Он не хотел умирать, но жить тоже не хотел.

Он оставался неподвижен, хотя хорошо видел того, кто целился в него. Он внимательно, с любопытством следил за каждым его движением. Он не питал к нему злобы. Это был объект его психологического эксперимента, именно тот человек, которого он сам выбрал для своей забавы.

Он сохранял спокойное, почти веселое выражение лица перед дулом пистолета, направленного на него. Это было лицо презирающего смерть героя, никогда и никому не выдающего своих переживаний.

По своей сути он всегда оставался наблюдателем жизни. И ради практического эксперимента был готов рисковать даже жизнью. Теперь он с интересом ждал завершения психологического эксперимента. Это была новая, неизведанная область. Хотя все в этой истории началось с забавы.

Но вот эксперимент подошел к заключительной фазе: что победит – оскорбленные амбиции или дружба? Он понимал, что объект боится стать в глазах свидетелей трусом. С другой стороны, перед ним старый друг.

И невозможно, чтобы – при всей своей ограниченности – объект не осознавал, на кого поднимает руку!

Но объект его психологического эксперимента целился, сомневаться не приходится – сейчас он будет стрелять.

В долю секунды вид торопливо целившегося вызвал у него новое ощущение. Лицо приняло презрительное выражение, и он, все не трогаясь с места, вытянул руку кверху, как будто пытаясь предотвратить неизбежное.

Осечки пистолета не было. Раздался выстрел. Пуля пробила навылет руку и правый бок. Он упал, теперь он едва дышал.

Стрелявший в него подошел и сказал: «Прости!» Он хотел ответить, но повернулся и умер с усмешкой на лице. Той самой усмешкой, которая погубила его. Он не хотел умирать, но не мог жить без того, чтобы не насмехаться над кем-либо.

И он умер еще потому, что надо либо жить, либо умирать – по-иному это противоречие не разрешается. Потому что умирать должен тот, кто устал от жизни.

Начался дождь. Жизнь кончилась, однако шутки, забавы и психологические эксперименты продолжались.

Братья Сетко уже с самого утра поняли, что в этот день они останутся не только без завтрака, но и без обеда и ужина. Это понимал и пятнадцатилетний Артур, и двенадцатилетний Коля, и самый младший девятилетний Саша. Вчера их мать отправилась в гости к соседу – тот пригласил ее выпить. Этот же сосед принес им еду – половину вареного кролика и хлеб. Мать сказала ложиться спать и не ждать ее. Кролика и хлеб братья съели сразу же и уселись возле старенького телевизора смотреть боевик, смысл которого понять было трудно – телевизор снежил, звук то и дело пропадал, но было видно, что кто-то за кем-то гоняется, кто-то кого-то бьет и убивает. Братьям этого было достаточно. В тонкости сюжета они не вникали. Их мама в это время выпивала с соседом, ей было весело. Веселье прибывало с каждой вновь поднятой и выпитой рюмкой. От избытка чувств гостья решила продемонстрировать щедрому соседу стриптиз на широком самодельном столе, но в самый решительный момент зашла жена соседа, которая по идее должна была находиться у сестры в соседней станице. И тут началось… Разъяренная жена с дикими воплями стащила стриптизершу-любительницу на пол и била как только могла – ногами по ребрам, по голове – по всему. Как она выскочила из этого дома, сама не помнила, наверное, соперница просто устала бить ее. Возвращаясь домой, незадачливая стриптизерша услышала резкий звук непонятного происхождения, обернулась в страхе, не гонится ли за ней соперница, и увидела на крыше одного из домов сыча.

«Если сыченя кричит на дому и хлопает глазами – хозяина выживает. Умрет кто-то в доме», – пронеслось в пьяной голове. Впрочем, через минуту она начисто забыла про сыча, который сидел на крыше и издавал зловещие звуки.

Домой она в буквальном смысле приползла, на нее было страшно смотреть. Дети помогли ей взобраться на высокую металлическую кровать с продавленной сеткой – ту самую, на которой все они были зачаты. Братья Сетко были рождены от разных отцов. Именно этим можно было объяснить то, что двенадцатилетний Коля был выше и крепче пятнадцатилетнего Артура.

Братья любили свою непутевую мать безумно, чем могли, помогали. Поэтому, когда увидели ее избитой, не особенно удивились (такое бывало нередко), а засуетились, оказывая первую медицинскую помощь в масштабах своего понимания, – дали полотенце, смоченное холодной водой. Старший Артур предложил смазать раны и ссадины зеленкой. После этого мать только лежала, тихо постанывая, и время от времени просила пить.

С утра братья задумались о пропитании.

Март – не тот месяц, когда кормиться можно со своего и чужого огорода. Посовещавшись, братья решили отправиться к Деду, который жил недалеко. Дед был очень старый и незлой, он никогда не ругал братьев, не кричал на них, не называл ублюдками. Он угощал их медом со своей пасеки, иногда наливал суп. Поэтому они решили никогда ничего у него не красть. «Если хоть раз стянем что-нибудь, больше в дом не пустит», – принял стратегическое решение средний брат Коля. Этого понятия пацаны и придерживались.

Братья покричали у ворот Деда, никто не ответил. Они вошли во двор, постучали в дом, никто не открыл, но старая скрипучая дверь неожиданно подалась вперед. Дети переглянулись. Коля первым переступил порог.

— Дед! Дед! – прокричал он.

В прохладной глубине дома стояла подозрительная тишина.

— Дед, ты дома? – позвал Коля.

Никто не ответил.

Переглянувшись, братья Сетко один за другим, как пингвинята, зашли в дом. На веранде никого не было, в коридоре тоже… Дед сидел за столом в самой большой комнате. Перед ним на столе стояла миска с медом и лежал хлеб. Но Дед не обращал на еду никакого внимания. Он сидел, придерживая голову руками, как будто думал о чем-то важном.

– Дед! – Коля тронул старика за плечо.

Голова с деревянным стуком опустилась на столешницу… Дед был мертв.

— Ааа… – закричал младший брат Саша, бросившись к дверям.

– Стой! – старший брат Артур схватил его и зажал рот рукой.

А Коля в это время уже приоткрывал дверцы черного старинного шкафа, который стоял в этой же комнате. Этот шкаф давно привлекал взгляды братьев Сетко. Однажды они, развеселившись, зацепили створку, и шкаф начал открываться… Тогда Дед в первый и последний раз накричал на них, бросился к шкафу и закрыл дверцу. Но братья поняли: в шкафу есть что-то ценное.

Коля раскрыл створки шкафа, и сразу же в нос ударил запах старого дерева, лекарств и еще чего-то непонятного, но очень старого. На полках были книги, много – в кожаных переплетах с золотым тиснением и совсем обтрепанные книги без обложек. Так что же тут прятал Дед? Только книги? Не может быть! О том, что книги, да еще старинные, могут представлять ценность, Коле просто не приходило в голову, да и откуда ему было знать об этом… Но вот что-то твердое и увесистое оказалось у него в руке.

— Смотрите! – Коля выхватил из книжных завалов продолговатый футляр. Открыл его, обнажив красное бархатное нутро, и присвистнул.

— Что там?

Но Коля ничего не ответил братьям, он уже прятал футляр под рубашку.

— Уходим!

— Ты же сам говорил, что здесь нельзя ничего брать без спроса, – протянул маленький Саша.

— Раньше нельзя было, когда здесь Дед жил! – авторитетно ответил Коля. – А сейчас Дед умер. Значит, мы не крадем.

Саша с ужасом покосился в сторону стола с замершей на нем неподвижной фигурой.

— Уходим! – повторил Коля.

— Может, еще что-нибудь… – предложил старший брат.

— Хватит нам, – оборвал его Коля. – Если еще что-нибудь возьмем… – он был самый сообразительный из братьев.

— А говорить мы кому-то про это будем? – спросил Артур, стараясь не смотреть в сторону стола.

— Про Деда?

— Да!

— Конечно, скажем. Нельзя так оставлять. Только знаете что, – Коля на секунду задумался, – вы идите и говорите первому, кого встретите, а я домой…

— Почему это ты домой?

— А потому, дубина, что мне надо спрятать кое-что.

— А если спросят, почему ты пошел домой, а не с нами?

— Да кто спросит?

— А если? – допытывался осторожный Артур.

— Если спросят, скажите, что совсем мамке плохо, что нельзя ее одну оставлять, что я к ней пошел – произнес раздосадованный тугодумием братьев Коля. – И это правда, – добавил он специально для всхлипывающего маленького Саши. – Успокойся, теперь у нас будут деньги… Поедем в город, куплю тебе «чупа-чупсов».

«Когда я стану начальником, я буду молиться на свой пистолет», – пел, принимая душ, Вадим Свирин – вице-президент фирмы консалтинговых услуг в области политических технологий. Ему импонировала эта неизвестно откуда привязавшаяся песня. И он мог себе позволить петь в душе (и даже нет разницы, на какую гласную ставить ударение в этом слове) – все равно никто не слышит – он жил один в комфортабельной квартире, расположенной в одном из кирпично-монолитных домов в Крылатском. Здесь ему давно никто не мешал делать то, что хочется, – жена ушла, детей забрала.

Он начинал новый день с песни «Когда я стану начальником, я буду молиться на свой пистолет». Правда, иногда ему казалось, что в словах песни про пистолет есть какой-то скрытый, ускользающий и даже пугающий смысл. Может, даже нехороший смысл, но это только иногда так казалось.

Зазвонил висящий на стене в ванной телефон. Свирин протянул руку из душевой кабины. Ранние звонки его никогда не радовали.

— Вадим?

— Да, Матвей Матвеевич, слушаю вас! – звонил непосредственный начальник Свирина, президент консалтинговых услуг в области политических технологий.

— Не разбудил?

— Нет, – коротко ответил Свирин.

— Как там наши дела?

— Дела – у профессиональных юристов. – позволил себе пошутить Свирин, – а у нас – успехи.

— Так как успехи? – в трубке хмыкнули, значит, шутка была принята.

— Сегодня встречаемся с курьером. На месте тоже обо всем договорились. Можно считать, что через три дня интересующий нас объект будет доставлен в Москву.

— А курьер знает о цели поездки и объекте?

— Он будет знать ровно столько, сколько положено. Меньше знаешь – крепче спишь.

— Это верно, – подтвердил Матвей Матвеевич.

— А насчет курьера не беспокойтесь. – Разговаривающий по телефону Свирин выглядел комично – голый, в клубах пара, выстроившийся по стойке «смирно». Так могло бы показаться любому, кто посмотрел бы на эту сцену со стороны. Только лицо у Свирина было напряженное, в этом лице точно не было ничего смешного. И если бы кто-то посмотрел сейчас в это лицо, то смеяться расхотелось бы. Свирин продолжал: – Курьер выполнит задание, и распрощаемся… О нем не думайте.

— Хорошо, Вадик, спасибо тебе. Всех благ… – это была традиционная прощальная фраза.

В трубке пошли гудки. Разговор был окончен, утреннее купание испорчено. Вадим обернулся безупречно белым махровым полотенцем, которое моментально впитало всю теплую влагу, и отправился на кухню пить кофе.

Ступая по теплым, подогретым плиткам пола, придерживая одной рукой полотенце, Свирин воображал себя римским сенатором, чтобы как-то обрести душевное равновесие. Неожиданный ранний звонок Матвея Матвеевича испортил начало дня, он напомнил, что и над ним, Свириным, есть начальник. Да не простой, а с причудами, чтобы не сказать больше…

Матвей Матвеевич, президент фирмы консалтинговых услуг в области политических технологий, был известен в определенных кругах как Антикварщик. Он коллекционировал антиквариат. Страсть к коллекционированию незаметно и поначалу скрытно для всех проросла в нем. Все началось с маленького презента – мраморной статуэтки спящей девочки. Сущий ангелок. С этого началось. А потом Матвей Матвеевич, утомленный собственным жизненным опытом и общением с чрезмерно настойчивыми кандидатами в депутаты, начал все больше оставаться наедине со своей коллекцией. Вечера он проводил в одиночестве, склонившись над столом среди бронзовых статуэток, фарфоровых чашек, золотых рам и старинных книг. С каждым днем его квартира все больше и больше напоминала музей – на стенах в глубокой тени висели портреты в екатерининских париках. Коллекция Матвея Матвеевича занимала все три комнаты его квартиры. Две из них выходили окнами на улицу, третья во двор. В двух первых комнатах находились ежедневно протираемые от пыли бронзовые часы разных стилей. Здесь же посуда – павловская, екатерининская, александровская. Зеркала, кресла, подсвечники, чернильницы, музыкальные инструменты. С потолка спускалась блестящая семья бронзовых и хрустальных люстр.

Но даже самые приближенные (к которым относил себя и вице-президент Вадим Свирин) никогда не переступали порог третьей комнаты, окна которой выходили во двор, но были всегда завешены плотным шторами. Там находилась самая дорогая часть его коллекции – антикварное оружие.

Матвей Матвеевич был холост, в квартире у него жила домработница, говорящая басом, похожая на солдата или, как уверял ее хозяин, на царицу Анну Иоанновну. Кухня находилась за третьей, таинственной комнатой с коллекцией оружия, оттуда доносились приятные запахи изысканных блюд.

Вадим часто бывал в гостях у Матвея Матвеевича, обедал, смотрел коллекцию. Одним словом, был допущен к столу и пользовался этим.

Вообще Вадим Свирин брал от жизни все, что она могла дать.

Он был начитан и находчив, и у него была любимая поговорка: «Лучше бы гусь не говорил об орле!» Персидский поэт Энвери так говорил в двенадцатом веке, а Свирин удачно повторял в двадцать первом.

Вадим Свирин имел большой опыт работы со средствами массовой информации, кандидатами в депутаты разных уровней, чиновниками и фирмами, нуждающимися в «раскрутке». Он работал в той сфере, которую называют «пиар». Деятельность пиарщиков в стенах уютных кабинетов не терпит вторжения посторонних: там творится настоящее священнодействие – рождаются депутаты и президенты. Но манна с неба в виде власти и всех приносимых ей выгод не падает. За все надо платить. И платят кому? Конечно, пиарщикам, которые вручали депутатам ключи от рая на земле. Или отбирали ключи от рая.

Вадим Свирин был специалистом, которого интересовали людские слабости. Интерес был вполне профессиональный – он получал за это деньги. В политике, как правило, используют те ошибки, которые вы совершаете. Скажем, если бы лицо похожее на Генерального прокурора страны не оказалось в одном помещении с девицами легкого поведения, то его не обсуждали бы во всех средствах массовой информации.

Он часто повторял своим заказчикам, что может провести любую политическую кампанию на любом континенте, «где людей больше, чем пингвинов». Это была его любимая и вполне удачная шутка и одновременно самореклама. А в душе верил, что из пингвина тоже мог бы сделать нормального политика, если бы появился соответствующий заказ и сумма гонорара. Кандидата можно было бы найти – послать экспедицию в Антарктиду и отловить там самого достойного – крупного императорского пингвина, ростом не ниже 164. Но экспедиции в Антарктиду – дорогое мероприятие, она возможна только при соответствующем бюджете, при более скромных средствах кандидата можно будет отыскать в местном зоопарке. Тоже хорошо – не издалека прибыл, знает местные проблемы и нужды. Вадим Свирин наслаждался работой с кандидатами.

Кстати, что касается пингвинов, то он считал, что это весьма «продуманные» создания – сообразительные по-своему. Их главные враги – морские леопарды, которые пожирают пингвинов. А пингвины поедают рыбу. Так вот перед тем, как пойти поплавать или нырнуть за рыбой, пингвинам необходимо убедиться в том, что их не подстерегает морской леопард. А у пингвинов чрезвычайно развито чувство коллективизма – отягощенные жиром, они греют друг друга, сидя на снегу, – очень общественная птица. Поэтому перед тем, как всем пойти купаться, они сталкивают одного пингвинчика в воду и смотрят – сожрет его морской леопард или нет. А уж потом решают – прыгать самим за рыбкой либо подождать. Такие вот у них социальные инстинкты. Вот только как они выбирают того пингвина, которого сталкивают в воду? Логика подсказывает, что выбирают самого ослабленного и невнимательного. Так и в предвыборных технологиях.

Вадим Свирин был уверен, что познал универсальные законы политической жизни. Он знал про выборы все, что только можно знать.

Он был уверен, что рядовые избиратели мало уделяют внимания политике, причем 10–15 процентов принимают решение в последний момент и именно от них зависит исход выборов. Кандидат, который появляется ниоткуда, забирает себе все. Такое происходит во всем мире. А в принципе все решает последний миг – тот самый, когда рука опускает бюллетень в урну для голосования. Но вся ирония в том, что политические деятели и консультанты никак не могут это понять.

Все решает миг, ведь даже в смерть человек не верит до последнего мгновения. Жажда власти – вот что являлось и почвой, и кормом, и страстью для Вадима Свирина. И он изучал все способы и методы, которые могли привести человека к власти или лишить ее. Еще Вадим Свирин собирал высказывания про власть – умозаключения, сделанные знатоками человеческих душ, – ведь своих собственных мыслей всегда не хватает, да и стоит ли так уж утруждать себя, если многое уже придумано до тебя.

Свирин знал, что все равно не съешь одновременно два обеда и не наденешь два самых дорогих костюма. Есть другой соблазн, сильнее, чем все вещественные соблазны мира, – соблазн власти. Ради власти совершались самые ужасные преступления, и это о власти сказано, что она подобна морской воде: чем больше ее пьешь, тем больше хочется пить.

На своей уютной кухне Свирин пил не морскую воду, а горький кофе без сахара и планировал день. Было раннее утро. На будильнике – 6.45. Время – деньги. В 7.15 он выйдет из дома. Бодрый и веселый, хорошо пахнущий, довольный собой. Потом ему предстоит встреча. Встреча с… А собственно говоря, с кем? А ни с кем. Ни с кем. Есть такие люди, про которых можно сказать – Никто и Ничто. И даже с маленькой буквы. Вот такая встреча с никем и ничем предстояла Свирину. С курьером. Какая разница, кто он такой. Он просто должен выполнить задание. Съездить, куда скажут, и привезти то, что нужно.

Курьера рекомендовал Паша – в прошлом неплохой журналист, а ныне сотрудник фирмы консалтинговых услуг, занимающийся контактами с прессой, это значит с журналистами, готовыми за деньги на заказ написать любую статью – черное сделать белым, а белое – черным.

По предварительной информации, полученной от Паши, курьер был что надо. Они познакомились где-то на бильярде. По словам Паши, курьер подходил по всем статьям – где-то, когда-то прошел спецподготовку, не задавал лишних вопросов, не был обременен семьей и многочисленными родственниками. Правда, Паша упомянул, что за время игры в бильярд курьер успел капитально напиться. Свирин поморщился. Он не любил сильно пьющих, они вызывали у него недоумение и брезгливость. Но Паша говорил, что этот самый курьер, приняв дозу, от которой нормальный человек мог бы умереть, вполне владел собой, продолжал игру и точность его удара не страдала.

Свирин допил кофе и поставил чашку в раковину – придет домработница, помоет. Да, он не понимал людей, которые пьют. С детства он мечтал лишь об одном – испытать на себе все прелести высокого положения в обществе, взять власть и не отдавать ее кому бы то ни было. И предстоящая встреча с курьером должна была стать для Свирина началом новой игры. Эту игру он хотел вести исключительно по своим правилам.

В 6.45 в непрестижном доме напротив кинотеатра имени Моссовета профессиональный киллер Абзац лежал и смотрел в потолок. Он никак не мог заставить себя подняться с постели, не мог вырваться из приснившегося сна: он шел по степи, вокруг волновался серебристый ковыль. Шел и вдруг увидел, что стоит впереди очень крепкое дерево. И вот на глазах это дерево упало. «Это снится к чьей-то смерти», – подумал Абзац, проснувшись.

Он смотрел на будильник, стрелка отсчитывала секунды, минуты… Совсем как перед школой в детстве, когда хочется полежать лишние пять минут. Тем более что он, как всегда, проснулся на пять минут раньше – биологический будильник не подвел. «Хоть что-то нормальное у меня еще сохранилось – реакции», – подумал профессиональный киллер Абзац. Он же Олег Андреевич Шкабров, уроженец города Ленинграда, сын полковника внешней разведки и научной сотрудницы Эрмитажа. «Если бы мама видела» – и такие мысли посещали профессионального киллера Абзаца, как посещают они время от времени каждого из нас.

Он лежал и смотрел в потолок. Точнее, не в потолок, а на пошлейшего вида трехрожковую люстру, с которой свешивался металлический крючок. Что это? Ну конечно! Вспомнил.

На столе лежала использованная капельная система, и стояли емкости. Вчера ему ставили капельницу. Такая анонимная услуга – вывод из запоя на дому. Он, конечно, мог бы сам выйти из этого запоя. Он много чего мог… Все алкоголь. Все проблемы от него. Один-единственный раз он похмелился перед исполнением заказа. Виски. Глоток за глотком. Расслабление.

В результате – промах. Тогда он стрелял в депутата Кондрашова – коррумпированную сволочь со связями в уголовном мире. Стрелял и промахнулся. Первый раз в жизни. А ведь было известно, что стреляет он один раз и все – некролог. А что такое некролог? Всего лишь короткий текст – абзац. А тут вышло по-другому – мах на солнце, трах об землю. Вот так авторитет завоевывается годами, а теряется за секунду. Может быть, и хорошо, что сейчас считается, что легендарный Абзац погиб. Теперь можно жить дальше и попробовать быть не таким совершенным. Ему скоро сорок, самое время для самоанализа. Лучшее время для начала новой жизни.

Вставать не хотелось. Он лежал и думал о том, что никогда не следует возвращаться. Не стоит возвращаться никуда, ни к кому и ни к чему. Это общее правило для всех – и для законопослушных граждан и для профессионального киллера.

Обычный человек не должен возвращаться туда, где был счастлив, – там его ждет разочарование. Профессиональный киллер не может вернуться в то место, где его знают, – там его ждет смерть.

Не стоит встречаться с женщинами из прошлого – они оказались в прошлом именно потому, что им только там и место, – они исчерпали себя и не способны дать ничего нового, кроме проблем. Тем более что уже все сказано, сделано, испробовано.

И что самое парадоксальное, все между собой связано: стоит вернуться к чему-то одному, оно потянет за собой другое, третье – и ты в проигрыше. А если на кону жизнь… И что характерно, все знают, как и что надо делать правильно, а поступают с точностью наоборот.

Абзац точно знал, что и как надо делать, чтобы сохранить свою жизнь. Он сменил место жительства. Теперь он обитал в Восточном округе Москвы, на улице Большая Черкизовская, станция метро «Преображенская площадь» (машина Абзаца уже давно стояла на штрафной стоянке, и забрать ее не было никакой возможности – хозяин предпочитал, чтобы его считали мертвым). Район в целом спальный, но удобен тем, что 20 минут до центра – «Лубянка», «Китай-город», «Охотный ряд» по прямой без пересадок. Улица переходила в Щелковское шоссе, в районе Сокольников (это предыдущая станция ближе к центру) она называется Стромынка. Огромное движение, очень оживленно и шумно – трамваи, автобусы, троллейбусы, машины, метро в 30 секундах от дома. Рядом, недалеко, что интересно – на улице под названием Потешная – дурдом.

Так что в том, что касалось смены места жительства и конспирации, Абзац поступил правильно. Относительно вредных привычек тоже – он не пил целый год. Женщины? То же, что и с выпивкой. Жизнь дороже. Хотя дорожил ли он своей жизнью – вопрос. С инстинктом самосохранения было все в порядке – это точно.

Многие любят цитировать Гераклита относительно того, что «нельзя дважды войти в одну и ту же воду», забывая продолжение: «Каждый раз она иная». Так это вода. А водка? С одной стороны, она всегда одна и та же – сорок градусов (бывает 38, это уже не так хорошо). С другой стороны, выпьешь – и каждый раз учудишь что-нибудь новое, а что именно – никогда не угадаешь.

Он год не пил. Иногда гулял по городу. Заказов не было. Кто сделает заказ мертвому киллеру? Его считали мертвым. Да и до его фиктивной смерти людей способных узнать его было немного. Он был легендой.

И вот так, гуляя туманным мартовским вечером по городу, он встретил Лику – женщину из своего прошлого. Вечер был сырой и промозглый, трудно было сказать, что взяло верх – дождь или туман. В глубокой мертвой темноте как-то растерянно мелькали прохожие. Неожиданно подкравшийся туман застал их врасплох. Трудно дышалось. Где-то в верхних воздушных слоях, высоко над городом, проносился вихрь. Вследствие этого и внизу, над самыми улицами, с каждой минутой все больше и больше сгущался пронизывающий туман. И что странно, Олег и Лика не разминулись в этом тумане, не потерялись, узнали друг друга. Значит, так и должно было быть.

Когда у него начались проблемы с криминальными авторитетами, ментами, депутатами (Лика ни о чем не знала), он просто исчез из ее жизни, но, похоже, ее это не удивило. Она никогда не удивлялась и не возмущалась, не предъявляла претензий. Она всегда напоминала ему кошку своей склонностью к пассивному наблюдению за жизнью. Они мало разговаривали. Лика была странной женщиной, он иногда думал об этом, но не особенно часто, не забывая, что сам был мужчиной… тоже необычным.

Иногда ему приходило в голову, что, может быть, Лика на самом деле не такая уж цельная и самодостаточная натура, что, может, она гораздо больше обременена комплексами, чем ему казалось. Порой его охватывало чувство, что ее спокойствие и радостное созерцание жизни не что иное, как тщательно продуманная маска, скрывающая гораздо более сложную личность.

Он встретил ее туманным мартовским вечером, и они поехали в ее однокомнатную квартиру в Медведково. Вот так, устав от любви, они пили шампанское… Лика любила шампанское, а он не смог сказать, что завязал, что не пьет, что пить ему нельзя. Это значило признать свою зависимость от алкоголя, а признать зависимость – сознаться в слабости.

Потом была близость, пьяные разговоры, откровения. Потом они вроде бы поругались. Он сказал ей, что это их последняя встреча. А возвращаясь от Лики, зашел в маркет и купил виски, а потом, после года завязки, пил, пил, пил и пил. Понеслось.

Однажды он проснулся и увидел на потолке пять люстр, и все они кружились. Он закрыл один глаз: – на потолке была одна люстра. Посмотрел обоими глазами: люстр было шесть и кружились они еще быстрее.

А потом пришел момент, когда он почувствовал, что нуждается в помощи. Он пытался сам бороться с собой. В таких случаях человек остается одиноким и никакие бабы, никакие стильные обладательницы великолепных фигур не помогут. Они просто этого не поймут, они могут протянуть тебе бокал с шампанским, но потом… У них свои проблемы, свои страхи. А истина все так же где-то рядом… Но где? В вине, водке, коньяке, виски. Истина везде, где есть градусы.

Абзац был свободен от всех, пока не встретил совершенно неожиданно Лику – женщину-кошку, любящую шампанское. В тот вечер он начал пить и не смог остановиться.

Алкоголь держал его в тисках. Однажды в тревожную бессонную ночь, когда апатия уступила место леденящему ужасу, словно под ногами открылась зияющая бездна и не было иного выхода, кроме падения, раздался телефонный звонок.

Звонил Паша, сказал, что появился заказ, цель заказа была не ясна. Паша объяснил, что все расскажет при встрече.

И надо было спешно приводить себя в порядок, пришлось воспользоваться анонимной услугой – лечь под капельницу, довериться человеку, приехавшему по объявлению, за сто долларов, выделенных на это дело Абзацем из аванса, полученного за будущую, пока непонятную работу.

— Вы морально готовы? – спросил врач, прибывший с синим чемоданчиком по телефонному звонку.

— Иначе бы не звал вас, – криво усмехнулся Абзац.

— Значит, клиент готов… – констатировал врач.

— Что-то я не понял, – встревожился Абзац.

— Нет-нет, что вы… Не волнуйтесь. В нашей практике надо привыкать к термину «клиент», – бормотал вызванный по телефону врач-реаниматолог, подрабатывающий по ночам выводом из запоя на дому. – Под словом «клиент» подразумеваются люди, которые испытывают различные проблемы.

«Клиент, клиент, – думал Абзац под капельницей, – совсем как у киллеров». Желтая жидкость тяжело входила в его вены. Врач ушел ночью, сделав укол успокоительного, на Абзаца напал тяжелый сон. Ему приснилось дерево, которое стояло, стояло, а потом упало… За такими снами стоит нечто страшное, потустороннее, необъяснимое и все же тесно связанное с существованием, страданием и благополучием людей.

И вот он лежал, глядя в потолок. Встать не хватало сил. «Ну, давай», – сам себе скомандовал Абзац.

Получилось. Он поднялся и понял, что лежал под капельницей и спал в джинсах. На полу валялась черная рубашка, которую он снял с помощью врача перед тем, как ставить капельницу. Сейчас следовало принять душ и привести себя в более-менее божеский вид.

Он закурил и почти сразу же затушил сигарету – его штормило и одолевала страшная слабость. Такое чувство, что в венах и артериях вместо крови сплошной гемодез – тяжелая желтая жидкость. Он боялся, что его колотнет, он упадет и помочь будет некому. Да и кто будет помогать профессиональному киллеру? Вряд ли есть на свете такие гуманисты. Он посмотрел в окно, надо было зацепиться хотя бы за что-то взглядом.

Вид был еще тот: автотранспорт всех возможных видов, шоссе, в четыре ряда движение, посередине трамвайная остановка (островок такой), напротив, на той стороне шоссе, ранее многим командированным и гостям столицы известный ресторан «Молдавия», сейчас называется ночной клуб «Зурбаган». В доме на первом этаже ранее, еще с советских времен, была булочная, теперь супермаркет. Напротив, чуть далее, кинотеатр имени Моссовета. Этот дом вбирал в себя, как губка, различные слои городского населения, и многие даже не подозревали, что живут по соседству друг с другом, так как почти никогда не встречались. Но это, конечно, только так казалось. Незримые нити связывали эти разнородные звенья в одну цепь, которая тянулась изо дня в день уже столько лет.

Каждый жил своей жизнью, не отдавая себе отчета в том, насколько эта жизнь самостоятельна и не зависит от других. Каждый заботился только о себе, предполагая, что именно в этом и заключается вся цель существования. Одни – в больших квартирах с евроремонтом, другие – в глухих ячейках с малым количеством света и воздуха, но с теми же правами на жизнь.

В съемной квартире Абзаца так шумно, что на кухне, которая выходит на шоссе (а комната более-менее тихая выходит во двор в торце дома), было невозможно разговаривать по телефону – с открытой форточкой совсем ничего не слышно. Да и не было ему с кем разговаривать по телефону. Загазованность сильная, трамвайные звонки и сигнализация, гудки автомашин с раннего утра. Через дорогу в двух шагах рынок – все продукты и тряпье, ширпотреб, хозяйственные всякие дела. Многие приезжали на наземном транспорте на рынок и потом с кучей авосек на ватных ногах тащились обратно. Очень удобно расположена квартира для взрослого одинокого мужчины без машины.

До 11 ночи всегда продавали свежие цветы в павильоне зимой и просто под тентом на улице. «Мертвые, срезанные цветы у подъезда, где живет киллер», – иногда думал Шкабров.

Усилием воли он оторвался от окна и поплелся в душ. Сейчас главное было не потерять равновесие и не упасть. Его ждало возвращение в профессию. А проводником в профессию должен стать Паша, который уже курил возле подъезда, нервно посматривая на часы.

— Я уже жду тебя 15 минут, – вместо приветствия произнес Паша. – Ты опаздываешь.

— А я думал, что опоздаешь ты, – ответил Абзац абсолютно спокойно.

— Почему?

— Думал, что ты застрянешь в пробке.

— Не нервничай, – сказал Паша. – Я-то могу подождать, мне это ничего не стоит, но ведь нас уже ждут. А это такие люди, которые не любят, когда опаздывают.

Паша говорил быстро и торопливо, так что Абзац даже заморгал и поморщился. В сознании всплыло давно забытое неприятное слово «чмо» – как удар половой тряпкой. И откуда это? Так, навеяло.

— Я не нервничаю, – фыркнул Абзац, – поехали. Где твоя машина?

— Вот, разуй глаза! – Паша указал на замерший у обочины «Вольво» цвета «металлик». – Едем.

Паша сел за руль и захлопнул дверцу, он уверенно вел «Вольво» в потоке машин, у него это получалось легко и непринужденно.

Паша не считал, что он «чмо», ему даже в голову такое прийти не могло. Он был в свое время весьма успешным журналистом, а любимцем женщин и детей он оставался всегда. Паша был просто обречен на всеобщую любовь, он знал об этом, и это ему нравилось. Так классно быть в центре внимания, пользоваться природным обаянием – кому не хочется.

Паша умел использовать свою коммуникабельность с умом, поэтому перед ним раскрывались многие двери, а среди этих открытых дверей были и те, которые вели в кабинеты очень высоких лиц.

Про Пашу можно сказать – настоящее трепло. Он отдыхал, когда болтал без остановки, а любимой темой был тот самый высокий стиль жизни, к которому Паша стремился. Хотя что значит «стремился»? Он был старше Абзаца, которому не было сорока. Паше было уже 49 лет, подкатывал юбилей. В таком возрасте уже не стремиться надо, а иметь, а не имеешь – так довольствуйся малым. Но Паша чувствовал себя молодым душой.

Всю дорогу в машине он мучил Абзаца рассказами о своих гастрономических пристрастиях. Абзац уже был близок к тому, чтобы задушить его голыми руками, ему было так плохо… Крутило, мутило. Не так просто выйти из запоя за сутки, если перед этим почти два месяца пил не просыхая. Организм и так измучен, а тут эта жуткая болтовня. Сдерживая эмоции и позывы к рвоте, Абзац был вынужден поддерживать разговор.

— Я люблю пельмени с водкой, – говорил Паша, направляя машину в центр города. – Простая еда… В России тебе не нужно есть апельсины, мандарины, нам нужно есть капусту, свежую, тушеную. В черной смородине больше витамина С, чем в апельсинах и мандаринах. Нужно употреблять те продукты, которые выращены у нас. Сейчас в моде икра рыбы, которая водится в наших водоемах, например щучья.

Пашина болтовня не давала Абзацу сосредоточиться. Мало того, что он ужасно чувствовал себя физически… Тут даже глоток виски уже не помог бы. Это надо пережить, перетерпеть, а потом снова быть бодрым и способным на многое.

Паша завернул в арку и остановил «Вольво» возле перекошенного мусорного бачка.

— Вот и приехали, – произнес он, выбираясь из машины.

Из двора, заваленного всякой рухлядью, потянуло затхлым запахом. Пробираясь вслед за Пашей возле почерневших стен старого дома, ремонтируемого с улицы и пока еще запущенного с непарадной дворовой стороны, Абзац внутренне замирал и съеживался, стараясь не всматриваться в мертвую тишину спящего задворка. Ему казалось, что вот-вот просунется из отдушины сырого подвала рука, схватит его за ногу и потянет…

Вот и пришли. В глубине двора офис. Вполне приличный – современная оргтехника, стильный интерьер. Когда Абзац с Пашей проходили через двор к подвалу, где оборудован офис, чувствовался запах гнилой картошки. А здесь совсем иные ароматы, светящийся аквариум вместо окна, как иллюминатор. Офис вполне можно было бы сравнить с подводной лодкой.

Свирин мерил ногами кабинет. Когда Паша и Абзац вошли, он остановился и сказал:

— А вы знаете, что я думаю, мои дорогие? Когда я буду умирать, я непременно вас, и никого другого, пошлю за смертью. Тогда, по крайней мере, я буду вполне уверен, что проживу пару часов лишних.

Абзацу такой прием показался незаслуженным.

— Пробки на улицах, – оправдывался Паша.

— Ладно, верю, верю. За все бы Родина простила, да не за что меня прощать! – сказал Вадим Свирин, – повернувшись всем телом и крутанувшись на офисном стуле от компьютера.

Своей лысеющей головой и длинным лицом с оттопыренной губой Вадим Свирин живо напомнил Абзацу депутата Владимира Кондрашова, «Мерседес» которого он поджидал жарким летним днем, переодевшись грибником в лесу возле моста. Стрелял, но попал тогда не в депутата, а в охранника с рыбьим погонялом Сом. Было это почти два года назад. Тогда Абзац увлекся содержимым плоской фляжки, обтянутой тонкой тисненой кожей. Фляжка была с виски, спиртное на пару с летней жарой сделало то, что сделало. Он промахнулся. Конечно, Кондратов – профессиональный мерзавец – умер, Абзац отправил его в мир иной, но было это не там и не тогда, где надо. Пришлось напрягаться. И все оно, спиртное. Продлило жизнь депутату.

За стеной зазвонил телефон, приятный женский голос ответил с тщательно отрепетированными интонациями: «Агентство консалтинговых услуг… Мы вас слушаем… Да, да… мы этим занимаемся».

Абзац стоял перед Свириным и смотрел на рыб в аквариуме. Сцена явно затягивалась. И все еще тошнило. Паша стоял рядом и улыбался, ему-то было нормально.

— Я плачу деньги только тем, кому есть за что платить! – сказал Свирин. – Кому не за что платить, тому не плачу.

«Ничего себе начало», – подумал Абзац, но ничего не ответил. Присягать на верность напыщенному пиарщику в дорогом костюме и обещать выполнить любое задание за небольшие деньги он не собирался, объяснять причину своего появления в этом кабинете тоже.

— Так что ты скажешь?

Это «ты» от абсолютно незнакомого человека резануло слух. И продолжало мутить, было так плохо. Так плохо… Перед глазами крутились огненные круги, в ушах раздавался пронзительный звон.

— Дайте воды, – попросил Абзац.

Он залпом выпил стакан минералки. И лишь несколько секунд удалось удержать эту воду. Изнутри словно ударил кулак. Он едва успел добежать до туалета, дверь которого успел увидеть по дороге в кабинет. Вот и результат вывода из запоя – ситуация еще хуже, чем была, когда он попивал виски в лесу, поджидая машину депутата.

— Я ничего не собираюсь объяснять, – сказал он Паше, зашедшему вслед за ним в туалет с очередным стаканом минералки. – Сам все видишь.

Вернулись в кабинет. Свирин смерил Абзаца острым взглядом, готовым проникнуть во все затаенные утолки души, и хмыкнул.

— Похоже, ты конченый придурок, – брезгливо проговорил Свирин. – Тебе повезло, что ты не блеванул здесь. Теперь у тебя есть два варианта. Первый – тебя расчленят, а твою голову найдут в канализационном люке. Ты понимаешь.

Паша переминался с ноги на ногу, изображая сопереживание. Свирин продолжал:

— Вариант второй… Я тебя прощаю. И ты прости себя. Но ты должен сделать одно дело. Можно сказать, общественно полезное.

Абзац молчал. В такие моменты он ненавидел себя и всех вокруг.

— За все прости себя, – назидательно произнес Свирин. – Я понял, что ты любишь минералку?

Сказал и прищурился. Абзац сделал недовольную гримасу, но сдержался.

Свирин говорил ровным, нейтральным голосом, ловко балансируя на грани между неприязнью, энтузиазмом и скукой.

— Значит, будешь пить минералку, полетишь на курорт, на минеральные воды. Город такой есть Пятигорск. Знаешь?

— Приходилось бывать. В лучшие времена.

— Вот и хорошо. Там ты попьешь минералочки, подлечишься заодно. Вижу, тебе это просто необходимо. Поправишь здоровье. Займешься делом наконец.

— Вот именно, давайте ближе к делу. Со своим здоровьем я сам как-нибудь разберусь.

— А вот это ты зря, – властно заявил Свирин. – Не сделаешь дела – здоровье вообще не понадобится и минералка будет последним, что ты выпьешь. А сделаешь дело – будешь гулять смело… или уж как тебе там захочется.

— Ближе к делу. – Абзаца страшно раздражали подобного рода разглагольствования.

— А дело такое. Надо вернуть реликвию. Удивляться здесь нечему, ведь это прежде всего наша политика. В 1841 году на Северном Кавказе, – говорил Свирин голосом заслуженного учителя, дающего образцово-показательный урок перед высокопоставленной комиссией, – недалеко от Пятигорска, на склоне горы Машук, был убит поэт Лермонтов. Михаил Юрьевич. Знаешь про это?

— В школе учился… – Абзацу совсем не нравился тон, которым с ним разговаривал Свирин.

— Отлично. Ему было 27 лет – намного меньше, чем нам с тобой сейчас. Отставной майор Мартынов, однокашник Лермонтова по юнкерской школе, вызвал его на дуэль за постоянные насмешки и данное ему прозвище Мартышка. А может, еще что-нибудь там было, версий много, но это не столь важно для нас.

Свирин задумался и почесал нос. Его вытянутое, хорошо упитанное лицо сияло самодовольством, он захлебывался словами и упивался звуками собственного голоса.

Абзац отвел глаза.

— Так вот, – продолжил Свирин, – известно, что молодые офицеры, среди которых был Лермонтов, завели альбом, в котором записывались и зарисовывались смешные случаи. Главным объектом карикатур в этом альбоме был Мартынов. После смерти Лермонтова альбом с карикатурами пропал. Но он нас в данный момент не интересует.

— А что нас интересует?

— Пистолет, дуэльный пистолет. Вот наш приоритет на сегодняшний день. А конкретней – пистолет системы Кухенройтера – немецкого ружейного мастера, из которого был застрелен Лермонтов.

Комната плыла перед глазами Абзаца, то просветляясь, то затуманиваясь. Кровь бешено пульсировала в пальцах рук, в висках, за ушами. Он дрожал всем телом и чувствовал, как лихорадочно колотится сердце, его удары отдавались в спине. Но надо было держаться, надо работать. Ведь это если не последний шанс, то предпоследний точно.

— Они стрелялись на десяти шагах, но разошлись на тридцати. – Свирин продолжал излагать подробности дуэли; видимо, в Интернете почитал. – Это значит, что каждый мог подойти к барьеру, приблизиться на десять шагов, но далее, за барьер, заходить нельзя. По дуэльным правилам после команды секундантов «Сходитесь, господа!» дуэлянты могли по своему выбору стрелять сразу или сделать по 10 шагов навстречу друг другу и подойти к барьеру вплотную. После команды секундантов Лермонтов и Мартынов стали сходиться. Барьер обозначался секундантскими шашками, воткнутыми в землю. Мартынов выстрелил, пуля попала в сердце. И в ту же минуту над Машуком разразилась бурная гроза, хлынул ливень. Везти убитого было не на чем, и все ускакали. Тело лежало под дождем, и только через несколько часов, вечером, после грозы, приехали на повозке и увезли труп.

«Какой кошмар, – думал Абзац. – Что это? И кому это надо? Бесконечная говорильня. Слишком значительный объем информации сбивает с толку и препятствует ее переработке. Он меня утомил своей болтовней».

— Об истории дуэли Лермонтова написано много, – Свирин, похоже, не собирался заканчивать свою лекцию и подходить ближе к делу, он все больше углублялся в детали дуэли, – обстоятельства дуэли запутаны и окружены тайной. Лица, заинтересованные в затемнении истории дуэли, были людьми умными, дальновидными. Они сделали все, чтобы создать легенду, которая сняла бы с них всю тяжесть ответственности за страшное преступление, участниками которого они были. Но легенды нас в данном случае интересуют постольку, поскольку смогут помочь делу. Потому что тебе предстоит найти и привезти пистолет, из которого был застрелен Лермонтов.

— Ни больше, ни меньше?

— А мне говорили, что ты готов выполнить любую работу, – Свирин кивнул в сторону Паши.

— Так и есть.

— Значит, продолжим. После дуэли рождались все новые подробности, рождались слухи, что Мартынов, отвергнув извинения Лермонтова и застрелив его – безоружного, пытался бежать не то в Одессу, не то к чеченцам и был пойман по дороге вместе с пистолетом, из которого застрелил поэта. С тех пор на пистолете, согласно легенде, лежит проклятье.

— Проклятье?

— Да, – Свирин слегка замялся, – согласно легенде, пистолет проклят и каждый, кому пистолет попадет в руки, недолго задерживается на этом свете – умирает мучительной смертью, его убивают с особой жестокостью.

Абзац присвистнул.

— Не думай об этом. Это сказки позапрошлого века, а мы – материалисты! – резко оборвал Свирин. – В этом направлении есть уже кое-какие наработки. В Пятигорске найдешь мужика. Его зовут Одиссей.

— Как?!!

«Час от часу не легче, – подумал Абзац, – сначала проклятые раритеты, потом герои древнегреческого эпоса. Не продолжается ли у меня алкогольный психоз? Сейчас проснусь и пойму, что весь этот заказ – кошмарный сон алкоголика».

— Одиссей Панаиди. Ну грек он, грек. Зовут Одиссей, фамилия Панаиди. Связан с местным криминалом и погоняло у него тоже Грек.

Кстати, в тех краях большая греческая диаспора. И они любят пышные имена, напоминающие о былой славе. Ничего страшного в этом нет… Так вот он знает, где пистолет. Может, он даже у него. Если он у него, то твоя задача упрощается, тогда тебе вообще делать нечего будет. Забираешь пистолет и возвращаешься назад поездом, обращая на себя как можно меньше внимания. Понятно?

— Понятно, – Абзац провел рукой по лбу, как бы стараясь отогнать назойливые вопросы.

— Рейсы на Минводы есть из Внукова и из Шереметьева. Разные авиакомпании – Кавминводы-авиа и Аэрофлот. Полетишь из Внукова, а то еще перепутаешь Шереметьево-1 с Шереметьевом-2. С тебя станется. А пока – вот деньги на билет и карманные расходы. Если поспешишь, успеешь улететь уже сегодня. Быстрее полетишь – скорее приедешь.

— А когда расчет?

— А ты бы хотел сейчас, чтобы снять «бабки» и свалить? – засмеялся Свирин. – Сначала пистолет, потом «бабки». Вернешься – выпьем старого доброго виски. Все вместе. Выпьем?

— Не пью, – мрачно ответил Абзац.

— Можно не пить виски, – не унимался Свирин. – Ведь я человек разноплановый, вкусы мои зависят от времени года, настроения. Бывает такое настроение, что хочется кофе или чая и не употреблять алкоголя целыми неделями. А бывает настроение, что хочется попить летом, например, пивка или лучше красного вина. Я считаю, что французское вино самое лучшее, потому что французы пьют его очень часто. А испанское хуже, потому что испанцы редко пьют свое вино.

«Ну разве можно так издеваться над человеком, который только что вышел из запоя и готов взяться за работу?» – думал Абзац.

— А как я вас найду, когда вернусь?

— Мы тебя сами найдем, – ответил Свирин, посматривая на часы. – И вот тебе мобильный.

Не потеряй. Это канал связи. Он с односторонней связью. По мере надобности по нему с тобой свяжутся. А ты по нему не будешь звонить никому. Понял? Тебе будут звонить, а ты – никому.

«Понял. Еще бы. – Абзацу захотелось просто дать ему в рыло, появилось такое импульсивное желание. – Есть такие ультразвуковые свистки для собак. Их звук слышит только собака и бежит на зов хозяина. Все остальные не слышат. Хотя нет. Не слышат люди. А другие собаки слышат, но не бегут на зов, потому что это не их хозяин вызывает».

Мобильник был явно краденый. На его экране роза – черная, перекрученная, с шипами, как на похоронном венке. И сам мобильник треснутый. Кто-то, наверное, умер с ним в руке. Абзац взял его в руку с брезгливостью – хоть ты продезинфицируй этот аппарат. Но бациллы – не главное, Абзац терпеть не мог мародеров и скупщиков краденого.

— Поехали, Паша, в аэропорт, проводишь меня – процедил Абзац с деланной улыбкой, стараясь казаться спокойным.

— До скорой встречи! – напутствовал их специалист по связям с общественностью. – Кстати закон, запрещающий нелицензированную торговлю огнестрельным оружием в России, содержит примечание о том, что содержащиеся в нем предписания не распространяются на антикварное оружие. Запомни.

— Запомню. – Глухо повторил Абзац.

Он ненавидел себя в эту минуту за слабость и неспособность сохранять независимость, ненавидел всю свою жизнь и обстоятельства этой жизни. Он вспомнил поземку на Дворцовой площади тогда еще в Ленинграде и подумал: «Ну почему?» Судьба и все вместе взятое создали мертвый узел, запутавший его с головы до ног и не дававший выхода к чему-либо лучшему.

А больше всего огорчало то, что его использовали не по назначению. Он был профессиональным киллером, а не «принеси, подай, иди на хрен, не мешай». А его посылали именно так – принести и подать. Получалось совсем как в той песне Высоцкого – «что он забыл, кто я ему и кто он мне». Хотя нет, Свирин не мог забыть, кто такой Абзац, не мог забыть, потому что не знал. Не знал, что перед ним легенда, последний абзац в биографии многих амбициозных сволочей, мечтающих «молиться на свой пистолет». Абзац не молился на пистолет. Он из него стрелял – ставил последнюю точку. И здравствуйте, тени предков! А сейчас на Кавказ – и хорошо. На Кавказ и в позапрошлом веке бежали от любовных приключений, от проблем.

– Твою мать! Стюардесса! Мать твою!:– кричал в салоне потный мужичишка, от которого несло свежим перегаром. – Кто посадил меня рядом с китайцем? Это же ходячая атипичная пневмония вместе с куриным гриппом. Стюардесса! Я за это платил деньги? За пневмонию?

Китаец уже пристегнул ремни и сидел с непроницаемым лицом. Ему надо было в Минводы, где-то там он собирался жить и работать, а скорее всего уже жил там со своей многочисленной семьей.

– Мужчина, успокойтесь, – металась по салону стюардесса с уставшим лицом. – Мы что-нибудь придумаем.

«Что ты можешь придумать? – мрачно подумал Абзац. – Новую вакцину против атипичной пневмонии или против чего? Почему я должен все это слушать? Мест в самолете достаточно, не хочешь быть рядом с китайцем – пересядь спокойно, зачем орать? И почему все боятся умереть от экзотической болезни, ведь большинство умирает совсем не от этого? Вот так покричишь, покричишь и схватишь инсульт. Это реальней, чем пневмония, да еще атипичная. А что стало с принципом интернационализма, который нам так старательно прививали в школе и после нее? А стихи – «У москвички две косички, у узбечки двадцать пять». Вот и вся разница – в количестве косичек. И все были толерантны, терпели друг друга, как терпит человек, который сел на гвоздь, – До поры до времени.

Абзац расположился в салоне возле иллюминатора, за которым ослепительно блестели белые кучерявые облака. Он откинул голову на спинку кресла и снова восстановил в памяти тот вечер, когда встретил Лику. Это было что-то странное – Лика пила и говорила больше, чем обычно. Может быть, ее вдохновил мартовский туман, может быть, обрадовала неожиданная встреча и нежная близость или выпитое без меры шампанское. Только лежа обнаженной на диване, Лика заговорила о том, о чем говорить нельзя никому – даже самому близкому человеку, – о своих страхах. Именно в этот вечер она решила рассказать о них Шкаброву. Раньше никогда не говорила. Но было в этом вечере что-то предопределяющее дальнейшую судьбу. Такой уж был вечер – волокна тумана словно пронизывали его насквозь, овладевали мыслями, окутывая седыми нитями, и в душе становилось так пусто, так холодно, точно что-то утрачивалось, ускользало навсегда.

— Ты знаешь, – сказала Лика Шкаброву, протягивая руку с бокалом шампанского, – знаешь, чего я больше всего боюсь?

— Смерти?

— Почти. Только не своей. Я не боюсь умереть, тем более все равно придется.

— А все остальные страхи можно преодолеть, – ответил Шкабров словами своего отца, сотрудника разведки.

— Не все. Я боюсь мертвецов.

— Что в них страшного? Бойся живых.

О господи, мертвецы преследовали его даже во время интимной встречи. Сколько он их видел, скольким помог отправиться в мир иной! Лика, обычно такая молчаливая, говорила о своем детстве. Это была высшая степень доверия.

— Мне было шесть лет, – продолжала Лика. – Родители решали вопрос, посылать ли меня в школу. А я устала от постоянных видений – мне грезились могилы. В тот день, когда это началось, с утра я была на кладбище со своей двоюродной сестрой. Я совсем не боялась, мы просто гуляли, как в парке. А когда легла спать, началось: могилы, могилы, могилы. Было такое видение: неясные, нечеткие холмики. Но я знаю, что это могилы и покорно жду, когда могила разверзнется. Днем я спокойно играла на опушке леса, где как раз и были эти неясные холмики (это действительно были старые могилы, но мне про это никто не говорил), там было много бабочек, но я знала, что придет вечер… Я никому не говорила о своих страхах, потому что была убеждена: это бесполезно, даже нельзя – будут ругать.

Потом они поругались, он сказал Лике, что «она утомила его своим дешевым психоанализом, с него хватит». Сказал, что это их последняя встреча. Да, в тот раз он завелся с полуоборота и выскочил за двери с намерением больше никогда не возвращаться в эту однокомнатную квартиру.

«Могилы, могилы, – бормотал он, добираясь домой в густом тумане. Мне они тоже грезятся. Могила матери. Могила отца – где она? Ее нет. Может, он жив?» А еще могилы клиентов – мраморные мавзолеи над омерзительными останками отъявленных мерзавцев, высеченные на камне изображения в полный рост – именно так они должны воскреснуть в новой жизни. Но он надеялся, что этого не будет, эти гады никогда не воскреснут. Иначе не стоило бы стараться, иначе не был бы он Абзац. Но он не любил это слово «Абзац». Так называли его другие. Он называл себя экспертом по альтернативному разрешению конфликтов.

Абзац размышлял. Конфликт с китайцем, точнее, без участия китайца, который все время сидел молча и неподвижно, решился сам собой – в самолете оказались свободные места. И удовлетворенный потный мужичишка радостно принялся раскупоривать бутылочку французского «Арманьяка».

Абзац закрыл глаза и уснул, откинувшись на спинку кресла. Он проснулся, когда самолет приземлился в аэропорту Минводы.

Был теплый день – конец апреля. Солнце сияло, погода отличная, все вокруг цвело. С каждой минутой Абзац чувствовал, что к нему возвращаются жизненные силы и ясность мысли.

Из толчеи при получении багажа Абзац с трудом выбрался на площадь и остановился, чтобы осмотреться в поисках подходящего транспорта до Пятигорска.

Слабость все еще чувствовалась, но огненные круги перестали метаться перед глазами, исчезла тошнота. Были в дороге неприятности, но незначительные и по существовавшей у Абзаца теории «мелких жертв» – даже полезные. Потому что лучше потерять что-то, что не имеет большого смысла, чем, к примеру, упасть на ровном месте и сломать позвоночник. Лучше опоздать на самолет, чем успеть вовремя и стать жертвой авиакатастрофы. Потеряешь в малом – выиграешь в большом. Он был в этом уверен, поэтому не особо расстроился, когда еще в Москве его большую дорожную сумку распотрошили и вытряхнули, потому что подозревали какую-то бомбу, наверное. От нервотрепки и суеты, которая возникла в поездке до посадки в самолет при проверке, он разбил бутылку виски, которую захватил «на всякий случай», а случай, как известно бывает всякий. Его столько раз «терзали», что при очередной проверке он резко грохнул сумку, и в результате у бутылки отвалилось дно и все виски пролилось на пол. Утеряно безвозвратно. Но, может, и к лучшему, не будет искушения выпить.

На площади Абзац легко нашел человека, согласившегося отвезти его до Пятигорска на добитой «копейке», – удивительно, что она еще ездила. Договорились быстро о маршруте и цене, и свернутые купюры скользнули в камуфляжный нагрудный кармашек водителя. Бежевая «копейка» производила впечатление ухоженности, той, которая достигается многочасовым лежанием под днищем автомобиля. В Москве бандиты и сотрудники ГИБДД не обращают на такие машины ровно никакого внимания, словно автомобиль нахлобучил шапку-невидимку.

Апрель на Северном Кавказе – пора цветения деревьев. Светло-розовые цветки абрикоса распускаются раньше листьев. Днем можно любоваться цветами, а вечером наслаждаться ароматами, и отовсюду доносились неповторимые, чарующие запахи.

Вдоль дороги росли абрикосовые деревья – ничьи, просто лесополоса из абрикосов. Лесополосы стали сажать, когда начали распахивать степь, чтобы они удерживали землю, которую могло унести сильными ветрами, как это случилось в Казахстане.

— В этой лесополосе недавно нашли два трупа, неопознанные, – сказал водитель. – Ужас, везде сплошной ужас.

Но абрикосы цвели, позабыв обо всем (если только у деревьев есть память), и о тех трупах, которые были найдены в их тени. Природа ликовала, вопреки ужасу человеческого существования. На абрикосе и алыче цветы появляются раньше всего. На горизонте, подобно призраку, парила бело-розовая снежная вершина горы Эльбрус – так всегда здесь бывает при хорошей видимости: видна верхушка горы, а ее подножье скрыто от глаз издалека. Получается, что вершина горы висит в воздухе.

Примерно 40 тысяч лет назад Эльбрус был активно действующим вулканом. С той поры он спокоен, но доказано, что в глубоких недрах этой горы таятся грозные вулканические силы.

Синела под солнцем гора Верблюдка – контуры горы напоминали голову и горб верблюда, отсюда и название. Цвет горы был фантастически красивый – то ли сизый, то ли зеленовато-голубой. Абзацу показалось, что она переливается, хотя снега на ней нет. Древние вулканические процессы создали эти горы. Сила рвущейся из недр Земли магмы оказалась недостаточной, чтобы выйти наружу, и магма, магматические газы и пары лишь приподняли некоторые участки земной поверхности, образовав куполообразные вершины. Там, где магма нашла выход, она застыла в виде обнаженных скал.

— А как здесь жизнь вообще? – поинтересовался Абзац у водителя.

— Как везде – безработица, алкоголизм, наркомания. Проблем хватает. Соседа похоронили после взрыва в ессентукской электричке – черепно-мозговая травма, несовместимая с жизнью. Похоронили без глаз. Хороший был мужик… Хотя сами мы не из Ессентуков – станичные, но на работу люди ездят в электричке. Любой случайный выстрел или дурь может привести к конфликту. Обстановка взрывная, даже в семьях люди говорят между собой на повышенных тонах.

Абзаца ослепила яркая апрельская зелень травы и деревьев. От солнечного отблеска молодая листва принимала какие-то светлые, почти молочные оттенки. Вершина Эльбруса сверкала, парила… «Туда бы умчаться и растаять, перестать существовать, раствориться в эфире, – думал Абзац. – А может, так и будет. Может, я приехал на Кавказ, чтобы найти свою судьбу. Может, вершина Эльбруса будет тем последним, что я увижу. Что же… не самое худшее, что может предстать взору умирающего». Он чувствовал близость чего-то подозрительного, по коже бегали мурашки, сердце напряженно стучало, словно предупреждая об опасности, или просто это бедное сердце пыталось нормально работать после длительного запоя. Сердце приходило в норму.

— А греческая диаспора здесь большая? – поинтересовался он. Он подумал, что, может,– его спутник не поймет слово «диаспора», и уже готов был перефразировать вопрос на «А греков тут много?». Но все оказалось в порядке, его поняли с первого раза.

— Еще какая большая!

— Откуда они появились?

— К нам – из Азербайджана, Грузии, Армении – оттуда. А туда они попали еще давно – из Оттоманской империи. Дело в том, что во время русско-турецких войн православных греков и армян, живущих в Оттоманской империи, считали помогающими русским и изгоняли с насиженных мест. Тех, кто не успевал бежать, попросту вырезали. Благодаря ходатайству генерала Паскевича в то время греческих беженцев приняла Россия. Но в наших краях еще до Отечественной войны их было совсем мало. После войны, примерно с 1946 года, в нашей станице их было семей десять–пятнадцать на всю станицу. А к настоящему времени они приближаются процентам к сорока населения станицы. Они полностью занимают район Дарьи. У нас три речки – Дарья, Кума и Тамлык. Так вот по Дарье – там основное скопление греков. Они построили свои церкви, свои магазины. Центр станицы еще заселен казакам. А на Тамлыке тоже греки. Их даже различают – тамлыкские и дарьинские греки.

— Я слышал, греческая диаспора имеет здесь свои ликёро-водочные и винные заводы?

— Да, они лидируют в этом. Ну, с ними еще конкурируют армяне. Они владеют многими магазинами. У нас в станице фактически вся торговля в их руках. Не знаю, как в Пятигорске,– Ессентуках, Кисловодске, – там труднее, но думаю, что там у них тоже сильные позиции. Я сам винодельческий техникум заканчивал еще в восьмидесятых, работал мастером на заводе. Потом завод закрыли, теперь опять открыли.

Директор – грек. Приглашают на работу. Я вот все думаю – идти или не идти.

— А что тут думать, если безработица и денег нет.

— А то, что этот директор даже среднюю школу не смог в свое время закончить – двоечник. А я все знаю, все технологические процессы, но у меня вот коммерческой жилки нет.

— А правда, что у греков до сих пор сохраняются такие имена, как Одиссей, Ахилл?

— Есть и простые православные имена – Федор, София… А есть и такие – Софокла знаю, Архимеда тоже… Помню, один раз на рыбалке был… Кругом степь, жарко, лесополоса – только там тень. Я слышу женский голос издалека: «Одиссей! Одиссей! Иди домой!» Ну, искала мужа. Он там на поливальной установке работал.

— Интересно живете.

— Да. Здесь спасает охота и рыбалка, – он задумался и продолжил: – Да и никогда жизнь не была простой. Любой скажет, что нет жизни в станице без хозяйства, кабанчика и другой живности. К примеру, сейчас редко где найдешь подворье, у кого бы не было двух, а то и более кабанчиков, которых, как водится, кололи с приходом первых заморозков, на Октябрьские. А в 60-е годы ситуация была такая, что, невзирая на количество едоков в семье, разрешали иметь, как правило, по одной единице домашних животных. Поскольку в семье у нас было пять детей, то родители всегда покупали двух-трех поросят. И вот здесь воплощался в жизнь основной принцип советской власти. Председатель сельского Совета совместно с инструктором райкома партии и, конечно же, участковым инспектором милиции проводил рейды по деревням и выискивал тех, кто мог ослушаться и вместо одного держал двух, а то и больше поросят. Данное действо обставлялось как в остро закрученном детективе. Все перечисленные и наделенные властными полномочиями люди лазили по всем сараям, закуткам, всем постройкам, кустам крапивы и лозы возле забора, переворачивали все на своем пути, выполняли, как им казалось, государственную работу. Как правило, ничего эти сыщики не находили. Конечно, в станицах еще до приезда «оперативной группы» срочно принимались меры. Всех незаконных поросят в экстренном порядке прятали. У нас в конце огорода стояла сараюшка. Так вот мои родители в срочном порядке спрятали туда поросенка, а дверь завалили ненужным хламом. Недалеко был колодец. И вот когда «оперативная группа» борцов за нашу «лучшую жизнь», прочесав всевозможные закутки, направилась в сторону сараюшки, то поросенок, обалдевший от того, что его выдернули из привычного ему места, и от этого ничего не понимая, стал предательски хрюкать, тем самым выдавая себя «оперативникам». До последних дней моих на этой земле буду помнить, как сработало чувство опасности. Я видел наполненные слезами глаза мамы, которая в тот момент готова была на любой самый отчаянный поступок, чтобы спасти этого поросенка. Я бросился к колодцу (а это было лето, и ручка колодца, когда доставали воду, страшно скрипела), стал доставать из колодца воду, заглушая хрюканье порося и прямо здесь же выливал ее у колодца, якобы поливая огород. Не помню, сколько ведер воды я достал, но рук не чувствовал, это запомнилось. Помню, как кто-то из приехавших в расстроенных чувствах от неудачи нашел длинный металлический прут и, подойдя к стогу с сеном, стал его протыкать, очевидно полагая, что в стоге мы сделали тайник. Это напоминало сцену из фильма о зоне, где при выезде автомашины с грузом с территории зоны груз протыкают в поисках беглецов. Так мы все и жили, как на одной большой зоне со своим законами, со своими смотрящими.

Абзац сочувственно покивал головой, а сидящий за рулем поинтересовался:

— А вы кто по профессии? Кем работаете?

— Экспертом по вопросам альтернативного разрешения конфликтов, – серьезно ответил Абзац. – Суть профессии моей долго объяснять. Но в общем все выглядит так: выезжаю на место, оцениваю ситуацию, предотвращаю конфликты.

— Да, – уважительно протянул водитель. – Значит, работник умственного труда. Это хорошо.

— Что ж тут хорошего?

— А то, что мозги не конфискуют, это же не транспортное средство.

Абзац не стал развивать тему и рассуждать про утечку мозгов и молча стал смотреть в окно. Вся степь была изрезана громадными балками. Своеобразный пейзаж: возвышенности шли выше, выше, выше. Возвышенности шли каскадами, грядами, и вдруг на линейной возвышенности возник вырез – как будто зуб кому вырвали: пустота, как мушка на прицельной планке в винтовке, – вот такой вырез. Гряда такая высокая.

— Что это?

— Где?

— На горизонте.

— На горизонте? – переспросил водитель.

— Да.

— Это Волчьи ворота – перевал. И я даже не знаю происхождения этих Волчьих ворот – такая высокая гряда, а сквозь нее метров сорок прорезан такой открытый тоннель. Через нее народ ездит, дорогу сделали, чтобы не подниматься высоко в горы. Называется Волчьи ворота. Народ называет так: Волчьи ворота – вот и все.

— Ясно…

— А у нас вы тоже будете применять альтернативные методы решения конфликтов?

— Посмотрим.

Они въехали в Пятигорск – город солнца и нарзана, построенный в восемнадцатом веке высшими военными чинами России под патронажем императора Николая I.

— А в Пятигорске вас куда подвезти? – спросил водитель.

Было заметно, что от дорожных разговоров он встревожился и теперь ему не терпится распрощаться.

Абзац показал бумажку с адресом. Через несколько минут водитель притормозил машину в переулке и распрощался, глушить мотор он не стал, уехал очень быстро – возможно, задумался над альтернативными методами разрешения конфликтов и решил держаться от всего этого подальше. «Что ж, деньги он сегодня заработал, – подумал Абзац, – завтра может пойти на рыбалку – искать свою удачу. А мы свою поищем в ином месте».

Еще раз сверившись с адресом, Абзац уверенно толкнул дверь бара и стал медленно спускаться в подвальчик.

Совершенно неожиданно перед ним возник парень, похожий на санитара из психбольницы – наглый и уверенный, на нем была жилетка цвета ржавого болота, напяленная на голый торс. За его спиной вырисовалась массивная стальная дверь с решетчатым окошком. Настоящая дверь «места не столь отдаленного».

— Уважаемый, ты, наверно, ошибся адресом и пришел не в тот бар, – заявил Абзацу парень, пытаясь оттеснить его.

— Пошел вон, – процедил Абзац, не останавливаясь и отодвигая наглого придурка в сторону.

— Это место не для тебя, – не успокаивался тип в жилетке на голое тело.

— Я знаю, где мое место, – огрызнулся Абзац. – Отвали.

— Сейчас ты сам отвалишь… – тип схватил Абзаца за плечо, и это было его ошибкой. Роковой ошибкой. Потому что через секунду он оказался на полу, даже не поняв, как это случилось. Путь свободен, и Абзац быстро шагнул вперед и открыл вторую дверь.

Абзац вошел в бар и не сразу понял, куда попал. Оформление двух залов – сплошная стилизация то ли под тюремную обстановку, то ли под психбольницу.

— Что тебе здесь нужно? – недружелюбно спросил бармен. Судя по всему, он решил продолжить негостеприимную эстафету, начатую типом в жилетке на голое тело, который теперь корчился от боли перед железными дверями. Бармена Абзац пока бить не собирался.

— Чтобы ты временно помолчал, – Абзац положил на стойку десять долларов. – Хватит?

— Что будем пить?

— Пить будем потом.

— Никто не хочет, чтобы ты тут сидел. В нашем городе – одни бандиты, наркоманы, алкоголики, казаки с лампасами и еще мы… А ты похож на интеллигента.

— Вообще-то, я специалист по альтернативному разрешению конфликтов, – спокойно заявил Абзац. – Я хочу видеть Одиссея. Где он?

— Ладно, – бармен жестом указал на стол, за которым расположилась компания, смотрящая футбольный матч по висящему в углу телевизору.

— Я уже жду тебя, – сказал, подымаясь из-за стола, Одиссей, молодой, отлично сложенный парень, ну просто ожившая древнегреческая скульптура Аполлона. – Присоединяйся к нам.

Садясь за столик, Абзац обнаружил, что отодвигаемый им стул – тяжелый и железный, что темные кирпичные стены соседствуют с серыми бетонными колоннами. Серый, бордовый, коричневый, черный – главные цветовые элементы интерьера. Дополняли этот камерный вид репродукции старых, пожелтевших фотографий в тонких рамках на стенах. Автомобили и архитектура домов на этих фото демонстрировали начало прошлого века в городе Пятигорске.

— Деньги верни, – махнул рукой Одиссей в сторону бармена, который суетливо стал доставать из кармана припрятанные десять, долларов.

— Не стоит, – покривился Абзац, пусть оставит себе… За гостеприимство. Хотя в принципе за такое бьют морды, но я же приехал сюда как специалист по альтернативному разрешению конфликтов.

— Что?

— Ничего. Это как бесконечность, об этом лучше не думать.

Здесь пили красное вино – душистое и пьяное. Налили и Абзацу. Соблазн был велик, и он подумал, что если и дальше все пойдет по плану – без сучка без задоринки, то уж стакан местного красного вина он сможет себе позволить. Разговор за столом шел спокойный и доброжелательный, здесь царило полное доверие – собрались люди, которые знают друг друга давно и между которыми нет проблем.

— Выпей, – предложил Одиссей. – Тут тебе не Москва. С нами ты ничем не рискуешь. Мы мирные люди.

— Верю, – согласился Абзац. – Но сначала хотелось бы разобраться с делом.

Он видел, что компания основательно подогрета красным вином, что всем уже хорошо. Еще немного – и никакие разговоры о деле будут невозможны. И как бы в подтверждение этой мысли услышал:

— А знаешь, какой в Турции был способ избавляться от нежелательных сановников?

Предлагали чашку кофе с толченым бриллиантом. Отказаться от предложенной чашки традиционного кофе он не мог, хотя знал, что она несет в себе смерть. Бриллиантовая пыль, проходя, по внутренностям, делает на них язвы и раны, человек умирает через несколько дней, и нет никаких средств предотвратить этот печальный конец. Закуривай, – Одиссей протянул Абзацу сигареты и пепельницу.

— Да, да, утонченная жестокость, – Абзац потянулся за пепельницей.

— Как тебе у нас? – спросил Одиссей.

— А мне у вас нравится, – Абзац вспомнил о том, что комплимент выводит из состояния эмоционального равновесия. Комплимент он сделал сознательно. Тем более что в почитаемой Абзацем «Всеобщей декларации прав человека» сказано: «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах. Они наделены разумом и совестью и должны поступать в отношении друг друга в духе братства». Потребность в признании – одна из важных потребностей человека. Абзац знал, что для достижения своих целей нужно уметь построить нормальные отношения с собеседником. А для этого лучше начинать разговор с признания его достоинств, с похвалы, высказать одобрение – сделать это искренне и щедро. Если человеку оказывают доверие, он «сохраняет лицо». А уж потом можно задать собеседнику ряд вопросов, но не приказывая, чтобы он рад был сделать то, что ему предложат. И так спокойно и мягко добиться своей цели. В данном случае целью был пистолет системы Кухенройтера, из которого был застрелен Михаил Юрьевич Лермонтов.

Абзац почти расслабился, от дурных предчувствий остался только слабый след. Он приехал сюда не как киллер, а так – принеси, подай… Сегодня никто не умрет. Поэтому можно спокойно беседовать, а завтра он поедет назад в Москву. Там отдаст пистолет Свирину, встретится с Ликой, которой неизвестно чего (он сам не помнил) наговорил последний раз. Скорее всего он встретится с ней, чтобы расстаться навсегда, но это будет… через три дня. А пока следует построить нормальный диалог – обсудить детали, заплатить деньги, забрать пистолет и на поезд. В Москве сказать Лике последнее прости и жить своей жизнью. Какой? Еще надо подумать. Может, пойти в монастырь? Ведь грехов-то, грехов… Три дня придется исповедоваться, если найдется человек, способный выслушать. Кстати, по решению Николая I наказанием для убийцы Лермонтова, Мартынова, стало церковное покаяние, отбывать которое он должен был в Киеве. Духовная Консистория определила ему пятнадцатилетний срок, но синод сократил срок покаяния до десяти лет, а киевский митрополит Филарет убавил еще два года. В конце концов Мартынов приносил покаяние всего около четырех лет. Мучила ли Мартынова совесть? По свидетельству современников, в день дуэли он ежегодно заказывал панихиду «по убиенному Михаилу». Затем, живя в своем доме в Москве в Леонтьевском переулке, Мартынов вел уединенный образ жизни. Последние годы Мартынов проводил если не в добровольном заточении, то за карточной игрой. Он стал мистиком и занимался в своем кабинете вызыванием духов. По воспоминаниям князя Голицына, Мартынов как нельзя лучше оправдывал прозвище Статуя Командора.

— Значит, хочешь пистолет увидеть?

Абзац кивнул. Он неторопливо курил, синеватый дымок от сигареты тянулся к вентиляционному отверстию. Именно так в книгах про жизнь после смерти изображают человеческие души, покидающие тела.

— А почему ты думаешь, что пистолет у меня? – спросил Одиссей.

— Интуиция подсказывает, – Абзац с силой затушил сигарету о дно стеклянной пепельницы, синеватый дымок немного повисел в воздухе, а потом растаял.

— Пистолет нашли пацаны, есть тут одна героическая мать – родила троих от разных отцов. Ребята сообразительные получились. Они мне и принесли пистолет в футляре. Сказали, что нашли. Я, конечно, – где и что. Ну, крутились, вертелись. В конце концов признались, где взяли. Сосед у них помер… Они его нашли мертвым. Ну, не удержались, начали шарить по углам. Вот и сперли футляр с пистолетом. Я их не осуждаю – жрать-то надо что-то, мать о них не думает. Я с пацанами расплатился… А Деда этого, который умер, я тоже знал. Мне тогда лет восемь было. Мы, ребята, на Куме целыми днями болтались – купались, загорали, крепости строили. И он всегда там гусей пас. Седой-седой, небольшая бородка. Весь какой-то беленький, аккуратно одетый всегда. Сидел всегда на табуреточке, читал что-то. И мы иногда к нему приходили и всегда просили его спеть «Вещего Олега». Он сначала отказывался, а потом воодушевлялся, даже как-то гордо начинал петь «Вещего Олега». А мы знали, что это произведение Пушкина, изучали в школе, но не знали, что это еще петь можно. И только позже я узнал, что «Песнь о Вещем Олеге» была гимном «дроздовцев». (Это был такой полковник Дроздов – белогвардеец.) И вот дед, видно, с тех еще времен и помнил. Интересный старик, спокойный, никогда не ругался, всегда спокойно разговаривал с нами…

— Покажи пистолет, и будем прощаться, – предложил Абзац. – В рассказе о Деде, который пел детям «Вещего Олега», ему почудилось что-то тревожное. Во-первых, он сам Олег. Это его имя. Во-вторых, сама идея принять «смерть от коня своего» не вдохновляла. Жуткая история с этим мертвым конем получилась и с Вещим Олегом тоже.

— Ладно, – Одиссей полез под стол, извлек оттуда видавший виды брезентовый рюкзак, лет тридцать, наверное, назад с ним ходили в турпоходы.

Абзац улыбнулся: цель близка. Он посмотрел на часы. «Интересно, – подумал он, – может, я еще успею уехать отсюда сегодня? Или воспользоваться местным гостеприимством и задержаться, попить нарзана, ведь здоровье действительно ни к черту».

— Показывай!

Но вдруг что-то изменилось в лице Одиссея, его посетила какая-то новая мысль.

— Но ты не выпил с нами! – Одиссей указал на нетронутый стакан. – Это неправильно!

Абзац отвел взгляд, достал из нагрудного кармана свою пачку «Мальборо», щелкнул зажигалкой, закурил. Ему надо было время подумать, стакан душистого красного вина стоял перед ним и… мог стать роковым: «Выпьешь, сорвешься и опять все пойдет наперекосяк. Но с другой стороны, в целях дипломатии выпить необходимо. Не выпьешь – подумают, что не уважаю, возникнет конфликт. А я все-таки как-никак эксперт по альтернативному разрешению конфликтов».

Он откинулся на спинку стула: «Пить или не пить?»

— Давай! – Одиссей протянул ему стакан.

Абзац закрыл глаза и сделал экономный глоток – ненадолго же его хватило – и трех дней не прошло, как лежал под капельницей. Ой знал, что пить больше не следует, но верил в то, что все будет хорошо. В это всегда надо верить, вопреки всему.

— Хорошо, – сказал он, наблюдая, как табачный дым расползается по бару. Показывай, что у тебя в рюкзаке.

— Если верить легенде, на нем лежит проклятье, он приносит несчастье и смерть владельцу. – Одиссей достал из рюкзака футляр с дуэльным пистолетом. – Впрочем, я из-за него не пострадал. Даже жалко расставаться с такой красивой вещью. Я люблю рассматривать его. Наверно, легенды со временем выдыхаются и перестают действовать.

— А ты знаешь, мы еще подумаем, отдавать его или нет, – подал из угла голос белобрысый паренек, который до этой поры сидел тихо. Вообще, пока Одиссей говорил с Абзацем, все остальные сидели молча, не принимая участия в разговоре.

— В смысле?

— А ты знаешь, что из этого пистолета убили Лермонтова?

— Знаю. И что?

— А ты знаешь, что такое Лермонтов для нас?! – совершенно неожиданно парень оказался агрессивно настроенным.

— Ну, если Лермонтов для тебя «что», – протянул Абзац, – то для меня он не «что», а «кто» – великий русский поэт.

— А ты знаешь, кем был Лермонтов на войне? – на лице белобрысого расплывалась хищная усмешка, обнажившая белоснежные зубы. – Он принимал участие в ожесточенных перестрелках во время похода из крепости Грозный в Малую Чечню. В лесу, на самом берегу Валерика, «речки смерти», отряд генерала Галофеева встретил значительные чеченские силы, и здесь произошел шестичасовой упорный бой. «Нас было всего две тысячи, – писал Лермонтов своему другу Лопухину, а их до шести тысяч, все время дрались штыками. У нас убыло тридцать офицеров и триста рядовых, а их шестьсот тел осталось на месте, – кажется, хорошо! Вообрази себе, что в овраге, где была потеха, час после дела еще пахло кровью».

Абзац знал, что рассказы о личной храбрости Лермонтова до сих пор живут на Кавказе и передаются из уст в уста. Действительно, Лермонтов словно испытывал свою судьбу, отправляясь ужинать за черту лагеря, рискуя быть убитым подкравшимся чеченцем. Иногда он затевал горячие споры под огнем неприятеля, иногда эти споры стоили жизни оппонентам, как это случилось с декабристом Лихаревым.

В напряженной атмосфере постоянной опасности Лермонтов испытывал какое-то внутреннее удовлетворение. Еще будучи студентом, Абзац (тогда еще просто Олег Шкабров) любил стихи Лермонтова и его прозу. А богатая библиотека, в которой было много дореволюционных книг, давала возможность ознакомиться с теми сторонами биографии поэта, которые замалчивались советскими литературоведами. Так, Олег еще в подростковом возрасте вычитал, что на штабных офицеров, приезжавших на Кавказ делать карьеру, воинственный азарт Лермонтова производил неприятное впечатление. «Я вошел во вкус войны, – признается он в одном из своих откровенных писем, – и уверен, что для человека, который привык к сильным ощущениям, мало найдется удовольствий, которые бы не показались приторными». «Лермонтов собрал шайку головорезов, – с недоумением говорил желчный барон Россильон. – Они не признавали огнестрельного оружия, врезывались в неприятельские аулы, вели партизанскую войну и именовались громким именем Лермонтовского отряда. Длилось это, впрочем, недолго, потому что Лермонтов нигде не мог усидеть, вечно рвался куда-то и ничего не доводил до конца. Когда я видел его в Сулаке, он носил канаусовую рубашку, которая, кажется, никогда не стиралась и глядела почерневшею из-под вечно расстегнутого сюртука поэта, который носил он без эполет, что, впрочем, было на Кавказе в обычае. Гарцевал Лермонтов на белом как снег коне, на котором, молодецки заломив белую холщовую шапку, бросался на чеченские завалы». Читал Абзац и то, как некий Филиппов, который напечатал в «Русской мысли» за декабрь 1890 года статью «Лермонтов на Кавказских водах», описывал с мельчайшими подробностями убийцу Лермонтова – Мартынова: «Тогда у нас на водах он был первым франтом. Каждый день носил черкески из самого дорогого сукна и разных цветов: белая, черная, серая и к ним шелковые архалуки такие же или еще синие. Папаха черная или белая. И всегда все это было разное – сегодня не надевал того, что носил вчера. К такому костюму он привешивал на серебряном поясе длинный чеченский кинжал без всяких украшений, опускавшийся ниже колен, а рукава черкески засучивал выше локтя. Это настолько казалось оригинальным, что обращало на себя общее внимание: точно он готовился каждую минуту схватиться с кем-нибудь… Мартынов пользовался большим вниманием женского пола. Про Лермонтова я этого не скажу. Его скорее боялись, т.е. его острого языка, насмешек, каламбуров…»

Абзац знал про Лермонтова достаточно, но не мог предположить, что наткнется в баре Пятигорска на такого ярого поклонника ратных подвигов поэта.

— А вы знаете, за что убили Лермонтова? – спросил Одиссей, извлекая из видавшего виды рюкзака футляр.

— Да! – ответил агрессивный паренек. – Однажды на вечере у Верзилиных он смеялся над Мартыновым в присутствии дам. Выходя, Мартынов сказал ему, что заставит его замолчать. Лермонтов ему ответил, что не боится угроз и готов дать ему удовлетворение, если тот считает себя оскорбленным: «А если не любите насмешек, то потребуйте у меня удовлетворения». Мартынов сказал ему так: «Лермонтов, я тобой обижен, мое терпение лопнуло: мы будем завтра стреляться; ты должен удовлетворить мою обиду». Лермонтов громко рассмеялся: «Ты вызываешь меня на дуэль? Знаешь, Мартынов, я советую тебе зайти на гаубвахту (там, где пушки – гаубицы) и взять вместо пистолета хоть одно орудие; послушай, это оружие вернее – промаху не даст, а силы поднять у тебя не станет». Все офицеры захохотали, Мартынов взбесился…

— Все было не так! – возразил Одиссей. – Мартынов вызвал Лермонтова на дуэль за то, что тот изнасиловал его сестру. Знаешь, поэты редко пользуются успехом у женщин, вот и приходится… Как и ты, Вася, ты ведь тоже пишешь стихи? Как это ты сочинил там – «за все прости себя, родная, потому что я тебя прощаю»? Классно, только вот объясни: это ты к ней обращаешься до того как это самое… или после того как… Объясни нам попроще, поближе к жизни, чтобы мы поняли. Мы ведь не так хорошо разбираемся в стихах. Это в смысле, что у тебя ничего не получилось и ты просишь прощения? Такой тут смысл?

Все засмеялись.

В руке белобрысого задрожал недопитый стакан. Глаза смотрели в одну точку.

— Ты… ты… ты…

Больше ничего не выговорил язык, но голова нагнулась, как у разъяренного быка. Стакан зазвенел, ударился о стену, обливая потолок и пол красным душистым вином.

— Вася, успокойся! – парня начали усаживать на место.

Абзац успел подумать о том, как хорошо, что он всегда в черном, – так бы век не отмыться от красного вина – от всплеска чужих эмоций, замешанных на любви к литературе.

— Лермонтов – это наше все! – взревел Вася. – А ты… тебе ничего нельзя рассказывать, я с тобой поделился как с другом… как с одноклассником. А ты…

— Да что ты прыгаешь? Что ты колотишься, как пингвин на льдине? Успокойся. А Лермонтов просто не вышел ростом – был меньше пингвина. Он готов был стрелять в любого, кто был выше. А Мартынов был красивым, высоким и пользовался успехом у женщин. Потому что стихи – это одно, а женщинам надо совсем другое…

Никто так и не успел понять, как в руках Васи оказался хирургический скальпель. Он держал его в руке, любуясь блеском отточенной стали, как-то нелепо искривив рот, пытаясь улыбнуться. И вдруг резким движением полоснул Одиссею по гортани.

Брызнула кровь.

Одиссей привстал, будто хотел пойти, и захлебнулся.

Прозрачные, зыбкие тени поплыли перед глазами. Их сменили кровавые и увлекли Одиссея куда-то за собой, как наскочивший злой вихрь, закружились, завертелись в дикой пляске.

Скальпель еще держался в разрезе шеи, но сейчас же со стуком упал, а вслед за ним и сам Одиссей рухнул на пол.

Белобрысый парень схватил футляр с пистолетом и выскочил из бара в глухую темноту теплой южной ночи. Тьма была непроглядная – на улице еще не скоро проснется жизнь.

Он услышал за своей спиной слова, выкрикнутые на непонятном ему языке, с добавлением тех самых слов, которые на постсоветском пространстве не нуждаются в переводе. Что ж, спасти Одиссея этим ребятам не удастся.

Окна в домах были темны. Только свет луны и звезд, повисших над безмолвными домами, серебрил их крыши. Мягко ложился этот свет на темные узкие улицы, задерживаясь, словно жидкое серебро, на водосточных трубах. Казалось, все спали.

Абзац гнался за парнем по звуку шагов – в тишине и полной темноте это было единственное, на что можно было ориентироваться. Он бежал по улице, и цветы абрикоса роняли крупные слезы росы на его черную рубашку.

И вот топот бегущего перед ним Васи стих. И стало тихо-тихо. Выпитый стакан вина горячил кровь, но мешал думать.

Волна крови ударила в голову: «Все! Снова выпил и загубил дело! Алкоголик! Прямой путь на кодировку или в могилу! В могилу, пожалуй, с помощью специалиста по связям с общественностью Свирина отправлюсь быстрее».

Абзац остановился и попытался сориентироваться, в какую сторону побежал молодой белобрысый поэт с пистолетом. И вдруг среди ночной тишины раздался сдавленный крик.

Или показалось? Голоса? Опять пришли голоса? Всего после стакана красного вина? Крик был вполне реальный. Он повторился. Но кто кричит? Улицы были совершенно темны. По другой стороне тянулись черные силуэты крыш, прерываясь местами более светлой полосой, отчего мрак у их основания казался еще гуще. Только одна крыша в конце улицы была ярко освещена луной и, словно волшебный бриллиант, выделялась среди других.

Постояв секунду, Абзац пошел дальше, туда, откуда, как ему показалось, послышался крик. Ему казалось, что его влечет какая-то сила. Это было странное чувство, будто бы игра нервов или какая-то внешняя сила, которую невозможно отрицать, всецело захватила его, направляя шаги.

Крик повторился. Он шел от той белой стены, к которой Абзац как раз и направлялся. Здесь, на узкой улице, завязалась горячая схватка. Словно злые призраки горцев, воевавших еще с Лермонтовым, носились какие-то фигуры, то отступая, то надвигаясь снова.

Белобрысый парень стоял, в небольшой нише, плотно прижавшись спиной к стене. На него напали человек шесть. Может, это друзья Одиссея выбежали из бара настигнуть убийцу своего друга? Вроде нет. Абзац увидел, что футляр с пистолетом лежит у ног окруженного парня. Он понял: сейчас Вася будет мертв, а футляр с пистолетом унесут эти неизвестно кто, похожие на тени погибших горцев. А он, Абзац, не сможет вернуться в Москву, или же ему придется истребить всю фирму консалтинговых услуг по обеспечению политической рекламы, как истребил он в свое время банду криминального авторитета Хромого…

Вдруг в тусклом свете луны блеснуло лезвие кинжала.

Абзац с криком кинулся на нападавшего и, выхватив кинжал, тут же вонзил это антикварное оружие в горло. Профессиональный киллер всегда владеет собой и готов к любой неожиданности.

Нападавшие с гневным изумлением смотрели на неожиданную помеху. Затем трое с ругательствами и проклятьями стали окружать Абзаца, а двое по-прежнему старались выхватить добычу из ниши. Все это мало напоминало реальность. Скорее сон, тяжелый пьяный сон – сцена времен покорения Кавказа. Темные улицы, незнакомцы с кинжалами. Сейчас он проснется в съемной московской квартире… Похмелится.

Они рассчитывали быстро управиться с Абзацем. Ведь они – бойцы, а он – просто подвыпивший прохожий, который решил поиграть в героя.

Но одолеть профессионального киллера Абзаца было не просто. Ловко отбивая удары, он начал как-то по-особому насвистывать, и этот свист произвел на нападавших жуткое впечатление. Скоро еще один из них упал на землю, остальные начали отступать. Все равно численный перевес был на их стороне. Их все еще было много, так что им надо было только подождать, когда он выбьется из сил.

— Сейчас ты сдохнешь, и про тебя никто не вспомнит! – выкрикнул один из нападавших.

— Мы должны учиться умирать, не оставляя после себя памяти, – отбил словесный выпад Абзац.

В глубине души он всегда знал, что именно так и умрет – без креста и могилы. Всем известно, что жизнь человеческая когда-то обрывается, но мы не бываем готовы принять это.

Абзац вновь пустил в ход кинжал. Нападавший не успел понять, что это было, и рухнул как подкошенный. Со стороны ниши послышался вскрик; похоже, парня все же пырнули кинжалом – в злобе от того, что Абзаца им не достать.

Абзац обернулся – никого. И все тихо. Ни топота бегущих ног. Ничего. Они появились, как тени, и пропали, как призраки. И кто это вообще был?

Убедившись, что двое нападавших мертвы, Абзац быстро обнаружил под курткой у одного наплечную кобуру, в которой находился верный друг бандитов пистолет «ТТ» – доступный и недорогой, который в случае чего не жалко «скинуть» – выбросить в мусорку и забыть. Трофей порадовал Абзаца. Теперь он, по крайней мере, вооружен. У него есть кинжал и пистолет. Это обнадеживало, потому что без оружия Абзац чувствовал себя не в своей тарелке, возникало такое чувство, как во снах, когда снится, что ты оказываешься абсолютно голый в людном, оживленном месте. Все-все в жизни повторяется до бесконечности. Слова, поступки, сны, встречи, расставания, иллюзии, фантазии. Жизнь – давно расписанный сценарий. И этот извлеченный из-под куртки убитого им человека пистолет «ТТ» китайского производства. Ведь это уже было в его жизни. В прошлой жизни? Или еще будет? Это будет повторяться и повторяться, где бы он ни был, куда бы ни приехал, ему суждено извлекать из кобуры убитого пистолет.

Луна, поднявшись, светила все ярче, и на середину улицы легла яркая полоска света. Она осветила бледное лицо молодого поклонника поэзии. Абзац был уверен, что тот мертв. Он видел смерть, и она его не пугала, но, когда нагнулся, чтобы взять футляр с пистолетом, парень вдруг приподнялся на локте и забился в конвульсиях. Лицо его посинело, а на губах показалась пена. Когда Абзац наклонился к раненому, он понял, что помочь ему нельзя уже ничем. Похоже, что кинжал был отравлен. Убийца Одиссея бился в конвульсиях.

В последний раз приподнялись веки. Голубые глаза утонули в бездонной ночной глубине. «Неужели я умираю? – мелькнуло в мозгу у Васи, молодого любителя поэзии, пока голубые глаза всматривались в темное ночное небо, до самых глубин своих переливающееся звездами. – Что случилось? Почему я лежу?» Он словно думал, что кто-то, кто его любит, там, наверху, ответит: «Да, Вася, ты умираешь». Но никто не ответил. Он просто умирал, и никому не было до этого дела.

А над ним уже стоял суровый Ангел смерти, та тень, от которой настойчиво отбивались руки раненного отравленным кинжалом молодого поэта-убийцы.

Лицо Васи посинело. Тело судорожно забилось. Руки точно отгоняли какой-то невидимый призрак. Из бессвязного бреда Абзац уловил только слово «кидалово».

При свете луны Абзац раскрыл футляр от дуэльных пистолетов системы Кухенройтера. Футляр был пуст!

Звезды переливались, мерцали и заглядывали на вымершие, таящие в себе опасности улицы и на темные дома, где томились перепуганные до ужаса люди. И было жутко… Больно… Страшно… А футляр был без пистолета. А где-то был пистолет без футляра.

Все было не просто так. Сначала Олег сказал, что она его утомила, что это «последний раз». Потом она сидела безвылазно дома, точнее, не сидела, а лежала. Потому что Лика спала, просыпалась, брала лежащие на столике возле дивана снотворные таблетки сибазона, запивала водой и тут же снова засыпала. Ей снились сны, в основной своей массе кошмарные. На работе она взяла отпуск за свой счет.

А потом вместо очередного кошмара ей приснился Джон Леннон. Они стояли на узкой грязной улочке, заваленной какими-то поломанными ящиками. И Джон Леннон (во сне Лика точно была уверена, что это он) говорил ей:

— Для того чтобы понять свои проблемы, ты должна встретиться со своей самой первой подругой и сыграть во все игры, в которые вы играли в детстве. Тогда ты все поймешь, тогда все образуется.

— А с мамой? – робко спрашивала во сне Лика. – С мамой тоже надо поговорить?

— Можно и с мамой, если хочешь, но сначала с подругой, которая знает тебя с детства. Она поможет тебе, – отвечал ей Леннон.

Это был непростой сон. Неспроста ей приснился Леннон. Ведь никто другой так не любит слушать «Битлз», как оставивший ее Олег. Значит, сон обещал… Обещал что? Ну, не обещал, а давал надежду.

Лика нашла в себе силы подняться с дивана и пошлепала босыми ногами на кухню, стараясь по дороге не смотреть в большое зеркало, висящее в прихожей. Заварила себе крепкий чай с лимоном, села в кресле, взяла в руки рекламную газету. Пролистав ее, наткнулась на странное рекламное объявление – в черной рамке, на белом фоне, четкие буквы: «Психоанализ. Зависимости: азартная, алкогольная, пищевая, love-зависимость. Стресс, невроз, депрессия, комплексы, страх, неуверенность, одиночество, нарушение сна, головная боль, семейная несовместимость».

За всем этим предлагалось обращаться в «центр», возглавляемый «кандидатом психологических наук». Реклама центра ее заинтересовала; как говорится, эта реклама нашла своего клиента. «Вот интересно, – думала Лика, – раньше они предлагали только избавление от алкоголизма и ожирения, а теперь появилась love-зависимость. Да еще это «love». Не написали же «любовное томление», а именно love-зависимость. Как же от нее избавляют? Наверное, теми же методами, что и от алкогольной! А как лечат от одиночества? Это тоже есть в рекламе. Внушают, что твое одиночество – это совсем не одиночество, а прекрасное состояние самодостаточности и независимости. И от всего можно избавиться. Все на основе гипноза, скорее всего». Лика чуть было не набрала один из трех телефонов, предлагаемых рекламой, но остановилась. Никто никому не поможет! Это ясно как день, хотя и день был совсем не ясный.

Лика засуетилась, стала искать телефон своей первой подруги Любаши, которая тоже жила в Москве, но виделись они совсем редко. Любаша работала проституткой, при этом любила подчеркнуть, что «не стоит на улице, а работает через агентство». Что это значит, Лика не слишком задумывалась. Она металась по своей однокомнатной квартире. Сейчас она была мало похожа на загадочную женщину-кошку. То есть, может, на кошку и была похожа, но на такую… которую выгнали из теплого дома. Но на Лику сейчас никто не смотрел, и она могла себе позволить быть собой. Ее красивое чувственное лицо было искажено.

Лика была охвачена беспокойством. Что характерно для беспокойства? Много рассуждений – и ни одного реального действия. А что можно сделать? Позвонить в центр психологической помощи? Передать себя в руки врачам? Пока рано.

И Лика решилась на реальное действие. Даже на два действия. Сначала она позвонит Любаше. Потом она уедет из Москвы. Конечно, временно. Ненадолго. Потом она вернется, когда сумеет совладать со своими чувствами. Единственный способ выйти из ловушки – это сделать что-нибудь в реальном мире: собрать больше информации, сделать телефонный звонок, поговорить с тем, с кем хочется. Лика решила поехать к маме в станицу Бекешевскую Ставропольского края.

Лика ехала к маме – к маме, о которой никому особо в Москве не рассказывала. Ее мать была простой женщиной. Господи! Если слышишь или видишь, образумь людей, что они делают? Насколько Лика помнила, с такими словами ее мама часто обращалась к Всевышнему в трудные минуты.

Не знал о наличии станичной мамы и Олег Шкабров, да он и не хотел знать, как не хотел, чтобы Лика знала о нем хоть что-то конкретное. Она тоже не знала о его маме – сотруднице Эрмитажа и папе-разведчике. Да и что было говорить – они были мертвы.

Про Олега Лика думала, что он умер, или пропал без вести, или просто бросил ее ради другой. Ведь Олег на долгое время исчез из жизни Лики, а потом снова появился. И Лика возлагала большие надежды на его возвращение. Но он вроде бы вновь исчез. Лика в детстве чувствовала себя нелюбимой. Теперь сексуальные отношения вызывали у нее сомнение: «Может быть, он любит только мое тело? Может, он останется со мной только до тех пор, пока я его удовлетворяю?»

В голове у нее сейчас путались разные мысли: «Нет мне покоя нигде. Сегодня пятница, 13-е, я заметила, что расстраивают меня поступки исключительно мужские. Что ни неприятность, то от мужика, если что приятное – то исходит от баб. Сейчас у меня три расстройства из-за разных козлов. Два обещали сделать кое-что и не сделали и не предупредили даже, а один просто мне помешал кое-что сделать. Скоро стану лесбиянкой на этой почве… Может, найду общий язык с мамой?

Надеюсь, что смогу сдерживать свою раздражительность, вспыльчивость и злой язык. Что не буду кипятиться, без конца суетиться и пребывать в дурном настроении, как это иногда у меня бывает в Москве. Что попадутся интересные попутчики. И где, в конце концов, те два короля, один благородный, а другой богатый, которых мне позавчера нагадали на картах? Хотя, может быть, я несправедлива к Олегу? Я даже не пытаюсь его понять, а хочу, чтобы он понимал меня. Наговорила ему кучу ужасных вещей. Он бросил трубку, я ему перезванивала на мобильный, но он не брал трубку – включил автоответчик».

Лика вздохнула, закурила. К этому времени уже отыскался телефон Любаши. Она набрала номер. Они обе жили в Москве, виделись редко, но все время помнили друг о друге. Так именно Любаша б февраля разбудила Лику в 9.45 звонком по телефону с вопросом «Лика, ты жива??? Слава богу!!! Слышала про взрыв?»

«Хоть бы Любаша оказалась дома», – думала Лика, вслушиваясь в долгие телефонные гудки. Набирать на сотовый не хотелось. Можно позвонить очень некстати – вдруг Любаша у клиента?

Но Любаша была дома. Позевывая, она сняла трубку.

— Это я, – сказала Лика.

— Что случилось? – сразу спросила Любаша.

— А почему у меня должно было что-то случиться?

— Потому что ты звонишь только тогда, когда у тебя неприятности.

— Неправда, – обиделась Лика.

— Ладно, ладно, выкладывай, – приободрила ее Любаша.

— Знаешь, меня Олег…

— Что?

— В общем, послал…

— Так прямо и послал на те самые буквы?

— Без тех самых букв, но сказал, что больше мы не будем встречаться.

— Пьяный был? – поинтересовалась Люба.

— Ну, – замялась Лика, – мы вообще вместе выпивали.

— Пить меньше надо, – вынесла вердикт Любаша.

— А ты что, не пьешь? – взвилась Лика.

— Пью. Работа у меня такая, – миролюбиво ответила Люба. – Так ты, значит, теперь свободная женщина?

— Не хочу я быть свободной женщиной, – заскулила Лика.

— Короче, страдаешь, пьешь таблетки и валяешься на диване?

— Да и мне снятся какие-то кошмары. – Лика решила не рассказывать сон про Джона Леннона, а то Люба скажет, что совсем с ума сошла, что если бы Леннон не приснился, то и подруге бы не позвонила. – Не нахожу себе места. Мне снились кот и собака в квартире, в которой я сейчас живу. Внезапно кот запрыгнул собаке на спину и повис на ней, как огромная рыжая клякса. Собака пыталась от него избавиться, металась по комнате. Потом я увидела, что кот ее насилует и у них из-под хвоста льется серо-зеленая жидкость. Я не испытывала во сне ужаса или отвращения, но понять этот сон не могу.

— Так ты хочешь, чтобы я тебе сон объяснила?

Любаша посмеивалась с телефонной трубкой в руках. Ей все было нипочем.

— Хочу. Ты же в этом разбираешься.

— Хорошо, – смилостивилась Любаша. – Сон, конечно, твой неприятный, но бывает и хуже. К здоровью твой сон не имеет никакого отношения. Он затрагивает отношения между людьми. И отношения эти, судя по сну, достаточно сложные. Кот означает двусмысленные, неподконтрольные ситуации. Собака – друг, близкий человек. Что-то изменилось в кругу близких тебе людей. Что – скоро узнаешь.

— Я так и думала, – заныла Лика. – Ведь здесь, в Москве, я, по сути, в чужом городе и в непривычном окружении. Получается, что всегда в напряжении. Но как себя вести, чтобы не случилось чего плохого? Этот кот точно не к добру? Может быть, наоборот?

— Нет, кот не к добру. Поэтому избегай всех подозрительных ситуаций. Сны предупреждают. А домой давно ездила?

— Вот сейчас собираюсь…

— Сегодня? Везет тебе, – протянула Любаша, – а я даже не знаю, когда выберусь. А так бы хотелось…

— Так поехали вместе со мной!

— Не отпускают!

— Люба, – осторожно начала Лика, – а можно, я у тебя перед отъездом еще про один сон спрошу?

— Валяй.

— Мне приснился еще один сон, как я ныряю в голубое такое бирюзовое море. В нем чистая вода. А на поверхности плавает утиное дерьмо (точно знаю, что утиное). Такие утки плавают в лужах в нашей станице, в серой мелкой воде. А тут море. Я, подныривая, из-под воды смотрю, чтобы пронырнуть так, чтобы не вымазать голову. Но сколько ни стараюсь вынырнуть, все равно вымазываюсь. Получается, где я – там и дерьмо.

— Дерьмо никогда не снится к добру. Это предупреждение, чтобы не вляпаться.

— Не знаю, звонить ли Олегу? Я чувствую, что он несправедлив ко мне, нечестен. Вокруг много интересных мужчин, просто я никого не замечаю, потому что погружена в свои проблемы. Я зациклилась.

— Ну, вот видишь, – сказала Люба, – сама все прекрасно понимаешь. Поезжай домой, развейся. Я тебе завидую; была бы возможность – на крыльях бы домой полетела!

«Боже мой, какой кошмар, – думала Лика, – пакуя дорожную сумку. Все время нужно держать оборону, делая вид, что ты сидишь в засаде. И знать, что добрый человек – это тот, кто считает нужным притворяться, будто он все еще не раскрыл на жизнь глаза и уши. А я тут думаю, что же мне делать дальше.

Помню, как-то разговаривала с одним замечательным стариком, он математик, так вот он сказал, что жизнь сама по себе несправедлива, это ее свойство, может быть, ее суть.

Это можно только принимать. Можно не принимать, но это все равно что размахивать кулаками в пустоте.

И, наверное, хорошо, что я такая «тряпка». Все равно никто ни в чем не виноват, и все равно жизнь продолжается. А личная жизнь складывается в тех случаях, когда о ней абсолютно не думают. Такое у нее свойство. Когда человек увлечен самим собой по уши, тогда все его хотят. А верить кому-то и надеяться на кого-то – опасно. Чтобы вступить в близкие отношения с кем-то, нужно сначала стать независимым. Сексуальность – это цветок, а не корень. И ты находишься в самом одиноком месте на этой земле, когда лежишь бок о бок с тем, кто на самом деле не с тобой. Нужно время, чтобы самой понять, что творится в душе. А еще эти взрывы, теракты… Мне ТАК страшно, что я стараюсь об этом не думать, иначе сойду с ума. И никто не защитит. Не на кого надеяться. Даже я чувствую, что начинаю черстветь. ОЧЕРЕДНОЙ взрыв, очередное горе, потихоньку привыкаю, хотя, наверное, это защитная реакция организма: нет знакомых фамилий в списке погибших и раненых – и слава богу. Вообще в Москве много милиции на улице, меня недавно остановили для проверки документов у метро два совсем уж юнца, хотя я была в дубленке и прочее, в первый день болезни я ехала из поликлиники, мне было очень плохо, но у меня-то с документами все в порядке. В городе очень много милиции – она повсюду. Много милиции со специально обученными собаками, военные патрули (военнослужащих запрягли под это дело), все друг друга опасаются, людей с большими сумками останавливают. Я стала обращать внимание, что люди смотрят на соседей в метро – похож ли ты на террориста-смертника.

Свирин осторожными шагами взбирался по лестнице одного их московских домов на Кутузовском проспекте. Лестница была устланной пружинистым красным ковром. Он потому и не поднялся на лифте, чтобы не преграждать себе путь к отступлению.

Он стоял в нерешительности на площадке четвертого этажа, сверху долетали звуки пианино и чье-то пение. Свирин позвонил.

— Дома Матвей Матвеевич?

— Еще спит, – ответила похожая на солдата домработница.

— Но помилуйте, голубушка, уже полдень.

— Зайдите через час! Обычай у него такой. Он по ночам работает.

— Но раньше он вставал в семь.

— А теперь обычай переменился. Я встала в шесть, так он еще не ложился – у окна сидел, чай пил.

По лицу Свирина пробежала тревога, точно воскресла перед глазами тайная обида или где-то в тайниках души зашевелились позабытые чувства. Свирин был значительно моложе Матвея Матвеевича, который в свое время был для него покровителем и незыблемым авторитетом. «Фауст и Мефистофель», – говорили раньше о них, когда видели вместе. С Матвеем Матвеевичем было трудно тягаться, с ним предупредительно дружили, потому что плохой мир лучше доброй ссоры.

Из глубины квартиры раздался голос:

— Кто там?

— Матвей Матвеевич, это Вадим к вам пришел.

— Пусть проходит.

В трехкомнатной квартире Матвея Матвеевича часы перезванивались мелодичными голосами. Здесь было много старинных вещей, хранивших на себе отпечаток давно прошедших времен. В этой необычной квартире поневоле хотелось понизить голос, словно все это были не прекрасные антикварные вещи, а покойники, которые лежат по всем углам дома, сложив на мраморной груди руки. Мебель из дымчатой березы с инкрустациями, картины и весь остальной антиквариат Вадим Свирин видел не впервые, но все равно подумал: «Вот они, деньги партии, ее золото».

— Куда ты, Вадим, запропастился? – приветствовал Свирина Матвей Матвеевич.

— Как ни позвоню, вы отдыхаете.

– Пью красоту, благоговею, трепещу перед произведениями старых мастеров.

— Прекрасные вещи у вас есть, Матвей Матвеевич.

— Есть кое-что, – самодовольно покряхтывая, отвечал Матвей Матвеевич. – Все увидите… не сразу же, батенька.

— Но мы уже десять лет работаем вместе – пора бы?

— Успеется, хотя сегодня тоже кое-что посмотрим.

Я продам все, кроме своей любви к красоте, – признавался сам себе в антикварной тишине Матвей Матвеевич. Истинную красоту не продам, нет. Я должен выпить ее до конца. В этом смысле я пьяница, а может, даже алкоголик. Есть вещи, которыми можно наслаждаться бесконечно – созерцая их, ощущая их тяжесть. Замкнешься, опустишь шторы, обставишься первоклассными произведениями – и умираешь от восторга.

Матвей Матвеевич начал показывать Свирину редкости – фарфор, фаянс, миниатюры, камеи, автографы царственных особ. Все дорогое, все настоящее. На дне одного сундука оказалась большая красного дерева шкатулка, а в ней целый склад футляров, в коробке – отдельно завернутый в вату и тонкую бумагу подвенечный жемчужный венок…

– Какая роскошь! Какая роскошь!

У Матвея Матвеевича дрожали руки, когда он запирал и отпирал шкафы, ящики, комоды. В потайных отделениях драгоценные камни, оправленные в старинные серебряные и золотые оправы, сплетались в звезды, цветы, арабески и холодными бесплодными слезами оплакивали нужду потомков тех, кто когда-то щеголял в этих уборах на празднествах и пирах.

Быть может, чтобы завладеть вот этим самым большим футляром с ожерельем из брильянтовых звездочек и зелеными изумрудами на подвесках, была расстреляна целая семья… И даже не одна… А этот браслет? Кто носил его? Чей это мужской портрет в медальоне с надписью о любви?

Матвей Матвеевич доволен, смеется, выносит трехногий мольберт и укрепляет на нем небольшую картину, освещает ее лампочкой, захлебываясь, в экстазе говорит, почти поет на все лады:

— Дивная вещь. Дивная, дивная…

Он судорожно выгибает большие пальцы и чертит ими в воздухе рисунок картины, чтобы изобразить энергию, с которой она была написана.

— Непостижимая! Божественная! – глядя на картину, продолжает петь Матвей Матвеевич. Грудь, как виноград (странные сравнения были у Матвея Матвеевича). Глаза – черные жуки, которые так и шевелят лапками. Так и шевелят. А это что такое? Боже мой! Боже мой! Ласточка распрямила крылья. И смелость. И блеск красок и колорит.

Он в изнеможении опускается в кресло, роняет руки, подбородок падает на грудь.

— Трачу много…

— Но как удается приобретать столь дивные вещи?

— Батенька, Москва исчерпала себя. У меня по провинции курьеры путешествуют… всегда два, а не то и три… на них всегда много денег уходит. Может, и обойдется русская лампадка в сотку зеленых, а вместе с нею и пуд никуда не годного хлама… Ну, выбираю людей расторопных, с чутьем. Но и на старуху бывает проруха. И бывает, сознательно приобретается хлам, а счет выводится вон какой! А что слышно от нашего курьера? – тон Матвея Матвеевича стал деловым, и он вернулся в реальность.

— Что касается курьера, – Свирин посмотрел на часы, – он уже прибыл к месту назначения. Можно позвонить ему, если хотите.

— Звонить? Потом, потом, о делах потом, – Матвей Матвеевич то ли был настроен лирически, то ли старый лис просто притворялся, играя по своим правилам. – Ну что ж, дай бог твоему курьеру здоровья, дай бог. А мы с тобой попьем чайку.

— Вот именно, дай бог здоровья.

Чай у Матвея Матвеевича совершенно особенный – настаивается в антикварном китайском фарфоровом чайнике; стаканы и чашки, из которых он пьется, – драгоценны.

— А теперь, Вадим, – голос Матвея Матвеевича звучит торжественно, – покажу тебе вещь, от которой ты… впрочем, не желаю тебе этого… но, возможно, получишь разрыв сердца.

Матвей Матвеевич удаляется, исчезает и долго не появляется. Свирин сгорает от любопытства – хочется заглянуть хоть в щелочку в загадочную комнату. Человек грешен. Приотворил дверь на полпальца, смотрит – темно, и только потянуло свежей струйкой коньячного аромата да слух уловил бульканье глотаемой жидкости. Свирину представилось, как его начальник пьет из горла, как принято у слишком нетерпеливых любителей горячительных напитков – алкоголиков.

Не думал, не гадал Свирин, что так легко разгадает тайну Матвея Матвеевича. Он быстро отскакивает от дверей и занимает свое прежнее место в кресле. Да, оказывается Матвей Матвеевич пьет не только «красоту», но и коньячок втихаря попивает.

– Хоть ты фарфор не собираешь, – оживленно продолжает Матвей Матвеевич, но я покажу тебе редкостную вещь. – Он разворачивает старую газету (такое впечатление, что сталинских времен) и вытаскивает белую куклу с вензелем Екатерины Второй. Матвей Матвеевич становится все разговорчивее и погружается в воспоминания и рассуждения.

Раздается звонок, и на тусклый огонек Матвея Матвеевича начинают слетаться седые мотыльки – то ли чайку попить, то ли коньячку. Входит престарелый краснолицый генерал – известный любитель антиквариата. Приезжает господин помоложе… О последнем Свирин знал, что этот провел пару месяцев в СИЗО по подозрению во взяточничестве. Об его аресте много и шумно сообщали СМИ, а вышел на свободу он как-то тихо. Совсем тихо.

Тесно стало у Матвея Матвеевича, гости расселись на елизаветинских и екатерининских стульях – цвет коллекционеров, московская элита. Матвей Матвеевич демонстрировал им свои сокровища (конечно, не все).

Похожая на солдата домработница принесла кушанья.

Они говорили и ели, ели. Еды было много. Одни деликатно пробовали то одно, то другое блюдо. Иные набрасывались с жадностью, неряшливо кидались из стороны в сторону, тыча вилкой в разные тарелки. Были и такие, которые с педантичностью судебного следователя изучали постепенно каждое из блюд, стоявших на столе, осторожно пробовали и передвигались к следующим блюдам и напиткам. О присутствии Свирина все будто бы забыли.

Свирин думал о том, что собрались здесь люди, у которых все в прошлом, нет перспективы, кроме могилы на престижном кладбище. Им пора думать о душе, а ему, Свирину, – о бизнесе. Он заскучал от бессмысленности всего, что видел, и засобирался домой.

«Вампиры, натуральные кровососы – слетелись ближе к вечеру, правят свой бал», – думал Свирин, прощаясь с почтенной публикой. Его особо не задерживали.

Свирин осторожными (чтобы не расплескать свою радость, которая змейкой свилась внутри) шагами спускался по лестнице. «Вот я тебя и раскусил, старая плесень, – торжествовал он. – Так вот почему тебя так трудно увидеть на работе. Так вот почему ты встаешь под вечер. Так вот почему у тебя такое бледное лицо. Вот твой секрет – ты алкоголик, самый натуральный. Я тебя достану… ты же сам меня учил, что одна из самых эффективных манипуляций состоит в том, чтобы сказать или даже намекнуть человеку, что вам известно то, что он полагает скрытым от других. И тогда выбитого из равновесия человека можно брать голыми руками.

«Когда я стану начальником, я буду молиться на свой пистолет, – пропел, открыв ногой двери подъезда, Вадим Свирин – вице-президент фирмы консалтинговых услуг в области политических технологий. – Алкаш ты конченый!» Есть такая восточная поговорка: «Самый лучший друг – это друг с выбитыми зубами».

Свирину ужасно захотелось лягнуть умирающего льва, и, увлекшись этой идеей, он совершенно забыл о том, с кем имеет дело.

Гости разошлись. Оставшись один, Матвей Матвеевич подергал дверь, пробуя, крепко ли заперта, еще плотнее задернул занавеску, чтобы не было щелей, и долго испытывал собственное терпение, боясь какой-то призрачной неожиданности, затем присел на кровать и достал дуэльные пистолеты в деревянной шкатулке с принадлежностями, с капсюльными замками. Стволы восьмигранные, кованые, украшены воронением. На стволах надписи «…GASTINNE-RENETTE A PARIS». Курки, замок, спусковая скоба и наконечник украшены стилизованным растительным орнаментом. Ложа резная, рукоять резана сеткой и листьями. Франция, середина 19 века.

Матвей Матвеевич взял пистолет под номером один и поднес к виску – почему бы и нет? Решится ли верящий в судьбу человек выстрелить себе в лоб? Он настолько глубоко верил в предопределение, что совершенно безболезненно рисковал своей жизнью. Ради этого он ставит свой опыт. Он нажал на курок. Осечка. Значит, не в этот раз. Потом. В следующий раз. Ему уже все равно. На сегодняшний день он был абсолютно равнодушен к какой бы то ни было общественной деятельности и вместе с тем чувствовал нежелание жить так, как жил раньше, – продолжать делать карьеру в полном фальши обществе или мирно, ни о чем не думая, коротать свои дни у дачного камина. Может, это старость, может, он уже достиг потолка своей некомпетентности, может быть, он просто устал от жизни. Он устал, устал, устал.

У него все было. Власть, богатство, женщины… Сейчас бизнес. Есть «управляемые». Это раньше были «эксплуататоры и эксплуатируемые», а сейчас «управляющие и управляемые». Так вот «управляемых» у него было предостаточно, только управляй. Ему легко давалось все. Карьера, ради которой другие готовы идти по трупам и головам, сама плыла ему в руки. Его просто приходилось уговаривать занять руководящий пост. Может, как раз происходило это благодаря его равнодушию – все видели, что он особо не рвется к власти, а значит, не будет подсиживать вышестоящих и унижать нижестоящих. Назначение на новую должность обычно не радовало его, потому что не приносило ничего, кроме новых волнений. Он был чужд честолюбия, не искал протекции, не занимался интригами. И когда приходилось решать, кто будет начальником, решение принималось в его пользу, все ставили на компромиссную фигуру, а компромиссной фигурой каждый раз оказывался он – Матвей Матвеевич.

При всех своих достоинствах Матвей Матвеевич имел одну слабость, про которую знали не все, а кто знал – старался смотреть сквозь пальцы. Аккуратный службист в обеденное время запирался у себя в кабинете, и через короткий промежуток времени во внешнем облике Матвея Матвеевича возникал резкий штрих, вносящий, однако, резкую перемену.

Бегающий взгляд приобретал остроту, походка становилась независимой. По хорошо выбритому лицу скользила насмешливая улыбка. Загадочный сфинкс-начальник точно смеялся то ли над окружающей действительностью, то ли над своими собственными мыслями, скрытыми где-то в потаенной глубине.

Теперь в жизни его держала страсть к коллекционированию.

Человек гоняется за истиной, которая ему долго не дается. Он возбужден, когда идет к истине, и у него сразу падает интерес, когда эта цель достигнута. Цель достигнута, и с этим интерес кончается. Коллекционирование спасает на пути к разочарованию в жизни. Люди коллекционируют все что угодно: марки, перья, антиквариат. Собирание связано с большими надеждами, радостями, печалями. Ну что такое антикварная статуэтка, что за радость такая? А солидные люди из-за какой-нибудь антикварной вещицы забывают даже интересы семьи. Что это значит? Просто появляется бесконечная цель – собирать раритеты. Ни один миллионер не в состоянии собрать все, что хотел бы, поэтому цель всегда недостижима. А рядом с этим каждая антикварная вещица доставляет удовольствие.

А что если, уверившись в ничтожности существования, президент солидной консалтинговой фирмы застрелится из дуэльного пистолета? Это будет красиво? Или не очень? Некрасиво, но символично. Матвей Матвеевич задумался. Он решил до поры до времени отложить дуэльные пистолеты в деревянной шкатулке и достал бутылку коньяка «Квинт», изготовленного на одноименном коньячном заводе в непризнанной международным сообществом стране – в Приднестровье, где люди до сих пор хранили советские паспорта. В минуты слабости Матвей Матвеевич думал, что он, пожалуй, поехал бы туда на постоянное место жительства. Это чудесный край с прекрасным климатом, буквально за сто километров от Тирасполя берег Черного моря. Масса красивых женщин. Это подтвердит любой мужчина, который там побывал. А главное, что, несмотря на тяжелые времена, большинство людей никогда не теряет чувство оптимизма и уверенности в том, что рано или поздно все проблемы решатся. И коньяк там делают отличный!

В комнате стало душно, и Матвей Матвеевич позволил себе отворить окно. В открытое окно влетели звуки: ревели автомобили, звучала приглушенная музыка, раздавался пьяный смех, кто-то посылал кому-то дикие проклятья – город-гигант не хотел забыться сном и бодрствовал до утра. Но сквозь эту волну звуков чувствовалось нечто неуловимое. Нервы Матвея Матвеевича были напряжены, и ему чудилось, что под асфальтом и новомодной плиткой стонут камни московской мостовой. Чудилось, что ропщут и жалуются кирпичи громадного дома, в котором столько человеческих жизней оставило свой неизгладимый след. Что ожидало впереди, какое новое испытание готовилось человечеству? Матвей Матвеевич беззвучно шевелил побледневшими губами, что-то шептал и прикладывал руку к сердцу.

Над Москвой носились весенние, апрельские запахи. Матвей Матвеевич, запершись в своей потайной комнате, долго будет «пить красоту» один на один со своими шедеврами и проснется, как всегда, только в обед, бледный и не очень опрятный.

Лика сошла с трапа самолета в аэропорту Минеральные Воды, путь лежал в родную станицу – к маме. Лика получила багаж – там лежали подарки для мамы и станичной родни. Уже*почти дома! Но радости не было.

Настроение было мрачным. Она думала, что уже выстрадала в жизни достаточно, и в будущем не ждала ничего хорошего. «Нет, определенно надо что-то делать, иначе сойду с ума, – думала Лика. Последнее время она потеряла способность радоваться жизни. Весь мир выглядел для нее как один сплошной черный пиар. – Это просто заколдованный круг… Но и из круга должна быть возможность выхода. Ведь выход есть везде, где есть вход. Но где? Такое впечатление, что я все время совершаю одни и те же действия и надеюсь на разный результат. Умом понимаю, так быть не может. Но продолжаю, продолжаю свои игры. И проигрываю. Для близких отношений из всего людского многообразия выбираю людей прямо-таки печоринского склада – разрушителей надежд. Они играют со мной, подчиняют своей воле. А потом я остаюсь одна. Им доставляло удовлетворение сознавать, что я – марионетка в их руках, что они могут не только предвидеть все мои поступки, но и по желанию вызывать во мне любые эмоции. У них всех что-то общее. Похоже, что ради психологических экспериментов они готовы рисковать и своей жизнью».

По зданию аэропорта бегали и что-то темпераментно кричали люди – мужчины, женщины, дети. От этого мельтешения у Лики закружилась голова. Она не заметила, как от серой стены отделился неказистого вида блондин с блеклыми, почти прозрачными глазами. Он осмотрелся и осторожно двинулся за Ликой. Лика перехватила тяжелую сумку из одной руки в другую и направилась к туалетной комнате, и в это время на ней остановил взгляд еще один субъект – чернявый верткий парень с оттопыренными, как у летучей мыши, ушами и глазами желтыми, как у ящерицы, пустыми и безразличными. Судя по всему, парень был профессионалом.

Лика с тяжелой дорожной сумкой в руках уверенно двинулась к туалетной комнате, но потом остановилась, поставила сумку на пол, задумалась, глядя на босоногих цыганят: «Вот кто доволен собой и живет не как может, а как хочет». Пока Лика рассматривала жизнерадостных цыганят, блондин оказался у нее за спиной, но затормозил, остановился, стал похлопывать себя по карманам, будто бы в поисках сигарет.

Закурив, блондин стал исподтишка рассматривать ее: «Что ж, совсем ничего. Стройная, подстриженная «под мальчика». Глаза глубокого орехового оттенка, пухлые, красиво очерченные губы. Но выглядит растерянно, как потерявшаяся в толпе маленькая девочка». Ему все меньше и меньше хотелось делать то, что он должен был сделать. По правде говоря, это задание ему с самого начала не нравилось, а теперь и подавно.

А Лика действительно ужасно чувствовала себя в многолюдных местах, ей казалось, что она потеряется и никто ее не найдет, даже искать не станет.

«Когда я была маленькая, – вспоминала Лика, – у папы была такая игра: где-нибудь в людном месте, когда я начинала его теребить и что-то спрашивать, он вдруг поворачивался ко мне и говорил: «Ты кто? Девочка, а ты чья? С кем ты сюда пришла?» Я начинала ныть: «Папа, папа, это же я, мы же с тобой сюда пришли». А он отвечал: «Нет, девочка. Я не твой папа. Я тебя не знаю». Я начинала доказывать, что я – это я. А он изображал недоумение. И все мои мужчины тоже были такие, они в любую минуту могли мне сказать: «А вы кто? Вы не со мной. Я вас впервые вижу». Или я выбирала именно таких мужчин, которые могли бы так сказать либо в силу своего социального положения и статуса (или женатые, или занимающие очень высокое положение в обществе и тоже женатые, или совсем уж…), либо по возрасту – намного старше или моложе на неприличное количество лет».

Женский туалет был на удивление пуст. Лика постояла возле окошечка, подождала даму, которая должна брать деньги за вход. Возле кассового аппарата стоял маленький аквариум, похожий на круглую вазу, в нем плавала одинокая золотая рыбка и извивалась всего одна водоросль. «Рыбка, – прошептала чуть слышно Лика, – ты можешь исполнить три моих желания? Или хотя бы одно?» Рыбка молчала, водоросль шевелилась, но Лика все же загадала желания. Простояв возле кассы достаточно долго, она никого не дождалась, пожала плечами и, положив деньги в пластмассовую, пробитую гвоздем тарелочку, двинулась к кабинам. Здесь возникла еще одна проблема – дорожная сумка. Что с ней делать? Лика хотела оставить ее возле кассы, но там же не было никого. Так можно проститься с сумкой навсегда.

Лика зашла в кабинку и попыталась пристроить дорожную сумку на блестящий металлический крючок, но он был совсем не предусмотрен для дорожных сумок. «Совсем о людях не думают! Можно подумать, что этот туалет находится не в аэропорту, где люди ходят с багажом, а в театре. Сделали платный туалет, а сумку нормально поставить негде», – с досадой подумала Лика.

Сражаясь с собственной сумкой, Лика не услышала, как в двери ящерицей проскользнул верткий чернявый парень с оттопыренными ушами. Нет, он совсем не ошибся дверью, он знал, куда идет, уверенным движением он перевернул табличку с «Открыто» на «Закрыто».

Неказистого вида блондин затушил сигарету о металлическую решетку в урне и быстрыми шагами приблизился все к тем же дверям. Он был настолько сконцентрирован на своей цели, что ему казалось, что весь аэропорт вымер и остались в нем только три человека – он, она и еще один, которого быть не должно.

Лике так и не удалось пристроить свою сумку на крючке, сумка с шумом, треском и звоном разбитого стекла сорвалась с крючка на кафельный пол. Дверь кабинки резко распахнулась, и в это место, в которое не должен попадать ни один мужчина, ворвался верткий парень с глазами ящерицы.

Точным движением он зажал Лике рот, угрожая пистолетом. Она не успела даже пискнуть, как услышала:

— Предупреждаю сразу, не вздумай подымать шум и не дергайся. Послушай, что ты сделаешь: ты выйдешь отсюда со мной. Ты все поняла?

«Вот тебе и золотая рыбка! – пронеслось в голове у Лики, вот тебе и желание!» Дергаться она не могла, даже если бы сильно захотела, – ее держали мертвой хваткой профессионала.

Скрипнула дверь. Несмотря на вывешенную табличку «Закрыто», кто-то зашел в туалет.

Чуткое ухо ящероподобного уловило этот звук. Не отпуская Лику, он тихонько приотворил дверцу кабинки. Вроде бы никого… Но двери раскрыты настежь.

— А теперь, как я сказал… – сказал он Лике.

И вдруг раздался глухой хлопок, как будто кто-то запустил в стену плотным снежком, и на лбу ящероглазого появилась дырка, белая кафельная стена за его спиной изменила цвет – стала ярко-красной. Лика почувствовала, что все лицо ее заливает что-то теплое, мерзкое, чужеродное. Она подумала, что умерла, и молча свалилась на пол.

В этом залитом кровью помещении чистым оставался только тот, кто стрелял. Он был безупречно чистый, словно ничего общего не имел со всем этим. Перешагнув через тело, он аккуратно снял белые резиновые перчатки, бросил их в мусорное ведро, за ними последовал пистолет – сослуживший свою службу «ТТ».

Не говоря ни слова, он подошел к обмякшей, неподвижной Лике и стал бумажным полотенцем вытирать с ее лица чужую кровь и мозги. Она слабо сопротивлялась: «Не надо, прошу вас». Говорила она таким тоном, как будто бы просила: «Не надо подавать мне пальто, я вполне в состоянии одеться самостоятельно». Казалось, она уже понимала, где они и что с ней происходит. Это был шок.

Плеснув в лицо водой и последний раз пройдясь по нему бумажным полотенцем, без всяких слов и объяснений он выволок ее на улицу, прихватив с собой большую дорожную сумку, которая уже и так доставила много неприятностей.

– Вот моя машина, – он указал на красный «Гольф». Это были первые слова, произнесенные им.

Он забросил Лику в машину, словно багаж, следом за ней забросил дорожную сумку.

Ей все еще казалось, что это глупая шутка. Разве можно среди белого дня вот так просто застрелить одного человека и похитить другого? И все это в аэропорту. Разве можно сделать это так, чтобы никто не заметил? Так не бывает. Все просто сделали вид, что никто ничего не заметил, – так проще. Лике казалось, что еще все можно исправить, вернуть на прежние, привычные, нормальные места – сделать все так, как должно быть.

— Остановите! – кричала в салоне красного «гольфа» Лика.

— Сейчас, сейчас, – со странной улыбкой отвечали ей. – Сейчас. Сейчас, сейчас… Он часто дышал и произносил слова машинально, но останавливаться не думал.

— Что вы делаете!

Похоже, что блондинистый водитель ее не слышит.

— Остановите!

«Гольф» набирал скорость, так что Лике пришлось изо всех сил упереться руками в переднюю панель.

— Остановите! – визжала она.

Из-за поворота вырулила фура, и, казалось, столкновение неизбежно.

«Глупая смерть!» – пронеслось в голове у Лики, но водитель взял левее, отчаянно сигналящая фура осталась позади. Лика изо всех сил стиснула зубы. А сидящий за рулем блондин, не поворачиваясь к ней, процедил:

— Не дергайся!

Не дергаться? Она слышала это уже второй раз за последние десять минут!

Страх овладел всем ее существом и перерос в непреодолимый ужас.

Лика завизжала и стала дергать ручку дверцы. Машина неслась на ужасной скорости. Лика вспомнила, что мать ей писала про убийство трех женщин-инвалидов, совершенное в этих краях. Арестованные по обвинению в этом преступлении рассказали, что недавно стали членами местной банды, а ее главарь, чтобы повязать новичков кровью, велел им совершить убийство. А беззащитные женщины, не имевшие родственников, были выбраны в качестве жертв потому, что можно было не опасаться кровной мести. «За меня тоже некому мстить», – лихорадочно думала Лика.

— Меня сейчас вырвет! Я испорчу тебе весь салон! – кричала Лика.

Блондин и не думал останавливать машину. Лику не стошнило, но из носа потекла кровь. У нее всегда так было, когда она волновалась. Подымалось давление, а сосуды слабые… Теперь к остаткам чужой крови на лице примешалась своя собственная. Лика размазывала кровь и слезы по лицу – салон был безнадежно испорчен, жить оставалось недолго.

— Вы хотите меня изнасиловать? – рыдала Лика, вытираясь салфеткой.

— Это вряд ли! Посмотри на себя.

— Что вам нужно?

— Пистолет, который твой дружок Абзац должен привезти в Москву.

— Какой пистолет?

— Пистолет системы Кухенройтера!

— Какой Абзац?

— Который подкрался незаметно, хоть виден был издалека, – засмеялся блондин.

— Что вы несете!?

— Ах, прошу, прощения, я хотел сказать не Абзац, а Олег Шкабров – мужчина вашей мечты. Вы вообще имеете понятие, чем он по жизни занимается? – маньяк явно издевался.

Олег? Так это все из-за него. Опять неприятности из-за мужчин!

— Послушайте, мы с ним расстались… Я не знаю и не знала, чем он занимается.

Водитель усмехнулся самым краешком губ. Лика дрожала. Вот так хотела съездить к маме, помириться, решить свои внутренние проблемы, а попала в руки маньяка. Настоящего психопата.

— Так кем и где работает твой Олежка? – голосом следователя выпытывал безумный водитель, несшийся на полной скорости.

— Он специалист по альтернативному разрешению конфликтов.

— Что!? Специалист по альтернативному разрешению конфликтов!? Вот это класс. Так это теперь, значит, называется! Ну, давно меня так никто не смешил.

И он засмеялся.

— И мы с ним расстались, – напомнила бледная, измазанная кровью Лика.

— Расстались? – с издевкой переспросил блондин. – Это правильно, наверное… И правильно сделала. Если узел затянут и мешает – его рубят.

Лика замолчала. Ужас и одиночество комом подкатили к горлу. Никого, никого нет рядом, к кому бы прижаться, чью шею обвить бы руками, на чьем плече выплакать бы слезы, что собрались в комок у горла и не хотят пролиться. Вместо слез идет носом кровь.

— Значит, расстались? – злорадствовал маньяк, сидящий за рулем. Жаль… Хотел задать пару вопросов. Меня всегда интересовало, о чем думают женщины наемных убийц. Ведь они живут, пьют, едят на деньги, полученные за чью-то смерть. Получается, что такая девица может вечерами смотреть по телику новости о размазанном по подъезду бизнесмене, который лежит с простреленной башкой в луже крови. При этом пить шампанское, принесенное ее милым, занюхивать розочкой и говорить: «Милый, посмотри, какой ужас, что в мире делается, да будет ли конец всему этому?» Вы что, правда такие дурные или прикидываетесь? Или вам все равно? Нет разницы, на какие деньги куплено все, что на вас, под вами и вокруг вас?

У нее в душе появилось странное чувство звенящей пустоты.

— А вы, – возмутилась она, – как вы можете все это говорить? Вы только что на моих глазах застрелили человека!

— А ты хотела, чтобы он застрелил тебя?

Аргумент был сильный, но какая разница, кто тебя застрелит – тот или этот.

— Какая мне разница, кто меня убьет, – сквозь слезы сказала Лика. – Что вы у меня спрашиваете всякую ерунду про Олега: что чувствует любовница киллера и все такое… Спросите у своей.

— А мне не у кого спрашивать, – спокойно ответил он, – я совершенно один. – А у него есть ты.

Лика попыталась вспомнить, говорил ли ей Олег что-то о своей работе. А стоит ли посвящать близких в подробности своего бизнеса? А зачем знать все детали бизнеса? Какая от этого может быть польза? Так говорил Олег о своей работе или нет? Да, вроде бы… Но говорил он о своей профессии как о работе, которая не хуже и не лучше других, может, даже не такая нервная, как многие другие. Альтернативные методы решения конфликтов – почему бы и нет. Очень нужная работа, тем более что конфликтов везде более чем достаточно. Да, еще при их первой встрече Олег заявил, что занимается именно этим – является экспертом по альтернативным методам разрешения конфликтов.

Всплыла в сознании фраза, вычитанная в Интернете: «Вам интересно, о чем думает профессиональный киллер? Начните встречаться с мужчиной, рожденным под знаком Девы…» А ведь у Олега день рождения 4 сентября. Он Дева по гороскопу. Она знала, хотя никогда они не отмечали его день рождения. Никогда. И ее тоже. Не отмечали. Что за повод для радости – еще год прожит… Нет, при чем здесь гороскопы – это бабство. Назад. Он сказал, что Олег – профессиональный киллер. Убийца.

Зачем Олегу убивать людей? Ведь его настольной книгой была Всеобщая Декларация прав человека, а там среди всего прочего декларируется право на жизнь. Да, каждый человек имеет право на жизнь. Имеет это право и она, Лика, несмотря на то, что попала в эту красную машину, к этому блондинистому маньяку, который обвиняет ее любимого человека… Нет, уже не любимого. Ведь он очередной раз бросил ее, а она так устала. Ей так хочется почувствовать себя как за каменной стеной. А вместо этого – в машине с маньяком. Вот так и вырабатывается комплекс жертвы. Тебя бросают раз, два, три. И вот ты уже приманка для маньяка.

«Господи! Если видишь или слышишь, образумь этого человека!» – взмолилась Лика. Но машина мчалась, кровь капала из носа.

А безумный блондин за рулем все продолжал выдвигать обвинения:

– В правоохранительных органах считают, что твой дружок исполнял заказные убийства еще с 1991 года. С тех пор он только раз попался милиции, но бежал при проведении следственного эксперимента. Есть подозрения, что ему помог, – в этом месте он сделал паузу, – мент. Продажный мент. Неизвестно, что их связывало. Но это никто не доказал, и мент до сих пор работает. Таких оборотней хватает… С того времени побега об Абзаце мало что было известно, его считают умершим. И до этого все убийства он совершал, не оставляя улик и избавляясь от свидетелей преступлений. На его счету несколько десятков убийств. Даже трудно сказать, сколько преступлений он совершил, ведь все эти годы он спокойно разгуливал по стране с автоматом, пистолетом и т.д.

Так мог или не мог Олег быть профессиональным киллером? Зачем? Что она вообще знала о нем? Никогда не была у него в квартире. Был ли он красив? Скорее обаятелен. Нет. Красив. Широкие плечи, сильные руки с красивыми длинными пальцами, твердо очерченный подбородок и выразительные серые глаза. Волосы у Олега были густые иссиня-черные. Сначала он собирал их в конский хвост на затылке, перевязывая черным кожаным шнурком. Ему нравилось носить длинные волосы, он говорил ей об этом. А потом он неожиданно постригся. Она гордилась им и любила его. По натуре Олег был не слишком разговорчив, особенно в трезвом виде. Он был приверженец черного цвета, носил черные рубашки и джинсы, носил черные куртки, и плащ у него был черный, и черная шляпа, и черная кепка. И все черное, черное, черное… Душа тоже была черной. А может, нет?

Лика вспомнила, как Олег рассуждал об альтернативных методах разрешения конфликтов (это было, когда они немного разошлись во мнениях – она говорила, что хочет шампанского, а он говорил, что от шампанского у него болит голова и наступает депрессия, поэтому надо хоть раз провести вечер с виски). Лика продолжала стоять на своем и утверждала, что виски пахнет самогонкой, а у нее аллергия даже на сам этот запах. Тогда Олег сказал: «Знаешь, иногда для того, чтобы решить сложную проблему, достаточно найти компромисс, он и будет выходом из создавшейся ситуации. Поэтому уступи, если чувствуешь, что конфликт ведет к разрыву отношений. Поэтому давай мы купим две бутылки. Тебе – шампанское, а мне – виски. Взрывоопасной является ситуация, в которой два близких человека имеют противоречивые, несовместимые друг с другом мотивы поведения. Каждый из них, преследуя свои личные цели, осознанно или неосознанно препятствует достижению целей другого. Поэтому не заставляй меня пить шампанское!»

Они нашли компромисс, купили две бутылки – шампанское и виски, и вечер удался, Лика даже забыла, что от запаха виски у нее аллергия. А потом Олег сказал: «Вот видишь, как нам удалось достичь взаимопонимания, потому что мы с тобой провели переговоры, а это – важнейший процесс для людей, желающих найти выход из сложных ситуаций. В результате всем было хорошо. Ведь никому не было плохо». В ответ она поцеловала его. От Олега пахло виски, но на этот раз никакой аллергии у Лики этот запах не вызвал. Как давно это было, в прошлой жизни. А теперь у нее другая жизнь. Она – заложница. Ее похитили с неизвестными целями.

А можно ли вести переговоры с похитителями? Почему она так мало говорила с Олегом об альтернативных методах разрешения конфликтов? Теперь пригодилось бы. Хотя если этот псих говорит правду, то Олег – профессиональный киллер. Или это совместимо – киллер и специалист по альтернативному методу разрешения конфликтов? Или это вообще одно и то же? А если и киллер, то надо было попросить, чтобы научил ее стрелять и приемам самообороны… Бред. Альтернативные методы лучше. Придется вступать в переговоры. Поднапряги память. Что там еще говорил Олежка? Ах да – «изучать варианты решения проблемы, не зацикливаться на традиционных подходах и решениях, апробированных когда-то и кем-то. Чем больше неординарных решений будет, тем более вероятно найти то единственно правильное, которое удовлетворит обе стороны в вашем конкретном случае».

Лика бросила быстрый взгляд на своего сумасшедшего похитителя. По какому-то необъяснимому побуждению он тоже поднял глаза, и их взгляды встретились в зеркале. Вдруг на него нашла какая-то слабость. Ее глаза были устремлены на него, они завораживали, отнимали у него всю силу и решительность.

Странное чувство овладело им. Ему казалось, что он сейчас делает что-то не то. Ему казалось, что вся жизнь его потерпела крушение.

Его нервы обострились до крайности. Еще немного – и мускулы перестанут повиноваться ему. Сильное волнение охватило его, прошло по позвоночнику и молнией пронзило сердце.

Он вдруг подумал: а что, если начать жизнь с такой женщиной – стройной платиновой блондинкой, одетой с изящной скромностью, готовой всегда ответить мягким прощающим взглядом? Может, ее холодность и самоуглубление – свидетельство того, что она знает истинную цену всему в жизни. А что, если начать все сначала? Жить вот с ней. Увезти, спасти, помочь, а не делать того, что ему приказали. Они бы жили вместе. Спали. Ее лицо было бы близко, и он мог бы ощущать ее сонное дыхание. У них могли быть еще дети. Он блондин, она блондинка. Дети бы у них были красивые – белоголовые. Говорят, блондинов с каждым годом на земле становится все меньше. У них бы родилась девочка – всегда веселая, толстенькая и румяная, всем бы приятно было на нее смотреть, она была бы всеобщей любимицей. Назвали бы ее Таней.

Да, у него были мысли о сексе. Ведь секс присутствует везде – даже деревья опыляются перекрестно, это неотъемлемая часть жизни всего сущего. И что с того, что ему 48? Она молодая. Нет, остановил он себя, жизнь прошла. Прошла зря. Лучше бы не родиться. Жизнь показывает, что свобода и деньги непостоянны: сегодня они есть, завтра их может не быть – короче, «от тюрьмы да от сумы не зарекайся».

Кто он теперь – пенсионер МВД, который работает на бандитов. А все потому, что в свое время проявил принципиальность, не пошел на сделку с совестью. Сына застрелили – тот тоже был офицер МВД. Загадочное убийство… В тот момент, когда сын курил на балконе своей квартиры, в него с большого расстояния выстрелили из ружья. Он вышел на балкон застекленной лоджии, чтобы покурить. Пуля угодила в плечо, прошила его и попала в грудную клетку. Когда прибыла «скорая», сын был еще жив и даже находился в сознании. Он скончался от обширной потери крови по дороге в больницу. Оперативники установили, что стреляли со стороны улицы. Напротив дома не было никакого жилья. Вооруженный винтовкой с оптическим прицелом киллер выслеживал, когда сын выйдет на балкон… Жена умерла. Он остался один с собакой, но застрелили и собаку – неаполитанского голубого мастино. Дважды стреляли в него из ружья, кидались с ножом, он защищался, потом все спихнули на него. Свидетелей нет, вещественных доказательств нет. В результате оказался в следственном изоляторе. Сразу после ареста объявил голодовку. Там же он впервые услышал: «Здесь вы – не люди, и мы сделаем все, чтобы вы почувствовали это. Без команды – не поворачивать даже головы, двигаться только бегом с заложенными за спину руками, держать расстояние два метра один от другого. Если к вам обращаются – отвечать целиком ФИО, дату рождения, родителей, жен, статьи, по которым содержитесь под стражей. За запинку будем бить, за разговоры между собой будем бить.

Если кто вздумает спорить, живым до камеры не дойдет! Начали!..» Начальник смены называл фамилию, а заключенный, которого вызывали, выходил и говорил свои данные. От волнения почти все сбивались, и их жестоко избивали. Чтобы чем-то занять зэков, охранники время от времени заставляли их делать уборки в камере, заливая пол холодной водой. Делается это так. Всех заключенных выгоняют на коридор и ставят на «растяжку». «Растяжка» – это когда руки упираются в стену в полуметре от пола, а широко расставленные ноги – в пол. Такая позиция тела очень утомляет, и зэки часто падают. Тогда их ударами ног заставляют принять «исходную». В это время один из охранников открывает кран с холодной водой и направляет струю на пол. Вода льется, пока не достигнет высоты порога. Тогда зэкам приказывают снять обувь и босыми ногами в ледяной воде стоять в камере. Естественно, что все личные вещи, которые хранятся всегда под нарами, промокают насквозь. Затем охранник приказывает взять свои кружки для чая, черпать ими воду и грязь с пола и выливать в туалет. На эту «операцию» дается 20–30 минут; если же не успеваешь, «водная процедура» повторяется. Обычно после таких «уборок» половина камеры болеет. Существует еще один способ использования свободного времени зэков. При входе в камеру милиционера, а это бывает обычно во время проверок, нужно громко, а главное всем вместе, синхронно выкрикнуть:

– Здрасте, гражданин начальник!

Бывают случаи, что кто-то выбивается из общего ритма, и тогда всех заставляют повторить.

Если же снова «синхрона» не получается, то всех зэков выводят на коридор и бьют. Но случалось и другое. Однажды после одного неудачного «здрасте» охранники ничего не сказали и молча вышли. А через полчаса в камеру зашел «резерв» – три охранника в бронежилетах. С собой они привели собаку. Один из охранников надел собаке на голову свою форменную фуражку. Таким образом собака исполняла роль охранника и, когда ее дергали за повод, громко лаяла, а ей должны были отвечать:

– Здрасте, гражданин начальник!

Из него выбивали нужные показания, угрожали, что в камере его «опустят». Сломали, но не «опустили». Погоняло, правда, сокамерники придумали отвратительное – «Медуза». Они там мастера на меткие прозвища. Кто долго сидел, таким психологом становится, таким прорицателем, что, кажется, на семь метров в глубь земли видит.

Его сломали, подавили волю, покалечили всю жизнь. Его, названного при рождении Виктором – победителем. Люди слабы, а жизнь дорога, обставленная крестами распятых тел и окруженная тенями растоптанных душ.

И вот сейчас он расслабился, размечтался, глядя на красивую бабу. Не для того было приказано выкрасть, чтобы вить с ней гнездо, совсем не для того. Он стал сентиментальным. Расклеился в самый неподходящий момент. Надо контролировать свои эмоции, у мужчин вообще не должно быть эмоций, вместо них – разум, тонкий расчет и действия по плану. Надо переходить к делу!

— Я должен получить пистолет системы Кухенройтера, – сказал он. – Точнее, обменять его на тебя.

— Так я заложница? Вы захватили меня вместо пистолета? Что за система Кухенройтера?

— Этот пистолет многим нужен. Система тут ни при чем. Кухенройтер – немецкий оружейник, хрен знает какого века. Но из этого пистолета застрелили Лермонтова. Удивительно, что секунданты допустили Мартынова совершить этот зверский поступок. Но что говорить про секундантов, они были совсем пацаны, по 23 года. Неизвестно кто стоял за их спинами.

«Зачем он говорит мне об этом?» – думала Лика. Она слышала про подробности дуэли десятки раз во время школьных экскурсий к подножью горы Машук. Странный человек. Страшный. Она рассматривала его! Он мог быть привлекательным – на первый взгляд неказистый, а если присмотреться, то достаточно высокий, крупный. Но что-то в нем не то, какое-то несоответствие. Во-первых, глаза – им явно не хватало цвета, белесые, безжизненные. Если думать о том, что глаза – зеркало души, то этот человек должен быть мертвым. По крайней мере, внутренне. Во-вторых, крупная, красиво посаженная голова, но очень мелкие, тонкие для таких объемов черты, словно сбились в кучу посредине лица. Все такое миниатюрное. В-третьих, руки! Это было самое отталкивающее. Лика смотрела на его руки с нескрываемым удивлением. У такого здоровенного мужика – маленькие, аккуратные руки. Многие женщины бы позавидовали – такие белые пухленькие ручки, они выглядели как щупальца на огромном теле. Лику передернуло, как при виде морской твари, выброшенной волной на берег и уже начавшей разлагаться. Из каких же глубин выбросило на ее жизненный путь этого урода – морального и физического?

— Зачем вы мне все это говорите? – в ее голосе звучало негодование.

— Зачем? – Он был уязвлен ее презрительным тоном. – Это к разговору об убийцах.

— Ну, если это к разговору об убийцах, – Лика удивлялась сама себе: ей угрожала неминуемая смерть, а она сидела и рассуждала о деталях знаменитой дуэли, – то почему мы называем убийцами Дантеса и Мартынова? А если бы Пушкин убил Дантеса, а Лермонтов убил Мартынова, то могли бы мы назвать Пушкина и Лермонтова убийцами? Получается, что на дуэли великий человек имеет право убить невеликого, а невеликий такого права не имеет? Ведь до дуэли Мартынов ничего плохого Лермонтову не сделал. Он признавал его поэтический талант, не раз терпел его насмешки в свой адрес, пока Лермонтов не посмеялся над ним при дамах. Вариант «Мартынов – наемный убийца» отпадает. Что вы на это скажете?

Он молчал, было что-то в ее словах, что заставило его задуматься.

На горизонте показалась свинцовая, почти черная туча, и вся мирная картина с цветущими абрикосами сразу превратилась во что-то грозное, страшное. Тучи быстро сгущались, с их нижней стороны в разных местах отделялись какие-то жгуты, которые сливались с землей. Это были полосы дождя. Ливня. Каким жалким среди разыгравшейся стихии казался красный «Гольф» на дороге, в котором сидела напуганная женщина, чувствовавшая себя потерявшейся девочкой, и захвативший ее в заложницы мужчина, который тоже чувствовал себя не самым крутым похитителем.

Лика запомнит это на всю жизнь, как они сидели в машине, остановившейся под потоками низвергающейся с неба воды, и говорили о жертвах и убийцах, праве на жизнь и на смерть. Ей определенно не хватало воздуха. Свет в машине казался мерцающим, неестественным.

Она попыталась встать, но ее усадили на место:

— Сиди, сиди. Ты симпатичная девушка, интересно рассуждаешь, но я тебе не доверяю. Дело в том, что люди становятся хитрыми и коварными, когда их жизнь в опасности.

— Значит, вы меня убьете?

— Послушай, если все обойдется и пистолет системы Кухенройтера без проблем окажется у меня, ты останешься живой. Абзац отдаст мне пистолет, а я отдам ему тебя.

— Я нужна, чтобы обменять меня на пистолет? – спросила Лика, сдерживая слезы.

В ответ Лика услышала:

— А ты что, в себе не уверена?

— Да! И я умру из-за того, что меня никто не любит. Умру в прямом смысле этого слова. Потому что никто не станет менять меня на пистолет любой системы. Про меня даже никто не вспомнит!

Она смолкла. Похоже, сам процесс движения и смены пейзажей за окном автомобиля заворожил ее, целиком завладев ее вниманием. А на губах застыла неопределенная полуулыбка. С отрешенным видом она смотрела на пробегающие за окном пейзажи, при этом взгляд ее, казалось, был обращен внутрь себя. Смотреть на нее было приятно. От нее исходил тонкий аромат духов.

— У вас в машине можно курить? – спросила она вдруг.

— Конечно.

Лика вынула из плоской пачки длинную сигарету с золотым ободком. Закурила. «Нервничает, – отметил про себя водитель. – И не зря!»

А дождь все лил и лил. Был такой фильм – «И дождь смывает все следы». Так и тут. Следов не оставалось, их смывал ливень.

В морге судебной экспертизы поодаль от голых, вскрытых покойников, лежали четыре одетых трупа – Одиссей с перерезанным горлом, Вася с запекшейся у рта пеной и еще два совсем молодых парня – потомков горцев, воевавших с Лермонтовым. Как видите, смерть не выбирает – косит всех подряд. А если по справедливости, то умирать должен тот, кто устал жить. Под полом глухо, но настойчиво скреблась крыса. Смерть не выбирает, для нее ничто не имеет значения – бедность, богатство, страна, религия. Перед смертью все равны.

И вот зашли в сопровождении санитара два человека в черном и бережно вынесли два трупа. Потому что тело должно быть похоронено своевременно, согласно обычаю. Иначе дух умершего не обретет покой, а от этого и живым не будет покоя.

Под курткой у Абзаца завибрировал мобильный. На экране высветилась роза – черная с шипами, как на похоронном венке, совершенно кошмарная и действующая на нервы.

«Как убрать мне эту ублюдочную розу с экрана мобильника? – думал Абзац. – И сам мобильник конченый, треснутый, краденый. Кто-то умер с ним в руке. Аппарат взяли у скупщика краденого. Когда убивали владельца – стекло поцарапали. Или мобильник треснул, пока бедолага бился в конвульсиях. Или он пытался им защищаться. Или хватался как за соломинку – последнюю надежду, хотел сообщить друзьям или в правоохранительные органы о приключившейся с ним беде. Вот так сначала послали розу как «черную метку». Потом грохнули человека. Конечно. Кто-то послал эту розочку как предупреждение. Иначе она не могла сюда попасть.

Мобильник отозвался Пашиным голосом. В голове у Абзаца пронеслось: «Говорит Москва!»

– Он у тебя? – Паша не говорил по телефону слово «пистолет». Абзац и так должен был понять, о чем речь. Но эта недоговоренность давала возможность тянуть время.

— Одиссей? – переспросил Абзац. – Почти… только маленькая проблема…

— Ты не нашел его? Так он алкаш, посмотри в другом баре.

— Он мертв, ему не повезло. Несчастный случай, тут эти придурки слишком любят поэзию. Он вступил в дискуссию, и скальпель перерезал ему горло. Он покойник. Он мертвый.

— Это не маленькая проблема. Это большая проблема. На этот раз ты здорово вляпался! – заверещала трубка.

— Да при чем здесь я!

— А где?.. – Паша явно хотел произнести запретное слово «пистолет», но осекся – нельзя.

— Что? – изобразил непонимание Абзац.

— Ладно, я позвоню в офис, а потом приеду. Вдвоем мы как-нибудь выпутаемся. Сиди тихо. Пока. Конец связи.

В трубке раздались гудки. «И все же как убрать мне эту ублюдочную розу с экрана мобильника? – думал Абзац. – И что делать? Ладно, придумаем».

А город проснулся. Все ночные тени и страхи исчезли с улиц. Прошедший дождь смыл все следы, в том числе и кровь. Начинался новый день, и все начиналось заново, как с чистого листа.

Абзац стоял под акацией, весь ствол которой был усеян устрашающего вида колючками (все в этом мире готово защищаться по-своему, у всех свои враги’ своя линия защиты). Стоя под акацией, Абзац определял дальнейшую линию поведения.

Из окна небольшого домика в стиле «модерн» начала прошлого века доносилась музыка – «Битлз» – «She loves you» («Она тебя любит»). Любимая песня из распахнутого навстречу новому дню окна.

Вот так. Когда-то он тоже хотел, чтобы его полюбили, но получилось так, что полюбил сам – эту песню. Как он полюбил «Битлз»? Он полюбил их очень рано. Они пришли к нему с первой детской любовью-обожаньем и слились воедино. Когда он был ребенком, то жил с родителями в коммуналке. Их соседка – девушка, в которую он был по-детски влюблен (тогда она казалась недостижимой, совсем взрослой, это теперь он понимает, что она была старше его на несколько лет) – слушала со своими друзьями «Битлз». А он тайно страдал, понимал невозможность, неосуществимость своей любви и тоже слушал «Битлз». Вот так, любовь к соседке прошла, оставив в душе след, но все же прошла, а любовь к битлам осталась и не проходила, несмотря ни на что.

За что он любил их? Сейчас это уже сложно объяснить. Это уже переросло в манию. Ведь и с Чижом – майором милиции, который помог ему потом бежать во время следственного эксперимента, он подружился на почве общей любви к битлам. Если только можно назвать это «дружбой», если только может киллер дружить с ментом. Если только с ментом вообще можно дружить. Но тогда он не знал, что Чиж – мент. И вообще долго не мог поверить, что Чиж – это не погоняло, а фамилия.

На какое-то время возникла иллюзия дружбы. В Чиже чувствовалась надежность, которая не зависела ни от веяний времени, ни от конъюнктуры, ни от прогноза погоды. Было приятно осознавать, что в огромном городе существует человек, близкий тебе по духу и при этом не боящийся пустить в ход кулаки, чтобы защитить слабого. Это целая философия. Они даже вдвоем с Чижом съездили тогда на шашлыки (он не знал, что Чиж – мент, а Чиж не знал, что он «специалист по альтернативному разрешению конфликтов путем физического устранения оппонента»). Было хорошо – в мангале потрескивало пламя, чуть слышно плескалась у берега вода. Из-за кустов время от времени доносилось жужжание спиннинговой катушки. Дверцы его, Абзаца, «Ягуара» были распахнуты настежь, чтобы лучше было слышно, как Леннон пел о времени, когда не будет ни богатых, ни бедных… Но хорошо не бывает никогда. Так и в тот раз – появился на берегу речки серебристый «Лендровер-Дискавери», вышли из него люди покойного ныне криминального авторитета Хромого: гориллоподобный Жора и Конь. А потом у него было странное ощущение, что он действует во сне. Потому что вместе с Чижом привязывали камни к трупам Коня и Жоры, топили оружие. Тогда Абзац подумал, что по всем правилам Чижа надо отправить вслед за Конем и Жорой, как опасного свидетеля и крайне подозрительного типа. Он уже взял в руки пистолет и положил ладонь на теплую от солнца рубчатую рукоятку, поднял пистолет и замер, встретившись глазами со спокойным взглядом Чижа, который сказал: «Нашел время в игрушки играть. Тебя что, никогда не учили не направлять оружие на людей даже в шутку! Не дай бог, пальнет случайно».

Тогда Абзац молча поставил пистолет на предохранитель. Потом он долго думал, что именно помешало ему выстрелить в Чижа, но не смог сформулировать.

Жизнь не раз убеждала его, что дружба, любовь – это иллюзия, которая приходит ниоткуда и уходит туда, откуда пришла. Это иллюзия, которая исчезает в один момент. Если не хочешь посвящать друзей в профессиональные и личные секреты, проще не иметь друзей. Если не хочешь, чтобы тот, кому ты доверяешь, выстрелил в тебя, не доверяй никому. Если хочешь выжить, живи один.

Несмотря на эти рассуждения, Абзац продолжал верить, что людей связывает нечто большее, чем работа, интим, одинаковое социальное происхождение, статус. Если бы все было по статусу, то его друзьями должны были быть «социально близкие» ему бандиты. А он их только терпел, потому что не находил с ними ничего общего.

Шестидесятые годы стали временем разрушения стереотипов, появления новых взглядов на жизнь в политике, культуре и в самых разных сферах жизни. Именно тогда начали говорить о братстве, о том, что все люди равны. И «Битлз» пели об этом. Абзац был уверен, что это очень интеллигентные, светлые люди. Потому что их песни вызывали у него чистые эмоции, аналогичные любовному экстазу. Они не были конформистами, они сами разрушили свой имидж, созданный ими же самими. Потому что решили, что он их душит, не дает более широко развиваться и выражать себя. Они не обращали внимания на конъюнктуру, а делали то, что хотели. Их песни могут быть грустными, могут быть веселыми. Но если ты кого-то любишь, то тебе нравится все. Джон Леннон, временами очень депрессивный, был понятен ему… Джон тоже был очень одиноким, никому не нужным ребенком, об этом он и писал – про одиночество, про то, как человеку трудно жить среди людей. Джон все время разбивал миф о себе самом, как бы говоря: «Я не такой, я совсем другой!» Много песен было написано, когда он проходил курс реабилитации и посещал психоаналитика, который разбудил в нем воспоминания о детстве. Поэтому он очень часто обращается к своему детству в поисках ответов на вопросы. Есть такая песня «Изоляция». И в то же время есть песни светлые и проникновенные. Одна песня «Imagine» чего стоит. Леннон поет в ней о том, что все люди должны жить без войн, предлагает представить такой мир, в котором нет ни бедных, ни богатых, ничто никого не разделяет. Он предлагает это представить. И до сих пор остается только это представлять. Потому что такого нет.

«Когда я стану начальником, я буду молиться на свой пистолет», – напевал Вадим Свирин – вице-президент агентства консалтинговых услуг в области политических технологий, развалившись в удобном кожаном кресле.

«Нет, все-таки есть, есть в этой песне скрытый смысл, – думал он, – ведь само слово «пистолет» может заставить задуматься даже дедушку Фрейда. Пистолет можно воспринимать как фаллический символ. Но почему на пистолет нужно молиться только после того, как станешь начальником? И откуда привязалась ко мне эта песня?»

В офисном аквариуме лениво плавали откормленные вуалехвосты – те самые золотые рыбки, которые были выведены мудрыми древними китайцами из банальных карасей, живущих в болоте. Их специально вывели для того, чтобы, плавая в прозрачной воде, они служили украшением для власть имущих – императоров и т.д. Короче, начальников. Только умели ли они исполнять желания, как и положено золотым рыбкам, или они умели только жрать и с трудом шевелить плавниками?

Офис с аквариумами вместо окон был действительно похож на подводную лодку.

Мысли текли плавно. Этот день был плодотворным для Вадима Свирина, он был позитивно настроен и разрабатывал новые идеи, касающиеся политических технологий и всякого рода коммуникаций. Сегодня Свирина посещали идеи, идеям не было конца, он поймал Музу. Не иначе. Сам себе он казался гениальным. «Вот, если бы все эти идеи можно было прямо из мозга сканировать на компьютер, – размышлял Свирин, – цены бы мне не было». Среди его сегодняшних идей были и несбыточные, но тоже заслуживающие внимания. Например, он подумал, что хорошо бы создать такую установку, которая накануне выборов сможет проникать во сны граждан и внушать безраздельную любовь к определенным кандидатам. В этих снах мужчины-избиратели пили бы с кандидатом пиво или что-либо покрепче (с непьющими ловили рыбу, играли в бильярд, футбол – нужное подчеркнуть), но со всеми беседовали бы «за жизнь» и находили бы с кандидатом полное взаимопонимание. Женщины-избиратели – это, конечно, особая категория. Поэтому в их снах кандидат бы делал все то, за что его могли бы полюбить эти женщины. Он был бы нежным и ласковым, понимающим, он удовлетворял бы их самые скрытые и заветные фантазии, о которых они даже сами не подозревают.

Да, с женщинами только так, потому что для них мысли и фантазии о сексе важнее самого секса. Про это надо помнить, чтобы властвовать над женщиной.

Тишину кабинета разорвал телефонный звонок. И этот же самый звонок прогнал Музу, убил все идеи и мечты Вадима Свирина.

Это был Матвей Матвеевич – Антикварщик. «Вот так всегда, – подумал Свирин, – старый алкаш не дает расслабиться, как будто сквозь стены видит. И это при отпитых мозгах. Или не настолько они отпитые? Все-таки директор фирмы до сих пор он, как бы там ни было».

— Чем занимаешься, Вадик? – голос в трубке звучал совсем по-отцовски.

— Готовлюсь к тренингу, – Вадим постарался выдержать бесстрастно-официальный тон.

— Ну и слова придумали, с тобой говоришь, как на стадион все равно попадаешь. Вечные соревнования. – Можно было подумать, что Матвей Матвеевич не владел терминологией, с которой в свое время сам знакомил молодых сотрудников агентства. – С кем соревноваться собрался, Вадик?

— Ну, Матвей Матвеевич, не я собираюсь соревноваться, а кандидаты в депутаты. А я только выполняю свою работу.

— Тренируешь, значит?

— Тренирую.

— А результаты?

— В перспективе. Это будет тренинг на тему, как при общении с журналистом не сказать лишнего: «Даже если ваши отношения максимально близкие, вы едите, пьете, спите и т.д. с журналистом, будьте осторожны в высказываниях. Не думайте, что ради вас он сможет пожертвовать сенсацией». Буду говорить о том, что принципиальное значение в общении имеет и выражение лица. Даже взгляд может уничтожить человека. И еще: обсуждая проблему, надо следить за тем, чтобы в голосе звучала доброжелательность.

— Стало быть, учишь народ осторожности. Но ты ведь тоже журналист, – засмеялся Матвей Матвеевич. – Это как если бы Кармен пригласила мужчин на лекцию о вреде эмансипации.

— Все правильно, я действительно учу всех осторожности. – Свирину удавалось сохранять спокойный тон при внутреннем бешенстве.

Он не зря проводил тренинги для кандидатов в депутаты. Он знал, как важно следить за интонациями. Здесь нужна особая осторожность и постоянный самоконтроль. О чем бы ни говорили, слегка надменный или раздражительный тон может вызвать у собеседника болезненную реакцию.

— Что касается журналистики, то вся журналистика для меня умерла, – продолжал Свирин. – Я знаю ей цену. И привык эту цену назначать. Я даже газеты не могу читать – противно.

— Молодец, Вадик, – звуки в трубке были такие, что создавалось впечатление, что директор фирмы то ли жует, то ли курит, то ли пьет по ходу телефонного разговора. – Это следующая фаза профессионализма. Когда дело для тебя умерло, ты делаешь его одной левой. Утомленный опытом, удрученный знанием. Я тоже почти не читаю газеты. Времени не хватает. Последняя статья, которую прочел, повествовала о мини-свиньях. Они в Европе сейчас очень популярны в качестве домашних животных. Их выгуливают на поводках, а дома они очень легко приучаются к туалету. Единственная проблема состоит в том, что они норовят вырасти.

Общаясь с начальством по телефону, Свирин представлял Матвея Матвеевича сидящим в совершенно неудобном для сидения антикварном кресле. Он как бы видел квартиру Матвея Матвеевича, где часы перезваниваются мелодичными голосами и много старинных предметов, хранящих отпечаток прошлого. В этой квартире Свирину всегда поневоле хотелось понизить голос, словно кругом были не прекрасные антикварные вещи, а мертвецы, которые лежат по углам дома, сложив на груди руки, и смотрят на своего хозяина, которому только кажется, что он владеет ими. Мебель из дымчатой березы с инкрустациями, картины и весь остальной антиквариат Вадим Свирин представлял отчетливо. Видел перед собой и двери третьей, тайной комнаты, в которой хранилась коллекция антикварного оружия. Это была единственная комната в квартире Матвея Матвеевича, двери которой были для Свирина закрыты.

«К чему он клонит? – лихорадочно думал Свирин. – Ведь не мини-свиньи его волнуют на самом деле, не о них же он мне хочет рассказать. А слово «пистолет», запретное для телефонных переговоров. Именно пистолет системы Кухенройтера, изготовленный немецким оружейником в восемнадцатом веке, интересует его сейчас. Он держит меня под контролем. Он хочет, чтобы я не привыкал к самостоятельности и по-прежнему продолжал ожидать его команды – сверху, снизу или еще откуда-то, чтобы приступить к действию. А в отсутствие этого распоряжения переливал из пустого в порожнее, сетовал на злую судьбу, отвлекался от настоящих дел и занимался второстепенными. Нет, так больше не будет. Посмотрим, кому достанется пистолет. Да, именно пистолет – та карта, которую я смогу разыграть как козырную».

— Как там наш курьер? – словно в подтверждение его мыслям поинтересовался Матвей Матвеевич.

— Вроде бы нормально. Все идет по плану. Вернется – рассчитаемся.

— Да, – Матвей Матвеевич на противоположном конце провода словно задумался. – Я тут хожу на лекции, или, как ты говоришь, тренинги по психологии. Там объясняют, что субъекта за его усилия важно время от времени поощрять, причем чем дальше, тем реже можно этими глупостями заниматься. Он пашет уже просто по привычке.

— Наверно, иностранцы лекции читают. Шведы какие-нибудь?

— Да, шведы. Они чувствуют себя у нас миссионерами. И, как все миссионеры, самоутверждаются на туземцах, – говорил Матвей Матвеевич. – А ведь у нас нормальная отечественная школа практической психологии. Ее, кстати, развивали в аристократических салонах девятнадцатого века. Тогда люди были внимательны друг к другу и все замечали.

— Этот вопрос еще не нашел своего исследователя.

— Ладно, Вадик, – прошелестел голос в трубке. – Мне хотелось бы встретиться и поговорить с курьером, когда он вернется. Приведешь его ко мне на квартиру.

«Хрен он вернется», – пронеслось в голове Свирина и как бы телепатически передалось боссу, потому что Матвей Матвеевич неожиданно строго сказал:

— Помни, Вадик, Господь взыскивает строго, но милость Его не знает границ.

«Врешь ты все, – подумал со злостью Свирин, – никуда ты не ходишь, ни на какие шведские лекции по психологии. Сидишь в темноте и пьешь. А все эти «субъекта за его усилия важно время от времени поощрять» – ошметки знаний, полученных в школе КГБ или где еще там раньше учили всем этим психологическим обкаткам. Знаем – все у вас в прошлом. И все же, как мягко стелет – не угрожает, не употребляет категорических авторитарных слов «всегда», «никогда», которые заведомо ставят в неловкое положение, вынуждая признавать неправоту или оправдываться. Старая школа».

После разговора с Матвеем Матвеевичем благостное настроение оставило Свирина. Муза отлетела. Идеи перестали рождаться. Он вдруг почувствовал, что в его офисе, похожем на подводную лодку, не хватает воздуха. Кондиционеры не спасали.

Поднявшись с кресла, он принялся ходить взад-вперед по кабинету, потому что беспокойство после разговора не давало возможности оставаться на месте. Он подошел к аквариуму и попытался успокоиться, глядя на вуалехвостов. Но и они не успокаивали, наоборот, наводили на мысли о китайских императорах, о сложных иерархиях, о тех, кто занимал самые нижние ступени в этих иерархиях. Золотые рыбки в аквариуме напоминали о Китайской империи, в которой жизнь человека ничего не стоила. Это даже ценностью не считалось. Он посмотрел на свое отражение в стекле аквариума и сказал, будто бы репетируя будущие беседы:

– Какое значение имеют наши чувства? Главное – работа. Мы профессионалы.

Звучало неубедительно. Он повернулся и прошел к столу, тяжело опустился в кресло. Все старо, все повторяется, повторяется без конца. На столе Свирина вновь зазвонил телефон. Звонил Паша.

— Как хорошо, что я тебя поймал!

— Что значит «поймал»! – с полуоборота завелся Свирин, как будто и не проводил тренинги на сдержанность и культуру общения. – Никогда не говори так!

У него была любимая поговорка: «Рыбки ползают по дну, не поймаешь ни одну». А тут вдруг «хорошо, что я тебя поймал!»

— Какая разница! – Паша тоже не сумел ответить спокойно. – У нас проблемы, этот чертов… курьер… Придурок конченый. У него нет того, что должно быть. Только один футляр. А футляр пуст. Что делать?

И в этом был весь Паша. Так он докладывал о своем якобы приятеле, которому обещал помочь. Одному говорил одно, другому – другое. Но всем именно то, что от него хотели слышать, с этого и жил.

— А что ты уже сделал? – резко сказал Свирин.

— Сказал, что приеду и помогу во всем разобраться.

— Значит, езжай и помогай разбираться.

— Разобраться как?

— Разобраться так, чтобы с тобой самим не понадобилось разбираться.

Да, эти телефонные переговоры требовали определенной осторожности. И Свирин подумал, что слово «разобраться» уже давно пора было включить в список запрещенных для телефонных разговоров слов. Это же очевидно. Сколько людей уже на этом слове погорело, причем из высших эшелонов власти.

Ему хотелось ругаться матом, громко, на весь офис, чтобы услышали даже рыбы в аквариуме. Но сдержался, уже два месяца, как он дал себе зарок не ругаться матом. Нигде и ни при каких обстоятельствах. Таким образом он решил, что сможет выгодно отличаться от своих коллег. Ведь сейчас, куда ни приди, везде мат как единственно возможное средство коммуникаций. Он сдержался, и это придало ему уверенность в себе: если можешь контролировать себя, сможешь контролировать и ситуацию.

А он сможет, сможет контролировать ситуацию, ведь теперь он живет один в комфортабельной квартире, расположенной в одном из кирпично-монолитных домов в Крылатском. Жены нет. Ушла, слава богу. Детей забрала. Совсем хорошо. Теперь никто не мешает. Можно жить, а «когда я стану начальником, я буду молиться на свой пистолет».

Свирин заметил, что про жену он вспоминает в самые неприятные моменты жизни. Сколько крови она ему испортила! Не давала жить! А зачем, спрашивается, женился? Традиция. Каждый нормальный человек должен жениться, у каждого должны быть дети. А зачем? К тому же «на детях гениев природа отдыхает». Вот у Ленина не было детей? Не было. По крайней мере, признанных. И не стыдно перед людьми было. Никто не мог ткнуть пальцем и сказать: «Этот алкаш (придурок, проститутка, тупица – нужное подчеркнуть) – отпрыск великого». А у Сталина? Были дети? Были! И что хорошего? Один позор – Пленный, Алкоголик и Истеричка. Каково было великому человеку видеть такое? И это его плоть от плоти, его кровь. Кошмар.

Свирин вообще пришел к выводу, что женщины и дети специально созданы, чтобы создавать проблемы. А дети ему никогда не нравились, он все никак не мог поверить, что он имеет какое-то отношение к их появлению на свет. А может, и не имел?

С женой пришлось расстаться. Вот это слово «расстаться» как-то пришлось ему услышать от своего знакомого, который был вынужден усыпить старую и неизлечимо больную собаку. Знакомый очень горевал по этому поводу и говорил, что был вынужден «расстаться» со своим любимцем. Свирин тогда подумал, что было бы хорошо, если бы и с женами можно было расставаться вот так – усыпить раз и навсегда.

Вот так, а теперь жена вспоминалась всякий раз, когда что-то в жизни не ладилось. Все-таки зря он женился, испоганила она ему всю жизнь. Сейчас откупался деньгами от них всех. Слава богу, много не просили.

Прежде чем покинуть офис, Свирин постоял у двери, обводя взглядом кабинет, будто видел его в последний раз. Беспокойство вновь овладело им. Вроде бы он умно и хитро рассчитал все ходы, но вот теперь, когда он уже контролировал ситуацию, все сорвалось. Сорвалось из-за идиота, из-за алкоголика, который сам себя контролировать не может!

— Сейчас ты позвонишь Олегу! – приказал Виктор.

Лика уже знала, что ее похитителя зовут Виктор. А может, и не Виктор… Скорее всего не Виктор, но он ей счел необходимым представиться как Виктор. Ведь надо же как-то обращаться друг к другу.

Он позволил ей сменить испачканную кровью одежду в придорожном платном туалете и все время следил, чтобы она не убежала от него через окно в сортире, который, несмотря, на свою «платность», был жутко вонючий. А она и не думала бежать. Какой смысл, от себя все равно не убежишь. Так даже проще – отдаешь себя на откуп победителю (ведь Виктор значит, Победитель), отдаешься чужой воле. Убьет? Пусть убивает. Никто не будет жить вечно, все умрут. Она давно уже поняла: «кем бы ты ни был, чего бы ни хотел, но если что-то сильно хочешь, то обязательно получишь не то, что хотел. Разочарование ждет в конце всего».

Теперь Виктор заставлял ее звонить Олегу, он совал ей в руку мобильный телефон и объяснял, что делать:

— Мы сейчас позвоним Олегу. Ты скажешь, что с тобой Медуза, а потом повесишь трубку.

— Кто со мной? – Лика вспомнила свое первое впечатление от похитителя, он тогда напомнил ей омерзительную морскую тварь, выброшенную волной на берег. – Так кто со мной? – переспросила она. – Медуза? А Медуза – это кто? Медуза – это вы, Виктор?

— Неважно, – поморщился он, – скажешь, что с тобой Медуза.

— Так вы Медуза?

— Заткнись, – он замахнулся на нее. – Будешь говорить, что я сказал. Считай, что Медуза – это пароль.

— И все?

— Этого достаточно.

Господи, как же он ненавидел свое скользкое погоняло. Даже в этом не повезло! При слове «Медуза» сразу вспоминалась конвойная собака, которая исполняла роль охранника и, когда ее дергали за поводок, громко лаяла, а он должен был отвечать: «Здрасте, гражданин начальник!»

— Наберите номер, я скажу, – Лика согласилась позвонить Олегу. Она всегда знала, что пионера-героя из нее не выйдет. И в детстве очень переживала по ночам после рассказов учительницы о том, как молодой подпольщице пилили позвоночник пилой, но она никого не выдала и умерла со словами «За Родину!». Лика знала, что одного вида пилы хватило бы, чтобы она забыла о Родине. Ей было ужасно стыдно, что она может стать предательницей. В детстве от этого стыда она плакала под одеялом. И для себя она даже решила, что сделает, если начнется война. А война, как объяснила ей старшая подруга, должна была начаться с Китаем. «А китайцы очень жестокие», – расширив глаза объясняла ей подруга, утомленная игрой в «резиночку». В случае войны с Китаем Лика в первый же день запланировала самоубийство вместе со старшей подругой, чтобы жестокие захватчики никого из них не смогли мучить и чтобы никто никого не предал.

— Давайте номер, Медуза, я позвоню…

— Про Медузу забудь!

Она задела его за живое. Она испугалась, что переиграла.

— Как же забыть, если я должна сказать: «Со мной Медуза».

— Сказать и сразу забыть!

— Набирайте, Виктор, номер, и я скажу!

— Набирай!

— Я не знаю телефона! Его должны знать вы. Если вы знаете, кому звонить и что говорить, значит, вы должны знать и номер, по которому звонить.

Он не верил, что она не знает телефона Олега. Она действительно не знала. Медуза вытряс ее сумочку в поисках номера.

Лика смотрела на эти тщетные поиски и сказала:

— Вы что, не слышали, мы расстались навсегда, зачем мне его телефон?

— На всякий случай.

— Какой случай? Похоже, вы не привыкли верить людям.

— Я профессионал, это мой хлеб, – злобно отвечал Виктор-Медуза.

— Профессионал? И как называется ваша профессия? – иронизировала Лика. – Разве медузы едят хлеб?

И снова при слове «медуза» вспомнилось, как остановилось сердце в СИЗО. Голоса: «Пульс не прощупывается! Давление падает! Колите скорее!» Потом уколы в вену, нашатырь, удары по щекам… Как бы убить эту тюремную память?

Забыть о том, как били бывшие коллеги – менты? Задавали вопрос и на каждый ответ наносили удар в область почек. Молодой мент смеялся и говорил, что для него это то же самое, что угостить пивом.

— Разве медузы едят хлеб? – повторила улыбаясь Лика.

Она была его заложницей, но находила в себе силы иронизировать. Возможно, это был так называемый юмор висельника, которого ведут на казнь, а он смеется, отпускает шуточки, веселя собравшуюся толпу, потому что ему уже все равно. Дома люди долго будут повторять шуточки, услышанные от висельника.

— Что вы так задумались?

Он еле сдержался, чтобы не ударить ее.

— А вот за такое уже бьют морды, – только это и сказал. – Но ты женщина, и я этого сделать не могу.

— Похоже, вы зря тратите время, – ответила Лика.

— Похоже, я тебе верю, – в тон ей произнес Медуза.

Он тяжело опустился на придорожный бордюр, не заботясь о чистоте своих брюк. А на нем были действительно брюки – не джинсы.

— Люди никогда не знают, в чем смысл их жизни. Может быть, поэтому они так быстро отказываются от поисков этого смысла? – произнес он загробным голосом уставшего от жизни человека.

— Мир так устроен, – улыбнулась Лика.

По дороге из Минвод в Пятигорск Абзац думал, что, после того, как справится со всеми делами, обязательно посетит место дуэли Лермонтова и Эолову арфу на отроге горы Машук – круглую беседку с колоннами, сооруженную в девятнадцатом веке. С делами он не справился… Мобильный телефон с ублюдочной черной розой на экране молчал. Паша обещал прилететь и помочь разобраться. И как это он будет помогать «разбираться»? Само слово звучит подозрительно.

Таким образом, что он имел? Под курткой – пистолет «ТТ». Еще у него есть кинжал. Значит, он, по крайней мере, вооружен. Это успокаивало, потому что без оружия у Абзаца возникало чувство как у абсолютно голого в толпе. Вооружен, но не предупрежден. Не предупрежден в том смысле, что он совершенно не понимал сути всего, что с ним произошло. Надо было разбираться. Вся эта история с пистолетом системы Кухенройтера нравилась ему все меньше. Ввязаться в это можно было только с горя и по пьяни. Возвращение в Москву откладывалось на неопределенный срок.

Надо найти спокойное место, где никто бы не помешал думать. И Абзац отправился к Эоловой арфе – каменной беседке, в пол которой когда-то был вмонтирован деревянный футляр с двумя арфами, а флюгер на куполе, поворачиваясь под действием ветра, приводил в движение устройство, касавшееся струн, – раздавались мелодичные звуки. Беседку Абзац нашел с легкостью, но никаких божественных мелодий, доносившихся из высших сфер, не услышал.

Профессиональный киллер сидел в мраморной беседке на склоне горы Машук и ждал, когда придет в голову удачная мысль или верное решение либо появится кто-то, кто подскажет выход из затруднительного положения. Но никто не поможет, выпутываться надо самому. А чтобы выпутаться – надо понять, а чтобы понять – надо вспомнить. Вспомнить все до мельчайших деталей. Он вспоминал офис Свирина, похожий на подводную лодку, с аквариумами вместо окон и плавающими в аквариумах вуалехвостами. Как наяву предстал перед ним орущий Свирин: «Ты конченый придурок. У тебя есть два варианта. Первый – тебя расчленят, а твою голову найдут в канализационном люке. Вариант второй… Я тебя прощаю. И ты прости себя. Но ты должен сделать одно дело. Можно сказать, общественно полезное».

Стоп. Почему он сказал, что дело «общественно полезное»? Это пустая риторика или политтехнолог планирует использовать пистолет для манипуляций общественным мнением? Идея сама по себе красивая. Сыграть на возвращении ценностей. Вот появится такой кандидат, вынырнет неизвестно откуда и скажет: «Я отыскал пистолет, из которого был застрелен Лермонтов – гордость русской словесности. Теперь я эту реликвию безвозмездно возвращаю…» Куда? Туда, куда надо по тексту. Все зависит от того, куда и во что сам этот кандидат метит. Что, может такое быть? Вполне. Но может быть и по-другому. Это явно не та задача, которая имеет одно решение. Какие еще варианты?

Пистолет нужен, чтобы его продать. Кому? Истинному ценителю? Извращенцу? Иностранцу? Антикварщику? Да! Это что-то близко. Что-то знакомое. Он чувствовал, что близок к разгадке. Сейчас, еще секунда, и картина прояснится…

Чего-то не хватало… Нескольких деталей. Или даже одной. Одной детали. И он снова чувствовал себя совершенно разбитым – голова тяжелая, тело помятое, слабость и вялость. Неприятные ощущения во всем теле – мышцах, суставах. А ведь еще вчера в аэропорту он радовался тому, как возвращаются к нему силы и уверенность в себе. Неужели похмельный синдром, который по-научному называют абстинентным? Пульс частый, а потом казалось, что сердце вот-вот остановится. Это после стакана красного душистого вина? Так не бывает. Вино полезно для здоровья. Он просто устал. А из запоя его вывели еще в Москве.

– Добрый день или уже вечер! – раздался за его спиной мягкий, низкий голос.

Абзац вскочил. Он так задумался, что не заметил, как человек подошел к нему вплотную. Вот что значит бессонная ночь и полуторамесячный запой перед всем этим. Все ведет к потере профессионализма. Этого было достаточно, чтобы Абзац схватился за пистолет, но тут же взял себя в руки и заставил говорить спокойно. Он понял, кто перед ним. Это был человек в камуфляжной куртке, который привез его из Минвод в Пятигорск, водитель бежевой «копейки», любитель рыбной ловли, который говорил о местных греках: «Софокла знаю, Архимеда тоже…»

— Я слышал, Одиссей умер, – заговорил подошедший.

Абзац лишь кивнул в ответ.

— Его убили, – покачал головой человек в камуфляжной куртке. – Перерезали горло.

— Я знаю, – произнес Абзац.

— А как же альтернативные методы решения конфликтов? Вы же специалист в этой области, если я не ошибаюсь?

— А какая может быть альтернатива смерти? – Абзац полез в карман за сигаретами и отметил про себя, что при этом движении его собеседник заметно напрягся.

— Никакой, кроме жизни!

— Можно еще сказать: существование. – Абзац закурил.

— Это у кого как, – согласились с ним, – у одного жизнь, у другого – существование. Так как получилось, что Одиссей умер?

— Это результат литературной дискуссии. Одиссей говорил о том, что дуэль была местью за сестру, которую поэт обесчестил в московском доме Мартыновых на сундуке, – Абзац был не уверен, что все было именно на сундуке и об этом говорили в баре, но как-то именно так ему все это дело представлялось. – Его оппонент, его звали Вася, не согласился с тем, что Лермонтов мог лишить чести сестру Мартынова.

— Да-да, – покачал головой владелец бежевой «копейки», – есть и такие версии. Про сестру… Знаете, мы здесь, в этих краях, все понемногу думаем об этом. Все знают про дуэль.

Это такая тема… Можно сказать, всеобщая. Доступная всем. Только каждый по-своему оценивает и жизнь и творчество Лермонтова. А ведь эти разговоры про сестру Мартынова небеспочвенны. Ведь молодые Лермонтов и Мартынов были в определенном смысле приятели. По дороге в кавказскую ссылку Лермонтов останавливается в Москве и постоянно бывает у Мартыновых, ухаживает за Натальей Мартыновой. Говорят, что Наталья Мартынова признавалась своей родственнице, что влюблена в Лермонтова. И факт, что при расставании произошла совершенно безобразная сцена. Когда Лермонтов пришел попрощаться с Мартыновыми, взволнованная Наталья вышла проводить его на лестницу, она хотела сказать ему что-то важное, но тут «Лермонтов вдруг обернулся, громко захохотал ей в лицо и сбежал с лестницы, оставив в недоумении провожавшую». Это она сама на старости лет вспоминала. Вот так и бывает… Впрочем, судьба отмерила ей долгий век, а ее возлюбленный… досмеялся…

— Мы опять заговорили о литературе, но, как я успел понять, эти разговоры в здешних краях плохо кончаются, – меланхолично констатировал Абзац.

— А что стало с тем парнем, которому не понравилась версия про изнасилованную сестру Мартынова? – уточнил его собеседник.

— Он тоже мертв. Его закололи отравленным кинжалом.

Владелец бежевой «копейки» очередной раз горестно покачал головой.

— Помянем?

— Кого? – Абзаца заинтересовало предложение.

— Всех ушедших от нас.

— Ну, может, и не всех ушедших стоит поминать, но некоторых помянуть можно, – Абзац понял, что ему сейчас поможет алкоголь. Это чувство было сродни чувству острого голода или жажды, которые бывают у каждого человека. Сейчас только алкоголь мог подарить состояние психического комфорта, точнее, его иллюзию. Абзацу на миг показалось, что он действительно слышит какие-то божественные звуки, исходящие из высших сфер. А что удивляться, ведь они находились в Эоловой арфе. А то, что практически незнакомый человек предлагает ему выпить, это не удивляло и не пугало. Алкоголь разрушает все барьеры. В том числе и между незнакомыми людьми. А то, что его могут заманить куда-то, убить или взять в плен, в заложники? Ерунда. Во-первых, он профессионал. Во-вторых, он не хотел жить… но умирать тоже не хотел.

— Кстати, меня зовут Николай, – он протянул Абзацу руку.

— Олег, – Абзац пожал крепкую руку нового знакомого. Николаем звали и Чижа, который помог убежать ему из-под ареста во время проведения следственного эксперимента.

Вместе они спустились с горы. Двигатель старой машины завелся со второй попытки. Сдвинулись с места, Николай включил радио, передавали местные новости, металлический голос бесстрастно сообщал: «В станице Константиновская минувшей ночью неизвестные взорвали на улице ручную гранату. Пострадавших нет. Выехавшие на место происшествия взрывотехники определили, что была взорвана граната типа Ф-1. По данному факту решается вопрос о возбуждении уголовного дела».

Создавалось впечатление, что в этом мире не происходило ничего хорошего. Радио продолжало вещать: «Ночью в один из ресторанов Пятигорска ворвались двое парней, вооруженных автоматом и пистолетом, и, смяв охрану, изрешетили пулями потолок и избили бармена. Один из посетителей по мобильнику вызвал милиционеров, и вскоре налетчики были задержаны. Как сообщили нашему корреспонденту, еще одна драка произошла ночью в баре «Сюрприз». Поводом послужило то, что зашедший в бар сделал замечание пьяной компании, которая буйно себя вела. В ответ те набросились на него, и один из пьяных нанес ранение хирургическим скальпелем. От полученных травм мужчина скончался на месте».

Николай выразительно посмотрел на Абзаца и выключил радио.

— Да, – заметил Абзац, – классика жанра: если в баре начинается драка, финальный аккорд будет поставлен ударом бутылки по голове.

Николай ничего не ответил.

— А что пить будем? – спросил Абзац.

— Рябиновую на коньяке.

— А может, что-нибудь получше?

— Так это самое лучшее, местного разлива.

— Может, виски? – предложил Абзац и тут же понял, что лучше бы он этого не говорил, так выразительно на него посмотрели. – Ну, рябиновую так рябиновую…

«Копейка» катила по улицам Пятигорска.

— Я вообще-то не пью. Нет у меня такой потребности. Как-то с детства в душу запало, что лучше этим не увлекаться, – говорил Николай.

— Что, отец пил?

— Ни грамма. Совсем нет. Произошел другой случай. Мне тогда было лет одиннадцать, когда нас повезли классом на экскурсию. Ну, особо везти было некуда. А от нашей станицы километрах в пятнадцати стоял старинный спиртзавод, помещика Глебова еще. И вот нас повезли на завод смотреть производство. Это было двухэтажное здание из красного кирпича. Пришли мы туда. Меня сразу этот завод оглушил. Шум, кругом железо, кругом все вертится, повсюду какие-то транспортеры и ничего живого. Я аж растерялся. Потом хожу, смотрю. Нам рассказывают что-то, как тут все делают. А потом я смотрю и своим глазам не верю – ежик шмыгнул. Пробежал. Думаю: что такое в этом металле, в этом грохоте – откуда тут ежик, почудилось, что ли? Потом, где-то через полчаса, смотрю: стоит консервная баночка, в ней что-то налито, рядом кусочек хлеба, килька, и ежик лакает из этой консервной банки. Я подумал: «Наверное, воду пьет». Потом, возвращаясь этим же путем, я в третий раз увидел ежика. Он лежал как-то неприлично, непристойно выставив брюхо вверх, развернутый. Седоватая шерстка, которая под колючками на пузе, вся видна. Я думаю: «Сдох, что ли?» Потрогал его: нет, шевелится. А тут слышу, рабочий смеется. Я ему говорю: «Ежик, наверное, сдох?» А он отвечает: «Он не сдох, он уже напился. Тут его приучили спирт пить. Этот ежик – алкоголик.

Он всегда приходит, ему наливают в эту консервную банку. И закусывает он, как алкаш, хлебом и килькой. Вот так я увидел ежика-алкоголика. Приучили его, понимаешь, на этом заводе. Вначале в шутку, а потом и пристрастился. Вот такая история. Недолог, видно, век этого ежика. Хотя кто его знает…

— И с тех пор ты думаешь, что пить нельзя?

— Кому?

— Ну, людям.

— Можно. Только вот алкоголики меня поистине удивляют.

— Что тебя в алкоголиках удивляет?

— Я когда-то тоже выпивал. Причем, когда мне было лет двадцать, мог выпить бутылку водки – и ничего. Не падал. Был пьяный и все такое, как положено. Но все помнил не буянил. Ну, болтал, конечно, как положено пьяному. А потом меня стало раздражать состояние опьянения. Вот это состояние опьянения уничтожает мое «Я». Начинаешь думать как-то иначе. К людям начинаешь относиться как-то по-другому. Вести себя иначе начинаешь. И вот это уничтожение моего «Я», то, что я становлюсь ненормальный, меня всегда угнетало. Постепенно я перестал пить. Хотя я могу выпить и водки, и шампанского, и вина, и коньяка, но меня угнетает разрушение собственного «Я», это ненормальное состояние мозга. Я не могу нормально думать, воспринимать действительность. И вот эта искареженность мира и твоего сознания и все эти метаморфозы, которые происходят после того, как выпьешь, – это меня и угнетает и раздражает. Поэтому я предпочитаю не пить.

Но, несмотря на разговоры о пьяном ежике, в магазин они заехали и две бутылки настойки «Рябиновая на коньяке» купили. Машина выехала за город. Вдоль дороги были заметны нарзанные источники – неприглядные будки, из которых прямо на землю лилась целительная жидкость. И не только вдоль дороги были целительные источники, в этом Абзац убедился на собственном опыте.

Раньше (теперь казалось, что это уже было не в этой жизни), выпив какую-нибудь гадость вне дома, Абзац, вернувшись домой, запивал ее виски. Эта процедура называлась у него «восстановить кислотно-щелочной баланс». Да, было время. Жил он тогда в пятикомнатной огромной квартире, в которой никогда не было гостей, потому что он никому не верил и всех опасался. В спальню, выдержанную в холодноватых серебристо-белых тонах, он не мог пригласить даже Лику. И какой толк от этих мер безопасности? Когда надо было криминальному авторитету Хромому его найти, нашел и вошел вместе со своими людьми в эту якобы тщательно законспирированную квартиру. Без ключа вошел и, судя по состоянию двери, даже без взлома. Когда надо, всегда найдут. Найдут и придут. А с другой стороны, где теперь эти мордовороты, которые били его и кидали перед Хромым на колени? Жору пристрелили на речке… А остальные… Через месяц в своем автомобиле «Фольксваген» был в упор расстрелян еще один. Он, похоже, даже не понял, что произошло: вышел из дома своей подруги, завел двигатель, и тут на него обрушился шквал свинца. Убийца косил очередью из автомата и попал 14 раз. Перед смертью жертва не записывала телефонные звонки и не делилась с друзьями опасениями – в кругах братвы это не принято. И результат расследования на сегодняшний день – ноль. Как говорится, оперативная работа ведется, но толку мало. Еще одного киллер подкараулил возле автомобиля и трижды выстрелил в голову из пистолета Токарева. Потому что нельзя безнаказанно избивать человека в его собственной квартире.

От судьбы не уйдешь. Поэтому надо быть проще и радоваться жизни. Какая разница – где жить, что пить? В машине он открыл одну бутылку и, «восстановив баланс» рябиновой на коньяке, по-новому стал вглядываться в мелькающие за окном пейзажи – все стало радостным, почти веселым и вызывало любопытство.

— Где мы едем? Что за запах? – Абзац всегда был сверхчувствительным к запахам всякого рода. Это ему иногда помогало в жизни, а иногда очень мешало.

— Здесь когда-то были скотомогильники. Жуткое место, – ответил Николай.

— А это что? – поинтересовался Абзац, указывая на заброшенный остов строения.

— Полуразрушенная свиноферма. А может, МТФ, как у нас говорят, – молочно-товарная ферма.

За машиной увязалась стая отчаянно лаявших собак – сказал бы, что кавказские овчарки, да уж больно худые.

— Дикие собаки?

— Ага, – ухмыльнулся Николай, – дикие собаки динго… Все мы становимся дикими, когда сбиваемся в стаю. Только они полудикие.

Живут в степи при полевом стане. Там человек шесть-семь живут и работают – трактористы, комбайнеры. Летом люди занимаются пшеницей, кукурузой, подсолнечником, а зимой уезжают. Остается один сторож и собаки. И больше никого. Собаки дичают, конечно, но своих знают. Их если и кормят, то очень мало, поэтому они промышляют в основном охотой – то зайца придушат, то тушканчика.

— Да, – вздохнул Абзац, – полудикое состояние мне тоже знакомо.

— А ты женат? – неожиданно спросил Николай.

— Нет, бог миловал…

— И правильно, – согласился Николай, – я вот тоже не женат. Есть люди, которые созданы, чтобы жить одни. Одиночки. Только горе, когда такие надумают семью создавать, жениться, рожать детей. Вот у нас в станице мужик жил. Кличка у него была Камышок. Угрюмый такой был, смурной, черный весь, а кличка ласковая – Камышок. Он когда уходил от жены, то в знак того, что не вернется, кобеля своего убил, сварил и съел. Поел собачатины на том месте, где жила жена, – как знак, что он на это место не вернется. Стал жить отдельно, слепил себе домик. А жена к нему снова пришла, он ее выгнал. А потом ему стало мерещиться, что она приходит, когда его нет дома, поедает все, что у него есть, ищет деньги. И он устроил самострел. Одноствольное ружье привязал к столбу, который подпирал крышу, шнурок к двери. Ружье прямо на уровне человеческого роста проволокой примотал к столбу. А потом забыл об этом устройстве. Возвращался домой, открыл дверь – а ему прямо в упор, в лоб. Так и кончился.

— Да, такой вот Камышок, – протянул Абзац, глотая очередную дозу рябиновой на коньяке. – Интересные тут люди живут. Можно сказать, замечательные.

Как-то сами собой у Абзаца стали закрываться глаза, он начал дремать в машине.

— Устал? – сочувственно спросил Николай.

— Да!

— Поехали, помоемся.

— Да куда ж мы поедем? В баню? – Абзац уже выпил грамм сто пятьдесят рябиновой, и ему было комфортно, хотя в баню не хотелось.

— Поедем в степь! Там скважины есть. Оттуда пробила артезианская вода, и она фонтанирует.

— Да она же, наверное, холодная?

— Да ты что! Это горячие скважины. Тебе не то что не холодно, тебе горячо будет.

Пока приехали, совсем стемнело. Южные вечера темные. Совсем еще рано, а кажется, что уже глубокая ночь. Подъехали к скважинам. И вдруг визг. Фары высветили две обнаженные фигуры. Из скважин как фонтан струя бьет, будто из пожарного шланга. И при падении на землю разбивается. А под струей женщина и мужчина – голые, молодые. Тоже приехали купаться. Женщина завизжала, мужчина заругался. Повернули.

— Здесь еще одна скважина есть.

Подъехали. А эту скважину можно определить по пару – фары светят, и видно, где пар стоит, туда и ехать надо. Степь же ровная.

Разделись и под струю. И тут же Абзац чуть не ошпарился. Горячая струя бьет метров тридцать длиной, а потом падает на землю.

— Вода 57 градусов. Ты отойди туда, где она падает на землю. Во время полета вода остывает, и при падении она уже терпима.

Как было приятно купаться. Горячая минеральная вода. Горячий нарзан! И под струей хорошо. Искупались. Хорошо стало. Сели в машину. Николай спросил:

— Ну что, полегчало?

— Усталость как рукой сняло.

— Здесь много этих скважин.

— А что это за вода такая целебная?

— Это горячие источники, с глубины примерно 1200 метров. Геологи бурят разведочные скважины. А потом эти скважины положено глушить – либо зацементировать, либо навернуть такой стальной колпак. Ну, напор-то снизу большой, и вода пробивает себе дорогу. И, несмотря на то, что скважины заглушены, вода находит себе дорогу и фонтанирует. Потом геологи приезжают и поправляют.

Вдоль дороги стояли будки, из которых непрерывно течет нарзан. Так же как в тех местах, где курортники ходят со стаканчиками. Вода же непрерывно льется, льется, льется. Благодатный край, только нет тут покоя!

После ухода жены Вадим Свирин пользовался исключительно услугами девушек по вызову.

Но любовь за деньги надоедала. Ведь ее, эту любовь, может купить любой – дурной, хромой, больной… Любой. Были бы деньги.

А Свирин был не «любой», он был исключительным. А исключительных мужчин должны любить не только за деньги, но и за исключительность. Свирин принадлежал к числу тех удачников, которые никогда ни в чем не нуждаются, никогда ничего не делают, а только стригут купоны, чтобы обменять их на деньги. Денег хватало. Но продажная любовь поднадоела. Потянуло на приключения. Тем более что уже несколько дней подряд Вадим Свирин стал замечать, что между 2–4 часами, когда он выходил из ресторана после обеда, непременно мелькала мимо него стройная, одетая с изящной стильностью брюнетка, отвечающая на его вызывающий взгляд улыбкой.

В тот день в ресторане Свирин был настроен скептически и заспорил с Пашей, который утверждал, что толпа, серая масса становится с каждым годом равнодушнее и, следовательно, менее восприимчива к различного вида явлениям общественной жизни, чем прежде.

— Это называется усталость от реформ. Люди уходят в свою частную жизнь, и их не интересует ничего, кроме урожая помидоров на даче либо заработанных денег. Ну, еще секс… Он спасает, – говорил Паша.

— Ну, еще чего! – с неудовольствием протянул Свирин и скривил лицо в презрительную гримасу. – Толпа была и будет восприимчива, только подкидывай ей время от времени свежие идеи. Но тебе это понять не дано. У тебе другие планы. Ты должен вылететь на Кавказ, найти этого придурка. Я просто нутром чувствую, что пистолет у него, просто он крутит что-то, выгадывает. Набивает себе цену, торгуется. А может, хочет кинуть нас и загнать пистолет коллекционерам. Но нам-то пистолет нужен для иных целей… Поэтому я думаю, твоя задача несложная – найти придурка, забрать пистолет…

— А дальше?

— Про «дальше» не думай. Пистолет поможет нам выиграть выборы.

— А этот придурок?

— Как получится, но лучше тебе вернуться в Москву без него…

— Совсем?

— Да, концы в воду. На Кавказе, знаешь ли, люди гибнут часто: то граната взорвется, то мина, то шальная пуля залетит неведома откуда.

Паша только пожал плечами под дорогим пиджаком и криво усмехнулся.

Свирин знал себе цену и не спустил бы ее, даже, если бы от этого зависела человеческая жизнь. Ради своего благополучия он готов был на любые жертвы. Самоуверенность помогала ему и закрепляла за ним славу политтехнолога, способного выиграть любые выборы, «вытянуть» самого безнадежного кандидата.

Двери ресторана захлопнулись за Пашей со Свириным, и они очутились на московской улице, полной шумного движения.

Свирину снова бросился в глаза изящный стильный силуэт незнакомки.

— Посмотри, – обратился он к Паше. – Никакого уныния! Кругом жизнь бурлит. Энергии хватает, главное – ее направить в нужное русло…

— В мирных целях, – поддержал Паша.

— У нас все цели мирные, даже если мы ищем пистолет системы Кухенройтера, – ответил Свирин, а сам думал: «Как бы не упустить ее из вида. Сегодня или никогда!»

И пока они шли за брюнеткой и обсуждали дальнейшую судьбу Абзаца, Свирин продолжал развивать свои идеи; впрочем, не так горячо, так как он хотел поскорее отделаться от собеседника. Ведь все и так ясно: пистолет должен сыграть роль козырной карты в предвыборной кампании, а Абзац навсегда остаться в Предгорном районе Ставропольского края. Обсуждать больше нечего. Вариантов нет.

— Тебе не надоело? –• спросил он Пашу, замечая, что незнакомка свернула за угол и оглянулась. – Мне, кстати, надо вправо.

— И я с тобой. Мы ведь не договорили.

В другой раз Свирин бы остался доволен такой собачьей преданностью, но теперь все мысли склонялись к тому, чтобы быстрее отделаться от него, и он заторопился.

— А что ты хочешь еще услышать? Ты знаешь, что надо меньше говорить и больше делать. Когда много о чем-то говоришь, можно…

— Сглазить?

— Вроде того.

— Ты в это веришь? – спросил Паша.

— Извини, я разовью эту мысль в следующую нашу встречу, когда ты уже вернешься. А теперь я прощусь с тобой… Меня ждут…

Он помчался за незнакомкой, которая уже собиралась сесть в такси. Было пять часов, погода портилась. У Свирина появилось неудержимое желание познакомиться. Иссиня-черные волосы, таинственность, томный взгляд, стильность, гибкость фигуры – все возбуждало, подчиняло и влекло.

И вышло вполне естественно. Он окликнул ее, как знакомую. И заговорил, точно они много раз встречались и разговаривали. Она торопилась домой, где ожидал муж, который сегодня вечером должен был лететь в Прагу по делам, а завтра, если Свирин пожелает, они могут встретиться часа в два-три.

При слове «муж» он невольно усмехнулся. Блеснуло подозрение, что обманывает, но сейчас же угасло, и он поверил ей. Она уехала, а Свирин долго смотрел ей вслед. Определенно, он давно не был в таком приподнятом настроении в ожидании волнующего приключения. Он пришел к заключению, что наконец-то нашел ту, которая развеет тоску и оценит его без денег.

Весь вечер он провел в Интернете, занимаясь сочинением компромата на политических конкурентов. Никуда не поехал и рано лег спать, а с утра находился в возбужденном состоянии и с особенной тщательностью занялся своим гардеробом – пиджак «Хьюго Босс», тщательно подобранный галстук и все такое…

Когда они встретились в условленном месте, он предложил поехать в ресторан.

Она сделала испуганное лицо:

— Нет, нет, я не могу!

— Почему?

— Мой муж достаточно богатый и известный человек. Меня могут увидеть и донести. Он ужасно ревнует.

— Так какие будут предложения? – Свирин был готов поддаться этой игре. А игра начинала ему нравиться все больше, она увлекала. В конце игры он должен был оказаться победителем. А это так подымает в собственных глазах.

— Пойдемте ко мне, посидим, я сварю кофе. Поговорим, а потом договоримся, что дальше.

— Я знаю много ресторанов, где вас никто не узнает.

— Мир тесен, – возразила она со вздохом. – Никогда не знаешь, где кого встретишь.

— Однако ваш муженек нагнал на вас страха! Я с вами хоть на край света! Едем! Вот такси!

Ее испуг смешил и забавлял его. Он убедился, что наконец-то напал на действительно интересное приключение с хорошенькой женщиной, принадлежащей какому-то Отелло. Ему безумно хотелось скорее привлечь ее к себе. Она, казалось, чувствовала это и будто бы посмеивалась над его нетерпеливостью.

— Как же вас зовут, милая, очаровательная Незнакомка?

— Валерия.

— И только?

— Достаточно с вас и этого…

— А меня зовут Вадим.

Доехали в приподнятом настроении. Вошли в громадную арку дома, построенного в стиле «сталинский ампир». Свирин узнал этот дом, здесь ему приходилось бывать, здесь жили некоторые из знакомых ему семейств. Да, в этом доме жила либо элита, либо люди разбогатевшие недавно и купившие здесь квартиры.

«Кого только не поглощает этот домина!» – подумалось ему, и на минуту стало почему-то грустно.

— О чем мечтаете? – раздался нежный голосок Валерии. – Быстрее, пока никого нет! Прямо по лестнице, третий этаж, налево. Но тише, бога ради, тише! Чтобы не услышали соседи. Ой, Вадим, что вы обо мне подумаете! Вчера познакомились, а сегодня… Но вы сами отлично чувствуете, что я от вас без ума… Мужчинам нельзя этого говорить, они зазнаются, но я всегда откровенна… Это моя слабость, моя болезнь.

Валерия щебетала без умолку, как райская птичка, и тем временем беззвучно отмыкала двери.

Свирин не выдержал искушения и тут же на лестничной площадке стал целовать ее в губы и волосы.

— Милая, чудная, красивая… – шептал он прерывающимся голосом.

— Тише, тише, могут услышать, после. Могут услышать.

Она быстро проскользнула в дверь и втянула его за собой в большую квартиру, в оформлении которой чувствовалась работа дизайнера.

Пахло духами, ноги мягко тонули в ковре.

Угловая часть комнат была отгорожена высокими ширмами.

— Видишь, – говорила Валерия вполголоса (она уже перешла на «ты»), – это мой личный уголок для отдыха… Вот стул… тут и клади вещи. В прихожей нельзя оставлять. Нужно быть осторожным.

Свирин был как загипнотизированный, все делал машинально, выполняя волю обладательницы мелодичного, нежного голоса.

— У нас так мало времени, – щебетала Валерия, – не будем его терять. Я так тебя люблю… С первого же взгляда, как только увидела…

Свирин исступленно целовал ее, в его бурной ласке было столько подкупающей искренности, что глаза Валерии на минуту затуманились. Она остановилась вдруг в нерешимости посреди комнаты, лицо ее стало каким-то особенным, как будто печальным.

Свирин понял эту перемену по-своему и стал более настойчив.

Валерия, казалось, колебалась, потом в каком-то странном исступлении обняла его обеими руками и почти повисла у него на шее, точно умоляя его о чем-то, чего он не знал и о чем не догадывался.

За ширмой горела матовая лампа, и весь этот уголок, пронизанный теплым светом, притягивал и звал.

Когда Валерия ввела туда Свирина, она неожиданно сильно закашлялась, он даже хотел пойти за водой, но она засмеялась и не пустила его.

— Что ты, милый, прошу тебя, успокойся. Это случайно. От волнения дыхание перехватило. Уже прошло. Поцелуй меня, мой Вадим.

В квартире стоял высокий, до самого потолка, шкаф с зеркалом.

Когда раздался кашель, потайная дверь шкафа бесшумно отворилась. Из шкафа показалась невысокая полная женщина, одетая во все черное.

Как осторожная мышь, неслышно ступая ногами, обутыми в меховые тапочки, подобралась она к стулу, где лежал дорогой пиджак Свирина, и унесла вещи в соседнюю комнату.

Там давно ожидал упитанный парень с гладко выбритым красивым лицом без всякого выражения.

— Жирный фраер, – произнесла женщина в черном.

Свирин имел обыкновение держать при себе крупные деньги.

Посчитали…

— Ого! – вырвалось у гладковыбритого, ноздри раздулись, на лице появилось выражение сдерживаемого восторга.

— Любаша – славная девочка, хоть кого обработает.

Несколько мелких купюр положили обратно в бумажник и тем же порядком отнесли вещи на место.

Валерия услышала стук упавшей табуретки (это тоже условный сигнал), и ею овладело беспокойство, которое передалось и Свирину.

— Боюсь, как бы… – она не договорила.

— Что?

— Уже поздно, – она выглядела испуганной и растерянной. – На днях снова увидимся. Я к тебе сама приду. Милый, дорогой…

Перед уходом довольный и счастливый Свирин хотел по привычке достать бумажник и отблагодарить, но Валерия заметила движение его руки.

— Какой ты смешной! За кого ты меня принимаешь? – сказала она и крепко поцеловала его, мягко подталкивая к дверям. – Уходя уходи, пока нас не застали. Больше нельзя оставаться.

Он берет с нее слово, что она непременно придет к нему завтра вечером.

— Могу ли я забыть? Если бы ты знал, как бы я хотела прийти к тебе навсегда! – и в этих ее словах звучит столько неподдельной тоски и отчаяния, словно они исходят из глубины сердца.

Грустными глазами она провожает его и запирает дверь.

«Кончена комедия!» – говорит она себе, но ей жалко той призрачной любви, которая мелькнула на мгновение и растаяла как дым. Еще не развеялись мечты, а хозяйка и «он» уже здесь.

Началась быстрая перестановка мебели «на всякий случай». Все передвинуто на другие места, и квартира уже не похожа на ту, которая была только что. Если бы Свирин вернулся, он не узнал бы квартиру.

— Ну, Любаша, – обратился гладковыбритый к лже-Валерии, – сегодня же вечером айда в Питер. Собирайся, вместе едем, там новое дело наклевывается. Поработаем!

Не стесняясь женщины в черном, он властно обнимает ее и сажает к себе на колени.

После ласк Свирина эти объятия кажутся грубыми. Она сидит на коленях у сутенера как подстреленная птица, боится сопротивляться, не в силах отвечать на заигрывания, вся съежилась и в глазах – тоска.

Хозяйка посмеивается и лукаво причмокивает языком.

– Голубки воркуют… Ухожу… Ухожу…

На следующий день, выходя из ресторана, Свирин еще имел слабую надежду увидеть знакомый силуэт. Даже прошелся несколько раз взад и вперед по улице. Ее не было.

Свирин был удручен происшедшим и не столько жалел денег, сколько не мог понять, как удалось его так легко «развести». Ведь обычно это делал он и считал себя крутым «разводилой». Он понимал, что Валерия ни больше ни меньше, как настоящая «кошка», за спиной которой прячется неуловимый «кот». Может быть, она и жертва этого «кота». А в сердце продолжало жить воспоминание о пережитой любви, пускай корыстной и фальшивой, но все же до такой степени захватившей обоих, что на короткий миг слились грани обмана и правды.

Отослав Пашу на Кавказ. Свирин решил на несколько дней уединиться в своей престижной квартире монолитного дома в Крылатском. Посидеть, подумать о жизни своей и чужой. Сделать выписки про человека, про власть, про жизнь и смерть. Никаких контактов, никакого спиртного, никакой пустой болтовни, никаких тренингов. Так и провел весь день, обложившись бумагами, книгами и брошюрами.

Холодным утренним светом засеребрилось окно. Медленно подымалась заря. Наступал новый день. Он нес новые силы тем, кто провел ночь во сне, новые надежды тем, кто задыхался в отчаянии в ночной тьме. Сначала медленно, затем быстрее и быстрее разливался свет. По мере того как невидимое солнце приближалось к горизонту, весело взлетела стая голубей, на минуту заполнив собой все пространство. Через минуту они вернулись, как бы решив, что не стоит лететь, если и здесь так хорошо.

Лучи апрельского солнца пробежали по унылой комнате и окутали спящего Абзаца золотой сеткой.

Комната наполнилась солнечным светом. Но новый день не нес с собой ни сил, ни надежды… Так думал Олег Шкабров, он же Абзац, и вслед за этими мыслями перенесся в самый ранний период своего детства. Вспомнилось ему раннее утро. Он представил себя маленьким пухлым пузаном, лежащим в постели, и слышится ему ласковый голос мамы над самым ухом: «Олежка, Олежка, вставай! Опоздаешь в школу! Смотри, отец узнает, будет тебе…» Слышит он этот голос и не может понять, во сне это или наяву, нет сил раскрыть глаза, так крепко разоспался. И уже кажется, что это вовсе не голос мамы, что это не она наклонилась над ним и прикасается к его плечу, а отец тормошит и ругает его, голос его раздается все сильнее и сильнее, и уже зависла в воздухе тяжелая рука, готовая обрушиться на Олега за то, что он не просыпается. В этот момент вбегает в комнату мама, хватает отца за руку, прося не бить сына.

Тяжесть отцовской оплеухи Олегу доводилось испытывать частенько, причем слезы матери и причитания бабушки не всегда обладали действием громоотвода.

Он проснулся словно весь избитый, кое-как поднялся, посмотрел на себя в зеркало… Из зеркала на него смотрел небритый тип с сумасшедшими глазами.

«Похмелиться» – была первая мысль Абзаца после пробуждения. Он вышел на крыльцо. Помнится, вчера пили на летней беседке, там еще стояли остатки вчерашней трапезы, но еда его не интересовала, о ней даже страшно было подумать.

Он заметил Николая, который бодро умывался под железным рукомойником, висящим на дереве.

— Как спалось? – приветствовал он Абзаца. Чувствовалось, что у него нет проблем с похмельем. Он пофыркивал, как тюлень, и утирался махровым полотенцем.

— Нормально, – ответил Абзац.

— Вижу, что не совсем.

— Не совсем, – согласился Абзац и стал изучать бутылки, стоявшие на столе в беседке.

— Подожди, сейчас принесу, – понимающе сказал Николай, повесил полотенце на гвоздь и направился в дом.

Вернулся с запыленным «мерзавчиком» армянского коньяка.

— Ого, – присвистнул Абзац, – еще с советских времен запасы?

— Что-то вроде того…

Абзац заметил под столом разбитый стакан.

— Я разбил?

— Сам разбился, – миротворчески заметил Николай. – Наливай.

Николай подвинул ему одноразовый стаканчик. «Вот уже благо цивилизации», – подумал Абзац.

Дрожащей рукой он взял одноразовый стакан и возблагодарил Бога и эту щедрую руку, налившую ему коньяк с утра.

Абзац закурил. Жизнь налаживалась.

— А что это за дерево? – Абзац кивнул в сторону рукомойника.

— Грецкий орех.

— И орехи есть?

— Еще какие, ты их вчера ел.

— Ааа… – протянул Абзац, – хорошие орехи.

Он ничего не помнил про вчерашние орехи. Хотя что тут думать – орехи не главное в жизни. От коньяка внутри все потеплело, как будто он был горячим. Дрожь прошла. Отпустило, теперь можно было заниматься своими делами. Он вспомнил рябиновую на коньяке. В критической ситуации это не самый худший вариант. У него появилась мысль, что иные крепкие напитки хорошо пить там, где их делают. Пить виски в Предгорном районе, сидя в старой деревянной беседке, увитой виноградом, – форменный снобизм.

«Надо собираться, – думал Абзац, прогоняя от себя остатки похмельного синдрома. – Выход должен быть там, где был вход. Футляр от пистолета, конечно, красив – внутри бархат и все такое, но он пуст… Если Одиссей в баре собирался показать ему пистолет, значит, пистолет был на месте. Он тогда еще, помнится, сказал, что пистолет приносит несчастье владельцу, а с ним до сих пор все в порядке. Одиссей говорил, что любит рассматривать этот пистолет системы Кухенройтера, что это красивое оружие. Что было дальше – известно, то ли звезды на небе неудачно расположились для Одиссея, то ли сбылось пророчество о том, что пистолет, из которого застрелили поэта, приносит смерть владельцу, но Одиссей умер. Погиб заколотый отравленным кинжалом человек, который вознамерился стать следующим владельцем пистолета. А самого пистолета нет. Есть только футляр. Футляр пуст. Значит, начинать надо все сначала». Абзац попросил своего нового знакомого Николая подкинуть его на своей «копейке» к злополучному бару.

— Можешь сам съездить, – неожиданно предложил Николай, – дам тебе ключи от машины. Ты же вернешься?

— Вернусь? – Абзац вспомнил, что никогда не надо возвращаться. – Да, конечно, но я же…

— Выпил, – подсказал Николай.

— Ну, да…

— Ничего страшного, никто тебя не остановит.

— Никто меня не остановит, – будто бы сам для себя повторил Абзац.

Конечно, не остановит – его трудно остановить. Если есть цель, он всегда до нее дойдет. Он победитель по своей сути. Как пел Высоцкий, «если я чего решил, то выпью обязательно» – вот тоже песня о верности принятому решению. А сколько раз он, Абзац, угонял такие вот ухоженные «копейки», когда этого требовали интересы дела. Угонял, потом бросал…

Николай отправился в гараж и вышел с ключами от «копейки»

— Так ты едешь? – Николай не спрашивал, когда он вернется.

— Еду!

Ожидая, пока Николай откроет зеленые деревянные ворота, Абзац еще раз удивился: воздух был настолько чистый, что закружилась голова. Впрочем, голова последнее время кружилась часто, и не только от чистого воздуха. Но вот проехал по улице мотоцикл, поднял облако пыли – воздух перестал удивлять своей чистотой.

— Счастливо!

Перед баром Абзац постоял, покурил. Такая хорошая погода. Так не хотелось сейчас никаких разборок…

Бармен с презрительно скучающим видом пожевывал деревянную зубочистку. В баре был единственный посетитель, скучавший над мутным стаканом с каким-то пойлом, которое, видимо, претендовало на то, чтобы его именовали коньяком.

Жужжала и безнадежно билась о стекло муха. Ничего не указывало на то, что совсем недавно здесь лежал труп с перерезанным горлом.

Абзац подошел к стойке и посмотрел на бармена в упор.

— Не узнаешь?

Бармен придирчиво оглядел его и буркнул что-то невразумительное.

— Узнаешь?

Бармен кивнул и перекинул зубочистку с правого угла рта в левый.

— Где пистолет?

Бармен презрительно фыркнул.

Абзац резким движением отшвырнул в сторону недокуренную сигарету, сделал шаг вперед и въехал бармену по зубам, разбив костяшки пальцев и не почувствовав при этом боли. Удар был приличным, и полтора барменских зуба навсегда покинули ротовую полость. Главное – бить резко и точно. Бледный от бешенства бармен бросился на Абзаца. Но Абзац успешно повторил свой фокус – правой рукой изо всех сил ударил его под дых, а левой по зубам.

Единственный посетитель, скучавший за утренней порцией коньяка, поспешил ретироваться. Бармен схватился за свою искалеченную челюсть и упал. Абзац ударил катавшегося по полу бармена в солнечное сплетение так, чтобы боль пронзила все тело.

— Где пистолет?

Бармен кивнул в сторону стойки. Абзац нагнулся и увидел сверток из какого-то тряпья.

— Проверим!

Внутри был пистолет.

Бармен так и лежал на спине посреди битого стекла и только сопел.

— Поверим! – Абзац подхватил бармена под мышки, поставил на ноги. Он качался из стороны в сторону, сплевывая кровь и что-то бормоча.

Абзац потащил его к выходу. Перед выходом из бара Абзац пошарил за стойкой и положил себе за пазуху две буханки белого хлеба, а черного хлеба в этих краях и не было. Был еще и серый, но он совсем невкусный.

Бармен пускал кровавые слюни.

— Ну, и что мне теперь с тобой делать? – спросил Абзац, когда они выбрались наружу.

Поднялся ветер, Абзац чихнул от налетевшего облака пыли.

— Отпусти, сволочь, – пролепетал бармен, не предпринимая, однако, попыток вырваться.

— Сейчас, брателло, сейчас, – ласково сказал Абзац, усаживая его на переднее сиденье «копейки».

Машина, удивлению, завелась с первого раза. Он вывез его за город к тому самому загадочному полуразваленному строению, которое Николай назвал МТФ – молочно-товарная ферма.

Абзац остановил машину, протащил слабо сопротивляющегося бармена метров пятьдесят по пустырю, поросшему редкой пересохшей травой, и оказался перед самым зданием заброшенной фермы. Опустил бармена на землю, а сам уселся рядом. Шорох травы убаюкивал, как колыбельная. Абзацу захотелось вытянуться на пересохшей траве, прикрыть лицо рукой и забыть про все на свете. Но сначала надо было разобраться с барменом, распростертым у его ног.

— Ну, оклемался? – спросил Абзац.

Он приподнял бармена и, поддерживая за спину, как самого закадычного собутыльника, усадил спиной к облезлой стене.

— Иди ты! – огрызнулся бармен.

— А вот за «иди ты» и ответить можно, – сказал Абзац.

— Я уже ответил, – бармен продолжал сплевывать остатки зубов.

— А я хотел с тобой еще пообщаться, – начал Абзац, но ему пришлось замолчать, потому что бармена рвало. Абзац успел пригнуть его голову к земле и держал ее так, пока его не перестало тошнить.

— Ты, наверно, педик, – злобно проговорил бармен, – затащил меня сюда…

— Не выдавай желаемое за действительное, – засмеялся Абзац.

Две буханки белого хлеба он извлек из-за пазухи, следом вытащил из кармана носовой платок. Буханки положил перед собой на носовой платок не первой свежести.

Бармен в недоумении наблюдал за его манипуляциями.

— Тогда какого… тебе от меня надо, ты же забрал его, – икнув, сказал бармен.

— А мне надо, чтобы ты мне рассказал про пистолет, – прошептал Абзац.

Казалось, на бармена его слова не оказали никакого действия. Он не шевелился, не говорил и почти не дышал. В таком состоянии он пребывал достаточно долго. Абзац ждал, потом спросил:

— Повторить?

— Твою мать! –¦ выругался бармен.

— Мать моя тут ни при чем, – произнес Абзац.

— Хорошо!

— Что хорошо?

— Расскажу…

— Тогда не томи, рассказывай как да что.

— Не знаю я ничего! – вдруг завопил бармен, и Абзац отпрянул от него. – Ничего я не знаю! Ничего!

— Как это не знаешь? – спросил Абзац. – Прекрасно знаешь. Почему пистолет оказался у тебя? Расскажи, почему Одиссею перерезали горло, а Васю зарезали отравленным кинжалом? Расскажи, сразу легче станет! Излей душу, ведь я специалист по альтернативному решению конфликтов. Поверь, я неплохой психолог. Излей душу. Обещаю, тебе полегчает.

Абзац почувствовал, как рубашка прилипает к лопаткам. Хотелось, чтобы все поскорее закончилось. В конце концов пистолет был у него, а все эти местные разборки мало его интересовали.

И что с того, что глаза бармена с расширенными зрачками блестели безумной тревогой?

Он, Олег Шкабров, почти выполнил задание, теперь осталось вернуться в Москву. Это не его война! Пусть сами разбираются, разрешают свои конфликты, а ему своих предостаточно.

— Так зачем Антикварщику пистолет системы Кухенройтера? – спросил Абзац.

— Тихо ты, – прошипел бармен. – Не называй его по имени.

— А разве Антикварщик – это имя?

— Не надо, – залепетал бармен. – У него нет души.

Его снова затошнило.

— Ладно, обещаю, больше никаких имен и погонял.

— Очень умный, да? – бармен с трудом поднял голову. – Слова не скажу, хоть зарежь!

— Да ты ничего не знаешь, чтобы сказать, шестерка, – рассмеялся Абзац. – Ничего тебе делать не буду, таких не убивают. Будешь живым посланием, передашь своим, чтобы забыли про пистолет. Он у меня и все.

— Каким своим?

— Это уж тебе лучше знать! А мне некогда вникать в ваши проблемы.

Краем глаза Абзац видел, как к развалинам молочно-товарной фермы подбирались дикие собаки. На этот раз они не лаяли – двигались молча. Лохматые кавказские овчарки, такие худые, что больно смотреть. Худые и голодные. Все мы становимся дикими, когда голодные. Только они не совсем дикие, а полудикие.

— Да, – вздохнул Абзац, отламывая кусок хлеба, – резать я тебя не буду… сейчас я пойду, а ты тут останешься. У меня здесь есть друзья, они составят тебе компанию. Не хочу, чтобы ты прилип ко мне как муха…

— Здравствуйте, уважаемые! – обратился Абзац к собакам и кинул кусок хлеба. Хлеб не долетел до земли. Самый крупный кобель, видимо вожак, схватил хлеб на лету. Смеясь, Абзац продолжал скармливать буханку псам.

— Что ты хочешь сделать? – завизжал бармен.

— Я? – Абзац не оборачивался. – Сейчас хочу вернуться в город, потом… Потом не твое дело. Ты оставайся здесь, тебя постерегут собачки. Охранять! – приказал он вожаку стаи.

— Не оставляй меня с ними, – взмолился бармен.

— Не оставлять? Может, хочешь, чтобы я прострелил тебе ногу. Могу и не только ногу… Знаешь, у нас в Москве так делают.

Бармен заскулил.

— Не хочешь? Тогда оставайся с собачками. Это братья наши меньшие. Четвероногие друзья.

Абзац развернулся и пошел.

Вырулив на пыльную дорогу, Абзац почувствовал себя свободным; позади остался бармен, окруженный стаей полудиких собак. «Пусть договариваются», – подумал он и стал насвистывать мелодию своей любимой песни «Вообрази». И вдруг под курткой ожил треснутый мобильник с ублюдочной розой на экране. А он уже успел забыть про это благо цивилизации. Как это все достало!

— Слушаю, – рявкнул он трубку.

— Это Паша, – послышалось в ответ, – я уже приехал. Ты где?

— Все нормально.

— В смысле?

— Объект на месте!

— Да? – изумился Паша. – Отлично. Когда и где удобнее встретиться?

— Перезвони мне через час, – ответил Абзац. Он хотел вернуть машину и попрощаться с Николаем.

— Что-то не так? – в голосе Паши чувствовалось недоверие.

— Все так, просто перезвони.

Абзац нажал кнопку отбоя. Скоро все кончится, скоро…

Увидев стоявший впереди милицейский «уазик», Абзац предусмотрительно сбавил скорость, но инспектор ГИБДД, старший сержант милиции, подал знак остановить машину. Абзац притормозил.

«Вот что значит ездить на чужих машинах! – подумал Абзац. – Попал! Попробуем откупиться!»

Абзац с трудом изобразил улыбку, надел маску жизнерадостного идиота.

Мент неторопливо приближался. Абзац приоткрыл окно возле себя.

Сержант наклонился к стеклу.

— Документики, пожалуйста!

— Сейчас, сейчас, – Абзац изобразил активный поиск документов.

— Судя по всему, документы остались в кармане моей другой куртки или жена снова прошмонала карманы, – бормотал Абзац, не выходя из машины.

— Правила знаете!? – рявкнул мент.

— Знаю, – покорно произнес Абзац, все так же не выходя из машины.

— Что, первый раз за рулем!? – разъярился мент. – Выйдите из машины!

Абзац развел руками и выбрался из-за руля.

— Личные документы, паспорт?

— Это пожалуйста, паспорт всегда со мной.

Перед мысленным взором Абзаца пронеслось то бесконечное множество паспортов, которыми он пользовался на протяжении жизни, он любил выбирать всякие немыслимые фамилии – Лупоглазов, Подопригора и т.д. Необычные фамилии, как правило, веселили сотрудников патрульно-постовой службы. Он думал, что если смешно, то неопасно.

Сержант внимательно изучал один из его паспортов.

— Из Москвы? – это был риторический вопрос.

— Как видите.

— А регистрация?

— В Москве, – Абзац не выказал ни малейшего волнения, да и вообще никаких чувств. Хотя на какой-то момент перед его глазами пронеслась картина, при которой события разворачиваются иначе…

Инспектор ГИБДД, старший сержант милиции, подает знак остановить машину, он притормаживает, но затем поворачивается и пытается скрыться. Инспектор с трудом удерживается на капоте машины, а потом скатывается в кювет…

— А мы, значит, не люди, у нас регистрироваться не надо? – сержант неотрывно смотрел на Абзаца, словно заметил в его лице недостаток.

— Я сегодня уезжаю.

— Покажите билет.

— Билет в кассе Аэрофлота.

— Значит, Аэрофлот подождет.

— А что будет?

В небе заревел самолет, и сержанту пришлось замолчать. Рев нарастал, а потом все стихло.

Абзац прокашлялся, злобно-насмешливый взгляд сержанта, который так некстати возник на его пути, ему определенно не нравился. Этот взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Штраф административный будет. Следуйте за мной.

— Может быть, договоримся?

— Договариваться раньше надо было, – поднял бровь сержант. – Следуйте за мной и сумочку свою прихватите, – он кивнул на сумку, в которую Абзац успел переложить пистолет Кухенройтера.

Попал! Наверное, схема с извивающимся на капоте мчавшейся машины сержантом была более правильным вариантом решения этого придорожного конфликта. Перестрелки с ментами Абзац всегда считал признаком дурного тона и нездоровым занятием – мстя за своих, менты начинали буквально землю рыть. А при желании они могли отлично работать, Абзац это прекрасно знал.

— А может быть…

— Что вы там мямлите, говорите толком.

Сержант с каждой минутой все сильней наливался злобой и в конце концов произнес:

— Вы задержаны!

— По какому праву?

— Для установления личности.

— Я же дал вам паспорт.

— Этого недостаточно.

Устраивать сцену с погоней, поздно, и Абзац уныло поплелся вслед за ментом. Не оставляла надежда отделаться мелкой взяткой. Или даже крупной. Но мент совершенно не собирался составлять протокол, и взятки, похоже, его тоже не интересовали. Это был очень странный мент. Неизвестно откуда появился на дороге возле старых скотомогильников, как будто с неба свалился, чтобы предстать перед Абзацем и преградить ему путь, помешать именно в этом месте и в это время. Нет, это был совсем не случайный мент. Зайдя в служебное помещение, он первым делом полез в сумку, изъятую у Абзаца.

— Да, – протянул он удовлетворенно, вытягивая футляр с пистолетом, – вот и он.

Одновременно он вернул Абзацу паспорт, документы его больше не интересовали.

Абзац молчал, обдумывая все возможные способы сопротивления сотруднику милиции. Или это все-таки не мент? Тогда все было бы проще…

— По закону о милиции вы обязаны показать мне свои документы, – сказал Абзац. – Иначе я могу дать вам в рыло и сказать, что на меня напал неизвестный, переодетый в милицейскую форму.

— Да-да, конечно, – мент засуетился и без лишних возражений показал удостоверение: – Смотрите.

— Смотрю, – имя, фамилия, отчество моментально отпечатались в мозгу Абзаца.

А мент, казалось, впал в транс, он почти забыл обо всем, любовно поглаживая пистолет. Абзац непроизвольно отметил про себя, что видит пистолет впервые: тогда ночью в баре Одиссей не успел показать ему антикварное оружие – был убит. А когда он забрал пистолет у бармена, рассмотреть его тоже не было времени.

— А ты знаешь, что одновременно с выстрелом Мартынова был сделан второй выстрел, из кустов под обрывом, над которым стоял Лермонтов. Его убили выстрелом в спину, – сказал мент.

— Да? – удивился Абзац. – И кто же там сидел в кустах под обрывом?

— Тайный стрелок-убийца, – с компетентным видом пояснил мент. – Лермонтова убил вовсе не Мартынов, его застрелили из кустов, в спину.

— Кому это надо было? – с досадой произнес Абзац.

— Существовал заговор с целью убийства Лермонтова, который многим мешал, он слишком много шутил и говорил, и у него был авторитет… Он был поэтом. Убийство было организовано и санкционировано высшими чинами. На дуэли тайно присутствовал наемный убийца – местный казак. Он спрятался в кустах под обрывом, у него был такой же пистолет, как у Мартынова (системы Кухенройтера), чтобы потом не возникало вопросов у следствия. Тогда ведь тоже проводили следствие… Он выстрелил одновременно с Мартыновым. Мартынов был плохой стрелок, он промахнулся, а пуля казака намертво сразила поручика Лермонтова. Если бы не стрелок, то Лермонтов был бы жив.

Абзац настороженно покачал головой.

— Почему? – осторожно спросил он.

Мент насупился, потом поднял голову и в упор уставился на Абзаца.

— А потому, что никто из них всерьез стреляться не собирался. Это было распространенное явление – выйти вроде бы на дуэль, но без последствий. Как сейчас говорят, экстремальный спорт. Ведь общеизвестно, что Лермонтов оказался на Кавказе из-за дуэли с сыном французского посла Эрнестом де Барантом. Что это была за дуэль – Барант промахнулся, а Лермонтов выстрелил в сторону, после все помирились и отправились в ресторан. И в этом случае могло иметь место что-то подобное. Кстати, сам Мартынов так до конца жизни и не решился назвать подлинного повода дуэли.

Я много думал об этом и понял: они оба воспринимали эту дуэль как возможность пощекотать нервы, а потом помириться, вернуться в город, напиться шампанским и продолжать свои офицерские развлечения. Они не хотели убивать друг друга, поэтому должен был появиться стрелок, и он появился.

Все это напоминало сцену из американского фильма, когда, взяв на прицел главного положительного героя, отрицательное действующее лицо (маньяк, террорист, продажный коп, психопат и т.д.) решает напоследок поговорить и, не спуская пальца со спускового курка, начинает долго и обстоятельно объяснять: почему он поступает так, а не иначе, рассказывать о своих мотивах. Абзаца эти сцены в фильмах всегда удивляли. Что это было со стороны американских убийц? Может быть, желание использовать момент и получить бесплатный сеанс психоанализа – рассказать о себе все, что можно, человеку, который находится под прицелом. Как правило, в фильмах такие откровения кончались плачевно для разговорчивых психов – то ли человек, находящийся под прицелом, соображал, как выйти из этой ситуации, и выбивал пистолет из рук психопата, то ли приходила помощь. В любом случае продолжение разговора давало шанс.

— А чем вы можете это доказать? – Абзац решил потянуть время.

— Перед смертью казак во всем признался священнику… Ему надо было облегчить душу. Его мучила совесть, он знал, что отправится в ад. Поэтому ему важно было рассказать это священнику.

— А священник потом нарушил тайну исповеди?

Мент пропустил мимо ушей реплику Абзаца. Он продолжал поглаживать пистолет, говоря:

— Это как раз тот пистолет, который был у казака… По пробивной способности дуэльный пистолет системы Кухенройтера не уступает современному пистолету «ТТ», из него запросто можно пробить насквозь грудную клетку человека.

— Но вы говорите, что стреляли в спину?

— Все правильно, в спину, – согласился мент. – Пуля вошла в тело сзади и пробила грудную клетку насквозь, выйдя под ребром справа.

— Подождите, насколько я помню, – продолжал Абзац, – в акте освидетельствования тела совершенно ясно указано направление раневого канала: пуля вошла «в правый бок» и «вышла с левой стороны». Поэтому выстрел никак не мог быть сделан сзади.

— Да, – хмыкнул мент, – просто военный врач Барклай-де-Толли, осматривавший тело, перепутал входное и выходное отверстия пули.

— А как же свидетели? – не отступал Абзац. – Там же было четыре секунданта, а пистолет системы Кухенройтера при выстреле производил очень громкий звук и давал густое облако дыма. Остаться незамеченным стрелку было просто невозможно. Его должны были видеть.

— Какие свидетели! Ты знаешь, что такое свидетели? – заверещал мент. – Секунданты?

Да они же были пацаны! Малолетки! По двадцать три года. Да, секунданту Александру Васильчикову было двадцать три года, он окончил юридический факультет. Другому секунданту корнету лейб-гвардии Конного полка Михаилу Глебову шел двадцать второй год. Какие из них свидетели? Никому не хотелось подставляться. Да им самим надо было отмазаться от этого дела. Вот и свидетельствовали… так, как им сказали!

— А что вы так близко к сердцу это все воспринимаете? – Абзаца действительно заинтересовал экзальтированный мент.

— Потому что казак, стрелявший из кустов, он был, – тут мент задумался, вроде бы припоминая слово, – дедом моего прадеда…

— Повторите, пожалуйста, погромче!

— Это мой прямой предок! – мент судорожно выпрямил спину.

— И ты этим гордишься? – поразился Абзац.

— Да!

— Люди с такими предками в монастырь должны идти, чтобы замолить грехи семи поколений, а не в ментовку… Как можно гордиться человеком, который стрелял в спину, который убил великого поэта…

— Он выполнял приказ. Это было государственное дело, – ответил мент. – У нас в семье все такие… – он призадумался, а потом сказал: – Государственники. И я всю жизнь мечтал, что буду работать на государство.

— Что ты несешь? – Абзац заметил, что во время разговора он сбивается, называя ненормального мента то на «ты», то на «вы». – При чем тут государство? Какой приказ?

Мент вдруг дернулся и изо всех сил двинул стул. Стул с грохотом упал на пол и так и остался там лежать – ножками кверху.

— А ты знаешь, – нервно заговорил мент, не обращая внимания на опрокинутый стул, – весть о гибели Лермонтова очень ждали в Санкт-Петербурге. В начале августа сообщение об этом дошло до Николая I. И знаешь, что он сказал?

— Что?

— Собаке – собачья смерть.

— И кто это слышал? – осторожно спросил Абзац.

— Узкий круг приближенных. Находившийся в то время в Зимнем дворце императора его флигель-адъютант полковник лейб-гвардии Конного полка Иван Лужин услышал и потом передал Карамзиным. Потом Николай I понял, что эта фраза «собаке – собачья смерть» бьет сильнее всего по нему самому. Тогда он собрал более широкий круг приближенных и с прискорбной миной на лице уже вполне официально объявил, что получил сообщение о том, что поэт Лермонтов, который мог бы заменить Пушкина, убит на случайной дуэли у подножия горы Машук. Но на самом деле никто не любил Лермонтова. Его не любили за тяжелый характер, а он платил всем презрением. «Ядовитая гадина!» – так отзывались о нем многие высокопоставленные лица. Теперь ты понимаешь, что дело было государственное, а пистолет по праву принадлежит нашей семье, он переходит из рук в руки, из поколения в поколение, от отца к сыну…

— Так как же вы упустили свою семейную реликвию?

Мент вдруг скривился, как от зубной боли.

— Никто не упускал, все шло своими чередом, вот только эти… – тут он грязно и смачно выругался – дети алкоголиков придурковатые братья Сетко сперли пистолет и смылись. Пистолет додумались сплавить грекам. Получили от них «медные деньги» на конфеты. Чуть было не ушел пистолет. Только у нас тут все схвачено. Среднего, самого наглого, я сам лично отмудохал, когда поймал. Это все его рук дело с пистолетом, я знаю… Мать будем лишать родительских прав, а малолетних придурков разберут по интернатам… По разным, чтобы вместе беспределом не занимались. Я об этом позабочусь.

Мент схватился за стул и с грохотом водрузил его на место.

— А теперь, – мент указал на облезлые двери, – иди. Пистолет останется у меня. Он принадлежит нашей семье, а не тебе и не тем, кто тебя послал. И чтобы сегодня ты уже был в Москве!

— А если нет?

– А ты знаешь, что у нас исчезают люди?

— Знаю. В горах…

— Мало знаешь… Не только в горах, но и на ровном месте… Может исчезнуть любой человек… Для этого не обязательно заниматься политикой или быть богатым. Например, будет женщина гулять с ребенком и увидит что-то такое, чего видеть не стоит, – им суждено исчезнуть. И никто не найдет. Короче, человек может узнать что-то и не дойти до дома… Есть у нас небольшой аккуратненький домик. Там все оформлено под офис. На дверях вывески – «отдел рекламы», «отдел менеджмента». А на самом деле… Туда привозят этих людей. Обкалывают психотропными средствами. И в таком состоянии, не помня себя, люди могут находиться там месяцами. А некоторых сразу убивают…

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что исчезнуть может каждый человек. Например, я или ты… – мент как будто даже проникся сочувствием к Абзацу. – А теперь можешь идти.

— А протокол?

— Какой протокол?

— Задержания и изъятия! Вы у меня, между прочим, забрали дорогую вещь, антикварную…

— Не вещь, а оружие, которое по пробивной способности не уступает современному пистолету «ТТ». Так что радуйся – я тебя отпускаю без составления протокола.

— Странные у вас понятия.

— А что ты хотел? Работа в милиции не из легких и имеет свои особенности. И та же водка пьется здесь не просто так… Подняться же по служебной лестнице у нас помогают только личные контакты… В милиции также нельзя влезать в работу с ушами… Всегда на первый план нужно ставить свою жизнь. Лучше знать меньше.

— Меньше знаешь – крепче спишь? – переспросил Абзац. – А то, что пистолет проклят, ты знаешь? Тот, кому он попадает в руки, долго не живет.

Мент засмеялся.

— Пусть тебя это не волнует. Это наша семейная реликвия!

— И что?

— Проклятье не касается членов семьи.

— Не зарекайся, – бросил Абзац, выходя. В этот момент он знал, что вернется сюда очень скоро, когда его не будут ждать. Мента должна обмануть его покорность: у него забрали пистолет, и он ушел, якобы чувствуя свое бессилие перед стражем порядка. Вот встретится с Пашей и вернется. А если мента не будет на месте, он сумеет найти его, достанет из-под земли. Ведь фамилия, имя, отчество из удостоверения намертво отпечатались в мозгу Абзаца. По сути, это даже хорошо, что пистолет временно побудет у этого ненормального. Ведь он воспринимает оружие как семейную реликвию, а значит, сохранит ее у себя.

С этим мыслями Абзац толкнул двери и шагнул из душного помещения прямо под дождь.

– Прощай! – сказал он менту.

Со стороны Пятигорска надвигалась гроза. Удивительные дожди в предгорьях – они идут полосами, участками, вслед за ветрами, которые, толкая низкие тучи, растекаются по впадинам и ущельям. Там, где стоишь, бывает сухо, а буквально в десятке метров низвергается обвал непроходимого дождя.

Пробежав под прямыми струями ливня и сильно промокнув, Абзац сел за руль бежевой «копейки». Всего пара секунд – и одежду хоть выжимай, а по лицу стекали струйки дождя. На дороге слышались жалобные завывания машин, ливень начисто лишил их возможности двигаться. Он включил радиоприемник.

«Сколько можно ждать, провожая поезда», – запел страдальчески женский голос. Да, было бы наивно думать, что по радио специально для Абзаца будут передавать его любимых «Битлз» – вот так, чтобы он расслабился, пришел в себя после очередной неудачи! Только что обретенный дуэльный пистолет системы Кухенройтера снова ушел из рук к ненормальному менту. «Сколько можно ждать», – голосило радио. «Столько, сколько нужно, – подумал Абзац, – ждать можно до самой смерти. А по сути, все мы ждем именно ее – смерть». Неважно как – провожая поезда или стреляя в людей…» А дождь все лил… Абзац вспомнил про бармена, оставленного на заброшенной ферме. «Прячется там от дождя под стеной вместе с одичавшими собаками, – подумал Абзац. – Это хорошо. Ливень задержит его».

Старенькая машина с трудом пробиралась сквозь струи дождя по гравийной дороге. Радио вскоре стало шипеть и трещать. Абзац выключил его, чтобы не нервничать. Абзац подумал про Лермонтова. Ведь это были совсем молодые люди. Он подсчитал, что Лермонтову к моменту дуэли было 26 лет и 9 месяцев, Мартынову – 26 лет.

Абзац постарался вспомнить все, что ему известно о самой дуэли и о личности дуэлянтов. Все обстоятельства дуэли были окутаны мраком. Да и Мартынов до конца жизни так и не решился назвать подлинного повода дуэли. Может быть, причина не во внешних обстоятельствах, а внутри – в характере и психике Лермонтова? Известно, что психика человека формируется в основном в первые пять лет его жизни. А что известно о детстве Лермонтова? Радужным его назвать нельзя. Он родился в Москве в ночь со 2 на 3 октября 1814 года. Матери его (урожденной Арсеньевой) было девятнадцать лет. Она имела весьма слабое здоровье. Роды протекали чрезвычайно тяжело. Мальчик родился недоношенным, крохотным, «с болезненными формами рук и ног». Акушерка; взглянув на слабенького новорожденного, тотчас заявила, что «этот мальчик не умрет своей смертью», намекая на смерть в раннем возрасте…

После рождения сына Мария Лермонтова металась между двумя враждующими друг с другом людьми – мужем, Юрием Лермонтовым, и своей матерью, Елизаветой Арсеньевой. Она безумно любила красавца блондина Юрия Лермонтова, ввела его, разорившегося, хозяином в дом, выносила ребенка и родила… И что же в награду? Безразличие и измены мужа, ссоры. Вскоре Юрий Лермонтов ушел из семьи. Мария таяла с каждым днем и умерла от чахотки через два с половиной года после рождения сына. Отец оставил сына бабушке и уехал навсегда.

Михаил был избалован бабушкой – в имении Тарханы «все ходило кругом да около Миши».

Он с семи лет уже умел прикрикнуть на лакея, с презрением улыбнуться на лесть ключницы. «В саду он то и дело ломал кусты и срывал лучшие цветы, усыпая ими дорожки. Он… радовался, когда брошенный им камень сбивал с ног бедную курицу».

«Этот внучек-баловень, пользуясь безграничною любовью бабушки, с малых лет превращался в домашнего тирана, не хотел никого слушаться, трунил над всеми…» – вспоминал дальний родственник Лермонтова.

В детстве Лермонтов страдал «худосочием» и «повышенной нервностью», переболел корью в тяжелой форме, после которой три года не мог встать с постели. С точки зрения психического здоровья он обладал очень нехорошей наследственностью. В роду Лермонтовых и Арсеньевых было много больных психическими отклонениями и неврозами, а также просто вспыльчивых, упрямых и несдержанных личностей. Вот какую характеристику дал Михаилу его родственник Арсеньев: «Одаренный от природы блестящими способностями и редким умом, Лермонтов любил проявлять свой ум, свою находчивость в насмешках над окружающею его средою и колкими, часто очень мелкими остротами оскорблял иногда людей… С таким характером, с такими наклонностями… он вступил в жизнь и, понятно, тотчас же нашел себе множество врагов. Как поэт Лермонтов возвышался до гениальности, но как человек он был… несносен».

Часто у Лермонтова случались приступы тяжелой, «черной» меланхолии, тоски, страха смерти. Он по нескольку дней мог не выходить из комнаты, лежать в молчаливом оцепенении. Читать и писать в эти дни он не мог, разговаривать и общаться ни с кем не желал.

Молодой юнкер Лермонтов получил открытый перелом «кости ниже колена» Кость плохо срослась, правая нога осталась деформированной, и Михаил в дальнейшем сильно прихрамывал. Лермонтов имел маленький рост, некрасивую фигуру, с очень большой головой и непомерно широким туловищем, страдал хромотой, грудная клетка была деформирована.

Из-за некрасивой фигуры соученики по Московскому Благородному пансиону называли Мишу «лягушкой», а в школе юнкеров он имел прозвище Маёшка (по имени горбатого уродца – персонажа французской литературы Mayeux). Он вполне осознавал свою непривлекательность и страдал от этого. В повести «Вадим» он воспроизвел себя в горбатом Вадиме, детально описав страдания урода, которого не воспринимает любимая им молодая особа. На неказистую внешность Лермонтова указывали многие его современники.

Иван Тургенев писал: «В наружности Лермонтова было что-то зловещее и трагическое. Какой-то сумрачной и недоброй силой, задумчивой презрительностью и страстью веяло от его смуглого лица, от его больших и неподвижно-темных глаз… Вся его фигура, приземистая, кривоногая, с большой головой на сутулых широких плечах, возбуждала ощущение неприятное…»

Как выразилась дальняя родственница Лермонтова, Анненкова, «душа поэта плохо чувствовала себя в небольшой коренастой фигуре карлика».

Самое загадочное в дуэли – повод, сделавший ее смертельной. Были ли это шутки о длинном кинжале Мартынова? Что в этом такого? Даже если шутки и произносились при дамах, могли ли они стать достаточным основанием для смертельных условий поединка? А ведь они оказались именно такими. Значит ли это, что реальным поводом для дуэли было нечто другое?

Лермонтов не хотел дуэли, но принял вызов Мартынова, не имея к тому причин, но уступая законам сословной чести. Он и стрелять-то не хотел…

И Мартынов совсем не выглядел злодеем. Да и Лермонтов, судя по всему, относился к нему скорее по-приятельски.

Потом наступает то дождливое, то солнечное, неспокойное утро 15 июля, полное предчувствия беды. Противники и секунданты оказываются на месте поединка, над Бештау гремит гроза, со стороны Пятигорска валит черная туча. По взаимному согласию они собираются кончить дело до дождя. Секунданты отмеряют шаги: пятнадцать – в виде барьера и еще по десять в разные стороны. Лермонтов неподвижен. Затем поднимает пистолет, как положено, дулом вверх. Мартынов сбрасывает на землю белую черкеску, остается в черном бешмете, чтобы меньше выделяться на фоне кустов, и тоже поднимает свой пистолет дулом вверх.

Начинается поединок.

По Дуэльному кодексу после команды «Сближайтесь!» противники имеют право опустить пистолеты и один из секундантов начинает отсчет времени, примерно по полминуты на каждый счет: «Раз… два… три». В течение этого времени противники, подойдя к барьеру или на ходу, имеют право обменяться выстрелами. Если кто-то оказывается ранен первым, он получает право вызвать своего противника на барьер. После счета «Три!» дуэль прекращается и начинается снова, если на то была договоренность противников.

Лермонтов, принимая из рук секунданта пистолет, говорит: «Я в этого дурака стрелять не буду». Он остается при счете «Раз… два… три» неподвижен и все так же с поднятым дулом пистолета.

Мартынов целится в Лермонтова по-французски – повернув пистолет вбок. Счет продолжается. И после «два…» уже звучит «три!», прекращающее дуэль. И раздается выстрел.

Чей?

Мог ли Лермонтов после счета «три» выстрелить в воздух?

По Дуэльному кодексу стрелять в воздух имел право лишь тот, кто уже выдержал выстрел противника, иначе его сочли бы уклонившимся от дуэли.

Но до счета «три» Мартынов медлил, а после счета «три» первая фаза дуэли заканчивалась, надо было перезарядить пистолеты и все начинать сначала. А Лермонтов даже в мыслях не собирался убивать Мартынова и после счета «три» вполне мог разрядить свой пистолет в воздух.

Как показало следствие, пистолет Лермонтова оказался все-таки разряжен. Один из секундантов заявил на следствии, что сам разрядил его, выстрелив в воздух после того, как все было кончено.

31 июля был день рождения матери Николая Мартынова. Она была в большом горе: сын ее застрелил на дуэли Лермонтова. Сын сразу же написал матери из Пятигорска. Написал, как пишут матерям, – вполне откровенно. А мать пересказывала эту дуэль фактически со слов сына, говоря о Лермонтове: «Он трус был. Хотел и тут отделаться, как прежде с Барантом, сказал, что у него руки не поднимаются, выстрелил вверх, и тогда они с Барантом поцеловались и напились шампанским. Сделал то же и с Мартыновым, но этот, несмотря на то, убил его…»

Лермонтов обладал необычайным даром предвидения. Он пророчески писал: «Умереть со свинцовой пулей в сердце стоит медленной агонии старца». Сохранился и его рисунок, изображающий двух дуэлянтов, стоящих почти рядом, один из которых выстрелил в другого, а тот качнулся с пистолетом в руке у пояса, направленным дулом в сторону.

В ранней юности Лермонтов написал странные стихи:

Кровавая меня могила ждет,

Могила без молитв и без креста.

Предсказание его сбылось. Тело его было предано земле без молитв и без креста. Убитые на дуэли приравнивались к самоубийцам.

Единственное, чего добились друзья, так это разрешения вырыть могилу на кладбище, а не за его пределами. На могилу его положили продолговатый серый камень, начертав на нем имя.

Бабушке долго не сообщали о гибели внука, а когда она узнала, с ней случился удар. Веки ее от слез опускались так низко, что их приходилось приподнимать руками.

В конце 1841 года бабушка обратилась с прошением на имя императора о разрешении перевезти прах внука из Пятигорска в Тарханы.

Император изъявил высочайшее соизволение на перевоз тела умершего Михаила Лермонтова в село Тарханы для погребения на фамильном кладбище «с тем, чтобы помянутое тело закупорено было в свинцовом и засмоленном гробе и с соблюдением всех предосторожностей, употребляемых на сей предмет…»

Было много хлопот по организации перевозки тела из Пятигорска. А осуществил это тяжкое дело камердинер, на попечении которого Лермонтов находился еще ребенком, скорее родственник, чем слуга, Андрей Соколов, получивший потом вольную и живший в отдельном флигеле господской усадьбы. До конца дней своих он так и не простил себе, что не смог уберечь «дитя» от пули.

Сохранился рассказ очевидца В. Е. Новосельцева о перезахоронении праха:

«Это было весною 1842 года, в мае или апреле, скорее в апреле.

День этот был, хорошо помню, будний; но ради такого случая учитель нас отпустил. Нас отправилось на кладбище человек 20 или 25, кладбище оказалось совершенно безлюдным. Ни духовенства, ни полиции, ни даже кого-либо из друзей или родственников поэта я не заметил.

Кроме нашей группы, в моей памяти запечатлелось только несколько копошившихся у могилы фигур солдат, военно-рабочих. К нашему приходу гроб был уже вынут ими из земли и стоял возле разрытой могилы. Он был обтянут какой-то дешевенькой красной материей, с белыми кантами и таким же крестом на крышке, которую, конечно, не открывали.

Тут же неподалеку от могилы стояли простые деревянные дроги. Две или три лошади были выпряжены и паслись в стороне, а на дрогах стоял деревянный футляр, в котором заключался цинковый гроб».

Яму забросали землей – только часть камня выступала наружу. Но и к ней начали приносить цветы. Постоянные посещения пустой могилы приезжими на воды смутили власти, потому надгробный камень исчез. Возможно, он был употреблен в качестве фундамента для новой кладбищенской церкви.

Как бы то ни было, а 24 апреля на имя пензенского губернатора Александра Панчулидзева пришел рапорт чембарского исправника Москвина:

«Во исполнение предписания Вашего превосходительства имею честь донести, что помещицы Елизаветы Алексеевны внука Михайлы Лермонтова тело из Пятигорска перевезено в город Чембар 21 апреля и того же числа привезено в село Тарханы, где тело погребено 23 числа апреля на фамильном кладбище в свинцовом ящике и с соблюдением всех употребляемых на сей предмет предосторожностей».

Так прах Лермонтова обрел свое упокоение.

Лике очень хотелось вымыть руки, казалось, если вымыть руки, то все придет в норму, но она оставалась неподвижной, сидела и ничего не предпринимала.

Сама мысль о том, что для мытья рук придется идти в туалет, видеть перед собой кабинки и белый кафель, казалась невыносимой. Лика с трудом приходила в себя. Перед глазами стояла картина: белый кафель за ее спиной становиться алым, а злобный чернявый парень с глазами ящерицы падает на такой же кафельный пол. Никогда раньше Лика не видела смерть так близко от себя, никогда рядом с ней не оседал на пол человек с маленькой черной дырой на лбу.

Лика сидела с Медузой в «Чебуречной». Ничего не скажешь – изысканное место. Лика давно успела забыть, когда последний раз была в подобном заведении. Медуза предупредил ее, чтобы вела себя смирно и не «изображала жертву».

— Что значит «изображала»? Интересно, а кто я, если не жертва? – злобно ответила Лика.

— Мы сами выбираем роли…

Она помолчала, глядя ему в лицо.

— Что-то не так?

Она не отрываясь смотрела ему в лицо.

Медуза пожал плечами.

Принесли чебуреки.

— Давай ешь! – велел Медуза, пододвигая ей тарелку.

Есть не хотелось. Совсем не хотелось.

— Ешь!

Она послушно взялась за вилку, но тут же положила ее на место.

— Что такое?

— Все не так, а жизнь прекрасна и унизительна… – бросила Лика.

— Не «унизительна», а «удивительна», – попытался исправить ее Медуза.

— Ну, если вам так хочется, пусть будет «удивительна». Ведь мы никогда не перестаем удивляться и удивляемся каждый раз по-новому, когда нас, таких прекрасных, унижают. Каждое унижение мы переживаем так, как будто оно случилось с нами впервые. Брошенная женщина – явление банальное. Брошенная женщина на самом деле становится никому не нужной. Абсолютно никому. На самом деле ее никто не жалеет, ей даже не сочувствуют.

— Откуда ты это знаешь?

— Меня бросали… И Олег бросил, хотя я никоим образом не покушалась на его свободу. Знаете, когда в ночных клубах весело отплясывают под песню о несчастной любви, то никто не думает о словах, о содержании. Но стоит оказаться в роли героини шлягера, и ты чувствуешь себя умирающим воином, забытым на поле сражения.

— Трудно поверить, что такую женщину можно бросить.

На какую-то минуту она прижалась лбом к стеклу – они сидели у окна. Стекло было холодным, а лоб горячим. А еще окно было грязным и вонючим; казалось, весь жир со всех чебуреков осел на нем. Лика полезла в сумочку, достала салфетки и долго с отвращением вытирала лоб.

— Можешь сходить умыться, – разрешил Медуза.

— А здесь есть где умыться? – Лика уже перестала бояться кафельных стен и пола, разговоры отвлекли ее от мыслей о смерти, подошедшей так близко.

— Да, возле входа.

— А ты не боишься, что я убегу?

— Уже нет.

— Будешь караулить у входа в женскую уборную?

— Во-первых, не буду. Во-вторых, там нет женской уборной. Есть одна кабинка: кто первый займет, тот и воспользуется. Так что сходи и приведи себя в порядок. Умойся. Сразу легче станет. Зеркало, надеюсь, там имеется.

— Вот только не надо меня лечить! Еще скажите, чтобы я подошла к зеркалу, подумала о том, что я самая красивая, и сказала себе: «Привет, прелестное создание!» Все это мы проходили. Вы не верите, что меня бросили? А рассказать, как бросали?

Медуза кивнул.

— Сходи умойся, потом расскажешь.

Говоря по правде, разговор начал его утомлять. Такие душещипательные, разговоры всегда утомляют. Кроме того, они просто не имеют смысла. Сейчас он получил передышку, он был уверен, что Лика не убежит – не в том она состоянии…

Он откинулся на спинку стула, осмотрелся и заметил у столика, стоящего у окна, женщину – она с отрешенным видом пила маленькими глотками кофе из пластмассового одноразового стаканчика. Она была изумительно красива. Она выглядела очень необычно в этом месте и в это время – в дрянной забегаловке, с пластмассовым стаканчиком в руке, словно райская птица, случайно залетевшая на веранду деревенского дома… Как залетела, так и вылетит. Улыбка ее была безупречной и слегка утомленной. Заметив ее, он не мог оторвать взгляд, он застыл на месте и на его лице было написано такое восхищение, что если бы эта женщина посмотрела в его сторону, то все поняла бы. Но она не посмотрела, продолжая с отрешенным видом пить кофе.

Лика умылась, зеркало в туалете действительно имелось, было там даже жидкое мыло с запахом персика и туалетная бумага – все вполне прилично. В этом туалете никто не стрелял и не падали на пол трупы.

Она подумала о побеге, но поняла, что он быстро поймает ее. Поэтому Лика вернулась за столик.

Присев за столик, Лика немного помолчала. Но он знал, что разговор продолжится. И говорить они будут все о том же. Бессмысленные фразы будут нанизываться одна на другую.

— Вы обещали рассказать, за что вас, по вашему мнению, бросили.

— Он мне сказал, что не знает, что он тут делает! – она начала говорить, не глядя на него.

— Где?

— Что?

— Он сказал, что не знает, что делает ТУТ. Это где?

— Имелось в виду рядом со мной. Он сказал, что устал быть объектом в моих играх. Я сказала, что он является не «объектом», а «субъектом», а он мне сказал, что все равно не хочет быть ни объектом, ни субъектом.

— Он был пьян?

— Естественно. Я даже не знаю, помнит ли он все, что наговорил мне тогда.

— А ты?

— Что я? – Лика недоуменно повела плечами под облегающим свитером.

— Ты тоже была пьяна? – предположил Медуза.

— Ну да, – пробормотала Лика, – отмечали 8 Марта, Международный женский день. Господи, какая же овца придумала этот день! Почему все мужчины должны сначала поздравлять женщин, а потом они не выдерживают такого напряжения и посылают их на хрен.

— А что вы пили? – спросил Медуза.

— Господи! – произнесла она с тоской. – О чем мы говорим! Вы меня скоро убьете из-за какой-то антикварной железяки, которую я в глаза не видела.

Лика всхлипнула.

— А ты не думаешь, что это были слова, сказанные под воздействием алкоголя?

Лика посмотрела на него и ничего не ответила.

— А что, – продолжал свои мысли Медуза, – ты говоришь это случилось 8 марта? Самое мерзкое время: зима кончилась, весна еще не началась… Полнолуние, магнитные бури, алкоголь – мало ли что может на человека подействовать.

— Алкоголь? – поморщилась Лика, – но ведь говорят же, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Алкоголь просто обостряет эмоции. Значит, он и трезвый хотел меня послать, но сдерживался, а алкоголь помог.

— Алкоголь только искажает сознание. Да разве мог умный человек послать куда-то такую женщину, как ты? Если только он не самоубийца.

— В том-то и дело, что он очень умный и я его очень люблю, но он большой эгоист и делает только то, что ему хочется. Он привык только брать, а отдавать приходилось мне.

Женщина, привлекшая его внимание, допила кофе. Поставила стаканчик на стол, но не уходила, как будто ждала кого-то или чего-то. Она закурила, откинувшись на спинку стула, и с закрытыми глазами медленно вдыхала дым. У нее был утомленный вид. Своей длинной шеей, осанкой и слегка выпуклыми глазами женщина напоминала экзотическую птицу.

— Мы сами выбираем, кого любить. Ты его любишь, и это важнее всего. Для тебя.

— Вы слишком чувствительны для хладнокровного убийцы.

Они посмотрели друг другу в глаза. Медуза хмыкнул. Он подумал о том, что если бы она не жаловалась на жизнь, то была бы более привлекательной. Он попытался успокоить ее. Но она все равно нравилась ему, и она была вся в его власти. И та, которая за столиком у окна, ему нравилась тоже, но она не принадлежала ему – сейчас вспорхнет и исчезнет.

— Выше нос!

Боже, как она не любила эти стандартные выражения!

— При чем тут мой нос! – воскликнула она. – Ведь вы меня все равно убьете! Разве нет?

«Нет! – захотелось крикнуть ему. – Нет! Я не смогу этого сделать. Мы убежим от всех. Нас никто не найдет! Зачем умирать, если можно жить? Вокруг так много смертей! Зачем? Никогда не поздно начать жить сначала. Вот хотя бы с этого момента…»

Он чувствовал ее власть над собой. Он не мог оторваться от ее красоты, от ее глаз с застывшей тоской. Он понимал, что настал час великого искушения не только для его души, но и для тела. Волна горячей крови хлынула ему в сердце, каждый фибр трепетал от искушения. Но его закаленная воля взяла верх и в этот раз. Мало-помалу горячая волна отхлынула обратно, и вместо нее вспыхнул гнев на себя за то, что в нем поднялась эта необузданная волна. Поднялась в самый неподходящий момент.

Медуза сидел молча и неподвижно. Голова его опустилась на грудь, а на лицо легла глубокая тень. Прошло несколько минут, пока он поднял на нее глаза. Она все так же сидела на прежнем месте, глядя куда-то в сторону.

— Вы правы, – сказал он сдавленным, неестественным голосом.

Она быстро повернулась к нему и взглянула ему прямо в лицо. Глаза ее стали еще печальнее.

— Вы правы, – повторил он уже более спокойным тоном. Может быть, и нет… Людям свойственно ошибаться, никто не знает, что с кем будет. Поэтому сейчас мы живы, и никто не мешает нам говорить так, будто бы ничего не случилось. А если это последний разговор, то тем более есть смысл растянуть его подольше… Вы согласны?

Лика кивнула, сдерживая слезы.

— Начнем?

— Начинайте, вы же это придумали.

Медуза молчал. На него опять нашло какое-то наваждение. Вдруг, сделав над собой огромное усилие, он встал, чтобы убедиться, что не грезит наяву.

— Ну, давайте! – сказала Лика.

— Что давать? – на какое-то время он как бы выпал из реальности.

— Вы же хотели со мной общаться?

— Ну…

— Так общайтесь!

— Хорошо, начнем сначала. Зачем ты ехала в Бекешевскую? – он отметил про себя, что называет ее то на «ты», то на «вы».

— Я ехала к маме, – ответ был односложный.

— Ты часто бываешь дома?

— Нет, бываю дома крайне редко. Я живу в Москве.

— А на этот раз с какой целью домой надумала ехать?

— Все пытаюсь проблемы свои решить. – Лика горестно вздохнула. – Проблемы мои такие, что не могу ничего делать. Внутри трещина, в которую уходит вся энергия и чувства. Я думала, может, это оттого, что меня бросил Олег.

Медуза хмыкнул.

— Нельзя ставить свою жизнь в зависимость от другого человека.

— Особенно, если этот человек – профессиональный киллер, – парировала Лика. Подумала и добавила: – Можно было бы издать книжонку, паскудненькую такую тоненькую брошюрку «Психологические советы от профессионалов». А в скобках пояснить: от «киллеров». Хотя, не думаю, что она пользовалась бы успехом. Вряд ли.

— А почему, собственно, тоненькую и паскудненькую? – возмутился Медуза.

— А что, толстую, как энциклопедия? Какие советы могут быть у киллера: отойдите от окна, пожалуйста; закройте глаза, рот и уши; сейчас вам будет больно – вы полетите по черному коридору, когда увидите свет в его конце, там вас будет ждать любимая прабабушка – она напекла ватрушек с корицей и давно ждет вас…

— Ладно, – махнул рукой Медуза. – Мы говорили о причине вашей поездки домой.

– А она вообще фантастическая, – оживилась Лика. – Вы мне не поверите.

Все-таки они как-то странно общались, называя друг друга то на «ты», то на «вы».

— Я во все верю, – пробормотал Медуза. Действительно, глядя в ее удивительные, глубокие глаза, можно было поверить во все.

— Мне было видение!

— Что-то Божественное? Ангел появился за спиной?

— Нет, – Лика была совершенно серьезна. – Мне приснился Джон Леннон.

— Кто?

— Ну, Джон Леннон… А что тут такого? Я же сказала, что не поверишь. Не буду дальше рассказывать.

— Давай, давай, говори.

— Говорю. Мне приснился Джон Леннон.

Во взгляде Медузы читалось недоверие.

— Да-да, это был именно он, – горячо заверила его Лика. – Только он был без своих круглых очков, и волосы короткие. Он был совсем молодой. Но я знала, я чувствовала, кто это.

— А почему именно Джон Леннон? – изумился Медуза.

— Не знаю, – пожала плечами Лика. –¦ Олег его очень любит. Особенно эту песню «Вообрази», где поется о том, что не будет ничего такого, что может разъединять людей, – не будет богатых и бедных, не будет войн. Он предлагает вообразить все это.

Лика вздохнула.

— Рай да и только, – подтвердил Медуза. – Только будет это все не в этой жизни. Это будет в жизни после смерти. Самого ведь Леннона тоже… киллер пристрелил?

— Не киллер, а психопат. Он потом мемуары написал о том, как да почему… Детство у него было несчастливое. Нереализованные амбиции. Непривлекательная внешность. А вот нашел способ прославиться. Все о нем знают. А был бедным, затурканным ребенком. Да, у всех психов трудное детство. У меня тоже, как у психов, – Лика еще раз вздохнула, еще более горестно. – Теперь понял, почему именно Джон Леннон мне явился во сне?

— Приблизительно.

— Дальше рассказывать?

— Так это был сон или видение?

— Это такой сон, который как видение, потому что во сне понимаешь, что не спишь, а все, что видишь и чувствуешь, происходит как наяву. Дошло?

— Доходит.

— Так вот мы с ним стояли на грязной узкой улице, чувствовалось, что совсем рядом море. Пахло мазутом. Ветер гонял бумаги между домами. Он смотрел на меня так, как будто был моим лучшим другом. – Лика на мгновение задумалась. – Нет, не другом… Друзья не всегда бывают доброжелательны. Ну, он был… короче, как тот, кто хочет мне добра. И он сказал мне, что для того, чтобы разобраться со своими проблемами, я должна найти свою первую подругу детства и повторить с ней все игры, в которые мы играли. И в процессе мне откроется правда. Потом я позвонила Любаше. Раньше мы жили в соседних домах. А больше на нашей улице не было детей. Знаешь, я была очень одиноким ребенком, мне было не с кем общаться из сверстников. И вот за любое внимание к себе я готова была платить чем угодно – отдавать вещи, сладости, позволять издеваться, лишь бы со мной общались. И теперь это продолжается.

— Ты о чем?

— Дело в том, что мне надо просто остановиться. Родители очень боялись, что я вырасту эгоисткой, и подавляли во мне даже незначительные проявления самоуверенности. А когда отдаешь другим то, что им, по сути, не нужно – себя, и живешь жизнью тех, кому это не надо, их интересами, то мимо проходит все твое – карьера, таланты, успех, любовь. Просто я не умею себя любить.

— Я тоже.

Лика как будто бы не слышала последней реплики.

— Мне просто надо было взять себя в руки и прекратить все это, – продолжала она. – Надо перестать зависеть от людей и их отношения ко мне. Вот так. Надо идти тропой одинокого воина и посылать всех на хрен.

— Не только тебе надо идти одинокой тропой. Этой тропой идут все люди, – хрипло сказал Медуза.

Женщина за столиком у окна взяла в руки сумочку, похоже собираясь уходить. Вот так всегда. Сейчас она уйдет, и больше он никогда ее не увидит. Но она впервые посмотрела на него, и на ее губах появилась мягкая улыбка.

— Но ведь ты мне поможешь? – говорила Лика. – Ты убьешь меня… Ты мне скажешь: «Закройте глаза, рот и уши, сейчас вам будет больно – вы полетите по черному коридору, когда увидите свет в его конце, там вас будет ждать любимая прабабушка… А в клетке Синяя птица счастья. Тоже мертвая…» Ты поможешь мне избавиться от всего этого?

— Посмотрим… Доедай свой чебурек. Он совсем холодный.

— Посмотрим? А сами вы куда все это время пялитесь? – рассердилась Лика. – Я уже давно заметила, что вы меня совсем не слушаете, а смотрите через мою спину… Что там?

Лика сделала попытку обернуться, но ее спутник удержал ее сильной рукой.

— Тише ты!

— Что, нельзя повернуться? – Лика искоса взглянула на своего спутника, вид у него был странный, вроде бы даже смущенный.

— Можно, только…

— Что, за нами следят?

— Нет, просто осторожно повернись и посмотри на девушку за столиком у окна.

Лика была поражена.

— Зачем?

— Посмотри и скажи мне, как ты думаешь: проститутка она или нет? Мне бы очень не хотелось, чтобы она оказалась проституткой.

— А какое это имеет значение? – она взглянула на него, не сразу поняв, о чем он спрашивает.

— Ну, ты посмотри, посмотри, – торопил он ее.

Лика медленно повернулась.

Ее похититель видел у окна стройную брюнетку, утомленную, но готовую ответить на вызывающий мужской взгляд.

Лика моментально узнала ее.

— Любаша! – взвизгнула Лика и бросилась к ней.

Женщина вздрогнула от испуга и резко обернулась, но тут же бросилась Лике на грудь, начала что-то говорить и разрыдалась.

— Лика! Боже мой!

Все было как во сне, подруги действительно встретились.

Вопрос о том, проститутка Любаша или нет, остался открытым. В данный момент это не имело никакого значения.

Дорога была совершенно пустынна. Дождь продолжал лить. Абзац остановил машину у обочины и закурил сигарету. В мокрой одежде было неуютно.

Все небо было накрыто огромной черной тучей; казалось, ее целью было накрыть Абзаца, именно его одного. С неба низвергались потоки воды, покрывая стекла полупрозрачным слоем. Струи дождя бешено молотили по крыше машины. Это было похоже на конец света. Абзац подумал, что все явления природы связаны с тем, что происходит в мире людей – с их чувствами, мыслями, переживаниями, – наши страсти сотрясают атмосферу. Или наоборот – мысли, чувства, переживания людей зависят от природных явлений.

На минуту он замер, откинув голову на спинку сиденья, и с закрытыми глазами вдыхал дым. Он слышал только шум дождя. Открыв глаза, он увидел мокрую ворону, присевшую на ветку дерева, стоящего при дороге. «Но ведь должен же быть ответ, – сказал он вслух, – даже если его нет…» Ворона каркнула и улетела.

Под курткой завозился, задергался телефон. Надо же, а он очередной раз забыл об этом мобильном средстве связи.

— Слушаю, – деловито сказал он.

В трубке раздался такой крик, что Абзацу пришлось отодвинуть ее от уха.

— Паша? – спросил он вполне миролюбиво. – Это ты, что ли? Говори спокойнее, не ори.

Паша совершенно утратил контроль над собой, он кричал, что у него больше нет сил, что он долго не мог дозвониться, что он в конце концов ждет Абзаца в гостинице, в номере 333, который он заказал для них двоих.

— А столик в ресторане? – спросил Абзац.

Паша отчаянно выругался в трубку.

— Так что, мы пить сегодня не будем? – поинтересовался Абзац.

— А ты что, нашел?.. То, что должен был найти? – заорали в трубке.

— Можно сказать, что нашел, – спокойно сказал Абзац.

— Так он у тебя? – обнадежился Паша.

— Можно сказать, что нашел, а потом снова…

— Ты достал? – завопил Паша.

— Не все так безнадежно, – ответил Абзац.

— Ладно, встретимся в номере 333, – завершил разговор Паша.

Он назвал адрес, по которому находилась небольшая частная гостиница. Называлась она «Зеленая вилла».

Абзац сунул в нагрудный карман трубку, очередной раз удивляясь уродливости черного цветка с шипами, который упорно не хотел пропадать с экрана.

Абзац обдумывал тактику. Ситуацию надо бережно держать в руках, места для ошибок больше быть не должно. Он уже совершил их немало. Больше нельзя совершать никаких промахов. Он посмотрел на сбитые о зубы бармена костяшки пальцев. Хорошо бы продезинфицировать ссадины. Только все получалось, как в том похабном анекдоте, – негде, некогда и нечем.

Ему необходимо было выпить. Сейчас же.

Нет, сначала все как следует обдумать, а потом выпить. Нет, не так, если не выпьешь, то ничего не придумаешь. Короче, выпить надо не сейчас, а как можно скорее.

Абзаца тревожила встреча с Пашей. Что-то было во всем этом не то… Сохранность пистолета отошла на второй план. Пока он в руках у безумного мента, считающего себя прямым потомком мифического стрелка, антикварному оружию гарантировано бережное отношение. Как же, семейная реликвия!

А вот с Пашей надо быть настороже. Впрочем, Абзац был уверен в себе. В любом случае он успеет выстрелить первым… Его отец, сотрудник советской внешней разведки, всегда говорил, что к переговорам надо готовиться, это не то место, где хороши импровизации. Процесс общения – это всегда процесс влияния. Желание управлять и влиять на принятие решений провоцирует попытку манипулировать. Но не стоит относиться к этому трагически. Не все так Однозначно. «Полностью избежать манипуляций в процессе общения невозможно, – говорил Абзацу (тогда еще просто школьнику Олегу Шкаброву) отец. – Но, если чувствуешь, что твои интересы ущемляются, не поддавайся! Не забывай: цель манипулятора – прибрать тебя к рукам, помыкать тобой так, чтобы ты даже не подозревал об этом, а думал, что самостоятельно принимаешь решение. Ловкий манипулятор будет побуждать тебя к таким действиям, которые не будут соответствовать твоим намерениям и интересам, но будут желательны для самого манипулятора.

Не забывай: цель манипулятора – сделать результаты общения с тобой выгодными исключительно для себя.

А еще отец утверждал, что наиболее успешно обо всем можно договориться на рациональном уровне – без эмоций.

Паша уже ждал его в гостинице «Зеленая вилла». Они кивнули друг другу.

— Давай покушаем нормально, – предложил Паша.

От одного «покушаем» Абзаца передернуло, слово «покушаем» всегда для Абзаца было воплощением бескультурья и пошлости, или, как раньше говорили «мещанства»; он терпеть не мог людей, которые так говорили. Хотя в последнее время заметил, что это слово все чаще стали употреблять люди, которые относили себя к так называемому бомонду.

— Что заказать на ужин? – спросил Паша. – Шашлык? Цыплят? Свинину? Говядину? Баранину? Или рыбу – форель, семгу?

Есть Абзацу не хотелось. Выпить, конечно, не помешало бы.

— Цыпленка, – сказал он, чтобы отвязаться.

— И все? Так просто?

— А что? – Абзац уселся в ближайшее кресло.

— Ну, нельзя быть таким примитивным, – Паша помахал тлеющей сигаретой. – Еда должна быть такой, чтобы открылись новые вкусовые ощущения, чтобы получить оргазм, или озарение, или просветление, через вкус понять основу мироздания.

— Цыпленка и виски, – выдохнул Абзац.

Ну и ладно, выпьет он сейчас немного, ведь вымок под дождем. Только простудиться не хватало. Выпьет совсем немного – так, для ясности мысли. Выпить совсем не помешает, чтобы обострить восприятие, облегчить переговоры.

Номер 333 в гостинице «Зеленая вилла» оказался вполне приличным.

Только Абзац заметил про себя, что на самом деле номер этот заказан вовсе не для двоих, а для одного, хотя было в нем две комнаты – одна с широкой кроватью, а вторая с низким столиком с прозрачной столешницей, креслами и диваном. Диван состоял из кучи подушек и скорее всего раскладывался, но по сравнению с широким ложем в соседней комнате был мало приспособлен для полноценного сна.

Скорее всего этот номер люкс был рассчитан только на одного человека.

А Паша продолжал разговор о еде:

– Я представляю наши дворцы XVIII– XIX веков, где подавали на золотых подносах; хрусталь, серебряные приборы, еда приготовлена самыми лучшими поварами и интерьеры царские, дорогие, еда богатых людей…

Да, разговоры о еде всегда были его коньком. Но Абзац понимал, что прилетел Паша из Москвы совсем не для того, чтобы поболтать о вкусовых качествах цыпленка. Абзац знал, что Паша ничего не делает просто так – только в соответствии с надобностями начальства.

Беседа не клеилась. Абзац чувствовал себя натянуто, Паша явно темнил.

Наконец после особо неловкой паузы Паша сказал:

— Мент-ворюга? Его прадедушка выстрелил из кустов по приказу каких-то чиновников? Да брось ты… Бред какой-то!

— Это правда.

— Что правда? Про прадедушку?

— Издеваешься? В стрелка я не верю. Надумано все это… Правда в том, что пистолет в данный момент у мента, который считает его своей семейной реликвией, а потому будет беречь его как зеницу ока. Мы легко сможем забрать у него пистолет.

— А может быть, правда в том, что ты присвоил пистолет? – ехидно спросил Паша.

— Нет.

Абзац говорил спокойным голосом.

— Мне трудно оценить ущерб, который ты нанес. Есть мнение, что ты решил «соскочить» – продать пистолет и свалить.

Абзац глотнул виски, как родниковую воду в жаркий день, и вновь наполнил толстостенный стакан.

— Это мнение ошибочное. Как и многие другие мнения вашего руководства.

На душе у него, несмотря на тупиковую ситуацию, потеплело.

Вторую порцию он пил медленнее.

Теперь все становилось на свои места – он все видел и слышал – ярко и ясно. Настроение мигом поднялось, как столбик ртути в термометре.

Где-то у него был пистолет «ТТ». Мгновение Абзац раздумывал, не пустить ли его в ход. Потом это показалось бессмысленным. «Кроме того, – подумал он мрачно, – если пустить в ход оружие, поднимется жуткий скандал».

С чувством уверенности, подхлестнутым алкоголем, Абзац стал развивать тему о том, что Вадим Свирин, пославший его на Кавказ, – полная бездарь. Он ничего не смыслит ни в предвыборных технологиях, ни в связи с общественностью, он элементарно не может общаться с людьми. И вообще, зачем ему этот пистолет системы Кухенройтера? И кто сказал, что именно из него застрелили Лермонтова?

При этом он не забывал подливать себе и выпивать. С каждой новой порцией он испытывал немыслимое облегчение. Полностью захмелев, он почувствовал тот подъем духа, который каждый раз хочется, чтобы длился вечно.

— Успокойся, – поморщился Паша, лишь слегка пригубив из своего стакана. – Мне тоже не нравится, как Свирин заправляет делами, но надо делать то, что велят.

Чинопочитание всегда претило Абзацу.

— Делать то, что велят? Уж ты это умеешь, – сказал он с иронией.

— Нападение – лучшее средство защиты? – ответил Паша. – Подумай лучше о себе. Чтобы выпутаться, ты должен вернуть пистолет. Одиссей погиб, пистолет пропал. Подумай, на что это похоже. Мы ведь друзья. Знаешь, в чем твоя основная проблема?

Абзац молчал. Он знал свои проблемы. Он вспомнил про одну теорию – в XX веке американский психолог Маслоу создал пирамиду иерархий основных потребностей, выявил пять уровней по принципу снизу вверх. На самом нижнем уровне находятся потребности в еде, сне, жилье. Следующая ступень – потребность в безопасности, которую нужно понимать не только как физическую безопасность, но и как психологический комфорт, отсутствие страха. Третий уровень потребностей более высокий – это потребность в любви. Чтобы тебя любили и ты любил. Четвертая ступень – потребность в самоутверждении. Чтобы с тобой считались, уважали. Пятая – самая высокая – потребность реализации своих возможностей (или реальных, или человеку может казаться, что у него эти способности есть). Поведение человека зависит от потребностей определенного уровня. Если не удовлетворен первый уровень, то человек игнорирует более высокие потребности. Например, потребность в безопасности: чтобы достать пищу, можно рисковать.

Так вот, на данный момент ни один из этих уровней у Абзаца не был удовлетворен. А удовлетворение, получаемое от алкоголя, эта пирамида потребностей почему-то не учитывала. Наверное, потому, что алкоголь с удивительной легкостью избавлял от всех потребностей. Выпил – тебе и тепло, и хорошо, и есть не хочется, и дом под каждым кустом, и любят тебя все, и сам себе ты симпатичен, а уж гениальность так и прет, только успевай самоутверждаться.

– Твоя главная проблема в том, что ты пьешь, – продолжил Паша. – И в том, что тебе все по хрен… И то, что вокруг тебя происходит, и ты сам, и твоя жизнь…

«И не только моя. Для меня любая жизнь – вообще не ценность. Все дороги ведут к могиле: как ни крутись, а кончается одинаково – смертной тоской», – подумал Абзац, но вслух ничего не сказал, только пожал плечами, а Паша ухмыльнулся, словно одержал победу. Но победа была мнимая. Потому что Абзац почувствовал кураж. Он был в таком состоянии души и тела, что его можно было выпускать на любую пресс-конференцию, и он бы гениально отвечал на самые каверзные вопросы.

— Да, – согласился Абзац, – мне все по хрен, и только так можно выжить в этом мире.

Паша замер с вилкой над тарелкой с дорогой едой.

— А ты не пьешь, и тебя все волнует, ¦– продолжал Абзац. – И в этом твое преимущество?

— Знаешь, – неожиданно доверительно сказал Паша, – я ведь тоже пил, да так, что ты даже представить себе не можешь.

— Это как?

— Так, до белой горячки.

— Врешь…

— Я никому не говорил об этом, – сказал Паша, – но ты мой друг, тебе можно. Слушай, сначала я пил. Потом двое суток не спал. А потом начались галлюцинации.

— Что ты видел? – Самому Абзацу пригрезилось, как он общается по телефону с Ангелом, который говорил, что его призвание охранять жизнь Абзаца. Все было совсем реально.

— Что я видел? – переспросил Паша. – Мрак. Разную чушь. Куски проволоки, которые опутывали меня со всех сторон и били током. Я шугался от этой проволоки. Что еще?

«Фантастические фильмы» смотрел… Это стало невыносимо. Среди ночи я побежал в районную поликлинику, попросил сторожа вызвать психбригаду. Объяснил, что у меня галлюцинации. Сторож вызвал вместо психбригады милицию. Приехали два милиционера. Я попросил их отвезти меня в психбольницу. Они спросили, где я живу, и отвезли меня домой. Одного из них я попросил, чтобы позвонил в «скорую помощь» и вызвал мне психбригаду. Он сначала сказал: «Не буду звонить!» Я прошу: «Звони, иначе я вскрою вены, так мне сейчас плохо!» Он позвонил, однако там никак не отреагировали. Милиция уехала. После милиционера моя мать два раза звонила в «скорую», говорила: «У моего сына психоз. Слуховые и зрительные галлюцинации. Он собирается резать вены». Я ждал психбригаду почти до утра, а потом взял скальпель и начал чиркать им по венам. Боли не чувствовал. Потом мне показалось, что скальпель тупой, что кровь течет медленно: сначала фонтаном ливанула, а потом медленно пошла. Поэтому я отбросил скальпель и взял лезвие, начал резать им, чтобы кровь быстрее шла. Вот тогда и приехали сразу три «скорые»: и что милиционеры вызывали, и что мать. Меня перевязали в обычной больнице, а потом забрали в психиатрическую. Там продолжались галлюцинации. Одновременно со мной привезли еще одного пациента. Я сначала не обратил на него внимания. Вдруг слышу, как он говорит: «Ну что, допился!?» Я посмотрел на него – он, кажется, молчит. Я отвернулся и снова слышу: «Допился… Вот тебя и привезли сюда, чтобы вырезать мозги, печень, почки и все это за границу продать». Я смотрю на него – он не раскрывает рот. На самом деле он молчал. У меня была слуховая галлюцинация – теперь я это понимаю.

В доказательство своих слов Паша оголил предплечья, там действительно были шрамы, но определить их происхождение не представлялось возможным.

Это откровение Паши и оголенные руки с белыми следами шрамов было последним, что запомнил Абзац из всего вечера. Он вырубился. Провалился в полную бессодержательную темноту – мрак без кошмаров и галлюцинаций. Алкогольное забытье – аналог смерти.

Он проснулся на неудобном диване, когда на будильнике было 3.30. Ему показалось, что он совсем не спал. Он сразу понял, что в номере что-то происходит. Из-под двери выползала полоска желтого света. И слышался приглушенный голос.

Он кое-как поднялся и, пошатываясь, встал, пытаясь сориентироваться, где он и что происходит. А что-то происходило. Это факт. Стараясь ступать бесшумно, он подошел к двери.

Из соседней комнаты с широкой кроватью пробивалась полоска желтого света. Видимо, именно на этой кровати сидел Паша и говорил по телефону. В это самое коварное время на границе ночи, когда все демоны рвутся из подсознания наружу, когда самоубийцы вынашивают свои суицидные замыслы.

С кем можно общаться по телефону в такое время? Абзац прислушался. Естественно, слышать он мог только то, что говорил Паша, а о словах его ночного собеседника оставалось только догадываться.

— Я не спал всю ночь, – говорил Паша. – От него мало толку. Гонит какую-то пургу… Говорит, что все забрал мент, прадедушка которого сидел в засаде… Да, я понимаю… да… Мне был задан конкретный вопрос… Но я конкретно и отвечаю…

Сердце билось неровно, на душе было противно, снова хотелось выпить. Потная рубашка липла к телу – стоит принять душ.

— Пытаюсь ответить конкретно… Сейчас он спит. Да, в полной отключке. А почему я не должен был давать ему пить? Ну, в горло я ему не заливал. Да так и проще. Утром, когда проспится, мы с ним поедем туда. Ну, к этому менту, если он действительно существует. А потом я заказал два билета на самолет, мы вылетим в Москву…

«Так быстро? Завтра в Москву?» – подумал Абзац и уже хотел выйти к Паше, но после достаточно долгой паузы разговор принял новый оборот.

— Зачем тебе это нужно? – возражал Паша. – Ладно… Сейчас или потом? Нет, ты не зря отправил меня, но мы так не договаривались…

Абзац замер.

Услышанное показалось ему таким неправдоподобным, что мозг отказывался понимать, в чем дело. Сердце охватила судорожная дрожь. Оцепенение сковывало его все сильнее.

За дверью Паша продолжал говорить по телефону. Его хотят убить! Его, Абзаца?! И кто?

Паша? Несколько секунд его мучила мысль, не умрет ли он прямо сейчас на этом месте от позора. Кто мог придумать ему такую глупую смерть от руки человека, которого он не уважал. Не воспринимал как личность. Это чмо, которое, кроме как говорить про жратву и про «бабки», ни на что не способно! Лишить его жизни? Он, конечно, не сильно хотел жить, но чтобы умереть от рук придурка? Никогда! Нет, он не рассчитывал жить долго, но… вот так… Это просто неприлично. А что он, собственно говоря, ожидал от Паши? Что он знал о нем? Ходили слухи, что он неутомим в постелях своих любовниц. Но большинство мужчин с подобной репутацией сами распускают о себе слухи, потому что больше нечем гордиться.

Абзац давно стал замечать, что теряет вкус к обычным человеческим радостям. Иногда это его тяготило, иногда нет. Замкнутый, он избегал искушений дружбы и привязанности, и жизнь показывала, что он был прав.

Все складывалось невесело. Но, несмотря на стресс, вызванный событиями, в гущу которых его втянули, он испытал облегчение. Предупрежден – значит, вооружен! А враг выдал себя, выдал с головой! Все прояснилось. За эту ясность стоило бы выпить полный стакан шотландского виски! Он не стал дожидаться, пока по телефону закончат обсуждать детали его убийства, резко дернул ручку двери и вышел из комнаты, обнаруживая свое присутствие.

За дверью началось движение, шуршанье и суета. Последовала пауза, а затем Паша стал торопливо прощаться со своим собеседником:

— Завтра созвонимся. Все. Конец связи.

Дверь распахнулась, Паша с недоуменным видом возник на пороге. Взгляд у него был совершенно дикий, затравленный, как у преступника, застигнутого на месте преступления. Еще ничего не понимая, он остановился в дверях, не решаясь ступить дальше.

— Ты чего? – Паша взглянул на часы. – Ты чего не спишь?

— А ты?

— Не спится, – стал оправдываться Паша. – Я когда выпью – не могу заснуть. Не знаю, что такое… Сосуды, наверное, расширяются, вся кровь к голове приливает. Лежу, уставившись в потолок, а сна ни в одном глазу. Завидую тем, кто может выпить сто грамм «для сна». Для меня после выпивки всегда бессонная ночь. Если только снотворное выпить, но ты знаешь, все эти барбитураты или как их там еще… не очень-то с алкоголем сочетаются. Вот так полночи промучаешься, под утро выпьешь таблетку, потом полдня проспишь – так и жизнь проходит.

Произнося свой торопливый монолог, Паша продолжал смотреть на Абзаца с сомнением, пытаясь выяснить, что он мог слышать и что успел понять. Какое-то время Абзац тоже вглядывался в него, а потом заговорил.

— Сушит, – объяснил Абзац, глупо ухмыляясь, – вышел вот воды попить. Тоже свои проблемы – обезвоживание.

Эта игра в идиота успокоила Пашу.

— У меня есть минералка, – предложил он.

— Попью воды из крана, – решил Абзац.

— У тебя что-то болит? – участливо спросил Паша. Что-то в лице Абзаца его насторожило.

— Не совсем. Боюсь, что-то с нервами. Ну ладно. Все позади.

Абзац оборвал разговор и направился в ванную, попил воды из-под крана – жажда действительно мучила. Он посмотрел на свое лицо в зеркало. Оказывается, не все так плохо – оно было бледным, под глазами небольшие припухлости, но это может быть признаком усталости. Он состроил рожу самому себе, изобразив безграничный восторг перед собственной персоной. Он слишком тертый калач, чтобы его испугали ночные переговоры по телефону, даже если они касаются его собственной жизни и смерти.

Абзац включил душ, попробовал воду, вода была холодноватая. Но он, не ожидая, пока вода потеплеет, скинул с себя потную одежду и влез под прохладный душ. Стоя под упругими струями воды, он думал не о собственной жизни и смерти, а о дружбе. Есть ли она в природе?

Любви нет, это точно. Любовь – иллюзия, которая приходит неизвестно откуда и уходит неведомо куда.

А дружба? Родство душ? По идее должна быть. Но что мы видим на практике? Вот еще один хороший пример – Лермонтов и Мартынов. Они вместе обучались в школе юнкеров. В школе Мартынов и Лермонтов были соперниками в фехтовальном зале. «По пятницам у нас учили фехтованию, – вспоминал Мартынов. – Я гораздо охотнее дрался на саблях.

В числе моих товарищей только двое умели и любили так же, как я, это занятие: гродненский гусар Моллер и Лермонтов. В каждую пятницу мы сходились на ратоборство, и эти полутеатральные представления привлекали много публики из товарищей…» Потом оба они стали участниками кровопролитного сражения с чеченцами у речки Валерик.

Так можно ли назвать их друзьями? Так дружили, что решились на дуэль, хотели убить друг друга. Но и после смерти одного из друзей-соперников страсти не утихли. Оставшийся в живых не признавал вину, не нашел в своей душе силы для этого. Лермонтов оскорблял Мартынова при жизни. Мартынов перенял эту эстафету и продолжал нелестно отзываться об убитом им поэте после смерти. Нападение – лучшая форма защиты. Хотя о мертвых – или хорошо или никак. Тут совсем иное происходит. Уже после смерти Лермонтова, вспоминая его, Николай Мартынов давал ему унизительную оценку: и «наружность его была весьма невзрачна: маленький ростом, кривоногий, с большой головой»; и глаза у него бегали с неимоверной быстротой – «таким образом передвигаются глаза у зверей»; и «сложен был дурно», поэтому «не мог быть красив на лошади».

Так были ли они близкими приятелями? Или волей рока их жизненные пути многократно пересекались вплоть до смерти?

Насколько хотел Лермонтов жить? Это тоже вопрос. В одном из писем Лопухиной он писал: «До сих пор я жил для поприща литературного, принес столько жертв своему неблагодарному идолу, – и вот теперь я воин. Быть может, тут есть особая воля Провидения; быть может, этот путь всех короче; и если он не ведет к моей первой цели, может быть, по нему дойду я до последней цели всего существующего: ведь лучше умереть со свинцом в груди, чем от медленного старческого истощения».

Да, со свинцом в груди лучше, чем от медленного старческого истощения…

Абзац принял душ, надел чистое белье, старательно расчесал влажные волосы и ощутил себя трезвым, скорее, почти трезвым, потому что чувство полной трезвости было ему неприятно.

Перед сном он вышел на балкон покурить. Ночь была темная, звездная, чудная, очаровательная, каким бывают ночи только на юге.

Покурив, он завалился спать, ведь впереди оставалась половина ночи. А расправа с ним, как следовало из телефонного разговора, была запланирована на завтра. Так что не грех и поспать.

Его разбудила волна золотого света. Утро было солнечным. Какое-то время он лежал, не сознавая ничего, отстраненный и безучастный.

Разум оторвался от тела и витал в облаках. Иногда бывает трудно отделить иллюзии от реальности, особенно если перед этим полтора месяца пить, потом лечь под капельницу, а через три дня снова выпить, потом попасть в «непонятки» с четырьмя смертельными исходами.

Не все так просто и в истории, и в жизни.

Если хорошо загипнотизированному человеку приложить к руке, скажем, линейку и внушить, что это – раскаленное железо, то он не просто с криком отдернет руку – но на ней появится ожог! Наведенное, внушенное мозгу ощущение – для мозга неотличимо от реальности, есть та же реальность. И организм по его команде действует так, как если бы это была реальность. Он судит о реальности по ощущениям. Приговоренному к смерти сообщали, что из гуманности вскроют вены. Завязывали глаза, привязывали к стулу, подставляли тазики, проводили поперек вен тупой стороной скальпеля и тихо сливали от «надрезов» теплую воду: имитация. Результат: мраморная бледность, синюшность губ, падение давления, замедление пульса, потеря сознания, смерть от кислородного голодания мозга – все симптомы кровопотери.

И все же мы существуем в материальном мире. И на все смотреть приходится с реальных позиций. Перспектива загреметь в тюрьму из-за убийства в баре Абзаца не вдохновляла. Быть заколотым отравленным кинжалом тоже. Паша? Так ведь предателей используют, но не уважают. Есть такие люди, сущностью которых является предательство, которое не скроют никакие дорогие костюмы, ни английские ботинки, ни со вкусом подобранные галстуки.

В коридоре загудел пылесос, и вместе с этим звуком реальность резко ворвалась в его сознание. И он подумал о Паше как о враге, который ждет, чтобы отправить его в небытие. Опасность была реальной.

Он встал и встряхнулся. В комнате, наполненной солнечным светом, Паша как ни в чем не бывало упаковывал дорожную сумку. Будто бы и не было никакого ночного разговора, содержание которого сейчас при утреннем ярком свете могло показаться бредом параноика. Но, как утверждал афоризм, вычитанный Абзацем в одной бульварной газетке, «если у вас нет паранойи, это еще не значит, что за вами не следят». Газетенку, кстати, Абзац читал в электричке в то достопамятное утро, когда, переодевшись грибником, ехал убивать депутата Кондрашова.

— Как спалось? – спросил Паша.

Абзац молчал, усердно морща лоб. Он представил, какие мысли бродят сейчас в голове у Паши.

За завтраком Паша пил кофе и уплетал огромную булку с маслом и ветчиной. Абзац помешивал свой кофе с таким видом, как будто бы это требовало полной сосредоточенности.

— Да, – навел ты тут шороху, – жующее лицо повернулось к Абзацу. Паша говорил передней частью рта, задняя была занята бутербродом. – Но если Одиссей убит, то стоит задуматься, кому была выгодна его смерть.

— А вот сейчас, – отметил Абзац, – ты говоришь, как герой классического детектива.

— Почему?

— По кочану. Потому что если один человек умирает, то совсем необязательно, что это кому-то было надо.

— В смысле? – Паша продолжал давиться булкой.

Абзац никогда раньше не видел, чтобы человек ел с такой жадностью. Паша набивал полный рот, жевал без радости, но жадно. Челюсти энергично работали.

— В том смысле, что он умер просто так – ни для чего и ни для кого. Умер, потому что нарвался.

— А я где-то слышал, – пробубнил Паша, дожевывая свою невероятных размеров булку, – что на человеке, который должен умереть, недели за две до этого появляется «печать смерти». А есть люди, которые способны видеть эту печать.

— Что, что? Какая печать? – Абзац от такой наглости чуть было не поперхнулся. Не хочет ли этот придурок сказать, что сейчас, давясь своей булкой, он видит эту «печать смерти» на Абзаце? «В зеркало посмотри, там увидишь», – хотел сказать он, но сдержался. Всему свое время.

— Вот повезло, так повезло, – заметил он вместо того, чтобы посоветовать посмотреться в зеркало.

— Кому? – Паша отодвинул от себя пустую тарелку и стал присматриваться к буфетной стойке, где виднелись новые, еще пока не съеденные булки и бутерброды.

— Да тем, кто видит эту печать, – сказал Абзац.

— Ты так думаешь? – Паша вытирал рот голубой бумажной салфеткой с желтенькими цветочками по краям.

— А что? Конечно, такие люди все знают наперед. Интересно, они эту печать только на других людях видят или на себе тоже?

— В каком смысле на себе? – Паша пристально посмотрел на Абзаца.

— Ну, например, подходишь с утра к зеркалу и видишь на себе «печать смерти». Все, на работу уже можно не спешить, самое время садиться писать завещание.

— Ну ты загнул, – выдохнул Паша. – И что за манера курить за столом, когда люди едят.

— Так люди уже поели, – улыбнулся Абзац. – Можно и покурить.

Паша поморщился.

— А ты, Паша, видел на ком-нибудь печать смерти? – спросил Абзац, продолжая курить.

— Я не экстрасенс, – глаза Паши сузились, как от испуга.

— Ладно, хватит мракобесия, поехали, – Абзац с силой вдавил окурок в дно пепельницы и энергично встал из-за стола.

— Подожди, – остановил его Паша.

— Что такое? – на какую-то секунду Абзацу показалось, что Паша хочет сказать правду. Признаться. Так и оказалось. Паша действительно сказал правду, только не о том.

— Садись.

— Нет уж, спасибо, сидеть не собираюсь.

— Ну, присядь, – поморщился Паша. – Терпеть не могу эти блатные заморочки.

— Я не блатной.

— Не блатной, а цепляешься за слова, как на зоне…

— Ладно, говори, что хотел сказать.

— Я тебе вчера говорил, что все твои проблемы в алкоголе, – Паша начал издалека.

— Я помню, – оборвал его Абзац.

— Не гони, – Паша сделал успокаивающий жест. – Может, и помнишь, только потом ты резко вырубился, и я не успел тебе сказать самое главное…

«Что самое главное? – подумал Абзац. – Я, может, и вырубился, но успел вовремя включиться, в самый раз для того, чтобы услышать это главное».

— Так вот, твои проблемы не только в алкоголе, – продолжал Паша.

— Вот достал! Ты что, кодировать меня собираешься, лечить от алкогольной зависимости и табакокурения? – Абзац вскочил.

— Твое слабое место еще в том, что ты связываешься с женщинами, которые создают проблемы. – Паша крутил зубочистку между пальцами. – С женщинами одни проблемы. Брал бы пример с меня. Я сам себе хозяин. Свобода. У тебя будет любая женщина, если у тебя будут деньги и желание. Ты тюфяк. Ты зря раскрыл душу.

— Кому я раскрыл душу? – Абзац перестал понимать туманные намеки. Одно он знал точно – на сегодня запланировано его убийство, и человек, который сидит напротив него, вертит в пальцах зубочистку, рассуждает о «печатях смерти» и женщинах, прямым образом завязан на подготовке этого убийства. Он – активный участник. Хотя роль его до конца не ясна. Будет ли он делать все сам. Или его роль в том, чтобы привести в то место, где будет ждать исполнитель – стрелок. Абзацу вспомнился мент, который с энтузиазмом рассказывал ему о стрелке, прятавшемся в кустах и стрелявшем в спину. Так вот, сегодня его планируют убить. Он должен сделать все для того, чтобы этого не произошло. С этим все ясно. Он, конечно, не настолько хочет жить, но умирать от рук ничтожества тоже не согласен.

— Ты стал теперь беззащитным, – неприятным голосом произнес Паша.

— Что?

— Знаешь что, твоя Лика…

— Кто? – Абзац напрягся.

— Не коси под дурака. Не задавай тупые вопросы. Мы не на передаче «Что? Где? Когда?» Я сейчас говорю о твоей любовнице Лике. Твоя Лика тоже здесь.

Абзац не стал говорить, что сейчас уже нет у него никакой любовницы Лики, что все кончено. В этом отношении он совершенно свободный мужчина. А если у него и будет когда-нибудь женщина, то уже не Лика. Эта леди себя исчерпала. Все, что с ней могло быть дальше, было бы повторением пройденного. Это неинтересно. Но всего этого Абзац не стал говорить, потому что это было бы предательством – не по отношению к Лике, а по отношению к нему самому, к его убеждениям. Он не собирался больше иметь ничего общего с этой женщиной: цветы, шампанское, секс – все в прошлом и не повторится. Но тут все усложнилось – в самое неподходящее время, в самом неподходящем месте. А может, он лжет? Может, это ловушка?

— В жизни всякое случается, – говорил Паша.

— В каком смысле?!

— Антикварщик позвонил Свирину. Попросил, чтобы кто-нибудь присмотрел за Ликой на случай, если…

— Если?.. Если мне в голову взбредет что-то лишнее? И ты мне говоришь об этом только сейчас?

— Но вчера же ты думал только о том, чтобы побыстрее нажраться. Ты вырубился раньше, чем я успел это сказать. Ты не подумал…

— А о чем я должен был подумать?

— Например, о том, что этот пистолет системы Кухенройтера стоит больших денег. И все знают, что пистолет у тебя. Просто ты решил «соскочить» в последний момент. Поэтому послали человека, – тут Паша вроде бы задумался, сделал паузу, а потом продолжал: – Твоего коллегу, чтобы он присмотрел за девушкой, пока пистолет не окажется там, где ему следует быть.

— Кто с ней?

— Надежный парень.

Абзац закрутился на месте, сжав кулаки в бессильной злобе:

— Чертов псих!

— У него не было выхода. Это работа. Не хуже и не лучше, чем все остальные. Ты же это знаешь. Тебе это должно быть знакомо. Он просто выполняет заказ… Но она жива. Пока жива. И останется жива, если ты не будешь делать резких движений, которых ты уже наделал больше, чем может представить нормальный человек. Сейчас главное вписаться в схему. Схема проста. Свирин ждет, что мы приедем в Москву и привезем пистолет. А он отвезет пистолет Антикварщику… После этого ее отпустят. Если все пройдет успешно, ты даже получишь деньги за работу. Плюс приз зрительских симпатий, – Паша противно захихикал. – Увидишь, мы умеем прощать даже таких, как ты. Все это так и будет, если ты не начнешь кидать очередных «коней», которые всех утомили беспредельно. Но все будет хорошо – сразу же, как только пистолет будет там, где ему место. Вот и вся схема. Простая, но гениальная.

— Да, – протянул Абзац.

Паша поднял голову, придав лицу сочувствующее выражение:

— Я понимаю твои чувства, но пойми и ты меня.

— Пойми себя сам!

— Не высаживайся на коня! Пока ничего не случилось, кроме того, что ты упустил пистолет. Что касается твоей девушки, то с ней все в порядке. Тем более что мы можем позвонить им прямо сейчас. Ты сможешь поговорить с ней и сам убедиться, что она в надежных руках. Давай звони!

— Дай телефон.

— Звони со своей «трубы».

— Так она же… – Абзац вынул из кармана «трубу» с черной розочкой на экране и недоуменно крутил в руках, – она же с односторонней связью!

— Ну, ты даешь! – расхохотался Паша. – Это ж так – шутка. У нас в офисе все любят пошутить. Ты что, поверил? Какая односторонняя связь!? Бред. Ты даже не пытался позвонить с него? Ну, не думал, что ты так лоханешься.

— А что тут такого?

— Ничего. Пить меньше надо! Давай звони, я скажу номер.

— А может, ты еще знаешь, как убрать эту ублюдочную розочку с экрана? – в голосе Абзаца слышалось крайнее раздражение. Все-таки эта черная розочка ассоциировалась у него с «печатью смерти», о которой Паша болтал за завтраком.

— Конечно, знаю, – весело отозвался Паша. – Одна минута – и розочка исчезнет. Она что, тебе мешает?

— Она меня выводит из себя!

— Я ее уберу.

— Сделай милость.

Несколько движений – и черная роза исчезла с болотной зелени экрана. Абзац вздохнул с облегчением: наконец-то он избавился от своей «черной метки – печати смерти». Теперь он точно знал, что ему повезет, иначе быть не может.

— Теперь звони! – сказал Паша. – Я скажу номер.

— Говори…

Абзац ввел продиктованный номер в адресную книгу, но звонить не стал. Сейчас это не имело никакого смысла.

Абзац и Паша отправились на поиски безумного мента.

В машине Паша настаивал, чтобы Абзац позвонил по обновленной (без розочки) «трубе» похитителю Лики, но он не стал звонить. Позвонит тот, кто выживет.

Абзац вел машину, а Паша дремал, сидя рядом с ним на переднем сиденье. Его спокойствию можно было позавидовать.

В глубине трехкомнатной квартиры старинные часы вызванивали менуэт.

Матвей Матвеевич отпер ящик письменного стола, который был весь занят миниатюрами. Они сверкали в плоских золоченых рамках и казались драгоценными эмалевыми орденами под толстым стеклом из слоновой кости, в красках, то великолепно сохранившихся, то слегка выцветших.

На тыльной стороне миниатюр, иногда тоже под стеклами, были спрятаны вензеля, сплетенные из русых и темных волос.

Кто-то когда-то их хранил, носил у своего сердца, любовался дорогими чертами. Но угасли люди, как тени, и остались только бледные образы их и неясные воспоминания.

Матвей Матвеевич спрятал миниатюры обратно в стол. Подлил коньяку. Выпил и задумался. Мысли были неприятные.

Пот крупными каплями выступил на лбу и висках Матвея Матвеевича, лицо его как-то внезапно осунулось.

Матвей Матвеевич думал о Вадиме Свирине. Когда он умрет, Вадим возглавит фирму…

Он вспомнил Вадима застенчивым, даже робким молодым человеком с завидным качеством – тот умел молчать, когда надо было молчать, и говорить только тогда, когда спрашивали. Под опытным руководством Матвея Матвеевича юноша успешно продвигался по службе, с каждым годом обретая уверенность в себе и даже, как иногда казалось Матвею Матвеевичу, становясь шире в плечах.

Нервный звонок в прихожей возвестил о приходе Свирина. Матвей Матвеевич ждал его, даже специально отпустил домработницу – на всякий случай, чтобы потом не сболтнула лишнего. Он приподнялся, застегнул пиджак на все пуговицы и пошел открывать.

Матвей Матвеевич тихонько приоткрыл дверь, как будто открывал шкатулку с драгоценностями, словно ожидая увидеть очередную миниатюру, сверкающую в золоченой рамке.

Но эта была не миниатюра, это был любимый ученик Вадим Свирин, нерешительно замерший на пороге квартиры, словно не решаясь войти.

— Проходи, проходи, – приветливо заговорил Матвей Матвеевич, открывая дверь Свирину.

Обычно это делала домработница, похожая на солдата. А теперь, судя по всему, ее не было дома. Это обстоятельство Вадим успел отметить про себя.

— Проходи, проходи, – дружелюбно повторил Матвей Матвеевич, и слово это отозвалось в ушах Свирина как «проходимец».

Свирина даже передернуло. «Так нельзя, – подумал он. – Если так пойдет и дальше, то, чего доброго, начну страдать слуховыми галлюцинациями, а потом и зрительными. Нет, у меня есть воля, надо взять себя в руки. Но в этой квартире, набитой антиквариатом, померещиться может все что угодно. Ведь антиквариат – это вещи, принадлежащие мертвым».

Матвей Матвеевич закрыл дверь, и Вадим Свирин проследовал за ним в гостиную.

В комнате было неуютно, как будто в ней давно не жили. На одной стене висели неидущие часы – свидетельство того, что в этой квартире остановилось время. На стене напротив висели часы, стрелки которых двигалась по циферблату с ускорением… На что могли намекать эти часы, даже страшно подумать. Жизнь быстротечна – это ясно, но как можно поверить в свою собственную смерть? Пока живешь, кажется, что жизнь – игра.

В других комнатах тоже были часы… Они перекликались мелодичным звоном – или играли менуэты, или вызванивали каждые полчаса другие старинные мелодии.

Эта квартира была ни на что не похожа, время в ней застыло.

В молчаливых, удаленных от улицы комнатах словно раздавались загробные звуки и бродили призраки прошлых веков.

— Что будешь пить? – спросил Матвей Матвеевич. – Лично я предпочитаю коньяк.

— Я буду то же, что и вы.

Шлепая тапками, Матвей Матвеевич сходил в потайную комнату и вернулся с двумя невысокими стаканами, наполненными его любимым коньяком «Квинт».

Матвей Матвеевич отхлебнул из своего стакана:

— Твое здоровье! Присаживайся, пожалуйста, – он указал на антикварное кресло. – Выкладывай, что там с нашим курьером?

Свирин колебался некоторое время, прежде чем ответить.

— Что, пока никаких успехов?

— Проблемы…

Свирин хотел ответить, но сразу почему-то замялся. Его глаза сузились, стали маленькими и злыми. По его лицу было видно, что он соображает, что бы такое наплести. Антикварщик это видел, для него все было ясно как божий день. Он всегда знал, кто врет, а кто предельно правдив: А обмануть его было почти невозможно. Он понимал язык телодвижений, мимики, жестов и поз. У него были навыки получения и передачи информации без искажений.

Множество людей просто не представляют, как можно прекратить переговоры без наступления неприятных последствий, без угроз, шантажа, бессмысленных убийств. Как правило, у деловых людей постоянный дефицит информации и времени для обдумывания вариантов и принятия решения. А у Матвея Матвеевича всегда была куча запасных приемов на тот случай, если партнер по переговорам использует запрещенные приемы.

— Что еще за проблемы? – спросил Матвей Матвеевич.

— Даже не знаю, с чего начать, – вздохнул Свирин. Лицо его приняло выражение святой невинности, и это было знаком того, что вранье сейчас польется бурным потоком.

— Только не с Адама и Евы, – предупредил Матвей Матвеевич, – а то я знаю твою манеру начинать издалека… Пока договоришь, забудешь, с чего начал. Давай конкретнее…

Свирин посмотрел на него искоса.

— Если конкретнее, то теперь наш курьер утверждает, что пистолет у него забрал мент…

— Мент?

В этот момент Матвей Матвеевич осознал, что его собеседник неожиданно для самого себя передумал врать и стал говорить правду.

Матвей Матвеевич имел дар управлять людьми. Дар влияния. Но как и каждый талант, эта способность чувствовать людей имела оборотную сторону. К старости Матвей Матвеевич превратился в странное существо, сотканное исключительно из органов осязания.

Он моментально чувствовал любую фальшь, любой обман, любой намек на предательство. Струны его души незамедлительно улавливали любое намерение собеседника. Он все чувствовал. Поэтому был одинок, успокаивали его только старые вещи, принадлежавшие мертвецам.

От этих вещей тоже исходила энергия чувств. Старые вещи успокаивали. А вот люди… С ними становилось все сложнее.

— Так говоришь, мент? – переспросил он у Свирина.

— Да, – вздохнул Свирин, – при этом он говорит, что ничего страшного в этом нет, потому что мент этот сумасшедший.

— Час от часу не легче, – от волнения Матвей Матвеевич даже забыл про свой стакан, который поставил на стол, инкрустированный перламутром.

— Это полное безумие, – продолжал Свирин, – он утверждает, что этот мент уверен, что пистолет является его семейной реликвией.

— Каким образом?

— Вроде бы его прадедушка был казаком, нанятым высокопоставленными чинами для того, чтобы выстрелить в спину известной особы…

Со слов курьера известно, что этот мент, который забрал пистолет, утверждает, что если бы не стрелок, который сидел в кустах и только ждал удобного момента, то никто на той дуэли убит бы не был. Потому что никто никого не собирался убивать. Он говорит, что у Лермонтова это была третья дуэль, а две предыдущие заканчивались по одной схеме – противники стреляли в воздух, потом ехали пить шампанское и мириться. Но в этот раз все случилось не так, потому что в кустах был профессионал, который выстрелил из пистолета той самой системы.

— Понятно, – протянул Матвей Матвеевич. – Очередной раз выплыла версия о тайном стрелке-убийце, выстреле в спину и прочей ерунде.

Матвей Матвеевич осушил свой стакан до дна и понес в тайную комнату, чтобы снова наполнить. Свирину показалось, что, пока он там возился, он успел потихоньку приложиться к бутылке. Вернувшись с наполненными стаканами, он стукнулся о косяк двери, и коньяк пролился ему на руки.

Матвей Матвеевич стоял перед Свириным пошатываясь, но взгляд при этом имел ясный – не осоловевший. Шлепая тапками, он подошел к столу, взял свой стакан и залпом его опрокинул. Он вспомнил, как впервые пригласил Свирина к себе в гости и показывал свою коллекцию антиквариата. Юный Вадим всем своим видом демонстрировал почтение и удивление, щурясь от света хрустальных люстр.

— Значит, опять всплыла версия про стрелка, занятно, – задумчиво повторил Матвей Матвеевич, тяжело опускаясь в глубину антикварного кресла с позолоченными ручками. – Все же на редкость живучая оказалась версия, как любая глупость. Глупости чрезвычайно живучи. А ты знаешь, откуда взялась эта версия про стрелка?

Свирин пожал плечами, он знал, что лучше промолчать, чем сморозить глупость.

— Отцом версии о стрелке-профессионале, спрятавшемся за скалой, является директор музея Лермонтова в Пятигорске. В начале 1930-х годов директор музея Коротков выдвинул версию о тайном стрелке-убийце, который прятался под кустом и выстрелил снизу. Коротков был чрезвычайно активным, но необразованным человеком, которому хотелось внести свой вклад в науку. Это закончилось печально для него. Время было сложное. Директора музея сняли с должности с формулировкой «за вульгарную версию убийства Лермонтова». А в фондах музея еще долго пылилась схема места дуэли с изображением человеческого тела и примерного хода пули – произведение Короткова.

— А что позволило Короткову выдвинуть эту версию? – спросил Вадим.

— Видишь ли, – глубокомысленно ответил Матвей Матвеевич, – в этом деле о дуэли есть ряд обстоятельств, которые вызывают недоумение. События тех дней до сих пор покрыты тайной. Есть вопросы, на которые никто не знает ответа. Непосредственные участники дуэли долгое время молчали. По дуэльным правилам в обязанности секундантов входило обеспечение поединка доктором и экипажем для раненого. Однако все они не выполнили своих обязанностей.

— Почему?

— Вот объяснения, данные секундантом Васильчиковым через две недели после события: «Не в первый раз я участвовал в поединке, но никогда не был так беззаботен о последствиях и твердо убежден, что дело обойдется, по крайней мере, без кровопролития». Значит, были основания думать, что дело обойдется без кровопролития?

Он говорил о давно минувшем, как о том, что случилось буквально вчера, как будто бы все детали настолько свежи, что нет надобности особо задумываться, чтобы извлечь их из памяти. Слушая Антикварщика, поневоле можно было забыть, что все, о ком он говорит, давно умерли, умерли их дети и даже внуки.

— «Черная туча, медленно поднимавшаяся на горизонте, разразилась страшной грозой, и перекаты грома пели вечную память новопреставленному рабу Михаилу» – так эффектно закончил свои воспоминания о дуэли секундант Васильчиков, – сказал Матвей Матвеевич.

— А следствие? – спросил Свирин.

— Хороший вопрос, – Матвей Матвеевич выпрямился в кресле. – О следствии почему-то мало кто вспоминает. Как будто следствие может проводиться только в наши дни, а тогда – стреляй кого хочешь и сколько хочешь. Действительно, по случаю насильственной смерти было заведено судебное дело. Буквально на следующий день на место поединка выехала следственная комиссия. Тело Лермонтова было освидетельствовано ординарным лекарем пятигорского военного госпиталя, титулярным советником тридцатилетним Барклаем-де-Толли. Осмотрев тело, он дал два свидетельства. В первом не было описания раны, а лишь констатировался факт смерти. После первого, проведенного во флигеле Чилаева, он выдал медицинское свидетельство №34, в котором говорилось, что «Тенгинского пехотного полка поручик М. Ю. Лермонтов застрелен на поле, близ горы Машук, 15 числа сего месяца и, по освидетельствовании им, тело может быть предано земле по христианскому обряду». Первое свидетельство было составлено по просьбе друзей Лермонтова, которым необходимо было начать хлопоты по погребению. Получить разрешение на это было трудно, потому что убитые на дуэли приравнивались к самоубийцам.

Но уже через сутки, в связи с заведенным по случаю насильственной смерти судебным делом, потребовалось более полное освидетельствование. Барклай-де-Толли выполнил его 17 июля в присутствии официальных свидетелей. Свидетельство №35 гласило: «… при осмотре оказалось, что пистолетная пуля, попав в правый бок ниже последнего ребра, при срастении ребра с хрящом, пробила правое и левое легкое, поднимаясь вверх, вышла между пятым и шестым ребром левой стороны и при выходе прорезала мягкие части левого плеча, отчего поручик Лермонтов мгновенно помер на месте поединка…» Доктор Барклай-де-Толли не вскрывал тела Лермонтова, его попросил об этом хозяин дома Чилаев, который не хотел, чтобы его дом был превращен в прозекторскую, а местное начальство не решилось перевезти труп Лермонтова в морг Пятигорского военного госпиталя. Барклай-де-Толли не мог предположить, что появится версия об убийстве Лермонтова таинственным стрелком из-за кустов или из-за скалы.

Матвей Матвеевич как-то особо горестно вздохнул (это было вполне просто объяснить воздействием алкоголя) и продолжил:

– По поводу последней дуэли Лермонтова существует куча заблуждений и поверхностных суждений, которые передаются из поколения в поколение. Мартынов представляется недалеким, упрямым и болезненно самолюбивым… Но кто теперь помнит, что он был правдивым, честным и смелым человеком? А между тем он прожил долго, и было много людей, которые поддерживали его морально, не давали сломаться, они называли его благороднейшим человеком, ставшим жертвой случая, стечения обстоятельств. Но все равно общественное мнение испортило ему всю жизнь…

Свирина всегда поражали глубокие познания Матвея Матвеевича. Откуда он все это знал? Откуда мог знать? Ведь все эти знания были «не по профилю». Всю свою жизнь Матвей Матвеевич принадлежал скорее к политической сфере, а не культурной. О прежней своей деятельности Матвей Матвеевич обычно говорил так: «Да, я работал в одной конторе. Кажется, такое учреждение, где шлифовались законы, в старину называлось кодификационным отделом». При этом он не уточнял, как называлась его контора в более близкое нам время.

Он до сих пор поддерживал связи со своими коллегами, которые приходили и приезжали посмотреть на новинки его коллекции. Они понимали друг друга с полуслова и даже легко прощали друг другу ошибки, так было лучше для собственного спокойствия, так можно было сохранить уверенность в себе и в том, что контора, в которой они когда-то работали, тщательно отбирала людей и отбраковывала дураков.

Только откуда у него все эти подробности о дуэли? Он знает все – вплоть до номеров свидетельств о смерти, как будто Антикварщик непосредственно участвовал в тех событиях.

Во всем, что он говорил, чувствовалась сопричастность, словно Антикварщик сам видел, как падал смертельно раненный поручик Лермонтов, как умирал, истекая кровью… Можно было подумать, что это он мок под ливнем рядом с мертвым телом, дожидаясь транспорта из Пятигорска, а потом лично присутствовал при освидетельствовании тела доктором Барклаем-де-Толли…

И это требование немедленно достать этот самый пистолет. Зачем он ему?

Свирин ничего не мог понять. Одно он понимал точно, что этот пистолет необходим Матвею Матвеевичу, как что-то такое… Даже трудно найти сравнение. Это напоминало ему сказку про Кощея Бессмертного, душа которого на конце иглы. А игла в яйце, а яйцо в утке или где-то еще там…

Зачем ему этот пистолет, Свирин не понимал. Но он совершенно точно для себя уяснил иное: старику не видать пистолета как своих ушей, и неважно, для чего он ему нужен.

Он чувствовал, что пистолет как будто был хозяином, хотя неодушевленная вещь не может быть хозяином, наоборот, человек может распоряжаться ею по своему усмотрению.

Свирин пытался размышлять, но это было сложно. Он мучился, рылся в памяти в поисках недостающей связи. Казалось, вот-вот он все вспомнит, должен вспомнить, если сначала поймет, что именно должен вспомнить.

Пистолет… Он не достанется старому алкоголику. Хватит! Он и так всегда получал все, что хотел. Кончилось его время. Пусть сидит и перебирает свои побрякушки из ящиков, нечего лезть во власть. Пусть напивается своим коньяком, для него все в прошлом.

Похоже, что Свирин поверил в то, что, завладев пистолетом, получит в свое распоряжение душу Матвея Матвеевича. Став хозяином пистолета, станет хозяином ситуации.

И все же зачем старому пню пистолет?

Еще одна игрушка для пополнения коллекции? Не похоже.

Свирин хотел узнать от Антикварщика побольше, поэтому не противился, когда тот в очередной раз велел ему допить стакан.

— А этот пистолет, – спросил Свирин, – действительно много стоит?

— С моей точки зрения, стоит, – ответил Антикварщик, словно произнося тост.

Он сидел в кресле и смотрел на Свирина осоловевшими глазами. Только мысли в голове были абсолютно трезвые, он словно заново оценивал своего партнера по бизнесу.

Не выдержав тяжелого взгляда в упор, Вадим перевел глаза в сторону и стал рассматривать висевшую на стене картину – контур женской фигуры, бюст, бедро. По-видимому, была изображена купальщица, пробующая ножкой температуру воды. Вдали сидела влюбленная пара. Розовое шелковое платье сохранилось, а кафтан на молодом человеке и талия и лицо подруги уже уничтожены временем.

А Матвей Матвеевич продолжал в упор рассматривать Свирина, пока тот сидел, уставившись на картину.

Антикварщик молчал, но при этом думал:

«Вадим, я чувствую твою истерику, которая съедает тебя изнутри, несмотря на всю твою внешнюю везучесть, квартиру в Крылатском и т.д. Дорогой, выше головы не прыгнешь, ты знаешь об этом и потому бесишься. Ты задушил бы меня собственными руками, если бы не был трусом.

У тебя никогда не было собственных мыслей. В начале любого совещания ты усаживался с листком бумаги и тщательно фиксировал каждую удачную мысль: в конце совещания ты любил подводить итоги, повторяя каждую удачную мысль с листка как свою.

Ты умел приспосабливаться. Но… Когда каждый против всех, нельзя быть вторым или третьим. Победитель получает все и ни с кем не намерен делиться.

Вот это ты, Вадим, хорошо усвоил. Но… Вадим, в тебе нет творческого начала. Нет, не было и не будет. А творческое начало – не галстук, его не купишь в самом дорогом бутике. Понимаешь, можно потерять все, кроме своего внутреннего мира. А можно сидеть в роскошной квартире и не быть в состоянии решить простую задачу. Чтобы руководить людьми, их надо чувствовать. Тебе это не дано, Вадим! И ничто тебе не поможет. Можно хотеть стать начальником и не иметь понятия, как управлять людьми».

Свирин почувствовал себя неуютно под пристальным осоловевшим взглядом Антикварщика. Чего он уставился? Больше не на чем взгляд сфокусировать? Людей давно не видел? Совсем спятил среди своих побрякушек.

Хотя Антикварщик был одинок и кроме домработницы никто не жил в его прекрасной квартире, он любил разделять свои эстетические и коллекционерские радости с кем-либо из приятелей и знакомых.

Так и Свирин пришел впервые в эту квартиру, чтобы разделить эстетические радости начальника, и щурился от слепящего света хрустальных люстр… Антикварщик его тогда поразил до глубины души.

— А поднимите-ка этот столик одним пальцем, поднимите, – предлагал он Вадиму.

Вадим не мог понять, шутит он или всерьез. В свои молодые годы Свирин всегда очень нервничал, когда не мог понять, что именно хочет от него начальник.

— Столик легонький как пух, – продолжал Матвей Матвеевич. – Тончайший. И по преданию, на нем матушка Екатерина писала записочки, когда посещала Потемкина. Между нами говоря, столик из Таврического. Разумеется, без похищения не обошлось, то есть вроде похищения. Фрейлина взяла его к себе, состарилась, умерла, завещала столик горничной, и пошло-поехало… А потом он оказался у меня.

Потом они долго говорили на излюбленную тему Матвея Матвеевича – о Лермонтове.

— Если придавать значение отдаленной наследственности, то приходится признать, что в Лермонтове отразился воинственный дух его шотландских предков. Родоначальник русской ветви Лермонтовых Георг Лермонт был в 1613 году взят в плен русскими войсками в бою под Белым, перешел на службу к московскому государю и сложил свою голову близ Смоленска, – сказал Матвей Матвеевич.

— Так род Лермонтова происходит из Шотландии? – изумился Свирин.

— Да, и род не простой, – многозначительно произнес Матвей Матвеевич. – Тебе это интересно?

– Да.

— Тогда слушай. В Шотландии, вблизи монастырского города Мельроза, стоял в XIII веке замок Эрсильдон, где жил знаменитый в свое время рыцарь Томас Лермонт. Он был знаменит как ведун и провидец, с молодых лет находился в таинственной близости к царству фей. Вечерами он собирал людей вокруг огромного старого дерева на холме Эрсильдон и предсказывал им будущее. На этом холме он предсказал шотландскому королю Альфреду III его неожиданную и нелепую смерть. И его собственный конец был загадочен: он пропал без вести, уйдя вслед за двумя белыми оленями, присланными за ним, как говорили, из царства фей.

Про царство фей Свирин не знал ровным счетом ничего. Он не знал, как реагировать на белых оленей, которые уводят на тот свет. Поэтому он молчал – держал паузу.

Так он делал всегда, когда боялся сморозить глупость. А его непосредственный начальник продолжал интеллигентную беседу:

— Но если в семье Лермонтовых и существовала военная традиция, то ее проявления заглушались женским влиянием, которому был подчинен поэт в детстве и юности. Лермонтов с малых лет был окружен исключительно женщинами. Это развило в нем мечтательность…

— Да, да, – с умным видом поддакивал юный Свирин, а его начальник продолжал свой рассказ.

— Рядом с мечтами и сказками шли также и впечатления от прошлой действительности. Гувернер Лермонтова Капе, некогда пленный офицер французской гвардии, восторженными рассказами о военных подвигах своего императора приобщал душу своего воспитанника к культу Наполеона и учил его быть не только храбрым, но и относиться с уважением к несчастьям храбрых. «Скажите, что вы чувствовали, когда лежали среди убитых и раненых?» – спросил однажды Лермонтов генерала Шульца, который под Ахульго получил рану и весь день пролежал на земле. «Что я чувствовал? – ответил генерал. – Я чувствовал, конечно, беспомощность, жажду под палящими лучами солнца; но в полузабытьи мысли мои часто неслись далеко от поля сражения, к той, ради которой я очутился на Кавказе. Одно из страшных зол войны – страдания раненых, забытых на поле сражения. Во сто крат счастливее тот, кто умирает на руках родных или товарищей. Но лежать среди мертвых или умирающих, испытывать острые физические муки, невыносимое чувство одиночества, тоски по близким, терпеть голод, жажду, зной…» Через несколько дней Лермонтов встретил Шульца и сказал: «Благодарю вас за сюжет. Хотите прочесть?» И он прочел ему стихотворение «Сон». Одно из самых удивительных стихотворений, пророческих стихотворений, необычных, – подчеркнул Антикварщик. – Лермонтов видел, что снится умирающему, и писал от первого лица:

И снился мне сияющий огнями

Вечерний пир в родимой стороне.

Меж юных жен, увенчанных цветами,

Шел разговор веселый обо мне.

И при этом он видел не только свой сон, но и сон, который видится его сонному видению. Так появляется еще один сон:

Но, в разговор веселый не вступая,

Сидела там задумчива одна,

И в грустный сон душа ее младая

Бог знает чем была погружена;

И снилась ей долина Дагестана,

Знакомый труп лежал в долине той,

В его груди, дымясь, чернела рана,

И кровь лилась хладеющей струей.

Эти сновидения говорят о том, что Лермонтов не только предчувствовал свою смерть, но и видел ее заранее. Во сне. Стихотворение «Сон» могло быть создано только потомком прорицателя, исчезнувшего в царстве фей на белых оленях. У Лермонтова был дар, пронесенный через многие поколения и переданный только ему гений.

Но как сам Лермонтов принял свой гений и что он из него сделал?

После вызова на дуэль Лермонтов сказал одному из секундантов, Александру Васильчикову: «Нет, я сознаю себя настолько виновным перед Мартыновым, что чувствую, что рука моя на него не поднимется».

Зато рука самого Антикварщика не уставала поднимать новые емкости с коньяком».

Вот такие разговоры были в этой пыльной квартире. От этого можно было сойти с ума. Стихи, мертвецы, страдания раненых на полях далеких сражений. И прочее, прочее, не имеющее отношения к современности.

На какое-то время этот высокопарный стиль далеких веков увлек Свирина. Именно в этой квартире он продумывал свой имидж. Именно здесь он придумал, что будет говорить на литературном русском языке, избегая вульгаризмов и всяческого сленга.

Здесь он решил, что по возможности не будет ругаться матом.

Разговоры о славном прошлом сначала нравились Свирину своей отстраненностью, потом стали раздражать. Они не имели ничего общего с действительностью. Все эти столики, фрейлины, эльзасцы, любовные записочки и вызовы на дуэль. «Все это неправильно, – думал Свирин. – Надо держать руку на пульсе времени. Кто этого не делает, тот сам мертв!»

Все чаще он смотрел на Матвея Матвеевича как на вызывающую чувство безнадежности развалину, подтачиваемую изнутри алкоголизмом.

Но когда Антикварщик начинал говорить, он слушал как загипнотизированный, не мог не верить всему, что ему рассказывают. В этой странной квартире с ее вечно искусственным освещением и задернутыми шторами, казалось, что все возможно.

Свирин встряхнулся, как собака, вылезшая из воды, отогнал от себя воспоминания, вспомнил про свет белого дня и решил, что пора выбираться, толку от старого алкоголика все равно никакого, а бдительность его удалось временно усыпить. Так подумал Свирин и поднялся с кресла.

– Не стоит меня провожать, – сказал он Матвею Матвеевичу, попытавшемуся встать с кресла.

С первого раза ничего не получилось – антикварное кресло крепко держало своего подвыпившего хозяина. Но потом Матвей Матвеевич встал и неуверенно пошатываясь и шлепая тапками, все же проводил Вадима Свирина до двери.

Он на пару минут замер у закрытой двери и слышал, как Вадим быстрыми легкими шагами сбегает с лестницы. Ему даже показалось, что тот что-то поет, но скорее всего это был обман слуха. Покрутил в руке безнадежно пустой стакан, вернул его на стол. И вдруг захохотал и даже слегка высунул язык. У него была такая манера, выражающая высшую степень радости и лукавства.

Матвей Матвеевич извлек из-под стола антикварный письменный прибор – Аполлон в колеснице правит шестеркой – мрамор и позолота. После этого старик достал, настоящее гусиное перо, обмакнул его в настоящие чернила (никаких компьютеров!) и принялся за составление завещания.

Начало завещания было философское:

«Теперь, вступив в седьмое десятилетие моей земной жизни, я, пожалуй, уже опоздал рассказывать о прошлом. Да и рассказывать, пожалуй, на приближающемся закате не следует. Мне уже пора собираться в дальнюю дорогу. Могу помянуть недобрым словом моих собратьев, уже окончивших свой земной путь, только никогда этого не сделаю – Бог им судья».

Матвей Матвеевич решил передохнуть, подлил себе коньяка, задумался. Да, были в жизни Матвея Матвеевича и дни, когда он был близок к отчаянию. Вспоминая те дни, он в беседе с корреспондентом одной из газет, которая писала заказную статью о деятельности их фирмы, заметил: «Хорошо, что в годы моей молодости самоубийство было не в моде, а то я несомненно бы покончил с собой».

Но если Матвей Матвеевич и отчаивался, то недолго. Терпение, выносливость и энергия не изменяли ему на протяжении жизни.

Он был прирожденным начальником, умел руководить, а с этим умением надо родиться; если его нет – ничего не получится. Вот и бизнес свой Матвей Матвеевич построил на том, что умел, – на искусстве убеждать. И, манипулируя людьми, Матвей Матвеевич страдал от человеческого несовершенства.

В основу своей консалтинговой фирмы Матвей Матвеевич положил свой редкий дар. Дела фирмы шли успешно, но лишь благодаря провидению, ниспосланному свыше. Возможно, этот дар был послан ему как компенсация за грехи предков. А что? Почему за грехи предков могут быть посланы только страдания? Можно послать талант, который будет служить людям и отрабатывать грехи… Тем более что одному из предков Матвея Матвеевича после тяжелого испытания пришлось много каяться в своих грехах, постоянно повторяя: «Злой рок ссудил мне быть орудием в руках провидения».

Предок Матвея Матвеевича доходил до отчаяния, ведь ему, привыкшему к свободной жизни офицера в отставке, долгие годы отстранения от реальной жизни были смерти подобны. В конце концов он женился, имел много детей, которые в свою очередь тоже имели детей. Остаток жизни он прожил спокойно и в полном достатке.

У него было одиннадцать детей – пять дочерей и шесть сыновей. Род не прервался. Такова была воля свыше. Он все знал, все понимал, а самое главное понимание заключалось в том, что ничего нельзя изменить.

Матвей Матвеевич вновь взялся за перо, он продолжил писать. Буквы выходили неровные, но смысл оставался ясен:

«Теперь, оглядываясь назад и мысленно обозревая все те рвы и крутые обвалы, которых на моем пути было много-много, я не ропщу на судьбу; напротив я благодарю ее за пережитое и перечувствованное. Друзья! Я все вижу, слышу и чувствую. Каждый из вас предал меня по нескольку раз. И каждый из вас готовится повторить это еще раз с большей изощренностью. Я это знаю».

Он встал, подошел на цыпочках к кровати и вытащил из-под нее длинный сундук. Раскрыл сундук, вынул из него ящик, оттуда еще ящик. Каждый ящик был перевязан бечевкой. Так дошло до двенадцатого ящика, продолговатого, из красного дерева.

Матвей Матвеевич достал ключ, отпер драгоценный ящик и извлек оттуда орден Святой Анны 3-й степени с бантом – награду за участие в 1837 году в экспедиции против горцев. Вслед за орденом было извлечено письмо, написанное каллиграфическим почерком человека, которому в детстве довелось не один час заниматься чистописанием под пристальным взором гувернера. Чернила, которыми было написано письмо, давно выцвели.

Матвей Матвеевич начал читать письмо с середины. Не приходилось сомневаться, что содержание ему давно знакомо, тем не менее он жадно всматривался в знакомые до боли буквы:

«Он не пропускал ни одного случая, где бы мог сказать мне что-нибудь неприятное.

Остроты, колкости, насмешки на мой счет – одним словом, все, чем только можно досадить человеку.

Я показывал ему как умел, что не намерен служить мишенью для его ума, но он делал вид, как будто не замечает, как я принимаю его шутки.

Я говорил с ним об этом откровенно, просил его перестать, и он хотя не обещал мне ничего, отшучиваясь и предлагая мне, в свою очередь, смеяться над ним, но действительно перестал на несколько дней. Потом снова взялся за прежнее. Я первый вызвал его.

На другой день описанного мною происшествия пришли ко мне и всеми силами старались меня уговорить, чтобы я взял назад свой вызов…

Я сказал им, что не могу этого сделать, что мне на другой же день пришлось бы с ним пойти на ножи…

Мы стрелялись по левой стороне горы, на дороге, ведущей в какую-то колонку, вблизи частого кустарника.

Был отмечен барьер на 15 шагов и от него в каждую сторону еще по десяти. Мы стали на крайних точках.

Каждый из нас имел право стрелять, когда ему вздумается, стоя на месте или подходя к барьеру. Я первый подошел к барьеру, ждал выстрела.

Хоть и было положено между нами считать осечку за выстрел, но у его пистолета осечки не было. Остальное же все было предоставлено нами секундантам, и так как их прямая обязанность состояла в наблюдении за ходом дела, то они могут объяснить, не было ли нами отступлено от принятых правил.

Я вспылил. Ни секундантами, ни дуэлью не шутят… и спустил курок…

Чего я могу ожидать от гражданского суда? Путешествия в холодные страны – вещь совсем непривлекательная. Южный климат гораздо полезнее для моего здоровья».

Перечитав знакомый текст, Антикварщик подумал: «Да, он успел выстрелить и убить. Но прошло время и он тоже умер. Сердце его не захотело работать. Он стал тенью. А вещи, которыми он владел, разбрелись по свету. И на службу к этим вещам записались уже другие, такие же преходящие тени».

Вздохнув, Антикварщик начал прятать свои сокровища – сначала письмо, потом орден Святой Анны. Потом он закрыл ящик, положил ключ в ладанку. Все. Можно отдохнуть. Расслабиться.

В каком-то странном – полупьяном состоянии Свирин покинул Антикварщика и отправился в офис. Вроде бы все складывалось по его плану, но все же было как-то не по себе – нервы шалили. Наверное, это все погода – дождь, ненастье… Пришел на работу, и вот – вместо того, чтобы делом заняться, неожиданно залез в «темные уголки» компьютера, просмотрел несколько фильмов с «мягким порно». Давненько не имел подобных грешков. Вспомнил Валерию – обещала и не пришла. Значит, его обыграли, значит, она проститутка, за спиной которой прячется кот. Вот этот кот и обыграл Свирина – специалиста по связям с общественностью. «Такое нельзя прощать, – думал Свирин. – Ладно, сотворим очередное безрассудство. Надо выпустить своего зверя, а то он так и рвется. И чего ему дома не сидится, зверюге? Нет ответа. Пробовал в виртуале сексом заняться. Занятное дельце. До сих пор ума не приложу, как это? Попытался пару раз и «прокачал» ситуацию. Сидят мальчишки, тестостероном ударенные, и изображают из себя всяческих особ женского пола. Возбуждение получают. И невдомек пионерам, что в моем лице имеют дело с монстром психоаналитики. На четвертом предложении вычисляю, где женщина, а где овцебык чешуйчатый, бисером разукрашенный. Вот на этом мой виртуальный секс и закончился. Хотя, конечно, присутствовали и реальные персонажи прекрасного пола. Только я так и не смог добиться от них их же желаний и всяческих хотений. В жизни-то я сторонник устоявшихся норм. Секс – это другое дело. Здесь вся изюминка, чтобы подчиниться женщине. Вот куда зверь мой рвется. Осознанное подсознательное, черт побери. Ведь сама суть заключена не в плотском удовольствии, а в процессе в наших головах. Инстинкты инстинктами, а украшение и изюминка секс-отношений в мозгах. Иначе животное. Эка меня занесло». Порно на компьютере стало раздражать, и Свирин включил фильм «Убить Билла, часть I». Чудненький фильм – и в тему. Видимо, этот Билл – такая сволочь, что его действительно стоит непременно убить. На экране Турман все к Биллу подбирается. Такая настойчивая девочка! Интересно, подберется? Достал он, наверное, Уму. Очень достал. Плохой парень. Нехороший. А Билла так и не убили.

Красный «Гольф» с мужчиной за рулем и двумя женщинами на заднем сиденье мчался по шоссе. За рулем был Медуза, на заднем сиденье Лика и Любаша. Если не знать предысторию с похищением, то можно было подумать, что компания друзей выбралась на отдых. Но внутри машины атмосфера была напряженная, впрочем, вне машины тоже – все замерло в ожидании грозы. Мужчина за рулем чувствовал, что у него иссякла энергия.

Собиралась гроза, над горами сгущались тучи. Перед грозой Виктор, он же Медуза, чувствовал всегда себя как-то особенно – с каждой минутой нарастала тревога, все нервные клетки получали сверхчувствительность. Он знал, что в такие минуты не совсем принадлежит себе, он был слишком зависим от стихии. А потом проливался дождь, ударяла первая молния, и он чувствовал облегчение. Становилось необычайно легко и даже радостно. Но перед грозой было трудно. Он знал эти свои особенности, поэтому ждал грозы, чтобы вслед за ней пришло облегчение и освобождение.

По шоссе мимо них мчались чужие машины с чужими людьми и чужими судьбами. Это были люди живущие нормальной жизнью, чего нельзя было сказать о мужчине и женщинах в красном «Гольфе». Их ситуация имела мало общего с нормальностью.

Над горами ударила молния, и сразу же машину догнал ливень. Он хлестал по крыше, ветровому стеклу и боковым окнам красного «Гольфа». Машина еле двигалась сквозь пелену дождя. Теперь красный «Гольф» напоминал небольшую копию Ноева ковчега среди разбушевавшейся стихии.

Пролился дождь, и мужчина за рулем красного «Гольфа» почувствовал облегчение.

Дождь лил не переставая, время от времени молнии озаряли степь и лесополосы с абрикосовыми деревьями вдоль дороги.

Одно из двух – или в Предгорном районе наступил сезон дождей, или это небо, не выдержав человеческой глупости, оплакивает их безумные поступки.

Подруги, сидящие на заднем сиденье, активно общались на извечные дамские темы – кто виноват в том, что жизнь не удалась (конечно, не они сами) и что с этим всем делать.

Иногда молодые женщины понижали голос до едва различимого шепота, и тогда он переставал их слышать. Доносились только отдельные слова, сказанные с особыми эмоциями. В один из таких моментов, когда голоса понизились почти до шепота, он вроде бы расслышал, что Любаше удалось убежать от своего сутенера по пути в Петербург.

«Значит, все же проститутка, – отметил он про себя. – А может, послышалось? Последнее время я во всех красивых женщинах готов видеть только стерв и проституток».

Последующий треп был вполне светским. И это поражало. Ведь одна из подруг была взята в заложницы, а ее подруга вот так просто подсела к ним в машину, словно в обычную попутку.

– Ты не представляешь, как я устала, – жаловалась Лике ее подруга Любаша. – Чувствую себя как загнанная лошадь. Это не жизнь, а борьба – постоянная, день за днем, за все – за деньги, за место под солнцем. Иногда мне кажется, что я больше не могу. А все удивляются, что я не жалуюсь на отсутствие аппетита и не толстею. В день несколько километров я пробегаю пешком галопом – за мной не угнаться, а сколько нервной энергии трачу. Как все надоело, вся эта суета. Тут у меня столько дел, я вся в бегах, кругом идет голова.

— А это место под солнцем вообще-то нужно?

— Мне – да, иначе я не могу, – Любаша говорила уверенным тоном.

— А что оно представляет из себя – твое место под солнцем?

— Мне кажется, для меня главное – иметь возможность купить необходимое, стараться ни от кого не зависеть в материальном смысле, иметь уважение… Только так я чувствую себя человеком. Не так много, мне кажется, я вообще не очень честолюбива. Хочу родить ребенка через пару лет и суметь его прокормить сама. А так чувствую себя рабочей лошадью. У меня никогда не было рядом мужчины, который бы меня баловал, все только у меня просили. Почувствуй себя слабой, как же… – Она на мгновение закрыла лицо красивыми руками.

— Ну нет, конечно, я себя лошадью не чувствую, – вздыхала Лика. – Я так много не работаю. На меня где сядешь, там и слезешь… Страшно ленивая. Я в том смысле себя человеком не чувствую, что не уважаю себя.

Любаша качала головой:

— Опять ты за старое… Если сам себя не любишь и не уважаешь, кто ж тебя любить и уважать будет?

— Никто.

— Вот именно… Разберись в себе, в тебе много хорошего. Зачем же так? Ты достойна любви, в том числе и самой себя.

— Слушай, а может, ты знаешь, за что меня любить можно, только не в общих словах, а конкретно. Я так хотела у тебя об этом спросить, ведь ты единственный человек, который меня знает с детства, кроме мамы… – Лика уже почти не говорила, шептала.

— Вот что я обнаружила в тебе хорошего: ты добрая, нежадная, умная, я хорошо себя чувствую с тобой, твое присутствие меня успокаивает, отзывчивая, стараешься понять многих людей. Мне кажется, это называется «душевная».

— Ты просто перечисляешь качества. А я спрашиваю, за что меня можно любить.

— Может, я чего-то не понимаю? – удивлялась ее подруга. – А за что любят? Не за внешность же. И не за ум. Можно быть умным и свой ум использовать не во благо. А ты добрая. Поступки твои в большинстве своем достойные.

— Вот именно: за что любят или не любят – это великая тайна.

— Я тебя люблю за то, что перечислила, – довольно резко оборвала ее Любаша. – Какой любви ты хочешь? Ты просто жертва рекламы. Я поражаюсь: везде – в рекламе, в статьях и интервью любимых женщин известных людей – утверждается, что показать женщине, что любишь, можно дорогими украшениями. Это навязывается изо дня в день, просто вбивается в башку. Я бываю в шоке. По ТВ рекламные сюжеты: подарил жене машину – и она перестала отказывать тебе в близости, сразу стала улыбаться и сюсюкать. Я как приду со своей работы… А там у меня сама знаешь что…

А тут еще сюжетец такой по ящику – тошнит, честное слово.

— Дамы, вы бы хоть меня постеснялись, – сделал замечание сидящий за рулем мужчина. – Вы совсем забыли, что рядом мужчина.

— Вот еще! Мужчина! Видали мы таких в разных позах, – фыркнула Любаша. – Стесняйся сам.

— С чего бы это?

— А тебе что, в детстве не объяснили, что подслушивать нехорошо?

Он хотел ответить, но только с шумом выдохнул воздух.

— И похищать беззащитных девушек тоже нехорошо! – продолжала Любаша.

Он снова не ответил. Улыбнулся, но улыбка получилась вымученной. И вид у него был неважный. Он явно нервничал, но изо всех сил старался держаться.

— Что ты молчишь? Можно похищать девушек?

— А тебя никто и не похищал! Ты сама влезла в мою машину! Да и какая из тебя девушка? Посмотри на себя.

— Сейчас посмотрю. С этими словами она достала из сумочки компактную пудру и стала изучать свое холеное, но уставшее лицо в маленьком зеркальце.

В конце концов разговоры надоели, и Любаша задремала.

Над горами, как предзнаменование чего-то недоброго, сгустились тучи, иногда разрываемые молниями.

— Нет! – вскрикнула Любаша во сне.

— Проснись, Люба!

Она с трудом очнулась.

— Ерунда какая-то, – сказала она, проснувшись. – Бред.

— Что такое?

— Мне приснилось, что мы все трое в одной постели.

— Трое?

— Да, я, ты и этот, – Любаша кивнула в сторону мужчины, сидящего за рулем.

Он засмеялся. Неожиданно для самого себя. Тяжесть и напряжение спали, с первыми каплями дождя, а гроза его возбуждала, придавала силы.

— Что смешного?

— Ну и как нам было? – спросил он, продолжая смеяться. Он тоже представил этот вариант втроем, и нельзя сказать, что был бы против. И эти их постоянные разговоры про «любят, не любят» тоже заводили.

— Бывает и лучше, – отрезала она.

Но он продолжал веселиться. Как будто его подключили к большой небесной розетке и молнии давали энергию, которой раньше не хватало.

— Ненормальный! – бросила Любаша. Когда она сердилась, крылья ее узкого носа вздрагивали.

— Я знаю, – сказала Лика, что это значит.

— Что?

— Этот сон, – Лика невозмутимо смотрела в окно на движущиеся пейзажи, – неспроста он тебе приснился… Я видела, как он на тебя смотрел, еще там, в чебуречной…

— Как-то по-особому?

— Да, у него просто потекли слюни, когда он смотрел на тебя. У него, наверное, лет пятнадцать не было женщины.

— Может быть, – согласилась Любаша, – на вид он какой-то озабоченный.

— А ты знаешь, что он про тебя спрашивал в чебуречной? – продолжала Лика.

— Помолчи, – приказал Медуза. – Не надо.

— А что такое? – заинтересовалась Любаша.

— Он говорил…

— Я же попросил тебя, – резко оборвал ее Медуза.

— А что здесь такого? Что плохого, что ты засмотрелся на привлекательную женщину? Ведь ты не голубой? Понравилась женщина, что здесь такого? Или это не соответствует профессии похитителя и убийцы?

— Не оскорбляй меня, я хорошо знаю свое дело.

— А если ты хорошо знаешь свое дело, то скажи: мы долго еще будем колесить по Ставропольскому краю? Или у вас есть план, Мистер Икс? – съязвила Лика.

Да, вопрос был хороший, потому что ему самому стало казаться, что дороги, по которым они ездят, бесконечные. И конца им не будет. И они до скончания века будут колесить, колесить. Они станут легендой. На их красный «Гольф» люди будут показывать, как на «Летучий голландец». Это было похоже на какое-то наваждение.

Машина, две женщины в салоне, силуэты гор, нескончаемый дождь. Нет, он определенно не контролирует ситуацию. Но нельзя дать им это понять. Иначе он проиграет. Поэтому он сказал:

— План есть. Он прост, как все гениальное. Мы перестанем колесить по Предгорному району в тот самый момент, когда ты вызвонишь Абзаца и скажешь, где ему надо быть, чтобы обменять тебя на пистолет системы Кухенройтера. Потом мы встретимся в этом месте. Состоится акт передачи. И все уставшие, но довольные вернутся по домам. Есть еще один вариант – Абзац дозвонится до нас, – при этих словах он продемонстрировал телефон «Нокиа», который, как оказалось, все время был при нем, но ни разу не звонил.

— В таком случае мы будем кататься вечно, – обреченно сказала Лика.

— А что ты предлагаешь?

— Хотя бы кататься с пользой. Осмотрим местные достопримечательности, а то ты все возишь нас возле старых скотомогильников, водишь меня в вонючие чебуречные.

— А ты хотела бы ходить со мной по роскошным ресторанам?

— Я не хотела бы с вами ходить никуда!

— Тут уж ничего не поделаешь. Придется.

Лика вздохнула.

— Это временно, скоро все кончится, – успокоил он ее.

Навстречу «Гольфу» двигалась фура, на боках которой красовались какие-то огромные грязно-розовые туши, похожие на только что освежеванные тушки кроликов. Отвратительно. Он даже передернулся, но успел прочитать: «Матрасы. Приятной вам ночи!» Так это была реклама матрасов. Именно так – с восклицательным знаком после пожелания приятной ночи. Имели ли создатели матрасов при этом в виду ночь спокойную с приятными сновидениями или нечто иное?

Из радиоприемника неслась песня «Позови меня тихо по имени» в исполнении группы «Любэ», когда красный «Гольф» въезжал в окрестности Кисловодска к ущелью реки Аликоновки, где расположены Медовые водопады. Эти места были чужие для Медузы. Он подумал о том, что когда-то давно мог бы приехать сюда с семьей – с женой и сыном – как туристы. Могли бы, но не сделали этого. Они вообще мало куда ездили. А ведь столько замечательных мест на земле! Например, вот эта долина – живописная и сказочная, здесь просыпается в душе что-то детское, невозвратное.

На пути к Медовым водопадам в глубокой каменной лощине находится скала, которую называют Замок коварства и любви.

В теснине, между огромными гранитными скалами, шумели водопады, разделенные обвалом на два небольших каскада. Выше самого высокого водопада – еще один небольшой водопад.

Любаша выступила в роли экскурсовода и пояснила: «Раньше в скалах у водопадов, в трещинах, расщелинах и углублениях обитали многочисленные рои диких пчел. Во время летних ливней соты пчел размывались дождевыми водами, и тогда по скалам стекали густые янтарные струйки меда. Пчел давно нет, а название сохранилось».

– Занятно, – сказал Медуза. – Жаль, что пчел больше нет. Ведь если нет пчел, значит, и нет меда, а если нет меда, то и водопад совсем не медовый.

— Зато здесь должна быть турбаза, – сказала Любаша, – на которой я предлагаю остановиться и заночевать. Потому что вечно ездить на машине мы не можем.

Перед турбазой они сразу же нашли место для парковки.

— Интересно, есть ли тут кто живой, – произнесла Лика, выходя из машины.

Живые на турбазе были. Более того, здесь оказались рады неожиданным клиентам. Они заказали два номера: один для Любаши, второй для Медузы и Лики. Лика была заложницей, поэтому ее надо было сторожить и не спускать с нее глаз. «Скажи спасибо, что не надеваю тебе наручники и не заклеиваю рот клейкой лентой», – проворчал Медуза в адрес Лики, которая всем видом демонстрировала возмущение таким соседством.

— Да, но впереди ночь, – отозвалась Лика.

Выдавая незамысловатые постельные принадлежности, горничная поспешила рассказать стандартную легенду, объясняющую происхождение названия Замка коварства и любви.

Такие легенды стабильно рассказывают во всех местах, где есть что-то высокое или глубокое и туристы, способные это выслушать. Если есть большое озеро, то в нем обязательно кто-то утопится от большой любви; если высокая скала или замок, с них в обязательном порядке должен сброситься несчастный влюбленный.

Так и здесь горничная уверенно поведала, что свое поэтическое название причудливые скалы получили после трагедии, которая произошла во владениях местного князя. Она сказала, что когда-то здесь жил богатый князь, сердце которого было подобно куску ржавого железа.

В этом месте рассказа Лика кивнула Медузе и сказала:

— Совсем как у вас, Виктор. Вот такое и у вас сердце – из ржавого металла. И сам вы – ржавый Терминатор.

— А при чем тут ржавое железо? – спросил Медуза. Слова о куске ржавого железа живо напомнили ему о пистолете системы Кухенройтера, который он должен добыть для заказчика. Да, именно так, он тут для того, чтобы добыть ржавый кусок железа. А с ним две женщины, которые целиком и полностью зависят от него (по крайней мере, одна из них – точно), а сам он зависит от куска ржавого железа и пары негодяев, пославших его сюда.

А горничная, ощупывая влажноватые подушки и байковые одеяла, продолжала:

— Сердце у князя было как кусок ржавого железа, потому что он не знал ни любви, ни жалости. Единственную свою дочь, выросшую одиноким цветком среди диких скал и серых камней, князь любил и лелеял, берег от чужого глаза и держал взаперти. В детских играх она знала лишь одного мальчика – сына старого чабана. Быстро бегущие годы превратили подростков в красивых юношу и девушку. Между ними родилась страстная любовь, но она принесла только горе. Не отдавал чабану князь свою любимую дочь. За ней приехал богатый и знатный жених. Помертвел чабан. Побледнела девушка.

Приходит конец, и решили они: лучше умереть, чем разлучиться. «Умирать с любимой не страшно», – крикнул парень и прыгнул в глубокую пропасть. А девушка испугалась, вернулась домой и вышла замуж за богатого и знатного.

— С тех пор эти скалы стали называть Замком коварства и любви, – подвела итог горничная и, взяв чаевые, повернулась и вышла из номера.

— Эй, подождите, – крикнула ей вслед Любаша. – А выпить у вас что-нибудь найдется?

— У нас есть неплохое шампанское.

— Что значит неплохое?

— Местного производства.

— Местного так местного, – согласилась Любаша. – Организуйте нам пару бутылок.

— Две бутылки шампанского?

— Нет. Лучше сразу четыре. А там посмотрим.

Собрались в номере Любаши. Номер бы стандартный – ничего особенного. Даже глазу не за что зацепиться. Зато вид из окна прекрасный. Раньше, когда Лика путешествовала по разным странам как туристка, она обязательно фотографировала вид из каждого окна, каждого номера, где жила. Потом эти снимки грели ей душу сильнее, чем фотки с основными достопримечательностями.

Шампанское моментально ударило в голову.

— Это шампанское – лучшее из всего, что я пила в своей жизни! – кричала Любаша, прыгая на панцирной сетке кровати чуть ли не до потолка. – Вам оно нравится?

— Нравится! – визжала Лика.

— Мне никогда не нравилось так ни одно шампанское! – Любаша тянула Медузе пустой бокал для наполнения. – Как оно называется?

— Обыкновенное полусухое, – сказал Медуза, посмотрев на этикетку. И добавил со значением: – Это уже четвертая бутылка.

Бесполезно.

— Я еще две заказала! Две бутылки! – махала руками на стонущей и прогибающейся почти до самого пола сетке Любаша.

«Сейчас сетка не выдержит, – подумал Медуза, – и ты расцарапаешь свои роскошные конечности. А завтра мы будем выплачивать стоимость этого и без нас продавленного корыта».

— Заказала? Когда ты успела? – радовалась Лика.

— Уметь надо! Жизненный опыт ничем не уничтожишь!

«Так уж ничем, – подумал он, – дать тебе хорошенько по голове – и ни тебя, ни твоего жизненного опыта как не бывало».

Глаза обеих женщин лихорадочно сверкали и блестели от пота. Они слишком горячо жестикулировали и слишком много смеялись. Он тоже пил. Невозможно оставаться трезвым среди пьяных. Любаша пила, потому что сбежала от сутенера, от своей работы и теперь не знала, что ее ждет. Лика пила потому, что сначала стала брошенной женщиной, а потом – заложницей. Он тоже пил, потому что уже много лет ему была противна та жизнь, которую он вел, и сам себе он был тоже противен. Так они вместе напились полусухим шампанским. Все трое у подножья скалы под названием Замок коварства и любви.

Но со стороны все выглядело весело – они бесились, как подростки, впервые попробовавшие спиртное и захмелевшие от незнания меры.

Лика продолжала прихлебывать шампанское. Он подумал: «Ей бы перестать пить. Всем надо перестать. Причем немедленно. Прежде, чем что-то случится. А что-то должно случиться. Это как в природе: сначала накапливается напряжение, сгущаются тучи, а потом происходит разрядка – гром, молнии, ливень – неподконтрольная стихия вырывается наружу и проливается на головы».

Пробка очередной бутылки выскочила так быстро, что он не успел ее удержать. Белая пена струей ударила и облила с головы до ног Лику. Она только расхохоталась.

— Ты не Медуза, ты Медведь, – только и сказала она. – Неуклюжий медведь. Тебя можно показывать в цирке-шапито, ты бы там ездил на мотоцикле по стенам.

Любаша рассмеялась.

— Мне придется переодеться, – сказала Лика, – не могу же я быть вся мокрая. Противно.

Пошатываясь, она направилась в ванную, оставив дверь полуоткрытой. Было слышно, как она хихикает и что-то напевает. Потом послышался звук, как будто что-то упало. Тело. На кафельный пол. Только этого не хватало. Он поспешил ей на помощь, но она уже сама встала и осматривалась на предмет синяков, ссадин и ушибов. Все было чисто. На удивление.

— А вы знаете, кто часто падает? – спросила она с улыбкой, когда он подошел к ней.

— Знаю – пьяницы и алкоголики.

— Неправильно, – она покачала головой. – Часто падает тот, кто не имеет в жизни поддержки. Вот так.

Пьяна. Пьяна. Пьяна. Все трое пьяны. И он тоже пьян. Этого нельзя было допускать. Но тем не менее все трое пьяны.

Выходя из ванной, она попыталась проскользнуть мимо него, но он сделал шаг в сторону, и они столкнулись.

— Извините, – произнесла она.

Он ощутил ее гибкое тело. Из самых потайных глубин его существа поднялась и бросилась в голову горячая волна. Словно по молчаливому взаимному согласию, они резко отпрянули друг от друга. Но именно с этого момента в их отношения вкралось нечто новое – понимание, что это весьма возможно.

Любаша устала прыгать, растянулась на своей кровати и, сопровождая свои слова царственным жестом Клеопатры, произнесла:

— Все. Всем спать. Посмотрите на часы: уже завтра.

На часах действительно было «завтра», но до рассвета еще далеко. Ночь. Черная и влажная от дождя южная ночь. Он устало зевнул.

— Ладно, действительно пора спать.

Они вышли в коридор. Лику покачивало. Он придерживал ее. Хихикая, Лика извлекла из кармана ключ и попыталась открыть их общий номер. Ключ упрямо не хотел попадать в скважину, царапал замок.

— Нет, так дело не пойдет, – он забрал ключ и довольно легко открыл дверь.

Лика пробормотала слова благодарности и попыталась проскользнуть в номер, закрыв за собой дверь.

Он остановил ее.

— Ты, наверно, забыла, что у нас один номер на двоих, так что придется нам зайти вместе…

— Ну конечно, – с досадой проговорила она и, пройдя в номер, с размаху плюхнулась в кресло.

Он осторожно закрыл двери.

Молнии, разрывающиеся в небе, придавали ему смелость и уверенность. Он чувствовал электрический ток в крови. Лика сидела в кресле, скрестив перед собой длинные, невероятно красивые ноги, и щелкала зажигалкой, рассматривая вылетающее пламя. Он подошел к креслу и опустился на пол у самых ее ног.

— После всего, что было, как можем мы так просто расстаться? – спросил он.

— Боже, как вы высокопарно выражаетесь, – с иронией произнесла она. – Сейчас вы должны сказать что-то вроде «моя любовь сильна, хотя и родилась во мраке ночи».

Он положил руку на ее обнаженное колено. Она отпрянула, как будто ее ударило током. Вскочила, будто совсем не была пьяна.

Но он был полон уверенности, полон до крайности, с ним давно такого не случалось. Он взял ее за плечо. Она отшатнулась.

— Это смешно.

— Смешно? Что смешного в том, что каждый человек ждет того, кто его полюбит? Мы оба хотим любви. Неужели мы не заслужили этого?

Он подумал, что эта красивая женщина тоже страдает от воспоминаний, от любви… И так получилось, что он тоже стал орудием провидения, рока. Но теперь все это для него отступило на задний план. Во всем мире для него остались только два человека – он и она, и еще молнии за окном, которые сотрясали воздух, землю, горы и человеческие души.

Чтобы не упасть, она прислонилась к стене. Сильным движением он вдруг обнял ее и поцеловал. Она закрыла глаза, как будто этот поцелуй обжег ее, и со страстью и отчаянием ответила ему тем же.

— Нет, нет, – вдруг заговорила она.

— Что такое?

Он чувствовал, как она взволнована и потрясена.

— Понимаете ли вы, что все будет напоминать вам, что я когда-то принадлежала ему? – Ее грудь волновалась, волосы отливали золотистым светом.

— Я не понял…

— Смотрите, – продолжала она. – Смотрите внимательно. Все, что во мне есть, принадлежало ему. Я сама думала, что прошлое можно вычеркнуть и забыть, но это невозможно. А вы все равно хотите убить его за эту ржавую железяку.

Лика разразилась истерическим смехом. Его лицо омрачилось. Ее не покидало ощущение, что она стоит на пороге предательства.

— Вряд ли я это сделаю, – сказал он.

— Да, но вы хотели бы сделать это.

— Нет, – сказал он, тряхнув головой, – этого не будет. Убийца обретает не радость победы, а тоску. Он убивает, но не побеждает. Пусть он остается жить.

Он притянул ее к себе, схватив за золотистые волосы. Наверное, он причинил ей боль, потому что она сдавленно и обиженно вскрикнула. Она уперлась руками ему в грудь, пытаясь вырваться. А он сказал ей очень тихо:

— Твоя любовь будет принадлежать мне, а не ему.

— Так нельзя, – возразила она, отступая к двери стенного шкафа. – Это…

— Что?

— Это неправильно!

— Почему?

Отступая, она уперлась спиной в дверь стенного шкафа, нащупала ручку и тут уже сообразила: это не выход из номера, а всего лишь стенной шкаф. Дальше отступать некуда. В шкафы она любила прятаться в детстве. К сожалению, детство кончилось. Прятаться в шкаф глупо и бессмысленно.

Он снова привлек ее к себе, на этот раз она не сопротивлялась, поцеловала его в губы с какой-то иступленной страстью. Потом откинулась назад, как бы желая перевести дыхание. Дверь стенного шкафа приоткрылась, и Лика чуть не упала в пыльную, душную глубину. Он не дал ей упасть, удержал сильной рукой.

Их тела сплелись, возбуждая желание в обоих. Он видел, как потемнели и затянулись поволокой ее ореховые глаза. И вдруг снова:

— Не хочу… Пусти меня…

Он нежно погладил ее и прижал к себе. Он чувствовал, что внутри у него все горит огнем, пока ее золотистые ореховые глаза неотрывно смотрят на него. Она смотрела ему прямо в лицо.

— Это все шампанское. Я такая пьяная, так страшно напилась…

— Не надо, – перебил он, – не вини себя. Мы оба пьяны, но это ничего не значит.

— Значит, – упрямо заявила она. – Потому что это все ненастоящее.

— Что ненастоящее?

— Все!

— Хорошо. Тогда мы не будем больше пить.

— Совсем никогда?

— Ну, если только ты захочешь.

Она не сказала больше ни слова. Только смотрела на него. Он поцеловал ее и прижался всем телом, крепко сжимая в объятиях.

Она уже не сопротивлялась. Золотистые ореховые глаза, потемневшие до черноты, закрылись. Он перенес ее на кровать.

Потом она свернулась клубочком, прикрыла рукой глаза и глубоко вздохнула. Заснула. Лицо ее уткнулось в подушку. Вид этого изящного и желанного тела вызвал у него чувство вины. Неожиданно вспомнилась фура на дороге с рекламой огромных грязно-розовых матрасов и пожеланием приятной ночи с восклицательным знаком в конце предложения. Теперь слова рекламы, на мгновение замеченные по дороге, казались ему пророческими. Ночь для него действительно была необычной… и приятной. Необычно приятной. Как никогда приятно! Только при чем здесь фура и грязно-розовые матрасы? Мысли путались. Спросить у Лики?

Она крепко заснула. Лежит перед ним. Спит. Такое беззащитное тело. Жизнь человека вообще… Что может быть незащищеннее? И она доверилась ему, а он даже не знает, что придется с ней сделать. Не знает, чем закончится вся эта история. Жизнь – не книга и не видеокассета, где можно пролистать страницы или промотать пленку, чтобы узнать, что будет в конце. И существует ли этот предопределенный конец или человек своими поступками может менять сюжет? Он подумал, что у человека есть свобода выбора. Он укрыл ее одеялом и на цыпочках вышел в коридор, решил выйти на улицу освежиться, привести в порядок мысли и чувства.

Только в коридоре он почувствовал, до какой степени пьян. Ему показалось, что пол под ним то поднимается, то опускается. Голова раскалывалась от боли. Чертово шампанское! Он повернулся назад к номеру, но движение оказалось слишком резким, закружилась голова, и он схватился за стенку. И тут же услышал ироничный смешок.

— Ну, и как вам было?

В раскрытых дверях соседнего номера стояла Любаша, она смотрела на него в упор и улыбалась. Выглядела она трезвой и свежей. Казалось, что количество выпитого шампанского на ней совершенно не отразилось. Вопрос ему не понравился, он не хотел, чтобы в этот момент его кто-то видел. Он опустил голову и ничего не ответил. Внезапно на него навалилась ужасная слабость.

— Тебе хорошо? – спросила она.

На ней был тонкий, полупрозрачный халатик. Черный. Очень короткий. Распахнутый на груди. Туфли она сняла. На пальцах босых ног – ярко-красный лак.

— Мне нормально! – хрипло выдавил он.

— Может, еще? – вид у нее был вызывающий.

Он мрачно посмотрел на нее.

— Я что-то не так сказала?

— Бесстыжая, – пробормотал он, понимая, что выглядит в данный момент совершенно нелепо.

— Бесстыжая!? – расхохоталась она. – А по-моему, в машине, когда я сказала про секс втроем, ты был не против. Или я ошибаюсь?

— Вы подруги или я ошибаюсь? – в тон ей ответил он. – Лика говорила, что вы дружите с детства.

Она опять рассмеялась, но на этот раз совсем беззлобно, по-детски. «А может, стоит попробовать?», – подумал он. Пошатываясь, он подошел к ней и прижался всем телом, поцеловал. Она извивалась в его объятиях, пытаясь оттолкнуть. Ну не станет же она кричать? Еще несколько секунд – и ей надоест сопротивляться, и она сделает то же, что подруга.

Вдруг он почувствовал боль. Она резко ударила ему локтем в нос. Он отшатнулся, из носу хлынула кровь. Удар был неожиданный и достаточно сильный. Кровь на лице оказалась обжигающе горячей.

Любаша извлекла из кармана своего полупрозрачного черного халатика такой же черный из очень мягкого материала носовой платок и подала ему.

— Прости, но ты сам виноват, – голос ее звучал ровно и спокойно.

— Я виноват!? По-моему, виновата ты! – начал он, пытаясь остановить кровь с помощью дамского носового платочка.

Он умолк, глядя в ее широко раскрытые глаза. Стыд обжег его горячей волной. Видимо, они действительно слишком много выпили, достаточно, чтобы потерять рассудок. Но ведь она начала первая, фактически предложив себя. Он помнил, что в делах об изнасиловании это квалифицируется как «провоцирующее поведение жертвы».

Она его спровоцировала, а он поддался, а только что говорил высокие слова о высоких отношениях. Какой дурак!

— Да, я скотина, – он мешком опустился на пол возле стены. Кровь еще продолжала сочиться из носа.

— Расслабься, – Любаша сделала успокаивающий жест рукой. – Это так, психологическая обкатка. Проверка на предмет того – «все ли мужики козлы». Лика – моя подруга. И к сексу втроем у меня отношение отрицательное. Я имею в виду в жизни, а не на работе…

— Так ты все-таки это самое… – он не договорил.

— Да, – спокойно ответила она. – Я как раз «это самое». Есть много всяких слов и названий для «этого самого».

— Я знаю, – пробормотал он.

— Эти слова все знают, но давай сегодня без них, – предложила она. – Если ты подождешь минуту, я накину что-нибудь более приличное и мы выйдем на крыльцо покурить, а заодно и поговорить. Если ты не против. Вставай, – она протянула ему руку.

— Ты совсем не выглядишь пьяной, – заметил он, когда они сидели на крыльце.

Все стало на свои места. Было просто и хорошо. Сейчас ему даже трудно было представить, что еще пару минут назад он домогался этой женщины в коридоре. А она правильно сделала, что дала ему в нос – пустила дурную кровь. Ее нельзя было домогаться. Это подруга.

Дождь кончился. На темном бархатном небе сияли звезды. Да, такое небо можно увидеть только здесь, на Кавказе, – высокое небо, полное ярких звезд. Когда смотришь в такое небо, действительно слышишь, как «звезда с звездою говорит».

— А что ты понял из своей тюремной жизни?

— Я вывел для себя правило: «Жаловаться бесполезно, от этого станет хуже!»

— Тебя били?

— В камере – нет. Странно, да? Ведь по идее должны были. А менты – да. Все потому, что я объявил голодовку.

— А почему ты объявил голодовку?

— Потому что я был невиновен. Я не сделал ничего из того, в чем меня обвиняли. Я объявил голодовку в знак протеста.

— Тебе что-нибудь удалось доказать таким способом?

— Нет, они только обозлились. Пытались насильно кормить через специальный зонд. Продолжали бить. Один раз били так, что я мешком свалился на пол и, несмотря на удары сапогами, уже не поднимался. Потом прибежали врачи и под руки затащили меня в кабинет, положили на кровать. Как я узнал потом от доктора, у меня просто остановилось сердце. Я пришел в сознание и увидел перед собой человека в белом халате. Потом мне кололи что-то в вену, давали нюхать нашатырь и били по щекам. Затем пришел начальник медчасти и спросил, буду ли я продолжать голодовку. Услышав «нет», приказал: «Все, в больницу его». Желудок уже отказывался принимать любую пищу. И только на уколах глюкозы кое-как поддерживалось общее состояние. Потом меня выписали из госпиталя в общую камеру. Мою вину не доказали. Сломали, но не опустили. Погоняло, правда, сокамерники придумали отвратительное – «Медуза». Разве я похож на медузу?

— Не думай об этом. – Она докурила сигарету, но не затушила ее, и уже начал гореть фильтр.

— Сейчас пальцы обгорят. – Он забрал у нее окурок и бросил в решетчатую пепельницу, стоящую у двери.

Двор блестел под высокой луной. Он легко и аппетитно вздохнул. Только сейчас он почувствовал необычайную чистоту ночного воздуха.

Любаша сделала неопределенный жест рукой, как будто звезда эстрады, небрежно приветствующая надоедливых, но постоянных и верных поклонников. «Нет, все же она основательно пьяна, – отметил он про себя. – Просто хорошо держится. С такой профессией, когда пьешь каждый день, от устойчивости к алкоголю до алкоголизма один шаг. Сначала пьет, пьет – и вроде бы ни в одном глазу. Все говорят: «умеет пить». А потом в один момент – хлоп. И все – алкоголичка».

— Значит, из своей тюремной жизни ты понял, что нельзя жаловаться. А что ты понял из своей ментовской жизни?

— Из ментовской? – он задумался. – Что нельзя трепать языком, потому что созданы целые сети, даже паутины «стукачества» и сплетничества. «Шестерки» есть в каждой службе и каждом отделе. В милиции этого много. Особенно трудно приходится молодым сотрудникам. С первых дней работы молодой сотрудник должен показать себя. Эти дни решают все. Во-первых, выяснится, будут потом на тебе возить воду или нет. Легко стать обычным винтиком, который будут крутить во все стороны. Еще ни в коем случае нельзя выделяться среди остальных – это не поможет продвинуться наверх по служебной лестнице. Чем лучше будешь работать, тем больше будут сваливать на тебя. При этом в кабинетах бывают ночные застолья с большим количеством водки, где во главе стола может находиться известный всем преступник, хорошо знакомый с уголовным розыском… Уголовный розыск – самая привилегированная служба. Обычно сотрудники этой службы являются любимчиками начальства – молодые люди спортивного телосложения, которые всегда, кроме дежурств, одеты в штатскую одежду. В этом отделе нет случайных людей. Если такие и попадают сюда, то быстро «вылетают». Работе оперативников содействуют целые сети осведомителей и «стукачей». Оперативники имеют доступ к разным уликам и секретным базам данных. Задействован также тайный – негласный – слуховой контроль и контроль телефонных переговоров. Оперативники не гнушаются использовать и физическую силу. «Ласточки», «темные», выкручивание рук и ног и другие приемы добывания нужной информации – их «оружие». Человек, задержанный по подозрению в совершении преступления, перед тем, как попасть в руки к следователю, пройдет по кругу через все кабинеты оперативников. К следователю он попадет уже обработанным и хорошо подготовленным к допросу. При допросе оперативники всегда интересуются по телефону у следователя, как подозреваемый дает свои показания. Если он «начинает идти в отказ» и допрос идет без адвоката, то вызывается оперативник, а следователь выходит за дверь. Через несколько минут будет все в порядке…

– И какие выводы ты сделал для себя? – она роняла эти отрывочные вопросы почти машинально, совсем не слушая ответы.

Но для него было важно выговориться. Когда-то это надо было сделать. Он устал держать все в себе. С годами ноша стала невыносимой. Так что выговориться надо было в любом случае. Почему бы не здесь и не сейчас – под высокой луной, перед женщиной, – доброжелательной, готовой выслушать. Поэтому он продолжал говорить. А ведь еще пару дней назад невозможно было даже представить, что он так запросто будет говорить о том, о чем и думать не хотелось.

Он прерывисто вздохнул и произнес, чуть понизив голос:

— Понимаешь, выводы для себя я сделал слишком поздно… К сожалению. Мне не место было ни там, ни там. Я не должен был сидеть в тюрьме, но я и не должен был работать в милиции. И я не должен делать то, что делаю сейчас.

— А знаешь, что я тебе скажу, – произнесла Любаша, глядя в пространство, – везде есть хорошие люди.

— Что!? – он помотал головой, словно пытаясь освободиться от наваждения.

— Все можно изменить. Прошлое не имеет значения. Будущее – вот что главное, – проговорила она задумчиво, глядя на крупные искристые звезды на бархатном южном небе.

— Будущее, – повторил он, и тут же крупная холодная капля, сорвавшись с карниза, угодила ему прямо за шиворот. И от этого холода под рубашкой стало необычайно приятно. Он почувствовал, что он жив, что прошлое не имеет значения и что все будет так, как он захочет!

День получился очень длинный, а ночь еще длинней.

— Говорят, что ты иногда представляешься как специалист по альтернативному разрешению конфликтов. Это правда? – спросил, позевывая, Паша.

— Правда.

— А почему?

«По кочану», – хотел ответить Абзац, но передумал хамить так примитивно, вместо этого он сказал:

— Потому что я и есть специалист по альтернативному разрешению конфликтов.

Паша хмыкнул.

— Что ты фыркаешь? Знаешь, что такое АСРК?

— Ужас какой-то…

— Это альтернативные способы разрешения конфликтов, – пояснил Абзац.

— Что это за способы?

— Их много, но я признаю только три…

— А именно?

— Первый – убийство, второй самоубийство…

— А третий?

— Третий – избегание.

— Вот и поговорили, – Паша откинулся на спинку сиденья.

Абзац вел машину, всю ту же бежевую «копейку», которую непременно надо было вернуть хозяину, – чем быстрее, тем лучше. Абзац знал, что он это сделает, обязательно сделает. Он не бросит эту машину на дороге, он вернет ее во двор за зелеными крепкими воротами, где растет грецкий орех, где стоит дом, в котором он целую ночь чувствовал себя в безопасности. Чувствовал себя просто и легко, как в детстве. Абзац вспомнил, как Николай рассказывал ему про пьяного ежика на спиртзаводе. Ему показалось, что он слышит спокойный голос Николая: «Ежик лежал как-то неприлично, непристойно выставив брюхо вверх, развернутый. Седоватая шерстка, которая под колючками на пузе, вся видна. Я думаю: «Сдох, что ли?» Потрогал его: нет, шевелится». Абзац представил пьяного ежика и невольно улыбнулся, хотя по сути история была печальная… Ведь ежик – неразумное и безобидное существо, а люди смеха ради приучили его к спирту. Невесело. Вдруг он вспомнил, как еж расправляется со змеями, вспомнил его острые мелкие зубки и алый язычок между ними. Да, насчет неразумности и безобидности ежа он поторопился. Но пьяный еж – не боец, он опускается, жрет кильку из банки и забывает, для чего его создала природа. Пьяный еж становится уязвим.

Абзац почувствовал себя старым пьяным ежом, потерявшим бодрость и боевые качества. Вот так бы лечь брюхом кверху и лежать… А нельзя, вмиг подкрадутся и возьмут за брюхо.

Абзац искоса взглянул на Пашу, который сосредоточенно молчал, сидя рядом с ним на переднем сиденье. И это тот человек, который собирается его убивать?! Интересно, каким образом? Ведь он не умеет! Главное – зачем? Какой смысл в этом убийстве? Это наказание за то, что он не справился с заданием? Но о не исполненной работе рано говорить. Да, не все так быстро и гладко, как хотелось бы. Да, в первый же вечер после его прибытия на Кавказ погиб Одиссей, который должен был передать пистолет. Но это местные разборки. Абзац здесь ни при чем. Он не попытался «соскочить», не собирался присваивать пистолет. Он даже не воспринимал эту работу всерьез.

Абзац вспомнил, как говорил ему про пистолет Одиссей: «Люблю его рассматривать». Это он говорил за несколько минут до гибели. И тот второй парень – Вася, который выхватил пистолет и убежал. Недолго же ему пришлось бегать!

Зачем им всем пистолет убийцы Мартынова? Сама история с дуэлью – нелепая по своей сути. Как и выстрел, который прозвучал после слов Лермонтова «Я в этого дурака стрелять не буду».

Похоже, что в день дуэли никто никого убивать не собирался.

И сами слова Лермонтова «Я в этого дурака стрелять не буду» могут быть восприняты по-разному. Со стороны произнесшего их острого на язык поэта это могло звучать как «все, хватит, поехали домой». Для человека, который не особо осторожен в высказываниях, «дурак» не несет оскорбительную нагрузку. Ведь, когда Лермонтов хотел обидеть кого-то, он был более изобретателен. Никакого, ровно никакого смысла не вкладывал он в слово «дурак» в тот роковой день. Это легко доказывается. Стоит только представить произнесенную фразу без слова «дурак». Что получается? Получается: «Я в этого стрелять не буду». Фактически демонстрация мирных намерений. И сразу же выстрел. Ну, вылетело это слово «дурак». Вылетело некстати. А вслед за ним вылетела пуля. Тоже некстати. Ой как некстати. До сих пор отзывается. А сказал бы он эту фразу без слова «дурак». Может, все сложилось бы по-иному? Ну, баловала излишне своего единственного внука Мишу бабушка, не привык он следить за своими словами, фильтровать сказанное. Так иначе не был бы он поэтом!

А сколько раз приходилось Михаилу Лермонтову быть на грани? Как-то ему довелось вместе с тремя офицерами ехать в нанятой повозке до Георгиевска. Вот обстоятельства ссоры и несостоявшейся дуэли в пересказе Бороздина: «Он сумел со всеми тремя попутчиками до того перессориться на дороге и каждого из них так оскорбить, что все трое сделали ему вызов. Он вынужден был наконец вылезти из фургона и шел пешком до тех пор, пока не приискали ему казаки верховой лошади, которую он купил. В Георгиевске выбранные секунданты не нашли возможным допустить подобной дуэли – троих против одного, считая ее за смертоубийство, и не без труда уладили дело примирением, впрочем очень холодным».

Своими высказываниями Лермонтов доводил до отчаяния не только мужчин, но и женщин. Среди них была и Эмилия Александровна Клингенберг (впоследствии Шан-Гирей). Эмилия была настолько красива, что ее прозвали «Роза Кавказа». Эмилия благосклонно относилась и к поклонению Николая Мартынова, и к ухаживаниям Лермонтова. Лермонтов был опьянен ее мелодичным контральто.

Эмилия вспоминала: «В мае месяце 1841 года Лермонтов приехал в Пятигорск и был представлен нам в числе прочей молодежи. Он нисколько не ухаживал за мной, а находил особенное удовольствие дразнить меня. Я отделывалась как могла – то шуткою, то молчанием. Ему же крепко хотелось меня рассердить; я долго не поддавалась, наконец это мне надоело, и я однажды сказала Лермонтову, что не буду с ним говорить и прошу его оставить меня в покое. Но, по-видимому, игра эта его забавляла… и он не переставал меня злить. Однажды он довел меня почти до слез: я вспылила и сказала, что, ежели бы я была мужчина, я бы не вызвала его на дуэль, а убила бы его из-за угла в упор. Он как будто остался доволен, что наконец вывел меня из терпения, просил прощенья, и мы помирились, конечно ненадолго… Лермонтов и Мартынов постоянно пикировались, хотя были между собой на «ты»: Лермонтов называл его обыкновенно «Мартышкой» и иными кличками».

Иные клички были по-настоящему обидными – Горец, Кинжал, Дикарь.

Но не может человек постоянно балансировать на грани. Всегда найдется другой человек, который поставит точку. Найдется пистолет, из которого будет сделан роковой выстрел.

И кому понадобилось теперь ворошить прошлое? Для чего в наше время может понадобиться дуэльный пистолет? Для удовлетворения инстинкта коллекционирования? Или для того, чтобы в прямом смысле вызвать на дуэль политического оппонента или конкурента по бизнесу? Символично. Но нереально.

Время дуэлей прошло.

Дуэль по правилам – это честный поединок, за соблюдение условий которого отвечают и дуэлянты, и, конечно, секунданты.

Дуэлянты защищают свое оскорбленное достоинство. Мартынов понимал, что Лермонтов – великий поэт, но оскорбленное самолюбие победило. На момент дуэли Мартынов видел в Лермонтове не знаменитого поэта и своего приятеля, а врага, опозорившего его в присутствии дам. А Лермонтов в силу своего нервного характера позволял себе оскорбительные насмешки, не задумываясь о последствиях. Лермонтов оскорблял Мартынова, не желая дуэли. Он не собирался умирать.

Теперь все называют Мартынова убийцей. А если бы Лермонтов убил Мартынова? Можно было бы назвать Лермонтова убийцей?

Лермонтова застрелили потому, что он был из тех людей, которые умеют прямо высказывать свои мысли. А он не мог отвыкнуть говорить откровенно. Это очень трудно.

А за что хотят застрелить его, Абзаца? Это вопрос.

Чтобы не платить деньги? Так не такая там сумма…

Чтобы не оставлять свидетеля? Так он ничего, кроме подвального офиса с аквариумами вместо окон, не видел. Контора вполне может быть левой.

Голова шла кругом, и было такое ощущение, что все мысли крутятся по замкнутому кругу, проскакивая недостающее звено, которое никак не удается нащупать. Абзац мучился, роясь в памяти в поисках недостающей связи.

Среди предков Абзаца по материнской линии были дворяне. У них в семье было запрещено говорить о двух вещах – о болезнях и деньгах. А о чем сейчас все говорят? Только о болезнях и только о деньгах. Абзац помнил, как мать говорила: «Что такое деньги? Это вода, сегодня они есть, а завтра их нет! Они не решают никаких проблем! Что о них говорить? Только воду в ступе толочь!» Потом она работала в Эрмитаже, а по вечерам говорила: «Вы делайте что хотите, а я пойду в театр!» Она говорила, что богатство – это ничто. А ведь их семья потеряла после революции все, включая дом, библиотеку, рояль.

А вот Паша, который совершенно спокойно (по крайней мере, с виду) устроился на переднем сиденье, только об этом и мог говорить – о деньгах, болезнях, жратве, иногда сексе. Да и еще – рассказывать анекдоты.

— Так что это за надежный человек, которого послали присмотреть за Ликой, пока мы ищем пистолет? – спросил Абзац у Паши.

— А ты что, всех знаешь? – буркнул Паша.

— Не всех, а многих, – коротко ответил Абзац.

— Я не знаю, как его зовут. Он такой… – Паша задумался. – Голова приплюснутая, как у ящерицы, глаза такие странные, без выражения. Движется бесшумно, как тень. Вроде только что стоял рядом, а потом смотришь – и нет его, исчез. Одним словом, – подытожил Паша, – профессионал. На маньяка не похож, так что за Лику можешь не беспокоиться.

— Ты бы лучше помолчал.

— Да, – продолжил Паша. – На маньяка он не похож, но я слышал, что он вроде бы убил своего брата.

— Что!?

— Точно. Убил брата. Псих он или его просто считают таким… Но брата убил, когда пришел с зоны. Точно не знаю, что там произошло, – то ли брат не пустил его в квартиру, то ли тому показалось, что его не пускают, а дверь просто некому было открыть, потому что брата не было дома… Факт то, что ночью он пролез в квартиру через окно и убил брата. Зарезал. Ты не подумай, там никакой расчлененки не было, ничего подобного… Он его аккуратно… А брат был умница. В юности хорошо рисовал, на гитаре играл, пел песни «Битлз», между прочим. По-английски. Как говорится, подавал надежды. Только ничего из этого не вышло. Так вот, брата он убил, а сам исчез через то самое окно. Брата нашли. Сразу догадались, чьих рук дело.

— А ты откуда знаешь про брата?

— Слухами земля полнится. Да, говорят брата не сразу нашли. Несколько дней в квартире пролежал. Потом соседи учуяли неладное, вызвали ментов, те выломали двери. А там… Но он не садист, нет. То было дело семейное, а Лику он трогать не будет. Не думай. Он профессионал, ему за это деньги платят. С психами никто связываться не любит.

— Послушай, не говори мне такое под руку, – резко оборвал его Абзац.

— А что я такого сказал, ты сам же спрашивал, – обиделся Паша.

— Ты когда-нибудь окончательно запутаешься в своем вранье. Когда я у тебя спросил, ты сказал, что ничего не знаешь. А сейчас ты начинаешь выдавать такие подробности – и про окно, и про брата, который пел, играл и рисовал. Лучше помолчи.

— Уже молчу, – огрызнулся Паша и через секунду спросил: – А что это ты такой агрессивный? Сейчас наша главная проблема – пистолет. Так что будем делать все поэтапно – шаг за шагом. Сначала найдем пистолет, потом Лику, потом в Москву, потом получишь деньги. А про брата, которого он убил, это я так – к слову.

«А «убирать» меня ты будешь на каком этапе? – думал Абзац. – Конечно, после того, как я найду пистолет. А про убитого брата – это не «к слову». Это оговорочки прямо-таки по Фрейду. Просто ты сидишь и думаешь, как бы получше меня «замочить». А ведь всегда говорил, что я твой друг. Теперь ты сидишь и думаешь, думаешь… Только об одном – как это сделать? Вот поэтому ищешь себе оправдания в своей голове – вспоминаешь всякие случаи из жизни: один брата замочил, второй мать, третий отца… Ты пытаешься убедить себя, что на этом фоне пристрелить приятеля – дело житейское».

Абзац посмотрел на Пашу – казалось, что тот задремал. Он был неестественно спокоен, во всяком случае казался таким. Его карие глазки больше не бегали – они закрылись. Что с ним такое? Он будто наелся снотворного… Хотя известна такая реакция на стресс, когда человек, не справляющийся с психологической нагрузкой, начинает засыпать в самом неподходящем месте и в самый ответственный момент. Своеобразная защитная реакция организма.

В нескольких километрах от заброшенного скотомогильника Паша встрепенулся, протер глаза и попросил сделать санитарную остановку – притормозить у лесополосы.

«Неужели сейчас? – подумал Абзац, съезжая на обочину. – Главное, чтобы он не оказался быстрее меня».

Но нет, Паша действительно хотел санитарную остановку. Абзац постоял, покурил у машины. Пока курил, думал, что Паша вряд ли пойдет на это дело так – в открытую. Скорее всего подготовит ловушку. Абзац затоптал фильтр в придорожный песок и предложил пройтись – проветриться, размять, ноги.

Паша согласился, не побоялся.

Сначала пошли густые, перепутанные заросли. Все выше и гуще. Вскоре пришлось расчищать дорогу руками. Впереди виднелись стволы деревьев и высокая зелень.

Абзац остановился:

— Роща!

Паша посмотрел на часы и сделал недовольную гримасу.

— Да, роща! Странно, вроде бы ее не должно здесь быть.

— И все же она здесь есть.

— Что ж, идем дальше. Больше ничего не остается, – недовольно заметил Паша.

Подъем неожиданно кончился, и открылась плоская поляна, изборожденная узкими грядками с сорной травой. Это было заброшенное поле.

Паша перебежал поляну, остановился и крикнул:

— Крутой обрыв и река!

Абзац подошел к обрыву и безнадежно взглянул на бурлившую внизу реку. За рекой опять тянулась густая роща. Он подумал о том, что, судя по всему, эта мутная речка с быстрым течением должна называться Кума или Подкумок.

Обрыв, а внизу река. Этот обрыв сложен из таких пластин, как тонкий картон, только пластины глиняные. И если покопаться, обнажить этот слой и вытащить небольшую глыбу спрессованных слоев, они расслаиваются как страницы книги, примерно по миллиметру, по два миллиметра толщиной.

А между ними чего только нет! И отпечатки каких-то насекомых и ракушек. И отпечатки рыб – вот так, как она легла и как ее спрессовало – голова, ребра, хвост – все. Причем рыбы большие такие, где-то по тридцать-сорок сантиметров длиной. Значит это дно моря было. А какое ж теперь здесь море?

За рекой через поредевшие деревья светило солнце. Абзац посмотрел в небо. Прямо над головой в теплых солнечных лучах парил орел.

— Хорошо здесь, – сказал Паша. – Величественно. Внушает. Впечатляет. Но если бы мне в этих местах подарили готовый особняк, я бы отказался. Дико, неприветливо. И постоянная угроза терроризма.

— Ты любишь уют, шаблон, насиженное место, – ответил Абзац. – Здесь удивительно здоровый климат. Здесь тем и хорошо, что не засижено, не загажено…

Паша с раздражением перебил его:

— Извини, но относительно того, что здесь «не засижено и не загажено», я готов спорить. Жить бы я здесь не стал. Ни за что! Посмотри на эти деревья с вечно висящими на них дурацкими комками, как вороньи гнезда. Глупая игра природы.

— Это омела, паразитическое растение, – произнес Абзац. – Есть поверье, что если такой пучок упадет к ногам человека, то его ожидает счастье и благополучие.

Паша поднял с земли сухую ветку, отломал толстый конец и стал бросать вверх, стараясь сбить один из них комком омелы. Это не удавалось.

— А ну-ка, я, – сказал Абзац и бросил палку. Большой пушистый пучок упал к его ногам. Абзац просиял от радости.

— А знаешь, что это значит? – заметил Паша. – Лика вернется к тебе живая и невредимая.

Абзац глубоко вздохнул, ничего не ответил и присел на краю обрыва. Пучок омелы лежал у него на коленях. Он бы с удовольствием посидел спокойно, перебирая листья счастливой омелы, но надо было двигаться. Он швырнул эмблему счастья с обрыва туда, где бурлила мутная река.

— Ну, ходу, – Абзац встал с края обрыва. – Реку перейдем по камням. Тут их много.

Он стал спускаться, Паша последовал за ним. Крутизна обрывалась прямо в реку. Кое-где выглядывали из воды камни. Абзац постоял некоторое время, глядя на быструю мутную воду, тянущую за собой взвесь мелких камней и песка. От воды веяло холодом. Когда Абзац стал на первый камень, у него закружилась голова, и он решил, что смотреть на воду нельзя, смотреть надо только вперед.

Абзац стал перескакивать с одного камня на другой, посоветовав Паше следовать его примеру. Последний прыжок оказался для Абзаца не совсем удачным, правая нога попала в воду, и он едва не разбил голову о мокрый камень. Вот так! Еще одна возможность нелепой смерти. Паша догнал его, подал руку, помог извлечь ногу из мокрых скользких камней.

Они решили выбираться. Сосредоточенно сопел Паша. В правом ботинке у Абзаца хлюпала вода. Общее состояние было омерзительным. Деревья соединялись ветвями, и тропа шла коридором, в полумраке. Абзац присел у дерева, снял ботинок. Отжав намокший носок и помахав им в воздухе для просушки, он снова обул мокрый ботинок. Было противно. Но мысль о том, что его собираются убирать неизвестно за что, была еще более омерзительной.

– Ладно, все, давай возвращаться, – скомандовал Абзац.

Обратный путь до машины они совершили в полном молчании. Путь этот показался короче – просто каждый сосредоточенно думал о своем.

Вот полуразрушенная свиноферма или МТФ – молочно-товарная ферма. Полудиких собак на этот раз не было видно. Абзац даже подумал: уж не терзают ли они мертвое тело бармена, оставленного на полуразрушенной ферме. На секунду перед глазами ярко предстала картина – окровавленные собачьи пасти, порванные сухожилия, ошметки одежды. Абзац встряхнул головой, отгоняя картины, похожие на сцены из фильма про оборотней. Ерунда все это. Эти собаки никогда бы не напали на человека. Они ведь даже не дикие, а полудикие, они еще помнят, кому они должны подчиняться – человеку.

На посту ГАИ не оказалось мента, конфисковавшего у Абзаца пистолет системы Кухенройтера. Как и следовало ожидать, его смена закончилась… Или он попросил заменить его, ведь ему надо было быстрее домой, пока не отобрали назад сокровище. Того мента не было, но был другой – его напарник, напыщенный и корыстный. Паша поговорил с ним, рассказал анекдот про зайца в публичном доме, потом новенькая зеленая купюра промелькнула между ментовскими пальцами и исчезла в кармане. Прямо фокус какой-то. Вместо зеленой купюры в руках у Паши оказалась беленькая бумажка с адресом и даже планом с указательными стрелками, показывающими, как добраться до места.

На месте они оказались довольно быстро. «Копейка» въехала в станицу, миновав несколько длинных улиц, на которых вполне успешно соседствовали строящиеся особняки и совсем бедные покосившиеся дома. Возле указанного на схеме дома машина остановилась. Абзац хлопнул дверцей и вышел. Паша последовал за ним. Они увидели зеленый, недавно выкрашенный забор. Вдоль забора росли старые акации с огромными, десятиметровыми, иглами на стволах. Такое вот растение, готовое к» защите.

Абзац повернул черное кольцо на деревянной калитке. Калитка скрипнула. Паша нервно обернулся.

— Тише, ты…

— Заходи быстрее, – буркнул Абзац.

Двор как двор. Прямоугольный, заасфальтированный. Старая яблоня у ворот. Гараж. Сарай. Летняя кухня. Беседка, обвитая плетями виноградной лозы. За домом что-то вроде сада с огородом, но достаточно запущенных. Клетки с какой-то живностью. Пустая собачья будка. Ничего особенного. А вот дом примечательный. Настоящий старый казацкий дом. С высоким фундаментом, большими окнами и массивными ставнями. Да, судя по всему, предки этого мента имели высокий социальный статус в станице, да и в материальном плане не были обделены. И когда-то в этом доме жили несколько поколений крепкой семьи. Вот только теперь на всем печать запустения. У высокого крыльца сушилась распятая на деревянных планках вывернутая наизнанку шкура кролика.

– Крольчатину жрет, – пробубнил Паша. – Диетическое мясо…

Абзац не дал ему договорить, сделал в его сторону досадливый жест, призывающий к молчанию.

Они взобрались на крыльцо, Абзац взялся за медную ручку и медленно повернул. Старые двери заскрипели, как бы предупреждая хозяина этого старого дома, что к нему идут непрошеные гости. Затем под их ногами скрипнула половица. Казалось, весь старый дом постепенно приходит в волнение, пытаясь спасти своего хозяина от напасти. По скрипящим половицам Абзац и Паша подошли к залу, на дверях которого висели тяжелые бархатные шторы темно-бордового цвета. Отодвинув шторы, они замерли. Их глазам открылась странная картина, к которой они были не готовы. Хотя после первой встречи с ментом Абзац мог предполагать нечто подобное.

Абзац замер в дверях и мучительно потер висок, хотя голова не болела. Паша прерывисто вздохнул.

А сам хозяин дома даже не заметил, как они вошли. Он не слышал ни скрипа, открывающейся двери, ни шагов. Он был поглощен собой. Он стоял в голубой рубашке с короткими рукавами перед высоким старинным, потемневшим от времени зеркалом. Стоял боком, в руке у него был пистолет. Он целился в зеркало. Он сохранял спокойное, почти веселое выражение лица. Он явно вошел в роль. И нетрудно было догадаться, кем он себя представлял. Своего воображаемого предка, выполняющего приказ, убирающего инакомыслящего во имя государственных интересов.

Абзац внимательно, с любопытством следил за каждым, его движением. Его взгляд скользнул по столу, шкафам – все горизонтальные поверхности были затянуты слоем пыли. На шкафу стояла статуэтка орла, терзающего змею в когтях, – символ минеральных вод. Согласно легенде, орел парил над горами и увидел между скал змею, камнем упал вниз и растерзал ее. Однако змея все же ужалила его под крыло. Преодолевая боль, орел подлетел к целебному источнику и испил воды, что и спасло ему жизнь. Статуэтки орла со змеей продавались на Кавказе на каждом шагу. Эта статуэтка была достаточно большой и, судя по всему, изготовленной из светонакопительного материала, так что в темноте должна была светиться зеленым мерцающим сиянием.

Мент с радостным выражением на лице продолжал целиться в зеркало до того самого момента, пока не увидел, что в зазеркальном пространстве произошли изменения – появились две мужские фигуры. Но к тому времени, когда до него дошло, что в комнате посторонние, он уже настолько погрузился в Зазеркалье, что вместо того, чтобы обернуться, дернулся вперед и попытался войти в зеркало для разборок с незваными гостями.

Стукнувшись головой о зеркальную поверхность, он осел на пол.

— И правда псих, – констатировал Паша.

— Здравствуйте, уважаемый! – сказал Абзац. – Какие проблемы?

Это приветствие очень не понравилось менту. С неожиданной резвостью он вскочил с пола, ринулся вперед и попытался оглушить Абзаца рукояткой антикварного пистолета. По дороге зацепил шкаф, с которого с грохотом свалилась статуэтка орла. От упавшего орла отбилась часть крыла. Пистолет отъехал под диван.

– Сваливайте отсюда! – кричал мент, разыгрывая благородный гнев. – Не полощите мне мозги.

— А у тебя есть мозги? – усомнился Абзац. – Человек с мозгами не стал бы позировать перед зеркалом… Целиться из пистолета в собственное изображение.

— Человек с мозгами, – продолжил мысль Паша в меру своего понимания, – постарался бы спрятать пистолет в укромное место. И закрывал бы двери в дом. И не маячил бы перед зеркалом.

— Идите отсюда, – ныл мент. Глаза у него были пустые, как два потухших уголька.

— Сейчас, сейчас, уйдем, – пообещал Абзац. – Только сделаем так, чтобы ты не пошел за нами. Что ты мне говорил – пропасть без вести может каждый. Например, ты или я? Ну, ты не пропадешь! Просто немного побудешь дома один, подумаешь… А потом тебя найдут. Ничего страшного. Твой коллега лично направил нас сюда; может, заедет после смены проведать.

Абзац перетащил упирающегося мента на кухню, где на столе красовалось старое фарфоровое блюдо с изображением васильков по краю. На блюде лежали остатки недоеденного кролика.

— Помоги мне! – попросил Абзац.

Он бросил Паше отобранные у мента наручники, в которых чем больше дергаешься, тем сильнее они сжимают запястья. Паша поймал наручники на лету, но пустить их в ход не решался. Что-то сдерживало его.

Паша нерешительно топтался рядом. Желание помочь боролось в нем с подозрительностью и нерешительностью.

— Что ты ждешь! Давай! – рявкнул на него Абзац.

Паша приковал наручниками хозяина к батарее, идущей от котла, наклонился, чтобы убедиться, что с наручниками все в порядке, и улыбнулся Абзацу:

— Все надежно.

Он стоял и улыбался, и в этот момент Абзац готов был поверить, что подслушанный ночью разговор был частью тяжелого алкогольного сна. Ведь мог же столкнуть в реку с обрыва и не столкнул, подал руку, когда поскользнулся. Определенно ночной разговор пригрезился…

Абзац вышел из кухни, чтобы забрать антикварный пистолет, который остался под диваном в зале. Отбросив тяжелую бархатную занавеску, он вошел в зал и почувствовал у себя за спиной движение воздуха. В следующее мгновение он успел уклониться от сокрушающего удара топорика для разделки мяса, который Паша прихватил на кухне. Топор был в ржавых пятнах от крови. Совсем недавно им разделывали несчастного кролика, шкура которого была распята у входа в дом.

Уклонившись от удара, Абзац выбил топорик из рук нападавшего и заломил Паше руку за спину. Испытанный прием сработал. Тем более что физически Паша был куда слабее Абзаца. «Не такой уж я и пьяный ежик, – пронеслось в голове у Абзаца, – с реакцией все в порядке. И ночной разговор был не бредом, так что голоса в ушах пока не завелись. Хотя, может быть, лучше, чтобы как раз наоборот – ночной разговор оказался бы бредом, а вместо этого никто бы не нападал».

— Ты скотина, – просипел Паша. – Животное.

— Конечно, – согласился Абзац и потащил его к тому месту, где находился прикованный наручниками мент – потомок мифического стрелка, практикующего выстрелы в спину из-за угла.

— О чем ты говорил ночью по телефону? Вы обсуждали, как это сделать? – в ярости кричал Абзац.

— Послушай, я никогда… – скулил Паша.

— Что «никогда»? Говори!

— Ладно, ладно… Он так сказал…

— Ты врал, когда говорил, что мы вместе вернемся в Москву, ты врешь и сейчас.

— Нет, нет… Свирин сказал мне сделать это, но… Свирин шутить не любит. Если он что задумал…

— Ты всегда делаешь только то, что тебе говорят. Это твоя проблема! Ты убьешь меня, а потом будешь так же смотреть в рот тем, кто по статусу выше тебя, болтать и рассказывать анекдоты. Сначала тебе сказали вернуть меня в Москву, а потом приказали убрать. Почему ты получил такой противоречивый приказ? Ты не задумывался об этом? Тебе не захотелось спросить?

— Не знаю…

— Тебе не кажется это немного странным?

— Да, тут явно что-то не так…

— Точно, ты не знаешь, ты только делаешь! Выполняешь то, что говорят!

— Можно подумать, что ты делаешь то, что хочешь, а не то, что тебе приказывают, – вопил Паша. Можно подумать, что ты выбираешь. Ты тоже подчиняешься. Всю жизнь подчиняешься. Я подчиняюсь. Ты починяешься. Мы все подчиняемся. Мы все исполнители. Технические сотрудники. Мы не думаем. Думают за нас. Что, не так? Ты хочешь сказать, что ты сам думаешь? Давай говори.

— Сейчас скажу, подожди. – Абзацу совсем не хотелось убивать его, но слушать весь этот… бред тоже было невыносимо.

Он вернулся в зал, чтобы забрать пистолет системы Кухенройтера, который во время драки отъехал за диван.

— Ты сам придумал себе роль, – визжал из кухни Паша.

— Какую роль? Что ты несешь? – отвечал из-под дивана Абзац.

Под диваном наблюдалось невероятное количество пыли и фосфоресцировал кусочек крыла отбитого от статуэтки орла – символа кавказских минеральных вод.

— Что ты там верещишь? – бросил Абзац в сторону кухни, отряхивая колени.

— Ты плохой актер, – продолжал Паша. – И роль себе выбрал хреновую.

— Какую роль? – Абзац спрятал антикварный пистолет под куртку. – Что ты, шестерка, хочешь мне сказать?

— Ту самую роль, которую ты сам себе выбрал и играешь. Героя нашего времени, киллера-одиночки, крутого профессионала, который любит «Битлов» и верит, что с новой смертью мир станет чище и светлее. Подумай, ты сам все это выдумал. Сам себя выдумал. Посмотри на себя, подумай. Ты не герой нашего времени. Ты просто алкаш. Пустое ничтожество. И ты сам это прекрасно знаешь.

— Можешь остановить свою истерику, – прервал его Абзац, – Что ты голосишь, как перед смертью. Такого придурка, как ты, я точно убивать не собираюсь. Так что будь немного повежливее.

— Ты просто никто, – не унимался Паша. – Ты и пьешь потому, что сам понимаешь, что ничего, ничего из себя не представляешь. Ты заливаешь алкоголем свое ничтожество…

Тут у Абзаца потемнело в глазах, не отдавая себе отчета, он сильно ударил Пашу по лицу. Разбил нос. Умываясь кровью, Паша не унимался.

— Тебе конец, – бормотал он.

— Тебе тоже, – отвечал ему Абзац.

И тут получилось то, что всегда происходит, когда не надо. Непредвиденная случайность. Потому что это был старый дом и комната в этом доме была с порогом. А Абзац давно отвык от комнат с порогами и вообще забыл об их существовании, вот он и споткнулся, зацепившись за порог. Споткнулся и отпустил Пашу. И пока Абзац потирал ушибленное колено, Паша наставил на него дуло пистолета. Откуда он у него взялся? Одной пули вполне хватило бы, чтобы уложить Абзаца на месте.

— Не дури, – произнес Абзац.

Паша продолжал целиться. Жить Абзацу не сильно хотелось, и даже в словах Паши о том, что он только играет свою роль, он слышал отзвуки своих ночных мрачных мыслей. Он действительно не был тем, кем хотел стать… И жизнью особо не дорожил. Но умирать от рук придурка! Это против всех правил и принципов! Так не может быть. Это недостойно.

Ситуация явно вышла из-под контроля.

Прикованный к батарее мент наблюдал за ними, а потом подался вперед всем телом и подал голос.

— А я думал, что вы друзья, – ляпнул он совершенно неожиданно.

Он пялился на них с изумлением.

Паша повернул голову в его сторону, и в этот самый момент Абзац выбил у него из руки пистолет. Они одновременно бросились к пистолету, но Абзац оказался проворнее и первым схватил оружие с пола. Стоя на четвереньках, Паша заскулил:

— Не надо!

— Не буду! Я же сказал, что в дурака стрелять не собираюсь. А за свои слова я отвечаю, – сказал Абзац, приковывая Пашу к батарее рядом с ментом. Для того чтобы приковать их рядом, пришлось изрядно повозиться, опыт и профессионализм победили.

— Посидите, поговорите, времени для дискуссий предостаточно. Никакого регламента, – сказал Абзац удовлетворенно.

— Убийца! – кричал ему в спину прикованный наручниками к батарее Паша и дальше по тексту – сплошные оскорбления, в которые Абзац не вслушивался, ведь ничего иного в подобных случаях не говорят.

Впрочем, последняя фраза, которую Абзац услышал уже в дверях, запала ему в душу.

— Каждый раз, когда ты убиваешь человека, ты убиваешь себя! – прокричал ему вслед Паша.

Это было неожиданно точно сказано. Абзац и сам часто думал о том, что, убивая людей, он убивает себя, точнее, свою душу. Но ему не приходило в голову, что кто-то еще может додуматься до такой формулы. Тем более такой ограниченный тип, как Паша.

Впрочем, какая разница. Он жив. Пистолет теперь у него. Что с ним делать? Это второй вопрос. Погода хорошая, день светлый и ясный. А то все дождь и дождь. Достали эти небесные слезы за последнее время как никогда.

Он торопливо оставил дом с высоким фундаментом, бросил беглый взгляд на распятую кроличью шкурку, которая сушилась на солнышке, повернул черное кольцо на калитке.

Уселся за руль бежевой «копейки», которая за последние дни стала ему как родная, и в очередной раз подумал: «Надо побыстрее вернуть ее хозяину». И, как бы в благодарность за такие мысли, старая машина завелась с первого раза. Поехали!

Все свидетельствовало о том, что ему следует быть довольным собой, но нет. На душе было отвратно. Мерзко и беспросветно. Это в природе наступил просвет – выглянуло солнышко. А у него в душе – туман. Ему казалось, он движется по вымершей пустыне, Серая безотрадная пелена застилала все кругом.

А что его ждет? Алкоголь. Ведь первая же выпитая им рюмка практически лишала его воли. Что потом? Забытье? Пробуждения на смятых простынях с больной головой? Снова стучала кровь в висках.

А где-то совсем близко психопат, убивший своего брата по непонятной причине. А с психопатом Лика. Его Лика… Нет, уже не его. Она уже не имеет к нему никакого отношения… Нет, имеет. Потому что сейчас от него зависит ее жизнь. Ее жизнь зависит от того, как он себя поведет. Он не может бросить ее сейчас. Ее надо выручать, а там пусть живет как хочет. Ясно, что им не быть вместе, но не бросать же ее. Ведь большинство бед на земле происходит именно оттого, что близкие люди отстраняются в самые ответственные минуты…

То же самое было и с Лермонтовым. Смертельно раненный, он умирал под дождем. Хотя по правилам в обязанности секундантов входило обеспечение поединка доктором и экипажем для раненого.

И что из этого вышло? Один из секундантов сразу же после выстрела Мартынова вызвался съездить в Пятигорск от живого еще Лермонтова за доктором и экипажем, а через два часа вернулся к месту дуэли без экипажа и без врача. Потом Васильчиков (а это был именно он) утверждал в воспоминаниях, что он заезжал к двум «господам медикам», но получил от них одинаковый ответ, что из-за «дурной» погоды они выехать к раненому не могут, а приедут на квартиру, когда его доставят в город. Поэтому боевой кавказский офицер Дорохов после дуэли обвинял в убийстве не только Мартынова, но и всех четырех секундантов.

К кому из докторов обращался Васильчиков? Вопрос остается без ответа. Но удивительно странным кажется поступок профессора медицины Дядьковского, через несколько дней после убийства Лермонтова внезапно покончившего жизнь самоубийством, отравив себя большой дозой лекарства.

Как бы то ни было, а смертельно раненный Лермонтов лежал под проливным дождем не перевязанный, медленно истекавший кровью. Секунданты даже не догадались защитить Лермонтова от проливного дождя: перенести его под кусты, соорудить укрытие. Они находились в окрестностях Пятигорска, но не проявили настойчивости, чтобы перевезти раненого в город.

Извозчики не желали ехать в сильный дождь за раненым.

Тело доставили в Пятигорск слуги Лермонтова и Мартынова Иван Вертюков и Илья Козлов на телеге, нанятой в городе.

Погруженный в мысли об одинокой смерти, Абзац сам не заметил, как въехал в Пятигорск. Необходимо было остановиться, собраться с мыслями. Он припарковал машину перед каменной оградой, за которой красовался старинный, характерный для начала позапрошлого столетия двухэтажный дом с венецианскими окнами и балконами. Этот дом был чрезвычайно живописен, перед ним разрослась акация, посаженная здесь, судя по всему, очень давно. Абзац вылез из машины и решил пройтись по городу с одним-единственным желанием – проветрить мозги.

Он пошел вдоль каменной ограды и вышел к церкви, от которой на него повеяло покоем. Он вошел в собор. Служба завершилась, но люди не расходились.

Абзац заметил старого человека, стоящего на коленях перед образами, где изображена Тайная Вечеря, на которой Иуда, опускавший руку с кусочком хлеба в солонку, был изображен в виде бритого молодого человека – того и гляди, достанет ключи от иномарки.

Старик повернул к Абзацу лицо и, как будто извиняясь, с застенчивой улыбкой сказал:

– Молиться надо.

Абзац почувствовал невольный прилив религиозности. Вера молящегося нашла отклик в его душе. Он склонил голову и приложил правую руку к груди. Но потом, как бы устыдившись своей слабости, повернулся и пошел к выходу.

Его трудно было назвать примерным христианином… Это был человек нарушивший все Десять заповедей, в том числе главную – НЕ УБИЙ. Его мать ходила в православную церковь, но ей многое импонировало в индийской философии. Очень многое. А в православии были вещи, которые она не принимала. Например, что некрещеные лишаются благодати, что все некрещеные погибнут в аду. Почему? Говорила об этом сыну, а ему было все равно. «Как она там теперь? – подумал о матери Абзац. – Может, поставить свечку за упокой ее души?»

Пока Абзац думал о свечке, на середину правого притвора вынесли черный бархатный поминальный столик. Абзац остановился. «Вот, кстати, и панихида, – подумал он. – Чужое горе. Горе вот этой одетой в траур пожилой заплаканной женщины, этих людей, утешающих ее».

При первых же словах панихиды он весь похолодел.

«… Душу убиенного новопреставленного раба Твоего Михаила», – читал батюшка, помахивая кадилом.

Все это слишком походило на сон. «Михаил, конечно, не Лермонтов, но почему такое совпадение?», – думал Абзац, следя за тем, как свет, падая из верхних окон, снопами пронизывал сизый дым ладана, и, словно в ответ его мыслям, пожилая женщина в трауре зарыдала на всю церковь: «Миша… Миша… Миша…»

Ее бросились успокаивать. Сторож принес воду. Она стучала зубами о стекло стакана, и распухшие губы не втягивали ни капли.

Абзац тихонько отворил церковную дверь и вышел. Тяжелая дверь храма захлопнулась.

Через несколько минут Абзац перешагнул границу настоящего и прошлого – через стилизованную калитку шагнул на территорию Лермонтовского заповедника. Он был сыном музейной сотрудницы, поэтому испытывал к музеям определенные сантименты.

Абзац заказал экскурсию. Для одного. Плати деньги – и неважно, сколько экскурсантов: один или большая галдящая группа.

К нему вышла приветливая девушка-экскурсовод. Блондинка. С белозубой улыбкой она пояснила:

– Последние месяцы своей жизни Лермонтов провел в небольшом домике на тогдашней северной окраине города. В 1884 году по инициативе русского драматурга Островского здесь была установлена мраморная доска: «Дом, в котором жил поэт М. Ю. Лермонтов». С 1912 года этот домик стал музеем. В «Домике Лермонтова» представлены личные вещи поэта, воссоздана обстановка его времени. Дом Верзилиных – литературный отдел музея «Домик Лермонтова». Находится недалеко от «Домика Лермонтова». В нем жила семья генерал-майора Верзилина, здесь часто бывал Лермонтов, иногда он развлекал себя и других остроумными экспромтами. Вечером 13 июля 1841 года здесь, в гостиной, произошла ссора Лермонтова с Мартыновым, послужившая поводом для дуэли. Первый биограф Лермонтова П. Висковатов писал: «Нет никакого сомнения, что господина Мартынова подстрекали со стороны лица, давно желавшие вызвать столкновение между поэтом и кем-либо из малоразвитых личностей». В доме Верзилиных развернута экспозиция «Лермонтов на Кавказе», включающая исторические документы, автографы поэта, его картины и рисунки. Сам Лермонтов жил в доме капитана Василия Ивановича Чилаева, служившего тогда в Пятигорской военной комендатуре. Дом этот остался и через 30 лет неизменным. Его посетил Мартьянов, который подробно описал жилище:

«Одноэтажный, турлучный, низенький, он походит на те постройки, которые возводят отставные солдаты в слободках при уездных городах. Главный фасад его выходит во двор и имеет три окна… Сбоку домика с правой стороны пристроены деревянные сени с небольшим о двух ступенях крылечком. Стены снаружи обмазаны глиной и выбелены известкой. Крыша тростниковая с одной трубой. В сенях ничего, кроме деревянной скамейки, не имеется. Из сеней налево дверь в прихожую.

Образ жизни Лермонтова, по рассказу Чилаева, был самый обыкновенный и простой… Квартира у него со Столыпиным была общая, стол держали они дома и жили дружно. Заведовал хозяйством, людьми и лошадьми Столыпин. В домике, который они занимали, комнаты, выходящие во двор, назывались столыпинской половиной, а выходящие в сад – лермонтовской. Михаил Юрьевич работал большей частию в кабинете, на том самом письменном столе, который стоял тут и в 1870 году. Работал он при открытом окне, под которым стояло черешневое дерево, сплошь осыпанное в тот год черешнями, так что, работая, он машинально протягивал руку и лакомился ими. Дом его был открыт для друзей и знакомых, и, если кто к нему обращался с просьбой о помощи или одолжении, он никогда и никому не отказывал. Вставал он неодинаково, иногда рано, иногда спал часов до девяти и даже более. Но это случалось редко. В первом случае тотчас, как встанет, уходил пить воды или брать ванны и после пил чай, во втором же – прямо с постели садился за чай, а потом уходил. Около двух часов возвращался домой обедать, и почти всегда в обществе друзей-приятелей. Поесть любил хорошо, но стол был не роскошный, а русский, простой. На обед готовилось четыре-пять блюд по заказу Столыпина, мороженое же, до которого Лермонтов был большой охотник, ягоды или фрукты подавались каждодневно. Вин, водок и закусок всегда имелся хороший запас. Обедало постоянно четыре-пять, а иногда и более приглашенных или случайно приходивших знакомых, преимущественно офицеров. После обеда пили кофе, курили и балагурили на балкончике, а некоторые спускались в сад полежать на траве, в тени акаций и сирени. Около шести часов подавался чай, и затем все уходили. Вечер, по обыкновению, посвящался прогулкам, танцам, любезничанью с дамами или игре в карты…»

Абзац с девушкой шли по залам музея. Абзац вдыхал запах старых книг, вещей и думал, что есть в музейной атмосфере что-то такое, что останавливает время.

– А теперь возникает необходимость целиком процитировать один широко известный мемуарный документ, – продолжала блондинка, – потому что все его детали будут чрезвычайно важны для того, чтобы, устраняя накопившиеся заблуждения, двигаться за Лермонтовым дальше. Речь идет о воспоминаниях Петра Магденко, служившего в ту пору на Кавказе.

«Собирая материалы для биографии Михаила Юрьевича Лермонтова, я обратился к некоторым лицам, имевшим отношение к нему, с просьбой сообщить, что они знают о любимом нашем поэте, – сообщает в мартовской книжке «Русской старины» за 1879 год, предваряя публикацию этого документа, Павел Висковатов. – Между прочими сведениями получил я сообщение от полтавского и екатеринославского помещика Петра Ивановича Магденко, из которого привожу здесь извлечение». Свои записки Магденко прислал биографу Лермонтова по почте, лично знакомы они, кажется, не были. Воспоминания, опубликованные Висковатовым в «Русской старине», таковы:

«Весной 1841 года я в четырехместной коляске с поваром и лакеем «по казенной надобности» катил с лихой четверней к городу Ставрополю. (В то время на Кавказе возили на почтовых превосходно, как нигде в России.) Мы остановились перед домом, в котором внизу помещалась почтовая станция, а во втором этаже, кажется, единственная тогда в городе гостиница. Покуда человек мой хлопотал о лошадях, пошел я наверх и в ожидании обеда стал бродить по комнатам гостиницы. Помещение ее было довольно комфортабельно: комнаты высокие, мебель прекрасная. Зашел я и в бильярдную. По стенам ее тянулись кожаные диваны, на которых восседали штаб- и обер-офицеры, тоже большею частью раненые. Два офицера в сюртуке без эполет, одного и того же полка, играли на бильярде. Один из них, по ту сторону бильярда, с левой моей руки, первый обратил на себя мое внимание. Он был среднего роста, с некрасивыми, но невольно поражавшими каждого, симпатичными чертами, широким лицом, широкоплечий, с широкими скулами, вообще с широкой костью всего остова, немного сутуловат – словом, то, что называется «сбитый человек». Такие люди бывают одарены более или менее почтенною физическою силой. В партнере его, на которого я обратил затем свое внимание, узнал я бывшего своего товарища Нагорничевского, поступившего в Тенгинский полк, стоявший на Кавказе. Мы сейчас узнали друг друга. Он передал кий другому офицеру и вышел со мною в обеденную комнату.

— Знаешь ли, с кем я играл? – спросил он меня.

— Нет! Где ж мне знать – я впервые здесь.

— С Лермонтовым; он был из лейб-гусар за разные проказы переведен по высочайшему повелению в наш полк и едет теперь по окончании отпуска из С.– Петербурга к нам за Лабу.

Отобедав и распростясь с бывшим товарищем, я продолжил путь свой в Пятигорск и Тифлис. Чудное время года, молодость (мне шла двадцать четвертая весна) и дивные, никогда не снившиеся картины величественного Кавказа, который смутно чудился мне из описаний пушкинского «Кавказского пленника», наполняли душу волшебным упоением. Во всю прыть неслись кони, подгоняемые молодым осетином.

Стали мы спускаться с крутизны – что-то на дороге в долине чернеется. Приблизились мы, и вижу я сломавшуюся телегу, тройку лошадей, ямщика и двух пассажиров, одетых по-кавказски, с шашками и кинжалами. Придержали мы лошадей, спрашиваем: чьи люди. Люди в папахах и черкесках верблюжьего сукна отвечали просьбою сказать на станции господам их, что с ними случилось несчастье – ось сломалась. Кто ваши господа? «Лермонтов и Столыпин», – отвечали они разом.

Приехав на станцию, я вошел в комнату для проезжающих и увидел, уже знакомую мне личность Лермонтова в офицерской шинели с отогнутым воротником – после я заметил, что он и на сюртуке своем имел обыкновение отгибать воротник, – и другого офицера чрезвычайно представительной наружности, высокого роста, хорошо сложенного, с низко остриженною прекрасною головою и выразительным лицом. Это был – тогда, кажется, уже капитан гвардейской артиллерии – Столыпин. Через несколько минут вошел только что прискакавший фельдфебель с кожаною сумой на груди. Едва переступил он порог двери, как Лермонтов с кликом «А, фельдъегерь, фельдъегерь!» подскочил к нему и стал снимать с него суму. Фельдъегерь сначала было заупрямился, Столыпин стал говорить, что они едут в действующий отряд и что, может быть, к ним есть письма из Петербурга. Фельдъегерь утверждал, что он послан «в армию к начальникам»; но Лермонтов сунул ему что-то в руку, выхватил суму и выложил хранившееся в ней на стол. Она, впрочем, не была ни запечатана, ни заперта.

Оказались только запечатанные казенные пакеты; писем не было. Я удивился этой проделке. Вот что, думалось мне, могут дозволять себе петербуржцы.

Солнце уже закатилось, когда я приехал в город, или, вернее, в крепость Георгиевскую. Смотритель сказал мне, что ночью ехать дальше небезопасно. Я решил остаться ночевать и в ожидании самовара пошел прогуляться. Вернувшись, только что принялся пить чай, как в комнату вошли Лермонтов и Столыпин. Они поздоровались со мною, как со старым знакомым, и приняли решение выпить чаю. Вошедший смотритель на приказание Лермонтова запрягать лошадей отвечал предостережением в опасности ночного пути. Лермонтов ответил, что он старый кавказец, бывал в экспедициях и его не запугаешь. Решение продолжать путь не изменилось и после смотрительского рассказа, что позавчера в семи верстах от крепости был черкесами зарезан проезжий унтер-офицер. Я со своей стороны тоже стал уговаривать подождать завтрашнего дня, утверждая что-то вроде того, что лучше уж приберечь храбрость на время какой-либо экспедиции, чем рисковать жизнью в борьбе с ночными разбойниками. К тому же разразился страшный дождь, и он-то, кажется, сильнее доводов наших подействовал на Лермонтова, который решился-таки заночевать. Принесли что у кого было съестного, явилось на стол кахетинское вино, и мы разговорились. Они расспрашивали меня о цели моей поездки, объяснили, что сами едут в отряд участвовать в «экспедициях против горцев». Я утверждал, что не понимаю их влечения к трудностям боевой жизни, и противопоставлял ей удовольствия, которые ожидаю от кратковременного пребывания в Пятигорске, в хорошей квартире, с удобствами жизни и разными затеями, которые им в отряде доступны не будут…

На другой утро Лермонтов, входя в комнату, в которой я со Столыпиным сидели уже за самоваром, сказал: «Послушай, Столыпин, а ведь теперь в Пятигорске хорошо, там Верзилины (он назвал еще несколько имен); поедем в Пятигорск». Столыпин отвечал, что это невозможно. «Почему? – быстро спросил Лермонтов. – Там комендант старый Ильяшенков, и являться к нему нечего, ничто нам не мешает. Решайся, Столыпин, едем в Пятигорск». С этими словами Лермонтов вышел из комнаты. На дворе лил проливной дождь. Надо заметить, что Пятигорск отстоял от Георгиевского на расстоянии сорока верст, по тогдашнему – один перегон. Из Георгиевска мне приходилось ехать в одну сторону, им – в другую.

Столыпин сидел задумавшись. «Ну что, – спросил я его, – решаетесь, капитан?» – «Помилуйте, как нам ехать в Пятигорск, ведь, мне поручено везти его в отряд. Вон, – говорил он, указывая на стол, – наша подорожная, а там инструкция – посмотрите». Я поглядел на подорожную, которая лежала раскрытою, а развернуть сложенную инструкцию посовестился и, признаться, очень о том сожалею.

Дверь отворилась, быстро вошел Лермонтов, сел к столу и, обратясь к Столыпину, произнес повелительным тоном: «Столыпин, едем в Пятигорск!» С этими словами вынул он из кармана кошелек с деньгами, взял из него монету и сказал: «Вот, послушай, бросаю полтинник: если упадет кверху орлом – едем в отряд; если решкой – едем в Пятигорск. Согласен?»

Столыпин молча кивнул головой. Полтинник был брошен и к нашим ногам упал решкою вверх. Лермонтов вскочил и радостно закричал: «В Пятигорск, в Пятигорск! Позвать людей, нам уже запрягли!» Люди, два дюжих татарина, узнав, в чем дело, упали перед господами и благодарили их, выражая непритворную радость. «Верно, – думал я, – нелегко пришлось бы им в отряде».

Лошади были поданы. Я пригласил спутников в свою коляску. Лермонтов и я сидели на задней скамье, Столыпин на передней. Нас обдавало целым потоком дождя. Лермонтову хотелось закурить трубку, – это оказалось немыслимым. Столыпин и я молчали, Лермонтов говорил почти без умолку и все время был в каком-то возбужденном состоянии. Между прочим, он указал нам на озеро, кругом которого он джигитовал, а трое черкесов гонялись за ним, но он ускользнул от них на своем карабахском коне.

Промокшие до костей, приехали мы в Пятигорск и вместе остановились на бульваре в гостинице. Минут через двадцать в мой номер явились Столыпин и Лермонтов, уже переодетыми, в белом как снег белье и халатах. Лермонтов был в шелковом темно-зеленом с узорами халате, опоясанный толстым шнурком с золотыми желудями на концах. Потирая руки от удовольствия, Лермонтов сказал Столыпину:

«Ведь и Мартышка, Мартышка здесь. Я сказал, чтоб послали за ним».

Именем этим Лермонтов приятельски называл старинного своего знакомого, а потом противника, которому рок судил убить надежду русскую на поединке».

Такой вот интересный, богатый подробностями и чрезвычайно важный для понимания привычек, поступков и особенностей характера Лермонтова «мемуар» получили мы в подарок от человека, казалось бы, случайного, но наделенного живой душой и острой наблюдательностью.

А пока процитирую письмо, отправленное Лермонтовым из Ставрополя. Оно было адресовано бабушке и написано, похоже, сразу по прибытии:

«Милая бабушка, я сейчас только приехал в Ставрополь… Теперь не знаю сам еще, куда поеду; кажется прежде отправлюсь в крепость Шуру, где полк, а оттуда постараюсь на воды. Я, слава Богу, здоров и спокоен, лишь бы вы были так спокойны, как я. Одного только я желаю: пожалуйста, оставайтесь в Петербурге – и для вас и для меня будет лучше во всех отношениях… Я все надеюсь, милая бабушка, что мне все-таки выйдет прощение и я смогу выйти в отставку…»

В доме Верзилиных Абзацу показали старинный рояль. Девушка-экскурсовод утверждала, что именно возле этого рояля произошла ссора Лермонтова с Мартыновым. Абзац с неподдельным любопытством осмотрел это место. При взгляде на огромный рояль он почему-то подумал, что рост Лермонтова был совсем небольшой – он едва достигал метра шестидесяти. Он легко представил эту сцену – взъерошенный, как воробей, гениальный поэт дразнит крупного и бездарного друга-соперника. Доводит до исступления. Дразнит судьбу.

Но слова из письма «я все надеюсь, милая бабушка, что мне все-таки выйдет прощение» продолжали звучать в голове, когда он уже вышел из музея.

Лика проснулась, пошевелилась, потянулась. Ее разбудил шум воды.

Через полуоткрытую дверь ванной доносился шум душа. Лика подвигала ногами под простыней и вздохнула.

Очень хотелось есть. Это было естественное желание, и Лика ему обрадовалась. Хотелось поесть нормально.

– Вот и стали мы, можно сказать, родственниками, – появившись в дверях, заявил Виктор, он же Медуза. Вокруг талии у него было намотано полотенце.

Эта фраза, услышанная от мужчины, с которым она провела ночь, шокировала Лику; она хотела возмутиться, сказать, что «проведенная вместе ночь – не повод для знакомства», но передумала. Пошлая, банальная фраза не улучшит положения. Возмущаться поздно. Какое значение имеют теперь слова? Что ни скажи, суть дела не меняется. И все же она сказала:

— Да, больше всего на свете я люблю быть объектом сексуальных, домогательств.

Но при этом у нее было странное ощущение, как будто они всю жизнь прожили вместе, как будто он – часть ее жизни. Как жаль, что им не пришлось встретиться раньше. Ужасно, что они встретились при таких обстоятельствах. Но ведь они могли вообще не встретиться?

— Извини, – пробормотал он.

— За что?

У нее больше не было ни сил, ни возможности управлять своей судьбой, которая будто бы вырвалась на волю. Жизнь ее сорвалась с оси: она совершала поступки, противные ее природе, но совесть при этом была совершенно спокойна. Душа спокойна. Она все делала машинально, не руководствуясь при этом никакой логикой, не думая о выборе. Она подумала: неужели нет никакого выхода? Ничего путного в голову не приходило. Воля была подавлена, желания тоже. Впрочем, не все желания были подавлены. Это радовало и хоть как-то обнадеживало.

Хотелось есть. Хотелось пить. Желательно сока – холодного, апельсинового. Когда нормально поешь, жизнь на какое-то время перестает казаться мрачной.

Он предложил позавтракать. Она согласилась.

— А Любаша? – спросил он.

— Она не встает так рано и тем более не ест, особенно если с вечера выпьет. Будет возмущаться, если разбудим. Пусть спит. И вообще…

На ее лице отразилось смущение; было заметно, что она не знает, как сказать подруге о том, что произошло ночью. Явно готовила речь в свое оправдание. Он хотел сказать, что Любаша в курсе и совсем не осуждает, но потом решил, что скажет после – за завтраком.

Апельсиновый сок был очень вкусный и очень холодный. Лика на одном дыхании выпила первый стакан и сразу же налила себе второй. Апельсиновый сок был очень кстати. После первого, выпитого залпом стакана сока Лика обратила внимание, что сок налили в граненый стакан.

Вот это да! В Москве она уже давно отвыкла от толстостенных стаканов – неизменных спутников детства и молодости. Это, же символ! Есть символы, которые не волнуют сердца и не пробуждают в душе никакого чувства. Иное дело – граненый стакан.

Граненый стакан заменил изящные фужеры и маленькие рюмочки. Был прочен и надежен, годился и для свадьбы, и для поминок. Детям наливали компот, взрослым водку и дешевое вино. Была эпоха: народ пил стаканами, а гигантские полуобнаженные фигуры рабочего и колхозницы, слившись в едином порыве, демонстрировали миру могущество Страны Советов. Но есть ли вечное в нашем мире? Новая эпоха отвергает старые символы. И все чаще вместо граненого стакана нам предлагают пластмассовые одноразовые стаканчики. Их неудобно держать в руках – гнутся и трескаются, но созданы они для большей безопасности, как все одноразовое. Однако роль граненого стакана окончательно не сыграна, он до сих пор с нами. Про это свидетельствовал и тот граненый стакан, который держала в руках Лика. Стакан с вкусным апельсиновым соком.

— Ну как ты? – спросил Виктор.

Она была поразительно красива, и он изо всех сил старался не смотреть на нее в упор. В тонких аристократических пальцах она сжимала граненый стакан с апельсиновым соком.

— Как ты?

Она будто только что очнулась от сна. Она смотрела на его руки, как во время их первой встречи, и он, испытывая неловкость от этого настойчивого взгляда, уже пару раз убирал их со стола.

— Что ты молчишь? Я спросил: как ты?

— Я? Спасибо. Все хорошо.

Она слабо улыбнулась.

— Что-нибудь еще?

Лика задумалась. Хочет ли она еще чего-нибудь?

— Хочешь еще что-нибудь? – повторил он свой вопрос.

— Пока нет, спасибо.

Он посмотрел ей в лицо, а потом по сторонам. Она сидела с отсутствующим видом, и он не мог понять, о чем она думает. Наверное, сожалеет о случившемся.

Они без улыбки посмотрели друг другу в глаза. Она покачала головой. Последовало молчание, никто из них не делал попытки заполнить его.

— Если что-нибудь надо, ты мне скажи, – в конце концов пробормотал он.

— Да, да, – рассеянно ответила она.

Выпив сока, Лика начала получать удовольствие от жизни. Оказывается, это так классно, когда с утра пьешь апельсиновый сок. Почему в Москве она никогда не обращала внимания на такие радости жизни?

Лика подумала про Олега. А что Олег? Ведь они расстались. Действительно расстались. Да и вся ее любовь к нему была жалкой и никому, кроме нее самой, не нужной. Придуманной.

Шампанское, музыка, смятые простыни – все как должно быть и в то же время все сплошная имитация чувств, которых нет, не было и быть не могло. Это было имитацией, даже когда она прижималась к Олегу горячим шелковистым телом, а потом, задыхаясь, откидывалась на шелковые простыни.

Все это было в прошлой жизни. Негромкая музыка, которая, как мед, сочилась из динамиков стереосистемы, Олег, шелковые простыни. Все это игра, которая окончилась. И зря ее взяли в заложницы, не собирался Олег ее спасать. Она никогда для него ничего не значила.

Сейчас все зависит только от нее. А любовь – это иллюзия, которая возникает неизвестно откуда и пропадает неизвестно куда.

За завтраком по негласному соглашению они не обсуждали события прошлой ночи. Виктор понял, что, сказав с утра: «Вот и стали мы, можно сказать, родственниками», он сморозил ужасную глупость. Чтобы показать, что не так уж дурно он воспитан, Виктор стал хвалить Любашу за душевную тонкость.

– Знаешь, – сказал он, – а у тебя классная подруга. Душевная. Сначала она мне просто понравилась, а потом я понял, что она замечательная. Тебе повезло…

— Так ты же говорил, что она проститутка!?

Лика устремила на него удивленные глаза редкого орехового цвета.

— Не в том дело…

— Ты изменил свое мнение?

Она смотрела на него с таким изумлением, что он заподозрил неладное.

— Какое мнение? Я просто подумал, что она тоже знает, чем я занимаюсь, кто я такой и что я сделал. Понимаешь, от правды не уйдешь. Но она сказала: «Прошлое не имеет значения. Будущее – вот что главное».

— Видишь, жизнь может стать другой, человек может измениться.

Они говорили о Любаше, но и у Лики и у Виктора в голове прокручивалось все, что они делали этой ночью, и все, что еще хотели бы сделать.

Лика смотрела на своего спутника, который ровно сутки назад был ей ненавистен, которого сутки назад она готова была убить, если бы только представилась возможность. Теперь она смотрела на него новыми глазами. Он уже не казался ей оплывшим морским чудовищем, выброшенным на берег. Пальцы уже не напоминали ей щупальца медузы, они были тонкими и (теперь она это знала) могли быть очень нежными. Черты лица не казались мелкими, а глаза бесцветными. Теперь она видела перед собой крупного мужчину с голубыми глазами. Внимательными глазами, на самом дне которых было скрыто понимание.

— Эй, – он помахал рукой перед ее лицом, – тебе не говорили, что рассматривать людей в упор некультурно?

Она недоуменно улыбнулась.

— Я просто задумалась над тем, что человеку внушают, что у него в жизни большой выбор, а на самом деле никакого выбора не существует.

— Выбор есть, но ты все равно не смотри на меня так, – сказал он и накрыл ее руку своей. – Не надо. Поговорим о чем-нибудь еще. О чем угодно.

— О другом? – изумилась она. – Хорошо. О чем хочешь.

— Так ты не против? – обрадовался он.

— Я не против, – она взглянула на часы, – но сейчас пора идти будить Любашу. Если мы этого не сделаем, она будет спать сутки подряд.

В номере их ждала Любаша. Виктор с удивлением заметил, что дверь в номер не заперта. «Зря Любаша такая неосторожная, – пронеслось у него в голове. – Конечно, выпили вчера много, но двери все же закрывать надо. Скажу ей обязательно».

А Лика не обратила внимания на открытую дверь. Она вбежала в номер, ее сердце прыгало от радости, вчерашние проблемы позабылись.

Любаша лежала на кровати одетая. Видно, лень вчера было раздеваться – не было сил. Она, должно быть, заснула сразу, как только упала на кровать.

Лика поспешила ее разбудить и в очередной раз процитировать Антона Павловича Чехова, который утверждал, что культурный человек никогда не ляжет спать одетым. Эта была любимая цитата Лики, она вспоминала ее всякий раз, когда была не в силах раздеться перед сном. Интересно, что цитата имела чудодейственную силу. Всякий раз, вспомнив о том, что культурный человек никогда не ляжет спать не раздевшись, Лика находила в себе силы вытащить саму себя из кровати, раздеться, умыться, почистить зубы и только потом спать с чистой совестью культурного человека.

Какой ужас! Пролежать всю ночь одетой! Лика потрясла Любашу за плечо, позвала по имени. Любаша не отозвалась, не изменила позы. А плечо оказалось ледяным. Какой холод! Кончики пальцев в один момент стали ледяными от соприкосновения с плечом.

Лика в отчаянии вскрикнула. Виктор подбежал, перевернул тело. Живот и грудь Любаши были буквально искромсаны ножом, и кровь, которая еще сочилась из ран, казалась черной в лучах солнечного света. Ее широко раскрытые глаза смотрели на них невидящим взглядом. Ее темные глаза стали безжизненными и потусторонними.

Пару секунд они стояли и смотрели на изуродованное тело. Лика прикрыла рот рукой, сдерживая рвущийся наружу вопль.

Любаша была мертва. Непоправимо мертва. Любаши больше не было. Вместо Любаши было мертвое тело – пустая изуродованная оболочка без души. Никому не нужная оболочка без души, которая очень скоро начнет разлагаться.

Вчера они с Любашей пили шампанское, а сегодня душа Любаши покинула тело. Покинула? Нет, из нее душу вытрясли. Вырезали! Это дело рук человеческих.

За что? Зачем?

И человек, который сделал это, может оказаться где-то рядом. Совсем близко. И скорее всего убить он хотел совсем не Любашу.

Надо уходить отсюда. Прямо сейчас. Быстро. Чем быстрее, тем лучше.

Часто в шоковой ситуации человек начинает, не отдавая себе отчета, действовать очень рационально. Все происходит на уровне глубоких инстинктов, которые заложены в каждом. Ведь человек не только социальное, но и биологическое существо.

Виктор бегло осмотрел комнату. Только теперь он заметил порванную цепочку, а в пепельнице окурок от необычной черной сигареты. Вчера никто из них не курил такие!

Лика начала тихо плакать. Виктор продолжал напряженно осматриваться.

Он чувствовал опасность, как чувствует его животное – на инстинктивном уровне.

Лика, стараясь не смотреть на кровать, захлебываясь сдавленными рыданиями, отправилась в ванную. Включила холодную воду и погрузила в нее руки, потом лицо. Но никакая вода не могла смыть весь этот ужас. Уже второй раз за последние дни она видела смерть так близко. А теперь казалось, что весь воздух вокруг пропитан смертью. Ужасом и смертью. Неужели все из-за этого старого пистолета, который всем оказался нужен так, что люди стали гибнуть один за другим. На этот раз умерла ее близкая подруга. И она виновата в ее смерти. Любаша умерла из-за нее, потому, что случайно встретилась с ней и не захотела бросать в беде. Стыд прокрался в ее душу, содрогающуюся от ужаса. Теперь Любаша мертва. А скоро умрет и она, Лика. Скоро уже, очень скоро. Она в этом не сомневалась.

Лика закрыла кран и вдруг услышала совсем рядом с собой едва уловимое дыхание. Близко. Очень близко.

Шевеление. Где-то совсем рядом. Что такое?

Ей понадобилось не более секунды, чтобы догадаться, чье именно это дыхание, и в этот же момент черная темнота охватила мозг.

Сильная рука зажала ей рот. Ей стало нечем дышать, перед глазами все поплыло. Чтобы не упасть, она стала хвататься за стену.

Совсем как тогда, когда в аэропорту в кабинку женского туалета ворвался верткий парень с глазами ящерицы и точным, резким движением зажал Лике рот, угрожая пистолетом.

И на этот раз, оглушенная ужасом, она не успела даже подать голос и услышала злобный шепот:

— Не дергайся. Дернешься – ляжешь рядом с подругой. Ты все поняла?

Она не смогла бы ответить, даже если бы захотелось, – рот ее был зажат.

Она не могла даже кивнуть. Но человек, который схватил ее, не понимал этого. Он сам дергался, был взвинчен до предела. Он был весь липкий; казалось, вместе с холодным потом из пор его кожи выделяется страх.

– Лика, – приглушенным голосом позвал из комнаты Виктор, – где ты?

Липкая холодная рука еще крепче зажала ей рот. Прямо у нее над ухом посвистывало какое-то зловонное дыхание.

— Лика!

По шагам, раздающимся в мертвой тишине комнаты, Лика поняла, что Виктор приблизился к дверям ванной, что их сейчас разделяет всего несколько сантиметров и хлипкая дверь.

Потом шаги замерли. Лика чувствовала, что он совсем близко, но не могла подать ему знак. В комнате – мертвая тишина, а у нее над ухом свистящее смрадное дыхание убийцы.

Неожиданно в тишину, окружавшую их, вторгся шум, донесшийся из коридора. В коридоре возникла непонятная суета: шум голосов, звук открывшейся и с треском захлопнувшейся двери. От неожиданности рука, зажимавшая ей рот, дернулась и заметно ослабила хватку. В ту же секунду Лика, подавшись всем телом вперед, навалилась на дверь.

В дверном проеме возник Виктор с пистолетом. Еще через секунду Лику отпустили, и человек, державший ее, бросился на Виктора. Лика услышала звук ударившегося об пол пистолета.

Теперь Лика видела, кто убил ее подругу. Он был поразительно похож на того, который напал на нее в аэропорту. Их можно было бы принять за родных братьев – у этого были такие же оттопыренные, как у летучей мыши, уши и глаза как у ящерицы – пустые и безразличные.

Он сбил Виктора с ног, но уже в следующее мгновение Виктор вцепился ему в горло. Однако убийца обеими руками перехватил его руки и рывком оторвал от своего горла.

«И у него должен быть нож, – подумала Лика, – ведь он Любашу… зарезал». Она оглянулась и увидела нож. Он лежал на кафельном полу в ванной. Ей показалось, что его лезвие все еще в крови. Содрогаясь, она подняла нож.

Виктор резко двинул противника коленом в пах. Нападавший вскрикнул и моментально обмяк, что позволило Виктору высвободить одну руку и нанести удар в висок, а потом, когда тело стало обмякать, он отвесил убийце левый хук в челюсть. Противник взвыл от боли.

Сцепившись, они покатились по полу. Рука нападавшего вцепилась в рукоятку пистолета, а палец скользнул к спусковому крючку.

В ту же секунду Виктор увидел склонившуюся над ними женскую фигуру, и нож яростно вонзился в запястье убийцы. Пистолет выпал из руки. Виктор ощутил прилив силы и почувствовал, как под натиском его пальцев треснули хрящи. Запрокинутая голова стала биться в агонии об пол.

Виктор с трудом встал на колени и взглянул на Лику.

Она качнулась, выпрямилась, снова качнулась и начала падать. Как заводная кукла, в которой лопнула пружина.

Все еще стоя на коленях, он успел подхватить ее и мягко опустить на пол. Другой рукой он взял пистолет, готовый выстрелить в убийцу, если в том осталась хоть капля жизни. Пот застилал глаза. На полу валялся нож.

– Ты ранена? Цела?

Он быстро осмотрел ее.

Лика открыла глаза и заморгала, при этом она дрожала.

— Все, уже все кончено, – прошептал он ей.

— Кончено, – повторила она. – Любаша умерла.

Она тихо всхлипнула.

Он ничего не ответил, не знал, что сказать, просто поглаживал ее по спине. Но знал при этом, что на эту лирическую сцену среди двух мертвых тел есть всего пара секунд. Им надо уходить отсюда как можно быстрее. И по возможности незаметно. Хорошо еще, что обошлось без стрельбы.

— Виктор! – позвала она.

— Я здесь, с тобой!

— Виктор, тебя не убили? – она потянулась к нему.

— Нет, не убили, я живой. А ты сильно испугалась?

— Не-а, – протянула она. – За себя нет.

— А за кого?

— Виктор! – повторила она и заплакала навзрыд.

— Вставай!

Сидя на полу, она видела, как он сунул пистолет за ремень.

— Я сказал «вставай»! – повторил он и еще раз поразился тому, как похожа она на сломанную куклу, в которой кончился завод. Но ей еще можно помочь, а вот совсем рядом на кровати лежало тело другой… куклы, которая уже отыграла свои игры. Теперь ей не поможет никто. Только Господь Бог.

— Вставай! – он поднял Лику с пола и встряхнул. – Пора! Надо уходить! У нас совсем мало времени.

Он потянул ее за собой.

— А как же Любаша!? – затормозила она в дверях.

— Послушай, – сказал он, тяжело дыша. – Ей сейчас никто не поможет. Мы ничего не можем поделать, мы должны уходить. Давай, живее, – говорил он, доставая на ходу ключи от машины.

Он распахнул перед ней дверцу красного «Гольфа», а когда она села, изо всех сил захлопнул. Колеса взвизгнули, машина рванула с места так, что Лику отбродило назад. Она вцепилась в ручку двери, ей показалось, что сейчас ее выбросит наружу… Волна ужаса захлестнула ее, на какое-то мгновение перед глазами все поплыло.

— Пристегнись!

Господи, какой ужас, Любашу убили, ее похитили. А теперь она спасается вместе со своим похитителем. И не знает, спасется ли. И зачем? А где-то совсем недалеко Олег с антикварным пистолетом, который должны обменять на нее.

А может, его убили? Пистолет забрали. Зачем устраивать обмены, как в советских фильмах про шпионов? Не такая она персона. Сначала Любаша, потом они с Виктором. За что Виктора? А зачем он им теперь нужен? Отработанный материал.

Ее шансы минимальны. Впрочем, какие шансы? Жребий брошен. Она уже не могла самостоятельно мыслить и принимать решения. У нее все отняли. Стена тьмы рухнула на ее сознание. Ее словно отсекло от себя самой. В мозгу что-то забродило, запенилось, забулькало, как пузырьки шампанского.

Лике вдруг показалось: она движется по тоннелю, он становится все же, что-то догоняет ее сзади. Она бежит, карабкается, падает лицом вниз. Скорее, хоть ползком, хоть как-нибудь, только бы спастись.

Она уже не могла плакать от пережитых потрясений.

— А нас тоже убьют? – спросила она у Виктора, не отдавая себе отчета в том, что раньше, совсем недавно, она была абсолютно уверена, что Виктор – именно тот человек, который будет убивать ее.

А теперь все изменилось, она начала говорить «мы», как будто они были одно целое и не было во всем мире человека ближе.

— Нас тоже убьют? – повторила она.

— Нет, никогда, – ответил он, сбавляя скорость.

— Правда? – она устремила на него свои глаза орехового цвета.

— Правда, правда…

— Ты хочешь сказать, что мы будем жить вечно?

— Нет, – рассмеялся он, – не вечно. Но нас никто не сможет убить.

— Ты это точно знаешь?

— Точно. Еще знаю, что жить мы будем долго, очень долго…

— И счастливо? – подхватила она.

— И умрем в один день.

Виктор вспомнил надпись, которая была выцарапана на стене его камеры: «Кто выжил, тот счастливым будет, кто умер, тот счастливым стал». Он подумал, что это про них троих. Любаша умерла, она стала счастливой. Они выжили, значит, станут счастливыми.

Ужас, страх… Такие мысли роились в голове у Лики. Страх смерти. Вот главный страх. Теперь она поняла это. Лика знала, что страхов существует бесчисленное множество. Есть общий страх, когда человек боится всего. Есть страх заболеть. «Нет ничего страшней самого страха», – утверждал римский философ Сенека. Конечно, страхи нужно преодолевать. Только как же от них избавиться, если есть чего бояться? С такими тяжелыми мыслями, которые лишь расшатывали нервы, Лика осматривала цветущие пейзажи.

А потом на Лику напала нервная зевота. Она пыталась сдерживать себя, но все равно продолжала зевать. Виктор подумал, что это от стресса. Есть такая реакция, когда человек начинает засыпать после пережитого потрясения. Он оценивающе посмотрел на нее.

Точно, сейчас она заснет. А он сможет подумать о том, что делать дальше.

Засыпая, Лика вспомнила сон, который приснился ей в Москве. Ей снилась комната, в ней – кот и собака. Кот запрыгнул собаке на спину и повис на ней, как огромная рыжая клякса. Собака пыталась от него избавиться, металась по комнате. Потом кот насиловал собаку. Во сне Лика не испытала ужаса или отвращения, но понять сон не могла. Поэтому позвонила Любаше, чтобы та сон объяснила. Она в этом разбиралась. Любаша сказала, что сон, конечно, неприятный, но бывает и хуже. К здоровью он не имеет ровно никакого отношения, а затрагивает отношения между людьми. Достаточно сложные отношения. Кот – неподконтрольные ситуации. Собака – друг, близкий человек. Тогда Любаша сказала: «Что-то изменилось в кругу твоих близких людей. Что – скоро узнаешь».

И вот все изменилось. Изменилось до неузнаваемости. Мир вокруг нее в одночасье изменился, и Лика незаметно для себя уже начала приспосабливаться к реалиям этого перевернутого мира. Любаша мертва. А что будет дальше?

Абзац сидел на берегу искусственного пруда, в котором разводили карпов. Он курил и думал.

Перед ним стояли три задачи: решить, что делать с пистолетом; спасти Лику; остаться в живых… Он глубоко затянулся и решил, что очередность задач стоит поменять. Получилось: остаться в живых; спасти Лику; решить, что делать с пистолетом. Так было логичней, ведь если его не будет в живых, все остальное становится невыполнимым. И хоть вопрос о пистолете он поставил на третье место, все равно не мог себя заставить перестать размышлять о нем.

Пистолет системы Кухенройтера, из которого был застрелен Лермонтов, был при нем. В этом плане можно успокоиться. Просто отключить эту часть мозга и не думать про него. Теперь важно сосредоточиться на поисках Лики. И еще помнить, что его самого заказали.

Его пытались убить, попытаются еще раз. Но он узнает, кто заказчик. Узнает. Дело времени. А времени мало. Если выживет – выручит Лику. Все будет нормально. Главное, чтобы заказчик не опередил его.

Если он найдет Лику, если она окажется жива, если он окажется живым, то будет время подумать, что делать с антикварным пистолетом, который ему совсем не нравился. Абзац уже поверил, что пистолет приносит несчастья своим владельцам. А как иначе? Ведь из него застрелили Лермонтова! А теперь пистолет у него. Значит ли это, что его тоже убьют, что проклятье сработает и на этот раз?

Его убьют, Лику убьют… И все из-за проклятого пистолета. Может, избавиться от этой железяки? А что? Забросить ее подальше на самую середину пруда. Абзац представил, как пистолет медленно опускается на илистое дно, а рядом проплывают огромные золотистые карпы с круглыми удивленными глазами.

Карпы, караси. Кстати, именно из карасей вывели в Древнем Китае золотых рыбок для услады императоров. Золотые рыбки… Абзац живо представил пучеглазых вуалехвостов, шевелящих плавниками в аквариумах. Аквариумы… Где он видел их? Совсем недавно. Да это был офис, в котором он получил заказ. Подвальный офис с аквариумами вместо окон. Где-то там в этом офисе и есть ключ ко всему, чего Абзац на данный момент понять не может.

Он думал, а ему все время мешали. Сначала подошел какой-то мужик и потребовал квитанцию об оплате. Абзац никак не мог понять, какую квитанцию и об оплате чего? Что за рэкет такой наезжает на берегу пруда?

А мужик начал показывать какое-то удостоверение. Тогда дошло.

Мужик подумал, что Абзац ловит рыбу, а ловля на этих прудах была платная. Но Абзац не ловил рыбу.

— Я не ловлю рыбу, – чистосердечно признался он и добавил: – К сожалению, не ловлю.

— А что вы здесь делаете?

— Сижу, думаю… Рыбу не ловлю.

— А почему? – заинтересовался мужик.

– Сам не знаю, – пожал плечами Абзац.

Мужик не понял.

— Ну и зря… У нас такая поклевка, только успевай забрасывать.

Мужик пошел вдоль берега проверять квитанции и взимать плату за рыбную ловлю. А Олег Шкабров (он же считающийся мертвым или пропавшим без вести киллером-одиночкой Абзацем) пожалел, что он не рыбак.

Здесь, на берегу пруда, ему стало казаться, что он наконец-то понял рыбаков, которых не понимал всю жизнь. Ведь рыбалка и кормит и успокаивает, позволяет остаться один на один с природой, почувствовать себя первым и единственным человеком на земле – Адамом.

Во время рыбалки осуществляется связь с таинственным, недоступным взгляду подводным миром. Ты закинул удочку и ждешь: кто отзовется, кто выйдет с тобой на связь. Может, там рыба, которую редко кто ловит либо никто никогда не ловил? Рыбалка – дело сугубо индивидуальное. Настоящие рыбаки предпочитают уединение. Не любят, когда им мешают.

Лишь так возникает ощущение, что ты только сам с собой и никого вокруг.

Поэтому быть рыбаком куда лучше, чем киллером. Хотя суть одна – ловля. Думать о деле не получалось. В его распоряжении было слишком много противоречивых фактов, а ключ к разгадке отсутствовал. Пока.

А что было в наличии? Был телефон, который дал ему Паша: «Что касается твоей девушки, то с ней все в порядке. Тем более что мы можем позвонить прямо сейчас. Ты сможешь поговорить с ней и сам убедиться, что она в надежных руках. Давай звони! Давай звони, я скажу номер. С ней надежный парень. Не бойся!»

А кто боится?

Абзац извлек из кармана клочок бумаги с номером. Взял в руку мобильный. На его экране уже не было черной розочки, и он отметил про себя, что ее-то как раз и не хватает. Эта «черная метка» напоминала о смерти, не позволяла расслабляться. Теперь она пропала. Абзац вздохнул, набрал номер и поудобнее пристроил трубку к уху. Пошли длинные гудки.

Связь была.

Виктор сосредоточенно вел машину.

— Ответь! – бросил он Лике, когда на панели задребезжал, задергался мобильник.

Лика взяла трубку, нажала зеленую кнопку и на секунду замерла.

— Алло! – произнес нейтральным голосом Абзац.

Он понятия не имел, кто выйдет на связь. Может, телефон вообще «левый», не имеющий отношения ни к кому и ни к чему. Такой проходимец, как Паша, мог подсунуть что угодно. Это был не тот человек, которому можно верить.

— Алло!

Абзац готовился услышать все что угодно, кроме… Кроме того, что услышал!

— Ты скотина! Я думала, тебя убили, я чуть с ума не сошла…

Повисла пауза.

Это был голос Лики. Уже слегка забытый, но все равно такой знакомый голос. Но какие слова, какая интонация! «Скотина!» Никогда раньше это слово не вылетало с ее губ. Он и представить не мог, что очаровательная Лика может ругаться.

Лика искоса посмотрела на Виктора и пояснила:

— Все, у меня с ним все кончено!

— С кем ты там говоришь? – обозлился Абзац, он знал, что она не одна, и ясно услышал сказанную ею фразу. – Что, уже никого не надо спасать? Лика, ты меня слышишь?

Повисла очередная пауза.

— Не кричи на меня.

Виктор остановил машину на обочине, готовясь вступить в переговоры.

— Ладно, ладно… – миролюбиво сказал Абзац.

Почему-то его спокойный тон только обозлил ее.

— Ты не представляешь, что я пережила за эти дни!

— А ты представь, что случилось со мной!

В его голосе звучала ирония. Но на самом деле он был рад. Лика жива!

Лика почувствовала иронические нотки, которые, на ее взгляд, не соответствовали ситуации, и стала впадать в ярость.

— Тебе слово не скажи!

Она вывела его из себя.

— Прекрати орать! Как ты? Где ты? Что с тобой?

Виктор стал подсказывать:

— Скажи ему, если он привезет пистолет, все будет хорошо.

Лика отмахнулась, она была готова продолжать выяснять отношения.

Виктор забрал трубку:

— Абзац, успокойся…

— Что ты с ней сделал?

— Перестань, пожалуйста! У нас неприятности. Я профессионал и знаю свое дело, поэтому давай не будем нервничать понапрасну. Я надеюсь, у тебя кое-что есть?

— Я надеюсь, что у нее целы все пальцы?

Опять пауза.

— Не волнуйся, с ней все в порядке, – ответил Медуза каким-то странным и приглушенным голосом. От этого голоса и интонаций, с которыми была произнесена фраза, Абзацу стало не по себе. Что-то там не то. Он это чувствовал.

— Приезжай в Пятигорск. Найди нас, – звучал в трубке голос Медузы. – Мы рассчитаемся.

— Где вас искать?

— А что ты знаешь в Пятигорске?

— Я не собираюсь обсуждать с тобой местные достопримечательности. Говори, куда ехать!

— Встретимся возле орла со змеей. Орла со змеей знаешь?

Абзац вспомнил разбитую статуэтку и кусочек орлиного крыла, который фосфоресцировал под пыльным диваном.

— Знаю… Во сколько?

Медуза назвал Время.

Получалось, что встретятся они на закате.

Таким образом, одна из задач приблизилась вплотную. Уже на закате этого дня он встретится с Ликой и ее похитителем. А там сориентируется по ситуации, будет видно, кто кого должен спасать.

— Одиссей! Одиссей! Иди домой! – прозвучал над прудом резкий женский голос.

Из пруда вынырнул мелкий чернявый мальчишка и помчался в ту сторону, откуда звучал голос.

Абзац вздрогнул! Вроде бы это где-то уже было. То есть не было, это ему Николай рассказывал. А потом был еще один Одиссей, которого убили.

И все равно странно. Такое впечатление, что что-то творится со временем. Какие-то чудеса необъяснимые. Как будто погоня за антикварным пистолетом все время пробуждает прошлое, и все начинает повторяться и идти по кругу.

Герой Лермонтова Печорин совершенно трезво оценивал ситуацию: единственная точка приложения его сил, единственная сфера, где возможна борьба, где возможны победы, – это стратегическая игра с окружающими, подчинение их своей воле.

«Я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать разговоры, притворяться обманутым и вдруг одним толчком опрокинуть все огромное и многотрудное здание их хитростей и замыслов – вот что я называю жизнью!» – записывает Печорин в своем дневнике.

А один из первых биографов Лермонтова, Дружинин, писал, что Лермонтов, «соприкасаясь со всем кругом столичного и провинциального общества, имел множество знакомых, но во всех сношениях с ними держал себя скорее наблюдателем…».

«Наблюдательный человек собирает информацию, а информация в наше время – серьезное оружие, – думал Абзац, – соответственный компромат ранит и уничтожает покруче пистолета любой системы. Поэтому разгораются информационные войны. Чем отличается маленький розовый хомячок от огромной злобной крысы? Ничем. У хомячка лучший пиар. Пиар, имидж… Этот анекдот рассказал ему как-то Паша…»

В кармане ожил, завозился, заголосил мобильный телефон. Звонок прозвучал неожиданно громко. Что еще такое? Вроде обо всем договорились. Или это очередная попытка Лики выяснить отношения?

— Слушаю, – неприветливо буркнул он в трубку.

— Ты что, опять надрался? – еще более неприветливо поинтересовались у него.

— Это вместо «здравствуйте»?

— Можешь считать, что так.

— Очень не люблю, когда хамят по телефону.

— А как еще с тобой разговаривать? Ты знаешь, что тобой недовольны?

— Кто говорит? – наконец спросил Абзац.

— Все говорят, – хихикнули в трубке. – Всё говорят, что ты алкаш, что у тебя ничего с первого раза не получается.

— Ближе к делу, – попросил Абзац.

По неподражаемо жлобским интонациям и манере разговора он понял, что общается в данный момент со Свириным, но ругаться по мобильнику не входило в его планы. Его всегда удивляли мужики, сыплющие матом по мобильнику… Как будто нельзя без этого. Абзац умел пропускать чужое хамство мимо ушей не реагируя. Так поступил он и в этот раз. Хамить не хотелось. Это было энергетически невыгодно.

— Наш уговор остается в силе, – сказал Свирин. – Только премия будет уменьшаться на три процента с каждым лишним днем, пока не появится то, что ты должен передать нам. Ты там ерундой занимаешься! Так дела не делаются, ты отлично знаешь!

Абзац чувствовал, как его собеседник тщательно подбирает слова, чтобы не сказать лишнего. Разговор был не телефонный.

— Премия? Так мы говорим о премии? Может, Нобелевской? Или ты просто не хочешь произносить слово «деньги» по телефону? Я правильно тебя понял?

— Тссс, – прошипела трубка. – Если понял, то зачем говоришь? Кстати, не пытайся «соскочить». Не выйдет. Надумаешь «соскочить» – с тебя спросят. По полной программе.

— Кто спросит? Партком? Местком? Профком?

Свирин взвился.

— Не умничай!

— Ты много себе позволяешь!

— Я? Да, я тебе такую жизнь устрою, что смерть избавлением покажется.

Абзац рассмеялся.

— Давай, давай! Кого ты пугаешь? Успокойся. Все идет так, как должно идти при сложившихся обстоятельствах. Если бы ты хотел, чтобы все было по-другому, надо было все делать иначе.

— А мне говорили, что ты специалист.

— Ага, специалист по альтернативному решению конфликтов.

Тут Свирин озверел.

— Не ерничай, придурок! Будешь делать, что я скажу! Начнешь выступать – кислород перекрою, – заорал он в трубку.

— Попробуй!

И понеслось…

Пока Свирин говорил, Абзац успел закурить и, глубоко затянувшись дымом, произнес:

— А про похищение человека ты мне ничего рассказать… не хочешь. Говорят, в этих краях пропасть может каждый… Особенно если это красивая девушка.

Хлоп. Где-то там, в Москве, в офисе с аквариумами, уже бросили трубку. В мобильнике заныли короткие гудки отбоя.

Да, после такого разговора человеку необходимо привести в порядок нервы, а лучшего средства, чем грамм сто спиртного, просто не существует. Ему всего-то и нужно, что сто грамм. Голова трещала, как переспелый арбуз, и, как арбуз, была готова развалиться пополам. И эта голова должна была соображать.

«Свирин – дерьмо, – думал Абзац, – позер, пустышка, но он готов мне заплатить деньги за выполненную работу. Работу я выполнил. Деньги нужны. Пистолет у меня. Он заказчик, а я – исполнитель. Вроде бы нет причин отказываться от денег, когда работа выполнена. Но от слов «будешь делать, что я скажу» взыграло чувство собственного достоинства. Сделать так, как говорил Свирин, означало подчиниться, потерять уважение к себе. Он все сделает! Но сделает все по-своему! Правильно. Просто Свирина надо поставить на место, чтобы не думал, что в сказку попал. А то строит из себя всемогущего императора, смотрит на золотых рыбок в аквариуме, вместо того чтобы посмотреть в окно и прочувствовать, в каком мире живет. Но это потом. А сейчас поедем к Лике. И к этому шизику, который убил своего брата. Спрашивается: за что можно убить брата? Да, кстати, можно будет поинтересоваться при встрече. Хотя отвратительно это».

И все-таки хорошо бы промочить горло. Алкоголь снимает все вопросы. Алкоголь – биологическая потребность, все клетки мозга буквально кричат: «Дай! Дай! Дай!» И бесполезно сопротивляться. Алкогольная зависимость – как пожизненное заключение. Тюрьма. Когда он начинал пить, то не хотел становиться алкоголиком. И не стал. Ведь он не алкоголик. И не бытовой пьяница. Нет. Он владеет собой. Просто… Просто алкоголь снимает все вопросы.

Пить нельзя. Иначе попадешь в новый косяк. Хватит. Алкоголь дает забвение только на минуты. Выпью, но потом. Потом. Успею. Борясь с тягой выпить, он сам себе казался трагической фигурой.

Абзац сел в машину, захлопнул двери и забросил пистолет системы Кухенройтера в бардачок со словами: «Проклятая волына!» Это был отвратительный день, когда окружающий мир кажется застывшим и безжизненным, словно вся природа впала в транс. В степи бродили бараны и овцы. Склонив головы, они отрешенно разглядывали траву перед собой.* Птицы молчали. И только звук мотора нарушал тягостное безмолвие. Все словно замерло в ожидании чего-то… Бывают такие отвратительные дни – никогда не знаешь, чем такой день закончится.

На столе перед Свириным лежал толстый фолиант «Энциклопедии оружия».

Свирин задумчиво рассматривал чертеж дуэльного пистолета системы Кухенройтера. Курок, замок, спусковая скоба, рукоять…

— И что бы ты хотел от меня услышать?

Свирин оторвался от созерцания чертежа и устало заявил стоявшему перед ним человеку:

— А ты мне скажешь именно то, что я хочу услышать?

Его собеседник усмехнулся:

— Могу сказать что-нибудь другое…

— Что?

— Правду, например.

— А ты ее знаешь?

— Я же эксперт.

— Ну, разумеется, – Свирин старательно изобразил на лице улыбку. Самую открытую из всех имеющихся в арсенале. Только получилось плохо. Совсем плохо. Неубедительно. И это не ускользнуло от взгляда эксперта.

— Присаживайся, – предложил ему Свирин как можно более дружелюбно. Но похоже, что тот специально решил не садиться, а стоять посредине кабинета, как бы испытывая терпение Свирина.

Перед Свириным стоял Андрей Валерьевич. Эксперт. Худой, лицо в морщинах, мешки под глазами. Одет он, по мнению Свирина, ужасно – в жалкое подобие пиджака и штанов непонятного цвета. Шмотки, которые Свирин вывешивал на мусорный контейнер возле своего подъезда, выглядели куда престижней. Может, не бомжам отдавать надо было, а этому… В молодости он был боксером. Бокс принес ему не только сломанный нос и успех, но и уверенность в своих силах. После он работал в Совете Министров, имел высокий социальный статус, безразмерную зарплату и бешеную популярность у женщин. Женщины его любили, а он на взаимность не был способен. Вот так. Его любили, а он – нет. Никого. Никогда. Может быть, поэтому к середине жизни сам он поимел только две стойкие привязанности – к спиртным напиткам и антиквариату. Именно за эту любовь и поплатился карьерой. Его жизненный путь очень напоминал судьбу Матвея Матвеевича. Только этот опустился ниже. Ниже некуда. Так думал Свирин. Но эксперт, казалось бы, не горевал по поводу своего социального статуса Андрей Валерьевич был одним из лучших экспертов по антикварному оружию. И спрос на его услуги был велик. А на свой внешний вид он давно не обращал внимания.

И теперь, когда его мнение было чрезвычайно важно для Свирина и он был настроен на долгую беседу, Андрей Валерьевич маячил посреди кабинета, всем своим видом демонстрируя, что готов в любую минуту уйти.

Свирину пришлось встать, обогнуть массивный стол и приглашающим жестом отодвинуть кресло. Эксперту ничего не оставалось делать, как устало опуститься в кресло.

— Так что ты хочешь услышать? – бесцветным голосом повторил Андрей Валерьевич. – Тебе предложили что-то, в чем ты не уверен?

— Да, нам предлагают такой пистолет, – откинувшись на спинку кресла, ответил Свирин. – Но мне хотелось бы поточнее знать…

— Что?

— Сколько он стоит?

— Ты не хочешь отдавать пистолет Матвеевичу?

Свирину не понравилась реакция эксперта на простой, казалось бы, вопрос.

«Вот старый черт, боксер человеческих душ, – подумал Свирин, – я у тебя про «волыну» спрашиваю, про неодушевленный предмет, можно сказать, а ты не в свое дело лезешь – в мои взаимоотношения, психоанализ дешевый устраиваешь. Ладно, как хочешь… Только не знаю, кому хуже будет…»

Свирин пошарил рукой по столу, пододвинул к себе пепельницу, достал из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой и закурил. Произведение этих действий дало возможность обдумать следующий ход.

— Я понимаю, ты предан Матвеевичу… – продолжил Свирин с дымящейся сигаретой в руке.

Свирин старался говорить, тщательно подбирая тон и слова.

— Я понимаю, вас связывает старая дружба, общие воспоминания, – Свирин щелкнул зажигалкой и посмотрел на собеседника поверх язычка пламени. – Но я не прошу ничего сверхъестественного. Мне необходимо узнать, сколько стоит пистолет.

Его собеседник кивнул, не сводя с него тусклого взгляда.

— В дуэли использовались крупнокалиберные дальнобойные немецкие пистолеты системы Кухенройтера с кремнево-ударными запалами и нарезным стволом. Пистолеты системы Кухенройтера обладают значительно большей пробивной способностью, чем куда более современный пистолет – наган, и сравнимой с пистолетом «ТТ». С расстояния 10 шагов пуля, выпущенная из «кухенройтера», способна пробить грудную клетку человека насквозь. Это общие факты. Только этот пистолет, о котором ты спрашиваешь, особенный. Он отличается от своих собратьев той самой системы Кухенройтера.

— Чем же?

— Тем, что все владельцы этого пистолета погибают при странных обстоятельствах, – эксперт помедлил, будто бы раздумывая, не следует ли сказать еще что-либо. – Что за этим пистолетом тянется целая череда таинственных смертей и исчезновений. Знаешь, есть в этом мире что-то такое… потустороннее, что невозможно объяснить… И с этим пистолетом слишком много связано. Этот пистолет убивает. Тебе это надо?

«Если бывают неуместные вопросы, – подумал Свирин, – то сейчас пришла их очередь».

— Не говорите глупостей, Андрей Валерьевич, – с досадой произнес Свирин, переходя на «вы». – Все пистолеты убивают, мне это известно.

— Я и не собираюсь говорить глупости, слишком стар для этого. Я просто констатирую факты. Из каждого пистолета можно убить, но этот убивает сам по себе. Сам, понимаешь! – эксперт приподнял бровь с безразличным видом.

— Это какой-то бред. Я позвал вас для серьезного разговора, а вы наворачиваете горы дурацкой мистической ерунды. Мне странно это слышать именно от вас, ведь вы не тот человек, для которого легенды и мифы заменяют действительность.

Эксперт пожал плечами.

— А ты слышал, Вадим, о том, что когда Лермонтову, хорошему стрелку, был сделан со стороны секундантов намек, что он, конечно, не должен убивать своего противника, то он и здесь отнесся к нему с высокомерным презрением со словами: «Стану я стрелять в такого дурака». Это были роковые слова. Поводом для дуэли стали постоянные насмешки, карикатуры, унижение в присутствии дам, но последним роковым обстоятельством, из-за которого и прозвучал выстрел, стали слова: «Я в этого дурака стрелять не буду».

— Не вижу никакой связи с сегодняшним днем, – возмутился Свирин.

— Связь в том, что дураки не перевелись и в наш век, и в том, что владельцы этого пистолета на протяжении полутора веков умирали страшной смертью. Тебе полезно знать, во что ты впутываешься.

— На протяжении этого века, – вздохнул Свирин, – многие умирали страшной смертью. Время было такое… Но все меняется. А что касается дураков… Это нам как раз в тему. Давай вернемся к разговору о Матвее Матвеевиче…

— Это имеет смысл?

— Да… Гораздо больший смысл, чем вся эта мистическая белиберда о погибших владельцах пистолета.

Эксперт неожиданно улыбнулся.

— Тогда я слушаю.

— Можно тебя спросить, ты ничего нового не заметил?

Эксперт молча смотрел на Свирина. Он как будто не слышал вопроса.

— Где? Когда? – не сразу, но все-таки наконец отозвался он.

— Ты так и не понял где и когда? – взвился Свирин и выскочил из-за стола. – Тогда, когда бегал по фуршетам с халявным бухлом! Конечно, там трудно что-нибудь понять и заметить.

— Что я должен был заметить?

— То, что Матвеевич решил избавиться от нас! От всех.

— Я не понимаю, – подозрительно произнес эксперт.

— Сейчас объясню. – Свирин неожиданно успокоился, упал в кресло и заговорил спокойным голосом: – Кто дал наводку Матвеевичу на пистолет?

— В смысле? – под личиной безразличия мелькнула заметная искра интереса.

Иногда Андрей Валерьевич соображал крайне плохо. Медленно. Последствия неумеренного употребления спиртных напитков, разрушающих мозг.

От такой «тормознутости» Свирин озлобился.

— Я у тебя спрашиваю: Матвеевич узнал про пистолет? – переформулировал он свой вопрос.

— Ааа, – протянул эксперт, – ты имеешь в виду Матвея Матвеевича? Уважаемый человек.

— Ладно тебе, – нетерпеливо перебил его Свирин, – не коси под дурака, не бойся, никто нас не прослушивает и не записывает.

«Тем, кто тебя знает, трудно в это поверить», – подумал эксперт по антикварному оружию.

— Так кто сказал ему про пистолет? От кого он узнал?

Эксперту ничего не оставалось делать, как признаться:

— От меня.

— И ты не получил конверт с деньгами? – ехидно спросил Свирин.

— За что? – недоуменно повел плечами его собеседник.

— За информацию! За нее. Это самое дорогое, что есть в этом мире. Так ты получил конверт с деньгами за информацию?

Эксперт насторожился.

— Нет, не получил.

— Я тоже – нет. Но между нами одна разница. Я чувствую, когда меня предают, а ты – нет. Он стал другим, поверь, он изменился.

— Послушай, Вадим, – эксперт с видимой неохотой, но все же смягчил тон. – Я не хочу осложнять себе жизнь, а это дело уж слишком запуталось. Кроме того, Матвей Матвеевич – очень влиятельный человек… Знаешь, как говорил мой отец? Он говорил: не лезь туда, куда голова не лезет.

И эксперт, стараясь сдерживать подергивание лица, заговорил о том, что Свирин сам не знает, во что ввязался, что стоит остановиться, пока не поздно, что можно покаяться и рассчитывать на прощение. Иногда монолог эксперта становился более похожим на неразборчивое бормотание, и Свирин едва улавливал смысл его слов, иногда, напротив, речь его замедлялась и становилась четкой, убедительной.

Слушая эксперта, который старался убедить собеседника в своей правоте, Свирин подтянул к себе компьютерный стул и водрузил на него ноги в ботинках. Он не собирался раскрывать все свои карты, но хотел выглядеть убедительно и правдоподобно. И это ему удавалось.

— Не спорю, конечно, влиятельный, – сказал он. – Но ничто не вечно под луной. И все меняется.

— Ты уверен, что мыслишь в правильном направлении? – в тусклых глазах эксперта появился неподдельный интерес. В том мире, в котором он существовал всю жизнь, сдержанность являлась одним из неписаных правил. Поэтому эксперт сделал паузу, не закончил мысль, предоставляя следующий ход своему собеседнику.

Дело было нелегкое, и оба знали об этом.

Но ход был пропущен – зазвонил телефон, зашла секретарша и озабоченно спросила:

— Он до сих пор ждет, что мне ему сказать?

И тем не менее надо было отвечать, ведь речь шла о звонке с Кавказа.

Свирин поморщился, как от зубной боли.

— Когда ты научишься говорить, как должно говорить секретарю? – зло ответил он секретарше. – От твоих интонаций голова разрывается.

Секретарша пожала плечами:

— Дайте денег, пойду на курсы, мне скорректируют тембр голоса… Так что, что мне ему ответить?

Видно по всему, что секретарша успела начитаться всяких книг вроде «Как добиться успеха» и теперь старательно подчеркивала свое единственное и неповторимое «Я». И она туда же! Надо же, все вокруг самоутверждаются!

Свирин вышел из себя.

— Я тебе не денег дам, а уволю к чертовой матери, на твое место и на твою зарплату очередь выстроится, только свистни… Деньги… Курсы… Обнаглели вконец, – рявкнул он.

— Простите, – пробормотала секретарша, отступая.

— Скажи, чтобы перезвонил… Нет, не говори… Я возьму, – он сделал жест рукой, и секретарша окончательно отступила за двери.

Когда за секретаршей закрылась дверь, он пару секунд смотрел на телефонную трубку, соображая, что именно он должен с ней делать.

Потом вспомнил и сказал:

— Алло…

Он не сразу понял, кто звонит, а когда понял, разозлился страшно. Только этого не хватало. Он исподтишка взглянул на эксперта – наблюдает ли он за ним. Наблюдал, еще и как! Смотрел своими тусклыми, невыразительными, выцветшими от алкоголя глазами. И под этим взглядом Свирин не мог сказать звонившему все, что о нем думал.

— Ничего не понимаю. Ладно…

— Ты не можешь говорить? – поинтересовались где-то там далеко.

— В данный момент – нет.

— Посмотри свою электронную почту, – посоветовал далекий собеседник.

— Да, – сказал Свирин в трубку, – а эти твои люди – они надежные?

— Надежнее не бывает, – последовал ответ.

— Да. Звони.

Пошли гудки.

Свирин взглянул на эксперта. Тот выглядел невозмутимым.

— Я вот тут, пока ты говорил, наблюдал за твоими рыбами.

— И что?

— Рыбы у тебя интересные. Одна все время берет камешки в рот и отбрасывает в сторону, берет и отбрасывает… Пока ты по телефону общался, она уже глубокую ямку выкопала. Глубокую ямку себе вырыла. А когда другие рыбы к ней подплывали, она их отгоняла. Агрессивная. Что бы это значило?

— Не знаю, может, заболела или что…

— Они что-то подобное делают, когда икру собираются откладывать…

– Понятия не имею, надо будет спросить у того, кто за ними ухаживает.

— Так ты не сам ухаживаешь за ними? – удивился эксперт.

— Конечно нет. Специалист приходит, – Свирин ухмыльнулся, – вроде тебя… только по рыбам…

Свирин начал хохмить, потому что чувствовал – возвращения к прерванной теме быть не может, но попытался повернуть разговор в прежнее русло.

— Так. Что касается пистолета…

— Я узнаю его истинную цену, – пообещал эксперт. – Кстати, как твоя жена?

Это был удар ниже пояса. Значительно ниже пояса. И было очевидно, что приберегался он напоследок.

— Не знаю, давно не видел, – равнодушно ответил Свирин.

— Не живешь с ней? – эксперт неодобрительно покачал головой.

— Уже давно.

— Ну, смотри сам, это твое дело. Так цену я узнаю, – произнес эксперт и, не прощаясь, скрылся за дверью.

Это действительно было его дело со всеми вытекающими из данного обстоятельства плюсами и минусами, напоминания о которых было далеко не достаточно, чтобы вывести его из себя. Но фраза о цене прозвучала неоднозначно. Какую, спрашивается, истинную цену он собирался узнавать? Цену пистолета или цену слов, сказанных Свириным? Или цену самого Свирина? Цену преданности? Цену предательства? Старой дружбы?

Свирин прошелся по кабинету, посмотрел на рыб в аквариуме. Одна из рыб действительно вела себя странно – выкопала в грунте относительно глубокую ямку и отгоняла от нее всех рыб. «Да ну ее, – подумал Свирин, – к чертям собачьим».

Свирин снова опустился в кресло. Оно нежно приняло его, приютило, он словно слился с ним в одно целое. И не только с ним – со всем своим кабинетом. Все полезное и ценное, что было в окружающих предметах, потянулось навстречу всему полезному и ценному, что было в нем. В комнате стояла полная тишина. Звуки с улицы доносились непрерывным низким гулом, который отчасти успокаивал.

Свирин откинулся в кресле.

— Все под контролем, – бодрым и уверенным голосом сказал он сам себе.

Но получилось неубедительно, он был в плохой форме. Зато последовавший за словами вздох, похожий на стон, прозвучал вполне искренне.

Он закурил и задумался. Потом, выпустив колечко дыма, понаблюдал, как оно тает в воздухе. Вид у него был озабоченный.

— Успокойся, – выдохнул он со следующей струей дыма. – Все под контролем. Все ниточки у меня.

Так он успокаивал сам себя.

И все равно ему было совсем не по себе. Все не клеилось. Контролирует ли он ситуацию? Черт его знает. Открытый вопрос.

Он ткнул сигарету в пепельницу и со злостью затушил ее о дно – пока не погасла последняя искра. И беспокойно поерзал в кресле, забарабанил по столу костяшками пальцев, потом в задумчивости полузакрыл глаза.

И при чем здесь жена? Вряд ли, чтобы он не знал, что с женой Свирину пришлось расстаться. Все знал, просто решил надавить на болевую точку. Так ведь не болит, но все равно неприятно. Все напоминания о жене Свирин воспринимал как плохую примету. Вспомнил о ней или поговорил – и жди проблем. Хуже, чем если черная кошка дорогу перебежит. Была такая закономерность. А может, наоборот, Свирин про жену вспоминал в самые неприятные моменты жизни, словно пытаясь по старой памяти обвинить ее во всех своих неудачах, сбросить на нее свое напряжение.

Да, с женой у него были большие проблемы. Она так достала. В свое время пришлось даже обратиться к семейному консультанту. Сейчас у нас это стало модно, появилась вера, что чудо-психологи способны решить вместо тебя (или вместе с тобой) все проблемы. Короче, еще один способ вытрясать деньги у людей.

Так вот ходили они к семейному консультанту, долго выбирали его, пропускали через «сито годности». Свирин считал, что психотерапевт должен, как минимум, нормально внешне выглядеть, у него должна быть развита речь, он должен обладать не только разносторонними профессиональными знаниями, но и обязательно соблюдать определенные этические правила по отношению к клиенту.

Нашли вроде бы такого. И что? Сначала долго вешал лапшу на уши относительно того, что «необходимо стремиться к достижению наиболее полного понимания близкого человека. Самое страшное, когда человек чувствует себя одиноким в семье. В такой ситуации человек сам чувствует, что нуждается в помощи, но, не находя поддержки, пытается сам бороться с этими проблемами, часто доводя себя до нервного срыва». Он, Свирин, и сам такое может рассказать кому угодно и быть при этом более убедительным. А как поступить в конкретном случае, когда жена создает проблемы на ровном месте, не дает жить?

Ведь молодая совсем еще женщина, тридцать пять лет. И ни с того ни с сего у нее вдруг появилась слабость, вялость, головные боли, нарушился сон. Она стала раздражительной в семье. Он, Свирин, совершенно перестал понимать это существо, которое при этом требовало какой-то ласки от него и неизменно стремилось спать с ним в одной постели. А он мог заснуть только один. Секс – это одно. Но спать люди должны отдельно. Да и какой секс в семье? Так, редкий и печальный. Жену он перестал понимать совершенно, вплоть до того, что однажды сказал ей:

– Ты отоспись хорошенько – одну ночь, вторую ночь отоспись и держи свои эмоции при себе, будь нормальной, как это было раньше. Даже дети начинают страдать от тебя.

Но она уже не могла себя сдерживать, утром она чувствовала вялость, потом различные домашние проблемы сваливались на ее голову. Она не сдерживалась, раздражалась, начинала кричать на детей. К тому времени, когда надо было ложиться спать, она доходила до такого состояния, что переживала этот срыв, и сон нарушался. Она решила как-то лечиться, обратилась за помощью к терапевту, тот отправил к невропатологу, невропатолог назначил снотворное. Снотворное помогало в течение некоторого времени, потом перестало помогать. Она начала понимать, что дело не только в снотворном. И пошла на прием к психотерапевту, который сказал: «Чтобы изменить эмоциональную ситуацию в семье, надо встретиться с вашим мужем».

Свирин согласился встретиться с этим горе-консультантом, который долго объяснял, что «на фоне дезадаптации у нее появилась слабость». «Вы должны были понять это, а не делать упреки своей жене. Вы могли бы ей помочь дома, в быту», – сказал психотерапевт Свирину.

Ему пришлось с психотерапевтом больше бесед вести, чем с женой. Этот человек много работал, отрабатывал его, Свирина, денежки. Он старался, но все время принимал сторону жены, а ведь не она ему платила.

Свирин отвечал ему так:

– Я тоже прихожу домой усталый, но я же сдерживаю свои эмоции.

Они разобрали весь характер семейных отношений. Консультанту удалось уговорить Свирина, чтобы он к жене относился теплее, часть домашних обязанностей на некоторое время взял на себя и свои эмоции «держал в кулаке». Жене назначил лечение гипнозом, успокаивающую терапию в виде терапевтических бесед, подобрал лекарства. Весной, когда у детей были каникулы, он посоветовал им взять кратковременный отпуск.

Они съездили в горы, жена вернулась очень довольная. Свирин в горах чуть не свихнулся, с женой было так скучно, что он даже начал попивать в одиночку.

После возвращения жене порекомендовали здоровый образ жизни – бассейн, тренажерный зал и прочее. Психотерапевт торжествовал, хотел показать, что не зря получил свои деньги (к слову, немалые), и говорил Свирину:

— Таким образом нам удалось преодолеть болезненные проявления, которые, если бы она вовремя не обратилась за помощью, превратились бы в серьезное пограничное состояние, ей бы потребовался стационар.

А потом стало совсем худо – жена то плакала, то кричала, то переставала с ним разговаривать, то уходила из дома неизвестно куда. Свирин еще раз убедился: если человек не может держать себя в руках, если едет крыша, то никакой психотерапевт эту крышу не удержит – напрасно выброшенные деньги.

А психотерапевт смотрел на него таким странным взглядом и говорил:

— Порой близкие люди доводят до очень тяжелых состояний. Не так часто… Но многие наши проблемы в сфере психического здоровья возникают в семье. В таких случаях необходимо искать причину внутри семьи. Это довольно сложный процесс. Поэтому всегда ищут первопричину: отчего конфликт начал себя проявлять. Когда такая первопричина находится, тогда легче оказать помощь. Если специалист будет знать запускающий фактор, то, попытавшись изъять этот фактор из жизни клиента, можно снять у него тревогу, страх, повысить настроение. Это возможно. Но, к сожалению, обычно клиент снова возвращается в ту самую среду, которая создала предпосылки для возникновения проблем. Среда сохранилась, и через некоторое время – опять обострение состояния. Мы лечим его, ставим на ноги, но он опять возвращается в среду, которая травмирует. Поэтому надо искать тот фактор, который провоцирует конфликт, и пытаться этот фактор изъять.

Так говорил психоаналитик. И если слушать его, то получалось, что травмирующим фактором являлся он, Свирин. Фактор был изъят. С женой пришлось расстаться. Только чувство какое-то осталось непонятное, фантомное, как от вырванного зуба. Вроде нет его, а болит. А вспомнишь – быть беде.

Сначала доставала жена, потом этот старый пень – Антикварщик, сегодня этот… эксперт. Надо же, бред какой: «Из каждого пистолета можно убить, но этот убивает сам по себе». Он хмыкнул. Допилось старичье!

– Пора переходить к решительным действиям! – сказал он себе. – Что мне надо сделать? Для начала проверить электронную почту.

Он подсел к компьютеру, экран которого светился на столе.

Легким движением пальцев он шевельнул «мышь», подвел стрелку к новому, непрочитанному сообщению, отправленному с незнакомого адреса. Щелкнул левой клавишей.

Послание раскрылось. Там оказалась фотография.

На фотографии было мертвое тело. Изуродованное женское тело, искромсанное ножом. Широко раскрытые глаза смотрели с экрана невидящим взглядом – безжизненным и потусторонним, на дне глаз таилась пережитая боль.

Он оперся обоими локтями в столешницу и впился глазами в экран монитора. Расстегнул воротник рубашки, провел ладонью по лицу, как будто хотел, чтобы изображение исчезло, и снова с ужасом взглянул на экран монитора. Изображение не исчезло. Мертвые глаза смотрели на него с экрана. Такое знакомое лицо… Он узнал ее.

И он вспомнил уютную комнату, где за ширмой теплым светом горела матовая лампа, и женщину, которая притягивала и звала, щебетала без умолку, как райская птичка. Он целовал ее в губы и волосы. Пахло духами, ноги мягко тонули в ковре. Он был как загипнотизированный, выполняя волю обладательницы мелодичного, нежного голоса. «Я так тебя люблю…», – повторяла она, потом в странном исступлении обняла его обеими руками и повисла у него на шее, отдаваясь ему всем своим прекрасным телом.

А потом она пообещала прийти и не пришла. Приходила к нему только во снах. Приятель сказал ему, что она проститутка. Об этом свидетельствовал и пропавший бумажник. А он все равно искал встречи с ней. А он все равно думал, что встретит ее еще. Надеялся. Эта тяга не увядала.

А теперь с экрана монитора на него смотрели ее мертвые глаза, полные предсмертной тоски.

Свирин побледнел как смерть, его лицо исказилось.

Ее убили… Почему ее? Как она оказалась там, за сотни километров? Там, где ее не должно быть. Оказалась в ненужном месте в ненужное время. И ее убили, хотя убить должны были не ее, а ту… другую. «Этот пистолет убивает сам по себе, – прозвучали в его голове слова эксперта. – Есть в нем что-то такое, что не зависит от воли человека». Он не знал, сколько времени просидел неподвижно, его вывел из оцепенения телефонный звонок.

Придя в себя, он протянул руку к телефону, но задержал ее на полпути.

Свирин выбил пальцами нервную дрожь на поверхности стола и скривил губы. Наконец он поднялся и неуверенно дошел до встроенного бара, налил себе виски, выпил и снова наполнил стакан. Он понимал, что пьянеет, но ему было все равно, алкоголь освобождал его от ужасающей действительности. Пил он редко, но в офисе всегда было спиртное. Он закурил, и его рука дрожала, когда он подносил зажигалку к сигарете.

Затем он вновь вернулся к компьютеру и посмотрел на мертвое лицо на экране. Он не знал, почему так вышло. Кто в этом виноват – пистолет, роковая случайность или он сам. Со злостью схватился за «мышь» и удалил зловещее послание. Мертвое лицо исчезло с экрана.

Почему все так? Его обложили. Все были против него. Получается, что никому нельзя доверять. И не надо! И поэтому все они должны дорого заплатить за ту неопределенность, в которую его ввергли. И перспективу. И статус. Они хотят украсть его будущее. Свирин налил себе еще. Он чувствовал, что опьянел, но его это не волновало, ведь для того люди и пьют, для того и тратят деньги на дорогую выпивку, чтобы переходить из одной плоскости сознания в другую. Вот он и переходит. Ведь ему так тяжело. Неизвестно, чем закончится игра с пистолетом. Он вспомнил про пингвинов. Они такие злые и коварные, эти жирные птицы! Их главные враги – морские леопарды. Перед тем как пойти купаться или нырнуть за рыбой, они сталкивают одного своего собрата в воду и смотрят – сожрет его морской леопард или нет. Как они выбирают того пингвина, которого сталкивают в воду? Неужели на этот раз он оказался в роли такого пингвина? Нет, такого быть не может, не должно быть. Он еще всем докажет, сам столкнет кого хочешь!

От гнева у него задрожал подбородок. Кровь бросилась в голову, а горло словно перехватило удавкой. Он вскочил с красным подергивающимся лицом, охваченный яростью.

– Я вас уничтожу, – вырвалось у него. – Всех!

Камни шуршали под ногами на улице, восходящей от бульвара вверх по склону Машука. Где-то играла музыка.

Орел крепко сжимал в когтях змею. Змея жалила орла. И орел и змея были бронзовые. Змея блестела на весеннем солнце – отполированная тысячами рук туристов, фотографировавшихся на память возле этого символа Пятигорска. Лика по груде камней поднялась к скульптурной группе, погладила блестящую змею. Она вспомнила, что где-то у мамы в альбоме есть фотография, на которой десятилетняя Лика сидит на этом самом месте, судорожно схватившись за змею, и старательно улыбается в объектив.

Лика повернулась к Виктору и улыбнулась.

— Хочешь сфотографироваться? – с напускной веселостью спросил Виктор и кивнул в сторону фотографа, который маячил неподалеку.

Это была попытка разрядить напряжение.

— Вот дождемся Олега и сфотографируемся все вместе, – с нервным смешком ответила Лика.

— Интересный у тебя ход мыслей.

Лика снова нервно хихикнула.

Этот нервный смех, который начинал разбирать в самые неподходящие моменты, был ее проблемой, с которой она старательно и, как ей казалось, успешно боролась. Но вот опять началось… Что теперь делать? Еще не хватало, чтобы Олег застал ее глупо хихикающей по необъяснимым причинам, да и перед Виктором неудобно. Впрочем, какая разница… Ведь ни одному, ни другому нет до нее по сути никакого дела. А губы сами по себе растягивались в нервной улыбке. Что с ней, с Ликой, будет дальше? Ей не хотелось думать об этом.

А сейчас она только могла сидеть на камнях, вцепившись в бронзовую змею, и ждать, когда придет Олег.

— Ладно, – сказал Виктор. – Давай серьезно. Я хотел у тебя спросить. Это очень важно. Поэтому подумай, пожалуйста, прежде, чем ответить. Когда двое любят друг друга, любят по-настоящему, стоит ли им все время быть вместе?

— Все время вместе? – переспросила Лика.

У нее было усталое и растерянное лицо.

— Да, да, – он проявлял нетерпение.

— Но ведь если все время вместе, и днем и ночью, то это похоже… – Лика задумалась, подбирая слова, – это похоже на какой-то плен… или на отношения террориста и заложника…

При последних ее словах Виктор помрачнел.

— Да, – продолжила Лика, – это что-то вроде того, что у нас с тобой, ведь мы все время вместе, мы привязаны друг к другу, и ничего нельзя поменять. Но быть все время вместе невозможно… Я могу сказать о себе… Я живу собственными эмоциями… У меня должны быть цели. Свои цели, понимаешь? У меня должен быть выбор. Свой выбор.

— Это твой ответ? Это неправильно.

— Разве здесь есть правила?

— Понимаешь, человек моей профессии обречен на одиночество и безысходность. Мне все равно, что ждет меня после смерти. Когда люди умирают, это страшно. Они уходят одни. Некоторые из тех, кого мне приходится убирать, знакомы с любовью, поэтому им, наверное, не так страшно. То есть страшно, конечно, но спокойнее. Думаю, это связано с тем, что они знают, что кто-то любил их и будет по ним тосковать. Я вижу это иногда, и меня это поражает. Но в основном человек умирает и знает, что умирает, и знает, что о нем никто никогда не вспомнит, потому что он никому не нужен. Жизнь отмечена печатью смерти.

— Как это «печатью смерти»?

— Это сложный вопрос.

— Ты знаешь на него ответ?

— Я понял, что люди боятся и умирают. Но выбора у них нет. Им приходится умирать.

— И все?

— Не все, – продолжил Виктор. – Я видел многих людей, которые страдали и умирали. И в этом не было никакого смысла. Но, когда два человека любят друг друга по-настоящему, они должны быть вместе.

Лика попросила сигарету, Виктор подал ей пачку красного «Мальборо». Она машинально взяла сигарету и закурила.

— Пора бросать курить, – знакомый низкий голос заставил ее вздрогнуть и оглянуться.

Олег, он же профессиональный киллер Абзац, стоял совсем близко.

— Ты… давно здесь стоишь? – испуганно спросила Лика и снова хихикнула. Боже мой, сколько он мог слышать из того, что они говорили… Когда двое любят друг друга по-настоящему, они должны быть вместе… И все такое. Какой кошмар!

— Достаточно… А у тебя такой вид, будто ты узрела привидение, – он улыбался, отвечая. Он смотрел на нее спокойно, заложив руки за спину.

И Лика поняла, что он слышал все. Или почти все.

Виктор выглядел ошарашенным, но Олег, казалось, не обращал на него внимания. Он говорил с Ликой так, будто бы, кроме них, здесь никого не было.

— Собралась к маме? – спросил он. – Что это тебе в голову взбрело?

— Сама не знаю, – пробормотала Лика, и щеки у нее загорелись румянцем. – Прости меня, я знаю, что не должна была…

— Ладно, ладно… – он продолжал улыбаться.

Она взглянула на него в смущении и удивлении. Она ожидала, что он скажет ей что-нибудь грубое и резкое, но этот мягкий бесстрастный голос был в сто раз хуже! Она не замечала его внутренней борьбы.

А он не был готов к такому повороту событий и не знал, как должен реагировать, хоть и называл себя специалистом по альтернативному разрешению конфликтов.

«Я просто с ума схожу, – решил он. – Куда я попал? Ехал спасать девушку от маньяка, убившего и расчленившего родного брата, а здесь, оказывается, все так интимно, мило… Разговоры о любви. Сплошная лирика. Куда я лезу? Самое время пожелать счастья и исчезнуть».

Лика молчала, она лишь грустно смотрела на него. Он тоже замолчал, выжидая.

— Я понимаю, – вступил Виктор, – мы все сейчас немного не в себе. Но мы должны понять друг друга… И от такого сотрудничества мы оба можем выиграть…

Олег и Лика удивленно уставились на него.

— А если я откажусь? – говоря, Олег покачнулся с носка на пятку.

— Давай, ты отдашь пистолет, и каждый поедет своей дорогой, – продолжил Виктор. – Да, своей дорогой!

Олег моментально напрягся, это было видно невооруженным глазом. Он несколько мгновений помолчал, глядя прямо в лицо Виктору, потом повернул голову в сторону со странным выражением – не то гримасой, не то улыбкой на усталом лице.

— В общем, мне наплевать на все, что ты мне скажешь, – понизив голос, произнес Олег, – потому что я надеюсь, что встречаемся мы первый и последний раз. – Он придвинулся настолько, что его собеседник почувствовал себя крайне неуютно и отступил.

— Зачем ты сейчас сюда приехал? – спросил Виктор.

— Сюда я приехал, чтобы помочь Лике, – сказал Олег.

— Помочь Лике? Не знаю, чем ей может помочь такой человек, как ты.

Всматриваясь в соперника, Олег понял, что все будет гораздо сложнее, чем он ожидал.

«Тяжелый случай», – подумал он и повернулся к Лике, надеясь на ее содействие, хотя и понимая, что вряд ли получит его.

Олег набрал в легкие воздух и медленно выдохнул его. Похоже, все происходящее было наказанием за его прошлые грехи и подтверждало его худшие опасения.

— Ты ничего не получишь, – твердо сказал Олег.

— В этом ты тоже ошибаешься, – Виктор презрительно кивнул, но неясно было, относится ли его презрение к намерениям Олега или к его личности. – Потому что я уже получил!

Олег изо всех сил сдерживался, чтобы не заехать ему по физиономии. Он еще выпендривается и хвастается!

Олег ощутил на себе взгляд Лики, выжидательно наблюдающей за обоими. Его охватила ярость. Вся сцена стала напоминать программу «В мире животных» – два самца делят самочку. А притворно скромная самочка стоит и наблюдает, кто победит. При этом ощущает себя подарком, за который стоит бороться. Она должна достаться сильнейшему. На Олега волной накатило отвращение. Такая пошлая сцена на фоне величественных гор. Может, еще стреляться у подножья Машука? Устроить дуэль? Во имя чего? За что? За Лику, которая откровенно достала его еще там – в прошлой жизни. Исчерпала себя до дна. А теперь стоит и провоцирует, побуждает ревность и чувство собственности. Ни черта подобного. У него есть достоинство. Он не животное, не распаленный страстью самец, он не собирается доказывать, что сильнейший. Ему не нужна эта самка. Ему нужен покой и уединение. Все. Пусть катятся куда угодно и занимаются чем хотят. Только пистолет они не получат. Он вздернул подбородок и мысленно досчитал до пяти.

Несмотря на все, Виктор ожидал ответа. Молчание затянулось. Олег посмотрел на небо. Одинокое облако плыло навстречу солнцу. Следом за облаком летел самолет.

Олег Шкабров, он же профессиональный киллер Абзац, испытывал противоречивые чувства.

«Вернуть, вернуть ее! – приказывал внутренний голос, все время заступавшийся за нее. – Вернуть и пусть все идет, как шло! Она ничуть не изменилась. Она была такой всегда, только ты этого не знал. Теперь ты знаешь правду. Вот и восстанови ваши отношения с учетом этой правды. Лика, которую ты любил, была ненастоящей – ты создал ее в своем воображении. Неужели у тебя не хватит сил полюбить истинную Лику, со всеми ее недостатками, изменами и враньем?»

Так говорил его внутренний голос, но он приказал ему заткнуться. И внутренний голос послушно умолк.

Олег выглядел вполне уверенным в себе.

— Сейчас мы все втроем спустимся с горы, – сказал он, и его губы сложились в жесткую складку.

– Зачем? – подала голос Лика.

— Затем, чтобы не торчать тут, как три тополя на Плющихе, а найти более спокойное место… И обсудить некоторые вопросы.

— Надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь, – заметил Виктор.

Одинокое облако плыло в небе навстречу заходящему солнцу, над силуэтами гор разливался багряный свет.

— Я всегда знаю больше, чем все думают, – подчеркнул Олег и добавил: – Поэтому не спрашиваю, в каких отношениях вы находитесь.

Это была сознательная провокация, имевшая определенную цель. И реакция не заставила себя ждать. Презрение – отличное средство, все и всех расставляющее по местам.

— Послушай… – побелевшие сжатые кулаки Виктора выдали его гнев.

Он долго всматривался в лицо Олега, а потом выпалил:

— А я бы мог убить тебя.

Олег ответил ему взглядом, исполненным непоколебимого спокойствия:

— Я тебя тоже.

— Ради бога! – подала негодующий голос Лика. – Вы просто с ума сошли.

— Не кричи!

Наступило затяжное молчание. А потом они, не сговариваясь, двинулись вниз. По дороге фотограф предложил им сняться на фоне орла со змеей. Они молча отмахнулись от предложения, но у каждого в мыслях пронеслось практически одно и то же, как будто все трое неожиданно обрели дар телепатии. И общая мысль была такая: «А снимок мог бы получиться забавным. На долгую память… На долгую память тому из нас, кому суждено выжить».

В воздухе плыл аромат цветущих деревьев. Мимо прошла группа туристов во главе с утомленной девушкой-экскурсоводом с маленьким флажком-ориентиром в руках; туристы были обвешаны кинокамерами и фотоаппаратами. Абзац посторонился, пропуская группу. Для него туристы выглядели как пришельцы из другого мира, параллельного тому, в котором существовал он сам, а также Медуза и Лика. И эти два мира не имели между собой ничего общего.

Туристы поднялись вверх, а они втроем спустились с горы. Они шли плечом к плечу, как в старых американских фильмах: посередине Лика, справа и слева Олег и Виктор, эскортирующие ее, как верные рыцари.

Идиллия… А на самом деле иллюзия, которая разбилась при первых же произнесенных словах.

— Боже, на чем ты ездишь! – удивленно вскрикнула Лика, глядя на бежевую «копейку».

— Да, есть автомобили, которые ясно отражают личность и характер их владельцев. Таким был мой «Ягуар», на котором ты была не прочь прокатиться, – проговорил Олег неожиданно горячо, и в какой-то момент в его словах послышалась горечь. – Тебе нравился я, когда выглядел как манекен из журнала мужских мод, – элегантный, черноволосый, с деньгами. Это все, что ты во мне видела. Дело в том, что ты фальшива насквозь. Была бы сама собой – жила бы своей жизнью. А ты никак не можешь понять, кто ты. И маска, которую ты надеваешь на людях, неизменно тебя подводит. Да, теперь я не езжу на «Ягуаре», и что? Я очень сильно изменился от этого? Стал другим? Или изменилась машина, за рулем которой я нахожусь?

Лика пожала плечами и никак не отреагировала на его слова. Но ее глаза, устремленные на него, подернулись влагой – так бывает, когда человек сдерживает слезы. Ее глаза созерцали камни под ногами. А потом она подняла голову и посмотрела вверх. Только на мгновение задержала на нем взгляд своих орехово-золотистых глаз.

Его это не смутило.

— Кстати, – добавил он, и на его лице нарисовалась неприятная улыбка, – машина не моя, если тебя это так сильно взволновало и задело. Мне ее одолжил один человек на время. И я верну ему машину.

Его глаза лишь на секунду задержались на ней, потом, затылком ощущая напряженный взгляд соперника, он как ни в чем не бывало, завел машину.

Но где-то внутри появилась и стала разрастаться тяжелая, черная туча ярости, у него даже свело желудок. Черная туча, которая разрасталась внутри, казалось, заволокла все вокруг – и подножье горы Машук, и весь город Пятигорск. Потому что проблема заключалась не в Лике и даже не в том, кому достанется пистолет, из которого был застрелен Лермонтов. Существовало нечто более важное, чем все это. И речь шла не об ущербе, нанесенном мужской гордости, а о том, что сам Абзац все чаще переставал понимать, что он делает и ради чего. Ему становилась непонятна мотивация собственных поступков. А это было опасно. Очень опасно. Он понимал, что как никогда близко подошел к грани, отделявшей его от потери связи с действительностью.

Ему совершенно не нравилось, какой оборот принимала вся эта история. Абзац мысленно перебрал все, что случилось за эти несколько дней. Чувствуя, как внутри нарастает злость, он изо всех сил старался выглядеть спокойным. И это ему удавалось. Ведь он же профессионал.

Темнело. Южная ночь надвигалась быстро и бесшумно. Казалось, тьма стекает с гор, как чернила. Машина катила по каменистому грунту, мерно гудел мотор, фары выхватывали из темноты стволы пирамидальных тополей, акаций и абрикосовых деревьев… В салоне повисла тишина и такое напряжение, что казалось, воздух потрескивал от электрических разрядов.

В полном молчании они выехали за город. А потом Олег вдруг сказал:

— Странно, как все связано в этом мире, правда, Лика? А я когда-то думал, что все под контролем.

Он недолюбливал беседы такого рода, но его напрягало глухое молчание.

Она удивленно вскинула брови:

— Я не понимаю.

— Каждый выбирает по себе. Ты сделала свой выбор. Ты умница!

Она отпрянула в угол салона, будто он ударил ее.

— Я не буду тебе отвечать, так будет лучше для всех.

«Лучше не будет, – подумал он, – ведь в этом странном треугольнике, который образовали они в силу роковой цепи случайностей, нет места слову «лучше»«.

— Мы часто делаем такое, чего не следовало бы делать. И самое страшное, что начинаем жалеть об этом, когда уже поздно. А когда мы творим зло, то уверены в себе, – вступил Виктор.

— Так ты, значит, был уверен в себе, когда убивал и расчленял своего брата?

— Что?!!

— Жизнь вообще смертельная штука, в конце концов она всегда тебя убивает. Мы всю свою жизнь только и делаем то, что бродим вокруг могил – своих близких, друзей и врагов… и вокруг собственной могилы. Только в случае с твоим братом все было не так. Ты помог ему отправиться на тот свет. Брат твой, говорят, был хороший и умный. Играл на гитаре, пел песни. Песни Джона Леннона. По-английски. – Олег улыбался, но его улыбку с трудом можно было бы назвать дружелюбной.

— Я больше этого не вынесу, – тихо простонала Лика. Она умоляюще посмотрела на Виктора, ей так не хотелось, чтобы сказанное Олегом оказалось правдой.

— Что ты гонишь? – ярость и удивление Виктора были неподдельными. – Какой брат? У меня никогда не было брата.

— После того как ты его убил, конечно, не было.

— Господи, у меня никогда не было брата, я единственный сын в семье.

— Тебя послали за Ликой?

– Да.

— И ты не убивал своего брата, потому что у тебя его не было?

— Не убивал, но не потому, что не было… Если бы у меня был брат, я бы его никогда не убил. Что ты гонишь шнягу полную? – сказал Виктор, ввернув слово из тюремного лексикона.

— Послушайте, – вступила Лика, – мне кажется, я начинаю понимать. Там ведь был еще один…

И она, торопясь и захлебываясь от слов, стала рассказывать о том, как в аэропорту в Минводах ее сумка с треском упала на пол, как верткий парень с глазами ящерицы зажал ей рот, угрожая пистолетом. Она не успела даже пискнуть, как услышала: «Не вздумай подымать шум и не дергайся, ты выйдешь отсюда со мной». А потом она услышала глухой хлопок, и на лбу ящероглазого появилась дырка, белая кафельная стена за его спиной стала ярко-красной. Лика почувствовала, что все лицо ее заливает что-то теплое и мерзкое, и молча упала. В залитом кровью туалете чистым оставался только тот, кто стрелял. Перешагнув через тело, он аккуратно снял резиновые перчатки, бросил их в мусорное ведро, за ними последовал пистолет. Бумажным полотенцем он вытер ей лицо, потом вывел на улицу и усадил в машину. Ей все еще казалось, что это страшный сон. Но проснуться никак невозможно.

— Ладно, – остановил ее Олег, – я понял. Значит, был еще один. И он его прикончил в туалете. Правильно?

— Все верно, – подтвердил Виктор.

— Это был человек Антикварщика? – скорее констатировал, чем спрашивал Олег.

— Да.

— Антикварщик – это погоняло? А как его зовут? – спросил Олег.

— Матвей Матвеевич. Человек известный и уважаемый.

— Знаем мы таких «уважаемых», – пробормотал Олег. – Значит, этот Матвей послал за Ликой человека, а ты завалил его. С этим ясно. Но возникает новый вопрос: кто послал тебя?

— Призрак!

— Не хами!

— Если я скажу, что-то изменится?

– Ничего. И так все ясно. Меня подставили – чтобы ты убрал человека Антикварщика, забрал пистолет, а виноватым сделали бы меня. Я прав?

Но ответа не последовало, потому что вдруг все круто изменилось.

Резкий звук разорвал тишину, а потом на них обрушился целый шквал таких же трескучих звуков и полетели осколки стекла. Выстрелы! Машину закрутило и понесло прямо на цветущие абрикосовые деревья, которые приближались с бешеной скоростью. Машину бросало из стороны в сторону. В салоне кто-то кричал нечеловеческим голосом. И невозможно было понять – кричит мужчина или женщина. Перед смертью все исторгают одинаковый крик – полный дикого отчаяния. Абзац успел подумать, что визжит точно не он… Он бы не стал кричать. Он бы умер молча.

Еще раз крутануло, и все остановилось, смолкло. Машина дернулась последний раз и стала. В салоне все было засыпано стеклом, потолок как-то странно сместился. Абзац почувствовал на своих губах вкус крови. В висках пульсировала острая боль. Попытка повернуть голову вызвала новый приступ боли, словно от тяжелого похмелья. Несколько секунд его мучила мысль, не умрет ли он прямо сейчас, но почти тотчас же понял: надвигающаяся опасность не внутри, а снаружи.

Некоторое время он оставался в неподвижности. А потом рывком распахнул дверь и достал пистолет. В воздухе стоял свежий аромат листвы и травы, где в чернильной темноте кричал сыч.

Сейчас те, кто обстрелял машину, подойдут вплотную. Подберутся в темноте и перестреляют их, как… Как кого? Собак, котят? Вообще как слабых и беззащитных. От мысли, что он служит мишенью для затаившегося в темноте анонимного врага, он почувствовал неприятный холодок в груди.

Всматриваясь в темноту, он вспомнил о пистолете и лежащем на нем проклятье – всех его владельцев ждала глупая смерть. Да, теперь он его владелец. И что теперь, умирать из-за этого? Он не особо хотел жить, но умирать глупой смертью от руки придурков из-за антикварного пистолета? Это слишком.

Он прислушался. Ничего и никого. Тишина и темнота. Но неприятный холодок внутри не пропадал.

На заднем сиденье зашевелились, и он бросил туда:

— Все живы?

И услышал:

— Вроде бы живы.

— Что тут за стрельба была?

Мужчина и женщина на заднем сиденье были одинаково бледны. По бледным лицам стекали темные струйки – кровь из порезов от разбитого стекла. Он провел рукой по своей щеке: ладонь оказалась мокрой. Кровь…

— Руки, ноги целы? – спросил он.

— Целы, – отозвались с заднего сиденья.

— Губа разбита, – пожаловалась Лика.

— Надо выбираться, – приказал он. – Давайте, давайте, не сидите.

Его взгляд скользнул по рулю, панели управления… Ветрового стекла не было. В «копейке» вообще не уцелело ни одного стекла.

Выбираясь из поврежденной машины, Лика буквально рухнула к его ногам.

— Вставай! – прикрикнул Олег. – Можешь идти?

Оказалось, что может.

Кое-как все они выбрались из машины. Все трое были объединены только что пережитым страхом смерти. Смерти они избежали. А могло быть совсем иначе.

— Путали, – произнес Виктор, осматриваясь. – Если бы они хотели убить, убили бы.

— Пугали, говоришь, – повторил Олег. – Хотелось бы знать – кто?

— Это… – начал было Виктор.

— Тихо! – шикнул на него Олег.

Ему показалось, что он расслышал в темноте какое-то шевеление. Не шаги, нет, скорее движение воздуха. В темноте кто-то был. Скорее всего не один. Их могло быть несколько. И они затаились, ждали возможности напасть. Ждали их смерти. Желали ее. Им платили за это. Им платили за смерть. Так же, как и ему. Так же, как Виктору. Это было так знакомо. Затаиться и ждать. А потом нажать на курок. Поставить последнюю точку. Отбить абзац. В спине похолодело, напрягся слух. Его инстинкт, обострявшийся в такие минуты, сигнализировал об опасности. Нужна минута, чтобы оценить обстановку. Воздух был густым, без малейшего признака ветра. Сейчас взойдет луна, а пока деревья слились в одну черную стену.

— Чего мы ждем?

Странной формы дерево протягивало навстречу черные руки-ветви.

Абзац услышал шорох, похожий на шелест травы под ветром. За абрикосовым деревом показалась чья-то тень.

— Назад! – заорал Абзац. – Назад!

Совсем рядом, над самым ухом, грохнул одиночный выстрел. И все смолкло.

Виктор выставил перед собой руки и отшатнулся, как будто искал, на что бы<опереться спиной. Его туловище словно переломилось, он безмолвно упал.

Абзац склонился над телом. Из раны сочилась кровь – сильное кровотечение из груди. По телу прошло несколько судорожных движений, и оно затихло. Глаза были открыты, но смотрели мутным, непонимающим взором. Абзац, склонившись к нему, прочитал по губам: «Умираю». Потом из раскрытых губ вырвался не то вздох, не то стон. Дыхание исчезло. И одновременно с этим что-то мягко шлепнулось о землю.

И для него все остановилось. Навсегда. А мир продолжал существовать. Только без него.

Ни ветерка. Ни шелеста. Месяц всплывал все выше… Меркли в его лучах соседние звезды. Зато другие разгорались как бриллианты на небесном шатре.

Все кончено. Думать некогда. Надо уходить.

Абзац бросил Лике:

— Там, в бардачке, возьми…

— Что?

— Эту чертову волыну…

— Не понимаю…

— Пистолет там, пистолет.

Всхлипывая и поглядывая на распростертое тело, Лика вытащила из бардачка антикварный пистолет.

— Давай же, скорее, – сказал он в отчаянии. – Пора отсюда выбираться.

Абзац схватил за руку Лику и бросился бежать. Он не думал, куда они бегут, его вел инстинкт.

Рассчитывать можно было только на себя. Ушибленная голова гудела и шла кругом.

По дороге прямо на Абзаца с Ликой летела машина – «Вольво» цвета «металлик». Взвизгнули тормоза, и джип остановился.

— А вот и я! – заверещал, выскакивая из машины, Свирин. – Прибыл на Кавказ!

Абзац потянулся рукой к пистолету, но его там не было! Ему показалось, что он сходит с ума: только что пистолет был у него, и вот его уже нет. Но тут пришлось сделать над собой усилие и вспомнить про мягкий шлепок о землю, когда он стоял склонившись над телом Виктора. Все так просто. Он уронил оружие. И пистолет сейчас лежит рядом с телом Виктора в темноте, на сырой земле. Он слышал, как кровь пульсирует в жилах, смотрел на приближающегося Свирина, который при этом еще и напевал себе что-то под нос. Вроде бы это была песня «Когда я стану начальником, я буду молиться на свой пистолет».

Человек может предчувствовать свою смерть. И это ничем разумным не объяснимое предчувствие возбуждает и заостряет все остальные чувства.

На секунду Абзацу показалось, что за спиной у Свирина на кремнистой дороге он видит Смерть. Пустые глазницы ее черепа смотрели прямо на него; в костлявой, лишенной плоти руке она несла косу, готовую поразить любого.

— Может, хватит бегать? – произнес Свирин, и Смерть за его спиной вроде бы куда-то исчезла. – Давай пистолет, и я вас отпущу!

Подавляя желание выругаться – это было бы ошибкой, – Абзац молча наблюдал за приближающимся человеком, за спиной которого двигался призрак Смерти.

— Ну что ж, – с угрозой прошипел Свирин, – не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Абзац внимательно следил за каждым его движением. Ему безумно хотелось стереть с лица идущего навстречу эту отвратительную улыбку. Но он сохранял спокойное выражение лица перед дулом пистолета, уже направленного на него. Сейчас Свирин будет стрелять, сомневаться не приходится. Все еще не трогаясь с места, Абзац протянул руку, как будто пытаясь предотвратить неизбежное.

— Я ухожу, – с отчаянием самоубийцы заявила Лика, – и никто меня не остановит.

— Я остановлю! – рявкнул Свирин.

Лика метнулась в сторону, но Свирин грубо схватил ее и развернул к себе. Когда она открыла рот, готовая закричать, он ударил ее под подбородок. Лика покачнулась, взвизгнула от боли и страха, не удержалась и упала на колени.

— И не думай, что можешь убежать и спрятаться, – сказал Свирин. – Находить людей я умею. Еще одно неверное движение – и ты свое получишь. Молчи и делай, что тебе говорят. Ты…

Услышав ругательство, Лика окаменела. Он сделал вид, что бьет ее ногой по голове. Она инстинктивно вскинула руки.

Абзац шагнул вперед и врезал Свирину по зубам, разом разбив костяшки пальцев и даже не почувствовав боли. Но Свирин успел, повернувшись к Абзацу, резко ударить его по голове рукоятью заряженного пистолета. Абзацу удалось устоять на ногах, но голова пошла кругом.

По дороге на всей скорости несся черный джип. Он сигналил, сверкая в темноте всеми своими огнями, как новогодняя елка.

Раздался пронзительный женский крик, и тут же прогремел выстрел.

Лика выстрелила из крупнокалиберного дальнобойного немецкого пистолета системы Кухенройтера. И этот прозвучавший в тишине южной ночи выстрел имел пробивную способность сравнимую с популярным пистолетом «ТТ». С расстояния десяти шагов пуля, выпущенная из «кухенройтера», пробила насквозь грудную клетку вице-президента фирмы консалтинговых услуг в области политических технологий Вадима Свирина.

Он безмолвно упал, не сделав движения ни взад, ни вперед, не успев даже схватиться за рану.

Выстрелив, Лика замерла, как заводная кукла, в которой кончился завод. В руке у нее был антикварный пистолет, из дула курился легкий дымок. В воздухе остро пахло пороховым дымом.

Произошло чудо; Абзацу показалось, что он услышал звон колоколов.

К этому времени водитель джипа остановил на обочине свой транспорт и подбежал к ним с фонариком.

– Вы целы?

В человеке, выскочившем из джипа, Абзац узнал Николая – хозяина бежевой «копейки».

— Типа того…

Голова кружилась от удара и злых мыслей.

Он направил фонарик сначала прямо в лицо Абзацу, который от резкого света даже пошатнулся. Потом луч скользнул в сторону, где полусидела, полулежала на земле Лика, потом дальше, туда, где распростерлись два мертвых тела, а потом еще дальше, где в кювете лежала раскуроченная «копейка».

— Ваша машина, – сказал Абзац.

— Эта? – переспросил Николай, еще раз посветив фонариком в кювет, где лежала перевернутая «копейка»

— Да, она разбилась.

— Все правильно. В этом и было ее основное предназначение.

— Основное предназначение? В чем? – Абзац напрягся. – В том, чтобы разбиться? Вместе с нами? Нас обстреляли… Одного убили… А ты говоришь, что все правильно. Уж не ты ли, Николай, обстрелял свою собственную машину? Хотел убить нас?

В его голосе послышалась уже ничем не прикрытая угроза.

Николай бурно отреагировал на эти слова.

— Нет, я должен был охранять вас. Просто опоздал. Немного опоздал. Поэтому так все случилось. Я не должен был допустить этого обстрела. Я опоздал… Они не должны были обстрелять вашу машину… Я должен был накормить кроликов… Потом переодеться.

— Кроликов?

Абзац начал терять над собой контроль. Он уже не мог сдерживать свои эмоции.

Он уже успел заметить, как одет Николай. Костюм никак не вязался с образом мирного станичного жителя – покровителя кроликов. Николай был одет в темный, безупречного покроя костюм, черную рубашку и черные ботинки из тонкой кожи. Абзац успел прикинуть, сколько все это могло стоить. Он хорошо разбирался в таких вещах.

— Какие кролики!? – заорал Абзац. – Под кого ты косишь? То про поросят рассказываешь, то про пьяных ежей. Наливаешь всякую дрянь – рябиновую на коньяке, как будто о существовании других напитков в жизни не слышал. И вешаешь лапшу на уши насчет того, что сидишь без работы. Таксуешь. Ходишь в камуфляже. Потом являешься в дорогом пиджаке… Выдал мне «копейку» для езды. Где твой камуфляж?

— Камуфляж – он и есть камуфляж, – спокойно парировал Николай. – Его назначение – маскировать. Теперь время маскировки прошло. А о пьяном еже и поросенке – все чистая правда, – добавил он. – Не люблю врать. Это воспоминания моего детства. А «копейка», согласись, бегала резво. Не подвела тебя. Ведь она только сверху «копейка», а начинка там совсем другая. Начинка ничего себе.

— Так время маскировки прошло? – переспросил Абзац.

Он выжидающе смотрел на Николая.

— Да, я приехал за вами. Теперь все будет нормально.

— Почему я должен тебе верить? – скорее для проформы спросил Абзац; он чувствовал, что это не тот случай, когда хотят «подставить» или «кинуть».

— Ты сам знаешь почему, – ответил Николай, – собирайтесь, надо ехать.

Он махнул рукой в сторону своего надежного джипа.

Лика сидела на земле.

— Я хочу домой. – Голос ее дрожал, по щекам текли слезы.

Олег присел рядом, обнял ее, прижал ее голову к своей груди. Он знал, что утешать ее и успокаивать – пустая трата времени. Нужно просто переждать, когда она перестанет плакать.

А когда она перестала плакать, он сказал ей:

— Вот и поедешь домой… к маме.

— Мы отвезем тебя, ведь это недалеко? – спросил Николай.

Лика кивнула.

— У мамы ты будешь в безопасности, – объяснял Николай. – Тебя больше никто не будет преследовать. Никогда. Поедем прямо сейчас. Твоя мама не испугается, если мы нагрянем вот так среди ночи?

Лика отрицательно помотала головой.

— Значит, поехали! – скомандовал Николай. – А у нас с Олегом Андреевичем Шкабровым завтра с утра много дел. Очень важных дел. И еще раз простите, что опоздал.

Он бросил взгляд на мертвые тела.

— От судьбы не уйдешь, – сказал он.

— Ты фаталист? – поинтересовался Абзац.

— Вроде того…

Абзац все время чувствовал, что истина – вот она, совсем рядом, но никак не мог добраться до нее. Теперь он чувствовал, что до правды остался последний шаг. Еще чуть-чуть – и она раскроется ему. Еще немного – и установится граница между наваждением и реальностью.

Дорога к особняку шла в сторону от пятигорского вокзала. Кривые улицы вывели на окраину города. Непривычно молчаливый Николай уверенно вел машину, и через двадцать минут машина спустилась в тихую загородную улицу, обнесенную вдоль каменным, старинной кладки забором, окружающим особняк и парк вокруг него.

При взгляде на особняк и парк помимо воли само собой возникало слово «усадьба».

Так вот усадьба находилась на возвышении. Большая часть территории пошла под парк, изобилующий реликтовыми растениями. Недалеко перед каменной оградой, с фасадной стороны усадьбы, красовался большой старинный, характерный для начала прошлого столетия двухэтажный белый дом с башнями, венецианскими окнами, балконами и отсеченными крышами. Прообраз этого дома – замок. Весь этот огромный дом был чрезвычайно живописен, перед ним важно разросся гигантский грецкий орех.

Дорога внутрь усадьбы шла под гору. Минута-две – и машина подъехала к низенькому парадному крыльцу старинного дома.

Перед двухэтажным зданием тянулась широкая аллея, окаймленная тесно сомкнутыми, шаровидно подстриженными березами. За березами виднелся молодой сад, а за ним старая каменная стена.

Николай нажал на кнопку звонка, и распахнулась парадная дверь.

– Дальше ты пойдешь один, – сказал он.

Дверь закрылась.

Николай остался по ту сторону двери.

Абзац удивился, что при входе его никто не обыскал. Он вошел в просторный холл, поднялся по широкой лестнице наверх и оказался в большом зале. Стены его были увешаны старыми доспехами: ружьями, копьями, пистолетами, кольчугами, нагайками, шлемами и тому подобными предметами.

Из прекрасного зала, от которого так и веяло ароматом старины, они перешли в гостиную, стены которой были сплошь увешаны семейными портретами. Два портрета обратили на себя особое внимание. На одном был изображен довольно молодой мужчина со светло-русыми, коротко стрижеными волосами и большими усами, которые спускались по углам рта и придавали лицу внушительный вид. На другом – тонколицая красивая женщина в светло-голубом платье с кринолином.

Абзац даже слегка задержался, рассматривая портреты. Но надо было идти, его уже торопили.

Они прошли через библиотеку – просторную комнату, пять окон которой выходили во внутренний двор. Здесь вдоль стен стояли огромные застекленные шкафы, полки которых были уставлены множеством книг русских и зарубежных авторов. Соседняя с библиотекой комната была рабочим кабинетом.

Приглашающим жестом Абзацу предложили пройти в кабинет владельца усадьбы. Это была большая комната с высоким потолком и четырьмя окнами. Мебель красного дерева и натертый паркет отливали свежим блеском. Боковая стена сплошь увешана бюстами поэтов и философов, а на противоположной стене красовались две картины, писанные масляными красками. Полотна производили большое впечатление, их можно было безошибочно приписать кисти одного из величайших европейских художников. Эта усадьба до мелочей сохранила свой старинный облик и ничуть не пошла на уступки времени. Все здесь было уютно, хорошо и соразмерно. И большие старинные кафельные печи, и двери, и окна, и полы, и мебель, и стены – все здесь крепко сшито, плотно сколочено, приспособлено. Все выглядело настолько надежно, что Абзац невольно вспомнил родительскую дачу под темными вековыми липовыми сводами. Вспомнил то время суток, когда вечер догорел, а в просеке бледнеет последняя черточка зари. Упорно и однообразно кричит на росистом лугу дергач, а из деревни доносится лай собак. На террасе уже поужинали. Мужчины садятся боком к столу и с особенным наслаждением закуривают сигареты. Вокруг стеклянного колпака висячей лампы кружатся ночные бабочки и, опалив мохнатые крылья, отчаянно трепещут ими и бегают по скатерти. Серебром играет рябь на пруду. От клумбы тянет ароматом табака и левкоев. Все хорошо, только мужчины за столом говорят об очередной локальной войне, в которой участвует СССР.

Распахнулась последняя дверь. В кабинете стоял камин с двухстворчатыми медными дверцами. Возле камина на стене висел отлитый из чугуна слепок кисти руки. А между двумя книжными шкафами стоял большой и очень удобный кожаный диван, на котором сидел хозяин дома с бугристым носом.

Так Абзац увидел Антикварщика, о котором все только говорили, но ни разу его не видели. Абзац ждал развития событий, но без особого энтузиазма. Он не торопил судьбу, когда она готовила ему неприятные сюрпризы.

Тем не менее он вежливо уточнил:

— Матвей Матвеевич?

Тот молча кивнул в ответ.

Некоторое время они молчали, рассматривая друг друга. В их взглядах читались и уважение, и враждебность.

Потом Антикварщик жестом предложил Абзацу присесть в удобное кожаное кресло. Абзац вежливо кивнул и принял приглашение – уселся в кресло.

— Закуривай, если хочешь, – сдержанно улыбнулся Матвей Матвеевич.

Абзац поспешно закурил сигарету.

— Может быть, выпьешь виски? – предложил Матвей Матвеевич. – Сам я пью исключительно коньяк… Он расширяет сосуды и вдохновляет на всякие интересные мысли, но ты, я слышал, предпочитаешь виски?

Абзац кивнул. Неизвестно откуда взявшийся человек принес виски и лед и поставил коньяк перед Антикварщиком. Свой первый стакан Абзац выпил безо льда. Во второй бросил прозрачный искристый кубик. Виски оказалось превосходным, но Абзац ждал продолжения.

Он пригубил виски и спросил, хитровато прищурившись:

— Так что вы ждете от меня?

Матвей Матвеевич молчал долго, не меньше минуты, а потом резко произнес:

— Что тебе нужно, Абзац? Пистолет… Зачем он тебе? Разве ты еще не убедился, что он проклят? Разве ты не хочешь жить? Хочешь умереть, завладев этим пистолетом? Что ты хочешь, чтобы отдать его мне, а не кому-то еще? Я велел Свирину отправить тебя сюда, но не подозревал, что он ищет покупателя.

Матвей Матвеевич подождал, ожидая реакции от Абзаца, но, не дождавшись, продолжил:

— И я не знал, есть ли у меня вообще верные люди. Я знаю, что должен тебе за то, что ты нашел пистолет. Почему же не дать человеку то, что он заслужил по праву?

Абзац чуть наклонил голову, но не проронил ни слова.

— С тех пор как изобретены денежные знаки, все затруднения насчет признательности устранены. Врачи же и красивые женщины могут даже без денег расплатиться за всякую услугу. Но я не принадлежу к категории расплачивающихся без денег.

Абзац улыбнулся осторожно, будто не веря словам Матвея Матвеевича.

— Почему я должен отдать вам пистолет?

— Ты, наверное, фаталист, Абзац. Вспомни тот день, когда ты стрелял на мосту в машину депутата Кондрашова и не попал. Ведь ты был пьян тогда, не правда ли? В тот день ты испортил себе жизнь, все пошло не так, как хотелось бы. А тебе не кажется, что это было не просто так?

Абзац выдержал долгую паузу, не спуская глаз с собеседника, кинул недокуренную сигарету в камин и ответил:

— Я часто думаю об этом, если честно…

Антикварщик тяжело вздохнул и указал на бюро, где стоял старинный портрет седого старика, в чертах лица которого и синих глазах сквозила глубокая грусть. Абзац узнал этого человека – именно его портрет привлек внимание Абзаца в фамильной галерее по дороге в кабинет. Только человек на том портрете был молод, а на этом – стар.

— Посмотри, – сказал Антикварщик. – Это человек, который не нашел покоя ни при жизни, ни после смерти. Только память дает тебе уверенность, и ты знаешь, кто ты и куда идешь. Я последний в своем роду, за плечами у меня целая галерея предков, которых уже давно Никто не боится и не уважает. Это мой прямой предок – Николай Соломонович Мартынов – благороднейший человек, ставший жертвой случая, стечения обстоятельств, дворянин, сын пензенского помещика полковника Соломона Михайловича Мартынова, который нажил приличное состояние от московских винных откупов. Детство и юность Николая прошли в Москве, где прочно пустило корни большое семейство Мартыновых. Мать Николая, Елизавета Михайловна, любила и заботилась о нем. У него был брат Михаил, однокурсник Лермонтова по школе юнкеров, выпущенный в Кирасирский полк.

— Занимательная родословная, – заметил Абзац. – Значит, вам пистолет дорог как семейная реликвия?

— Не совсем так… Пистолет этот уничтожил не только Лермонтова, он бросил тень на весь наш род. И был проклят. Поэтому я уверен, что пистолету место здесь, среди семейных реликвий. И отсюда его уже больше никто не возьмет. А его душа, – он указал на портрет, – успокоится. Потому что я так хочу. Потому что он не знал покоя ни при жизни, ни после смерти. А пистолет отныне не украдет никто.

— И оборвется цепь трагических случайностей и нелепых смертей, – в тон ему ответил Абзац и кивнул на гигантский слепок руки, висевший над камином. – А рука тоже его? Рука, в которой не дрогнул пистолет?

Встав с кресла, Абзац подошел и коснулся ладонью гигантского слепка руки. Ледяной холод проник в его кровь. Подавляя неприятное ощущение, Абзац заставил себя не отдернуть руку сразу, вглядываясь в очертания слепка руки, совершившей роковой выстрел.

Потирая застывшую руку, Абзац вернулся в свое кресло.

Антикварщик наблюдал за ним холодно, но с любопытством, потом дважды медленно кивнул и устремил на Абзаца глаза, окруженные глубокими темными кругами.

— Он не был предан ни чревоугодию, ни пьянству, и вообще в нем мало было обычных пороков. Нелегко было дьяволу соблазнить такого человека. Но все-таки дьявол добился своего. У Николая Мартынова было одно слабое место. Он был игрок, – задумчиво продолжил Матвей Матвеевич, всматриваясь в черты лица на портрете, – и в этом была его основная проблема. И не только его. Эта была семейная проблема. Знаменитый карточный шулер Савва Мартынов приходился родным дядей Николаю. А Николай все время хотел выиграть и проигрывал… А если выигрывал в карты или в рулетку, то проигрывал в жизни. Он не разделял мнение, что выиграть можно только при исключительном счастье и при относительно недолгой игре. Он все бился над изобретением «беспроигрышной системы».

Антикварщик прерывисто вздохнул, словно пытаясь взять себя в руки.

В это время за окном зашелестел дождь. Почти сразу же в небе блеснула ослепительная молния и небо вздрогнуло от громовых раскатов.

Абзац задумчиво посмотрел в окно и высказался насчет «беспроигрышной системы»:

– Из моего личного опыта о возможности выигрыша у меня сложилось убеждение, что выиграть может тот, кто вообще не боится проигрыша или умеет совершенно отрешиться от мыслей и волнений, обычно сопровождающих игру. В казино мне для подтверждения моих наблюдений пришлось заметить, что только тогда, когда я, отвлеченный случайно лишь на одну минуту, забывал о своей ставке, каждый раз с изумлением слышал голос крупье, провозглашавший именно тот номер, на котором стояли мои деньги.

Говоря это, Абзац вдруг ощутил сухость во рту и вновь пригубил виски.

Лицо Матвея Матвеевича стремительно помрачнело, сразу стало ясно, что он не хотел, чтобы его перебивали. Одним жестом руки он отмел все, сказанное Абзацем, и продолжил:

— Ты представляешь, чем был Пятигорск в 30–40-х годах XIX века?

— Место, куда ездили лечиться «на воды», – поспешил ответить Абзац, как на школьном экзамене.

Матвей Матвеевич благодушно улыбнулся.

— Все правильно, но не совсем. Пятигорск имел репутацию «кавказского Монако». Знаешь, у Лермонтова есть экспромт:

Очарователен кавказский наш Монако!

Танцоров, игроков, бретеров в нем толпы;

В нем лихорадят нас вино, игра и драка,

И жгут днем женщины, а по ночам – клопы.

Пятигорск в 1841 году, по воспоминаниям современников, был маленьким, но чистым и красивым городком с десятком прихотливо прорезанных в различных направлениях улиц, с двумя-тремя сотнями обывательских, деревянных, большею частию одноэтажных домиков, между которыми там и сям выдвигались солидные каменные казенные постройки, как то: ванны, галереи, гостиницы и другие. У самых минеральных источников ютился небольшой, но уже хорошо разросшийся и дававший тень бульвар, на котором по вечерам играла музыка. Городок с мая до сентября переполнялся приезжавшей на воду публикой: у источников, в казино и на бульваре появлялась масса больных обоего пола и всех рангов, лет и состояний… Компании любили конные прогулки или экипажи. Было любимое место для пикников. Там над лесистой дорогой стояла как бы отделившаяся от Машука скала, в окрестностях которой поселился старик Перкальский, всегда готовый услужить приезжающим на пикник посудой и иной кухонной утварью и тем обретающий средства на жизнь. Оттого и скалу эту стали называть Перкальской скалой. Играла музыка на бульваре. Журчали целебные ключи. В распахнутых окнах гостиных звучало фортепьяно. Ложились карты на зеленое сукно, и вино играло в бокалах. Стрекотали ночные кузнечики. Шла веселая, беззаботная курортная жизнь. И ничего в ней, казалось, не предвещало беды…

В Пятигорск съезжались аристократы, чтобы подлечиться и отдохнуть, участники войны на Кавказе залечивали здесь свои раны. А чтобы прилично заработать, в Пятигорск слетались карточные шулера со всей России и даже из других стран. Для любителей карточной игры в Пятигорске центром притяжения стал салон генеральши Екатерины Мерлини – вдовы известного генерала Станислава Мерлини. Это была властная, образованная и в высшей степени притягательная женщина. Летом 1841 года ей исполнилось сорок семь лет, но она была обаятельна и неотразима. В ней чувствовалась глубина и индивидуальность. О ее героизме ходили легенды. Екатерина Мерлини стала защитницей Кисловодска от черкесского набега, случившегося в отсутствие ее мужа, коменданта Кисловодска.

Матвей Матвеевич протянул руку к круглому столику с мраморной столешницей, вынул из стопки книгу, переплет которой напоминал мрамор, а корешок был кожаный, раскрыл книжку на странице, которая была отмечена закладкой, и пояснил:

— Это Филипсон, один из наиболее достоверных кавказских мемуаристов. Он написал воспоминания о жизни своей на водах в 1836 году и о нападении горцев на Кисловодск. И вот что он рассказывает:

«Из первых на тревогу явилась известная в то время генеральша Мерлини, верхом, по-казачьи, с шашкой и нагайкой, которой чуть не досталось старику Федорову (офицеру гарнизонной артиллерии). Наконец открыли огонь ядрами. Тут наездница выказала замечательные тактические соображения. Она закричала на Федорова:

— Старая крыса, стреляй гранатами вперед неприятеля, а когда разрыв снарядов остановит толпу в ущелье, валяй картечью.

Старик сказал:

— Слушаю, матушка, ваше превосходительство!

Но выстрелов гранатами не последовало, горцы были уже далеко.

За этот подвиг государь Николай Павлович прислал ей бриллиантовые браслеты и фермуар с георгиевскими крестами».

Мерлини отлично владела несколькими иностранными языками, имела в доме значительную коллекцию картин. Салон Екатерины Мерлини был центром светской жизни в Пятигорске, маленьким осколком Петербурга в южном городке. По вечерам в салоне собиралась знать, столичная аристократия Петербурга и Москвы, прибывшая на воды. В сущности, салон Мерлини был еще и игорным домом. Ведь игра в карты была одним из самых популярных увлечений того времени. Приходил в салон Мерлини и отставной майор Мартынов.

Да, к тому времени Мартынов уже был в отставке. И по причине этой отставки он был сломлен психологически. Ведь он мечтал о блестящей военной карьере, о славе боевого офицера. А причина отставки была все та же – карточная игра. Из школы юнкеров Николай Мартынов был выпущен в декабре 1835 года корнетом в Кавалергардский полк. Это был лучший, первый гвардейский полк. Кавалергарды его были на особом положении, служили при дворе, являлись телохранителями царской семьи. Но Николаю такой славы было мало. Николай жаждал дослужиться до генерала. Продвижение в Петербурге шло медленно. И он решил прославиться в бою, на бушевавшей в то время войне на Кавказе. Поэтому он отправился волонтером на Кавказ. Воинская служба Мартынова закончилась быстро и неожиданно. Его обвинили в шулерстве при игре в карты и дали прозвище «маркиз де Шулерхоф». Сложные отношения с офицерами Гребенского казачьего полка привели к тому, что Мартынов был вынужден подать в отставку. Николай I подписал приказ об отставке Мартынова «по домашним обстоятельствам». Однако в Москву, где жила вся семья Мартыновых, тот не вернулся, а в конце апреля вдруг оказался в Пятигорске. «Я прибыл в город Пятигорск в конце апреля месяца для пользования водами. По приезде моем в Пятигорск я остановился в здешней ресторации и тщательно занялся лечением» – так отвечал Мартынов впоследствии в Окружном пятигорском суде. Через некоторое время после приезда Мартынов поселился во флигеле дома Верзилиных. Нервы его были на пределе. В каком положении он оказался в Пятигорске! Вместо генеральского чина он был уже в отставке майором, не имел никакого ордена и из веселого и светского молодого человека сделался неврастеником. Отрастил огромные бакенбарды, ходил в черкесском костюме, с огромным кинжалом, в нахлобученной белой папахе. И тут появляется Лермонтов, который публично начинает называть его старым прозвищем Мартышка, данным ему еще в Петербурге, в школе юнкеров. Лицо его кривилось, когда его так называли.

Время неукротимо стремилось к той дате, когда у подножия Машука прозвучал роковой выстрел. Мартынов находился в таком состоянии, что готов был вызвать не только Лермонтова, но и любого другого на дуэль.

В салоне Мерлини играли в карты, а Лермонтов писал при открытом окне по ночам, когда тишина и ночная мгла накрывала деревья в саду. Под окном росло черешневое дерево, он протягивал руку, срывал ягоды. В свободные от творчества часы задумчивый поэт словно по велению дьявола превращался в поручика Лермонтова, верховодившего кружком молодежи, прозванным «бандой Лермонтова». Он обладал несносным характером, был манипулятором, любил психологические эксперименты.

Ему было радостно по желанию вызывать в своих жертвах разные эмоции – гнев, растерянность, смущение, ярость. Ему доставляло удовлетворение сознавать, что люди – марионетки в его руках, что он может не только предвидеть все их поступки. Такого рода психологические «обкатки» и сам образ жизни Лермонтова и его компании в Пятигорске возбуждали зависть в одних и неприязнь в других.

— Вы хотите сказать, что Лермонтов стал жертвой собственного психологического эксперимента, доведенного до логического конца? – Абзац не смог удержаться от иронической улыбки.

— Возможно… – Антикварщик хотел что-то добавить, но оборвал фразу на полуслове.

Абзац скорбно рассматривал свой пустой стакан.

— А если он стал жертвой собственного психологического эксперимента, доведя и свой эксперимент и вашего драгоценного предка до высшей точки кипения, то к чему ваш рассказ о героической генеральше, которая в зрелом возрасте соблазняла мужчин и скакала на конях по горам?

Антикварщик едва заметно улыбнулся, потом его губы сложились в жесткую складку.

— В обстоятельствах дуэли Лермонтова и Мартынова генеральша Мерлини играет значительную роль, – ответил Антикварщик ледяным тоном.

— Роль? Так вы все же склонны рассматривать все как спектакль? – Абзац сознательно пошел на провокацию, и реакция не заставила себя ждать.

— Эту трагедию? Конечно. А что такое трагедия? Спектакль. Вы не согласны?

Абзац кивнул.

— Между прочим, все рассматривали предстоящую дуэль как спектакль. Зрителей там хватало. Каждый спешил занять место в первом ряду, – продолжал Антикварщик. – Только Мартынов воспринял эту дуэль не как спектакль, а как дуэль.

— А при чем здесь генеральша? – напомнил Абзац. – Она что, продавала билеты в первый ряд?

— Можно сказать, и так… Вы очень образно выразились. Нашли правильные слова, – вздохнул Антикварщик.

— Так в чем же дело?

— Есть сведения о руководимой генеральшей Мерлини интриге, целью которой было погубить Лермонтова.

— Зачем? Какой в этом смысл?

— А какой смысл во всех интригах? – устало произнес Антикварщик. – Генеральша любила быть в центре внимания. Любила мужчин. Всяких. А больше всего – молодых и знаменитых. Я не хочу сказать, что она со всеми вступала в близкие отношения… Нет, конечно, нет. Просто она была уверена, что достойна их внимания. Ведь говорят, что еще ни один человек не умер от недостатка секса, все умирают от недостатка любви и внимания. А Лермонтов не обращал на нее никакого внимания, демонстративно игнорировал приглашения в салон. Лермонтов посещал дом Верзилиных, глава которого, казачий генерал, состоял на службе в Варшаве, а семейство его, как старожилы Пятигорска, имело свою оседлость в этом месте, которое оживлялось только летом. И вот в салоне генеральши Мерлини одним из ее поклонников Мартынову было сказано, что терпеть насмешки Михаила Юрьевича не согласуется с честью офицера. Акцент, делался на то, что именно со стороны Лермонтова идут слухи, что Мартынов – шулер. А после закружило, понесло. Вскоре на вечере у Верзилиных Лермонтов смеялся над Мартыновым в присутствии дам, называл Мартышкой и «маркизом де Шулерхофом». Мартынов сказал, что заставит его замолчать. Лермонтов ответил, что готов дать ему удовлетворение. Но уже после того, как получил вызов на дуэль, Лермонтов говорил, что они скоро станут с Мартыновым снова хорошими друзьями, однако извинений, которых потребовал оскорбленный Мартынов, не принес.

Один из современников указывал в воспоминаниях: «Я полагаю, что вся молодежь, с которою Лермонтов водился, скрытно присутствовала на дуэли, надеясь, что она кончится шуткой и что Мартынов, не пользовавшийся репутацией храброго, струсит и противники помирятся… Не присутствие ли этого общества, собравшегося посмеяться над Мартыновым, заставило его мужаться и крепиться и навести дуло пистолета на Лермонтова?» Чувствуя себя словно на сцене, Мартынов вынужден был вести себя решительно: быстрыми шагами подошел к барьеру и выстрелил. Позже Мартынов рассказывал родственнику Лермонтова Столыпину, что он «отнесся к поединку серьезно, потому что не хотел впоследствии подвергаться насмешкам».

Все началось с забавы. Удержаться от шуток Лермонтов не мог, он забавлялся. Ему было интересно: а как будет вести себя Мартынов, хватит ли у него духу вызвать его на дуэль? А может быть, Лермонтова интересовало другое: что победит в Мартынове – оскорбленное самолюбие или чувство дружбы? Мартынов стал для него объектом психологического эксперимента, ради которого он готов был рискнуть даже жизнью.

А вот еще одно свидетельство – письмо Кикина, который был хорошо знаком с бабушкой Лермонтова Арсеньевой и тесно дружил с семейством Мартыновых. Кикин пишет из Пятигорска: «Я здоров. Скоро сто раз будет, как я уже купался. 31-го было рождение матери Мартыновой. Нашел ее в большом горе. Сын ее Николай застрелил М. Лермонтова на дуэли. Как мне жаль бедной бабки его (Арсеньевой). Всю жизнь ему посвятила и испила от него чашу горестей до дна. Николай давно в отставке и жил там по-пустому. Теперь сидит в остроге. Лермонтов в последнем письме к Мартынову писал сюда, что он кидал вверх гривенник, загадывал, куда ему ехать. Он упал решетом. Сие означало в Пятигорск, и оттого там погиб. Он был трус. Хотел и тут отделаться, как прежде с Барантом. Сказал, что у него руки не поднимаются, выстрелил вверх, и тогда они с Барантом поцеловались и напились шампанским. Сделал то же и с Мартыновым, но тот, несмотря на это, убил его…»

Отставной майор Мартынов после ареста за дуэль с Лермонтовым был приговорен военным судом к заключению в крепость на гауптвахту на три месяца и преданию церковному покаянию. Он выдерживал в монастыре в Киеве довольно суровую епитимью – изнурительные молитвы, продолжительные посты, паломничества, исповеди. Он много каялся в своих грехах. Каждый год в день дуэли он заказывал панихиду, говоря: «Злой рок судил быть мне орудием в руках провидения». Но все равно большинство людей смотрели на Мартынова как на прокаженного. Потом он был освобожден от епитимьи и женился. Вернулся Москву, жил в своем доме в Леонтьевском переулке, вел уединенный образ жизни. В одиночестве занимался в своем кабинете спиритизмом – вызывал дух Лермонтова, чтобы поговорить. Иногда выбирался в Английский клуб на крупную карточную игру…

На 60-м году жизни Мартынов умер. В завещании он просил похоронить его в селе Знаменском под Москвой, родовой усадьбе, принадлежавшей его отцу.

В завещании была сделана оговорка – хоронить следовало не в фамильном склепе, а в отдельной могиле и не ставить на ней никаких надгробий, не делать никаких надписей, чтобы память о нем исчезла.

Он предвидел, что его праху не дано спокойно лежать в земле. Он боялся надругательства над мертвым телом. Но воля покойного была нарушена – его похоронили в фамильном склепе. И вроде бы все нормально… А потом был 1917 год, тогда подмосковное имение дворян Мартыновых было разграблено. Был разгромлен и винный погреб. Все запасы выпиты до последней капли. Трещали двери, звенели окна. Люди рассыпались по комнатам и кладовым, по сараям и амбарам, по конюшням и лабазам. Каждый хватал первое, что попадало под руку. Ревели быки, мычали коровы, храпели и фыркали лошади. Их выводили, угоняли, садились верхом и с гиканьем исчезали на разных дорогах. Выкатывали телеги и нагружали мебелью, вещами, мешками зерна и картофеля. Посуда билась и звенела. В гул врывались звуки фортепьяно, на котором мужицкие кулаки молотили по клавишам. В шкафах рылись бабы и напяливали на себя решительно все, что попадалось под руку. А потом в поместье Знаменском была основана трудовая колония для бывших беспризорников. Дом вместе с людскими превратился в помещение для школы и общежитие. Все изменилось в усадьбе. Только до фамильного склепа никто не добрался, он оставался пока не тронутым. Пока в школе не дошли до темы «Жизнь и творчество Лермонтова». Учитель проникновенно читал стихи «Выхожу один я на дорогу…». А потом рассказал бывшим беспризорникам о гибели Лермонтова. Он сказал, что это было «подлое убийство беззащитного человека». А потом объявил: «Ребята, именно здесь, в этом доме, и проживал до старости человек, чья пуля оборвала молодую жизнь Лермонтова. Он похоронен в склепе на территории нашей колонии». Урок закончился, колонисты разошлись, ушел к себе и учитель. А на следующее утро вся колония проснулась от дикого вопля поварихи, в ужасе зажимавшей одной рукой рот, а второй указывавшей на старую березу возле дома.

На этой самой высокой березе напротив дома висел мешок. Петля обхватывала один из его концов, мешок был выпачкан землей, он раскачивался на ветру и содержал в себе останки Николая Мартынова. Потом скелет и останки Мартынова разбросали по всему саду. Чтобы дети перестали лазить в склеп, его засыпали землей. Дети, надругавшись над прахом, сами того не подозревая, совершили сатанинский обряд. После войны сгорел старый усадебный дом. Потом там находилась воинская часть, на территории которой при загадочных обстоятельствах гибли солдаты и случались странные пожары.

Мартынов не нашел себе места в жизни, а останки его не нашли упокоения после смерти. А все началось с забавы, карточной игры и шуток. Пистолет поставил точку в этой истории. Поэтому я поклялся найти этот пистолет. И нашел.

Антикварщик издал странный звук, похожий на короткий смешок. Воцарилось молчание, в котором было ожидание.

— И вы не боитесь проклятья? – нарушил молчание Абзац.

— Нет, – вежливо улыбнулся Антикварщик. – Я точно знаю, что сделаю с этим пистолетом.

— Откуда? Хотелось бы узнать, если это не очередная страшная тайна…

— Это очередная страшная тайна для всех, кроме тебя. Ты, Абзац, меня поймешь…

— Почему?

— Знаешь, как говорят? Рыбак рыбака видит издалека. У тебя были видения?

Абзац уловил что-то необычное в тоне, каким были произнесены эти слова, потому в его глазах появилось настороженное внимание. Он ответил утвердительно:

— Да, были…

Антикварщик понимающе улыбнулся.

— Что ты видел?

— Переплетение серебряных ниток… Потом… черт по балкону ходил, – медленно, как бы припоминая, перечислял свои видения Абзац. – И еще одно существо с бледным как смерть лицом стояло у кровати… Не знаю, что это было. В общем, ничего такого. Никаких причин для беспокойства.

— Все так банально, все, как у всех. Не ожидал от тебя такого, – скривился Антикварщик. – А я, представь себе, встречался с Николаем Мартыновым. Вот так, как сейчас с тобой. Встречался не один раз. Он мне рассказал, как все было. И просил во что бы то ни стало разыскать пистолет. И он мне дал точные указания, что делать дальше. После этих встреч я занялся поиском пистолета. И вот ко мне пришла информация, что мальчишки случайно нашли этот пистолет возле мертвого старика. Я понимал, что должен спешить. Я нашел тебя, Абзац. Не спрашивай «как?». Я отправил тебя сюда. Ты подходил как нельзя лучше. Только не спрашивай «почему?». Мой молодой друг Одиссей был недалеким парнем, он был, конечно, немного не в себе, он не понимал ничего. Земля ему пухом. Но я не знал, что в моем близком окружении окажутся предатели. Это всегда больно. Даже при моем опыте общения с людьми. Впрочем, теперь это не имеет значения. Царство тебе, Вадим, небесное. Хотя вряд ли… Вряд ли… И зачем ему это понадобилось? Вадиму, кстати, неплохо жилось. Так бы и жил дальше под девизом «ветер в харю, я пиарю». Раскручивал бы в СМИ себе подобных. Технологии разработаны. Схемы готовы. Так нет – захотелось быть начальником и молиться на какой-то пистолет! Мне докладывали, что он все время напевал песенку про пистолет.

Что ж, Вадим, тебя похоронят по первому разряду, я распорядился. Никто не узнает, какой ты оказался сволочью… Сейчас это не имеет значения, ты не навредишь никому.

Антикварщик скорбно вздохнул. Пока он говорил, за окном окончился дождь и выглянуло солнышко. И Матвей Матвеевич задал главный вопрос:

— Где пистолет?

Абзац снова вспомнил, что при входе в этот особняк его никто не обыскал. Как будто здесь никого не беспокоила безопасность. А ведь если бы обыскали, то знали бы – пистолет у него.

— Он у меня, – негромко ответил Абзац. – Я отдам его вам.

— Я заплачу, – твердо сказал Антикварщик. – Не сомневайся. Тебе хватит, ты сможешь решить свои проблемы. Не все, конечно, но «подъем» будет.

– Только один вопрос, – обратился к нему Абзац.

— Я слушаю.

— Кто убил Васю?

Матвей Матвеевич пожал плечами; казалось, его занимают совсем другие мысли.

— Того белобрысого Васю, который зарезал в баре Одиссея и бросился бежать с пистолетом.

— Кто убил Васю? Кто это может знать? Местные разборки. Я в это не вникаю, – неопределенно ответил Антикварщик и развел руками, давая понять, что дал исчерпывающий ответ на вопрос.

— Но там было еще два трупа, – продолжал Абзац.

Антикварщик саркастически хмыкнул:

— А это уже второй вопрос.

– И все же?

— Тебе лучше знать». Ведь это твоя работа? Верно? Там, кстати, нашли пистолет «ТТ» китайского производства… Так твоя работа?

Абзац едва заметно пожал плечами и по-светски кивнул.

— Я так и думал, – произнес Антикварщик, подняв, руку, будто бы собирался благословить или отпустить грехи. – Кстати, эти два трупа потом пропали.

— Да? – неподдельно изумился Абзац.

— Представь себе, – Антикварщик кивнул и чуть сдвинул брови, будто припоминая лично увиденные события, – вынесли из морга. Зашли в сопровождении санитара два человека в черном и бережно вынесли два трупа. Так было всегда… Вот, пожалуйста, – он потянулся за очередным фолиантом, переплетенным телячьей кожей. – Подшивка журнала «Исторический вестник», – пояснил он. – Так вот, все повторяется. Ничто не ново. Еще в девятнадцатом веке журнал «Исторический вестник» описывал подобные случаи. Только это было давно – во времена еще того покорения Кавказа. – Он раскрыл переплетенные под одной обложкой журналы и стал медленно, с расстановкой читать:

«Много тут полегло горцев жертвами своей безумной отваги. Интересная и в то же время трогательная сцена разыгралась из-за этих трупов. После приступа горцы отхлынули, оставив на месте много тел. При свете разгоревшегося костра нам было видно, как некоторые убитые, лежавшие сначала без движения, потом зашевелились и старались отползти подальше. К ближайшим из них наши солдаты бросились через проходы, желая забрать пленных. И вдруг, к удивлению, из-под некоторых мертвецов повыскакивали совершенно здоровые горцы, которые, как оказалось, ползком на своих спинах увозили погибших товарищей… Натолкнувшись в одном месте на подобную парочку, наши солдаты расхохотались.

– Ишь ты, гололобые, как ловко придумали!.. Ну, гайда… гайда, кунак! – сказал один ефрейтор, шутливо подталкивая попавшегося горца.

Вместо ответа горец выхватил кинжал и пырнул солдата в живот. К счастью, кинжал скользнул по медной бляхе и толстому поясному ремню. Горцу же, ослепленному злобой, пришлось лечь рядом со своим товарищем, а с ним и многим другим. Наступивший рассвет прекратил бой, и вслед за этим явились парламентеры с просьбой выдать тела. Генерал Симборский разрешил им это, но только не более десяти человек разом. Когда производилась эта процедура, вся опушка противолежащего леса была усеяна несколькими тысячами горцев, от которых к нам доносилась отборная русская брань. Может быть, это были наши дезертиры какие-нибудь, а может быть, и горцы, удивительно скоро усвоившие наш ругательный лексикон. Присутствовавшие при выносе убитых наши солдаты рассказывали потом, как скорбно глядели на своих павших товарищей пришедшие, какие тяжелые стоны раздавались порой и какой ненавистью разгорались у них глаза при взгляде на нас».

— Бывает же такое, – заметил Абзац.

Антикварщик захлопнул тяжелый том:

— Все ясно? Традиция… Вот поэтому тела вынесли из морга. Потому что тело должно быть похоронено согласно обычаю. Иначе дух умершего не обретет покой, а от этого и живым не будет покоя. Поэтому и выкупают тела. Ничто не ново… И все повторяется.

Антикварщик взял новую сигарету, с откровенным наслаждением затянулся и снова задал главный вопрос:

— Где пистолет?

Абзац молча протянул Антикварщику пистолет.

Старик кивнул и отдал пачку денег, его лицо озарилось благодарной улыбкой.

Абзац не стал пересчитывать деньги.

— Мы квиты?

Абзац согласился. Потому что еще встречаются люди, которым можно верить на слово. Редко, но все же встречаются.

Абзац покинул усадьбу, когда уже наступали сиреневые сумерки. Надо было спешить. Позади, в старом парке за большим потемневшим домом, глухо роптали деревья, большой грецкий орех перед домом шумел и как-то особенно скрипел.

Дверь захлопнулась. Тело Матвеевича грузно осело в кожаное кресло, где еще недавно сидел Абзац. Перед ним стояла опорожненная бутылка коньяка. Глаза смотрели в одну точку. В сумерках рисовался открытый гроб. Мертвое лицо. Вот только кто в гробу? Не разобрать. Рука отстегнула ворот, и кровь отлила из набухших жил. Не проходил только туман перед глазами, в котором плавал безобразный, бесформенный серый мешок, подвешенный на березе. Он застонал. Взял пульт телевизора. Мелодичным, как течение ручейка, голосом миловидная дикторша с тонкими чертами лица сообщила: «На восточном побережье Сахалина, в районе поселка Взморье, обнаружены мертвые млекопитающие. Это 8-метровый кит и 2-метровый дельфин. Останки туши разделают и отдадут на корм собакам. По словам биологов, причины такого поведения морских животных могут быть разные. Возможно, они запутались в рыболовных сетях, заболели или погибли добровольно. Главная версия о самоубийстве китов и дельфинов существует с древности. Говорят, что таким образом они выражают свой протест против жестокого отношения человека к китообразным».

Матвей Матвеевич выключил телевизор и уставился на пламя в камине. Глядя на пламя, Матвей Матвеевич думал о том, что жизнь подобна реке: в детстве она – тихо журчащий ручеек, в молодости – стремительный поток, а к зрелости течение ее делается медленным, почти незаметным, все более замедляясь перед тем, как слиться с морем, с вечностью. Вытекая из небытия, из вечности, оно к середине жизни набирает скорость и движется к концу ее так стремительно, что просто не успеваешь следить за переменой событий и лиц, мелькающих на ее берегах. И вовсе не важно, что протяженность жизни у каждого своя. Но никуда не денешься от печати смерти, которая в назначенный Провидением срок ложится на лицо еще не ведающего что и почему… Есть лишь одна по-настоящему серьезная проблема – проблема самоубийства. Человек, в полной мере осознавший свою смертность, на самоубийство никогда не пойдет. Силы воли не хватит. Есть люди сильные, они идут на самоубийство обдуманно, в этом проявляется их сила. Есть люди слабые, у них самоубийство – это проявление слабости. Чтобы закончить жизнь, надо иметь на это право.

Он имел право, оно досталось ему в наследство от знаменитого предка в комплекте с пистолетом системы Кухенройтера. Он был уверен в этом. Это было такое право, которое никто не мог у него отнять.

Он взял чистый лист бумаги и дрожащей рукой вывел: «Ухожу добровольно. Осознаю, что уходящий таким путем не вправе рассчитывать на покой в мире ином. Хочу истребить Зло. Надеюсь на встречу…» Точка в этой записке не была поставлена. Слово «Зло» было написано именно так – с большой буквы.

Рядом с бумагой на столе лежал пистолет системы немецкого оружейника Кухенройтера. Он ждал своего часа. И дождался. Потому что Матвей Матвеевич тоже ждал. И дождался, когда остался один, сделав проверочный выстрел в кожаный диван. Следующим выстрелом он застрелился сам, пустив себе пулю в горло.

Тело нашли утром. Позже стало известно, что незадолго до смерти Матвей Матвеевич вызвал к себе нотариуса и внес дополнения в завещание. Согласно этим дополнениям московская квартира Матвея Матвеевича отходила к молчаливой, похожей на солдата домработнице, которую он называл Анной Иоанновной. А каждый из трех беспризорных братьев Сетко, нашедших пистолет, по достижении 18 лет должен был получить по 10 тысяч долларов.

— Пропьют, – прокомментировал этот пункт нотариус.

— Пусть пропивают, – ответил на это Матвей Матвеевич. – Их дело. А может, сделают другой выбор, не пойдут по этой дорожке. Хотелось бы им помочь, но не все в этом мире зависит от людей.

На старом венском стуле в летней кухне сидела Лика в простеньком халате, смотрела, как мать готовит вареники, и слушала о том, что все женщины в их роду не любили мужчин. А все потому, что мужчины недостойны. Лика слушала маму, и слезы непроизвольно текли по щекам, затекая за шею. Нервы были вконец расшатаны.

Слезы приносили облегчение. Лика смотрела на мать, и ей казалось, что она начинает что-то понимать. А у матери были такие же золотисто-ореховые печальные глаза.

По факту смерти президента фирмы консалтинговых услуг в области политических технологий было возбуждено уголовное дело. Следствие лишь только подтвердило первоначальную версию «самоубийство». Экспертиза констатировала высокое содержание алкоголя в крови погибшего.

И никто не увидел в этом ничего удивительного, ведь в той или иной степени рост количества самоубийств фиксируется во всем мире. Как утверждают медики, скорость распространения пограничных состояний такова, что оставленные без внимания психические заболевания могут лидировать среди болезней со смертельным исходом. Увеличение количества суицидов происходит на фоне расширения наркомании, алкоголизма. А две трети случаев самоубийств связаны с алкогольными психозами…

Пока шло следствие, ночью неожиданно загорелся особняк Матвея Матвеевича под Пятигорском – тот самый, где закончилось его земное существование, где нашли его тело. В одном из окон, словно дразня, появился красный язычок пламени. Он лизнул конек крыши и спрятался, но следом выскочил новый, подлиннее, и пошло. И старый дом, словно празднуя последнее семейное торжество, заблистал яркими, озаренными изнутри огнями.

Скоро усадьба превратилась в огромный костер, видный издалека. Потом дом обрушился, отмечая место, где он стоял, и к небу взметнулся яркий огненный вихрь.

Частная коллекция Матвея Матвеевича по завещанию перешла историческому музею. Пистолет системы Кухенройтера фигурировал в уголовном деле в качестве вещественного доказательства, а потом исчез. Исчез будто бы сам по себе. Он всегда исчезал. И убивал он сам по себе.

Он сел в машину. Проехал немного, остановился на углу, откуда хорошо просматривался вход в здание. Он взял пистолет. Сквозь ветки живой изгороди он увидел спускающегося по лестнице объекта. Он узнал его. Пистолет лежал во внутреннем кармане куртки. Он вытащил его из кармана, прижал локтем к телу. Объект продолжал приближаться. Он снял пистолет с предохранителя. Объект находился в двух метрах от него. Он поднял пистолет и сделал первый выстрел. Ему показалось, что пуля прошла мимо. Увидев оружие, объект попытался уклониться. Он тут же выстрелил еще раз. Объект скрестил перед собой руки и отшатнулся, как будто бы хотел опереться спиной о живую изгородь. Он сделал третий выстрел и побежал к машине.

Словом, все как всегда.

На работе он оставался хладнокровен, а потом сидел в баре, потягивая виски. Иногда он не думал ни о чем – впадал в полную прострацию и оцепенение. Временами ему приходило в голову, что лучше бы он был рыбаком – сидел бы на берегу, смотрел бы на поплавок и ждал бы своей большой удачи – огромной рыбы, которой не видел никто… Он щелкал серебряной зажигалкой, закуривал. Ледяное одиночество окружало его. Его это вполне устраивало. Так хорошо, когда ты никому не нужен и никто не нужен тебе. Хотя нет, неправильно. Он был нужен заказчикам. А заказчики были нужны ему. Ведь они платили деньги. А заказов было предостаточно.