могли бы послужить доказательством того, что на него было совершено нападение, угрожавшее его жизни.

— Подружка подтвердила его показания? — спросил Роган.

Элли взяла следующий лист и зачитала напечатанный на нем текст.

— Гриско отказался назвать имя предполагаемой жертвы изнасилования со стороны Купера, то есть имя своей подружки. Он заявил, что не хочет создавать ей проблемы. Когда я заметил, что жертва изнасилования не может быть признана виновной в противоправных действиях, он вдруг сказал, что она не имеет никакого отношения к содеянному им и сможет теперь, после смерти Купера, начать жизнь с чистого листа. Тогда я спросил его, является ли это (предоставление его подружке возможности начать жизнь с чистого листа) причиной убийства Купера. На это он ответил: «Я сказал вам, это была самооборона». Я указал ему на то, что, по всем свидетельствам, Купер был счастлив в браке, то есть его вряд ли можно заподозрить в склонности к сексуальному насилию. После этого он сказал: «Теперь я хочу поговорить с адвокатом». Конец беседы.

— То есть, — произнес Роган преувеличенным стаккато, — Гриско осознал, что его история не выдерживает никакой критики.

Элли продолжала рыться в отчетах, но, судя по всему, расследование неожиданно завершилось. Никаких свидетельств того, что полиция искала предполагаемую жертву изнасилования, совершенного Купером. Никаких указаний на то, что Гриско проходил психиатрическое освидетельствование. Никаких объяснений по поводу того, почему спустя пятнадцать лет Гриско приехал в Нью-Йорк и каким образом судьба свела его с Дэвидом Болтом.

Макс двинул лежавшую на столе папку с протоколом судебного заседания в сторону Элли.

— Банальная сделка с правосудием во избежание смертного приговора. Единственная причина его условно-досрочного освобождения заключается в том, что он стал свидетелем того, как один из его сокамерников воткнул нож в другого. Он заключил сделку со штатом.

— Все-таки пока не очень понятно, — сказала Элли. — Если мотивом убийства Купера не была месть, зачем он сделал это? Похоже, полиция Буффало так и не смогла определить причину, почему Гриско убил заурядного страхового агента. Мы, по крайней мере, попытались бы выяснить, что могло их связывать, и разыскать подружку Гриско. Я не закрыла бы это дело, не найдя девушку. Если эта девушка не существует, значит, вся история Гриско насквозь лжива и он является хладнокровным убийцей. Никакие признания вины не помогли бы ему избежать смертного приговора.

Раскладывая документы Гриско по папкам, Элли заметила стопку конвертов, присланных Рогану из различных банков. Она швырнула их в его сторону.

— Выписки из банковских счетов? Если Шеннон и Дэйнс увидят это, они заговорят тебя до умопомрачения.

Роган принялся вскрывать конверты, в то время как Хэтчер оборачивала резиновую ленту вокруг папок.

— Это ответы на наши запросы по поводу состояния банковских счетов Лэнгстонов.

— Думаю, они нам больше не нужны. Плохо, что у нас до сих пор нет выписок из банковских счетов Болта.

Джей Джей пробежал глазами листы бумаги, извлеченные из конвертов.

— Подожди секунду. Когда Гриско снял эту квартиру в Квинсе?

— Домовладелец сказал, что он обратился к нему в прошлый четверг и в тот же день въехал в квартиру.

Итак, ровно неделю назад. Гриско мог находиться в Нью-Йорке уже в течение продолжительного времени, но пока они смогли проследить его только до квартиры в Квинсе.

— Оплата наличными. Первый месяц, последний месяц, депозит. Всего три тысячи шестьсот долларов. В то самое утро с одного из счетов Лэнгстонов было снято девять тысяч девятьсот долларов наличными.

Информация о любой операции на сумму десять тысяч долларов или больше поступает в финансовые органы федерального правительства, вследствие чего операция на сумму чуть меньше десяти тысяч долларов выглядит немного подозрительно.

— Нет, Роган. Мы вселили страх господний в душу Джорджа Лэнгстона. Он не мог нанять Гриско. Может быть, они неофициально платят домработнице или что-нибудь в этом роде.

— Вот только наличные сняты не с совместного счета Лэнгстонов. Посмотри сюда.

Она взглянула на выписку из банковского счета, затем передала ее Максу. Все они видели одно и то же. Все они делали один и тот же вывод.

— Давайте посмотрим записи о телефонных разговорах Лэнгстонов, — сказала Элли. — Чего нам еще не хватает?

Дженет Мартин пристально смотрела в окно своего офиса в Флэтайрон-билдинг, как будто ответы на все жизненно важные вопросы находились в Мэдисон-сквер-парке.

— Надеюсь, вы идете по ложному следу, — сказала она. — Книга Эдриен может стать настоящим бестселлером. Жертва сексуальных злоупотреблений достаточно смелая, чтобы говорить о трагедии, пережитой ею в прошлом, достаточно сильная, чтобы суметь защитить себя в настоящем. Ее история поможет очень многим женщинам.

Они впервые услышали о контракте Эдриен от Кэтрин Уитмайр. Когда Эдриен подтвердила эту информацию, единственным, что беспокоило их тогда, были угрозы на ее сайте.

Но то, что им стало известно за последние двадцать часов, все изменило. Поэтому теперь они должны знать о содержании книги как можно больше.

Как нельзя кстати во время первого визита Элли Мартин сказала, что они всегда проверяют подлинность фактов, изложенных в мемуарах. Теперь Элли и Роган снова появились в издательстве «Уотертон Пресс», в надежде выяснить, каким образом блог Эдриен Лэнгстон связан с событиями последних двух недель.

— Будет гораздо проще, если вы расскажете нам все, что вам известно.

Мартин улыбнулась.

— Если я ошибаюсь в отношении Эдриен, то позже извинюсь, но сейчас мне совсем не хочется облегчать вам жизнь. Все документы имеются. Вы можете ознакомиться с ними. А потом выметайтесь отсюда.

Поскольку в «Уотертон Пресс» проверку фактов проводил юридический отдел, Мартин настаивала на том, что любые замечания, мнения или заключения являются конфиденциальными. Максу удалось убедить юристов издательства предоставить информацию, собранную ими в ходе проверки фактов, но Мартин отказалась отвечать на любые вопросы или каким-либо иным образом сотрудничать со следствием.

Детективам было известно, что Эдриен очень хотела сохранить инкогнито. Но они надеялись, что записи издателя раскроют им правду о ее прошлом.

Возможно, если бы Эдриен не заключила контракт на издание книги, они не заподозрили бы, что между ней и Джеймсом Гриско существует какая-то связь. Однако, ознакомившись с выписками из банковских счетов семьи Лэнгстонов, полученных в ответ на их запросы, они обнаружили счет, открытый Эдриен на свое имя, на который издательство «Уотертон Пресс» перевело ей аванс. Выяснилось, что в то самое утро, когда Гриско заплатил наличными за квартиру в Квинсе, с этого самого счета было снято 9900 долларов. Теперь им требовалось получить убедительное доказательство существования связи между ними.

Среди записей о телефонных разговорах их внимание привлекла только одна. Исходящий звонок в зону с кодом «716», запад штата Нью-Йорк. Он был сделан в прошлый понедельник утром, всего через пять минут после того, как Дэвид Болт поместил вторую угрозу в блоге Эдриен Лэнгстон. Абонент находился в тюрьме Венде, неподалеку от Буффало.

Мартин оставила им на столе в конференц-зале офиса скоросшиватель «Рэдвелд» с надписью «Эдриен Лэнгстон. Вторая попытка». Элли раскрыла ее и извлекла несколько папок с угловыми резинками.

Первая содержала распечатку всех записей блога «Вторая попытка». Они читали это и раньше. Им даже было известно от Дженет Мартин, что некоторые подробности прошлого Эдриен будут изменены в целях сохранения ее инкогнито. Теперь они подозревали, что Эдриен могла изменить биографические подробности всей своей взрослой жизни.

Согласно истории, которую она рассказывала, ее растила мать-одиночка, трудившаяся официанткой в Чико, штат Калифорния. После смерти матери Эдриен бросила школу и уехала в Нью-Йорк, где работала няней — до тех пор, пока не стала миссис Лэнгстон. По ее словам, она никогда не встречалась с Джеймсом Гриско.

Но если убрать географические детали, история приобретает другой вид. В своем блоге она повествовала о том, что в юности стала жертвой сексуального насилия со стороны мужчины, которого привела в дом ее мать. Чтобы справиться с обрушившимся на нее несчастьем, Эдриен, выражаясь ее словами, прибегла к помощи «неприемлемого „кого-то другого“ — одновременно слишком старого и слишком незрелого».

И была история Джеймса Гриско двадцати трех лет от роду, в чьем послужном списке не было ничего, кроме управления автомобилем в нетрезвом состоянии и мелкой кражи со взломом, которому вдруг пришло в голову подкараулить страхового агента возле офиса, нанести ему три удара ножом и потом заявить, будто этот самый страховой агент изнасиловал его подружку.

Эти две истории объединял телефонный звонок из квартиры Эдриен Лэнгстон в тюрьму Венде.

Вторая папка была снабжена наклейкой с надписью «Записи актов гражданского состояния». Копия свидетельства о браке Джорджа Лэнгстона и Эдриен Митчелл. Свидетельство о рождении в 1980 году девочки Эдриен у Кармен Уотсон и Генри Митчелла, не состоящих в браке. Увидев следующий документ, Элли почувствовала резкий выброс адреналина. Это было свидетельство о браке Кармен Уотсон и ее нового мужа, выданное в 1988 году.

— Есть, Роган. Мы были правы.

Что сказал Гриско, когда полицейский из Буффало задал ему вопрос о его подружке? Что теперь она «начнет жизнь с чистого листа».

Настала очередь последней папки, носившей название «Газетные статьи». Заголовок первой статьи гласил: «Мужчина зверски убит возле офиса фирмы Чиктовага». В ней приводились подробности убийства Уэйни Купера. Двадцатитрехлетний подозреваемый по имени Джеймс Гриско был взят под стражу. Полиция пока не установила существование какой-либо связи между двумя мужчинами и не выяснила мотив убийства. У погибшего остались жена Кармен и пятнадцатилетняя дочь Эдриен.

Элли передала статью Рогану.

— Действительно падчерица, — сказала она. — Никаких записей об удочерении нет. Поэтому, выходя замуж за Джорджа, она носила фамилию Митчелл.

— Но, похоже, все детские годы она пользовалась фамилией Купер.

Роган быстро просмотрел содержимое папки — фотокопии страниц школьных ежегодников. Элли взглянула на одну из фотографий.

Если сегодня довольно стройная Эдриен с ее длинными каштановыми волнистыми локонами выглядела вполне естественной, то в 1995 году это была весьма упитанная девушка с коротко стриженными черными волосами и густо подведенными глазами, резко контрастировавшими с белой, обильно напудренной кожей лица.

На этой фотографии Эдриен была почти неузнаваемой.

Почти.

Дженет Мартин дожидалась их в приемной.

— Я так понимаю, вы нашли то, что искали.

Элли кивнула с довольным видом.

— Все в порядке.

— Напрасно вы так радуетесь, детективы. Наряду с юридической справедливостью существует также и моральная. Не следует все видеть в черно-белом цвете.

— В последнее время я слышала это много раз.

— Но это правда, детектив. Говоря так, люди в большинстве своем просят вас различать оттенки серого цвета. Но некоторые вещи могут быть черными и белыми — правильными и неправильными — одновременно.

У Элли зазвонил мобильный телефон. Она не узнала номер, но звонили из зоны с кодом «716».

— Хэтчер слушает.

— Детектив Хэтчер, это заместитель окружного прокурора Дженнифер Шугармен из окружной прокуратуры графства Эри в Буффало, штат Нью-Йорк. Насколько мне известно, вы занимаетесь расследованием гибели Джеймса Гриско там у вас на востоке.

— Совершенно верно.

Элли вспомнила, что видела фамилию Шугармен в судебных документах Гриско. Она была тем самым прокурором, который заключил сделку с Гриско, предоставив ему досрочное освобождение взамен показаний против его сокамерника.

— Мне очень жаль, что я поздно сообщаю вам эту информацию. Но мне только что стало известно от офицера полиции, осуществлявшего надзор за Гриско после условно-досрочного освобождения, о его смерти.

Элли очень хотелось догнать Макса, чтобы сказать ему, что они были правы относительно существования связи между Эдриен и Гриско.

— Чем могу быть полезной, мисс Шугармен?

— Две недели назад ко мне обратился сотрудник тюрьмы Венде и сообщил, что им позвонила дочь Купера — того самого, которого Гриско убил в тысяча девятьсот девяносто пятом году. Она почему-то хотела знать, имеет ли он в тюрьме доступ к Интернету. Когда ей сказали, что Гриско освободился, она явно не пришла в восторг от этого известия. Поскольку под ходатайством об освобождении Гриско стоит моя подпись, я вызвала его в свой офис, чтобы удостовериться, что он твердо усвоил условия досрочного освобождения, запрещающего ему вступать в контакт с членами семьи убитого им человека. — Очевидно, эта беседа стала для него настоящим моментом истины, но у Элли не было времени рассказывать заместителю окружного прокурора всю историю. — Я полагаю, в настоящее время беспокоиться не о чем. Я не уверена, знаете ли вы, зачем он приехал в Нью-Йорк…

— Мы обязательно выясним это, и спасибо за звонок.

— Нет, подождите, я не сказала главного. После того как дочь Купера позвонила в тюрьму, сотрудники сообщили мне номер ее телефона. Когда Гриско явился ко мне, лист с записанным на нем ее манхэттенским номером телефона и именем — Эдриен Купер — лежал на моем столе. Вроде бы ничего особенного здесь нет, но я решила на всякий случай сообщить об этом вам.

Элли слушала, как Шугармен диктует ей цифры, которые Гриско наверняка увидел на листе бумаги рядом с именем Эдриен Купер, но записывать их у нее не было нужды. Она хорошо помнила номер телефона квартиры Лэнгстонов.

Они смотрели на многоэтажный дом, где жили Лэнгстоны.

— Ты готов?

Элли взглянула на часы. Они показывали почти три. Хорошо бы Рамона не отправилась домой сразу после школы.

Детективы придумали повод для звонка в офис Джорджа, поскольку знали, что он в это время находится на работе. Только что у них на глазах Эдриен вошла в подъезд одна. Револьвер, зарегистрированный на имя Джорджа Лэнгстона, остался в доме в Ист-Хэмптоне.

— Ладно. Посмотрим, что у нас получится.

Эдриен встретила их у входной двери в квартиру — в трико для занятий йогой и с ожерельем из капелек пота на шее вдоль V-образного выреза розовой майки. В руке она держала бокал с водой.

— Извините за мой внешний вид, детективы. Я только что вернулась с занятий.

Она провела их в гостиную. Когда они впервые пришли сюда одиннадцать дней назад, Элли думала, что понимает сущность этой семьи. Джордж, замкнутый, постоянно пребывающий в напряжении юрист. Эдриен, дуновение свежего воздуха, хранительница домашнего очага.

Иногда семью определяет более чем одна истина.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Элли.

— Постепенно прихожу в себя. Сегодня утром мне звонила детектив Ховард с Лонг-Айленда. Их окружная прокуратура официально прекратила расследование. Я все еще просыпаюсь среди ночи и вспоминаю, как разбилось окно и он проник в дом. Но по крайней мере официальная часть этого дела закончилась.

Элли внимательно изучала лицо Эдриен, пытаясь отыскать на нем малейшие признаки хитрости и коварства, которые непременно должны быть присущи женщине, задумавшей и осуществившей столь изощренный план. Она дала Гриско адрес и, возможно, даже объяснила, как найти ее дом. Разбила окно еще до его приезда. Инсценировала сцену борьбы. Вложила в его руку нож.

Они вывели ее на чистую воду. Телефонный звонок от Ховард имел целью внушить ей чувство безопасности. Единственное, что смогла увидеть Элли на ее лице, — выражение уверенности. Она наверняка считала, что ей удалось провести всех и выйти сухой из воды. Элли надеялась, что эта уверенность заставит ее утратить бдительность.

— К сожалению, мы не сможем сказать то же самое о деле Дэвида Болта еще несколько месяцев. Окружная прокуратура полагает, что он выберет судебный процесс, поэтому мы все еще пытаемся связать концы с концами.

— Я готова помочь, чем только могу. Надеюсь, вы понимаете: я обязательно рассказала бы вам о той ужасной роли, которую Джордж играл в судебном процессе против Дэвида, если бы знала, что это связано со смертью Джулии. Я все еще никак не могу примириться с тем, что Джордж знал об угрозах на моем сайте. Оказывается, он боялся, что наш брак рухнет, но мне никогда не приходило в голову уйти от него. А сейчас, если говорить откровенно, я не уверена, что мы сможем преодолеть это.

— Именно по этому поводу мы и пришли к вам, Эдриен. По поводу комментариев на вашем сайте. Первый, как вам известно, поступил с ноутбука Джулии, и мы думаем, что его автором является Дэвид Болт. Несколько других были размещены с общественных компьютеров из разных мест Верхнего Вест-Сайда и из района Гринвич Виллидж. Теперь нам известно, что все они находились вблизи офиса Болта и его жилища соответственно. Но последний пост, в котором упоминалось ваше имя, пришел с компьютера из вестибюля отеля, расположенного всего в восьми кварталах отсюда.

— При всем уважении к вам, детектив, хочу напомнить, что вы уже спрашивали меня об этом на прошлой неделе.

— С тех пор кое-что изменилось, и у нас появилось вот это. — Роган положил на кофейный столик распечатку с шестью фотографиями, среди которых была фотография Эдриен. — Вчера вечером мы показали эти фотографии одному из служащих отеля. Видите инициалы под вашим снимком? Это означает, что консьерж опознал вас как женщину, которую он видел в вестибюле в прошлую среду.

Они откровенно блефовали, но Эдриен вовсе не обязательно было об этом знать.

— Очевидно, здесь какая-то ошибка. Интернетом я пользуюсь только дома. Вероятно, этот человек просто обознался.

— Вполне возможно, — сказала Элли. — Но мы навели справки о Джеймсе Гриско и кое-что разузнали о вашем прошлом, Эдриен. Вы выросли не в Чико, а в Буффало, штат Нью-Йорк, и Джеймс Гриско был вашим бойфрендом. Он убил вашего отчима, который насиловал вас.

Миссис Лэнгстон изо всех сил пыталась сохранить самообладание, но спустя несколько секунд у нее затряслась нижняя губа. «Видимо, от страха, что рушится мир, который она так тщательно выстраивала», — подумала Элли.

— Я… я даже не узнала его в тот вечер. Когда детектив Ховард назвала имя человека, проникшего в наш дом, у меня все похолодело внутри. Наверное, нужно было рассказать все с самого начала, но меня охватила паника. Не отдавая себе отчета в своих словах, я заявила, что не знаю этого человека. Должно быть, Дэвид узнал о моем прошлом и нанял Гриско, чтобы добавить еще один мазок к этой картине безумия.

— В том-то и дело. Мы не смогли выявить какую-либо связь между Дэвидом Болтом и Джеймсом Гриско, не говоря уже о свидетельствах того, что Болт нанял Гриско. Но мы выяснили, что вы звонили в тюрьму в Буффало сразу после того, как Болт разместил вторую угрозу на вашем сайте. — Элли положила на стол лист с записью о звонке из квартиры Лэнгстонов в Венде. — Вы предположили, что Гриско разыскал вас по прошествии стольких лет и теперь преследует в Интернете. Однако, Эдриен, вы сами вернули его в свою жизнь. Он никогда не нашел бы вас, не сделай вы этот звонок.

Роган положил на кофейный столик еще один лист бумаги. На сей раз это была выписка из ее банковского счета.

— Со счета, открытого на ваше имя, было снято девять тысяч девятьсот долларов — незадолго до того, как Гриско заплатил домовладельцу за аренду квартиры в Квинсе.

— У меня никогда не было раньше собственных денег. Я сняла немного наличности, чтобы побаловать себя.

— Стало быть, у вас имеются чеки на приобретенные вами товары? — спросила Элли.

— Нет. Я хочу сказать… это были косметические процедуры, массаж и все такое прочее. Деньги разошлись на удивление быстро.

— А нам представляется, что это Гриско удивился тому, как быстро у него разошлись деньги. Он сел в тюрьму много лет назад, будучи молодым. По всей вероятности, он считал, что десять тысяч — это большие деньги, пока неожиданно не оказался на мели. Он вернулся к вам за дополнительной суммой? Шантажисты обычно поступают именно так.

Когда Лэнгстонам доставили коробку из-под обуви, полную личинок, Эдриен настояла на том, чтобы с ее поверхности были сняты отпечатки пальцев. Элли и Роган пришли к выводу, что она сама подбросила эту коробку с отпечатками пальцев Гриско к подъезду своего дома, дабы создать видимость, будто он шантажирует ее. Затем она начала помещать угрозы в свой адрес в собственном блоге, якобы исходившие от него, и в конце концов инсценировала его нападение на себя в Ист-Хэмптоне.

— То, что Джимми Гриско сделал тогда, было безумием. Уэйни сказал, что убьет меня, если я кому-нибудь расскажу. От меня потребовались все мои душевные силы, чтобы открыться матери, а она не поверила и назвала меня ревнивой сукой. Тогда я пошла к Джимми, поскольку мне больше не к кому было идти. Я рассказала ему, что мой отчим делал со мной. Мне и в голову не приходило, что он может напасть на него. Признаюсь, в глубине души я была рада тому, что случилось. Но никакого отношения к этому я не имею.

— И затем Гриско появляется в Нью-Йорке после своего освобождения.

— Я понимаю, как это выглядит со стороны, и поэтому ничего не сказала. Но поверьте мне: это дело рук Дэвида Болта. Чем мог шантажировать меня Гриско? Муж уже знал о моем прошлом. Может быть, ему не были известны подробности, но главное он знал. О том, что я бросила школу и работала няней, знают все его друзья. Кому какое до этого дело?

— Гриско, по всей видимости, считал, что вам есть до этого дело. Зачем он приехал в Нью-Йорк?

— Я не знаю, как вас убедить, чтобы вы мне поверили. В конце концов, думайте что хотите.

Роган поднялся с дивана и подождал, когда то же самое сделает Элли. Они знали, что эта женщина — крепкий орешек. Она от начала до конца лгала им. Но они также знали, что не уйдут отсюда с пустыми руками. Эдриен вышла в узкий коридор, ведущий к входной двери.

— Эдриен Лэнгстон, известная также как Эдриен Митчелл и Эдриен Купер, вы арестованы по обвинению в убийстве Джеймса Гриско.

Пока Элли зачитывала Эдриен ее права, Джей Джей защелкнул на ее руках наручники за спиной. Получить санкцию на ее арест оказалось не так-то просто, но Максу удалось убедить окружного прокурора графства Саффолк, что Эдриен спланировала убийство Гриско в Манхэттене, что обеспечивало окружную прокуратуру графства Нью-Йорк соответствующей юрисдикцией. Санкция была подписана только этим утром.

Элли дошла до права не свидетельствовать против себя, когда в замке входной двери заскрежетал ключ.

Она положила руку на кобуру с «глоком», но тут же убрала ее, увидев в дверях Рамону. Сзади нее стоял Кейси. Вспыхнувшая было радостная улыбка сползла с лица девушки, когда она увидела открывшуюся перед ней картину.

— Мама! Что вы делаете? Отпустите ее!

— Все в порядке, Рамона. Все в порядке. Позвони отцу.

Элли и Роган повели Эдриен к входной двери, но в этот момент Рамона бросилась к матери. Элли выставила вперед руку, но Рамона увернулась и схватила Эдриен за майку. Кейси изо всех сил старался оттащить подругу в сторону, но та ударила его кулаком по предплечью.

Эдриен, несмотря на наручники, тоже рвалась к дочери.

— Пожалуйста, прошу вас, позвольте мне обнять ее. Она испугана.

— Мама! Не уводите ее! — кричала Рамона.

Когда они втаскивали Эдриен в кабину лифта, Элли обернулась. Рамона стояла, протянув руки в сторону матери, но теперь Кейси крепко удерживал ее сзади.

Как Хэтчер могла не заметить сходство сразу? Девушка на фотографии из ежегодника за 1995 год не имела ничего общего с Эдриен Лэнгстон. Прошло почти двадцать лет. Со временем люди меняются. Стоявшая рядом с ней женщина в наручниках утратила детский страх и неловкость. И все же девушка на фотографии казалась ей знакомой. Она была похожа не на Эдриен, а на Рамону.

Найдя в автоответчике телефона Лэнгстонов номер адвоката, специализирующегося на семейном праве, они предположили, что Джордж собирается развестись. Теперь Элли понимала, что его услугами намеревалась воспользоваться Эдриен, а не Джордж. И хотела она не развода, а удочерения.

— Один убийца признался, вторая на подходе.

Макс сдвинул свой фужер с красным вином с бокалом Элли, наполненным виски «Джонни Уокер Блэк». Дэвид Болт признался в убийстве Джулии Уитмайр. Приговор ему должен быть вынесен через неделю, и сделка с правосудием предусматривала минимум тридцать лет заключения.

В конце концов Болта подвела его весьма хитроумная попытка замести следы — предсмертная записка Джулии. Девушка с такой силой нажимала ручкой на бумагу, что буквы отпечатались на следующем листе блокнота. Элли и Роган нашли этот лист, покрытый записями Болта об испытаниях «Эквивана».

Они отмечали завершение по крайней мере части расследования в своем излюбленном заведении, куда часто заходили после работы, — в баре «У Отто». Было всего 17.30, и они имели возможность спокойно поговорить.

— И за нашу квартиру, — сказала Элли, еще раз чокнувшись с ним.

Макс снял квартиру с одной спальней недалеко от Юнион-сквер-парк. Джесс с уверенностью утверждал, что сможет полностью оплачивать свою квартиру. Элли решила перевезти свои вещи в новое жилище Макса на следующей неделе.

Их новое жилище. Ей придется привыкать к такому определению.

Теоретически это решение должно было стать одним из самых радостных моментов в отношениях, вроде предложения руки и сердца, о чем не устают вспоминать многие люди. Но они оба помнили о том, каким образом было достигнуто их соглашение. Как Макс практически выдвинул ультиматум. Как он настаивал на том, что есть разница между просьбой измениться и просьбой узнать себя лучше. Как она стремилась доказать ему, что старается изо всех сил. Как он пришел в ярость из-за ее нежелания отказаться от своего законного права занимать жизненное пространство без него.

Их первое совместное жилище было результатом ночных ссор, а не финалом романтической истории, которую они рассказывали своим друзьям.

Они выпили за квартиру, и Элли поспешила сменить тему.

— Мы можем еще что-нибудь сделать для подкрепления обвинений в адрес Эдриен Лэнгстон?

Если бы ложь сама по себе была уголовным преступлением, Эдриен грозила бы высшая мера. Тесты на ДНК подтвердили, что Рамона Лэнгстон являлась биологической дочерью Эдриен Лэнгстон и покойного Джеймса Гриско. Документы, затребованные из юридической конторы Майкла Уайлса, подтвердили, что в январе 1996 года Эдриен Митчелл сдала новорожденную девочку для закрытого, частного удочерения. Согласно этим документам Эдриен заявила, что ей неизвестна личность биологического отца.

В течение двух лет Эдриен жила в Нью-Йорке, работая няней в семье, которая жила двумя этажами ниже Лэнгстонов. Даже сама Эдриен теперь признавала, что она попала туда не случайно. Не имея возможности воспитывать собственного ребенка, она, по крайней мере, имела возможность наблюдать за тем, как брошенную ею дочь воспитывают приемные родители. После случившейся с Габриэллой автокатастрофы все в доме жалели бедного Джорджа и его маленькую девочку. В изложении Эдриен история о том, как она, Джордж и Рамона стали единой семьей, закончилась не чем иным, как голливудским хеппи-эндом.

И тут явился Джеймс Гриско, угрожая разрушить эту идиллию.

— Я все еще не могу поверить, что Рамона появилась у тебя дома.

Это было два дня назад. Выходя из дома, чтобы совершить пробежку, Элли и Джесс увидели сидевшую на ступеньке крыльца Рамону.

Элли отхлебнула глоток виски, вспомнив неприятное чувство, которое она испытывала во время допроса Эдриен. Ее рассказ был больше похож на исповедь печальной шестнадцатилетней девушки. Гриско-шантажист. Гриско, вернувшийся за дополнительной суммой, когда растратил десять тысяч. Гриско, проникший в дом в Ист-Хэмптоне, чтобы напасть на нее, после того как она отказалась дать ему денег.

— Клянусь, — сказал Макс, — если бы Эдриен прислала свою дочь просить за нее, я счел бы себя вправе добавить к ее приговору еще пару лет.

Но Элли сразу стало ясно: мольбы Рамоны целиком и полностью порождены ее желанием верить в то, что ее мать самая лучшая на свете.

— Ты действительно думаешь, что жюри согласится с тем, что это была самооборона? — спросила она.

— Я научился воздерживаться от предсказаний. Эдриен — закоренелая лгунья. А эпизод с личинками наглядно демонстрирует, как хочется ей выглядеть жертвой. Но потом она предстает в образе прелестной, богатой леди, тогда как Гриско был всего лишь осужденным убийцей.

— Я ненавижу присяжных.

— Ты предпочла бы, чтобы вместо них были судьи вроде Фреда Найта? Надеюсь, муж вложил ей немного ума. Адвокат сказал мне, что вчера Джордж целый день изучал судебные материалы. Он муж, но он к тому же и юрист. Будем надеяться, он позаботится о том, чтобы она пошла на сделку. — Макс допил свое вино. — Черт возьми. Я предпочел бы взяться за другое дело и проиграть его, чем общаться с ней еще целый день.

Эдриен грозило двадцать лет. Когда она освободится, ей будет чуть за пятьдесят. Она еще успеет понянчить внуков, если у Рамоны будут дети.

Зазвонил мобильный телефон Макса, лежавший на стойке бара. Он извинился и вышел на Инглиш-стрит, чтобы ответить на звонок.

Как только Элли осталась в одиночестве, к ней подошел Деннис, менеджер бара.

— Только глупый мужчина ставит телефонный звонок выше своей подружки.

— Ты ведь знаешь нас. Когда звонят по работе…

— Да, знаю, и, как налогоплательщик, по всей очевидности, должен быть вам благодарен.

Он вновь наполнил фужер Макса. Элли подняла свой до половины наполненный бокал, чтобы показать, что она еще не покончила с первой порцией.

— Смотри, будь осторожней. Именно так устанавливается баланс сил в отношениях. Ты должна во всем ему соответствовать.

— Полбокала «Джонни Уокера» вполне соответствует фужеру красного вина.

Хэтчер проверила электронную почту на своем «блэкберри», продолжая потягивать виски. В основном содержимое почты составлял мусор, но сообщение от детектива Марси Ховард из Департамента полиции графства Саффолк она открыла.

Замечательно. Даже сотрудник полиции, только взглянув на богатую, прелестную леди, сочла, что та вправе убить бывшего заключенного.

Элли нажала кнопку ответа в своей системе электронной почты и набрала текст:

Вернувшийся в бар Макс выглядел чрезвычайно довольным.

— Я собирался заказать еще по одной порции, чтобы отпраздновать радостное событие, но вижу, что Деннис уже побывал здесь.

— Что мы празднуем теперь?

— Мне звонила адвокат Эдриен Лэнгстон. Она согласна на сделку. Вот так.

— Серьезно? Я была уверена, что она никогда не пойдет на это.

— Адвокат тоже удивлена. Она сказала, что это заслуга Джорджа. К тому же им нужно спешить. Эдриен сделает признание завтра в девять часов утра, прямо перед вынесением приговора. Так что давай выпьем за Джорджа.

Элли все еще держала в руке мобильный телефон.

— Извини, дорогой. Как это ни прискорбно, но мне сегодня вечером придется поработать.

Макс был явно разочарован.

— Прекрати. В кои-то веки освободились пораньше. Я думал, поговорим о новой квартире. Обсудим, что оставить, от чего избавиться. Это же здорово.

Она знала, что это должно быть здорово. Но ей почему-то так не казалось.

— Мне действительно нужно поработать. Ты оставайся здесь. Пообщайся со знакомыми. Завтра я тебе это обязательно компенсирую. Отведу тебя в «Бэд Бат энд Бейонд» и выберем штору для душа.

Макс сделал резкое движение, имитируя удар под дых.

— Отлично, я заслужил это.

Он поцеловал ее в губы. По пути к выходу Элли помахала рукой Деннису.

Выйдя на Инглиш-стрит, она вытащила мобильный телефон, набрала номер Марси Ховард и закрыла пальцем мочку свободного уха, чтобы приглушить шум проезжавшего мимо автобуса.

— Привет, это Элли Хэтчер. Вы получили мое сообщение по электронной почте?

— Оно меня совсем не удивило. Вы определенно преданы своему делу. Мы пришлем вам эти документы на неделе.

— Не убивайте меня, но они необходимы мне сегодня вечером — точнее, прямо сейчас.

У них все еще чего-то не хватало.

Элли, сидевшая в коридоре рядом с залом судебных заседаний судьи Джона ДеВитта Грегори, увидела, как из кабины лифта вышли Джордж Лэнгстон, Рамона и адвокат Эдриен.

Вслед за ними появились Кэтрин Уитмайр и Кейси Хайнц. О разводе Кэтрин с Биллом, который состоится по ее инициативе, кричали все таблоиды, но, как слышала Элли, теперь более важным делом для миссис Уитмайр было поселить Кейси на верхнем этаже своего особняка и устроить его в Хантер Колледж. Очевидно, таким путем она пыталась искупить ошибки, совершенные ею и ее мужем.

Элли остановила Джорджа, прежде чем он успел войти в зал судебных заседаний.

— Мистер Лэнгстон, я хотела бы переговорить с вами наедине, пока еще не объявили слушание дела вашей жены, если вы не возражаете.

Бернадетт Коннор, адвокат Эдриен, была яркой женщиной азиатского происхождения, с французским именем и ирландской фамилией. Четыре года назад Макс встречался с ней в течение непродолжительного периода времени, о чем Элли старалась не вспоминать, когда всплывало ее имя.

— Ни в коем случае, — вмешалась Бернадетт Коннор. — Вы сможете поговорить с Джорджем только после того, как Эдриен подаст прошение о заключении сделки.

— Мне нужно поговорить с ним именно сейчас.

— В таком случае говорите с ним в моем присутствии.

— Вы представляете интересы Эдриен, а не Джорджа.

— Тогда мы вызовем адвоката Джорджа.

— Мистер Лэнгстон, мне нужно срочно поговорить с вами, — настойчиво повторила Элли. — Я думаю, это в ваших интересах, чтобы разговор состоялся наедине, но если вы хотите, чтобы кто-то присутствовал при нашей беседе, конечно, поступайте как считаете нужным.

— Нет-нет. Все в порядке. Спасибо, Бернадетт.

Элли направилась в пустую комнату присяжных, которую предоставил в ее распоряжение Бенни, судебный пристав. (Всегда следует находить время для бесед с персоналом здания суда о матчах «Нью-Йорк Метс».)

Дверь комнаты со скрипом закрылась за ними.

— Вчера мне звонила Марси Ховард из графства Саффолк.

Никакой реакции.

— Она сказала, что вы интересовались отчетами о несчастном случае с Габриэллой.

— Похоже, в наше время любой сделанный тобой шаг сразу становится известен государственным органам.

— Вы не возражаете, если я спрошу, зачем вам понадобились эти отчеты по прошествии стольких лет?

— Все-таки странно устроено человеческое сознание. Я любил эту женщину — ну, наверное, как любят только однажды. Когда мы наконец обрели Рамону, не было людей на свете счастливее нас. А тот день, когда мне позвонили и сказали, что она попала под машину, стал худшим в моей жизни. Очень долго мысли о Габриэлле постоянно преследовали меня, но в конце концов настало время, когда я стал не всегда думать о ней. Теперь, когда выясняется, что Эдриен является настоящей, биологической матерью Рамоны, она должна сесть в тюрьму только за попытку спасти нашу семью! Я не знаю — все произошедшее вновь пробудило у меня воспоминания о Габриэлле.

— Это очень трогательная история. Подозреваю, она даже чрезвычайно правдива.

— Разумеется, она правдива.

— Но это не вся правда, не так ли? Если вам так не хочется, чтобы она села в тюрьму, зачем вы уговорили ее подать это прошение?

— Это ведь лучше, чем максимальное наказание, разве нет? Мне известны имеющиеся против нее улики. Ни я, ни она не хотим, чтобы Рамона услышала в суде все это.

— Дело всегда было в Рамоне, не правда ли?

— Что вы имеете в виду? — спросил Джордж, глядя на дверь комнаты присяжных.

Элли поняла, что он сейчас думает о минутной стрелке часов, неумолимо приближавшейся к цифре «9».

— Не беспокойтесь по поводу времени, Джордж. Арестованных всегда доставляют в зал судебных заседаний с опозданием. У нас еще имеется добрых полчаса, прежде чем судья займет свою скамью. Я имею в виду, что дело всегда было в Рамоне, и для вас, и для Эдриен. Из-за Рамоны Эдриен сблизилась с вами и вашей семьей. Вероятно, ее привязанность к вашему ребенку стала причиной того, что вы женились на ней, хотя продолжали любить Габриэллу.

— Мы с Эдриен полюбили друг друга и теперь являемся семьей.

— Вы являетесь семьей, но только потому, что вас связывает ваша дочь. И именно из-за дочери вы убедили Эдриен заключить эту сделку. Вы не хотите, чтобы Рамона узнала неизвестную часть истории.

— Рассказывать больше нечего, детектив. Как я уже сказал, мы не хотим, чтобы она услышала то, что может нанести ей душевную травму.

— Адвокат Эдриен сказала заместителю окружного прокурора, что в понедельник вы весь день изучали дело вашей жены. Утром следующего дня вы отправились в Ист-Хэмптон, чтобы получить копии отчетов о несчастном случае с Габриэллой. Вечером того же дня вы неожиданно убедили Эдриен заключить сделку, от чего она отказывалась на протяжении последних двух недель.

— Я не хочу говорить об этом. Пожалуйста. Вы наверняка считаете меня ужасным человеком, и я дал вам все основания для этого. Но клянусь, я приложил все усилия, чтобы найти правильное решение. И считаю, что эта сделка — единственное правильное решение.

— Я изучила те же документы, что и вы, Джордж. Вчера вечером из полиции графства Саффолк мне прислали по факсу те же самые отчеты о несчастном случае.

— Пожалуйста, не нужно. В этом нет никакой необходимости.

— Согласно этим отчетам Габриэллу сбил пьяный водитель, который потом скрылся с места происшествия. Она, как обычно, возвращалась домой из конюшни после прогулки верхом. На основании следов шин и остатков краски на фонарном столбе полицейские определили, что это была одна из четырех моделей «Понтиака» красного цвета. Возможно, вы не думали об этой детали на протяжении пятнадцати лет. Вы решили посмотреть отчеты о несчастном случае, дабы подтвердить подозрения, которые возникли у вас после знакомства с досье вашей жены.

Плотно сжав губы, Джордж с ожесточением тряс головой, словно хотел заставить ее замолчать.

— Полиция Буффало обыскала автомобиль Джеймса Гриско в тысяча девятьсот девяносто пятом году, после того как кто-то записал его номер на месте убийства Уэйни Купера. Это был красный «Понтиак Фаерберд» восемьдесят восьмого года выпуска. Он хотел, чтобы Эдриен начала жизнь с чистого листа. Перед тем как его задержали, он отдал ей свой автомобиль.

— В те времена на дорогах было много «Понтиаков».

— Не так уж много, Джордж. А как насчет револьвера в вашем доме в Ист-Хэмптоне? По вашим словам, вы приобрели его после того, как Габриэла заметила, что кто-то следит за домом. Это было незадолго до ее смерти, не так ли?

— Зачем вы задаете мне все эти вопросы?

— Я провожу расследование и ищу ответы на вопросы даже после того, как люди перестают задавать их. Найти ответ на этот вопрос не составляет большого труда. Разыскать семью, в которой Эдриен работала няней, можно с помощью одного телефонного звонка. Они могли вспомнить, что ее красный «Фаерберд» неожиданно получил повреждение. А если нет, со временем этот автомобиль был продан или отправлен на свалку, о чем в Департаменте автомобильного транспорта появилась соответствующая запись. Будучи педантичным, осторожным юристом, вы ничего никому не сказали. Вы потребовали объяснений у Эдриен, не так ли? И таким образом убедили ее заключить сделку.

— Не все вопросы требуют ответов.

— Но ведь вы знаете, что она сделала. Она проследила за Габриэллой, возвращавшейся из конюшни, разогнала автомобиль, сбила любовь всей вашей жизни и оставила ее умирать на обочине. А потом притворялась, будто любит вас, чтобы вновь обрести свою дочь, которую бросила.

— Эдриен не бросала Рамону. Вам не приходило в голову, насколько сильно она должна любить этого ребенка, если сделала то, что сделала? Ей было шестнадцать лет. Она даже не знала, кто был отцом — насильник Уэйни Купер или убийца Джеймс Гриско. Она могла избавиться от ребенка, но выносила его и родила. Однако то, что она сделала потом, — его голос зазвучал глуше, — совершенно непростительно. Но дело не только в ее наказании.

— Вы беспокоитесь о Рамоне?

Джордж снова взглянул на дверь.

— Сейчас моя дочь знает только то, что у нее была приемная мать, которая очень любила ее, пока не умерла, и родная мать, которая настолько сильно любила ее, что сумела найти способ быть с ней, и затем убила человека, исключительно ради нее. Если то, о чем вы говорите, прозвучит в суде…

— Она узнает правду. Что ее мать — единственная, которую она знала, — убила ту, кого она едва помнит, и все из-за нее.

— Пожалуйста, не причиняйте боль моей дочери. Она ни в чем не виновата.

— Это неправильно…

— Вы сказали, что найти ответ на этот вопрос не составляет труда, и в определенном смысле это действительно так. Можно разыскать моих бывших соседей или раскопать старые записи в Департаменте автомобильного транспорта. Но Эдриен никогда не сознается в том, в чем вы ее подозреваете.

— Не все обвиняемые сознаются.

— Вы ведь опытный детектив и при этом считаете, что располагаете несомненным доказательством вины? Сколько других автомобилей могли оставить следы шин такого типа и красной краски, какие оставил автомобиль, который, — выражаясь словами отчета о реконструкции несчастного случая с Габриэллой, — мог быть причастен к ее гибели? И сколько таких автомобилей ездило по дорогам Нью-Йорка в две тысячи первом году? Вы можете заморочить моей дочери голову, но никогда не добьетесь обвинения по этому пункту. — Он взглянул на часы. — А возможно, вы и не правы, и Эдриен не имеет никакого отношения к смерти Габриэллы. Да, она убила Джеймса Гриско, но у нее есть смягчающее обстоятельство. Вы знаете, что находилось в той коробке из-под обуви, когда она впервые появилась в нашей квартире? Письма, которые она написала ему в Буффало, когда ей было всего пятнадцать лет.

— Это не смягчающее обстоятельство, а не самый лучший пример детской любви. Мы предполагали, что он шантажировал ее.

— Нет. Все было гораздо хуже. Он все еще хотел ее, или, по крайней мере, ту, какой она была когда-то. Она дала ему денег в надежде на то, что он уедет. Но он не уехал. Он сказал ей, что следит за ее семьей, и что если не получит Эдриен, то, возможно, — у меня с трудом поворачивается язык, чтобы произнести эти омерзительные слова, — возможно, он вместо нее попробует эту маленькую Рамону . Его плоть и кровь, хотя он мог и не знать об этом. Две недели Эдриен вообще не спала. Тут еще погибла Джулия. Этот парень является из ниоткуда и начинать говорить подобным образом о Рамоне. Вот она и сорвалась.

Элли вспомнила, как Эдриен говорила о том, что ее собственная мать оказалась неспособной защитить свою дочь. Она все еще слышала ее голос: «Я вижу мою Рамону. Если какой-нибудь мужчина прикоснется к ней, я убью его».

— Она не сорвалась. Она дала ему адрес вашего дома в Ист-Хэмптоне и инсценировала нападение и убийство в целях самообороны.

— Послушайте, буду с вами предельно откровенен. Я практически не знаю женщину, на которой женат. Возможно, она действительно жестокосердная леди Макбет, какой вы ее описываете. Но, возможно, она просто женщина, которая пыталась, как только могла, пусть и неправедными способами, защитить свою семью и свою дочь. Если оставить все как есть, через несколько минут ее осудят за убийство и она сядет на двадцать лет в тюрьму. Когда она выйдет оттуда, у нее ничего не будет. Я собираюсь подать на развод, пока она находится в заключении.

— У нее будет Рамона.

— Может быть. Это касается только их двоих. А может быть, став старше, Рамона посмотрит на всю эту ситуацию другими глазами и сделает для себя другие выводы. Может быть, она даже воспользуется услугами детектива с железной волей, такого, как вы. В отношении убийства закон о сроке давности не действует, не так ли?

— Вы знаете, что это нереально…

— При всем уважении, детектив, не вам говорить мне, что реально, а что нет. Поверьте, сейчас я говорю как холодный, жесткий прагматик. Мир моей дочери — не внешний, а внутренний — будет неуклонно и коренным образом меняться, если вы будете постоянно вторгаться в него. Возможно, у вас нет детей, я не знаю, но то, что дети знают о своих родителях, отражается на их восприятии самих себя. Рамона может думать, что она уже взрослая, но это отнюдь не так.

Раздался стук в дверь, и в ее проеме показалось круглое лицо судебного пристава.

— Грегори уже занял свою скамью. Вы идете?

Судья Грегори бросил на Хэтчер и Лэнгстона раздраженный взгляд, когда они вошли в зал судебных заседаний, скрипнув дверью. Джордж сел рядом с Рамоной в первом ряду, позади стола адвоката. Макс, сидевший за столом прокурора, бросил на Элли удивленный взгляд, после чего вернулся к обсуждению прошения о сделке с правосудием.

— Вы подписали это соглашение и завизировали каждую страницу в знак того, что прочитали весь документ?

— Да, ваша честь.

— Вы удовлетворены тем, как ваш адвокат представляет ваши интересы?

— Да, ваша честь.

— Мистер Донован, от имени народа, пожалуйста, огласите условия соглашения.

Даже со своего места у задней стены зала Элли видела, как задрожали плечи Рамоны при упоминании о двадцатилетнем сроке заключения. Эдриен повернула голову в ее сторону и грустно улыбнулась. «Все будет хорошо», — прошептали ее губы. Рамона взяла отца за руку. Кейси обнял ее за плечи, стараясь утешить.

— Миссис… Я вижу здесь несколько имен. Официальное имя Эдриен Лэнгстон, урожденная Эдриен Миллер. А также Эдриен Купер. Все правильно? Итак, миссис Лэнгстон, вам понятны условия соглашения?

— Да, ваша честь.

— Вам понятно, что, согласно условиям соглашения, вы отказываетесь от своего права подавать апелляцию в отношении вынесенного вам приговора?

— Да, ваша честь.

Под аккомпанемент этих ритуальных формул в голове Элли продолжали звучать беспорядочные фразы. «Сколько других автомобилей? Эдриен никогда не признается… Вы никогда не добьетесь обвинения».

— Вам понятно, что вы имеете право предстать перед жюри присяжных и что, признав себя виновной, отказываетесь от этого права?

— Да, ваша честь.

— На таком судебном процессе в отношении вас действовала бы презумпция невиновности. Государству пришлось бы доказывать вашу вину вне пределов разумного сомнения. Вы бы имели право пользоваться услугами адвоката на этом процессе и, в случае необходимости, просить суд предоставить вам адвоката. Вы бы имели право оспаривать показания свидетелей и привлекать собственных свидетелей. Вы бы имели право свидетельствовать от своего имени или хранить молчание. Вам понятна суть всех этих прав?

— Да, ваша честь.

— И вам понятно, что, признав себя виновной, вы отказываетесь от всех этих прав?

— Да, ваша честь.

«Если оставить все как есть, через несколько минут ее осудят за убийство. У нее ничего не будет».

— Мистер Донован, пожалуйста, изложите факты, которые предстоит доказать в ходе судебного процесса.

Голос Макса звучал где-то в отдалении, пока он методично зачитывал свидетельства против обвиняемой.

— Вместо того чтобы заявить в полицию о том, что Джеймс Гриско шантажирует ее, обвиняемая решила действовать самостоятельно. Воспользовавшись тем, что другой человек размещал на ее сайте угрожающие комментарии, она сама стала помещать подобные комментарии, дабы создать впечатление, будто ее преследователь усугубляет конфликт. Она подбросила самой себе коробку с личинками, имевшую на поверхности отпечатки пальцев мистера Гриско, дабы усилить это впечатление. И, наконец, она предложила мистеру Гриско приехать к ней, в ее дом в Ист-Хэмптоне, где инсценировала нападение и убийство в целях самообороны.

Как там сказал ей Джордж — у нее имеется достаточно улик, чтобы заморочить голову его дочери, но она никогда не сможет предъявить обвинение? В деле о смерти ее отца было достаточно улик, чтобы можно было предположить, что Джерри Хэтчер совершил самоубийство, но недостаточно, чтобы Элли могла найти ответы на вопросы. Ответы, в которых она так отчаянно нуждалась. Всю свою сознательную жизнь она думала: неужели ее отец так мало любил свою семью, что решил покинуть их?

«Пожалуйста, не причиняйте боль моей дочери. Она ни в чем не виновата».

— Что вы теперь скажете по поводу предъявленного вам обвинения в убийстве второй степени?

— Виновна.

— Очень хорошо. Суд решил, что обвиняемая имеет полное право подать прошение, что она осведомлена о сути обвинения и последствиях заключения соглашения и что прошение о заключении соглашения подано добровольно и подкреплено достаточными основаниями. Обвиняемая признана виновной в данном преступлении. Насколько я понимаю, существует также соглашение о том, чтобы перейти непосредственно к вынесению приговора без выдвижения каких-либо свидетельств с обеих сторон с целью оспорить совместно выработанные рекомендации по приговору.

Элли подумала о Кейси и вспомнила, что он усвоил за время краткосрочного лечения у Дэвида Болта: «Он призывает отделяться от родителей — быть честным с самим собой в отношении того, кем они являются и как обращаются с тобой, но потом освобождаться от этого».

— Миссис Лэнгстон, суд постановляет, что вы будете переданы в Департамент исполнения наказаний и заключены в тюрьму на срок двадцать лет.

Когда Эдриен выводили из зала, к ней бросилась Рамона.

— Я люблю тебя, мама! Не забывай меня. Что бы ни случилось.

И затем Эдриен скрылась за дверью.

Рамона расплакалась. Джордж обнял ее, поцеловал в голову и повел к выходу. За ними последовал Кейси. Лишь Кэтрин Уитмайр удостоила Элли вежливым кивком.

Макс последним вышел в проход между рядами кресел. Он огляделся, чтобы удостовериться в отсутствии свидетелей, и только после этого поцеловал Элли в щеку.

— Чем обязана такому сюрпризу?

— Мне просто хотелось посмотреть, как все пройдет.

— Заключение соглашения с обвиняемым — не самая интересная часть моей работы. У тебя есть время, чтобы выпить чашку кофе. Вчера вечером мне тебя очень не хватало. Тебе удалось поспать? Во сколько ты вчера закончила работать?

Сама по себе работа отняла у Элли немного времени, но за всю ночь она не сомкнула глаз.

Она испытывала твердую уверенность во многих вещах с самого начала этого расследования, но каждый раз его фигуранты удивляли ее. Джулия не кончала жизнь самоубийством. Кэтрин Уитмайр разводилась с мужем, который дал ей все. Кейси Хайнц искал семью среди людей, которые сторонились его. Чопорный, зажатый Джордж Лэнгстон оказался на редкость тонким, чутким человеком.

Как сказала редактор издательства: «Не следует видеть все в черно-белом цвете или даже в оттенках серого. Что-то может быть и белым, и черным — правильным и неправильным одновременно». Неделю назад Элли не смогла бы сохранять спокойствие во время этой процедуры обсуждения соглашения.

— Да, чашка кофе — это было бы неплохо.

Впервые за все время их знакомства она позволила Максу держать ее за руку в здании суда, когда они шли к лифту.

Джордж сказал, что не все вопросы требуют ответа, но, может быть, не все вопросы следует задавать. Может быть, в конце концов, Элли все еще продолжала познавать себя.