«Старый большевик (член партии с 1914 года), проведший годы войны в царской армии рядовым пулеметчиком, активный участник Февральской и Октябрьской революций, деятель Красной армии — Алексеев имеет за своими плечами богатейший опыт, и потому совершенно естественна попытка его дать большой роман, охватывающий исключительную эпоху двух наших революций 1917 года. Нужно сказать, что попытка эта увенчалась успехом. Роман получился значительный и весьма нужный для широкой читательской массы, особенно же для нашей молодежи.»
Посвящается десятой годовщине великой пролетарской революции в России
Эпоха гражданской войны нашла себе богатое отображение в нашей художественной литературе. Ею занимались и пролетарские писатели и попутчики. Революция же 1917 года, ожесточеннейшая борьба классов, сопутствовавшая ей, не заняли в художественной литературе принадлежащего им по праву места. Объяснения этому надо искать в том, что попутчики, откликнувшиеся на героику гражданской войны исключительно с точки зрения голого психологизма, в эпоху 1917 года были по ту сторону баррикад рабочего класса, а пролетарские писатели в большинстве своем не прошли через горнило жестоких битв нашей партии того периода.
Счастливое исключение в этом отношении представляет Михаил Алексеев. Старый большевик (член партии с 1914 года), проведший годы войны в царской армии рядовым пулеметчиком, активный участник Февральской и Октябрьской революций, деятель Красной армии — Алексеев имеет за своими плечами богатейший опыт, и потому совершенно естественна попытка его дать большой роман, охватывающий исключительную эпоху двух наших революций 1917 года. Нужно сказать, что попытка эта увенчалась успехом. Роман получился значительный и весьма нужный для широкой читательской массы, особенно же для нашей молодежи.
Алексеев не новичок в литературе. Уже до выхода «Девятьсот семнадцатого» им были выпущены два других романа: «Большевики» и «Зеленая радуга». Несомненная ценность этих произведений в том, что Алексеев дает в них отображение массовой борьбы, тесно увязывая ее с борьбой партии. Пролетарский писатель Д. Фурманов хотя и находил в романе «Большевики» немало недостатков, так отзывался о нем в целом:
«Сила книги… в богатстве материала, в захватывающем его изложении, в социальной значимости. Это не книжка для легкого чтения, это — учебник, показывающий и обучающий, как надо по-настоящему бороться за дело человеческого раскрепощения».
Этот отзыв Фурманова в общем применим и к «Девятьсот семнадцатому».
Если в «Большевиках», первом детище Алексеева, мы находим ряд значительных недостатков в виде нехудожественных агитационных приемов, встречаем шаблонные по стилю места и некоторую «сухость и трафаретность языка», то в «Девятьсот семнадцатом» автор уже далеко шагнул вперед, как в смысле разработки фабулы и огромнейшего бытового материала, так и в смысле улучшения стиля.
Главное действующее лицо этого романа, посвященного десятилетию Октябрьской революции, — солдатская масса. Ее показ автор начинает еще с последних месяцев мировой войны, когда по всей бывшей Российской империи уже прокатились февральские громы, когда самодержавие «от финских хладных берегов до пламенной Колхиды», от Петрограда до Баку было уже свергнуто. Далекий кавказский фронт был оторван от бурлившей революционной страны, где рабочий класс и авангард его — большевистская партия — выбросили лозунги: «Долой войну» и «Вся власть советам!» Контрреволюционное кадровое офицерство, штабы и вся организация старой армии выставили рогатки и заслоны от бушующей революционной современности, и на кавказском фронте продолжал еще свое существование уже канувший в вечность самодержавный строй. Ненавистью к войне, порожденной смертельной усталостью и пробуждающимся сознанием ненужности для широких народных масс этой бойни, дышат страницы романа. Чувствуется — взят кусок подлинной фронтовой жизни. Мы знаем очень немного правдивых страниц, посвященных империалистической войне. Совсем нет художественных произведений, отображающих большевистскую, партийную точку зрения на войну, то настроение широких народных масс, которые со страшной ненавистью к пославшим сидели в окопах, то, как постепенно прояснялось их понимание целей войны, как зрело у них классовое самосознание, приведшее в конечном счете к тому, что они вышли из окопов, повернув винтовки против угнетателей и превратив империалистическую войну в войну гражданскую. Алексеев заполнил этот пробел. Замысел самого романа не позволил ему широко развить эту тему, но на страницах, посвященных войне, ясно отражена растущая тяга солдатской массы к миру, окончанию войны, тоска по земле. Становится понятной и обоснованной дальнейшая борьба солдат, большевизация их, активное участие в захвате власти, героической защите советов в гражданской войне с российской и международной контрреволюцией. Алексеев дает ряд живых типов солдат — Гончаренко, Нефедов и другие, показывает тот путь, которым пришли они к партии и стали верными и надежными членами ее. Солдат Удойкин, эсер по формальной своей принадлежности к этой партии, инстинктом чувствует, что подлинная правда, освобождение трудящихся не в его, эсеровской партии, а в той организации, которая борется с ней, и он идет рука об руку с большевиками.
Армия в своем громадном большинстве была крестьянской. И правдивый бытописатель не мог пройти мимо освещения роли крестьянства в революции, если он поставил себе целью дать большое полотно, отображающее эпоху. У Алексеева солдат Хомутов делегирован солдатским комитетом для связи с деревней. Он приезжает сюда и видит картину полного разрушения: хозяйство его расстроено; жена умирает в больнице от сифилиса. Хомутов переживает личную драму; он ищет спасения в борьбе общественной. Под его руководством бедняк организует совет, изгоняет кулаков, захватывает помещичью землю. Но лишенная настоящего политического руководства беднота и сам Хомутов попадают под влияние фантазера интеллигента и объявляют свою волостную республику. Однако классовый инстинкт этой юмористической республики оказывается верен. «Земля крестьянам, заводы рабочим» — вот программа деревенской бедноты. И отложившись от государства Российского господ Керенских, Милюковых и Гучковых, президент волостной республики Хомутов наносит свой удар господству буржуазии. Таких примеров история 1917 года в действительности знает немало. Точно с натуры списаны эти страницы романа. Хомутовы — вожди крестьянской бедноты в деревне. Они слабы, пока действуют отдельно от пролетариата. Но когда приходит к ним подлинное пролетарское руководство, они идут под его знаменами и становятся верными и надежными проводниками союза рабочего класса и крестьянства.
Это руководство мы видим в романе в лице партийного комитета крупного рабочего города в Закавказье и в лице отдельных большевиков. Старый подпольщик Драгин, прошедший долгую школу тюрьмы и каторги, энтузиаст революции Абрам, спокойный и бесстрашный Васяткин, рабочий Обуховского завода, Тегран, девушка-большевичка — все они взяты из самой гущи партии такими, какими были тысячи им подобных. Где бы они ни были — на фронте, в советах, где они борются с меньшевиками и дашнаками, у власти, в подполье, в безводной пустынной степи, — всюду интересы партии и рабочего класса для них прежде и выше всего. Не часто удаются нашим писателям фигуры коммунистов. Большей частью это голые схемы, почти автоматы. Происходит это обыкновенно от незнакомства с психологией членов партии, оттого, что пишущий наблюдал их со стороны и судил о них через призму своего внутреннего представления о коммунистах, большей частью весьма далекого от истины. Алексеев — сам коммунист, сам прошел школу подпольной борьбы, этот тип для него родной, он изображает в нем и самого себя, и потому все фигуры коммунистов ему хорошо удались. Его коммунисты — живые люди, с человеческими слабостями и недостатками. Только они умеют их побороть и подчинить свое личное общему благу. Подлинным трагизмом веет на нас, когда Драгина удерживают от непреодолимого желания пойти взглянуть на убитых дашнаками жену и дочь. Обманув товарищей наружным спокойствием, он идет к дорогим трупам и попадает в ловушку. Раненый Драгин едва спасается, чтобы вновь затем броситься в борьбу.
Все эти люди — Драгин, Абрам, Тегран, Гончаренко, Нефедов, Хомутов и другие — действуют вместе с массами, которые, пожалуй, и являются главным действующим лицом в романе. Мы можем проследить эволюцию их, рост революционного самосознания от первых робких шагов солдатского протеста через «суверенную» волостную республику до высшей точки — захвата власти и защиты ее от врага трудящихся.
Октябрьская революция дана в московском восстании. Здесь историческая точность соблюдена Алексеевым в полной мере, слегка только изменены имена руководителей. Для романиста такая пунктуальность далеко не обязательна, она связывает ему руки и мешает облечь исторический костяк мясом, кровью и нервами. В этом отношении классическим и непревзойденным примером может служить «Война и мир» Толстого. Для непосредственного участника событий, конечно, трудно полностью пойти толстовским путем в изображении эпохи и исторических людей, но некоторого схематизма и сухости в описании одного из наиболее ярких моментов захвата власти в Октябре 1917 года все же можно было бы избежать. Тем не менее описание октябрьского восстания в Москве читается легко и с интересом, а для молодежи и тех, кто не был непосредственным участником его на московских улицах и баррикадах, оно полезно и нужно.
Контрреволюция дана в романе главным образом в лице офицеров и их дам. Здесь автор не избежал шаблона в изображении как мужских, так и женских типов. Построенные, так сказать, по принципу злодейства, типы эти достаточно ходульны и нежизненны. Страницы повествования, посвященные описанию внутренних переживаний контрреволюционных деятелей, нужно отнести к самым слабым местам в романе, а любовные похождения здесь совершенно излишни. Без них роман только бы выиграл. Видимо, автор не знает быта этих людей и пользуется в изображении их привычными схемами, безусловно понижая этим ценность своего произведения.
Как писатель М. Алексеев явно тяготеет к созданию монументального романа. Это — автор больших полотен, и несмотря на указанные нами недостатки, они ему, несомненно, удаются. «Девятьсот семнадцатый» в этом отношении нужно признать наиболее удавшимся романом. Алексеев — враг голого психологизма. Ни в одном из его романов нельзя найти мелочных копаний в психологии своих героев. Он подходит к ним как бытописатель и дает их в тесном окружении той среды, из которой они вышли, и тех людей, с которыми они живут и действуют. Герои его крепко связаны с массами, неотделимы от них, и в этом привлекательность их и сила самого Алексеева как романиста. Отрицание психологизма как метода особенно видно в описании женских типов и романической стороне повествования. Оставляя в стороне неудачные страницы любовных похождений поручика Сергеева с сестрой милосердия Чернышевой, женой полковника Тамарой Антоновной и авантюристкой-проституткой Ириной Львовной, нельзя не остановиться на разработке романа Гончаренко с Тегран и Марусей и несколько выпадающего из общей фабулы повествования романа между Щеткиным и Варей.
Тегран, Маруся, Варя полны женственности и вместе с тем силы. Тегран обнаруживает необычайную силу воли в сцене убийства ею одного из своих преследователей и спасения Гончаренко, которому она отдала свои симпатии. Роман между нею и Гончаренко не получает своего разрешения из-за простой случайности, причем Тегран и здесь находит в себе силы подчинить личные переживания партийному долгу, заглушив работой свою неудавшуюся любовь с Гончаренко. У Щеткина и Вари их роман получает благополучное разрешение, но и образ работницы Вари все тот же образ сильной и вместе с тем женственной личности. Особняком стоит Маруся с ее любовью к Гончаренко. Сила страсти ее так велика, что подчиняет себе этого смелого бойца. В эпизоде спасения ею партийцев, бежавших от белых, Маруся подымается до подлинно романтического образа в лучшем смысле этих слов. Женские типы даны Алексеевым в обстановке борьбы и окружены интересными бытовыми деталями, что сообщает им живость и интерес.
Мы отнюдь не склонны отрицать художественных недочетов романа и все же с полным правом рекомендуем эту книгу Алексеева нашим читателям, как весьма полезную и нужную, из которой они несомненно почерпнут знание эпохи девятьсот семнадцатого года. И как нельзя более кстати еще раз здесь напомнить слова Фурманова, правда, о другом романе, но того же автора, что книга его — «учебник, показывающий и обучающий, как надо по-настоящему бороться за дело человеческого раскрепощения».
— Ваше благородие! Курды анафемские — вот на утесе там. Наших на выбор бьют. Снять бы… — говорила одна широкая темная безликая фигура другой, ростом повыше.
— Вечно ты врешь, Нефедов. Не старший унтер, а трепло. Ну, откуда тут курды? Какие там курды? Протри глаза. Просто турки из Айрана бьют.
— Никак нет, ваше благородие. Курды бьют, — звучал почтительно убеждающий голос. — До Айрана далече — не попасть туркам. Да и по огонькам видно, что курды. Человек пять сидят на скале. И лупцуют. Уже двенадцать наших ухлопали… Снять бы, ваше благородие.
— Курды? Странно, — раздумчиво-протяжно сказала фигура повыше. — Не с ветром ли занесло их к нам?.. Отчего дрожишь, Нефедов?
— Страсть как холодно, ваше благородие. Шубейка не греет, а морозно. Ребятам, в цепи которые, — совсем худо. Тридцать человек за ночь отмороженных.
— Да, свежо. На, спирту выпей — согреешься.
— Покорно благодарим, ваше благородие. Не пью, а выпью, так и враз застыну. Три ночи не спамши… поход.
— Ну, как знаешь, а я вот пью, и ничего. Так говоришь, курды? Ну что же, снимем их… Пойдем.
Обе фигуры осторожно двинулись вниз по склону холма, скользя на обледенелых камнях. Тот, что пониже ростом, поддерживал на ходу другого, поминутно оступаясь, рискуя свалиться в глубокую пропасть.
Так долго шли они, чутко прислушиваясь к звукам, заполнявшим горные ущелья.
У-у-у… ху-у-у… ух-ух-хх — грозно завывало вьюжное ветряное чудовище, поднимая и рассеивая вокруг тучи ледяного снега.
Ууу-х — из-за скал отвечало вою ветра шумное, многоголосое эхо.
Вдруг чуть слышное, протяжное, замирающее: а-а, а-а, будто последний стон умирающего, пронеслось по лощине, растеклось по уступам гор. То громкое, то еле слышное, затрепетало оно повсюду в могучих порывах злобно-неистового ветра.
Тр-р-р-р-р-а, тра-та-та-та-та — разорвала гулкую завесу ветра сухая трескотня стрельбы. Повсюду дно лощины и отроги гор засверкали тысячами синих молний. Прошло мгновение, и так же внезапно, как начались, смолкли и приглушенный бурей человеческий вой и треск пальбы.
Только ветер, по-прежнему злой и буйный, словно негодуя, рвет и мечет от утеса к утесу, из края в край ущелья, звонкие колючие куски перемерзлого воздуха.
— Опять турки шкодят, ваше благородие.
— Да, — последовал равнодушный ответ.
— Вот сюда, ваше благородие.
Спустившись по скользкому склону глубоко вниз, они наткнулись на группу серых фигур. Смутно поблескивала сталь штыков. За шумом ветра слышался еле уловимый, приглушенный говор.
— Кто это здесь, а? Нефедов, почему солдаты не в цепи? — спросила фигура, что ростом повыше.
— Третье отделение первого взвода, ваше благородие. Они при штабе… Ваше…
— Ох, уж это мне отделение! Шелопаи! А где же курды, Нефедов? Кстати, где моя рота?
— И курды и рота, ваше благородие, вон за теми скалами.
— Ну, пойдем.
— Экой ветряк… У-у-х! Все нутро вымерзло. В цепь бы — и то полегче… Хоть побегаешь в цепи да постреляешь… все согреешься.
— При штабе называется… А что караулим-то — денежный ящик, тьфу, без гроша медного. Да знамя.
— Да… дела…
— А ты, Гончаренко, поменьше зубами ляскай на морозе. Мотри, зубы выскочат. Вон ротный с Нефедовым — кудысь пошли.
— Куда им — прохлаждаются да спиртягу жрут. Черти…
— Ну, взводный Нефедыч — тот не пьет…
— Вот, братцы, уж как не люблю воевать я с туркой! Ну рази ж война? Горы, снег да ветер… И на что нам эти земли нужны, скажите, други? Народу православного нету в помине — все Азия. Бедно ж тоже живут — рази ж прибыль от этих песков да камней да снегов для России?
— Не нашего ума дело, Хомутов… Присягу принимал? То-то. Поп помелом кропил? Вот то-то ж. Начальство знает, зачем.
— Так-то так. Фу ты, аж дыхать нечем. Токо ж рази это война — перевод людей. А у нас в Дарьевском хорошо сейчас. Народу страсть. Тепло. Жратва — лопай, сколько влезет. Э-эх!
— Тоже холодно в Дарьевске. А ты говоришь — тепло…
— В комнатах-то холодно? Нет, брат, тепло. И кровать… и жена… И-и-х!
— Брось трепать, Хомутов. Тоже несуразное говоришь. Прости, господи…
— Ну и мороз… В Расеи таких не бывало. Да…
— И вьюжно дюже…
— А мне письмо прислали, братцы. Из деревни пишут.
— А что пишут, Хлебалов? Ну-ка…
— А пишут ростепель нынче. Луга залило — страсть. Пишут, у нас к запашке готовятся крестьяне. Токо ж мужиков нету. Всех, милай, на войну забрали. Бабы за нас работают… Опять же моя жена рожать чегой-то собралась… С другим, что ли…
— Да замолчите вы… Жена, да жена, да жена. Тут по три года бабу в глаза не видишь, а они вздрачивают: жена — жена. Сам ты жена себе. Или не привык?.. Вошь твоя жена да блоха. Целые гаремы у каждого — как султаны… Э-эх!
— Баба жисть человеку красит, а ты, Щеткин, паскудишь словами. Вот сестрица наша милосердная, к примеру, Анастасия Гавриловна, такая…
— Сестрица, брат Хомутов, не наша, а господская. Офицерская. Нечего зря зариться — не достанется…
— Эх, Щеткин…
— Да что эх… Не эх, а грех. Вот я вам, братцы, расскажу сказку за-ласку про попа Ивана, про попадью Евдоху да поповну Салоху. Как какой ночью случай случился. Как странник божий на попа взгромоздился. А было дело, братцы, так — все за пятак. Зашел, братцы, странник в дом к попу Ивану — да зашел рано. Видит, дочка попа Салоха…
— Про бабу говорить с толком надо, а не так.
— Ух… морозно! Хоть смерть бы, что ли.
— Жизнь постылая, распроклятая. Эх, грязи-то сколько в тебе, подлая!
— Ну что за ветер, все заморозит…
Вдоль по лощине, мчался чудовищный, неистово ревущий, холодный смерч. Казалось, был он в силах не только заморозить, заковать в звонкую сталь все живое, что попадалось ему на пути, но и отбросить далеко в беспредельность и горы и тучи.
— Ну и ветряк! — продолжал тот же голос.
— Чего, Сергеев, лопочешь? Это тебе не в кине на пианах отзванивать. Война, брат. Потерпи — вольнопер ты, так и в офицеры произведут, полегчает. А уж ветер, это точно…
— Тяжело, Хомутов… Как скоты мы, и конца не видать.
— Будет конец. Не робей, Сергеев… Всему в жизни конец бывает.
— И-и-и! Холодище. И долго еще мы у штаба стоять будем?
— Не дело… Трое уже ноги отморозили.
— Опять в цепи стрельба пошла… Побегать, что ли!
— Ишь, вон внизу тоже забегали… Видишь?
Горные хребты, заковавшие лощину каменным обручем, на версту, уходили ввысь. А внизу, в глубокой мглистой лощине, на снежных покровах, на обледенелых камнях, колыхались туманные, серые массы. И казалось, что эта спаянная льдами, припушенная снегом лощина беззвучно кипела в бурных огнях зари, выбрасывая из своих недр жирную накипь.
— А жрать-то охота! Две недели без горячего.
— Вот бы чаечку, кипяточку. Сполоснуть кишку.
— Благодать…
— Вот бы…
— Когда же конец войне будет?.. Растудыть его… в угодников.
— Не предвидится…
— А уже светает. Вот развиднеется, может, теплее станет.
— Ваше благородие!.. Вон стреляют они, — сказал Нефедов.
На самом деле: неподалеку с темной скалы снова блеснуло несколько синих молний. Сквозь гул и завывание ветра раздался сухой залп. Точно в ответ ему вблизи заорали два диких голоса.
— Опять наших подбили, ваше благородие. Снять бы цепь с этого места.
— Я тебе дам снять, — резко ответил ему офицер, зябко кутаясь в меховую доху. — Дисциплина, Нефедов, прежде всего. Курдов сейчас снимем. Выбери-ка из цепи пяток покрепче, с бомбами, и ко мне, живо!
— Слушаю-с, ваше…
Оставшись наедине с собой, офицер привычным движением быстро вынул из фляги, висевшей на ремне, через плечо, пробку и пригубил. Затем так же быстро вставил пробку на место, откашлялся и замурлыкал себе под нос:
Офицер стоял неподвижно. Пел, точно про себя, глядя вверх, в пространство:
По темным склонам гор шли синие тучи. Они косматой, узорчатой лентой карабкались вверх за далекие вершины. Еще в звездной сияющей бездне ярко горели желто-лиловые и огненно-красные костры кипучего рассвета. Среди дымчатой синевы туч и жарких полос румяного неба, точно в пучинах горного потока, дыбились фиолетовые массивы скалистых, зубчатых громад.
Офицер опустил голову книзу и снова приложился к фляге.
Из серой тьмы ущелья вынырнули шесть темных фигур. Послышалась команда: «Отделение — стой!»
К офицеру подошел Нефедов.
— Есть, ваше благородие.
— У всех бомбы?
— Так точно!
— Ну вот, слушай, Нефедов. Надо метнуть бомбы туда, — офицер качнул рукою в сторону скалы.
— Не добросят, ваше благородие. Саженей десять скала. А то и более.
— Что! А! Я тебе дам — не добросят! Как смеешь! Смотри у меня. Сейчас же приступайте. Пока курдов не сбросите со скалы — не возвращайся. Понял?
— Так точно… Может, цепь в сторону оттянуть, ваше благородие? Неровен, час, бомбы упадут обратно.
— Что! Разговаривать. Ты что! А! Ах ты… Я тебе! Марш!
— Слушаю-с, — Нефедов козырнул, молча отошел в сторону.
— Отделение, за мной — шагом марш! — скомандовал он.
Медленно крадучись и пригибаясь к камням, шесть темных фигур вскоре подошли к скале на близкое расстояние. За небольшим острым уступом они остановились в нерешительности. Могучая, причудливо-изломанная скала, саженей десять в вышину, для метания бомбы была на самом деле недосягаема.
— Ну что же, господин взводный, как тут, а? Не докинем…
Взводный, помолчав немного, вместо ответа приказал:
— Матвейчук, начинай.
Матвейчук, темная широкая фигура, громко, протяжно вздохнув, снял с пояса бомбу, вделал в нее капсуль, взвел кольцо и, неуклюже перекрестившись, глухо сказал:
— Простите, братцы… ежели в чем… ежели чего… Ето… Случай. Домой черканите, голуби. Простите, православные. Ну… господи, благослови!
Грузная фигура солдата заколыхалась в неистовых порывах ветра.
— Ложись! — скомандовал Нефедов.
Оставшиеся прижали тела свои к холодным камням скалы, замерев в ожидании. Вот что-то щелкнуло, стукнулось о скалу, на которой засели курды. Прошло мгновение. Потом у подножья скалы охнул ярко-огненный взрыв.
Почти в ту же секунду что-то мокрое и теплое, мягко шлепнувшись о лоб взводного, упало у ног его в снег. Нефедов нагнулся и взял в руки странный, неизвестный предмет. Он оказался куском еще теплого волосатого мяса.
Нефедов вздрогнул и далеко отбросил его прочь.
— Погиб Матвейчук, — прерывисто шепнул кто-то.
— Ну, не разговаривать, — оборвал Нефедов. — Твоя очередь, Иванов, приступай.
Иванов, низкорослый человек, так же как и Матвейчук, охнул, перекрестился и молча двинулся в направлении к скале. Точно ожидая его появления, со снежной вершины треснул залп. Сверкнули синие молнии. Смутно заметная фигура Иванова, покачнувшись, беззвучно соскользнула куда-то вниз, в расселину. Прошел миг, и будто бы из-под земли охнул глухой взрыв и взметнулись дикие вопли.
— Подстрелили Иванова-то. С бомбой упал в цепь, — ишь, голосят. Беды! И что же это такое? Смертоубийство.
— Не разговаривать у меня, — прервал шопот Нефедов и громко добавил: — Фролов, очередь твоя, выходи.
— Господин взводный… друг… односельчане же ж. Зачем же ж? На смерть шлешь-то! Ведь все ляжем так… А за что, друг?.. Господин взводный — дозволь мне да еще кому — в обход… Живо дело обделаем… А то ведь так — зря гибнуть зачем? Господин взводный!
Нефедов молчал.
— Господин Нефедов!
— Господин взводный, дозволь… Просим все.
— Зачем смерть-то зря принимать? — страстным шопотом запросили все трое.
— Им-то сверху все видать. Все одно подстрелят… Дозволь в обход.
— Приказ, ребята. Дисциплина. Все слышали приказ. Могу разве ослушаться? Сами понимаете. Ну, да что за разговоры! Иди, Фролов, не доводи меня до греха. — Нефедов вынул из кобуры револьвер. — Ну!
Но в это время курды снова дали залп уже по ним. Двое упали тут же. Со скалы один за другим прозвучали еще два залпа. Последний солдат рухнул на снежную землю, катаясь в снегу, крича от боли диким воплем, точно подвывая бешеному ветру. Остался невредимым один Нефедов.
— Ну, теперь очередь твоя, — сказал он себе вслух. Не спеша отвязал от пояса бомбу и твердым шагом пошел к скале.
Но в это время позади него, откуда-то издалека, послышался неясный голос:
— Господин взводный! Их благородие кличет до себе…
Взводный остановился, вздохнул, посмотрел на убитых и раненых и так же медленно повернул назад на голос, по пути вынимая из бомбы капсуль.
— Курды… ваше благородие… не сняты.
— Брось своих курдов, Нефедов. Эка важность! Задание получили мы — вперед. Через час занять Айран и двигаться на Эрум. Понял? Артиллерию нужно перебросить вон к той возвышенности, видишь? Господин полковник приказал от каждой роты выставить по отделению. Выдели штабных вояк и сам; с отделением валяй. Ступай!
— Слушаю-с.
У холодных, окованных льдом горной пушки и зарядного ящика суетилось до ста человек солдат. Упрямые стальные чудовища никак не давались в руки. По неровной, скалистой почве катить их было нельзя — оставалось тащить гужом. Но каким путем? Дороги кругом не было. Скользкие, льдистые, запорошенные снегом горные тропинки были трудно проходимы даже для одного человека.
— Взваливай-ай! На пле-е-ечи! — надрывался голос фельдфебеля Акишина. — Ну, ребята, бери, что ли, поднимай. Та-а-к. Эй, наваливай, голубчики!
Около двадцати человек ухватились за пушку, тронули ее с места, со всех сторон обвязали канатом и, крякая от натуги, с трудом потащили ее вверх.
Еще человек двадцать так же опутали веревкой зарядный ящик и поволокли его вслед за пушкой.
— Трогай веселей, ребята! — продолжал надрываться голос фельдфебеля.
Пушка, зарядный ящик и люди, раскачиваясь, двигались в гору. За ними следовали резервные солдаты. Так они прошли саженей двадцать вверх.
— Ну, что стал? Нава-а-аливай! — крикнул фельдфебель.
— Ай, ой-й-й… — рвал звук его голоса ветер.
Но два передних солдата, тащивших канатом пушку, поскользнувшись на льду, упали под ноги другим. Взметнулся общий крик: Ах-ух!
Пушка качнулась, блеснула зеленым боком и рухнула всей тяжестью назад, увлекая за собой людей, топча их своим железным телом. Вот она со страшной силой ударилась о зарядный ящик, разбив его в щепки и разбросав снаряды. Снаряды, падая с большой высоты вниз, на острия камней, оглушительно взрывались. И люди, и пушка, и горы льда, скал, куски вдребезги разбитого зарядного ящика рухнули вниз, в обрыв, где скученно окопалась вторая рота первого батальона. Из людей уцелели немногие.
Тучи ушли в светлую высь и растаяли там в огненном зареве. Ветер несколько приутих. Потеплело. Но на смену холодной, ветреной буре, между двух горных хребтов заметались свинцовые вихри.
Тучи сизого порохового дыма окутали склоны гор. Завывания ветра сменились полетным воем снарядов, грохотом ударов и взрывом орудийной стрельбы. Звонкое горное эхо на тысячи ладов повторяло каждый выстрел, каждый взрыв и точно смеялось.
Бах, бах-ба-ба-х!..
Цепи N-ского полка шли в наступление на головокружительную высоту. Им навстречу жужжали тысячами смертей раскаленные рои пуль. Падали люди, одетые в серые, выбеленные в снегу шинели. Но им на смену шли новые десятки и сотни. Кое-где нестройно раздалось ура. А там, вверху, у самых границ неба, откуда падали тысячи свинцовых ливней, как рокот прибоя, слышался тягучий крик: А-а-ала-а! А-а-ала-а!
Молодой солдат Айрапет Шахбазов больше всех в отделении горячился и горел жаждой битвы. Он силился первым добраться к турецким окопам. Его мучила жажда мести и крови.
— А, свиное… ухо, — крикнул он на бегу, — проклятые!.. Буду кровь вашу пить… пока ни один не останется… Всех убьем. Всех… всех.
Ветер с силой рвал полу его шинели, точно стараясь сорвать ее с плеч. Грохот боя заглушал его голос.
У Айрапета лицо темное, с постоянным темным загаром, небольшой с горбинкой нос был в складках, горели глаза, узко поставленные, как у птицы.
— У, свиное… ухо! — продолжал кричать он, грозя кулаками вверх.
Ловко прыгая с камня на камень, он не падал, не спотыкался и только изредка задерживался, чтобы пострелять вверх по турецким окопам.
Ближе всех к Шахбазову бежал солдат, менее ловкий, мешковатый, широкоплечий, по фамилии Хомутов. Он бежал, держа винтовку наперевес, без всякого воодушевления. Его курносое, с редкой льняной бородкой лицо выражало только внимание.
— Ложись! — командовал взводный.
Заслышав приказ, солдаты припадали на снег, пряча головы и тела за камни и льдины. Шахбазов и Хомутов рядом припали за скалу. Шахбазов недовольно ворчал, и голос его звучал, как клекот птицы:
— Зачем остановили? Хочу добраться к туркам… Хочу кровь их пить… Чтобы ни один живой не остался.
— Ишь ты, кровопиец! — изумлялся Хомутов, силясь согреть руки дыханием. — И чего ты их так?.. Тоже народ. Хоть и Азия. Ух, ну и круча! Которые уцелеют, пока дойдут… И чего ты их так? Какая прибыль тебе?
— Эх ты, — гортанной скороговоркой ответил Шахбазов. — Враги они. Мать зарезали… Отца зарезали… Сестру зарезали… Братьев зарезали… Села сожгли… Вот за что. И тебя убьют… подожди.
— Ну-к что ж! На то война, чтобы людей убивать. А ваш брат Кинтоша тоже ихнего брата не жалеет. Сам видел. Вот оно что! Страсть как холодно. А ты все резать да резать!
— И будем резать! И будем… И еще как! — уже кричал Айрапет и, обращаясь к невидимому врагу, вдруг заорал во все горло: — А, свиное ухо!.. Вот доберусь, подожди…..
— Цепь, вперед! — послышалась команда взводного.
Солдаты повыскакивали из-за прикрытий и, держа винтовки наперевес, снова побежали в гору. И опять Айрапет Шахбазов мчался впереди всех, размахивая винтовкой, крича угрозы.
Штаб полка решал оперативные вопросы, стоя на открытом снежном холме в версте от боя. Были тут командир полка, полковник Филимонов, пожилой мужчина с седой щетиной обледенелых усов, начальник штаба полка капитан Кобылкин, бородатый, краснощекий человек, с двумя георгиевскими крестами поверх дохи, и адъютант полка, моложавый, усатый подпоручик Ястребов.
Все они кутались в шубы и, ежась от холода, вели разговор.
— Досадное недоразумение, господа офицеры, — цедил сквозь ледяшки усов полковник. — Мы, оказывается, в потемках не разглядели как следует приказ из штаба бригады. Оказывается, нам приказано отступить по стратегическим соображениям, понимаете, не Айран занять, а отступить. Так и написано, вот смотрите, отступить на Тайран. А это верст сто отсюда, не ближе. А мы вот сейчас ведем атаку.
Офицеры молчали.
— А жаль… — продолжал полковник. — В принципе отступать не люблю, нужно по-суворовски… Ишь, как мчатся наши орлы. Прямо небо штурмуют. Пустяк занять Айран. — Пассаж, нечего сказать… Брр-р, холод!
Офицеры продолжали молчать.
— Ну и олухи, извините меня за откровенность, господа. — Олухи, говорю, сидят у нас в штабе бригады. Видите ли, растерялись! Там какие-то слухи из Петрограда идут — вот и растерялись. А что, если нам не послушаться приказа?
— Отрежут турки, господин полковник, — сказал начальник штаба, усиленно массируя и без того красную щеку. — А сил мало. Потери сегодня, по скромным подсчетам, человек триста, не считая обмороженных. Опасно, могут отрезать…
— Отрежут! Моих-то орлов отрежут? Да не будь я полковник Филимонов… Меня знают в армии… Меня сам Николай Николаевич знает… Да не будь я… что… что…
Офицеры молчали, отвернув в сторону головы.
— Хотя, действительно, отступить следует, — помолчав, заявил полковник. — У меня коньяк весь вышел. Скучища-то какая! Ну, что ж, подпоручик, отдайте приказ об отступлении. И догоняйте нас, мы с капитаном уже… уже отступаем.
— Слушаю-с, господин полковник.
Командир взвода поручик Соколов бежал впереди цепи, как хороший горец. Взвод еле успевал за ним. На ходу поручик кричал, поворачивая свою восторженную голову то в сторону вершины горы, где засели турецкие цепи, то в сторону взвода, размахивая наганом, и кричал:
— Ура, ребята!.. За Русь святую!.. За царя-батюшку!.. Не посрамим… Вперед, друзья, на нас смотрит вся Россия!
Слова его долетали к бойцам, но не вызывали подъема. Солдаты шли в атаку с таким видом, точно они исполняли неприятное, но нужное дело.
— Братцы, вперед! За Россию! Докажем туркам! Вперед, ура!
— Уррра, — лениво прокатывалось по цепи.
У небольшой скалы, точно грозящий кулак выпиравшей из-под земли, взвод неожиданно наткнулся на передовую засаду неприятельских войск. С криком «ура» бросились солдаты на красные фески и, не стреляя, штыками быстро прикончили их. А в конце схватки ранили поручика Соколова. Шинель офицера мигом покрылась кровью. Поручик пошатнулся, но в ту же секунду выпрямился и, раскачиваясь, зашагал вперед. Смертельно бледное лицо его вдруг загорелось румянцем. Заискрились черные глаза. Он левой рукой зажал свою рану, а правую высоко выбросил вверх и с криком: «Вперед… герои! Ура!» — рванулся вперед.
Взвод, воодушевленный примером бесстрашия и мужества своего командира, остервенело ринулся за ним. Бойцы, скользя по льдистым камням и спотыкаясь, точно на крыльях ветра, мчались ввысь. Вот передние солдаты поровнялись с окопом противника. Стрельба смолкла, как по команде, и бой штыковой закипел у камней и ям, где залегли турецкие янычары. Точно из-под земли вырастали десятки голов в красных фесках. Вопли раненых, стоны умирающих, крики «ура — алла» слились в один воющий крик «ай-а-а-а!»
Поручик Соколов, добежав к окопам противника одним из первых, почувствовал вдруг, что его оставляют силы. Тщетно пытался он зажать ладонями рану, из которой уж фонтаном била кровь. Тщетно старался он сохранять крепость в слабеющих ногах. Силы уже покидали его. Он, стоя на месте, шатался, как пьяный.
А между тем цепь противника была смята, враг уничтожен, и путь к Айрану оказался свободным.
Уже хотел поручик приказать своим бойцам двинуться в наступление дальше под командой замещающего его унтер-офицера Нефедова. Но в это мгновение, точно упав с неба, перед ним вырос связной из штаба полка. Он передал поручику небольшой пакет и остановился возле в ожидании приказа.
Дрожащими руками, уже весь обливаясь кровью, свободно хлынувшей из раны, поручик разорвал конверт, густо пачкая его окровавленными руками. Нахмурив брови, прочитал приказание. Потом смял его, зашатался и, точно позабыв обо всем, хрипло прокричал:
— Проклятые… прок… предатели… ооо-х! За что столько смертей?
Силы мгновенно оставили его. Он, покачнувшись, упал на каменистый скат холма, и, если бы не вестовой, задержавший его ногами на месте, тело поручика скатилось бы на версту вниз в лощину.
Подбежал унтер-офицер Нефедов. Посмотрел на раненого. Вынул из его рук судорожно зажатую бумажку. Прочитал ее. Нахмурился и крикнул приказ об отступлении.
В то же время Айрапет Шахбазов, ожесточенно добивавший раненого турецкого офицера, тихо вскрикнул и сел на землю, размахивая руками. Это заметил солдат Хомутов. Он стоял неподалеку, вытирая полой шинели покрытый кровью штык своей винтовки. Посмотрев на раненого товарища, он покачал головой и сказал соседям.
— Вон, ребята, арабку пристукнули. Давайте подберем.
Взвод отступил.
— Ротта-а, стой!
И песня и топот ног сразу умолкли. Одна темная фигура подбежала к другой и, козырнув, спросила:
— Привал, ваше благородие? Прикажете разбить палатки?
— Да. Только смотри, Нефедов. Потолкуй с ребятами, винтовки осмотри. Наша рота первой должна быть в Эруме.
— Слушаю-с, ваше…
— А где штаб, Нефедов?
— Вон, ваше благородие… Налево палатка, с флагом.
— Ну, я пошел к командиру полка. Устраивайся тут. Через час ко мне зайдешь.
— Слушаю-с. А как же раненых?
— Кто ранен?
— Их благородие поручик Соколов.
— И еще кто?
— И еще семнадцать нижних чинов, ваше благородие.
— Где они?
— В обозе, ваше…
— Ну, ничего. До завтра потерпят, а завтра после взятия Эрума с другими ранеными эвакуируются.
— Слушаю-с.
Скоро на снежной, но уже местами грязной поляне, окруженной со всех сторон цепями гор, выросло несколько сот светлых грибов — палаток.
Люди, которые до того заполняли долину от края в край, вдруг исчезли.
Все притихло и замерло. Уже совсем потемнело вокруг. Только высь небес продолжала сиять и светиться. По синему туманному небу, точно струи громадного фонтана, растекались сиреневые облака. У горизонта кое-где еще краснели полоски зари.
В палатку вместилось столько народу, что не продохнуть. Местами солдаты сидели, лежали друг на друге. Для того чтобы выбраться из палатки, приходилось шагать по живым человеческим телам. Те, кто пытался это делать, получали вдогонку невыразимую ругань и навсегда лишались теплого места.
Нестерпимый чад махорочного дыма, вонь прелого, грязного белья, сопенье, оханье густо плавали в тяжелом, как чугун, воздухе.
В углу палатки, на грязной земле, лежали вповалку солдаты первого отделения. Солдат Гончаренко, стиснутый со всех сторон, громким голосом ругал соседей:
— Хлебалов, чорт… ногу отдавил. Посунься, а то я посуну…
— Да я что ж? Некуда, Гончаренко. И рад бы…
— Рад бы! Эх, жизнь проклятая!
— Не жизнь, а жестянка, — поддержал его другой голос.
— Вошь ест поедом. А тут еще блоха турецкая — кусачая, стерва. В грязи как свиньи спим. А за что — ну, за что муки мы принимаем?
— Да.
Эти рассуждения сопровождал целый десяток протяжных вздохов. А кто-то из другого угла палатки со злобой крикнул:
— Ишь, заныл, сукин сын… Молчи уж, без тебя тошно!
В ответ тот, к кому относились эти слова, смачно и длинно выругался. Кое-кто засмеялся.
— Эх-ох!
— Щеткин, а Щеткин! — раздалось из третьего угла.
— Ну, чего?
— Расскажи, Щеткин, сказку.
— Ну тебя.
— Да расскажи, — заговорили сразу три голоса.
— Сказку! — проскрипел сквозь зубы тот, к кому обращались с просьбой. — Изволь: сказка за-ласка, залезла на лавку, хвостик задрала…
— Брось, Щеткин, дурака не валяй. Говори, а то я расскажу, — прокричал громкий бас.
— Я тебя не валяю, — последовал ответ. — Ну, и рассказывай. Мне-то что? Мне все равно. Начать-то ты начнешь, а не кончишь. Язык у тебя не к тому месту пришит.
— Брось. Щеткин. Говори. Послухаем.
— Ну, так и быть. Я вам, братцы, уж и расскажу сказку про попа, про сову-летунью, про старую колдунью, про дурака-Ивана, что…
В напряженной тишине монотонно раздавался желчный голос Щеткина. Его внимательно слушали. Курили да временами с руготней посмеивались.
А возле рассказчика, близко пригнувшись один к другому, перешептывались двое солдат.
— Ну, разве мы люди? — шептал один голос. — Скоты мы, гниль какая-то.
— А ты бы, мил друг Сергеев, к офицерам шел. Все у них лучше. Народ тоже благородный. Это нам, мужикам, не привыкать стать. А ты и сам офицером скоро будешь. Шел бы к ним.
— Эх, Хомутов, друг! Не мило мне все это. Ни то я, ни се. Ведь выгоняют, когда им между собой поговорить нужно.
— А ты не гордись, Сергеев. Не офицер же пока.
— Да, трудно мне. Придешь, а они выгонят.
— Ну уж и выгонят. Тоже скажешь! А теперь у них занятно: тепло, сухо. Халуи те, денщики, жарево и варево наготовили. Питья и яствия всякие. Вот жисть! Эх, малина!
— Друг, Хомутов! Ведь разврат у них один — и только. Разве же я не знаю? Понапиваются, а в обозе уж проститутки ждут. И пойдет! Грязь. А меня заставляют петь. А там, где рояль есть, как в Кале, то играть заставляют. А сами блеют.
— Ну-к что ж, Сергеев? Баба офицерам на потеху дадена Тоже трудов у них много Ну, как не потешить сердечки-то? И благородные они к тому же. Все из дворян, небось?
— Эх ты, невозмутимый! Ведь грязно, гнусно все это. Только развратничать они и умеют. Был между ними один порядочный, да и того ранили. Вряд ли выживет.
— Это что ж, их благородие взводный наш… Соколов?
— Да. Душа-человек. Себя не щадил за родину. Я около был, когда ему пакет принесли с приказом отступать. Так он, уже раненый, с какой досадой обругал их! Предатели, кричит, изменники. А потом уже память потерял.
— Обидно, известно. Айран бы заняли. Как пить дать, заняли. Турки-то уже насандалили пятки. Да, может быть, нужно так отступать? А?
— И откуда, Хомутов, у тебя все такое?.. Все прощаешь. И все вы такие. Головы ложите, в грязи по уши, вошь, блоха, а нет недовольства.
— Дисциплина, друг. Эх, тяжелые слова говоришь, — горячим шопотом произнес Хомутов. Он весь придвинулся к собеседнику и, тяжело дыша, продолжал: — Все понимаем мы, сами видим — да дисциплина. Недовольны тоже были мы и не раз. А что толку? Плетью обуха не перешибешь. Вон в запасном полку были храбрецы, не такие, как ты, — да что толку-то? Говорили справедливые слова против начальства, а мы за ними. Эх, милай! Да что тут говорить! Их-то; военным полевым судом голубчиков в двадцать четыре часа на тот свет без пересадки. А нас — кого в тюрьму, а кого в дисциплинарку. Хуже каторги… А ты говоришь…
— Да я не об этом.
— Не об этом, так о чем же? И говорить-то о другом нечего. Тоже. Покушал горькой жизни немножко, а уже ропщешь. Произведут в офицеры — все забудешь. А мы-то роптали. И в деревне роптали, да исправниковы плети — как не замолчишь?.. Вот что. Волость целую пороли…
Хомутов помолчал и затем вполголоса добавил:
— Будет время — поропщем.
— Да я не о том.
— Не о том, так и нечего сердце растравлять. Один грех с тобой. Наговоришь, а потом каяться будешь.
Собеседники замолчали.
А голос Щеткина продолжал под ругань и смех своим уже звенящим, изливающим желчь голосом:
— А сова не будь глупа: цап за бабу, цап за мужика!
— Ха-ха-ха-ха! — смеялись несколько голосов. — Ну, ну, Щеткин, валяй!
Сергеев, задумавшись, вдруг услышал возле себя гневный шопот Хомутова.
— Аксенов… Ты что это, едят тя мухи с комарами! Ты что, подлец, делаешь?
В ответ послышался судорожный шопот, прерывающийся всхлипываниями:
— Я-а-а-а… Аксинья привиделась…
— Дурак ты, Аксенов, — укоризненно шептал Хомутов. — Погоди, война кончится, ну и натешишься.
Сергеев поднялся, не обращая внимания на ругань, пинки, прямо по солдатским телам быстро зашагал к выходу из палатки.
— И там мерзко и здесь грязно, — шептал он про себя. — Все же пойду в штаб. Там как-никак чище.
В просторной палатке командира полка, ярко озаренной светом двух керосиновых ламп, на пушистом турецком ковре, постланном на посыпанную желтым песком землю, расселся весь командный состав полка. Офицеры сидели на ковре по-турецки, поджав под себя ноги, а кое-кто и на корточках. В живом, тесном кругу, на больших досках, покрытых двумя простынями, стояли бутылки с коньяком, спиртом, на тарелках лежали куски жареной баранины, консервы, кружки, стаканы, хлеб.
Всего находилось здесь двадцать два человека.
Против отверстия палатки, заменявшего двери, на груде подушек сидел сам командир полка, полковник Филимонов. Его обрюзглое лицо не выражало ничего, кроме опьянения. Нос красной сливой, глаза в мешках говорили о его прошлой, бурно прожитой жизни. По правую руку от него примостился начальник штаба капитан Кобылкин, полнокровный, толстолицый офицер. Он, казалось, сидя спал. А по правую руку от полковника присел на корточках адъютант полка Ястребов, поручик, с хищным выражением смуглого лица. Офицеры пили, не спеша закусывали и слушали Ястребова, без умолку сыпавшего фейерверком анекдотов. Когда Сергеев поднял полу палатки, то услышал конец последнего анекдота.
— А она и говорит — медленно, плавно и выразительно рассказывал Ястребов, — а она и говорит: «Подожди, милый, до свадьбы. Во-первых, ты знаешь, я невинна… А во-вторых, у меня после… всегда голова болит…»
— Ха-ха-ха! — залились в буйном смехе офицеры. Громче всех хохотал сам полковник. Он же первый заметил смущенного Сергеева и, пьяно махнув рукой в ответ на военное приветствие, тоном приказа сказал:
— А, вольнопер… прошу — без чинов. Тут мы у себя дома. Господа офицеры, прошу жаловать вашего будущего собрата.
Офицеры потеснились. Заробевший Сергеев был кем-то насильно усажен на ковер.
Он чувствовал себя неловко. В штабной палатке было тепло. Сразу покрылось липкой испариной закутанное в шинель тело. Сергеев почувствовал нестерпимое желание почесать свои грязные, обовшивевшие бока. До краски, до слез в глазах он с трудом преодолел эту потребность. Ему хотелось только одного — не упасть в глазах офицерской компании.
Его сосед справа, командир батальона капитан Черемушкин, единодушно поощряемый остальной компанией, поднес Сергееву большую оловянную кружку, наполненную местной рисовой водкой. Как ни отказывался Сергеев от угощения, но его все же принудили выпить до дна. Сергеев раньше пил, но так много пить ему не приходилось ни разу в жизни.
Проглотив водку залпом, он тут же захмелел. С сосредоточенным видом принялся грызть кем-то небрежно подсунутый кусок бараньей кости с мясом.
Пока Сергеев насыщался, офицеры с деловым усердием пили и пили. Разговор принимал уже шумный, бессвязный характер. Каждый произносил желанное, казалось, для всех и никого не слушал. Кто-то неуверенным голосом затянул игривую песню. Слова песни говорили о том, что «Шел козел дорогою, дорогою — нашел козу безрогую, безрогую, безрогую». Офицеры хором с увлечением завторили ему.
Сергеев, крепко захмелевший, смотрел вокруг, но мало что соображал. Ему также вдруг захотелось что-то говорите и петь. Возле него случайно остановился полковничий денщик Сапрон, рябой, краснорыжий солдат, тоже навеселе. Сергеев, спеша и почему-то волнуясь, стал говорить ему горячо размахивая руками:
— Отступление от Айрана — бесполезно…
Но вместо «бесполезно» у Сергеева получилось «беспо».
— Чего прикажете? — спрашивал денщик.
— Полк потерял добрую половину штыков, — торопливо продолжал Сергеев, — а…
Но денщик его слушать не стал, а только, улыбнувшись в ответ всепрощающей улыбкой, подошел к полковнику и, подобострастно изгибаясь, принялся что-то шептать. Сергеев посмотрел на Филимонова и заметил, как полковник, слушая речь денщика, сразу изменился лицом. Вырос огромный нос, растянулись почти до ушей губы, совсем спрятались в мешки глаза. Когда денщик отошел в сторону, полковник, постучав стаканом о бутылку с такой силой, что разбил его в мелкие осколки, крикнул:
— Господа офицеры, к нам просятся наши дамы… Я без вашего согласия пригласил их сюда. Сейчас прибудут.
— Браво, браво, господин полковник!
— Алексею Сергеевичу ура!
— И сестриц бы сюда бы милосердных… А, господин полковник?
Филимонов знаком подозвал к себе другого денщика и что-то шепнул ему.
Сергееву пить не хотелось, но пили все, и он, точно повинуясь общим порядкам, налил из ближней бутылки полкружки коньяку и залпом выпил. Его сосед, капитан Черемушкин, заметив, что он пьет, одобрительно похлопал его по плечу.
Сергеев заулыбался.
— Шампанского? Шампа… а-а-а-а! — крикнул каким-то приглушенным голосом полковник. Его крик дружно подхватили несколько голосов: — Шан-ского!
Сергеев, все еще улыбаясь, вместе с остальными поддержал этот крик, причем у него выходило не «шампанского», а «шанского» или «сашкого».
Денщики принесли в скатертях два вороха яблок, сушеного винограда, конфет и два ящика, из которых выглядывали золоченые толстые головки бутылок с шипучим вином. В это же время со смехом, шумом, писком в палатку ворвались восемь раздушенных женщин в довольно примятых платьях. Их тут же расхватали по рукам.
Какая-то сильно напудренная полная особа впопыхах бросилась на колени к ошеломленному Сергееву. Но потом, быстро разглядев его убогую, засаленную шинелишку, грязный ворот гимнастерки без пуговиц, быстро выскользнула из его рук и так же стремительно уселась на коленях батальонного Черемушкина.
Точно стреляя, шумно залетали вверх пробки. Брызнуло искристое вино. Крики, смех, визги наполнили палатку до краев и, казалось, даже раздули парусиновые полотнища настолько, что они взбучились, как при сильном порыве ветра. Иные пили прямо из бутылок, и бутылки шли по кругу Настроение накалялось.
— Тушите лампы! — кричали одни.
— Просим…
— Погодите.
— Подождем… сестер.
Сергеев сидел, как прибитый к ковру гвоздями. Но голова его, после первого глотка игристого вина, мгновенно прояснилась, и заработала мысль.
«Кутят, — думал он, — а солдаты спят… Может быть, нужно так… Вот Хомутов тоже говорил. Только в супе плавают черви, с палец толщиной… а воевать не умеют… А может по стратегическим… под Айраном — хотя… заняли Айран, а потом отступают… На что похоже!»
Глухая боль накипала в сознании Сергеева. Ему захотелось пить. Он схватил бутыль шампанского, наполовину не допитую, и, как воду, выпил его до капли. Точно последняя завеса вдруг спала, и все стало совсем ясно. Боль сменилась обидой на себя, на жизнь, на все.
«Зачем… Я ученик консерватории… Профессора говорили — будущая звезда… И в этот ад добровольцем… Погибну, убьют ведь. Тоже спаситель отчизны. Эх, разве так…»
— Мадам, мадам… Ну, расстегнитесь… Ну, расстегните… — шептал возле него пьяно и горячо Черемушкин.
— Не вояки — скоты, — с отвращением шептал Сергеев. — Все, все погибло…
Спазма сдавила его горло. Хотелось громко заплакать, так, чтобы все слышали.
«За отчизну. Вот она где — отчизна… А я — то дурак… Музык…»
Но Сергеев не заплакал. Внимание, его отвлеклось в сторону. Робко и застенчиво, как принужденная силой, вошла в палатку любимая солдатами полковая милосердная сестра, Анастасия Гавриловна Чернышева. Это была высокая, стройная женщина лет двадцати пяти. Из-под белой, с большим красным крестом косынки выглядывали завитки черных волос. Изогнутые двумя тонкими дугами черные брови, темные глаза, несколько вздернутый прямой нос, капризные губы сохраняли полупрезрительное выражение.
Она вошла, приветствуемая пьяными выкриками, и остановилась у входа. Вслед за ней, но уже шумно и громко смеясь, вбежали еще три полковых сестры.
Сергеев глядел и не верил своим глазам. Перешагнув через скатерть к Чернышевой, подошел, пошатываясь и икая, сам полковник.
— Прошу… пожалуйста… после трудов праведных. Заслужили… Без чинов прошу. «Бог знает, что с нами случится впереди… налей…» Анастасия Гавриловна… прошу.
— Нет, нет. Оставьте, не беспокойтесь… Я отлучилась на минутку, — вырывая свои руки из рукопожатия полковника, отвечала сестра. — Меня ждут раненые. Я дежурю. Меня ждут. Я на минутку.
— Пустяки.
— Господин полковник, пустите. Меня ждут раненые и в том числе господин офицер.
— Прошу, — не обращая внимания на ее слова, тянул полковник. — Раненые подождут. Все помрем… «Умрешь — похоронят…»
Филимонов тянул к себе сестру за руки, силясь усадить ее на ковер. У Сергеева при виде этой картины буйно закипела кровь. Побагровело лицо. Ему страстно хотелось вскочить на ноги, размахнуться что есть силы и ударить по этому обрюзглому лицу с сливообразным красным носом. Он уже оперся руками о ковер, чтобы вскочить на ноги. Но в его защите уже не было необходимости. Какая-то вертлявая женщина, схватив полковника сзади за мундир, силой усадила его к себе на колени и, смеясь, закартавила:
— На что вам, господин полковник, эта фря? Недотрога, дурнушка. Выпьем со мной.
Филимонов не сопротивлялся.
«Эх, уйду я… как бы чего не было, — решил Сергеев. — Господи, хоть бы ранили… Попал бы в тыл».
В дверях его задержал вбежавший впопыхах денщик.
— Взводный роты Нефедов желает говорить с их благородием господином поручиком Нерехиным! — пронзительным голосом заявил он.
Тот, к кому относились эти слова, высокий, стройный офицер, полулежавший на ковре, в ответ недовольно буркнул:
— Пускай убираются к чертям собачьим… Меня дома нет. Слышишь? Я не принимаю.
— Не уходит, ваше благородие, говорит — по срочному.
— А! — вдруг сразу закричал Нерехин.
Он вскочил на ноги и громко крикнул:
— Ну, пусть войдет сюда эта скотина… Свинья… Мужик…
Денщик выбежал вон, а офицер, с искаженным пьяной злобой лицом, схватил подвернувшуюся под руку бутылку и, точно собираясь прыгнуть, согнулся в коленях.
С возгласом «ваше благородие» вошел растерянный Нефедов. На каменном лице его лежало нервное возбуждение. Большая борода была всклокочена, а усы смотрели в разные стороны. Но не успел он докончить своей мысли, как покачнулся, получив меткий удар бутылкой в грудь. Шум смолк. А кое-кто бессмысленно, пьяно засмеялся.
Нефедов, нагнувшись, быстро поднял упавшую от удара шапку, еще быстрее нахлобучил ее и, побледневший, стоял; вытянув руки по швам. Губы его еле слышно шептали: «За что?.. Ваше благородие… ведь турки… За службу-то?.. Звали ведь, как же? Могу разве ослушаться?»
Но его шопота никто не слышал, так как в это же время поручик Нерехин, быстро схватив другую бутылку, закричал полным бешенства, каким-то лающим голосом:
— Мужлан! Свинья! Минуту покоя не даешь. Убирайся, пока цел… Ну!
Взводный по-военному повернулся на каблуках и сделал шаг к выходу. Нерехин, все с тем же выражением бешенства на лице, с силой швырнул ему вдогонку бутылку, наполненную шампанским. Но то ли дрогнула рука его, то ли умышленно — бутылка не попала в цель, а с силой ударила в грудь стоявшую в стороне сестру Чернышеву. Та, глухо вскрикнув «ох», покачнулась, но не упала. Глаза ее наполнились слезами, а руки судорожно прижались к груди.
— Виноват-с, извиняюсь, — сухо сказал Нерехин, даже не взглянув на сестру, и, как ни в чем не бывало, опустился на ковер к своей даме.
— Не смеешь… бить женщину… хам! — вдруг среди общей тишины прозвучал голос Сергеева. Он, бледный, с пьяной мутью в глазах, в припадке неудержимой злобы выкрикнул одно ругательство за другим без связи, сыпля словами на озадаченного офицера.
Так продолжалось мгновенье. Потом Нерехин, вскочив на ноги, поспешно отстегнул пряжку на кобуре парабелюма. Неизвестно, как бы окончилась эта сцена, если бы в ссору не вмешались командир полка и батальонный Черемушкин. Все офицеры вскочили на ноги, а те двое бросились к Нерехину и, держа его за руки, принялись уговаривать:
— Владимир Степанович, да ведь мальчишка пьян…
— Ротный, ротный, что вы, что вы! Успокойтесь…
Нерехин вначале пытался вырваться из рук, но потом сдал и, прошептав: «Сопляк… мальчишка… Уберите его», снова сел на ковер.
Полковник дал знак денщикам. Сергеева тут же подхватили под руки и вывели из палатки.
Звездное, темное небо сверкало млечным путем. В холодном ночном воздухе носились запахи талого снега и дыма. Сергеев, оставленный денщиками, пошатываясь, огляделся кругом. Прошептал: «Сволочи! За что же?» И заметался на месте. Ему вдруг не хватило дыхания. Яростная судорога свела его горло. Сознание беспомощности, бессилия, казалось, готово было разорвать его грудь на части — так сильно билось сердце.
— За что же это все? — шептал он и, не сознавая дальнейшего, точно желая разбиться насмерть, бросился ничком в промерзлую глинистую грязь и мучительно зарыдал. Слезы душили его. Теряя над собой власть, он бился о землю головой, пачкая ее в холодной жиже, разорвал на себе ворот гимнастерки. А губы его, точно сами собой, все время шептали: «За что же? Два года мучений… Скоты. Когда же конец мукам? Дурак… Дурак… Ах, дурак я был».
А кругом стояла глубокая, холодная тишина. Лагерь спал, и только глухой шум да еле слышный смех раздавались в отдалении. То продолжался офицерский кутеж. Луна, сияющая, полная, повисла над ближним горным хребтом. Сильным матовым светом она закутала все в прозрачную шелковую паутину ночи. Кругом по долине разбросались солдатские палатки, точно тысячи усыпальниц. И от этой кладбищенской тишины и безмолвия еще больнее станов лось Сергееву, еще безудержнее лился плач.
— Живым — вот могилы… А мертвым… Да разве мы живы? Нет, нет! — шептал он, заламывая руки. — За что?
Мысли его носились метелицей.
«Где же война? И военная жизнь, та, что знал он из книг, из рассказов? Величественная, полная прекрасного героизма, подвижничества за родину, спартанской чистоты, товарищества, дисциплины во всем? Неужели только он, Сергеев, один так понимает войну, а другие понимают ее как нелепость, как дикую бессмысленную бойню? Зачем же они воюют?.. На что все это? За что?»
Плач уже затих, но всхлипывания еще продолжались. Холод начал давать знать о себе щипками, покалыванием в застывших пальцах. Сергеев поежился, но с земли не встал, напротив, еще больше влип в эту грязную лужу. «Заболею и помру. Все легче будет», рассуждал он в эту минуту. Мозг его уже начал рисовать картину этой смерти. Вот он умер, лежит окоченелым трупом. Его бросают в холодную землю.
Послышались чьи-то дробные шаги. Неизвестный человек шел в его сторону. Сергеев быстро вскочил на ноги, позабыв обо всем, и хотел было спрятаться за ближайшую палатку. Но уже стало поздно. Фигура подошла к нему вплотную. Сергеев тотчас же узнал в ней сестру Чернышеву.
Лицо женщины светилось, глаза сияли, как звезды. Она укоризненно посмотрела на Сергеева и покачала головой.
— Ах, Сергеев, Сергеев, — скороговоркой сказала она. — Как вам не стыдно? Ну, на что вы похожи? Где ваша шапка?
Сергеев потрогал остывшими руками мокрую от грязи голову: шапки не было. Он оглядел вокруг пространство.
— Вот она, возьмите, — сказала сестра. — А теперь пойдемте со мной. Это безобразие, вы заболеете. Я вам дам что-нибудь от простуды.
Сергеев молча надел мокрую, грязную шапку и, не говоря ни слова, сам не зная зачем, двинулся следом за женщиной.
— И не стыдно вам, Сергеев, — между тем говорила сестра, — так по-свински напиться? Ну, на кого вы теперь похожи? Боже мой, весь в грязи!
— Это я упал, — заявил сконфуженный Сергеев.
— Упал. Ну, конечно. Но от вас за версту сивухой разит. Вот почему упал.
Немного прошли молча.
— Ах, Анастасия Гавриловна! — Голосу Сергеева дрогнул. — Тоска взяла, вот и выпил. Ну, разве это люди?.. А солдаты в грязи, как скоты, а нравственнее живут.
— Тяжело, Сергеев. Я понимаю. Только вы больше не пейте, слышите? Надо быть мужественным. Ведь я не пью, а мне не легче. Не легче, а трудней. Вы видели сами.
— Вы хорошая, но…
— Ну, вот и вы будете хорошим, и никаких «но» не должно быть.
Молча подошли они к большой палатке. Из глубины ее неслись стоны и бредовые выкрики. Это был походный полковой лазарет.
— Погодите, Сергеев, я вам вынесу лекарство. А то как бы вы не побеспокоили раненых.
Сергеев, не возражая, остановился перед входом и, казалось, задумался. Он уже дрожал всем телом, чувствуя каждой частицей его все проникающую сырость.
Прошло немного секунд, откинулся полог палатки. В отверстие показались голова и рука сестры.
— Вот, нате, — шопотом сказала она, — выпейте сейчас же… Да не бойтесь, не горькая. Ну!
Сергеев послушно взял из рук ее какие-то лепешки и мензурку с водой. Быстро проглотил лекарство и растроганно произнес:
— Спасибо вам, Анастасия Гавриловна, за участие и доброту. — И неожиданно для самого себя он поцеловал ее теплую тонкую руку.
— Не надо, Сергеев, — почти крикнула сестра. — Это не хорошо. Скверно. Не будьте похожи на всех этих пьяных офицеришек… Мне неприятно… тошно…
Сергеев хотел сказать ей в ответ что-то хорошее, искреннее, но голова и рука сестры уже исчезли в темной кабине. Сергеев постоял минуту, стряхнул грязь и поплелся вдоль лагеря разыскивать палатку своего взвода.
Морозная, ясная, лунная ночь еще ничего не уступила близкому дню. Ярко сияли нежные многоцветные звезды. Вымерзшая за ночь земля куталась в лунную дымку. Притихшая природа еще спала крепким, покойным сном, а N-ский пехотный полк уже делал второй короткий перевал в пути.
До неприятельских застав и окопов, согласно донесениям команды разведчиков, оставалось верст пять. Бой предстоял не шуточный, полку было дано задание во что бы то ни стало к десяти утра занять южную часть неприятельского города. Штабом полка принимались все военные меры, обеспечивающие верную победу.
Но уверенности ни у кого не было. Никто в точности не знал, какими силами располагает противник на этом участке; фронта.
Перед тем как развернуть батальоны в цепь, полковник Филимонов вместе со своим штабом устроил короткое совещание. На этом совещании выяснилось, что у каждого офицера есть свое особое мнение и рецепт неизбежной победы. Однако, так как еще пьяные офицеры говорили довольно несвязно и нужно было немедленно начинать операцию, полковник внезапно закрыл заседание и приказал руководствоваться правилами: «Бить в лоб и сражаться до последнего».
Ему не возражали. Офицеры разошлись по своим местам. Тут же полк тронулся в дальнейший путь, соблюдая полный боевой порядок. Вскоре на востоке стали меркнуть звезды. Зеленоватая полоса рассвета покрыла горизонт. Потянул холодный ветер.
Бой начался внезапно, именно тогда, когда его меньше всего ожидали и офицеры и солдаты.
У подножья горы, за которой прятался турецкий город Эзрум, цепи полка подверглись частому ружейному и пулеметному обстрелу. Турецкие стрелки били, как видно, по пристреленным участкам, и в первые же минуты сотни трупов и раненых бойцов украсили местами снежную, местами землистую равнину. Но смешавшиеся на мгновение цепи полка, подгоняемые командным составом, рванулись вперед, не обращая внимания на гигантский след из мертвых и раненых тел, который оставался позади.
Сергеев вначале шел, а потом, когда его взвод бросился бегом в атаку, помчался впереди, сам не зная зачем. Руки его точно приросли к прикладу и к магазинке винтовки, а ноги, будто в них разворачивалась заводная пружина, мчались сами собой.
Бежать пришлось в гору. Морозный воздух со свистом и хрипом входил и выходил из легких Сергеева. Дыхание тут же застывало, образуя струйки пара.
Вот уже достигнута вершина снежного холма. Кто-то большой в красной феске выскочил из ямы и встал поперек дороги. Сергеев машинально, именно так, как зубрили в учебной команде, отпрянул назад, напружил мышцы ног, пригнулся вперед и по всем правилам кольнул штыком. Турок взвыл и упал в снег. Но ему на смену вырос другой. Сергеев снова по всем правилам фехтования пронзил и его уже окровавленным штыком. Но на смену другому появился третий турок, и так без конца. Сергеев колол, бил прикладом, закрывался винтовкой от сабельного удара и редко стрелял. Справа и слева от него такие же молчаливые серые фигуры так же кололи, стреляли и, только сраженные, падая и валяясь по снегу, кричали животными, дикими голосами.
Наконец противник был частью уничтожен, частью смят и отброшен вниз по ту сторону склона холма. Полк, не останавливаясь ни на минуту, помчался вслед за отступающим противником, нещадно истребляя его на пути.
И опять Сергеев, а рядом с ним его сосед по отделению сосредоточенный, резкий Гончаренко, бежали впереди всех, сжимая винтовки. Преграждая путь, возвышался скалистый холм. На снежной вершине его вдали вырисовывались очертания домов с плоскими крышами и колонны стройных минаретов.
— Ура! Вперед, братцы! — кричали офицеры, подбадривая молчаливых солдат.
Вот уже снова цепи помчались на гору, рассеивая по снегу сотни убитых и раненых.
Небо между тем побагровело восходом. Поблекли звезды и потухла луна. На красном в облаках востоке замаячили уже абрисы мечетей, крепостных стен и башен. Как грозящие пальцы, торчали то здесь, то там на вершине холма минареты.
Новая цепь противника еще быстрее была смята озверевшими солдатами. И двух минут не продержались в окопах немногочисленные турецкие стрелки. Все они были почти поголовно уничтожены. Освободился путь в город. Цепи полка ускоренным маршем со всех сторон приближались к нему, точно боясь, что вот вдруг город, снявшись с места, убежит за далекие горизонты.
Обогнав на целую треть версты цепи своей роты, Сергеев, пасмурный, усталый, и Гончаренко, как машина безучастней ко всему, остановились. И в ту же секунду Сергеев увидел, как стройное тело товарища изогнулось почти вдвое и беззвучно упало в снег. Сергеев вплотную подошел к Гончаренко и услышал слабый стон. «Значит, жив», подумал он и внутренне пожалел, что шальная пуля не тронула его. Сергеев постоял немного над раненым, думая, как бы оказать ему помощь. Но когда взвод подбежал к этому месту, он, точно подстегнутый кем-то, помчался снова вперед к близким строениям.
У первой каменной сакли с плоской глиняной крышей он, пораженный, остановился. Возле дороги шел окоп, весь заваленный трупами. Впереди всех, на груде тел, у гребня окопа, запрокинулась фигура без головы. В окоченевших руках она судорожно сжимала темное древко знамени. Само зеленое знамя, с вышитыми на нем полумесяцем и звездами, обтрепанное и местами разорванное, валялось в стороне у дороги.
Не зная сам зачем, Сергеев быстро бросился к знамени, схватил его и, почему-то размахивая им, закричал «ура».
Но потом, точно кто-то невидимый, подкравшийся сзади, огромной палкой ударил его по темени. Этот удар был такой силы, что показалось Сергееву, будто череп его от удара треснул, как спелый арбуз, и кровь, хлынувшая из головы его, наполнила собою весь мир, заволокла небо, покрыла минареты, сакли, скалы и в бурных потоках своих наконец затопила его сознание.
Очнулся Сергеев с ощущением мучительной головной боли. Попробовал подняться на ноги, но, обессиленный ранением, не смог. Тогда он, приподняв слегка голову, огляделся по сторонам.
Он лежал на снегу, облитом кровью, возле того окопа, где подобрал знамя. Зеленая тряпка была судорожно зажата в его кулак и частью прижата к земле его телом.
Вокруг расцветало солнечное утро. При ярком свете золотой зари были хорошо видны Сергееву и склоны гор, местами покрытые розовым снегом, и огромные, причудливо изломанные скалы, темнеющие то здесь, то там.
Всюду, по склонам гор и на гребнях их, сновали тысячи темных точек. Другие сотни и тысячи лежали неподвижно на снежных покровах. Сергеев знал, что это были люди, и убежден был почему-то, что это русские солдаты. Местами точки росли и превращались в крохотных серых человечков. У самых ног внизу заметил Сергеев около роты игрушечных солдат, стоявших колонной, как на ученьи. Кто-то одинокий впереди их что-то еле слышно говорил и размахивал руками. Вдруг чуть уловимые знакомые звуки царского гимна донеслись оттуда. Точно вторя им, где-то совсем далеко послышались те же звуки, и вскоре все склоны гор на разные лады заиграли странной музыкой.
«С победой, значит», — решил про себя Сергеев. Усмехнулся уголками рта и с горечью добавил: «Комедия. Сколько убитых! На что нам это все?»
Он попробовал зарыдать. Но вместо плача получился хрип. А судорожное дыхание болью ударяло в голову. Окоченевшее тело его начало дрожать мелкой истерической дрожью.
Потом Сергеев забылся.
Очнулся он от звуков близкой речи. Открыл глаза, но тотчас же вынужден был закрыть их. Ему прямо в лицо с нетерпимой силой ударил луч яркого, теплого солнца. Дрожа от ощущения боли, Сергеев с трудом повернул голову в сторону от солнца и снова поднял веки. Перед собой он увидел наклоненное обрюзглое лицо командира полка и лица штабных офицеров.
— Вы понимаете меня? — спрашивал полковник Филимонов. — Вы слышите?
— Да, — еле внятно прошептал Сергеев.
— Ну, и отлично, разожмите кулаки. Это турецкое дивизионное знамя мы возьмем с собой. Как трофей перешлем в штаб армии. Как оно к вам попало? Ну, да потом расскажете, когда поправитесь. А пока, дорогой поручик Сергеев, поздравляю тебя с производством.
— Прапорщик, господин полковник, — шепнул довольно громко Ястребов. — Не поручик, а прапорщик. Верховное командование не утвердит такого производства. Это же невозможно: из вольноопределяющихся в поручики.
— Нет-с, нет-с, адъютант. За такой подвиг — поручика, не меньше. Я знаю. Я буду ходатайствовать, если нужно, перед его величеством. Я это сделаю.
Никто ему не возражал. Сергеев что-то хотел сказать, но не сказал, а только качнул головой и снова забылся.
Через полчаса его подобрали, уложили на носилки и отправили в походный госпиталь, устроив в офицерском отделении.
Быстрой вереницей промчались месяцы.
Фронт давно уже передвинулся за Эрум.
Однажды вечером, когда полк остановился на ночевку, с севера пригнали около роты солдат на подкрепление.
Прибывших переписали, рассчитали и почти поровну разбили на шестнадцать частей. Каждую часть придали ротам. А в ротах разделили на взводы.
В третьем отделении первого взвода появился новый боец. Это был небольшого роста, но крепко сложенный человек. На чистом, в белом пушке, лице его, узкоглазом, толстогубом, даже тогда, когда он улыбался, сохранялось выражение напряженной мысли. На конце его тупого носа удобно устроились большие дымчатые очки, в которые, казалось, сам владелец никогда не заглядывал. Его взгляд постоянно скользил поверх очков и был сосредоточен.
Поздоровавшись с отделением, это новое лицо тут же, не говоря ни слова, принялось помогать товарищам, собиравшим палатку. Работа, на удивление, спорилась в его руках. Он так умело вбивал в землю колышки, крепко увязывал бантами веревочные скрепы, что даже всегда недовольный, ворчливый Щеткин не утерпел, чтобы не спросить:
— Что, не из запасных будешь, земляк?
— Нет, я призыва шестнадцатого года, — твердым, но несколько глуховатым голосом ответил вновь прибывший.
Щеткин только недоверчиво покрутил головой, но промолчал.
— Откуда, парень? — с обычной ласковой улыбкой спросил Хомутов, увязывая вместе два зеленых полотнища.
— Из Питера я, — отвечая улыбкой на улыбку, сказал новичок. — Фамилия моя Васяткин, зовут Петром. Работал на Обуховском заводе.
— Ну? — заинтересовался Щеткин.
— Нас освобождали от воинской повинности, как работающих на оборону.
— Так, знаем. Ну?
— А потом забастовали мы. Вот, кого из нас забрали в солдаты и на фронт, а кого в тюрьму, а иных на поселенье в Сибирь.
Вначале после этих слов все помолчали. Но потом желчный Щеткин, вспыхнув вдруг, грубо проскрипел:
— Тоже! Оборонцы, черти! Тут кровь проливаем, а они бастуют. Войну только затягивают. Им-то в тепле ничего. А про нас забыли. Бить гадов… Показал бы я вам!
Эти слова больно ударили в сознание всех, и сразу стена глухой вражды, казалось, надолго выросла между этим на вид хорошим парнем и всем отделением.
Сам отделенный — Хорьков, стоявший в стороне с цыгаркой в зубах, «унутренний враг», как обзывали его между собой солдаты отделения, злобно сплюнул в сторону новичка и начал говорить, точно в пространство:
— Черти прокляты! Всякие забастовщики. Своими бы руками задавил поганцев. Всех бы вас сюда к нам. Показали б… Рази ж можно против царя бунтовать? Война! Тут терпим все, а они… Вот они, тыловики-то. Тут страдаем, всякое дерьмо защищаем, а они там с жиру бесятся. У, проклятущие! От придем с хронту, мы им покажем: сицилистам, жидам, бунтовщикам и всякой нечисти. Как собак будем вешать.
Отделенный замолчал. Махорка в его цыгарке вновь задымила, потрескивая и искрясь в вечернем воздухе и, казалось, также глубоко негодуя на бунтовщиков и социалистов.
Отделение, ворчливо поругиваясь, кончало работу. Каждый солдат старательно избегал глядеть на эту серую, казалось, простодушную, но уже ненавистную фигуру новичка. Черная злоба уже начинала душить огрубелые сердца. Щеткин, пошептавшись с Хорьковым, громко сказал:
— Ночью покажем… Ничего. Мы все перенесем.
Один только Хомутов, точно рассуждая сам с собой, недоуменно покачивая готовой, поеживал плечами. И наконец, как видно, не выдержал, повернулся всем своим открытым лицом к Васяткину, посмотрел на него немного и сказал:
— И чудно же, прости, господи! Ведь у вас там, в Питере, чай, и хлеб есть и тепло на хвартирах. И народ, кажись, русский — православный. Что же бунтовать-то? Тут вот мы страдаем, воюем, червей лопаем, здоровье и жизнь теряем. Все ждем, когда война кончится, а вы там порядок нарушаете и войну затягиваете. Как же это так? Ну; разве враги вы? Ну, зачем, милый, бастовали, а?
Все солдаты отделения, точно по команде, оторвали взгляды от земли, и десятки пар подстерегающих глаз в жгучем недоумении уставились на новичка.
Тихо стало вокруг. Казалось, слышно было учащенное биение солдатских сердец.
А Васяткин, точно настроение солдат и вопросы Хомутова мало трогали его, спокойно довязал бантом веревочную закрепку, зажмурил правый глаз, потер его указательным пальцем и как бы между прочим ответил:
— А бастовали мы, братцы, против войны. Требовали, чтобы войну кончили.
— Как против войны? — вырвалось у большинства. Солдаты с шумом побросали работу и сгрудились вокруг Васяткина.
— Чего мелешь?
— То есть как это против войны?!
Васяткин, так же не спеша, продолжал:
— А очень просто. Мы говорили, что довольно воевать. Мы говорили, у себя на собраниях, говорили, что война не бедным рабочим да крестьянам на пользу, а помещикам да фабрикантам. Они барыши наживают, а простой народ свои головы кладет ради их интересов… Вот почему!
— Да как же так? — загорячась, вдруг затараторил отделенный. — Что ты мелешь? Если бы мы не воевали, кто бы защищал Расею, христианскую нацию от Махумета, а?
Васяткин так же спокойно отвечал ему:
— Это что же, по-вашему, господин отделенный — Расея? — Васяткин развел вокруг руками. — Это не Россия, а Турция. Вы на земле турецкой. И не пристало нам землю турецкую защищать от турецкого народа. А народ турецкий тоже бедно живет и страдает. Сами знаете. И тоже против войны народ турецкий. Война на пользу богатым, а не бедным. Разве нам война на пользу? Разве нам эти пески да камни нужны, нам они разве достанутся? Нет, не нам. А нам, братцы, налоги достанутся, да голод, да неволя.
— Я только что из России приехал. Да! В городе голод. Деревня стонет, сил нет никаких. Разор всем.
— Мужиков на войну забрали — работать некому.
— Правильно, — осторожно вставил Хлебалов. — Я письмо получил. То же самое пишут.
— Ну да, конечно правильно. Да что же я врать-то буду! Какая мне от вранья прибыль? Вот и бастовали мы, мира да хлеба трудящимся требовали. А нас за это за машинку, да в конверт и сюда. А кого и вовсе к богу в рай. Вот какие дела, братцы, вот за что бастовали рабочие.
Замолчали все, и в молчании этом чувствовалось огромное напряжение. Десятки голов, потупившись к земле, медленно и тяжело обмозговывали то новое, что было сказано Васяткиным. Правда его слов, казалось, была для каждого неоспорима, и странно было им и непонятно, почему они, серые, вшивые люди, гибнущие и страдающие без конца, годы, до сих пор не знали этой правды.
— А как же насчет мира? — спросил Щеткин. Голос его звучал хотя и напряженно, но ровнее и без обычной желчи.
— А разное слышно. Только не очень-то наверху хотят мира. Им все бы до победы. Чем больше народу истреблено будет, тем им лучше.
— А какой же им интерес в нашей погибели?
— Какой интерес? Эх, братик, серость, все наша! Интерес им большой. Спекулянты ведь. Это одно. Барыши все на войне, вот какие — миллионы заколачивают. Это другое. В разоре страна. Но вот, если замирение выйдет да нам по домам, защитничкам, — что-то будет? Вот приедем по деревням да по городам, а кругом, бедность да притеснительство. Вот и недовольство.
— Это верно, — подтвердил Хомутов.
— Конечно верно. А это-то тем, что наверху, и невыгодно. Вот и тянут войну, чтоб поменьше нашего брата домой вернулось. Да хотят, боятся тоже, чтобы с винтовками не пришли. Ну, и нажиться еще желают на наших страданиях да на смертях.
Молчавший отделенный вдруг встрепенулся и как тигр, бросился к Васяткину, схватил его обеими руками за ворот шинели и прокричал:
— А, так вот ты какой! К нам смуту завез — мутить народ хочешь! Жидам продался! Христопродавец, сицилист! Погоди ужо. Доложу взводному, что против царя говоришь, будет тебе в двадцать четыре часа… Сукин сын…
— Не пугай — чем напугать хочешь, — тем же спокойным, ровным голосом сказал Васяткин. — Смертью запугать хочешь? Видали мы ее, не запугаешь.
— Ух, ты! — размахнулся со всего плеча отделенный. Но не ударил. Солдаты оттеснили его в сторону с выкриком: «Брось, не трожь!»
— Не грози.
— Смотри, унутренний враг!
— За правду и бить — тоже развертывается!
— Я те развернусь — пуля везде достанет!
А Щеткин, нахмурившись, вдруг подошел вплотную к отделенному и, глядя ему прямо в глаза, с кривой улыбкой сказал:
— Брось, Хорьков! Мы все против, чтобы ты по начальству говорил. Брось шпионить. За парня горой мы — за его справедливые слова. Понял? Худо ему будет — смотри, как бы и тебе плохо не было, унутренний.
Десятки хмурых лиц повернулись к отделенному.
Хорьков смущенно помолчал, потом внезапно выпалил:
— Ишь, ядрена мать, заговорились! Кончай палатку, да на покой. Нечего тут языки чесать.
Вечерняя поверка окончилась. Последние фамилии и в ответ последнее «есть» прозвучали. Послышалась команда:
«На молитву!» Солдаты нестройно пропели «Отче наш», «Царю небесный». После этого фельдфебель скомандовал «Вольно, — разойдись!»
Солдаты разбрелись по палаткам.
В третьем отделении в темноте шли оживленные разговоры. Одни толковали о только что съеденном ужине. В супе из разваренных сухих овощей плавали черви. Иные, искренне желали завхозу и его родственникам подавиться ими. Другие, напротив, громко прищелкивали языками и хвалили червей за их «скус».
Васяткин слушал эту словесную перепалку и в общий разговор вставил только одно замечание. Он сказал, казалось, вполголоса, но слова его услышали все.
— Наши офицеры суп и мясо с червями не едят. У них желудки благородные. За солдатский паек-то у них всего вдоволь, и даже вина разные есть. А солдат — серая скотинка — все перенесет.
И опять эти слова его, точно ударом кнута, обожгли у всех сознание.
Другие в палатке вполголоса обсуждали вопросы о войне, о мире, кому война на пользу, о фабрикантах и помещиках, о земле, о бастовавших за мир и хлеб питерских рабочих.
Отделение, взбудораженное до самых глубин, обмозговывало, разбирало все то новое, что было принесено извне Васяткиным. Настроение ненависти, злобы по адресу забастовщиков и смутьянов совершенно испарилось, и солдатская мысль, выведенная новым словом из состояния тупости и безразличия, подобно вешнему льду, давала трещины, дыбилась, и чем дальше, тем больше ломались зимние устои.
…Лед трогался.
Между тем отделенный Хорьков переживал глубокую внутреннюю борьбу. С одной стороны, для него было ясно, что в отделении начинается смута, что за выявление крамолы он, Хорьков, наверно, будет обласкан самим ротным, а может быть, и батальонным офицерами. Возможно, что получит в награду сразу две нашивки… А там и в отпуск.
Но, с другой стороны, было страшно Хорькову.
«Ведь это не запасная часть, — думал он, — а фронт, позиция. Солдаты озлоблены — смерти не боятся. Убьют из-за угла, а там и весь разговор — курды, мол, подбили. Никто и пальцем о палец не ударит, чтобы разыскать и наказать виновных, потому — фронт».
Хорьков прогуливался вдоль палатки своего отделения и все думал и думал без конца.
Уже совсем стемнело вокруг. Горы покрылись местами стальными, местами молочными туманами. Закат угас. На огромном темно-синем небосводе вспыхивали то там, то здесь большие ярко сияющие звезды.
Сапоги Хорькова со звоном давили подмороженную грязь. А мысли кружились в голове его, точно стайки осенних мух над падалью: «Как быть, на что пойти?»
Наконец Хорьков решился и быстрым шагом направился к большой угловой палатке, где помещались ротный каптенармус, фельдфебель и взводный Нефедов. У входа в палатку Хорьков остановился и закашлялся, точно в припадке удушья. Из нутра палатку пробурчал недовольный голос:
— Кого там чорт носит? Покоя нет!
— Это я, господин взводный. Отделенный Хорьков.
— Ну, что тебе еще?
— К вам по секретному делу… Насчет смуты. — Последние два слова Хорьков произнес шопотом.
— По секретному? Ну, постой, сейчас выйду.
Откинулась полость палатки, и рядом с Хорьковым появилась темная широкая фигура Нефедова. Послышался громкий зевок, а потом вопрос: «Ну?.. Чего еще там?».
Поминутно оглядываясь, Хорьков торопливо рассказал взводному о Васяткине, о том, что говорил он против начальства, как подбивал на бунт, многое прибавляя от себя.
— А как отделение?
— И отделение все за него. Мне угрожали, ежели донесу. Смертью угрожали.
В тишине снова раздался звучный зевок взводного.
— Ну, иди, Хорьков, — сказал он сквозь зубы. — Ступай спать. Завтра разберем.
Хорьков отступил на шаг в сторону, но затем быстро вплотную приблизился к Нефедову и зашептал:
— Господин взводный… Только чтобы я был в стороне. А то худо мне будет. Будьте ласковы. И ротному бы сказать. Меня, может, на другое отделение.
— Иди, не бойся. А ротному я сам доложу.
Когда Хорьков возвращался к себе, кто-то быстрой тенью прошмыгнул мимо него и скрылся за палатками. Хорьков вздрогнул и судорожно схватился рукою за кобур нагана.
Но кругом стояла тишина. «Может, померещилось», подумал Хорьков, отирая ладонью холодный пот, выступивший на лбу.
Вот и его палатка. Отовсюду слышен богатырский храп. Даже дневальные, и те как будто стоя дремлют, опираясь на винтовки.
«Все спят», решил Хорьков и с облегчением вздохнул.
Перед сном он решил выкурить цыгарку. Остановившись, достал кисет, бумагу, не спеша начал свертывать собачью ножку. И в тот момент, когда Хорьков языком смачивал кончик бумаги, у самых глаз его сверкнули два огненных столба и прозвучал гром близких выстрелов.
Хорьков уронил кисет, смял судорожно цыгарку и, точно ловя кого-то невидимого, ничком упал на землю, судорожно обнимая ее руками.
В лагере поднялась суматоха. В разных местах прозвучало еще несколько беспорядочных выстрелов. Из ближайших палаток высыпали наружу солдаты. На шум явился сам ротный офицер Нерехин. Роту выстроили. Солдат начали опрашивать. Но, за исключением Щеткина и Хомутова, оказалось, что никто ничего не знал и не видел. А Щеткин и Хомутов, по их словам, первые выбежавшие из палатки на выстрелы, утверждали, что убийство Хорькова дело рук курдов.
— Выбежал я, ваше благородие, — в десятый раз повторял Щеткин, — вижу, господин отделенный упал, а какие-то два человека в фесках шмыгнули за палатки. Думаю, не иначе, как курды. Я по ним стал стрелять. Потом подоспел Хомутов.
Каждый раз во время своего рассказа на этом месте Щеткин встречался, взглядом со взводным. Нефедов почему-то недоверчиво качал головой, но не говорил ни слова.
Ротный распорядился выставить караул у трупа, усилить дозоры, остальным спать.
Лагерь давно уже пробудился. Привел себя в порядок. Солдаты отпили чай и занимались чисткой оружия, платья, белья. В походных кухнях варился первый, после долгого перерыва, мясной обед. По лагерю носились вкусные, разжигающие аппетит запахи жареного лука и мясного пара. Стоял солнечный день.
В первом отделении третьего взвода, как и повсюду, солдаты занимались чисткой винтовок. Утром похоронили Хорькова, и солдаты, прочищая стволы, разбирая винтовочные замки, вполголоса обменивались своими соображениями о таинственной смерти своего отделенного командира.
Никто из них не верил, что это дело рук курдов. Откуда быть курдам в центре бригадного лагеря, вдали от селений и городов, в шестидесяти верстах от неприятеля? Так думали солдаты, но вслух своих сомнений никто не выражал. И только один-другой косой солдатский взгляд, точно невзначай, на секунду останавливался на невозмутимых лицах Щеткина и Хомутова.
Но лица Щеткина и Хомутова, кроме скуки, ничего не выражали.
Возле Щеткина присел на корточках Васяткин. Толстогубое, узкоглазое лицо его сохраняло, как всегда, выражение внутренней напряженной мысли. Разобранная винтовка была аккуратно разложена у ног его на шинели.
Солдаты отделения расположились у палаток на камнях, в изобилии разбросанных вокруг, и смазывали, терли, скоблили железные и деревянные части оружия. Под яркими и теплыми лучами солнца ослепительно сверкала сталь.
Чья-то тень скользнула по земле у ног Щеткина. Он поднял голову и вздрогнул. Перед ним стоял взводный Нефедов. Огромным веером черная в седине борода и пышные усы Нефедова были всклокочены. Пристальный взгляд прищуренных карих глаз, казалось, старался забраться солдату в самые сокровенные тайники мысли. Руки взводного были глубоко засунуты в карманы мехового полушубка. Розовые щеки особенно краснели, а широкий нос морщился у переносицы.
Щеткин еще раз взглянул на взводного, потом беспричинно засмеялся. Дергая предохранитель винтовки, он весело сказал:
— Господин взводный… папаша наш, Михаил Андреевич. Как поживаете? Что, в гости к нам?
— Не мели языком, — сурово оборвал его Нефедов. — Поговорим еще с тобой — будет разговор. Который Васяткин?
Ему услужливо показали.
— Васяткин, пойди ко мне, — громко приказал Нефедов. — Поговорить хочу с тобой.
Васяткин, улыбаясь, завернул винтовку в шинель, отложил узел в сторону и быстро подошел к взводному.
Отделение насторожилось. Точно повинуясь внутреннему голосу, быстро вскочил на ноги Щеткин и тоже подошел к Нефедову.
— Куда его, папаша, вести думаешь? — скороговоркой спросил он.
— А тебе что за дело?
— Да так, худо бы с ним не было. А? Парень хороший, и мы за него…
— Отстань! Наряда давно не ел. Поменьше блуди языком.
Щеткин промолчал. Нефедов же, не сказав больше ни слова, вместе с улыбающимся Васяткиным пошел к своей палатке.
— Садись, — сказал взводный, указав Васяткину на свою походную кровать. — Садись и рассказывай.
— Что рассказывать?
— Рассказывай, что отделению говорил вчера.
— Не знаю, что и рассказывать, — с широкой улыбкой ответил солдат. — Вы, господин взводный, лучше спрашивайте.
Нефедов сделал два шага вдоль палатки, остановился против Васяткина. Глядя в упор ему в глаза, спросил:
— Из забастовщиков?
— Да, — еще шире улыбнулся Васяткин.
— А за что бастовали?
— За мир и против капиталистов да помещиков.
— Дураки, — процедил Нефедов сквозь зубы и снова зашагал.
— Кто дураки?
— Вы дураки — забастовщики.
— Так, по-вашему, кто за себя и за правду стоит, тот дурак? Кто против угнетения и за свободу стоит — не дурак.
— Сила солому ломит, а плетью обуха не перешибить. Тоже говорят: лбом стену не прошибешь.
— А если обух-то гнилой да трухлявый, может, и перешибет…
— Ну уж…
— Да, а еще говорят, что капля по капле камень точит.
— Когда-то выточит! А пока вот тебя в полевой суд да к святым угодникам. Строгость здесь, а ты болтаешь по глупости.
— Волков бояться — в лес не ходить, господин взводный. А если бы все так рассуждали, что было бы? Никогда бы свободы не дождались. Надо объяснить солдатам.
— Объяснять, объяснять! А то дождались — по централкам да на поселение. Хороша свобода в Сибири, на каторге?
— Да, не плоха.
— Ты что же, смеешься, что ли? Или думаешь, что я, как солдат, так ничего не понимаю? Слышал и я о революции и о свободах. Только на словах возможна она, а на деле нет.
— А откуда слышал? — с любопытством спросил Васяткин.
— Слышал. Так, стороной… Один друг в кружке… арестовали всех, один я… то есть он только чудом спасся. Ты не пойми по-другому. Я-то вам не сочувствую. И донесу, может, если болтать будешь. Чего на рожон переть! Власть сильна.
— Не так уж сильна власть царская, как думаешь.
— Тише! Что ты, что ты! — замахал руками Нефедов. — Какие слова говоришь! Ведь по начальству доложу, худо будет.
— Не доложите, какая будет польза? Да и правду говорю, чего там! Нет царя. Свергли кровопийцу.
— Как нет?.. Тише, сумасшедший! Сам в петлю лезешь. Теперь доложу, я обязан.
— Три месяца как свергли царя.
— Что говоришь, опомнись! Шальной! Ты не в своем уме.
— Говорю, что слышал.
— А почему неизвестно нам? Ведь все бы знали давно. И мы бы знали. Зачем врешь? Смуту сеешь?
— Начальство боится и ни газет, ни слухов сюда не пропускают. За себя боится. Но революция свое возьмет и здесь.
— Как свергли?.. Кто сверг?..
— Рабочие свергли. Отрекся. Свобода теперь в России.
— Врешь! — Лицо Нефедова пылало огнем. — Врешь, врешь! Дурака, думаешь, нашел? Я — стреляный воробей.
— Нет, не вру я. На вот, почитай. Видишь, здесь написано: двадцать восьмого февраля, а теперь июнь месяц.
Нефедов нерешительно, точно боясь обжечься, дрожащими руками взял смятый лист бумаги, который Васяткин извлек из-за голенища сапога. С напряженным вниманием прочитал следующее:
«К НАСЕЛЕНИЮ ПЕТРОГРАДА И РОССИИ ОТ СОВЕТА РАБОЧИХ ДЕПУТАТОВ
Старая власть довела страну до полного развала, а народ до голодания. Терпеть дальше стало невозможно. Население Петрограда вышло на улицу, чтобы заявить о своем недовольстве. Его встретили залпами. Вместо хлеба царское правительство дало народу свинец.
Но солдаты не захотели итти против народа и восстали против правительства. Вместе с народом они захватил оружие, военные склады и ряд важных продовольственных учреждений.
Борьба еще продолжается, она должна быть доведена до конца. Старая власть должна быть окончательно низвергнута и уступить место народному правлению. В этом спасение России. Для успешного завершения борьбы, в интересах демократии, народ должен создать свою собственную властную организацию.
Вчера, 27 февраля, в столице образовался Совет рабочих депутатов из выборных представителей заводов и фабрик, восставших войсковых частей, а также демократических и социалистических партий и групп.
Совет рабочих депутатов, заседающий в Государственной думе, ставит своей основной задачей организацию народных сил и борьбу за окончательное упрочение политической свободы и народного правления в России.
Совет назначил народных комиссаров для установления народной власти в районах Петрограда.
Приглашаем все население столицы немедленно сплотиться вокруг Совета, образовать местные комитеты в районах и взять в свои руки управление всеми местными делами.
Все вместе общими силами будем бороться за полное устранение старого правительства и созыв учредительного собрания, избранного на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права.
Нефедов читал листовку, и все сильнее бледнело и подергивалось его лицо. Наконец он кончил чтение, затуманенными от слез глазами посмотрел на Васяткина, подошел к нему, положил руку на плечо и прошептал:
— Вот что… не соврал. Ну, слава богу. Весть-то такая. Хорошо…
В порыве сильной радости он обнял Васяткина и поцеловал его.
— Так значит — со свободой…
Но по мере того, как эта огромная радость, казалось, с каждой секундой все больше и больше заполняла все существо взводного, Васяткин хмурился и наконец, сжав брови, встал, отстранив от себя недоумевающего Нефедова, и сухо сказал:
— Нечего много радоваться. Что раскисать? Революция только начинается. Царя свергли, но его слуги остались дворяне, помещики и капиталисты, офицеры. Они подбираются к власти. Они борются против революции. С ними еще будет война за свою, рабоче-крестьянскую власть. Слез горьких много впереди.
— Эх, брат! — воскликнул Нефедов и, не закончив мысли, только махнул рукой.
Васяткин отобрал воззвание и, уходя, сказал:
— Вы товарищ, взводный, пока молчок. Надо солдат подготовить. Я сам это сделаю. А потом уж мы заставим офицеров сказать нам во всеуслышание о том, что царя нет, и о свободе. А не скажут, так мы сами скажем. А раньше времени болтать будем — арестуют, расстреляют. Толк небольшой выйдет.
Нефедов с готовностью обещал молчать.
Потеплело, и вечер этого дня был на редкость тихий, с прозрачным, теплым воздухом. Небо не играло пожаром, и заря спокойно, сияющая лиловой и фиолетовой красками, тихо угасала, прячась за окутанные туманом, точно задернутые синим шелком цепи гор и холмы. Только на востоке, где в темной, но прозрачной синеве раздумчиво мерцали крупными алмазами первые звезды, вздымались снежные кроваво-красные вершины Алагеза.
Васяткин, окруженный товарищами по отделению, своим тихим, но всюду слышным, проникновенным голосом говорил. Его слушали, задавая вопросы. Собеседники устроились на камнях у своей палатки, курили и напряженно слушали его.
— Вот, товарищи, — продолжал Васяткин. — Вот почему война не рабочим, не крестьянам на пользу, а капиталистам. Ну, за что мы деремся?
— За веру, царя и отечество, — желчно процедил Щеткин.
— Ну вот, разве это справедливые слова — за веру? Если ты веришь, кто у тебя веру твою отнимает? А не веришь если — кто тебя заставит верить? Теперь нет дурачков, чтобы за веру воевать. Бог-то бог, да и сам не будь плох. За царя? Ну, воевать за царя может тот, у кого царя в голове нет. Много пользы-то он, кровопийца и грабитель, дал трудовому народу? Он за помещика — им и награды и земли. А крестьянам и рабочим — плетку, налоги, нищету да тюрьмы с каторгой. За отечество? Что у нас с вами, братцы, есть в этом отечестве, в России, чтобы защищать-то? Земля не наша, фабрики и богатство не наши. Защищать разве налоги, которыми царь нас душил, или полдесятины песка, на которой наши семьи пашут? И куренка с ягненком? Нет, братцы, все это басни поповские да царские, чтобы народ не поумнел скоро.
— Золотые слова твои! — сказал Хомутов.
— А коли подумать, — продолжая Васяткин, — так по-правильному, что мы по темноте своей здесь воюем, головы свои ложим по глупости, запутанности да неорганизованности своей. И сирот оставляем да вдов. А богачи прибыль огребают с войны. Дома сидят да над глупым народом смеются. Им война всюду на пользу. А нам эта война — самоубийство.
— Вот ведь как правильно все! — восторгался Хомутов.
— Другая нам война нужна, — говорил между тем Васяткин. — Против своих господ, за землю, которую они не обрабатывают и которая нам по праву принадлежит. За фабрики в руки рабочих. За власть свою, трудовую. Вот какая война нам на пользу! Сотни лет рабочие да крестьяне за веру, царя да отечество шли, головы свои клали, а богачи с царем во главе трудовым потом и кровью жирели да миллионы заколачивали. Теперь новое время!..
— Да как же без царя?.. — нерешительно протянул Хлебалов. — И присягу принимали мы… Как же?..
— Присягу! — передразнил его Щеткин. — По глупости присягали. Слышал, небось. И царь, и поп, и помещик — заодно.
— Верно, Щеткин, — утверждающе сказал Васяткин. — И царь, и поп, и богач за одно. Да теперь народ поумнел и сбросил угнетателей. Нет уже царя в России…
Эти слова, сказанные тихо и просто, как гром в ясном небе, поразили всех, и даже красноглазый Алагез вдруг потерял румянец и задернулся дымкой набежавшей тучи.
Все притихли. И в этой тишине, откуда-то сбоку, неожиданно раздался резкий голос командира роты Нерехина.
— Нет, врешь, негодяй! Есть и будет царь. Есть верные слуги его, они с тобой расправятся, изменник! Не верьте ему, братцы. Он жидам и туркам продался. Предатель!
Из-за палатки вышел ротный в сопровождении двух офицеров. Все солдаты вскочили на ноги. Была подана команда «смирно». Стало так тихо вокруг, что все услышали учащенное дыхание Васяткина.
— Нет, господин офицер, царь свергнут. Вот, почитайте.
— Смирно, негодяй! Не господин офицер, а ваше благородие, хам. Нефедов, арестовать его и доставить в штаб немедленно.
Офицеры тут же повернулись и ушли.
А Нефедов, который точно из-под земли вдруг вырос в эту минуту, подошел к Васяткину и шепнул ему:
— Не бойся, друг. Иди смело под арест. Я тут устрою все. Все обделаем. Бумагу дай.
Васяткин шепнул в ответ: «Хорошо, только осторожно!..
— Первое отделение — в ружье! — скомандовал взводный. Но солдаты, несмотря на привычную команду, не двинулись с места. Только после вторичного приказа часть солдат отделения взяла в руки винтовки, окружила кольцом Васяткина и, под командой Нефедова, повела его под арест.
Раненых везли в глубь страны.
Около сотни калек, умирающих и раненых солдат тащила «кукушка», повизгивая и густо пудря черной угольной пылью и без того серые страдальческие лица.
На последней станции узкоколейки раненых перегрузили с игрушечных платформ, крытых парусиновыми навесами, в пропахшие карболкой и хлороформом вагоны санитарного поезда и повезли дальше на север.
Гончаренко, раненый в руку разрывной пулей «дум-дум», тяжело переносил дорогу. Его мучила не только боль раны. Мысль о возможной смерти от заражения крови угнетала его особенно сильно.
В вагоне для тяжело раненых, где помещался он, было переполнено. Страдающие, искалеченные люди заполняли собой все полки, а некоторые валялись даже в проходах на полу.
В воздухе, спертом от запаха лекарств, гниющих ран, пота, непрерывно витали стоны, вопли, крики, бредовые, неестественно громкие разговоры. Как шум морского прибоя, они то поднимались до громкого ропота, то затихали. То и дело хмурые санитары, немилосердно ругаясь, выносили куда-то за вагоны еще неостывшие трупы. На их места устраивались новые, кричащие от боли и страдания живые куски окровавленного, забинтованного человеческого мяса.
Гончаренко, после того как очнулся в двуколке, подобравшей его с поля сражения, больше уже ни разу не терял сознания. Временами он крепко, как выздоравливающий, спал, но вид вагона, ощущение ноющей боли возле плеча, непрерывные стоны, вопли били его по нервам и временами доводили до состояния исступленного бешенства.
В минуты припадка он, как и все, начинал выть, кричать во всю силу голосовых связок, громко ругаться до состояния полного изнеможения.
И все время, как неотвязчивая идея, его угнетала мысль о возможности смерти. Он даже иногда живо представлял себе, как вдруг замрет его сердце, как откинется голова и похолодеет тело. Он мысленно видел при этом, как те же хмурые санитары небрежно бросают на мокрые носилки худой, окоченевший, для всех чужой труп его и с площадной руготней выносят и сваливают, как бревно, на перроне.
— Без сострадания… Без погребения… Один, один.
Так и теперь, нарисовав в своем воображении эти картины, он завыл, застонал.
— А-а-а а-а-а! Ой! И-и-и!
— Тики-так, тики-так, выстукивали вагонные колеса. — Тики-так.
— А-а-а! Не желаю… умирать… Не хочу! А-а-а! — кричал с пересохшим горлам Гончаренко. С самой верхней полки ему вторил чей-то, казалось, ленивый, но громкий басовитый стон.
— У-ух-ух! Ух-ух!
— А-а-а! — кричал Гончаренко.
— Уй-ох-ох! — казалось, передразнивал его сверху невидимый бас.
— Будя выть-то, — вдруг сказал сосед Гончаренко, все время пути молчавший старик-ополченец, смертельно бледный, худой, с огромными серыми глазами. Он был ранен осколком снаряда в живот и медленно, но неизбежно умирал.
— Будя выть-то. Родимец, что ли, дерет. Ишь, голосистый, — продолжал ровным голосом старик.
Гончаренко повернул к нему голову, все еще продолжая стонать.
— Ну, чего воешь!.. Ну, чего, неразумный, больно?
— Страшно, — сквозь сон ответил Гончаренко. — Ох, как страшно.
— Ну, вот и страшно. Чего страшно? Смерти бояться нечего. Смерть — дура. Не дите ж ты малое.
Старик помолчал и грустно добавил:
— Единый раз помирать. А ты не бойся — не помрешь. Зря голосишь. Руку оттяпают, может. А помереть не помрешь. Хотя что хуже — это неизвестно… А вот я — то помру. И не жалко.
— Жить хочется, — прошептал Гончаренко, у которого от выкриков свело в гортани.
— Ну что же… И будешь жить, говорю. А я вот помру, замечай. И жизни не жалко. Чего в ней для нашего брата, для серого? Нет ничего, окромя мук да страданий. И на войне страждем, и дома страждем — голод, без земли. Только и хотелось одно, чтоб дома помереть. Своих повидать. Е-эх! А помереть-то не страшно, милый. Так, дух отойдет от человека, и конец.
Спокойствие соседа перед лицом неминуемой, близкой смерти подействовало на Гончаренко как-то ободряюще. Он перестал стонать.
Помолчали.
— Грамотный будешь? — спросил наконец бородач.
— Грамотный.
— Ну, вот… Как, помру я — у меня под головами книжка есть. Там прописано, откуда я. Где моя домашность. Вот и напиши письмо, как поправишься. Домашним-то. Жене моей напиши — Марфе Тимофеевне… Чтобы зря не убивалась. Мертвому-то все равно, а живого горе, как червь листок точит. Да чтоб не расстраивала хозяйство… Хочь и хозяйство полторы овцы, да все подспорье. А то ведь по миру пойдут… если не пошли уже. Напишешь, что ли?
Гончаренко утвердительно кивнул головой.
— Ну, вот и спасибо. Вот и утешил старика… И напишешь еще поклон деткам и мое родительское благословение. А Марфе Тимофеевне напишешь, чтобы не печалилась… печаль, как ржа, силы ест. Пускай за плотника, за Тарасова, замуж выйдет. Он вдовый, хоча и четверо сирот на руках. Да вместе легче им будет. Даже любил ее плотник… Тарасов. Да за меня отдали. Эх-эх…
Старик снова помолчал, а затем уже тихим шопотом добавил:
— И еще напишешь, чтоб долг получила с Сапунова… три меры ржи. Мужик он, Сапунов, загребистый, стервец… Обидеть вдову может.
— И не страшно тебе, отец, умирать?
— А чего страшно? Не страшно, говорю… Жить трудней. А может, на том свете полегчает. Ну, да погоди, милый… Трудно мне… Что-то режет сильно… Помолчим, давай. Может, смерть придет… Тихая да радостная… от неволи.
Последнее слово старик произнес шопотом. Совсем закрыл глаза и еле слышно, только губами произнес:
— Одна для нашего брата… на, этом свете утеха, смертушка… она избавительница.
А в соседнем вагоне, на подвесных, пружинных койках, как в люльках, раскачивались друг против друга Сергеев и взводный офицер Соколов.
Сергеев чувствовал себя неплохо, и только слабость от сильной потери крови давала о себе знать настолько сильно, что даже лежа у него по временам кружилась голова и мутилось в глазах. Сергеев был ранен не опасно. Пуля, которая попала ему в голову, только разорвала кожу от темени к уху, не повредив кости. Уже за время пути рана его начала подживать, и если бы не сильная физическая слабость, он чувствовал бы себя совсем неплохо.
Поручик Соколов был в худшем положении. Его раненое, плечо мучительно ныло, и эта боль временами вырывала из его судорожно стиснутых губ сдавленные стоны.
Под скрип койки и стук колес о рельсы Сергеев размечтался. Георгий третьей степени, красовавшийся на его гимнастерке, новые погоны поручика были для него необычайно интересны и приятно волновали его воображение. Он мысленно представлял себе, как явится домой, на Кубань, героем войны и боевым офицером. Представлял себе радость отца, матери, гордость сестренки, завистливое уважение товарищей.
Другие мысли, посещавшие его мозг, были воспоминаниями о дорогом и далеком женском лице, с лучистыми карими глазами в изогнутых дугах бровей, в рамке белой с красным крестом косынки. Капризные губы Анастасии Гавриловны, ее черные завитки волос, мелодичная речь, стройная фигура как живые стояли в его воображении.
Знает ли она о его производстве? Что думает она о нем?. Помнит ли тот вечер, когда он был так безобразно пьян и наделал глупостей?
Лицо Сергеева бледнело от волненья.
«Если бы она была здесь вместе со мной. Как бы было хорошо. Я бы рассказал ей все-все… И она, наверное, поняла бы меня… Милая… милая».
— Сергеев, — глухо спросил Соколов, скосив взгляд в его сторону, — как вы себя чувствуете?
— Неважно.
— Ха! И даже производство не радует?
— Оставьте неуместные шутки, господин подпоручик, — вспыхнул Сергеев.
— Извольте… Я это по-приятельски. Мне очень худо. Жмет руку. Ну, и желчь кипит.
Сергееву стало неловко.
— И поймите, Сергеев, — продолжал Соколов, кривя гримасой губы, — не боль физическая мучит. Ее переношу легко. Страдаю я морально. Вы помните… Ведь то, что было под Айраном, — хуже предательства. В штабе сидят мошенники, пьяницы и растери. Сколько положили народу и во имя чего? Наконец, когда победа досталась, правда, дорогой ценой, — извольте радоваться — приказ отступать. Ну, на что это похоже? Оказалось, что в штабе не прочитали приказа как следует… И получилось хуже прямой измены… Хуже, хуже… И потом, во имя буквы приказа, когда мы заняли Айран, — отступать.
Сергеев молчал.
— Ну, что же это, Сергеев? Разве можно быть спокойным душою за родину, когда такое творится вокруг. Вот чем я болею… Грязной тряпкой их всех из штабов вышвырнул бы…
— Неужели везде так, как у нас? — отозвался Сергеев.
— Да говорят… Подумать только: три корпуса, сто с лишним тысяч положили в Мазурских болотах. Это раз. Предательство и идиотизм наших штабов… Вместо пуль и снарядов на позицию шлют вагоны с иконами и всякой дрянью. Мы терпим поражение за поражением. И если не погибла Россия до сих пор, то только благодаря миллионам жертв, героизму офицеров и солдат. Разве так можно воевать?
— Но что смотрит царь! — не подумав, сказал Сергеев.
Соколов, вздохнув, промолчал. Но сбоку, через койку от Сергеева, приподнялась голова, тупоносая, в бороде с проседью, и сказала:
— А вы, милорд, не очень-то на царя надейтесь. Бесполезно.
— Как так? — опешил Сергеев.
— Очень просто. Царя свергли. Теперь в России революция.
— Не может быть!
— Это сумасшедший какой-то, — в один голос закричало почти полвагона. Стоны и вопли, как по волшебству, смолкли.
— Именно так, господа… А насчет моих умственных способностей прошу не беспокоиться. Я офицер для поручений при генеральном штабе, имею точные сведения. Они пока для фронта держатся в секрете. Нет инструкций. Солдаты, знаете, озлоблены войной, частично офицерским составом. Пока штаб выжидает директив. Но вы, господа офицеры, возвращаетесь в тыл и обязаны знать эту великую новость. Гнилой строй рухнул. Теперь народ через свое Учредительное собрание выскажет свою великую волю. Стране будет дана желательная конституция. Итак, господа, поздравляю вас со свободой!
Эта новость вначале ошеломила всех, а потом взбудоражила офицерский вагон так, что шум и крик в течение целых часов создавали у Сергеева такое впечатление, точно он не в вагоне ехал, а находился в гуще ярмарки.
До последней минуты Сергеев никогда еще не слышал о революции и не представлял себе такой возможности, как свержение царя. Не зная, радоваться ли ему или печалиться, он только перекрестился.
Между тем офицера генерального штаба, как выяснялось, едущего по болезни в отпуск, наперебой расспрашивали, сопровождая его ответы охами, ахами, и в тех местах, где ответы принимали фривольный характер, громкая смехом.
В самый разгар всеобщего ликования чей-то нутряной голос будто из-под земли покрыл собой шум и крики и громко, но лениво, проговорил:
— Зря радуетесь, господа офицеры. Будет время — придется выплакать очи, как говорят на Украине. Запомните. Мы, офицерское и, главным образом, дворянское сословие, выросли вместе с царем и монархизмом. Мы научены служить престолу во имя его идей, чести, достоинства. Если рухнет императорский дом, рухнем и мы. Плохого царя свергли, раздобудем хорошего царя. Только так может стоять проблема. Мы не доросли до республики. Притом нужно кончать войну, иначе взбунтовавшаяся чернь разольется в море анархии, а от нас останется одно грустное воспоминание.
— Кто это?..
— Что за роялист?
— Царский холуй.
— Оставьте, как не стыдно!
— Свобода только робко стучится к нам, а вы ее пугаете.
Со всех сторон посыпались негодующие возгласы. Но неведомый скептик точно из подземелья бросал:
— Свобода нам не нужна. С каких это пор офицерам его величества понадобилась свобода?
— Как! Почему?
— Что он мелет!
— Свобода нам не нужна, господа офицеры. Потому не нужна, что мы и так свободны. Свобода нужна черни. Трудовые слои тоже не особенно в ней нуждаются.
— Монархист. Держиморда! — вдруг изо всех сил закричал Соколов. Его выкрик породил целую бурю резких возгласов.
— Штабная крыса!
— Вы все подхалимы!
— Себе посты порасхватали. А тех, кто способное, высылаете на фронт, в окопы.
— Шкурники!
— Это, наверное, штабист.
— Моих детей не приняли в кадетский корпус, — не дворянин.
— Разве нам была свобода?
— Из тех, наверно, кто нашей кровью зарабатывал себе благополучие.
— Моя семья нищенствует, а они вагонами награбленное домой отсылают.
— Им и оклады и все.
— Награды наши прикарманивают.
— Пятки лижут. А тут каждый день рискуешь жизнью, и никто не заметит.
— Взяточники!
— Не подмажешь, — по способностям часть не дадут.
— Лихоимы! Воры!
Шум поднялся и галдеж необыкновенные. Местами крики перешли в исступленный плач, местами в площадную ругань.
На шум пришел санитарный врач главного поезда, молодой офицер с угреватым лицом. Не без труда ему удалось успокоить взволновавшийся офицерский вагон.
Сергеев лежал и напряженно думал, силясь разобраться и усвоить все, что услышал. Он не понимал, почему все эти раненые офицеры, принимавшие присягу, устроили такой шум и галдеж, когда услышали слова свободы и революции.
Что царя можно было свергнуть, он допускал, но и то с трудом. Во-первых, царь — божий помазанник, а во-вторых, имеет много войска, но, может быть, бог разгневался и отвернулся, а войско взбунтовалось. Вот и свергли. Но как понять, что в России революция? Революция — значит общественный переворот. Но царя уже свергли, а революция продолжается. Кого же еще свергать станут? Кутящих и бездарных штабистов, не умеющих воевать? Тогда понятно, и тогда он за революцию. Но свобода — не понятно…
В его воображении быть свободным — это значило в три, в четыре утра вернуться домой, вопреки желаниям и просьбам родителей, прокутить в карты и задолжать. Пошутить над старшими, на манер того, как это однажды проделал он.
Будучи реалистом, до своего поступления в консерваторию, он с товарищами по училищу любил дразнить учителя математики, подслеповатого старика, высунутым языком.
И теперь быть свободным, по его представлению, это значило иметь право безнаказанно показывать язык кому-нибудь из старших. Ни о какой другой свободе Сергеев никогда не мечтал, так как не слышал ничего, не знал о ней и не имел этой надобности.
— Из свободы нам шубу не сшить, — вспомнил он циничную фразу неизвестного офицера, протестовавшего против революции.
Сергееву было жаль царя, с такой прекрасной золотой короной на голове и так красиво умевшего писать: «Мы, милостью божией Николай второй, государь всея Руси, великий царь польский, князь финляндский и пр., и пр., и пр.».
«Вот тебе и божией милостью». Сергееву взгрустнулось.
Чья-то тень склонилась над ним. Был вечер. В вагоне, под мягкими абажурами, горели электрические лампы, стояла тишина, нарушаемая лишь изредка вздохами и стонами тяжело раненых. Тень отбрасывала фигура врача, наклонившегося над ним.
— Как себя чувствуете?
— Благодарю, хорошо.
Проходил обычный вечерний обход. Врач, поговорив с ним с минуту, повернулся к Соколову. А сестра, сопровождавшая его, точно заговорщица, низко нагнулась над Сергеевым и тихо сказала:
— Господин поручик, вам кланяется сестра Чернышева.
У Сергеева захватило дыхание.
— Где она, откуда она знает, что я здесь?
— Она в этом поезде эвакуируется вместе с вами.
— Что с ней? Ради бога…
— Ничего особенного. Простудилась и, как видно, туберкулез.
— Ах… Привет ей. Привет передайте. Скажите, что я просил, чтобы она зашла. Будьте так добры, сестрица… Хорошо?
— Успокойтесь. Скажу.
Мысли Сергеева запрыгали, как кузнечики на поле.
«Она помнит обо мне. Может быть, она знает, что я произведен… Награжден Георгием третьей степени. Наверное, знает… Ах, как хорошо».
Сергееву хотелось петь, плясать, обнять кого-то, поделиться с кем-либо своей большой радостью. Повернув голову к Соколову, он увидел, что тот тоже не спит и с преображенным сияющим лицом смотрит в его сторону.
— Хорошо, господин подпоручик. Как отлично, что мы с нами живы.
Соколов улыбнулся и ответил:
— Преотлично. Теперь есть для чего жить. Обязательно поправлюсь. Свобода! Я готов триста лет жить еще.
— Да, свобода, — восторженно произнес Сергеев, думая лишь об одном, о ней, о карих глазах в овале черных бровей, о пунцовых капризных губах. — Да, я люблю ее, — сказал он довольно громко.
— Еще бы, — согласился с ним Соколов. — Разве можно не любить свободу.
Поезд подкатил к перрону станции большого провинциального города Б. На перроне толпилась масса народа. Гремели медью духовые оркестры. По ветру реяли огромные красные полотнища с надписями:
«Да здравствует свобода, равенство и братство».
«Война за свободу до победного конца». «Да здравствует Временное правительство».
Раненых начали выгружать из вагонов. Загремели несмолкающие крики «ура». Носилки с тяжело ранеными забрасывали цветами, легко раненых наделяли папиросами, конфетами, деньгами. Гул оркестров, шум речей, радуга солнечных красок, пение, улыбки, бодрый: смех, — все слилось в один сверкающий весенний поток.
По другую сторону вокзала, уже на городской площади, деятели земства с красными повязками на руках, значками на груди, студенты, барышни, подростки рассаживали раненых по автомобилям, коляскам и развозили по госпиталям.
Гончаренко еще в пути узнал от санитара о том, что царя свергли. Это известие будоражило его, как и всех. Стоя здесь на площади с толпою других, радостно возбужденных ходячих раненых, переминался с ноги на ногу, ел дареные публикой конфеты и курил дареные папиросы.
— Ишь ты, брат, какие дела, — говорил ему сосед, рыжебородый солдат, с вывороченной на сторону шеей. — Ишь, радуются. Не зря, значит, воевали. Ишь, сколько добра надавали-то. Полно в карманах.
— Н-да, — неопределенно тянул Гончаренко, наблюдая за тем, как быстрые санитары рассортировывали раненых.
— Вон ведь сколько офицеров. Их в автомобили, а нашего брата, серячка, на повозке, — сказал безрукий солдат и криво улыбнулся. — Вот тебе и, свобода.
— Не до жиру, а быть бы живу, — неизвестно почему протянул его сосед с кривой шеей и принялся грызть, немилосердно чавкая, подаренные ему какой-то старушкой конфеты.
Гончаренко оглянулся кругом. Из шумной, праздной толпы неподалеку от себя он заметил стоявшую особняком группу в четыре человека. Среди тех загорелых, бритых, восточного типа мужчин, одетых в смесь военного и штатского, стояла девушка лет девятнадцати. Лицо ее, с необыкновенно большими серыми глазами, плотно сжатым маленьким ртом, сохраняло суровое, почти мужское выражение.
«Где-то видел я это лицо», — подумал Гончаренко и вспомнил, — в Москве, в приходской церкви он видел картину страшного суда, нарисованную старинным художником. У ангела, мечом загонявшего грешников в ад, были именно такие глаза и точно такое же задумчиво-грозное выражение прекрасного лица.
Эти люди между собой вели приглушенный разговор.
«Как видно, говорят о нас, и всем-то мы стали вдруг интересны», — подумал Гончаренко и еще раз посмотрел в лицо девушки. Она поймала его взгляд и, не смутясь, выдержала. Затем, повернувшись к своим соседям, стала что-то нашептывать всем трем поочередно. Потом все они вместе быстро подошли к Гончаренко. Солдат опешил.
Один из подошедших, мужчина с прицеливающимися глазами и упрямой складкой в углах рта, вынул из кармана пачку папирос и предложил Гончаренко.
— Закуривайте, товарищ.
Гончаренко с благодарностью закурил и отвернулся, чувствуя, что сейчас снова начнутся надоевшие разговоры о войне. Так прошло несколько минут. Но странные люди не уходили, продолжая с интересом смотреть на него. Гончаренко почувствовал себя совсем неловко: «Чего они уставились на меня. Я ж не картина. Очень любопытный народ. Ну что же, расскажу я им про войну».
Но заговорила девушка, и звук ее низкого голоса сразу очаровал Гончаренко.
— Тяжелая рана у вас, товарищ? — спросила она, произнеся слова с небольшим восточным акцентом.
— Не особенно, так, в мякоть руки.
— Да. Могло быть хуже.
— Не беда, — философски заявил Гончаренко, глубоко затягиваясь дымом папиросы.
— Конечно, все пустяки по сравнению с вечностью, — иронически поддержал его второй мужчина, с веселой физиономией и несколько красным носом. — Конечно, пустяки. Поправитесь. Только зря кровь проливали. И зря опасностям себя подвергали.
— Как кровь зря? — вскричал Гончаренко.
— Очень просто. Ответь мне, за что вы боролись? Во имя чего ставили свою жизнь на карту? Ну, за что?
Гончаренко молча, с изумлением оглядел собеседников. Горячие глаза девушки точно сверлили его мозг.
— Как за что… За что… За родину, за… против врагов.
— За родину, — резко прозвенел голос девушки. — Что хорошего у вас на родине есть, что вы за нее даже жизнь не жалели отдать?
— Как что… что за слова? — Гончаренко окончательно смутился и растерялся.
— Ну, хорошо, давайте разберем по порядку, — говорила девушка. — Вы верите в бога?
— Нет… то есть… не молюсь я.
— Ну вот, хорошо. У вас есть фабрики и заводы, которые нужно защищать?
— Нет, — ответил Гончаренко и не сумел сдержать улыбки. — Тоже нашли фабриканта.
— У вас есть своя торговля, свои поместья?
— Нет… пустые вопросы ваши.
— Ну, как сказать. Дальше. Враги разрушили вашу семью, убили ваших близких… так, что ли?
— Нет, у меня и семьи-то нет. А к чему все эти разговоры?
— Вы любите Россию?
— Да.
— А за что? За то, что там живут русские?
— Ну, хотя бы… Вот чудаки!
— Так ведь русский русскому рознь. Вы рабочий или крестьянин? — продолжал допрос уже красноносый.
— Ну, рабочий… ну, слесарь.
— Так вот, как же вы можете любить русских капиталистов, фабрикантов, которые выжимают из вас и из ваших братьев все соки; наживают за ваш счет барыши; строят вашими руками для себя дворцы? Или как крестьянин может любить русского помещика, который обирает его, обрекает его и семью его на голод и лишения?
— Так по-вашему выходит, что мы зря воевали? — обиженно спросил Гончаренко.
— Ну да, зря, конечно, зря, — ответил человек с упрямыми складками у губ. Богачам есть чего защищать, поэтому им война выгодна. Они к тому же и барыши на войне получают. А народ, рабочие и крестьяне, одураченные брехней поповской и других прислужников царя да капитала о вере, об отечестве, о царе, которого надо защищать, о любви к своему народу, по глупости шли на братоубийственную войну.
— Да как ты смеешь! — почти со слезами обиды в глазах крикнул совершенно ошеломленный и униженный Гончаренко. — Ты вот тут в тылу окопался… трусишь на фронт итти. И вот такие гнусные слова говоришь. Продался немцам. Бить вас за это мало.
И, стараясь привлечь на свою сторону участливых слушателей, совсем громко добавил:
— Шпионы, мало вас били.
Но тут же он встретился глазами со взглядом девушка и почувствовал себя отвратительно. Точно кто-то властный, сильный вдруг сразу сорвал с него все одежды, и Гончаренко нагой предстал перед всеми.
— Эх, товарищ, товарищ, — сказала девушка. Голос ее при этом звенел, как натянутая струна. — Бить здесь никого не надо. Никто из нас никому не продался. А разобраться вам во всех этих вопросах надо. Вы ведь не только солдат, но и рабочий. Вам, как никому больше, нужно понять революцию. А вы этого не знаете.
Гончаренко промолчал.
— Пошли, товарищи… До свиданья. Еще увидимся.
Гончаренко снова промолчал.
А непонятные люди быстро скрылись в толпе, оставив озадаченного, сбитого с толку, недоумевающего солдата.
— Что за люди… чудаки, — шептал Гончаренко, — удивительные люди.
Подошли санитар-студент и санитарка, оба миловидные, сияющие жизнью и радостью.
— Ваша фамилия, товарищ?
— Гончаренко.
Студент посмотрел в список и сказал:
— Вы назначены в центральный военный госпиталь.
Студент нежно взглянул на санитарку, на которой еще красовался поверх платья гимназический передник, и добавил:
— Шурочка, отведите его к коляске.
Когда Гончаренко уселся в коляску, то неподалеку от себя увидел фыркающий бензином, готовый к отъезду автомобиль. В автомобиле помещалось четверо. Среди них он заметил Чернышеву и Сергеева, в погонах поручика и с забинтованной головой. Обрадованный Гончаренко уже хотел подойти к ним, но в это время автомобиль рявкнул мотором, рванулся вперед и быстро скрылся из виду.
«Произвели-таки», — подумал Гончаренко. И против воли добавил вслух: — ему теперь есть за что воевать. Это верно…
У подъезда офицерского корпуса военного госпиталя Сергеев и Чернышева задержались на несколько минут; они только что встретились на перроне вокзала. Обрадованный встречей Сергеев ни за что не хотел отпускать ее от себя. Они молча стояли и держали друг друга за руки на виду у всех, не обращая внимания ни на кого.
Чернышева глядела в сторону, а Сергеев с жадностью заглядывал в ее лицо.
— Ну, прощайте, господин Сергеев… Мой славный поручик, — наконец произнесла сестра. — Мне нужно спешить на поезд. Могу отстать.
— Анастасия Гавриловна… родная. Я не хочу, чтобы вы уезжали. Останьтесь. Я вас люблю.
— Ах, Сергеев, Сергеев, — задушевно и просто ответила женщина. — Ну, разве так можно? И мне и вам нужно лечиться. Вот вернемся в полк, тогда и поговорим обо всем.
— Ах, вы меня не любите, Вы не хотите даже понять меня. Вы даже не повидали меня в вагоне. А я так люблю вас.
— Милый Сергеев. Так сразу любить нельзя. Вы мне нравитесь, вы симпатичный, хороший… А в вагон я к вам не пришла навестить только потому, что не пускали.
— Вы, наверное, любите кого-нибудь… Конечно.
— Нет… или да… но дело не в этом. И мне становится грустно. Прощайте, Сергеев.
— Нет, до свиданья. Я должен буду вас видеть обязательно. Я хочу вам доказать свою любовь.
Руки их сплелись крепко в рукопожатии. Наконец Чернышева высвободила руки и сделала шаг в сторону.
— Анастасия Гавриловна, — робко, почти по-детски сказал Сергеев, следуя за ней. — Я хочу поцеловать вас на прощанье… Ну, разочек. Можно?
— Ну, хорошо, я вас сама поцелую.
Не глядя на окружающих, Анастасия Гавриловна осторожно притянула к себе эту забинтованную голову и поцеловала с материнской лаской в обе щеки.
— Прощайте, Сергеев.
— До свиданья, любимая… Поскорее возвращайтесь здоровой. Да напишите вестку, не забудьте.
Б-нский военный госпиталь, многоэтажный каменный мешок, вмещал в себя до двух тысяч больных и раненых. Гончаренко устроили на четвертом этаже в палате, рассчитанной на десять человек.
Первые три недели Гончаренко отдыхал. Вымытый, выбритый, в чистом белье, он чувствовал себя далеко неплохо. Госпитального продовольственного пайка вполне хватало, и он был несравненно лучше, чем фронтовой. Внимательный уход, чистота, тишина действовали на него поразительно. Рана заживала отлично. К концу второй неделя она уже затянулась нежной кожей к большому изумлению лечащего врача.
— У вас, голубь, поразительный организм, железное здоровье, — не раз во время осмотра приговаривал доктор, седенький нервный старичок.
Словом, все шло хорошо. И даже одна сиделка, миловидная девушка лет двадцати, недвусмысленно стала выказывать ему нечто большее, чем внимание.
В гостиной госпиталя, заставленной цветами, мягкой мебелью, куда Гончаренко бегал иногда отдыхать, он неизменно сталкивался с ней, видел ее улыбку и иногда разговаривал о всяких пустяках.
В начале госпитальной жизни казалось ему, что он интересуется ею, но чем ближе придвигались дни его окончательного выздоровления, тем равнодушнее становился он к ней. Вместе с выздоровлением другие настроения стали завладевать им. Единственный вопрос — за что он и тысячи ему подобных терпят муки и гибнут в боях — и перед сном, и за едой, и на прогулке настойчиво донимал его.
«За что воюем?»
В эти мгновения перед ним, как живые, рисовались и строгая фигура девушки, и загорелые лица ее друзей, и эти странные, колючие, острые, как лезвия сабель, слова о бесполезности, преступности войны.
«За что же на самом деле воевал я? — задавал себе все один и тот же вопрос Гончаренко. — Как не было у меня нечего, так и нет ни шиша. У офицеров погоны есть, оклады, у помещиков — земли, у богачей-фабрики, заводы, деньги, у крестьян — земля, домашность, а у меня — ни кола, ни двора… Так за что же сражался я?.. За своих ближних, за родину? — подсказывало его сознание привычную мысль. — А кто такие мои ближние? — тут же возражал сам себе Гончаренко. — На что им нужна война? Что они от врага защищают? Или…»
Но не мог Гончаренко ответить на эти вопросы, и больно становилось ему за себя и обидно, почему он тогда не дослушал эту сероглазую умную девушку, этих горячих людей, в искренности слов которых он уже, казалось, не сомневался.
Время шло.
Чем ближе подходил день выписки из госпиталя, тем пасмурнее и раздражительнее становился Гончаренко. Проклятый вопрос о войне не стал давать ему покоя ни днем, ни ночью.
— Сегодня митинг будет, — сказал сосед по койке. — О революции говорить будем… красота!
— Когда? — с живостью спросил Гончаренко.
— А вот попьем чайку, да и во двор. Митинг там будет. Народу-то наберется — тьма-тьмущая.
С огромной, нетерпеливой поспешностью Гончаренко, обжигаясь, выпил кружку жидкого чая и одним из первых сошел вниз во двор.
Огромный цементированный двор со всех сторон окружали госпитальные корпуса. В одном углу, ближе к воротам, стояла трибуна, наскоро сколоченная из неотесанных досок, задрапированная кусками красной материи. На трибуне возвышался стол, крытый лиловым сукном, а на столе расположились графин, стакан и ручной звонок.
Природа переживала месяц май. В теплом воздухе у крыш хороводились ласточки и голуби. Неизвестно где чирикали воробьи.
Гончаренко подошел к трибуне, устроился возле нее на каменном выступе стены и приготовился к долгому ожиданию. Но, к его удивлению, ждать пришлось мало.
Как-то сразу изо всех дверей и из ворот во двор потекли струйки людей, одетых частью в военные и защитные костюмы, частью в госпитальные халаты. Жужжанье речи понемногу стало наполнять воздух. С каждой минутой толпа все росла и ширилась.
Возле Гончаренко устроился могучего сложения высокий солдат артиллерист, с суровым морщинистым лицом в редкой рыжей щетине. Подбородок его далеко выдвигался вперед, а нос, как у монгола, был приплюснутый и широкий. Кокарда на фуражке его была задернута кусочком красного сукна. Устроившись поудобней, артиллерист одобрительно кивнул головой Гончаренко и как-то сразу расположил его к себе.
— Мы им покажем, — сказал он громко, качнув головой в сторону трибуны.
— Чего покажем-то? — вполголоса спросил Гончаренко.
— Да покажем, как нашего брата опутывать… Все за войну стоят, в тылу-то воевать нетрудно. Шли бы сами да воевали, а мы отвоевались уж… Будет.
Гончаренко даже вспыхнул весь от радости.
— Друг, скажи, за что же мы, то есть солдаты, воевали? Вот растолкуй по порядку мне. А?
— А ты не знаешь, то-то и оно-то. Эх, брат ты мой, поговорить с тобой надо. Обязательно. Да некогда сейчас. Я, как партейный эсер, значит, за крестьянство и вообще за трудящихся — беру тебя, словом, в политику. Ты запомни только мою фамилию: Удойкин, Поликарп Ермилыч. Я в запасном дивизионе наводчик. Вот приходи и поговорим. И за что воевали, узнаешь. И все узнаешь. Я, брат, все знаю.
— Да ты сейчас скажи, дорогой Поликарп Ермилович. Очень разодолжишь.
— Как можно сразу? Ты, брат, капитализму знаешь?
— Нет, — чистосердечно сознался Гончаренко.
— А социализму?
— Тоже нет.
— Ну, вот видишь. А там еще есть империализм и милитаризм и программа насчет партии рабоче-крестьянского классу. Сразу, брат, не ответишь. А одним словом, по-простому — по глупости нашей да темноте воевали. Вот и приходи. Все и разъясню. А теперь некогда. Вон, видишь, золотопогонники идут в президиум. По ступенькам карабкаются. Сейчас речи закатывать будут — за свободу для них и за войну для нас. Вот ты слушай да вникай. Гляди в корень.
Гончаренко, силясь понять смысл слов своего нового знакомого, только вздохнул. Пока что удовлетворительного ответа он не получил.
Между тем на трибуну взошло около пятнадцати человек, главным образом военных. Были в числе их семь офицеров, пятеро солдат и трое штатских. Прозвонил колокольчик. Тысячеголовая, многоречивая солдатская масса, заполнявшая до отказу двор, постепенно замолкла.
Открыл митинг начальник госпиталя, немного заикающийся офицер в английских баках.
— Господа солдаты и офицеры, — начал он. — От имени местных отделов конституционно-демократической, народно-социалистической, социал-революционной и социал-демократической партии митинг, посвященный задачам нашей великой свободной России в военном и других вопросах, объявляю открытым. Слово имеет член конституционно-демократической партии врач-ординатор нашего госпиталя, господин Законников.
Из толпы членов президиума выдвинулся вперед хорошо известный Гончаренко седобородый, нервный старик-доктор, лечивший его все время.
— Господа, — начал говорить оратор. — Мы, граждане новой, свободной России, должны дать себе ясный отчет в том, что совершилось и совершается вокруг нас, чтобы быть действительными защитниками нашей свободы и новой России.
Во-первых, нужно хорошенько заметить себе, что наша революция не была противозаконным бунтом, как это некоторые хотят внушить нам. Нет! Ничего подобного.
Законное народное представительство — государственная дума — в своей повседневной деятельности пришло к выводу, что правительство царя Николая бездарно, не ведет страну по пути прогресса, и не способствует победоносному окончанию войны. Тогда оно законным путем, через народных вождей и героев — господ. Милюкова, Гучкова, князя Львова и других достойных сынов России — законно отстранило царя от престола и временно взяло власть в свои руки, так как великий князь Михаил, которому царем было законно предложено занять престол, тоже на основании закона воздержался от этого вплоть до выявления воли народом. Вы видите, что весь ход событий, вплоть до выделения из Государственной думы Временного правительства, взявшего на себя всю тяжесть управления страной, подарившего народу русскому свободу, является вполне законным.
Отменив рабское чинопочитание, правительство тем самым уравняло всех в правах, но и возложило на всю свободную страну еще больше обязанностей и ответственности.
Вы, герои, что проливали свою кровь там… на фронтах, не щадили своих жизней во славу родины, понимаете, как никто, что война должна быть доведена до победного конца, иначе свобода будет уничтожена в один миг, и не видать народу светлой жизни.
Вот что хотел я сказать вам по поручению своей партии. Не верьте демагогам, натравливающим одну часть народа на другую; не верьте тем предателям, которые агитируют на противозаконное прекращение войны, за позорный мир и за войну гражданскую. Не верьте этим иудам, за тридцать сребреников продавшим страну и свободу немецкому кайзеру. Для них та святая кровь, которая была пролита вами на полях сражения, ничто.
Прочь с дороги — скажем мы им, как один человек. И тогда мы поступим с ними по закону.
Да здравствует же, господа, свободная Россия, да здравствует Временное правительство, да здравствует война за свободу до победного конца!
— Ура!
Гром аплодисментов, выкриков заставил, казалось, колебаться госпитальные стены. И долго не прекращался этот шум, напоминая собой дикий вой урагана.
— Да здравствует война до победы!
— Долой предателей!
— Урра, урра!
— Да здравствует Временное правительство!
Наконец шум притих, и снова председатель, пощипывая свои английские бакенбарды, выступил вперед и громко сказал:
— Слово предоставляется представителю социал-демократической партии, господину Драгину.
Один из штатских, стоявших в числа членов президиума на трибуне, выступил вперед, громко откашлялся и зычным голосом начал говорить:
— Товарищи! Мы, социал-демократы большевики, которых с этой трибуны только что обвиняли, как предателей…
— Долой, — заревело несколько десятков голосов.
— Мы заявляем, — не смущаясь продолжал оратор, — мы заявляем, что война, которую хотят продолжить до победного конца, — преступная война.
— Долой!
— Убирайся вон! Долой его!
— Убрать предателя! — неслись громкие выкрики.
— Мы выступаем против войны потому, что она не в интересах рабочих и крестьян, а в интересах капиталистов и помещиков. Поэтому мы говорим: — долой империалистическую бойню…
Вслед за этими словами тысячная толпа, наполнявшая двор, разразилась бешеным криком.
— До-ло-й! До-ло-ой!
— Предатели, изменники!
— Немецкие шпионы!
— За что же кровь-то мы проливали!
— За что страдали!
— Долой! Бить их!
— Они-то на фронте не были!
— Наши раны и страдания для них — наплевать!
— Окопались! Тыловички!
— Мы за оборону, а не за немецкого кайзера!
— Убирайся с трибуны!
Минут десять длился этот невыразимый шум, подкрепляемый взмахами сотен рук. Тысячи кулаков грозили оратору, а он стоял молча, внешне спокойный, и выжидал.
Председатель несколько раз подбегал к нему, говорил что-то, то показывая на небо, то на толпу, размахивая руками. Но оратор, казалось, не слушал его. Наконец большинство митинга, побежденное его спокойствием и выдержкой замолкло. Тогда оратор, как ни в чем не бывало, продолжал свою речь.
— Помещики и капиталисты, фабриканты и заводчики захватили сейчас власть в свои руки. Достаточно указать вам на капиталиста Родзянко или Терещенко, имеющих сотню тысяч десятин земли и миллионы рублей. Они рабочим лицемерно обещают улучшение где-то потом, а пока выжимают все соки, хотят содрать десять шкур. Крестьянам они обещают землю, да только за выкуп. Знают они наверняка, что у крестьянина никогда не наберется денег, чтобы выкупить землю.
Мы же говорим: — мир солдатам, землю крестьянам бесплатно, как истинным хозяевам земли. Мы против выкупа. Фабрики и заводы созданы руками рабочих. Капиталисты, боясь революции, сознательно разрушают промышленность, чтобы нищий и разоренный рабочий класс поставить на колени. Но этому не бывать. Рабочие должны всюду выставить свой контроль над производством и помешать капиталистам — Львову и другим — разгромить революцию. Революция только началась. Да здравствует пролетарская революция! Да здравствует союз рабочих и крестьян! Долой капиталистов, долой Временное правительство, долой империалистическую войну!
Выкрики во время речи оратора то усиливались, то уменьшались, не прекращались ни на минуту. Но когда он сказал последние слова, шум и рев настолько усилились и продолжались так долго, что даже оратор махнул рукой и скрылся в толпе членов президиума.
Гончаренко сидел, слушал, ему было досадно, что оратору-большевику не дали договорить речь. Он нутром вдруг почувствовал какую-то большую правду, скрытую за словами оратора-большевика. Но он также хорошо понимал настроение раненых и больных солдат, заполнявших двор. Столько лет мучений, страданий, скотской жизни во имя войны, теперь ранение, калечение, и вдруг выходит штатский оратор и заявляет, что все это было не нужно, глупо и что их одурачили.
Гончаренко посмотрел на Удойкина. Тот сидел на выступе стены, как изваяние, с покрасневшим, медным лицом. Поймав взгляд Гончаренко, он довольно громко, покрывая шум, произнес:
— Нашему брату не дают, черти, говорить. Оборонцы проклятые.
И в этих словах, сказанных сгоряча, снова уловил Гончаренко частицу все той же, пока недоступной ему в целом огромной правды. Точно правда эта в виде большой прекрасной птицы билась где-то за стенами этого огромного дома мук и страданий, силясь ворваться сюда и показать себя людям. Он даже, казалось, слышал шум ее крыльев и грозный орлиный клекот, но видеть, представить ее не мог.
Следующее слово взял себе неизвестно откуда появившийся крестьянин в дырявых сапогах, в поддевке, в картузе. Взойдя на трибуну, он истово перекрестился, поклонился во все стороны и сказал:
— Мы как крестьяне, хоча и молокане и живем в Азии… но имеем свои интересы… И вот поделюсь я с вами, товарищи защитнички наши… Сам был солдатом и знаю вашу горькую жизнь. Токо ж, товарищи, тяжело деревни тепереча. Страсть, как тяжело. Мужиков нету. Австрияки и ерманцы супротив нашего брата-крестьянина никуда не годятся. Бабы замаялись… Опять же земли нету. Вот господин офицер говорил за войну… по закону усе… И земля по закону — за выкуп… Нет… Не по-нашему. А по закону все выходит так. Нам не на пользу выходит. А я вот что скажу, братцы-товарищи. Нам, которые крестьяне, нужны другие приказы. Вот что скажу я, товарищи. А что война — то лучше бы, братцы, мир был. Чего нам в ней-то. Один разор да налоги. Вот и весь мой сказ… А вам видней… потому мы серы.
Крестьянин при неодобрительном молчании сошел с трибуны и стал неподалеку от Гончаренко.
После крестьянина говорил председатель митинга. Он доказывал, что война нужна. Что для успешного и быстрого окончания ее нужны усилия всего народа. Что землю крестьяне получат только за выкуп, так как обижать никого не следует. Что рабочие бунтуют потому, что несознательны. Что большевики — предатели революции. В заключение он воскликнул:
— Да здравствует свободная конституционная Россия и Временное правительство, которое в конце концов приведет страну к Учредительному собранию, закончит войну и даст России полную свободу!
Крестьянин слушал и то вздыхал, то краснел, то бледнел, почесывал загривок, и молчал. А Удойкин, как только услышал слово конституция, точно ошпаренный кипятком вскочил с места и закричал:
— К чорту конституцию капиталиста Львова…
Но соседи угрозами заставили его замолчать.
Говорил еще кто-то, закончивший лозунгом:
— Да здравствует революция, уравнявшая в правах солдат и офицеров! Да здравствует война до победного конца! Ура!
Буря рукоплесканий, тысячеголосые выкрики: «Да здравствует война до победы, да здравствует Временное правительство», перекатистое ура в течение долгого времени вздымались, как волны прибоя, по стенам многоэтажных корпусов и бились в далекое синее небо.
После речей приступили к выбору военного комитета. Прошел целиком список выдвинутых партией конституционных демократов. Список большевиков даже не стали обсуждать.
Митинг закрыли.
— Мы хотим, чтобы по закону, — раздавалось из толпы уходящих солдат. — Беспорядков нам не нужно.
— Пойдем в очко играть, — после ужина предложил солдат Дума, сожитель Гончаренко по палате.
— А что это такое очко?
— Да в карты… В двадцать одно. Очень интересно.
— Не люблю я играть, да и денег нет.
— Ха-ха-ха, — засмеялся Дума, причем тупое лицо его, низколобое, с выражением смекалистой хитрецы украсилось улыбкой до ушей. — Теперь, брат Гончаренко, — слабода. Деньги надо уметь достать… Ха-ха.
Солдат Дума и раньше привлекал к себе внимание Гончаренко. В госпитале он жил уже давно. Был он контужен в спину глыбой земли месяцев шесть назад, но как только приближался срок его выписки из госпиталя, он неизменно заболевал то галлюцинациями, то нервными припадками, и комиссией снова оставлялся на излечение. Болезнь его была сильно похожа на притворство, тем более, что он частенько бывал крепко пьян. Был он парень крепкий, здоровый, с румянцем во всю щеку. Второе, что всегда поражало в нем, — это баснословное для солдата богатство, которое у него невесть откуда появлялось. Не понимал Гончаренко, откуда доставал Дума то сотни керенок, то золотые часы, то кольца с драгоценными каменьями. Знал Гончаренко, что Дума любил азартную карточную игру и неизменно проигрывал в карты все эти таинственные, сокровища.
— Ну, пойдем, что ли. Я тебе денег дам. Выиграешь — вернешь. Не выиграешь — бог с ними. Не в деньгах счастье. А ты парень хороший. Не жалко.
Гончаренко ваял у него одну сороковку, и они сошли вниз во двор.
— Где играешь-то? Ведь запрещено в госпитале играть.
— Эх, друг, — философски заметил Дума, — кому и запрещено, а умному человеку везде и все можно. А играть будем мы у одной сиделки, — здесь живет. Моя кума она… Ха-ха-ха!
Когда они подходили к дверям в подвальное помещение госпиталя, Гончаренко не вытерпел, спросил:
— А скажи, Дума, откуда у тебя такие богатства?
— Э, сразу много будешь знать — состаришься, — ответил Дума и, помолчав, глубокомысленно добавил: — Партейный я. Вот откуда. У меня мандат от агитационной комиссии — как уполномоченный. Да об этом как-нибудь поговорим.
Гончаренко недоумевал.
В самом конце подвала они вошли в маленькую клетушку и, пройдя через нее, очутились в большой светлой комнате, довольно прилично убранной в ковры, мягкую мебель, кровать с никелевыми украшениями. В комнате находилось восемь человек. Они сидели за большим круглым столом, на котором, брюзжа и фыркая паром, сиял красной медью самовар, и пили чай.
Среди мужчин, одетых в солдатские костюмы, сидели две женщины. Одну Гончаренко знал хорошо. Это была сиделка Маня, до последних дней выказывавшая ему исключительную заботливость и внимание. Завидев Гончаренко, она весело засмеялась и подбежала к нему.
— Вот и хорошо, Вася, что вы пришли, — давно бы надо.
Стоявший возле Дума сказал:
— Это она, Марусечка, просила, чтобы я привел тебя… Эх, цыпка!
Маруся раскраснелась. А Гончаренко, несколько смущенный, оглянулся вокруг.
Из-за стола поднялась другая женщина, пухлая, с красным лицом; улыбаясь, она подошла к ним.
— Вот и другие гости. А мы-то умаялись, дожидаючи вас. Садитесь чай пить.
— Не хотим чаю, кума, — снисходительно сказал Дума, звонко похлопывая ее по жирному бедру. — Освобождай стол да в картишки поиграем. С тем и пришли.
— Все в картишки да в картишки. Проиграешься опять, Думыч.
— А тебе что?
— Хоть бы подарочек какой сделал.
— Подарочек. Мало те подарков. Ах ты, жаднюга.
Женщина, скрестив на полной груди свои руки, с гневным лицом хотела что-то возразить ему, но Дума помешал:
— Ишь ты! Закобенилась. Небось, кума, не забыл я тебя. Вот тебе сто рублей, чтобы выпивка была, и колечко от меня в подарочек, коему цены нет.
С этими словами Дума полез рукой за пазуху своей франтовской гимнастерки, извлек оттуда завернутые в тряпицу два массивных золотых кольца, украшенных большими драгоценными камнями, золотые часы с большой цепью. Выбрал одно кольцо, что было покрупнее, и бросил его ей. Женщина на лету схватила кольцо, тут же надев его на мизинец. А Дума из карманов шаровар вынул большую пачку керенок, в которой почти исключительно были сороковки и только одна-две двадцатки. Взял три сороковки и передал женщине.
— На, Василиса, достань спирту.
Компания ожила. Женщина куда-то скрылась. В соседнем чулане послышался стук и звон стекла. Потом женщина вернулась в комнату с двумя четвертями, наполненными светлой жидкостью.
— Двери закрыла? — озабоченно спросил Дума.
— Закрыла, куманек.
— Ну, садись, братцы. Перед картишками пропустим по одной.
Самовар убрали, а на его место поставили на стол обе четверти.
Забулькало вино, наливаясь в стаканы. Когда стаканы наполнились и руки присутствующих потянулись к ним, Дума, стукнув по столу кулаком, заявил:
— Стой, братишки. Спиртягу купил я? Так. Если я обыграю вас, угощение за мой счет. Но если кто другой выиграет, за его счет. А мне, стало быть, заплатит сотню. Согласны?
— Согласны… Не тяни, — хором ответили мужчины.
— Ну, за наше здоровье и за успехи. Ха-ха-ха, — сказал Дума, подняв стакан.
Все чокнулись и выпили, не исключая женщин. Гончаренко с удивлением посмотрел на Марусю, которая, не поморщившись, залпом осушила чайный стакан крепкой, как спирт, кишмишовой водки. — Сам же он только пригубил стакан. Заметив, что Гончаренко не выпил своей порции, Дума запротестовал.
— Пей, друг. Так не годится. Что ты, баба, что ли? Вон барышни наши и те вылакали.
Как Гончаренко ни отказывался, его все-таки принудили выпить остаток. С отвращением Гончаренко проглотил огненную жадность. Он не любил пить вообще. К тому же, когда пил, то закусывал. Но присутствующие, даже женщины, пили водку, как воду, и не думали закусывать.
— Ну, будет пока, — заявил Дума тоном хозяина. — Начнем игру.
Стол быстро освободили от стаканов и бутылей. Василиса достала из-под перин кровати три истрепанных колоды карт. Все уселись вокруг стола. Каждый достал деньги. И у всех, за исключением женщин и Гончаренко, их оказалось по толстой кипе. Мужчины закурили папиросы.
Гончаренко посмотрел на Марусю. Она уселась рядом с ним. Лицо ее, раскрасневшееся, с сияющими синими глазами, светилось какой то странной удалью и мальчишеским задором.
— Вместе будем играть, Васенька, — говорила она, прижимаясь своей горячей ногой к его ноге. Гончаренко вспыхнул. Он давно не знал женской ласки и тела. Кровь застучала ударами.
— Эх, сколько денег у всех, а у меня нет.
— Деньги — все, — прошептала ему на ухо Маруся. — Ты непременно выиграешь, Васенька.
И Гончаренко вдруг захотелось обыграть всех, чтобы иметь много денег.
Между тем Дума, стасовав карты, обвел всех опьяневшими глазами, круглыми, остановившимися, как у мертвой щуки, и сказал:
— Кому же банковать? — Снова обвел всех присутствующих взглядом и добавил. — Пусть новичок Гончаренко банкует. На, возьми карты.
Гончаренко положил на стол свою единственную, занятую у Думы сороковку. Немного дрожащими руками перетасовал карты и роздал каждому по одной, положив одну и себе.
— Сколько в банке? — спросил его первый игрок слева.
— Все, — сухо ответил Гончаренко.
— Ого, большой банк, — раздались возгласы за столом.
— Ну, — спросил Гончаренко у соседа слева, — на сколько?
— По банку, — довольно вяло ответил тот. — Дай две карты.
Все сидящие за столом с напряженным вниманием уставились на игрока. Это был солдат исполинского роста, с рябым, расплывшимся лицом. Он смело перекинул все три карты лицевой стороной.
— Перебор, — радостно воскликнул Гончаренко, увидав, что у противника были туз, десятка и король. — Двадцать пять. Сорок с вас.
Маруся совсем прильнула к нему, сжимая его руку у локтя. «Говорила, что выиграешь», — шептала она при этом.
Сладкое, пьяное волнение от женской ласки, от спиртного хмеля и карточного азарта волнами било в его сердце. Побледневшее лицо его, черноглазое, белокурое, с правильными, приятными чертами, то хмурилось, то расплывалось к улыбках радости. «Мое, мое, — думал он, глядя на все увеличивающуюся гору керенок в банке. Шестьсот… восемьсот… две тысячи триста рублей… Неужели будут мои?»
Банк заканчивался. Остался только одна игрок, который был в праве играть в его банке. И этот игрок был Дума.
С тайной уверенностью, что Дума не станет срывать его успеха, Гончаренко смело спросил у него:
— На сколько бьешь, товарищ Дума?
— По банку, — услышал он ошеломляющий ответ и сразу уже возненавидел это тупое, самодовольное, пьяное лицо, с оттопыренной верхней губой, на которой красовались маленькие рыжие усы, подстриженные на английский манер.
— По банку? — с дрожью переспросил Гончаренко.
— Да, по банку, — самодовольно подтвердил Дума, вынимая из-за пазухи две больших пачки керенок. — Даешь одну карту!
Все играющие столпились вокруг Думы. На той стороне стала, где сидел Гончаренко, остались только он и Маруся, побледневшая не меньше своего соседа.
Гончаренко с дрожью и почти с болью на сердце снял верхнюю карту с колоды и передал ее Думе.
«Пропало… Все пропало, — шептал он при этом. — Конечно, выиграет. Дуракам счастье…»
Дума медленно, точно колдуя, приподнял свою карту и, прежде чем посмотреть на нее, зажмурив глаза, с присвистом дунул.
— Довольно, — сказал он, взглянув на карту.
Гончаренко, плотно сжав губы и чуть ли не скрипя зубами, перевернул лицом свою первую карту. Оказался туз. Снял с колоды вторую и так же быстро перевернул ее. Вышла десятка.
— Двадцать одно… очко, — закричала вдруг Маруся. — Проиграл Дума… Молодец, Вася!
Гончаренко снял с банка большую кучу денег. По его расчетам он выиграл около десяти тысяч рублей. Небрежно рассовал их за пазуху и в карманы. Когда на столе осталось всего штук десять керенок по двадцать рублей, Маруся протянула к ним руку и полушопотом спросила:
— Можно это мне… Васенька?
Гончаренко, не отвечая, сгреб эти деньги в кулак, прибавил к ним еще, положил ей на колени и с видом победителя обнял ее за талию.
— Милый Васенька… Какой ты щедрый!
Гончаренко только обнимал ее и горел огнем.
Игра продолжалась. Чем дальше, тем становилась она азартней. Но Гончаренко неизменно везло. Дума еще в середине игры проигрался в пух и прах и удалился в чулан с полной женщиной.
К двум часам ночи наконец игра прекратилась, и началась попойка. Гончаренко с Марусей ушли, не сказав никому ни слова.
Вышли во двор.
— Куда итти? — спросил Гончаренко. — К тебе можно?
— Нет, милый, я живу с двумя подругами, нельзя ко мне.
— Ну, я тогда в палату…
— Не пустят… а если пустят, завтра нагорит… Могут арестовать еще.
— Ну, так что же делать? Назад итти, что ли?
— Пойдем со мной, — опуская голову книзу, прошептала Маруся. — Вот туда… Там сарай… и скамейки есть, посидим.
— Там живет кто?
— Нет… Только если кто и есть там, то нам не помешают.
— Ну, так иди… иди, Марусенька, а то озябнешь, а я сам перебуду где-нибудь.
— Нет, я не… хочу уйти, — ответила Маруся, прижимаясь к нему. Гончаренко в свою очередь крепко обнял ее, прижимая к груди. И обоим стало больно. Они забыли о том, что за пазухой у каждого по груде керенок.
— Ну, пойдем, пойдем, — заторопилась Маруся, — а то нас тут могут увидеть.
Было уже утро, когда Гончаренко проснулся. Он лениво встал со скамьи, на которой провел всю ночь. Оглянулся вокруг, ища взглядом Марусю. Ее нигде не было. Но вместо нее он увидел своих товарищей по карточной игре. Услышал густой храп из шести носоглоток.
Гончаренко оправил на себе одежду и вышел во двор.
В сознании его стояла какая-то серая муть. Болела голова. Тело казалось налитым свинцом. В пересохшем рту чувствовался неприятный осадок. Слабость в ногах, глухая боль в раненой руке сразу сказались после бессонной, буйно проведенной ночи.
И карты и водка были для него знакомым, хотя и не любимым, развлечением. Но если бы это было все то, что он проделал за последние часы, то это бы его не волновало. Но она… Маруся. Она отдалась ему, любя. Он же взял ее, просто одержимый пьяной похотью.
«Что будет с ней? — думал он. — А может быть, она из таких… Вон, как пьет водку… И сама пришла ко мне».
«Эх, чорт», — мысленно выругался Гончаренко, сильно досадуя на свою слабость и не найдя в себе ясного ответа на вопрос, как ему дальше относиться к Марусе.
Гончаренко, рожденный в патриархальной семье ремесленника, несмотря на налет позднейших лет, унаследовал и развил в себе чувство уважения к женщине. За всю свою сознательную жизнь он не обманул ни одной, хотя и владел иными.
Он никогда не мог забыть слов матери своей, женщины, которую он всегда чтил, как святую.
Ему в те дни исполнилось семнадцать лет. Он поступил подручным токарем в кустарную мастерскую и работал в ней с утра до ночи.
Как-то ранним летним вечером он возвращался домой. Во дворе, где квартировала его семья, слышались шум и крики. Много народу заполняло двор и стояло даже на улице. Гончаренко, одержимый любопытством, протолкался в центр толпы и взглянул. На земле лежал, плавая в крови, труп молодой женщины, его квартирной соседки. Оказалось, что убил ее муж, мучимый ревностью. Когда он, взволнованный, вернулся домой и рассказал о виденном матери, то она, вздохнув, дрожащим от волнения голосом прошептала:
— Никогда… Васенька, не обманывай в этом женщину… Слаба наша сестра — баба. Прельстится, примет за настоящее и погибнет в муках. Женщину беречь надо… слаба она.
Давно уже Гончаренко потерял и мать и отца. Вот уже три года, как серым волком, солдатом, он попирал землю ногами, огрубел, одичал во многом. Но этих слов не забыл.
«Помогу ей деньгами… Может быть, еще ничего страшного и не будет… И разойдемся».
Гончаренко вышел за ворота госпиталя. На солнечной стороне присел на придорожную тумбу.
На улице было светло и жарко. В пыли у дороги, неподалеку от него, сверкал осколок битого стекла. Кругом шли дома из серого камня. От них падали длинные, угловатые, синие тени. Редко проходили люди и еще реже дребезжали пролетки и фаэтоны. Тишина утра и теплота солнца разнежили усталые мышцы. Голова Гончаренко склонилась набок, и он, вздремнув, чуть было не упал с тумбы. Стряхнув сон, Гончаренко встал на ноги, судорожно зевнул и так остался с открытым в изумлении ртом.
Прямо навстречу ему, по тротуару, шли, оживленно разговаривая, артиллерист Удойкин и поразившая его в день приезда девушка с лицом иконописного ангела. Вот они поравнялись с ним и, не взглянув в его сторону, прошли мимо.
Гончаренко вдруг представил себе, что видит их в последний раз, что если он потеряет их из виду, то никогда уже не найдет ответа на мучительный вопрос о войне.
— Поликарп Ермилович! Товарищ дорогой, — погоди-ка, постой! — крикнул он чересчур громко для расстояния в десять шагов, разделявшего их.
Удойкин остановился. Быстро повернулся назад. Увидев Гончаренко и, как видно, узнав его, он что-то сказал своей спутнице и поманил его к себе рукой.
— Ну-ка, ходи к нам, друже!
Гончаренко быстро подбежал к ним и поздоровался. На приветствие ему ответили, причем он заметил, как глаза девушки с внимательной настороженностью посмотрели на него.
«Узнает, что ли?» — задал себе вопрос Гончаренко.
— Ты, хлопец, помолчи пока, — между тем говорил Удойкин. — Мы тут разговор говорим… секретно… С точки… государственной важности большевиков. Двух наших хлопцев керенщики замели вчерась. Между прочим, в тюрьму посадили, сволочи, контрреволюционная гидра.
— Ну! За что?
— А за то, что с глаз повязку снимали.
— Вон что!
— А ты думал как? Тут делективу надыть развертывать. Что и как, чтобы ребят из беды выручить. Солдаты они. Ну, военным судом судить хотят — буржуазный предрассудок… Еще расстреляют.
— Ага, — протянул Гончаренко, еще не понимая в достаточной степени, в чем дело.
— А товарищ наш? — осторожно спросила девушка.
— А то как же? Стал бы я со всякой дрянью возиться, извините за куплемент, — смело заявил Удойкин. — Раз он солдат и кровь бессмысленную проливал, можно сказать по глупости, ни за что, для емпириалистов — как же может быть не наш. Хотя не без этого. Есть которые сволочи, — таким и шею свернуть — раз плюнуть.
Гончаренко, красный от смущения, не зная, что ему говорить, шел рядом с Удойкиным, силясь согнать с лица непрошенную краску.
— Ну вот… — начала говорить девушка с таким видом, точно Гончаренко уже давно был посвящен во все дела. — Мы хотим сегодня провести митинги в депо, на сахарном заводе, в казармах. Резолюции протеста проводить будем. А затем сбор нужно среди своих провести. На крайний случай. Сейчас в партийной кассе денег нет. Если понадобится — устроим побег. Чтобы подкупить стражу, нужны деньги.
Девушка говорила с заметным восточным произношением. Но это делало речь ее милей и занимательней.
— Вот, вот. Дело за деньгами. Как говорят, презренный металл.
— Сколько нужно? — спросил Гончаренко, уже владея собой и помня о набитых керенками своих карманах.
— Да, сколько нужно, Тегран? — повторил его вопрос Удойкин. — Да, сколько же?..
— Тысячи рублей будет, пожалуй, мало. А вот полторы тысячи вполне хватит.
— Так я вам их дам, — страшно обрадованный, поспешно заявил Гончаренко. — Вот, пожалуйста.
С этими словами он извлек из-за пазухи пять свертков керенок и протянул их пораженной девушке. Изумлению ее и Удойкина не было границ.
— Как же вы даете столько денег?
— Откуда у тебя такая сумма капитальных средств?.. Да ты ж буржуяка, а?
— Берите, — говорил между тем Гончаренко, держа керенки в вытянутых руках. — Берите, они же мне не нужны.
— Не нужны… — изумленно спрашивал Удойкин. — А откуда они у тебя, брат ты мой?
— Эти деньги… я вчера выиграл в карты, — искренно сознался Гончаренко.
— Вот оно что… Карта — дурман для народа. Однако на хорошее дело даешь. Молодца! Видишь, Тегран, какие мои друзья. А я тебе насчет капитализмы все как есть расскажу. Дай срок.
— Удобно ли взять? — спросил Тегран Удойкина. — Ведь может быть наш друг выиграл у товарищей их последние сродства.
— Да нет же, — деньги у них лишние, честное слово, — краснея, принялся убеждать Гончаренко. — Они их все равно бы пропили. Возьмите же… А то неудобно. Вон народ идет.
Девушка поколебалась одну секунду. Но затем взяла денежные свертки из рук Гончаренко и завернула их в шелковый головной платок.
Дальше они шли молча. Перейдя главную улицу, свернули в переулок. В конце его зашли в одноэтажный дом. Спустившись на две ступеньки, они попали в комнату, переполненную людьми.
— Это комитет большевиков, — шепнул Удойкин. — Я хочь и эсер, а имею к ним лучшее притяжение… потому народ решительный и вообще за рабочих и крестьян.
Пожав руку и похлопав Гончаренко по плечу, Удойкин куда-то исчез.
Девушка открыла боковую дверь и пригласила войти Гончаренко. Комната была крохотная. Они вдвоем с трудом поместились в ней. Девушка присела на единственный стул и принялась считать деньги. Оказалось, пять тысяч двести рублей.
— Здесь много, товарищ. Нам нужно только полторы тысячи. Возьмите остальное.
— Нет, — твердо возразил Гончаренко. — Я не возьму назад ни копейки. Если сегодня нужны полторы тысячи, то завтра, может быть, понадобятся еще. А мне деньги на что? Нет, не возьму.
— Ну, спасибо, товарищ. Я передам их в партийную кассу. А вы заходите к нам чаще. Я надеюсь, что вы не будете жалеть о вашем хорошем поступке.
— Я пойду, — вместо ответа сказал смущенный Гончаренко. — До свиданья, товарищ Тегран.
— Нет, погодите. Я вам расписку напишу. Как фамилия?.. Так. Получите. До свиданья, товарищ Гончаренко. Обязательно приходите на днях. Я вас познакомлю с председателем комитета.
— До свиданья.
Она крепко, по-мужски, пожала его руку.
На улице Гончаренко глубоко вздохнул всей грудью.
С сияющим радостью лицом быстро зашагал к госпиталю. Он чувствовал себя легко, настроение было приподнятое.
— Вот и картишки на пользу пошли, — шептал он на ходу. — А уж завтра я с этим… с главным большевиком потолкую. Он-то наверное разъяснит, за что война.
Целых три дня прошло с тех пор, как Гончаренко пообещал зайти в партийный комитет и не выполнил своего обещания.
За эти три дня произошло много событий.
Неизвестно куда исчез Дума. Вечером того дня, когда Гончаренко передал деньги большевикам, Дума, оборванный, со следами побоев на лице, заявился под вечер в палату и принялся усиленно звать Гончаренко играть в карты. Обещал водку, встречу с Марусей, приятное времяпрепровождение; Все эти посулы не оказали на Гончаренко никакого влияния. Тогда Дума занял у него сто рублей и неизвестно куда исчез. Правда, на прощанье он вскользь заметил, что получил задание от агитационной комиссии совета выехать в командировку, и показал при этом уже известный Гончаренко документ, для прочности наклеенный на полотно, но куда и зачем выезжает, не сказал.
Запомнилась Гончаренко его смешно оттопыренная верхняя губа в рыжеватой щетине и огромные синяки под глазами.
За эти дни Гончаренко два раза видался с Марусей. Их встречи были полны страсти. Маруся просила денег; он, ни слова не говоря, давал. Она требовала всем своим существом ласки, он отвечал на ласку. Минуты свиданий проходили в отвратительной обстановке все того же дровяного подвала. Страсть принижалась до скотства и начинала Гончаренко набивать оскомину.
Но Маруся, казалось, ничего не замечала и требовала только любви и денег.
Сегодня вечером Гончаренко не пошел на свидание. Его обуревало отвращение к обстановке, в которой происходили свидания.
— Нет, не пойду, — твердо сказал сам себе он и отправился разыскивать своего нового знакомого, артиллериста.
Но Удойкина в казармах дивизиона он не застал. Тогда Гончаренко решил сходить в комитет большевиков, но на полдороге вспомнил, что позабыл адрес. Раздосадованный неудачей, он повернул назад к госпиталю, но, представив себе сарай, запах хлороформа, тут же раздумал.
Не имея определенной цели, он решил просто побродить и зашагал вдоль улицы к центру города.
Город уже окутывали ночные сумерки. На небе и на земле поблекли яркие краски. Ленивая, немощная луна равнодушно выглядывала из-за построек. Сквозь молочный туман, излучающий синеватый свет, кружевными казались тени темных домов и деревьев. А одинокий зеленоватый огонек в окошке ближнего жилья был загадочен и манил к себе.
Гончаренко на ходу размышлял о многом. «Завтра комиссия, — думал он, — могут дать отпуск. Многим дают. Но куда ехать без родных? Разве в Москву к товарищам. А хорошо теперь в Москве. Но зачем ехать? Что делать? Вот беда. Все знают, что каждому делать. Поговоришь — у всех есть свои планы, мечты о жизни. А у меня их нет. Для всех чужой».
От этих мыслей взгрустнулось Гончаренко.
«Зачем живу? Кому я нужен? Какая от меня кому польза? Как трава».
Вспомнил он большевиков, девушку со строгим лицом, великана Удойкина, оратора, что слышал на митинге. Вспомнилось ему, как он передал деньги для большевиков.
«На хорошее дело».
Почему дело спасения неизвестных солдат от тюрьмы было хорошим делом, он не знал, но помнил, что так сказала девушка, и был убежден в правильности этих слов.
«Хорошее дело. Вот большевика знают, зачем живут и чего хотят. Народ деловой».
Вышел на главную улицу города. Кругом горят яркие уличные электрические фонари. По панели снует публика. Солдаты — шинели в накидку, офицеры, звенящие шпорами, сверкающие серебром и золотом наплечных погон, женщины, оставляющие за собой струи ароматных, душистых запахов. Изредка по улице, фыркая гарью, проносились автомобили. Громко цокали о камень мостовых лошадиные копыта, сверкали витринами магазины, приглашающе глядели на улицу саженные стекла кафе. Из раскрытых дверей ресторанов слышались звуки скрипок и стук барабанов. Гончаренко все шел вперед, часто оглядываясь по сторонам, с тщетной надеждой увидеть знакомые лица.
На углу центральной площади он неожиданно столкнулся лицом к лицу с высоким офицером в погонах поручика. Лицо офицера тут же осветилось широкой улыбкой. Он поймал за руку Гончаренко, пожал ее и произнес:
— Здравствуй, господин Гончаренко! Что поделываешь?
— А, господин Сергеев, то есть поручик, — ответил солдат. — А я вас не узнал: выбритый да чистый.
— Ну, а я — то сразу узнал тебя. Плохо забывать старых друзей. Что поделываешь? Скучаешь? Да что мы здесь! Зайдем в ресторан, поговорим.
— Удобно ли… Со мной, с солдатом?
— Ну, вот еще, пустяки! Теперь для всех свобода. Все мы равны. Сегодня ты солдат, а завтра можешь стать офицером. Честное слово. Ну вот, зайдем, поговорим.
Сергеев, взяв под руку Гончаренко, втолкнул его в освещенный подъезд ближайшего дона. На застекленных дверях сверкала золотыми буквами надпись: «Кафе Бристоль».
В помещения кафе многолюдно. Преобладали военные, главным образом офицеры. По эстраде играли четверо музыкантов. В воздухе кружились звуки вальса.
«А хороший человек Сергеев, — думал Гончаренко, усаживаясь за стол. — Главное, простой».
Сергеев подозвал официанта. Полушопотом попросил его раздобыть пива и дать закусок на двоих. Когда то и другое появилось на столе, Сергеев наполнил два бокала белым вином, чокнулся, отпил из своего и сказал:
— Хорошо, что мы встретились, Гончаренко. Вспомним старину. И кстати, поговорим вообще.
Вы получаете письма из полка? — спросил Гончаренко.
— Как раз вчера получил. Не особенно приятные новости. В полку идет брожение. А все большевики. Продались немцам и всюду шлют своих бессовестных агентов. А те будоражат несознательные массы.
— А чего они хотят, большевики? — с затаенной надеждой получить ответ на волнующий вопрос о войне спросил Гончаренко.
— Известно. Хотят анархию. Полный беспорядок, разгул диких страстей. Войну русских с русскими.
— А зачем это им нужно?
— Продались… Ведь они агенты немцев. А немцам выгодно, чтобы Россия перестала быть сильной державой. Чтобы мы проиграли войну.
— А верно ли это?
— Конечно, верно. Ну, с какой стати стал бы я лгать. Не вместе ли нас вошь ела, не вместе ли на земле валялись, не вместе ли ранены?
Сергеев опорожнил бокал, подумал немного и добавил:
— Ты не думай чего-нибудь. Я сам сейчас революционер. Состою в партии конституционных демократов. Я за разумную свободу. Но чтобы заслужить ее, нам нужно разгромить насильников-немцев. А ты, Гончаренко, состоишь в какой-нибудь политической организации?
— Нет, не состою… Где мне уж!
— Зря. Иди-ка ты к нам. У нас в партии есть простой народ. Есть и солдаты. Теперь, когда большевики губят свободу, всем честным гражданам нужно объединиться вокруг нашей партии, а не сидеть сложа руки.
— Да… Это правильно… Но я разберусь еще.
— Конечно, надо разобраться. Приходи ко мне, я дам тебе партийную литературу, сведу на собрание.
— Значит, по-вашему, нужно драться с большевиками? — недоверчиво спросил Гончаренко.
— Ну, разумеется. Вот я состою членом городского совета. Жаль, что тебя там нет. Ты бы своими глазами увидел, что вытворяют эти гнусные большевики. Они ни с какими авторитетами не считаются. Представь себе, для них, все кто не с ними, — предатели и изменники, а на самом деле — сами предатели и изменники. Какой позор! Наших великих вождей, Павла Николаевича Милюкова и Керенского, Александра Федоровича, людей, всю жизнь посвятивших революции, они именуют врагами народа. Ну, разве не позор? Словом, возмутительно.
— Ну, за что мы, по-вашему, воевали?
— Война должна быть, — не отвечая на вопрос, продолжал Сергеев. — А когда окончится война, когда мы победим, тогда наступит время разобраться во всем. Но не раньше. А теперь не время. Теперь нужно все силы бросить на войну. Большевики мешают, они сеют в стране рознь и вражду. Ты только представь себе, Гончаренко, ведь они считают каждого человека, у которого есть пара лишних штанов, буржуями; а таких, как я, офицеров из народа, объявляют врагами народа. Не удивительно, что за ними иногда масса идет.
— А что же вы думаете делать с большевиками? Ведь они против войны.
— Да. Но пока ничего не поделаешь. И можно сказать, зря мы няньчимся с ними. У революции должны быть железные законы, и таких, как большевики, нужно устранять. Я уверен, что они будут устранены в ближайшие дни.
— А что же вы все-таки думаете делать с ними? — повторил свой вопрос Гончаренко.
— В интересах свободы, равенства и братства, победного окончания войны кое-кого из них нужно арестовать, а иных и расстрелять. Это необходимо для острастки других.
— Выйдет ли у вас это?
— Выйдет — вот увидишь. У нас здесь организован центр друзей свободы и военный комитет. Как только наступит время, а оно приближается, мы будем действовать решительно.
Гончаренко слушал собеседника, смотрел на его погоны и думал:
«Вот офицер Сергеев претив большевиков, а солдат Удойкин почему-то с ними. Отчего это так? Неужели Удойкин на немецкие деньга работает? Нет, врет Сергеев. И какие же у большевиков деньги есть, если у них нет даже тысячи рублей, чтобы выручить товарищей? Что-то неладное здесь. А с другой стороны, откуда у Думы деньги? Нет, надо узнать и выяснить».
— Ты зайдешь к нам, Гончаренко, а тебе я письмо из полка дам почитать.
— А что пишут?
— Да все по-старому, только большевистская зараза начинает косить и там. Батальонный Черемушкин написал мне, что арестовали одного голубчика. И расстреляют, наверное.
— А кто он? Не из нашего взвода?
— Представь себе, как раз солдат нашего отделения. Некий Васяткин. Из вновь прибывших. Такой нахал! Купили, как видно, парня. Ну, а он рад стараться.
— Откуда у них денег столько, чтобы всех покупать? Что-то не верится, — вырвалось у Гончаренко.
— Откуда? Из Германии привезли. Главный большевик, старый каторжник Ленин, в запломбированном вагоне приехал из Германии. Думаешь, с пустыми руками приехал?
«Нет, что-то неладно. Нужно скорее узнать… Завтра же пойду к большевикам и все выясню», — думал между тем Гончаренко.
Вино было выпито, закуска съедена. Они расплатились и вышли из кафе.
— Ну, мне на заседание, — проговорил Сергеев, пожимая руку Гончаренко. — Ты зайдешь ко мне? Не потеряй адрес.
— Как время выберу, зайду обязательно.
— Вот и заходи. Между прочим, от нашего гарнизона в школу прапорщиков нужно десять человек послать. Теперь доступ легкий, принимают с низшим образованием. Если хочешь, я это сделаю. Тебя пошлют.
— Подумаю, господин поручик.
— Ну, уж и господин. Зачем титулование между друзьями? Ты для меня Гончаренко, а я для тебя просто Сергеев. И не больше. Ну, заходи. Пока.
С утра Гончаренко завертелся, как белка в колесе. Много сил и времени отняла врачебная комиссия. Только к полудню он прошел ее. Состояние здоровья его нашли удовлетворительным и постановили выписать в команду выздоравливающих. Пошли опять хлопоты по оформлению перевода. Наконец, он получил путевку и вещи.
Время было уже за полдень, когда он с вещевым мешком за плечами переступил порог госпиталя и вышел на улицу. У подъезда он столкнулся с Марусей. Смущенно поздоровался.
— Здравствуй, Вася, что, на новое житье перебираешься?
— Да, выписали в команду выздоравливающих.
— Почему вчера не пришел?
— Выл занят, Маруся.
— Если бы любил — нашел время. Ведь любишь, скажи?
— Не знаю, Маруся. Ты уж не взыщи.
— Не знаешь. Бедная я, бедная. Зачем ты загубил тогда? Я была девчонкой, а ты меня… А теперь не знаешь?
— Чего же хочешь, Маруся? Я ведь правду говорю.
— Чего хочу? Люби меня, Васенька, больше, ничего не хочу. Ведь любишь! Приходи сегодня вечером. Приходи, милый; буду ждать.
Гончаренко промолчал.
Лицо Маруси потемнею.
— Молчишь, не хочешь?.. Хорошо. Я запомню это.
В голосе женщины слышались слезы.
Гончаренко сделал шаг в сторону, желая уйти.
— Нет, постой, — ухватилась за его рукав Маруся. — Так не уйдешь. Может быть, у меня… под сердцем… — глаза Маруси увлажнились. — Ни за что рожать твоего не буду. Давай деньги, к бабке пойду.
Гончаренко молча достал пачку керенок и передал ей.
Маруся хищно вырвала их, зло посмотрела на него и прошептала:
— Мы еще повидаемся. Этих денег будет мало.
Гончаренко пожал плечами и пошел своей дорогой.
Итти ему нужно было через весь город. Солнце пекло немилосердно. Обливаясь потом, он медленно шел по раскаленным камням мостовой. Устав, он на полпути решил отдохнуть и присел на скамье, в тени одноэтажного каменного дома.
На улице, пустынной и горячей, плавал раскаленный зной. Никого из людей не было видно, и казалось, что жители города все попряталась по квартирам, спасаясь от жгучих лучей.
Гончаренко сидел, придавленный этой жарищей, с тоской думая о дальнейшей дороге. Мимо прошла старушка-армянка в цветном карабахском наряде, с ожерельем золотых монет поверх головной повязки. Она медленным шагом прошла мимо, стройная, сухая, коричневолицая, горбоносая, и не удостоила его даже взглядом.
Невдалеке из-за угла показалась фигура человека на костылях. Послышались звуки заунывной восточной песни. Точно растопленные солнцем, они медленно плыли в струях жаркого воздуха. В тишине отчетливо слышались не только звуки, но и слова песни, тягучей и грустной.
Человек приближался. Громче и отчетливее слышались звуки и слова.
«Ишь, распелся, — блеснула в затуманенной голове Гончаренко мысль. — Удивительно, как ему не лень рот открывать».
Человек шел, опираясь на костыли, и продолжал петь все одно и то же.
«Поет… Вот народ-то выносливый».
Человек, поравнялся с ним, продолжая петь. Гончаренко взглянул в лицо певца и, обрадованный, крикнул:
— Арабка… Шахбазов! Здорово, дружище. Ты ли это?
Песня оборвалась. Человек на костылях остановился.
— Да, это я… это я, Айрапет Шахбазов, я. Гончаренко! И тебя узнал. Я, я это. Дай присяду.
Шахбазов присел на скамью, сложил на земно костыли и вполголоса замурлыкал все ту же песню.
— Чего распелся? Не знал, что ты такой певун. В отделении на позиции не пел.
— Да. Запоешь и ты, Гончаренко. Эта песня такая… такая… что все силы наружу рвутся. Ва! Слова у этой песни, такие слова… как острый дагестанский кинжал… Вот, слушай:
— Погоди, — перебил его Гончаренко. Слова, может быть, и хорошие, да не понимаю я по-вашему, по-армянски.
— Хорошо. Я тебе по-русски спою. Я могу.
И Айрапет запел:
— Эх…
— Ишь ты… грустно же тебе, Шахбазов. Понимаю я твое положение. Ишь, ноги не ходят.
— Ноги… Да. А скажи, Гончаренко, правда, что у вас, русских, свобода?
— Да-а.
— А когда же она будет, а? Когда же народ армянский свободный будет? Когда же он сам собой управлять станет? А, Гончаренко?
— Да… не знаю.
— Не знаешь? А я, знаю… Уйдите вы от нас. Дайте нам жить самим.
Гончаренко отвернулся в сторону.
— Ты русский, — продолжал Шахбазов. — Но я с тобой на войне был. Выл на войне я, турок били. Да. Враги они наши. Наши кровные враги… Вечные враги. Ну, а русских, думаешь, любим мы? Нет, ненавидим русских. Свобода, говорят, свобода. А кругом русские сидят. Сидят и правят. На армян, как на навоз, на кизяк смотрят… Мы в сараях живем. Мукой да золой питаемся. Землю едим… А русские? А русские в погребах сидят… Вино пьют… Пьют вино, шашлыки едят. Зурначей нанимают… А на народ наш бедный… бедный народ, налоги… на наш бедный армянский народ.
— Не все же русские так… чтобы вино да зурначей, — точно оправдываясь, сказал Гончаренко.
— Уйдите, русские… Просим, уйдите, — не слушая его, продолжал Айрапет. — Палачи вы наши.
— Да, бедно живут. Верно, притесняют.
— Вот говоришь ты, говоришь… бедный армянский народ… А русские не уходят. Не уходят и новых шлют к нам. И все на шею, на шею народу армянскому.
— Да что? Мы уйдем, турки придут. Не лучше русских. Что тогда?
— Турки… Турки… — Лицо Шахбазова исказилось. — Турки не придут, не пустим турок. Весь народ, как один, станет. От Зангезура до Карабаха все станем. Я на костылях пойду сражаться… Пойду бить турок… Вы только уйдите. «Мэр айреник тшвар антер», — снова запел Шахбазов.
— Ногу совсем, что ли, повредило? — спросил Гончаренко.
— Да, совсем… совсем без ног я.
— По чистой, стало быть.
— Да, по чистой… Освободили… Говорят, плохой теперь солдат. Солдат плохой. А зачем жизнь отняли?.. На что я нужен:? Кому я нужен? О, я бедный калека!
— Ты разве здешний?
— Да… Мать и отец жили… жили здесь. Деды жили тоже… братья здесь живут. Плохо живут, ай-яй, как плохо… А от меня помощь плохая, какая помощь… Никто внимания не обращает на калеку.
Они расстались. Гончаренко, расстроенный и хмурый пошел своей дорогой, а Шахбазов остался сидеть на скамье, опустив на грудь голову, покрытую потрепанной солдатской шапкой, и напевал:
Солнце уже склонялось к западу, бросая косые красные лучи на город. С гор подул свежий, порывистый ветер, отрывая от земли напитанной зноем горячий воздух.
По переулку, у центра города, не спеша шел высокий, стройный солдат. На пути он внимательно присматривался к фасадам построек. Его лицо, загорелое, темноглазое, казалось сосредоточенным.
Возле одноэтажного каменного дома он остановился, сам себе утвердительно кивнул головой и вполголоса сказал:
— Наконец, нашел… Здесь.
У раскрытых дверей дома, на стене, была прибита деревянная дощечка с надписью: «Российская социал-демократическая рабочая партия большевиков». Солдат, откинув на затылок картуз и отбросив светлые пряди, надвинувшиеся на глаза, смело вошел в дом.
В комнате, переполненной двигающимися фигурами солдат, стояли два стола. За столами сидели солдаты, что-то писали, споря друг с другом. Суетящиеся люди, в серых шинелях, закопченных, рваных пиджаках и рубашках, то появлялись из внутренних дверей квартиры, сновали между толпой таких же торопливых фигур, то вдруг молниеносно исчезали неизвестно куда.
Где-то выстукивала пишущая машинка, покрывая собой шум речи, где-то названивал колокольчик, дребезжал телефон. Красный, как кровь, косой луч солнца потоком лился в окна, играя тучами золотистых пылинок в сверкающих золотым шитьем алых знаменах, расставленных в углах комнаты.
На стенах краснели наскоро прибитые вкривь и вкось длинные полотнища с позолотой лозунгов: «Долой братоубийственную бойню», «Да здравствует союз солдат, рабочих и крестьян», «Мир хижинам, война дворцам», «Долой правительство министров-капиталистов», «Да здравствует мировая пролетарская революция», «Восемь часов для работы, восемь для отдыха, восемь для сна».
Солдат постоял несколько минут в состоянии растерянности, пораженный шумом звонков, трескотней и гомоном разговоров, сверканием знамен, сутолокой, непрерывной сменой людей.
— Ишь, сколько народу… В прошлый раз меньше было, — прошептал он и, точно встряхнувшись, подошел к ближайшему коротконогому солдату и задержал его за полу шинели. Солдат, не оглядываясь, вырвался из его рук и бесследно исчез в толпе.
В углу комнаты, в густой толпе народа послышалась громкая речь:
— Не напирайте, братцы… успеете.
Голос, произнесший эти слова, принадлежал могучего сложения артиллеристу, раздававшему направо и налево какие-то бумажки.
Пришелец протискался к нему и, радостно улыбаясь, крикнул:
— Здорово, товарищ Удойкин!
Артиллерист только мельком взглянул на него и, не отвечая на приветствие, продолжал свое дело, выкрикивая громким голосом:
— Стропилин, на. Выступаешь в союзе кожевников… Тупицын, бери, — у печатников… Дятлов и Груздь, — в депо. Только ухо востро — там меньшевиков чортова прорва. Слезкин, — в казармах… Удойкин, — пулемет… тьфу, чорт! Это себе. Все, товарищи. Остальные, кто не получил мандатов, завтра получите. Ух…
Артиллерист спрятал какую-то бумажку глубоко в карманы шаровар, обтер полой шинели пот с лица и только после этого подошел к солдату, окликавшему его. Они пожали друг другу руку.
— Здравствуй, Гончаренко. Давно не виделась. А хлопцев, которые… из гнета гнусного порабощения… оков капиталистической эксплоатации свергли цепи… и вообще выволокли из каталажки. Ре-зо-лю-циями. Деньжата твои пошли на другое дело. Тоже, на пользу революционной… гидры. Тьфу, замололся. На пользу вообще.
— А где Тегран? — спросил Гончаренко.
— Кампанию ведет… против аннекций и катрибуций… на праве самоопределения… Толковая девушка! А ты что без дела-то? Путевку получил?
— Какую путевку?
— Эх ты, шляпа американская. А еще большевик.
— Да я не… не большевик.
— Как не большевик? Да ты что же, за капитал и вообще, а?
— Да нет. Не кричи так, Удойкин. Просто не успел еще записаться. Я хочу…
— Ну, это мы быстро… пойдем. — Удойкин потащил за собой Гончаренко к одному из столов. За столом, оживленно разговаривая, сидело трое солдат.
— Вот рекомендую. С точки пролетарской диктатуры… Билетик хлопцу.
Курносый и вихрастый солдат, державший в раскоряченных пальцах ручку, достал из ящика стола чистый бланк и начал что-то записывать в него.
— Хвамелия… какой части будешь?
Гончаренко ответил. Солдат записал ответ его в бланк. Его сосед, с лицом строгим и бородатым, размашисто подписал. Вручив карточку Гончаренко, он сказал:
— Ступай к председателю. Он подпишет, да заодно и потолкует с тобой, что ты за человек. Хоть ты и солдат, да много разной сволочи и в нашем брате есть.
— Это правильно, — поддержал его вихрастый солдат.
— Ну, что ты — дискледетируешь… парень денег дал, — отмахнулся обеими руками Удойкин.
— Я же не против… только пускай поговорит с товарищем Драгиным. Личность он неизвестная.
Удойкин снова махнул рукой, подхватил совершенно озадаченного приятеля, повлек его за собой по темному коридору и втолкнул в маленькую комнату. В этой комнате находились двое — мужчина и женщина.
— Товарищ Драгин… Вот солдат, который по сознательности класса, которые пролетарского происхождения — в солдатской шинели, можно сказать, за идею сознательности, которым…
— Перестань, Удойкин, — с досадой оборвал его мужчина. — Ну, чего огород городишь? Говори проще.
Удойкин смущенно замолчал.
— В чем дело? Вы, товарищ, в партию вступаете?
— Да, — ответил Гончаренко, — хотя мне очень хочется поговорить с вами.
— Хорошо, давайте поговорим. Вы откуда?.. Как ваша фамилия? Были на фронте? Хорошо. Ранены? Очень хорошо. Из ремесленников. Москвич. Женаты? Так, так — не женаты, значит. Что же вам, тов. Гончаренко, непонятно? О чем вы хотите спросить? Тегран, присядь, пока к телефону. Там через минуту дадут сводку из союза пищевиков… и кроме того, пожалуйста, сообщи Панфилову на сахарный завод, что через час мы выезжаем. Предложи Панфилову, чтобы дезорганизатора и мародера пока не выпускали с территории завода. Приедем — арестуем. Есть отзыв из совета. Кроме того, сообщи, пожалуйста во фракцию совета, чтобы вся фракция была в сборе — сегодня выносим недоверие меньшевистско-кадетскому президиуму совета. Они, проходимцы, задумали над нами расправу учинить. Нам нужно предупредить событие. Всем фабрикам и заводам и казармам, — чтобы провели резолюции недоверия. Кроме того, на утро созываем комитет… Вопросы… Вот, чорт… Куда же я задевал бумажку? Ах вот, Тегран, на. Кроме того, через час выслать товарищей для встречи и проводов раненых. Обслужить три эшелона, едущих на фронт. А вы, товарищ Удойкин, валяйте-ка на съезд трудового крестьянства. Хотя и армяне будут присутствовать, но если вы будете говорить по-русски, вас поймут. Только, пожалуйста, поменьше иностранных слов и всякой чепухи. Приучайтесь говорить по-русски.
Удойкин безнадежно покачал головой, развел руками и скрылся за дверьми комнаты.
— Ну, я вас слушаю, товарищ Гончаренко.
— Я хотел спросить… что такое революция… вот не понимаю я. С фронта только… И вот о партии как. Вот, растолкуйте. Тоже насчет войны.
— Хорошо. Я вам кое-что расскажу, а потом вы прочитаете пару книжек, и все станет для вас совершенно понятным. Вы не интеллигент какой-нибудь, у которого мозги всяким навозом напичканы. Вы Ленина почитайте. Ленин наш вождь. Лучше его никто не расскажет.
— А Керенский?
— Керенский — болтун и прислужник буржуазии. Видите ли, товарищ, о всяком человеке вообще нужно судить двояко. Что человек говорит и что он делает. Что я этим хочу сказать? А вот что. Вы из практики знаете войну. Она гнусна и безобразна. Словом, человеческая бойня. А возьмите буржуазный журнал, книжку, прочтите любой рассказ о войне — совсем другое. Героизм, красота, и некоторые даже вдохновляются и идут добровольцами.
Это — ложь о войне.
Также лжет о революции и о войне Керенский. Революция только началась. Рабочие и крестьяне ничего, кроме нищеты, не получили ни от войны, ни от революции. А Керенский ноет, что революция закончилась и что народ свободен, что капиталисты Терещенко и Родзянко — хорошие революционеры. Слышали вы?
— Да, слышал.
— Ну, вот. А о том, чтобы землю и фабрики разбойников Терещенко и Родзянко передать рабочим и крестьянам — ни слова. О том, чтобы дать власть рабочим и крестьянам — ни звука. Понимаете? Вот что я хочу сказать, когда утверждаю, что людей нужно судить не по словам, а по делам их. И вот на деле мы видим, что Керенский болтун и предает революцию.
— А что же хотите вы, большевики?
— Мы хотим, чтобы победила пролетарская революция. Сейчас у власти стоят капиталисты. Они защищают свои интересы, желая как можно больше заработать на войне и обнищании народа. А мы хотим, чтобы у власти стояли рабочие, крестьяне и солдаты. Чтобы власть принадлежали трудящимся. Капиталисты — хозяева всего имущества в стране. А мы хотим, чтобы хозяином земли, фабрик, банков, железных дорог, рудников стали сами рабочие и крестьяне, так как они обрабатывают землю, стоят у станка, работают под землей. Это раз.
О войне. Война истребляет народное имущество, бессмысленно уничтожает человеческие жизни. Она во вред трудящимся. Мы хотим, чтобы эту войну, ведущуюся в интересах кучки капиталистов, прекратить, и силы народные бросить на внутреннего врага, помещиков и капиталистов. Это два. Понимаете?
— Да, да, очень понятно.
— А в конечном счете мы, большевики, хотим переделать весь мир так, чтобы не было угнетателей и угнетенных, чтобы не было богатых и бедных, чтобы труд перестал быть человечеству в тягость, чтобы подлинная, а не лживая свобода свободного мирового коллектива трудящихся утвердилась на земле.
И мы хотим все это не только на словах, нет. Мы свои идеи проводим в жизнь. Для этого организуемся в партию, на манер армии, с дисциплиной. Вы, как военный, понимаете, что без дисциплины, без единства воли не только рабочий не победит, но и не сумеет драться с буржуазией.
— Ну, а как же всего этого достигнуть?
— Путем долгой и трудной напряженной борьбы. Войны не на живот, а на смерть. Или мы победим, или нас сотрут в порошок. А для того, чтобы мы победили, нужно разъяснять нашу правду рабочим, крестьянам, солдатам, — тем, кто угнетен более всех. Нужно организовывать их в партию, в профсоюзы, в свои боевые дружины. Нужно разоблачать наших врагов: буржуазию, ее прислужников, всяких Керенских, Львовых, меньшевиков и эсеров. Словом, нужно действовать, не покладая рук. Нужно драться, не щадя сил и жизни. Поняли?
— Хорошо понял.
— Ну, а раз поняли, так довольно. Остальное сами поймете. Вы были подневольным солдатом царской армии. Согласны ли быть свободным солдатом революции?
— Да… Только вы мне книжек дайте… О партии и революции.
— Вам их Тегран даст. А теперь вот ваш билет — подписал его. Читайте книжки. Вооружайтесь скорей. А там в работу возьмем вас.
Гончаренко, с лицом просветленным каким-то новым чувством, подошел к девушке. Тегран продолжала спокойно говорить в телефонную трубку, отчеканивая каждое слово, и только глаза ее, серые, сверкающие, жили и искрились огнем.
— Обязательно провести резолюцию… Сарикс сделает заявление. Вышлите депутатов на вечернее заседание совета. Через час позвоните, каково настроение. Резолюции проведите обязательно.
Гончаренко с наслаждением слушал ее речь, с небольшим кавказским акцентом.
В перерыве между разговором девушка сказала, показав Гончаренко на стул:
— Садитесь, товарищ Гончаренко. Подождите минуту.
И опять Гончаренко не удержался от широкой улыбки:
«Она помнит мою фамилию. Какая умная. Деловая»…
Открылась дверь. В кабинет вошел солдат на костылях, с лицом бледным и дергающимся у губ. Драгин поднялся с кресла и протянул вошедшему обе руки.
— А, здравствуй… здравствуй, Абраша. Ну, как дела в депо, в полку?
— Дела хорошие.
Человек сложил костыли, поставил их у стенки и уселся на стул.
— Дела отличные. В дивизионе меньшевики начали митинг с помпой. Солдаты маршевых рот хлопали им и кричали ура. А потом выступил я. Говорил немного. Сказал, что меньшевики — жулики и что офицеры обманут. Доказал, что дисциплина во вред солдатам. Сказал, что нужно кончать войну да расходиться по домам, если не хотите, мол, так же ходить на костылях, как я. Ну, а в заключение наши лозунги: «Земля крестьянам, хлеб голодным, мир солдатам».
— Ну?
— Вышло совсем другой табак дело. Как заревут мои маршевики: «Да здравствуют советы и большевики!» Аж перепонки в ушах чуть не полопалась.
— Ну, а резолюция как?
— Наша прошла. Клеймят меньшевиков позором. На фронт не поедут. А на станции, представь себе, оркестры музыки и теплушки и ораторы… Ха-ха-ха.
— А в депо?
— В депо просто умора. Бабушку революции ожидали. Ну, нас предупредили. Мы, по обыкновению, с рабочим поездом за три часа в депо приехали. Ну, ходим между рабочих. Простячки ведь, свои ребята. Разговариваем. Собрали митинг, а бабушки все нет. Рабочие уже начали посылать ее к чертовой бабушке. Наконец видим, к раскрытым воротам депо подкатывает салон-вагон и паровоз новенький — Б. С. А. И паровоз и вагон в цветах. Выползает бабушка, начальник дороги, комиссар Временного правительства. Шествуют. Митинг открыли.
Выступает бабушка. Шамкает: «Сыношки… все хорошо у нас… все отлично… только воевать нушно… а большевики не дают… мешают… я вот сколько лет в тюрьме шидела… а они даше меня не слушают…»
Ну, потом говорил начальник дороги и комиссар. Наконец, взял слово я. Начал, знаешь, мягко. И бабушку похвалил. Верно, мол, в тюрьме сидела. Уважаю. Только за что же она нас, большевиков, пакостит? Рабочие сами видят, кто для них ближе: мы или бабушка. И кто для бабушки ближе — рабочие или начальник дороги да прочие приспешники буржуазии. Мы, говорю, вместе с рабочими всегда, и на митинг в теплушках приехали. Нас, мол, рабочие знают, а бабушка в салон-вагоне… Тоже работница.
Да как брякну: выжила, мол, ты бабушка, из ума. Шла бы в богадельню, и так далее. Тут как захохочут рабочие. Ну, бабушка и комиссар с начальником шасть обратно в салон-вагон. А вслед им — улю-лю. Тут уж я разошелся.
— Ну, а резолюция?
— Единогласно нашу провели.
— Молодцом, Абраша. Золото ты просто, а не человек.
— Ну, брось, Драгин, захвалишь. Слушай. Погромщики действовать начали. Надо обратить внимание. Уголовных вместе с политическими выпустили. Вот и начинают орудовать.
— Хорошо. Поговорим на заседании. Кстати, Думу нужно арестовать. Тегран, попроси комитет гаража, чтобы автомобиль выслали…
— Кто такой Дума? — спросил Абрам.
— Дума? Просто легендарная личность. Однажды получил путевку как агитатор от совета. Выдал себя за большевика. Стал реквизировать у лавочников за свой риск. А иногда и похоже на то, что грабил. Его, конечно, исключили из агитационной комиссии. Но он мандат не сдал и на основе его продолжает вытворять свои делишки.
— Ишь ты!
— Сейчас он на сахарном заводе. Как, и следовало ожидать, выдал себя за уполномоченного совета. Бросил среди рабочих лозунг — раздать завод по рукам. А он чтобы был за главного каптенармуса.
— Ха-ха-ха! — рассмеялись Абрам и Гончаренко.
— Смеяться право нечего. Он заварил там такую кашу, просто беда, Ясно, дело не в Думе, Дума — дурак невозможный. Но за ним идут более отсталые рабочие. Администрация трепещет. Директор был у меня, плакался: председателя завкома — большевика избил. Арестовал заводского фельдшера и решил его казнить всенародно. Именно казнить. Якобы за изнасилование женщины. На милицию рассчитывать нам нечего. Арестуем сами.
— Ну, что ж, поедем, — сказал Абрам, — я таких гусей люблю ловить.
— Вся беда в том, что неизвестно, на заводе он или нет. Сейчас позвоню.
Прошла минута переговоров по телефону. Драгин нервно повесил трубку и сказал:
— Только что выехал на директорской коляске. Что же делать?
— Ну, встретим его на пути, не беда.
— Да ведь я его в лицо не знаю.
— Ну, возьмем кого-нибудь с собой, кто знает Думу.
— Я знаю Думу, — заявил Гончаренко.
— Откуда знаешь? — настороженно спросил Абрам.
— Лечился вместе в госпитале.
— Ну, вот и отлично.
— Пошли. У входа подождем машину. Тегран, мы будем в комитете часа через три, а может быть и четыре. Придется, как видно, провести на заводе митинг.
Новый четырехместный автомобиль зафыркал рывком взял скорость и помчался.
Мелькнули улицы города, дома, сады, пригородок, и шоссе зазмеилось по холмистому серому полю.
Абрам и Драгин, уткнувшись ногами в днище автомобиля, а спинами в мягкие стенки кузова, вели оживленный разговор. Абрам помахивал костылями, точно дирижерской палочкой. Драгин, при дневном свете пепельно-серый, морщинистый, сутулый, гладил то одной, то другой ладонью подбородок и хитро усмехался. Гончаренко, помня свою задачу, сидел вместе с шофером у руля и напряженно всматривался в лица встречных путников.
Погода стояла летняя, жаркая, ясная. Все холмы вокруг зеленели травой. А за холмами шли синие горы, рамкой окаймлявшие высокий горизонт. К запаху горелого бензина примешивались приторно-сладкие ароматы цветного луга.
Тщетно Гончаренко осматривал местность со всех сторон. Пусто было вокруг, а на дороге если и попадались одинокие редкие пешеходы, то это были исключительно местные загорелые крестьяне в чувяках и тюбетейках.
— Хорошо смотришь, Гончаренко? — спросил Драгин, стараясь перекричать шум мотора.
Гончаренко в отвес кивнул головой.
— Где же он запропал? Ведь скоро завод. Уж не повернул ли он назад? — рассуждал сам с собой Гончаренко.
Но вот его внимательный взгляд разглядел у далекого горизонта еле заметное, пыльное облачко. Облачко быстро приближалось и скоро выросло в окутанную пылью быстро мчавшуюся тройку. Седоков не было видно, но Гончаренко уже твердо был уверен, что это едет Дума.
— Едет, — громко крикнул он, довернувшись к Драгину.
— Нужно загородить дорогу, — приказал шоферу Драгин.
Шофер, солдат в шапке пилота, искусно заманеврировал машину и стал по середине дороги, загородив всякий проезд.
Тройка замедлила бег и встала. Кони бешено грызли удила и били копытами о камни шоссе. Бородатый кучер что-то кричал негодующе, размахивая в сторону шофера кнутом. Но за шумом мотора его крики не были слышны.
Тройка начала заворачивать назад, и тут Гончаренко увидел Думу. Дума сидел, развалившись в коляске, одной рукой обнимая какую-то полную женщину в пестром шелковом платке и в растрепанном платье, а другой придерживал стоявшую у ног четверть. На противоположном сиденьи лежал большой наполненный чем-то мешок.
— Он? — спросил Драгин.
— Да, Дума, — ответил Гончаренко.
Шум мотора умолк. Драгин вышел на дорогу, вынул из кармана своего френча браунинг, подошел к коляске, точно разминаясь, и сказал:
— Гражданин Дума. По распоряжению совета ты арестован.
— Брось баловать, — негодующе закричал Дума, сильно оттопырив толстые губы. — Не на такого напал, чтобы арестовать. Вот мой мандат.
Дума с важным видом небрежно протянул Драгину какую-то донельзя потрепанную бумагу, для прочности наклеенную на полотно.
— Ну, вылезай. Чего очки втираешь? — Драгин поднял браунинг в уровень лица Думы. Дума побледнел и слабым, прерывающимся голосом спросил:
— А за что?
— За грабежи и дискредитацию революционной власти. Ну, вылезай, что ли.
Дума отнял руку от женщины, которая равнодушно наблюдала всю эту сцену, и спрыгнул на дорогу.
— Кто эта женщина? Жена?
— Нет… Так, знакомая — с завода.
— А что в мешке?
— Сахар.
— Откуда достал?
— Рабочие дали.
— Мародер. Ну-ка, кучер, заворачивай.
Думу усадили в автомобиль. Когда машина зафыркав, тронулась в путь, Дума заплакал. Плакал он до тех пор, пока не заметил и не узнал Гончаренко. Тут лицо Думы передернулось злобой.
— А, так это ты, — громко сказал он.
— Да, это я, — нахмурив брови, ответил Гончаренко.
— Ну, хорошо, мы еще посчитаемся с тобой.
— Нам не в чем с тобой считаться.
А Драгин между тем говорил Абраму:
— Вот такие, как этот Дума — паразиты от революции. Я лично стою за то, чтобы их физически уничтожать.
Дума опять заплакал. Его топорное лицо вымокло от слез.
Прибыли на завод. Думу заперли на замок в одну из каморок заводоуправления. Вызвали председателя завкома и директора. Оба явились взволнованные. Директор, чуть не плача, умолял Драгина спасти их от Думы. А председатель завкома говорил:
— Этот Дума наделал делов. Рабочие хотят завод бросить. Решили было склады разорить, да кое-как охрана удержала. У нас свыше полмиллиона пудов сахару на складах. Ну, Дума предложил рабочим разделить сахар поровну, по тысяче пудов на человека, да и бросить завод. К чорту, мол. Ну, рабочие поддержали. — Работаем, работаем, — говорят, — а хорошей жизни не видно. Чтобы погулять, не видно. Правильный, мол, человек Дума. — Ну, а завод наш казенный — работаем на армию. Прямо беда!
— Хорошо, что приехал, — захлебываясь, говорил директор. — Через час фельдшера решили расстреливать и ни за что. Есть постановление общего собрания. Помочь надо как-нибудь. Пожалуйста. Ведь это же анархия. Ведь так работать нельзя.
Полное лицо директора заплыло потом.
— Хорошо. Пусть завком созовет митинг.
Речь Драгина рабочие прослушали внимательно. Но когда оратор коснулся Думы, то шум и гам поднялись невыразимые.
— Долой!
— Дума за рабочего! Давай Думу сюда!
— Где Дума?
— Только троньте Думу.
Когда шум утих, Драгин задал рабочим следующий вопрос: — За что фельдшера хотите стрелять?
Опять поднялся сильный галдеж.
— Сукин сын!
— Взятки брал!
— Плохо нашего брата лечит, а которые за деньги, тех лечил!
— Бабу изнасиловал — разве можно терпеть!
— Нельзя же так, товарищи, всем кричать, — продолжал Драгин. — Если верно то, о чем вы говорите, то нужно фельдшера арестовать и отправить в город. Там его будут судить и если найдут нужным, то и расстреляют. Если заслужил, конечно. Хотя теперь смертная казнь отменена. А то что же это такое — без суда и следствия казнить самосудом. Этаким манером сегодня фельдшера расстреляете, а завтра на другого наговорят — и другого расстреляете. Так же нельзя. Революция против самосудов.
— Ну, говори там, — крикнул кто-то из толпы.
— Давайте выберем комиссию. Из вас самих. Пусть комиссия выяснит. Пока собрание будет итти, товарищ Абрам, вот этот — то фронтовиков действующей армии, будет говорить вам, а комиссия тем временем все и выяснит. Согласны?
Рабочие согласились. Выделили комиссию. Драгин, пошептавшись с Абрамом, подозвал к себе Гончаренко и сказал:
— Пойдем с тобой. Будем присутствовать на комиссии.
На ходу Гончаренко спросил:
— А скажите, товарищ Драгин, почему, если человек действительно такой, как Дума, негодяй, почему его не расстрелять тут же?
— Нам, большевикам, чужды такие приемы. Мы против смертной казни в принципе. Против потому, что человек не родится негодяем, а становится им в результате влияния обстановки и общества. Вот в том-то и задача, чтобы переделать эту обстановку. Так переделать мир, чтобы не было нищеты и невежества, тогда перестанут формироваться негодяи. Конечно, другое дело, если такие типы мешают революционной борьбе. Тогда… об этом можно будет говорить. И революции без насилия не обойтись. Но это печальная необходимость. На насилие нужно отвечать насилием. Но казнить человека в такой обстановке просто глупо. Нужно все выяснить. Потом ведь у власти не мы, рабочие и крестьяне, а буржуазия. Этот самосуд свалят на большевиков, раздуют в газетах. И могут повредить нашему делу.
— А как же бороться с такими?
— Можно посадить в тюрьму. И наконец важнее, если фельдшер действительно виноват, устроить над ним открытый суд. Чтобы другим не было соблазна.
Комиссия заседала в кабинете директора. Вызвали обвиняемого. Фельдшера привели под конвоем. Это был человек лет сорока, в рыжей щетине на сизых щеках.
— Настоящее кувшинное рыло, — шепнул Драгин.
Начался допрос. Фельдшер, прерывающимся от страха голосом, клялся и божился, доказывая, что он ни в чем не виноват.
— Господа, ну, разве я не понимаю. Посудите сам… Ни в чем не виноват, видит бог.
Драгин предложил вызвать потерпевшую. Комиссия, трое пожилых рабочих, охотно согласились с ним. Пока шли минуты ожидания, фельдшер плакал, стонал и вдруг тоненьким бабьим голосом завыл:
— Ай… не виноват. Ой-ой… Взятки брал, сознаюсь… Уууу… Ай! Нынче трудно… и — и-и-и… Семья большая… А в этом не повинен… У-у-у-у!
Его не пытались успокаивать.
Наконец явилась долгожданная потерпевшая. К удивлению и комиссии и Драгина с Гончаренко, это была старуха лет под семьдесят. Еще не дряхлая, но тонкая, как доска, со сморщенным, точно печеное яблоко, высохшим лицом.
Фельдшер, все еще продолжая всхлипывать, указал рукою на нее и, обращаясь к Драгину, сказал:
— Ну, господа… Ну, кто же польстится?
Потерпевшую попросили рассказать, как и что было. Старушка присела на стул, пожевала сморщенными губами.
— Болела я, болела, — начала она дребезжащим голосом. — Чтой-то поясницу ломит. Вот и пошла к ему, к фершалу. Он меня ощупал, родименькие, говорит — ложись на стол. Я, по глупости, легла, а самой страсть как боязно. И вот, милые мои, чувствую, как это он сует… господи!
— Чего сует-то? — строго спросил один из членов комиссии.
— Известно… Чего еще совать… Я как сорвалась, родименькие, да как заплачу. Вот тут и народ сбежался. Вот уж, милые мои, как напугалась, не приведи владычица.
Комиссия недоумевала.
— Ну, что скажешь ты? — повернулся председатель комиссии — один из рабочих в больших усах, к фельдшеру.
— Да что скажу я, — уже перестав всхлипывать, ответил фельдшер. — Не виноват. Вижу, женщина, действительно, больная. Я хотел освидетельствовать. Взял зеркало. А она как сорвется, — известно, дикий народ.
— А не вспомнишь, матушка, было что у фельдшера в руках?
— Как же, было. Это он верно — зеркало было. Инструменты разные.
— Ну, видишь, бабушка, — сказал Драгин, — он тебя лечить хотел, а ты испугалась и напраслину на человека развела. А его теперь смерти предать хотят.
Потерпевшая сильно побледнела и с причитаниями стала просить комиссию не губить зря христианскую душу. Ее кое-как с большим трудом успокоили и вывели.
— Ну, — подытожил работу комиссии Драгин. — Фельдшер в изнасиловании не виноват. Это доказано. Виноват же он во взяточничестве. За это мы его арестуем и отправим в город. А пока поспешим на митинг.
Комиссия подоспела как раз к концу речи Абрама.
— Сахар, — народное имущество, — говорил Абрам. — Вы, рабочие, должны быть сознательными революционерами и безусловно дадите отпор воришке Думе, а за одно и тем несознательным, кто идет за ним. Контрреволюции выгодно, чтобы в стране не было никаких запасов, чтобы завод стал. Но мы не хотим и не допустим этого. Армия недоедает, я она надеется, что вы будете стоять на защите ее и своих интересов. Поэтому я, товарищи, предлагаю вам следующую резолюцию.
Рабочие дружно захлопали в ладоши. Резолюцию приняли единогласно.
Затем один из членов комиссии рассказал подлинный смысл истории с фельдшером и старухой. Поднялся оглушительный хохот. Наконец, когда рабочие успокоились немного, Драгин взял себе слово.
— Действительно, смешно. А могло бы быть плохо. Но хорошо то, что хорошо кончается, товарищи, — сказал он. — Воришку Думу арестуем, как самозванца, использовавшего подложный документ, как принуждавшего к сожительству с ним работниц. Согласны?
— Согласны!
— Расстрелять Думу!
— Дайте его нам, мы с ним рассчитаемся, — ответили хором многие голоса. А один зычный бас, покрывая все остальные, добавил:
— А что Глашка… что путалась с Думой, так ее и принуждать не нужно — сама лезет.
— Ну, стрелять в Думу не будем, — возразил Драгин. — Там что суд решит. А фельдшера арестуем, как взяточника.
— Правильно.
— Арестовать.
— Он сам сознался, — продолжал Драгин, — что брал взятки. Правда, он при этом ссылался на бедственное положение семьи. Мы увезем их с собой.
— На этом митинг разрешите…
Но закончить митинг не дали.
— Зачем увозить-то… фершала?
— Не надо увозить. Один он у нас.
— Кто ж лечить-то будет? Несправедливо это.
— Не надо.
— Правильно.
— Хорошо, товарищи, а что же вы с ним хотите сделать? — спросил Абрам. — То стрелять хотели, а то и арестовывать не надо.
— Вот так.
— И не надо.
— Чего там, понимайте с толком.
— Помрем от болести без фершела. Можно рази?
— Набить бы ему морду — фершалу-то. Да и конец делу.
— Выговор объявить от общества.
— Выговор объявить хотите, — подхватил выкрик Драгин. — Так, что ли, товарищи?
— Да… Выговор, и будя.
— И всыпать бы ему — да выговор.
— Голосую. Кто за выговор, поднимите руки.
— Над толпой вырос лес рук.
— Х-м… единогласно. Ну, будь по-вашему. Особенных преступлений за ним не числится.
Вдруг самый передний рабочий, седоусый старик, смело выступил вперед и, обращаясь к толпе, громко сказал:
— Выговор! — это правильно. А в случае чего, так ребра посчитаем. Токо давайте постановим, братцы… и если нужно паек увеличим фершалу, чтобы не брал взяток а равно всех лечил.
— Правильно, увеличить паек!
Это дополнение приняли также единогласно. На этом митинг закрыли.
«Милый Викторушка!
Мне так хочется называть вас, и, пожалуйста, не дуйте губы. Вы хотя и господин поручик, но для меня просто милый мальчик. Расстояние скрашивает…
И отсюда, из далекой Ялты, где море солнца и солнечное море так хорошо, что и вы мне кажетесь славным и милым.
Когда мы стояли в Арамыше — помните вечеринку… Вы так неплохо играли серенаду Гуно. И мне тогда стало жаль вас в первый раз… А теперь вы, мой милый Викторушка, офицер, и мне ни капельки не жаль вас. Теперь вы мужчина и защитить себя сумеете. Кому вы теперь играете серенады? Наверное, забыли меня…
Вы снились мне на-днях. Выл полдень. Я лежала на террасе, смотрела на море, на дымный Ай-Петри и заснула. Приснились вы, мой рыцарь.
Но я не верю в любовь с первого взгляда. Вы увлекаетесь… Пройдет время, и вы увлечетесь другой. Что вы нашли хорошего во мне? Бедная сестра милосердия и только. Скажите, ну что?
А здесь так хорошо. Какие цветы… Море, тепло.
Я стала бронзовой, как негритянка. Жаль, что нет вас. Вы бы сыграли мне серенаду, я так ее люблю…
Пишите же, милый Викторушка. Мне скучно.
Сергеев в десятый раз перечитывал это письмо, стараясь угадать, что думала Анастасия Гавриловна, когда писала эти бисерно мелкие строчки. В эти минуты он любил ее со всем пылом страсти, жаждал видеть ее, быть с ней.
«Она написала «Милый Викторушка». Любимая! Если бы ты знала! Всю жизнь готов отдать тебе».
За окном уже вечерело. Номер гостиницы, в которой проживал Сергеев, купался в лучах заходящего солнца. В номере царил беспорядок: неубранная постель, разбитая бутылка на полу, всюду окурки, разбросанные по стульям и дивану сапоги, сабля, рейтузы, кусок мыла, сверток с хлебом.
Сергеев сидел у стола. Перед ним лежал чистый ласт бумаги и грудка исписанных листов. Сергеев писал ответное письмо, точно большую повесть. Вот уже около десяти страниц было исписано его ровным, мелким почерком, но ему все казалось, что основное не было сказано. Он морщил лоб, сызнова перечитывал пахнувшее сиренью письмо и продолжал писать.
«… Я так люблю вас, Анастасия Гавриловна, Вы для меня дороже жизни. Так жду. Неужто я не достоин вас? Вы ведь должны же полюбить меня в конце концов. А если б это было? Мы бы начали новую жизнь вместе.
Мне больно, когда я подумаю только, что вы опять будете там на позиции, в грязи… Довольно мук… Нет, вы должны быть моей. Приезжайте скорей же. Я жду вас, жду, жду».
Стоявший возле настольный телефон вдруг зафыркал, как простуженный, и хрипло затрещал. Сергеев снял трубку.
— Алло.
— Виктор Терентьевич?
— Да, слушаю.
— Говорит Преображенский. У нас тут маленький вечер. Приходите — есть дело.
— Хорошо, кто будет?
— Приехал ваш знакомый, полковник Филимонов. Будет из штаба армии один очень влиятельный. Много интересного. Знаете, какой ужас: в штабе решили признать революцию, и сам главнокомандующий фронтом послал приветственную телеграмму на адрес Временного правительства.
— Вон что!
— Приезжайте!
— Через полчаса буду.
Полковник Преображенский, командир запасного стрелкового полка, квартировал в собственном доме, густо заселенном офицерами всех служб и рангов.
Со дня переворота Преображенский умело владел своей начавшей революционно бродить войсковой частью. В первый же день, как только были получены телеграммы об отречении царя в пользу брата и об отречении Михаила в пользу Думы, он по собственному почину созвал полковой митинг. Долго и красиво говорил солдатам о гнилом строе царизма, который заслуженно рухнул, о своих революционных заслугах, именно о том, что его выгнали за грубость из гимназии, о многом еще, и в заключение о необходимости поддержания воинской дисциплины и войны до победного конца.
Солдаты его качали на руках, а затем, когда состоялись выборы в совет рабочих, крестьянских, казачьих и солдатских депутатов, то, наряду с другими офицерами, провели: в совет. В совете он вошел во фракцию кадетов и считал себя идейным и партийным.
В его квартире почти всегда происходили какие-нибудь заседания или вечеринки. Выписавшись из госпиталя, Сергеев был временно назначен в его полк на роту, обласкан Преображенским и приглашен на одно из заседаний фракции совета. После этого заседания Сергеев вошел в организацию и получил постоянный совещательный голос в городском совете.
«Политическая обстановка накаляется. В войсках идет брожение. Приказ номер первый об отмене титулования поставил нас, офицерство, в ложное положение… Бессмысленный приказ. Что-то будет? В совете большевики на каждом шагу устраивают гадости, безобразия, нужно положить предел», — так думал Сергеев, продвигаясь по шумной главной улице города.
Вот и двухэтажный особняк Преображенского, украшенный национальным флагом в красной перевязи. Сергеев смело нажал кнопку звонка. Двери тут же открыли. Встретила его жена Преображенского, несколько полная шатенка, миловидная, игривая.
— А, Ричард-Львиное сердце. Заходите, милый. Мы все заждались вас. Ну, что не влюбились еще в кого-нибудь? Ха-ха-ха!
— Влюбился.
— А в кого же, если не секрет.
— В вас, Тамара Антоновна, — шутливо ответил Сергеев, снимая фуражку.
— Милый, — услышал он в ответ. — Я же вас давно люблю. Давала вам это понять, но невнимательный, не замечали. Не смейте рано уходить… Слышите?
Сергеев растерялся, а женщина звонко захохотала, ударила его слегка пальцем по губам и убежала в глубь дома.
— Вот так почтенная… Тамара Антонова, — прошептал ей вслед смущенный, но тем не менее обрадованный Сергеев. — Значит, все же я могу нравиться и далеко недурным дамам. Ах, чорт возьми!
В дверях Сергеев столкнулся с самим Преображенским, солидным, упитанным офицером типа армейского доктора, седовласым, в пенсне.
— А, наконец-то, дорогой Виктор Терентьевич, — бросился полковник к нему навстречу. — Нехорошо так долго заставлять ожидать друзей. Уж не заамурничались ли вы случайно?
Сергеев покраснел.
— Ничего, батенька, Молодость требует своего. Вот будете таким, как я — тут уж не до хорошеньких девочек. В пору с супругой сладить. Да, старость — не радость.
«Плохо ладишь, как видно» — неожиданно для себя подумал Сергеев.
— И потом, — продолжал Преображенский, — хочется послужить родине и свободному народу, так сказать, хе-хе. Ну-с, пойдемте, пойдемте, нас уж ждут.
В гостиной, роскошно обставленной мягкой мебелью, коврами, пальмами в бочонках, задрапированных в красное, роялем в кремовом чехле, за столом сидело пять человек. На столе стояли крошечный самовар, сухарница с печеньем, три больших вазы с вареньем и сиропом, несколько пустых и наполненных дымящимся чаем фарфоровых чашек.
Сергеев сделал общий поклон и сел неподалеку.
— Нехорошо, батенька, — раздался чей-то укоризненный голос. — Нехорошо. Уж крестного стал забывать. Можно сказать, произведение моих рук, господа. Ведь это я произвел его в поручики, а он и не узнает.
Сергеев, покрасневший до корней волос, подошел к говорившему и пожал ему руку. Перед ним сидел, развалившись в кресле, полковник Филимонов. Тот же сливой нос, те же в мешках глаза.
— Ну, как живем, поручик?
Сергеев начал рассказывать о себе. Филимонов одобрительно слушал его и ласково улыбался. Где-то послышался звонок. Преображенский заторопился к парадной двери.
— Идет, идет! Это он, господа.
Все в ожидании замерли. Быстро раскрылась дверь, я в комнату вошел высокий, стройный офицер в погонах капитана штаба. Голова его, от затылка до подбородка, была начисто выбрита, большой с горбинкой нос, насмешливый рот, играющие ресницами глаза — сразу приковывали к нему внимание.
— Здрасте, господа, — сказал он громким баритоном. Поочередно пожал всем руки, при этом щелкал, звенел шпорами и рекомендовался: — Капитан штаба его высочества, граф Лисовицкий… Приятно.
Все уселись на прежние места.
— Какие новости, ваша светлость? — спросил Преображенский, заглядывая гостю в глаза. — Мы тут как в дремучем лесу живем.
— Ах, прошу, полковник, без титулов. Теперь они не в моде. Называйте просто, по приказу: господин капитан.
— Да мы уж тут, у себя, по старинке… Не правда ли, господа?
Сергееву было приятно чувствовать себя равным в компании графа, но он тем не менее в свою очередь услужливо кивнул головой и сказал:
— Ради бога.
— Ну, как угодно, господа, — пожал плечами граф. — Вы спрашиваете о новостях. Пренеприятные новости. Как уже знаете, проклятые аршинники и самоварники, употребляя бессмертное выражение Гоголя, вместе с чернью несколько месяцев назад свергли его императорское величество. Это ужасно. Мы выжидали, правда; штаб все это время молчал. Но теперь мы идем к анархии, так думает штаб.
Все присутствующие переглянулись.
— Да-да! Идем к анархии. Ведь это ужас, — солдаты перестали отдавать честь. Грубиянят. Не хотят воевать. Поймите, не хотят воевать! Зараза пробивается на фронт, хотя мы ее всемерно не допускаем туда.
— Э… э, — закачал головой полковник Филимонов. — Плохо не допускаете. Уже у меня, в боевом позиционном полку — понимаете, в боевом, — арестован большевик. Идет страшное брожение.
— Разве? Ну, вот видите. Его высочество, великий князь Николай Николаевич рвет на себе волосы… Это ужасно, но мы его, как умеем, успокаиваем, так как мы убеждены, что скоро русский народ захочет снова царя. Вот увидите…
— Нет, граф, народ недоволен и вряд ли захочет старого царя. Теперь с его величеством кончено. Но нужно быть начеку, разумеется, хотя монархия и разбита навсегда.
— Нет, монархия если и разбита, то не добита. Она не будет, поверьте, добита. В самом русском народе есть что-то такое монархическое… В русской душе заложены основы монархизма.
— Ну, там посмотрим, — уклончиво ответил Преображенский. — Трудно гадать… Там увидим. Мы все, конечно, были бы счастливы… А пока, к сожалению, налицо рост революции.
— Революция! Какое мерзкое слово, — недовольно пробурчал полковник Филимонов. — Не было моего полка в Петербурге, я б им задал революцию.
— Да, да, — поддержал его граф. — Именно, не было надежных частей. Его высочество Николай Николаевич говорит то же. Кстати, полковник. Мы не забыли там, наверху, о боевых орлах, каких вы представляете собой. Могу под строжайшим секретом сообщить, что у нас новый генерал Н-ского корпуса.
— Кто это? — потупившись и покраснев до ушей, спросил Филимонов.
— Вы, ваше превосходительство.
— Что вы… Ах, разве? Благодарю, благодарю. Буду иметь счастье лично принести к стопам его высочества свои горячие, истиннорусские, верноподданнические чувства.
— Его высочество, великий князь Николай Николаевич просил передать, что будет всегда рад видеть вас, генерал, у себя.
— О-о-о-о! — протянул только одну букву Филимонов. — Что же мы, господа… Ксандр Феоктистович… Как бы это вспрыснуть!
— Успеем, успеем. Нужно вначале поговорить о деле. А потом можно будет, хотя бы у меня или в ресторане.
— Но в ресторане трудно достать.
— Ничего, достанем. Итак, господа, здесь все свои. Давайте, мы обсудим следующее: скажите, граф, письмо у вас с собой?
— Да, вот оно.
— Так. Передайте прочитать господам офицерам, — говорил Преображенский, закуривая папиросу: — здесь у нас самое лучшее в офицерской среде гарнизона.
— Конечно, конечно, — сказал граф, почему-то ласково зажмурив глаза.
— Итак, господа, — начал говорить Преображенский. — Я уже имел счастье познакомиться с письмом. Вы можете между делом ознакомиться с ним. Но разрешите мне информировать вас.
— Революция не только свергла царя, это было бы полбеды. Есть лучшие представители царской фамилии, законные претенденты на престол. Дело не в этом. Революция разлагает армию, этого допустить мы никак не можем. Армия — опора страны и царского дома. Пусть всякие болтуны фиглярничают на политической сцене, пускай себе они думают, что делают революцию. А армии мы не дадим. И армия со временем заставит их замолчать.
— Браво, браво! Верная мысль, полковник, — одобрил Лисовицкий.
— У нас нет еще настоящей революции, — продолжал Преображенский. — Но мы знаем ей цену на примере хотя бы французской революции. Мы не дадим грабить себя. Мы не сложим нашу славянскую гордость к ногам грязных жидов и колбасников немцев. Труд огромной важности падает на нас, на благомыслящие элементы армии, на истиннорусских людей.
— Мы должны организоваться. Начало этой организации уже заложено нашим высоким патроном, его высочеством.
Полковник помолчал.
— В чем задача? — затягиваясь дымом, говорил он. — Нужно использовать революцию так, чтобы она пошла на благо страны и прогрессивных слоев народа, а не создала бы анархии. Поскольку настоящая власть, то есть Временное правительство, за наступление, за Дарданеллы, за оборону страны, за великую славянскую державу, поскольку оно целиком воспринимает наши лозунги, мы поддерживаем Временное правительство, разумеется, до поры до времени, потому что нам, истиннорусским, даже буржуазная республика не нужна.
Поскольку в советах есть и за и против, мы поддержим определенную сторону. Пока мы не создадим перелома в настроениях бойцов, можно итти даже на обещания. Там видно будет, что можно выполнить, а что можно забыть. Но наряду с этим нужно нам влиять на говорунов из Временного правительства. Требовать введения сызнова смертной казни. Без этого не обойтись. Наши ближайшие задачи этим в основном исчерпываются. Таковы директивы ЦП партии. Практически же нужно немедленно перестроить фронт, ненадежные части заслать в Персию и повести усиленное наступление. Нам нужна армия дисциплинированная, как встарь, нужно организовать в стальной кулак офицерство, и революцию мы обуздаем. Теперь можно прочитать вслух, что нам приказывает его высочество.
— Он пишет то же, что вы сказали, Ксандр Феоктистович. Я писал под его диктовку.
— Так прочитаем, господа.
— Мы уже все успели познакомиться с письмом, пока вы говорили, — хором заявили присутствующие.
— Ну, что ж. Не будем читать.
— Послушайте меня, старика, — сказал Филимонов. — Попомните мои слова. Не я буду, если в недалеком будущем шея у революции не будет свернута направо.
— Браво, браво!
— А теперь, господа, позвольте, — продолжал Филимонов. — Позвольте заявить, что довольно умных разговоров. У меня такая радостная новость, я так осчастливлен, — не забыли старика. Я так благодарен вам, граф. Я просто именинник, друзья мои. Ну, кто из вас не сжалится над стариком… Не откажите, Ксандр Феоктистович, не сердитесь. Господа, я забираю вас всех и вас, полковник, вместе с чадами, домочадцами и с супругой вашей. Едемте в ресторан.
— Лучше бы без супруги, — заявил Преображенский.
— Что, что ты сказал? — послышался женский голос из-за дверей. — Так-то ты, милый муженек, заботишься о своей женушке.
Вошла Тамара Антоновна. Преображенский покраснел.
— Прости, душенька. Но ты ведь жаловалась на мигрень.
— Ничего, это прошло. Дома же я одна не останусь.
— Мадам… Тамара Антоновна, сделайте мне старику честь, не откажите, прошу.
— Ах вы милый, милый полковник. В вас так много юности и задора…
— Ах, что вы!
— Могу разве я отказаться! А вы поручик, Сергеев, с нами, надеюсь?
Сергеев в ответ щелкнул шпорами.
— Минуточку, господа, сейчас вызову автомобили, — сказал Преображенский.
— Упьемся шампанским. Все-таки странно: производства нет, а шампанское везде есть.
— А если не будет?
— Достанем, знаю, где достать. Его было вдоволь при его величестве, и про запас осталось много. Но, поверьте, при настоящей свободе скоро и воды не достанем.
В одиннадцатом часу ночи Сергеев вернулся к себе. Он бы пьян и сильно хотел спать.
Компания полковника Филимонова сильно навеселе из ресторана отправилась на квартиру Преображенских, как выразился полковник, «дать заключительный аккорд».
Сергеев воспользовался этим моментом и незаметно улизнул к себе.
Не зажигая света и не раздеваясь, он прилег на диване. В голове его шумело, и казалось ему, что диван, вместе с его усталым телом, то падал куда-то в бездонную пропасть, то легко и плавно вздымался по спирали ввысь.
Гостиница еще не спала. Разные звуки — и человеческая речь, и пение, и стуки, и звонки — просачивались в номер. А за стеной у соседа, полкового интенданта, как видно, шел кутеж. Слышались звуки хорового пения, звон бьющегося стекла и раскатистый, басовитый голос самого интенданта.
Сергеев начал дремать.
Вдруг послышался нерешительный стук в дверь его номера. Сергеев быстро вскочил с дивана, повернул выключатель и сказал:
— Войдите.
В комнату торопливо вбежала Тамара Антоновна. Полные щеки ее горели двумя алыми розами. Расширенные глаза странно блестели и искрились.
— Тамара Антоновна, — только нашелся сказать изумленный Сергеев.
— Ну и приветливый хозяин, нечего сказать. Что же вы не пригласите присесть? — Не дожидаясь приглашения, она сбросила с себя манто, поправила прическу и уселась на диване.
— Грязно же у вас. Никогда не подметают?
— Это так… просто… — пробормотал Сергеев.
— Ну? — Преображенская посмотрела на него. — Невозможный беспорядок, друг мой, у вас. Но что же вы стоите? Садитесь. Да не на стул, а сюда, на диван.
— Тамара Антоновна!
— Ну что, мой милый? — Горячая, мягкая рука прикоснулась к его груди. Кровь забурлила. Вспыхнуло страстное желание.
— Что, мой мальчик?
Сергеев обнял и поцеловал женщину.
— Милый, закройте окно… и погасите свет… Да… Снимите, пожалуйста, телефонную трубку.
…Она ушла, когда за окном уже посветлело зеленоватой рассветной мутью. Сергеев лежал, точно раздавленный. Он казался самому себе грязным с ног до головы. До этой ночи он не знал еще женского тела и страсти. К физическому отвращению примешивалось чувство нравственной боли, точно какая-то огромная незаслуженная обида, боль непонятной тоски по чему-то невозвратимо утраченному, — все смешалось в его сознании в темный, тяжелый клубок.
— Ах что я… Что думал… И в этом любовь? Как буду любить Анастасию Гавриловну? Я недостоин… Недостоин.
Сергеев лег ничком на диван и накрыл голову подушкой. Но от подушки шел крепкий запах жасмина, «ее» любимых духов. Сергеев с силой отбросил подушку в сторону.
Синий вечер с месяцем-караваем навис над городом.
Гончаренко шел на заседание совета. Мысль его напряженно билась над событиями последнего времени.
За эти дни случилось много нового и занимательного.
Из-под ареста бежал Дума и исчез бесследно, как в воду канул. Как он бежал и куда исчез — никто не знал.
Виделся он два раза с Марусей. Она созналась ему, что бросила службу в госпитале и пошла по рукам. На вопрос Гончаренко, почему она это сделала, не ответила. Требовала, чтобы он жил с ней, грозила, плакала и, успокоившись, просила денег и денег. Получив деньги, она осыпала его площадной ругатней и уходила. Гончаренко чувствовал себя скверно, когда вспоминал о своей связи с ней.
В команде выздоравливающих он попал в отличную товарищескую среду. В числе солдат было много эсеров и большевиков. Даже взводный и фельдфебель имели партийные карточки. Временами помещение команды выздоравливающих превращалось в политический клуб. Ни о какой другой дисциплине, кроме товарищеской, не могло быть к речи. Солдаты жили на военной службе в казармах, как у себя дома. Митинговали, уходили и приходили когда кто хотел.
Председатель партийного комитета большевиков приблизил Гончаренко к себе. Ввел его в курс всей работы и задач. Уже Гончаренко не мучили недоуменные вопросы. Он хорошо уяснил себе, что основная задача — это борьба за войско, за вооруженную силу, а затем восстание, пролетарская революция.
Обо всем этом вспоминал Гончаренко, идя в совет.
В помещении совета было пусто. Гончаренко, побродив по комнатам большого дома, случайно набрел на заседание какой-то комиссии из трех человек. В числе заседавших находился Удойкин. Своим богатырским видом, зычным голосом он, как солнце на ясном небе, выделялся из всех. Гончаренко постоял у дверей, слушая, как под аккомпанемент колокольчика назойливо жужжал голос председателя, человека похожего на монаха или скопца.
Но больше всех и громче всех говорил Удойкин.
— Мы… с классовой точки — смотрим на корень… потому гидра распускает свои прииски капитала. Зачем же, агитационная комиссия… зажав сердце в кулаке, а? Чтобы культуру сеять против капитализмы и совет выбирать? Верно. Правильно. Мы, как артиллеристы знаем. Бери прицел в вилку. А земли крестьяне получили. А помещики… А помещики — хозяева на деревне. Поезжайте-ка, да поговорите с крестьянами. То-то. Разве ж мы защитники для деревни? А? Где же солидарность мирового пролетариата, который в оковах… мы за или против?.. Пять советов выбрали, а сел-то тридцать два, не считая хуторов. Народ, хоча и Азия, но крестьяне. К тому же есть русские, если вы за нацию… Диликтиву надыть резалюцией…
— Товарищ Удойкин, — назойливо пришептывал председатель. — На что же это похоже: господи, он думает, что наша агиткомиссия выше власти Временного правительства. Боже мой, ведь чорт знает что!
— Власть по местам, — и крышка, — вставил с места Удойкин.
— То есть власть на местах, хотите сказать вы, товарищ Удойкин. Боже мой. Он говорит — власть на местах. Так это же комиссары Временного правительства — власть на местах. Наконец, куда ни шло, в целях вовлечения трудящихся масс, это дело советов, как совещательного органа при Временном правительстве. Но постольку, поскольку функции нашей комиссии, дорогой товарищ Удойкин, входят согласно положению соответствующих инструкций, распоряжений…
— Ничего вы не понимаете.
— Ну как же ничего. Это же наша идея — агиткомиссии. Меньшевики, то есть мы, выдумали секцию с целью заниматься культурно-просветительной работой раз — и следить… понимаете, следить за капиталистическими тенденциями по формуле…
— Довольно, товарищ, нужно не болтать, а дело делать, — недовольно проворчал третий член комиссии, молодой бравый военный. — Ну, чего там: по мысли… по мысли. Товарищ Удойкин — эсер. Он предлагает организовывать советы. Он стоит за передачу земли крестьянам, через советы. Это правильно. Мы, большевики, то есть я, как представитель, поддерживаем. Понятно, кажется? Или вы хотите, чтобы я… чтобы заговорила масса.
— А я? — тревожно спросил председатель.
— Вам, как меньшинству, нужно проводить и голосовать наши предложения для солидарности и контакта.
— О, боже мой… я ведь всегда готов итти на соглашение. Но вы подменяете идею… Вы…
— И потом, товарищ, — прервал председателя Удойкин, — где туманные жизни с фонарем — насчет сотворения миров и прочих Гималаев. В плане есть Гималаи — есть. Что за прииски, и козни, — где Гималаи? Который раз и навсегда…
Председатель слушал Удойкина, жевал тонкими губами, хватался за голову, раскачивая ее в стороны, как от сильной зубной боли.
— Нечего слушать Удойкина, — раздался чей-то голое над самым ухом Гончаренко. Перед ним стоял улыбающийся Драгин. Гончаренко горячо пожал ему руку.
— Удойкин, когда говорит, то мелет ерунду, — сказал Драгин. — Хотя меньшевикам очень полезно его слушать. Он обязательно своим красноречием и напористостью угробит председателя-меньшевика. Честное слово, на моих глазах человек сохнет.
— А почему Удойкин у эсеров, а не в нашей партии?
— Тут двояко можно объяснить. Во-первых, вдумайтесь в название партии. Тут тебе сразу и социалист и революционер. Лучше ничего не придумаешь. А у нас, знаете ли, и слово-то заграничное: социал-демократ — большевик. И непонятно и далеко не звонко. Ну, а кроме, этой внешней причины, нужно думать, что Удойкин раньше столкнулся с эсерами и поэтому попал к ним в организацию. Ну, да это не беда. Числится он эсером, а тяготеет к нам. Деревня сшибает его на большевизм. А мы не мешаем и не спешим тащить его в организацию. Он нам полезен. Информирует нас, что думают делать и делают эсеры. Да что же мы стоим? Давайте пойдем в зал, посидим там.
Наверно, уже кое-кто из членов совета пришел.
Едва только Драгин показался в комнате заседаний совета, как его тут же окружило больше десятка людей.
— А, Драгин, здравствуй, — говорил человек, черный, как жук, с восточным акцентом речи. — Как всегда первый.
— Люблю аккуратность.
— Не так аккуратность, как агитнуть любишь перед заседанием.
— И это люблю. А вот вы, меньшевики, даже агитировать-то не умеете. Весь ваш досуг ухлопываете на согласование своих действий с буржуазией.
Компания, окружив Драгина, сдвинулась со скамьи и уселась в кружок.
— Ну насчет согласования — это демагогия. Как это вы, большевики, не можете понять то, что раз революция в России буржуазная, и раз без развития капитализма и создания кадров рабочих и крупной индустрии не обойтись, как вы не понимаете, что нужно поддерживать буржуазию?
— Мы-то думаем, что ждать с революцией нечего. Что обойтись можно и без дальнейшего развития капитализма в России. Вот когда пролетариат получит власть в свои руки, — а получит он ее тогда, когда возьмет ее сам, свергнув буржуазный порядок, — тогда, и промышленность и рабочий класс быстро разовьются.
— Старая ваша песня. Вы не свободны. Вы в плену у идеи диктатуры пролетариата. Вы не можете видеть действительность так, как она есть.
— Милый мой, — Драгин потрепал собеседника по плечу. — Уж чья бы корова мычала, а ваша и меньшевистская молчала. Кто как не вы находитесь в плену у буржуазии, трещите звонкими словами, как сороки, а на деле прислуживаете капитализму.
— Опять демагогия.
— Нет, не демагогия. Вот послушайте. Мы, большевики, как раз действуем свободно. Мы хорошо знаем то, что вы давно уже позабыли или не знали вовсе. Мы исповедуем великие заповеди наших учителей — Маркса и Энгельса.
— Очень сомнительно.
— А вы не сомневайтесь, а слушайте. Что такое свобода? По-купечески свобода — это делай, чего моя нога хочет. А по-нашему — свобода есть осознанная необходимость. Для того, чтобы человечество вышло из тупика капиталистического разбоя, эксплоатации и грабительской войны, нужен насильственный пролетарский переворот и диктатура революционных рабочих, то есть нужно уничтожить капитализм. Это необходимо и понятно каждому. Мы сознаем эту истину. В нее уверовали даже отсталые слои трудящихся. Правда, пока не все. Такова мораль. Мы поступаем, как действительно свободные люди, проводя в жизнь то, что необходимо.
— Ну, это старая песня. Вы не учитываете объективных условий.
— А, бросьте. Сколько раз я доказывал вам и цифрами и фактами, что именно теперь настало время для пролетарской революции в России. Ведь она идет, и только слепые, вроде вас, не видят ее разбега.
— Опять демагогия, рассчитанная на то, что собравшиеся вокруг вас солдаты уверуют. Давайте факты.
— Извольте. Вы за поддержку Временного правительства? Вы за войну до победы?
— Постольку поскольку — да.
— И тут изворачиваетесь. Говорили бы прямо. Ясно, что вы за поддержку капиталистов и помещиков. А мы говорим: никакой поддержки Временному правительству. Мы говорим: долой войну в интересах капитала.
— Это почему же вы против Временного правительства? Туда входят и социалисты.
— Вот смотрите на стену. Видите эти три красных полотнища?
— Ну, вижу.
— На них такие надписи, которые позорят красный цвет.
— Не понимаю.
— Вот первая. Читайте: «Свобода, равенство и братство». Ну, разве это не лицемерие, не очковтирательство? У нас в стране теперь свобода? Позор. Кто поверит? Рабочие свободны умирать с голоду, а капиталисты наживать миллионы барышей на войне. Равенство — бедняка-крестьянина, не имеющего куска черного хлеба про запас, и помещика Родзянко, члена социалистического Временного правительства, имеющего десятки тысяч десятин земли и на миллионы рублей богатств. Братство — угнетенных тружеников и угнетателей. Лицемеры! И вы в общественных местах вывешиваете такие лозунги!
— Это нужно понимать по-другому.
— Да, Для этого нужно стать меньшевистским идиотом.
— Вы не слишком-то, — загорячился южанин.
— Второй лозунг: «Война за свободу до победного конца». За свободу капиталистам грабить не только русских рабочих и крестьян, но и турецких, немецких. Так и писать бы нужно было. Или вот: «Заем свободы». А нужно было бы написать: «Заем рабства». Война в интересах укрепления и обогащения буржуазии. Для пролетариата победоносное окончание ее хуже поражения. Кто же это не понимает? А вы, пользуясь тем, что вас пока большинство в совете, этой грязной ложью пачкаете стены.
— С вами нельзя говорить, — сказал черный оппонент и отошел в сторону.
— А почему же все-таки большинство совета идет за нами? — спросил Гончаренко. — Ведь выборы свободны…
— Это верно. Дело в том, что буржуазия держится не только насилием, тюрьмами, войском, но и темнотой, отсталостью и неорганизованностью масс трудящихся. Через церковь, школу, печать она не меньше порабощает рабочих и крестьян, чем судом, казнями и ссылками. Вот почему солдаты, свободно выбирая в советы, в настоящий момент все-таки идут за буржуазией, за ее обманными лозунгами свободы, равенства и братства, оборонительной войны до победы.
Открыл заседание пленума совета полный армянин, член городского отдела партии дашнакцутюн.
Утвердили повестку. Первым получил слово окружной комиссар Временного правительства, человек в военном мундире, из-под которого выпирало брюшко. Он обрисовал положение на фронтах, изругал большевиков, как прислужников немцев, а в заключение негодующим голосом воскликнул:
— У нас, товарищи, двоевластие. Советы позволяют себе контролировать действия правительства. Когда же это в истории было видано! Это недопустимо, когда кровь льется за оборону свободной страны. Двух властей в государстве быть не может.
— Ну, и катитесь колбасой, — раздался громкий выкрик из задних рядов. — Без вас управимся, и будет одновластие.
Большинство затопало ногами, зашикало, и выкрики с мест прекратились.
Следующим выступал меньшевик, говоривший в пользу оборончества и парламента с представителями от всего народа. Возражал против революционной деятельности совета. В заключение он сказал, делая хищно-язвительное выражение лица:
— Россия, — сказал Милюков, — во власти немецких шпионов. А я сказал бы, что страна наша во власти дьявола многословия. Нужно прекратить эту… этот… — оратор запнулся.
— Дайте ему воды, — опять крикнул из задних рядов тот же голос.
— Да, дайте воды, — подхватил мысль оратор. — Дайте пять, дайте десять, много стаканов воды, которые я вылью на горячечные большевистские головы, чтобы они перестали бредить и…
— Долой!
— Уберите брехуна, — закричало уже несколько сердитых голосов. Зал заохал, застонал, затрещал аплодисментами. Смущенный оратор сошел с трибуны.
За ним выступил анархист. Но ему много говорить не дали. После того как он начал руготней, требованием разгрома власти, разгона совета, его просто стащили за ногу с трибуны.
Потом говорил Преображенский от партии конституционных демократов. Он призывал совет ко всемерной поддержке Временного правительства, отстаивал необходимость ликвидации советов. И в заключение заявил, что войско против двоевластия.
Преображенского выслушали молча.
Слово взял Драгин. И президиум и зал насторожились.
— Зря вы, полковник, говорите за армию. Армия вас не уполномачивала и за вами не пойдет. Она идет и пойдет за советами. Только советы дадут стране мир, землю крестьянам, контроль над банками и производством, хлеб и свободу для всех трудящихся.
Советы разогнать хотите? Не выйдет это у вас. Руки коротки. Попробуйте только. Советы — творчество самого революционного народа, и он советов на разгром не отдаст. Правда, революция еще впереди. Хотя бы тот факт, что полковник Преображенский сидит здесь и пытается нас запугать, лучше всего говорит за то, что даже царизм еще не сломлен окончательно.
— Позор, — крикнул председатель.
— Единственно, что может застраховать свободу от возврата царизма, — это разъяснение войскам классового обмана всех лозунгов кадетов, меньшевиков. Нужно всемерно сеять недоверие к Временному правительству. Требовать поголовного вооружения рабочих. Требовать…
— Долой!
— Убрать его, — это шпион!
— Большевистская демагогия!
Но оратор не смущался.
— Нужно везде и всюду насаждать, развивать и усиливать власть советов. И это сделают сами рабочие, крестьяне и солдаты.
— Ложь, позор!
— Не орите, полковник, я говорю не для вас, а для солдат и рабочих, которые сидят здесь. Они со временем поймут, что нынешнее кадетское правительство капиталистов и помещиков не может дать, если бы даже хотело, ни свободы, ни мира, ни хлеба.
— Долой, убрать его! — надрываясь кричал Преображенский. Но зал его не поддерживал.
— Хлеба не даст буржуазия потому, — продолжал Драгин, — что это ударит ее по карману. Свободу не даст потому, что для капиталистов свобода достаточна, а подлинная свобода для трудящихся — угнетателям смерть. Не даст и мира, так как зарабатывает миллионы барышей на войне. Войну нельзя кончить, не сломив сопротивление буржуазии, то есть не свергнув ее. Вот о чем нужно говорить солдатам, полковник. Кроме того, нужно ввести братание на фронтах.
— Долой, прочь!
— Убрать шпиона!
— Арестовать его, — загудел снова весь зал. И когда шум затихал на секунду, был слышен твердый голое Драгина и отдельные мысли его речи.
— Никакой поддержки Временному правительству… Кадеты ведут борьбу за войско… Не парламентская говорильня, а советы и диктатура пролетариата… Конфискация всех помещичьих земель, национализация всех земель… Передача всей власти советам… За единовластие советов.
— Ложь!
— Хамство!
— До-ло-й!
И снова в секунды затишья слышался голос Драгина.
— Почему не опубликовываете тайные грабительские договоры, заключенные царем? Нужна диктатура советов — власть, опирающаяся не на писаные царские законы, а на вооруженную силу трудового народа. Царизм еще не уничтожен… Шайка князей и царедворцев продолжает грязные заговоры в пользу контрреволюции.
Бешено звонил колокольчиком председатель. Возмущенно ревел зал. Но когда Драгин сходил с трибуны, большая половина членов совета бурно захлопала в ладоши.
Заседание совета закрылось поздней ночью. Гончаренко первый выбежал из зала и направился к выходу из совета. Ему хотелось видеть Драгина. Он был в восторге от его речи.
Вместо Драгина на улице он столкнулся с Сергеевым.
Поручик подошел к нему, поздоровался и тут же заявил:
— Всех этих большевиков, немецких шпионов, истреблять надо. Слышали, какие хамы? Все развалить хотят.
Гончаренко косо посмотрел на него. Отрывисто бросил ответ:
— Попробуйте, мы вам, золотопогонникам, покажем как истреблять.
— Что, что?
— Шкура, вот что. Не успел еще погоны надеть, а уже — истреблять.
— Ага, вот как ты заговорил! Марш на гауптвахту, под арест на трое суток. Потом я с тобой поговорю особо.
— А вот этого не хочешь?..
— Завтра же будешь арестован и предан военному суду, — взбешенно закричал Сергеев. — Негодяй!
Поручик быстро отошел в сторону, а Гончаренко, дрожа всей телом от ярости, пустил ему вслед многоэтажную ругань.
Подошел Драгин в сопровождении четырех депутатов, солдат. За ними следом шла Тегран. Гончаренко, горячась и путаясь, тут же рассказал Драгину свою ссору с Сергеевым.
Драгин дружески шлепнул его по плечу.
— Молодец. Это просто замечательно.
— Ну, что же, пусть арестуют. Можно на этом сыграть преотлично. Хотя они, черти, теперь злы и, пожалуй, как бы худо не было. Они теперь вновь вводят палочную дисциплину. Как бы на тебе не отыгрались. А ты нам нужен.
Драгин на минуту задумался. Потом тоном, не терпящим возражений, заявил.
— Дезертируй. Переходи на нелегальное положение. Мы тебя используем для работы. Это нетрудно. Отрастишь бородку, переменишь платье, получишь фальшивые документы, и все будет в порядке. Так, что ли?
Гончаренко заколебался.
— Что, милый мой, страшно? Ты, брат, знай, что революция требует всего человека.
— Согласен.
— Ну, а раз согласен, ступай с Тегран, она тебя устроит.
После заседания совета офицеры во главе с Преображенским поехали к нему пить чай.
В той же гостиной удобно расположились на мягких креслах и диванах полковник Преображенский, капитан Лисовицкий, Сергеев и еще три полковых офицера.
— Скверно очень. Уже большевики завоевали совет. Нужно прекратить эту говорилку, — сказал Преображенский.
— Да, Но на что же нам надеяться? — спросил один из офицеров, приземистый и полный.
— Мы можем надеяться только на военную силу. Только ее сохранить за собой. Эти проклятые большевика раскусили, оказывается, в чем штука. Революция — гибель, если она продолжится. Чернь поднимает голову. Мы стоим на грани. Железные дороги грозят полным развалом. В Москве и Петрограде продовольственный голод. В войсках недовольство. Столичные гарнизоны ненадежны. Нужен кулак. Нужен такой диктатор, как генерал Корнилов.
— Господа, — сказал Лисовицкий, — я недавно был в Петрограде. Ведь это же ужас что такое! Грязная толпа с флагами заполняет все дворцы. Ужасно ревут дикие революционные песни. В моде эта ужасная марсельеза. Ах, если бы у нас там были силы! Мы бы загнали пушками и пулеметами весь этот сброд к Неве и потопили бы его там. И везде речи, речи без конца и красные флаги.
— Какие же планы, полковник?
— Я уже говорил. Нужно выдвинуть военного героя, ну, например, такого генерала, как Лавр Корнилов, с надежными частями. Именно теперь нужно учредить военную директорию.
— Но как это сделать? Ведь будет гражданская война.
— Ну да, разумеется. Без кровопускания не обойтись. И заметьте, теперь «пустить кровь» его скотскому величеству, православному русскому народу, не только полезно, но и необходимо крайне.
— Да, это верно, — подтвердили Сергеев и Лисовицкий.
— Введем смертную казнь и сохраним армию — пока единственная мера. Кстати, по-моему, нужно уже теперь рассчитаться с большевиками. Они начинают сильно вредить нам и в городе и в округе.
— Но как?
— Путей много. Кое-кого арестовать, а иных просто уничтожить.
— Опасно, — заявил полный офицер, — как бы это не вызвало бунта.
— Нет, не беспокойтесь… Уже все обдумано.
— Расскажите, как.
— Сейчас. — Преображенский раскурил папиросу и продолжал. — Организуем чернь же. Вы знаете, что наши свободолюбцы выпустили из тюрем не только политических, но и уголовных. Мы на этом сыграем. Уголовных привлечем на свою сторону. Это нетрудно сделать за деньги. Заставим их действовать по нашей указке.
— Можно скомпрометировать себя, — осторожно заметал Лясовицкий.
— Это все предусмотрено, граф, нашим комитетом. Есть такой солдат, Дума. На руку нечист и, кажется, вне закона. Он связан со всем этим преступным миром и обещает организовать его. Завтра начнутся разгромы магазинов и беспорядки в городе. Разумеется, солдаты будут высланы. Но вряд ли сами устоят. Большевики и прочие советчики выйдут на место для урегулирования. Они тоже за порядок. Попытаются оказать погромщикам сопротивление. А дальше уже все пойдет, как по маслу. Мы с ними рассчитаемся. И под предлогом успокоения города введем военное положение, разгоним советы как в городе, так и в округе, арестуем большевиков и кое-кого расстреляем.
— Да, хорошо придумано.
— Лишь бы не сорваться.
— Не сорвемся. А на риск итти нужно. Последнее заседание совета показало, что с большевиками надо кончить немедленно.
— Господа, прошу к чаю, — сказала Преображенская.
Когда Сергеев выходил, в парадном его задержала Тамара Антоновна. Она прижалась к нему всем телом и прошептала:
— Милый… жди. Я приду сегодня.
Сергеев в ответ пробормотал что-то под нос и вышел.
Сергеев у себя нашел на столе письмо от Чернышевой. Письмо было полно нежных слов. Анастасия Гавриловна писала, что она на-днях выезжает в действующую армию и по пути заедет к нему — посмотреть на своего «Викторушку».
Сергеев с жаром поцеловал конверт и письмо в том месте, где стояла ее подпись. Спрятав письмо в карман, он подошел к окну на улицу и раскрыл его.
Хмурый, серый вечер окутывал сумерками город. Сергеев вдыхал полной грудью свежий воздух и думал. Дум была множество: о радости любви, о тягостной связи с Тамарой Антоновной, о скуке ожидания. Серые сумерки усиливали грусть.
Пусто и прозрачно было все в природе. И только еле заметно сиреневый краешек дальнего горизонта ласкал взгляд.
Томительно шли минуты. Сергеев хорошо знал, что скоро явится к нему Тамара Антоновна. Он не любил ее.
«Нужно было бы мне сказать ей, — рассуждал Сергеев, — что это недоразумение. Любви нет и в помине. Нужно сказать ей, что я люблю другую. Но как сказать… Вот она придет, сядет рядом с ним, горячими руками будет ласкать… зажмет, и опять это…»
Сергеев морщился, как от физической боли.
За окном уже совсем стемнело, когда в дверь громко постучали. Он подбежал к дверям, открыл ее и обмер. В дверях стоял сам полковник Преображенский.
«Вот так штука. Она придет сейчас, — пронеслось в сознании Сергеева. — Что бы такое сделать, чтобы предупредить».
А между тем полковник вошел в комнату, открыл свет и сел на диван.
— Сумерничаете? — сказал он благодушно. — А я вот был здесь, у знакомого, и решил заглянуть к вам, посмотреть на ваше житье-бытье.
Сергеев молчал.
— Что же вы такой скучный? Или случилось что?
— Нездоровится, — промямлил Сергеев.
— Ничего, пройдет, пустяки. Что по вечерам поделываете? Специализируетесь в военном искусстве?
— Да, — упавшим голосом ответил Сергеев и быстро добавил: — Ксандр Феоктистович… Я на одну секунду только отлучусь — побудьте здесь одни.
— Пожалуйста, не стесняйтесь. Я покурю.
Преображенский удобно расселся на диване и закурил сигару.
Сергеев подошел к двери. Он еще не прикоснулся к ручке, как дверь распахнулась, и в просвете показалась Тамара Антоновна. Сергеев состроил ей такое дикое лицо, что она в испуге попятилась назад. Сергеев вслед за ней быстро выскочил в коридор.
— Ради бога… Тамара Антоновна, — взволнованно залепетал он. — Ради бога… Там у меня сидит ваш супруг.
Женщина откинула назад голову, подозрительно посмотрела ему в глаза.
— У вас, поручик, наверное, сидит другая женщина. И вы хотите от меня это скрыть. Какой ужас!
— Да нет же… Ради бога.
— Что ради бога. Я непременно взгляну… и увижу… кто эта шлюха… нет, нет. Пустите…
— Но там же ваш муж!
— Не рассказывайте мне сказок. Знаю я этих мужей… Да как вы смеете держать меня.
— Господи… Тамара Антоновна, пощадите, не делайте этого. Вы позднее зайдете… Я буду.
— Как бы не так… Так-то вы дорожите моей любовью… Бессовестный! Бессовестный… О, изверг, нечестный, противный, — захлебываясь и чуть не плача, уже громко начала говорить Преображенская. — Пустите, пустите!.. Я должна видеть ее… Не смейте держать меня за руки.
В это мгновение слегка приоткрылась дверь, и в коридор выглянуло изумленное лицо полковника Преображенского. Увидев взволнованную жену, он подошел к ней.
— Тамарочка… Ты как здесь? Ты за мной? Начинаешь снова шпионить? Почему ты взволнована так? Да говори же! Ну, хорошо, зайдем сюда. А вы, поручик, подождите минуту.
— Ради бога. — Сергеев был бледен и растерян. — Пожалуйста, пожалуйста, — говорил он, а сам в это же время думал:
«Неужели не выпутается… Тогда погибла вся карьера… и опять фронт… из-за бабы, боже мой!
Прошло много долгих томительных минут. Сергеев быстрыми шагами кружился по коридору. Его бросало то в пот, то в жар, то в холод. Наконец из номера вышел Преображенский.
— Вы простите меня, Сергеев, но это…
Сергеев был ни жив, ни мертв.
— Но это, — продолжал полковник, — старая история. Все женщины на один покрой. Она как-то через лакеев, что ли, узнала, что я в гостинице, ну и, как водится, решила, что я с женщиной. Теперь она лежит и плачет. Со мной даже и говорить не хочет. Простите, дружище, за беспокойство — дело житейское. Я пойду, а ты тут займись немного дамой.
Сергеев даже руками замахал:
— Что вы, что вы!
Преображенский громко расхохотался.
— Не беспокойся, мой друг… Кстати, позволь мне говорить тебе ты. Я, видишь ли, не ревнив… Притом она долго не засидится. Да будь же добр, во имя дружбы… У меня, знаешь, деловое свидание. Ну что, идет?.. Одолжишь?
— Ради… — вскричал обрадованный Сергеев и не докончил мысли.
— Ну вот и хорошо. Я так и знал, спасибо, милый, Мне бабские капризы ужас, как надоели. До свиданья, мой друг.
Преображенский горячо пожал ему руку и направился по коридору к выходу.
Сергеев посмотрел ему вслед, потом нерешительно вошел к себе в комнату. Тамара Антоновна сидела в кресле перед зеркалом и пудрила нос.
— Ах, простите, мой славный… И что мне взбрело? Как я могла подумать. Но вы можете гордиться. Это все от сильной любви, конечно.
Сергеев молчал, собираясь с духом, чтобы сказать ей, что не любит ее, а любит другую.
— Ну, что же вы молчите? Дуетесь на меня? Ну, не хорошо, мой мальчик. На даму быть в претензии нельзя. Иди же ко мне, иди, ну, ну.
Женские руки коснулись его талии и повлекли. Вся решительность и твердые мысли как сдуло ветром. Он нагнулся к ней.
— Милый… так. Да закройте дверь. Да, да, я разденусь.
Сергеев ринулся к двери и завозился там с ключом.
— Милый, довольно, — громко шептала Тамара Антоновна, — скорей, я замерзаю.
Сергеев наконец повернул дверной ключ, но в то же время кто-то снова громко постучал к нему.
Сергеев погасил свет и приглушенно спросил, не открывая двери:
— Кто там?
Из-за двери последовал громкий ответ:
— Вас, господин поручик, какая-то приезжая дама спрашивает. Что прикажете сказать?
Недолго думая, Сергеев схватил со стола фуражку и опрометью бросился вон из комнаты, не обращая внимания на вопросы и негодующие выкрики Тамары Антоновны. Ему вдогонку полетели подушки.
Гончаренко устроился на квартире в доме, где проживала семья Тегран. Он уже отрастил себе небольшую бородку и видом очень походил на мелкого базарного торговца съестным. Фальшивые документы, по которым он прописался на новом месте, были составлены на имя Василия Поликарповича Гончарова, купца третьего разряда.
Семья Тегран, в которой он жил, состояла из отца, двух сестер и брата. Отец, старый дашнак и в царское время маузерист, был детально посвящен в подлинную биографию своего нового жильца. Сестры Тегран и брат ее, тоже принадлежавшие к партии дашнакцутюн, были преисполнены национальными идеями, ненавидели русских и турок и мечтали о скором провозглашении самостоятельной армянской народной республики. Все родственники Тегран старательно не замечали нового постояльца, и только сама Тегран уделяла ему весь свой досуг. Она читала вместе с ним газеты, партийную литературу и вела длинные разговоры по политическим вопросам.
Часто Гончаренко ставил перед собой недоуменный вопрос: как эта девушка, из семьи кадрового дашнака-националиста, живущего национальной восточной романтикой, вдруг стала большевичкой? Какими путями она из учительницы самой глухой, отсталой провинции превратилась в одного из руководителей партийной организации?
Она так много работала, что Гончаренко временами боялся, как бы не надорвалась она.
Но Тегран была далеко не мягкотелой женщиной. В ней заключались несметные силовые богатства. Ручейки громадной силы волевого родника просачивались в ее жестах, в словах речи, в огнях холодных серых глаз.
Гончаренко давно уже сознался себе, что любит ее со всей страстью. Но пока он не решался открыться. «Не время, — думал он, — даже позорно говорить ей об этом. Просто рассмеется в ответ и будет права».
Сегодня Гончаренко вернулся домой усталым. За последние сутки ему довелось четыре раза выступать на многолюдных митингах. Выступать он научился быстро, и говорил неплохо, но обстановка агитационной работы была чрезвычайно трудна. Оборонцы мешали говорить, всюду давали ему бои и репликами и выступлениями. Особенно досталось ему сегодня.
Тегран находилась дома и, сидя за столом у окна, что-то быстро писала своим крупным, мужским почерком.
Гончаренко сел подле и с наслаждением вздохнул.
— Ну, как дела? — спросила Тегран, не отрываясь от работы.
— Оборонцы все дерутся.
— Что забили?
— Нет, я не дался. Большинство солдат пошло за нами. Во всех частях провел нашу резолюцию.
— Молодец Вася. А я вот тут сижу и пишу воззвания к армии. Завтра будем размножать.
Тегран отложила в сторону ручку, откинулась к спинке стула и сказала:
— Интересно, что там теперь в России. — И, помолчав, добавила: — Хотелось бы побывать в Москве или, еще лучше, в Питере. Послушать бы Ленина. Но работа не пускает. А то давно бы была там.
Гончаренко молча разглядывал носок своего сапога.
— Там сейчас решаются судьбы революции. Борьба кипит. Да, хорошо бы побывать там.
— Успеем еще, — сказал Гончаренко, глядя ей в лицо.
— Конечно, успеем… А вы что так на меня смотрите? Точно я сахарная.
Гончаренко потупил голову.
— Уж не влюбились ли, ха-ха-ха!
Такого вопроса Гончаренко не ожидал.
— А, что если да?
— Зачем если. Говорите прямо, на чистую. Я замечаю, что вы временами как-то странны со мной.
— Да, я люблю вас, Тегран.
— И дальше?
— Хочу, чтобы вы были моей женой.
— Вот как! Быстро. Чудак вы, Вася. В такой обстановке и такие слова. Но, говоря вообще, Васенька, ничьей женой я не буду. Люблю только работу и ей принадлежу. Жена — грязное слово. Стыдно теперь даже думать об этом.
Гончаренко покраснел и совсем опустил голову.
— Я не осуждаю тебя, Вася. Очень хорошо, что сказал об этом. Ты, как хороший товарищ, нравишься мне. Ну, и будем друзьями по работе. А об этом давай забудем на долгое время. Хорошо? Вот на, прочитай-ка листовку.
— Тегран, откуда вы все это знаете? — сказал Гончаренко, прочитав листовку.
— Ты, Вася, не говори мне вы. Это не по-товарищески. Ты спрашиваешь, откуда я знаю. Видишь, я много читала. Еще до революции готовилась. Ты уже знаешь, жила я в глухой армянской деревне, ну, свободного времени было много. Вот и читала. А книги мне доставляли друзья. Вся моя семья — революционеры-дашнаки. Националисты, правда, но в свое время были революционны. Правда, я с ними не соглашалась. Не видела просвета к лучшему и верной цели. К тому же я ненавидела и ненавижу мещанство. А ведь оно у нас наиболее уродливое и грязное. Искала все. Вот нашла. Конечно, если бы не товарищ Драгин, то я бы так сразу не выросла. Он много помог мне.
— А откуда товарищ Драгин? Я о нем ничего не знаю.
— Он замечательный революционер и человек. Твердый, и как умеет работать! Все горит у него. Товарищ Драгин старый, подпольный большевик. Был много лет в ссылке и на каторге и сколько еще сил в нем! У нас тут четыре человека всего было большевиков. Ну, что мы могли делать сами? А вот, когда приехал он, организовал совет — это он организовал его — все сразу изменилось. Сейчас у нас больше ста человек, в организации. Связаны с армией. Работа, как видишь, кипит.
— Он семейный?
— Представь, да. Но редко-редко с семьей видится.
— А где же его семья?
— Да здесь же, в городе. Но он так зарабатывается, что по целым неделям не бывает дома. А семью любит. У него такая славная жена.
— Партийная?
— Нет. У нее туберкулез острый. Постоянно лежит в постели. Все из-за него. Ведь помногу лет не виделись. Страхи. Боится она за него. И дочурка много сил отнимает. Такой славный ребенок.
— Да, тяжело живет.
— Иногда посмотрю на него, — говорила Тегран, — на его семейную жизнь и думаю: лучше было бы, если бы один он был. Ведь болеет он за семью.
— Разве?
— Думаю я так. Хотя виду не показывает. Революционер, будь он мужчина или женщина, мне кажется, должен быть один, и еще…
В дверь постучали, и, не дожидаясь приглашения, в комнату вошел невысокий, полный человек, с круглым лицом, низким, узким лбом, маленьким черепом и синими, гладко выбритыми щеками.
— Здравствуй, — бросил он отрывисто, не обращаясь ни к кому.
— Здравствуй, Арутюнов. Садись!
— Как дела, Тегран? Все пишешь — тем же отрывистым голосом, с сильным армянским выговором бросал слова Арутюнов.
— Ну, я пойду, — поднялся Гончаренко.
— Нет, посиди. Вместе пойдем, — задержала его Тегран и, повернувшись к нему, показала глазами, что будет интересно.
— Кто он, большевик? — бесцеремонно спросил гость.
— Нет, беспартийный, один мой знакомый.
— Ага. Ну, а ты все, по-старому, большевичка?
— Все по-старому.
— Позор, позор, для армянки. Наша женщина, а большевичка. Позор, к русским пошла. Ну, скажите, — повернулся он к Гончаренко, — вы вот русский. Если вашу родину терзают двести лет враги, как нашу многострадальную Армению, вы бы продались угнетателям, вы бы стали помогать им?
Гончаренко молчал.
— Нет, вы стали бы ждать часа для святой мести. О, для святой мести. Вот час пришел. Сыновья Гайястана собирают свои силы, чтобы прогнать русских, чтобы прогнать турок, чтобы создать великую Армению от моря и до моря. Чтобы сам народ по старым обычаям управлял собой. Час пришел. И вдруг, о ужас! — Голос Арутюнова вдруг завизжал. — О ужас, армянская женщина дружит с врагами. Что делать нам с тобой?
— Убить из-за угла, — ответила Тегран. — Ведь вы, дашнаки-маузеристы, только на это способны.
— Несчастная. Ведь подумай только, твой отец — дашнак.
— Отца не путай. Отец — старик и много пострадал. К тому же он безграмотный.
— Нет, нет, — громким голосом прервал ее гость. — Настанет день, когда и я и он сотнями будем истреблять врагов, всех зарежем. Всех. И за тебя отомстим.
— За меня можешь не мстить. Ведь я же продалась большевикам. Это вы мне твердите уже не один месяц. Так мстите мне, а не кому-нибудь другому.
— Нет, мы тебя отправим в монастырь, если не образумишься, — мрачно заявил Арутюнов.
— Вот как. Ха-ха-ха! В монастырь, — разразились громким хохотом Тегран и Гончаренко. — Вот чудак.
— Долго же ждать придется, — успокоившись, произнесла Тегран. — А теперь вот что, Арутюнов. Надоел ты мне… Ничего у тебя не выйдет, уходи, пожалуйста, и не мешай нам работать.
— А, гонишь, гонишь! — заревел вдруг Арутюнов. — Бесчестная… Своего старого друга гонишь. Я тебе добра желаю. — Лицо Арутюнова налилось кровью. — Нет, пусть уйдет он, русский. Я с тобой говорить хочу.
Гончаренко вспыхнул и вновь поднялся с кресла.
— Нет, сиди, — укоризненно сказала Тегран. Повернув голову к гостю, она резко чеканя слова, произнесла: — Уходи, Арутюнов, и никогда больше не являйся ко мне, слышишь? Понял? Ты жалкий и смешной болтун, хвастунишка и трус. О чем ты со мной хочешь говорить? О родине, о партии или о своей грязной любви ко мне? Снова хочешь предлагать себя в мужья? Ты недостоин дружбы. Уходи и не являйся больше.
— Хорошо… я уйду… — прошипел Арутюнов. — Хорошо я уйду, но запомни. Я буду действовать. Первым падет твой любовник. Он умрет от кинжала.
Гончаренко поднял голову и напружинил мышцы тела.
— Он падет от моей руки. Потом все русские падут. А тогда я с тобой поговорю по-другому. — Голос Арутюнова возвысился до крика. — По-другому буду говорить с тобой. Ты будешь ползать у моих ног, в грязи. А я буду плевать на тебя. Я…
Дальше Арутюнову говорить не дали. К нему подскочил Гончаренко, схватил его, поднял и бросил с силой к стене. Арутюнов охнул от удара. Гончаренко, не помня себя, снова подскочил к нему.
— Брось, Вася. Ну, как тебе не стыдно пачкать руки. Выходи же, Арутюнов, убирайся, пока цел!
Гончаренко повернулся и взглянул на Тегран. Она стояла высокая, стройная, негодующая. Две черных косы порывисто обвили ее шею, а глаза, казалось, излучали голубой огонь. В вытянутой руке она держала браунинг.
— Ну, пошел вон, лавочник!
Тогда Гончаренко взглянул на Арутюнова и еле сдержался, чтобы не расхохотаться, настолько смехотворна и труслива была фигура этого человека: дрожали веки глаз и губы, передергивалось лицо, сгорбилось тело.
Арутюнов неуверенными шагами, пятясь задом, как рак, пододвинулся к дверям, выскользнул за них и опрометью помчался к выходу на улицу.
— Ха-ха-ха, — смеялась Тегран. — Вот еще друг детства. Друг семьи. Типичный национальный герой нашей деревни. У вас, у русских, есть хорошая поговорка: молодец против овец, а против молодца сам овца.
Но лицо Тегран вдруг потемнело.
— Мы заболтались тут с этим… Пора итти на заседание.
Стоял жаркий безветренный полдень.
Гончаренко сидел в кабинете Драгина. Тегран была тут же и, как всегда, говорила с кем-то по телефону, что-то приказывала, кого-то убеждала и требовала сведения.
Гончаренко скучал.
Вдруг тревожно позвонил другой телефон. Драгин оторвался от работы, подошел к телефону, и начал отрывисто кричать в трубку:
— Погромщики… громят магазины. Как? Шесть разрушено? Преувеличиваете. Не преувеличиваете? По-вашему, тысячная толпа? Тегран, вызови Савельева из бронеотряда. Да, да. Сейчас будет. Ну, да. Три места вышлю. Что? Громил арестовывать и направлять в совет. Я буду там. К вам Тегран поедет. Хорошо, и Удойкин. Пока.
Драгин повесил трубку.
— Товарищи, — сказал он. — В городе, оказывается, безобразия. Звонили из совета, секретарь. Оказывается, комиссар Временного правительства, как на зло, уехал куда-то. Военное командование ничего предпринять не хочет. Они на этом хотят нажить капитал. Ну, что же, будем действовать самостоятельно. Где Удойкин? Абрам? Позови их, Тегран. Эти негодяи-погромщики начинают мешать работе. Подрывают силы революции. Разлагают солдат. А потом все это свалят на нас. Хитро задумано. Какие подлецы! Все это звенья одной цепи. Ведь повсюду кадеты распространяют слухи о том, что Ленин приехал в запломбированном вагоне и работает на деньги и по указке немецкого кайзера. Понимаете — одно к другому.
А меньшевики и эсеры-предатели поддерживают эту контрреволюционную брехню и раздувают ее. Боятся нас. Боятся Ленина. Они всюду заявляют, что от Ленина всего можно ожидать. А кадеты говорят, конечно, — бывший каторжник.
Товарищи, действуйте… Ступайте скорей. Обо всем звоните мне. Я же еду в совет.
Гончаренко и Абрам подошли к толпе, запрудившей собою улицу. Навстречу им плелся солдат самокатчик, член большевистской организации. Лицо его, вспухшее, в синяках и кровоподтеках, было в грязи и крови.
— Что с тобой, дружище?
— Сами видите, что, обработали… Громилы избили. Я их стал убеждать прекратить погром, а они набросились на меня, крича, что я контрреволюционер и стою за частную собственность.
— Кто грабит? — спросил Абрам.
— Все грабят. Уже с утра началось. Разнесли винные склады, перепились и пошли. Мы было начали разгонять — вызвали роту солдат. А солдаты постояли, постояли да и тоже принялись набивать карманы. В полк увезли несгораемую кассу. Поставили во дворе. Долго обсуждали, как делить сокровища и как вскрыть кассу.
— Ну?
— Ну, потом прикладами стали лупить. Изломали винтовки. А когда открыли кассу, то нашли в ней ленты да катушки с нитками.
— И что же?
— Очень разочаровались. Но я солдат не обвиняю. Лозунга нет правильного. Что нам, на самом деле, за частную собственность, что ли, агитировать? Вот попробуйте. А я уже… довольно с меня.
Абрам, при помощи Гончаренко, взобрался на кем-то брошенный спичечный ящик и крикнул:
— Товарищи, что делаете? Ведь революцию губите.
Но шум и грохот стоял вокруг. На его слова никто не обращал внимания. На камнях улицы валялись всякие товары, толпа состояла из самых разнообразных людей: суетились, бегали, что-то кричали, разбивали ящики, навьючивали на себя узлы. Многие были пьяны.
— Товарищи, — надрывался Абрам, — что же вы делаете? Позор.
— Чего кричишь-то? — спросил ближний громила, высокий, бритый парень без шапки и босиком, выбрасывая из своих карманов пуговицы и вновь нагружая их запонками и галстуками. — Чего кричишь-то? Что мало тебе? Вон, бери.
— Как не стыдно… Сознательные граждане! Вы революцию губите. Я, может, ноги потерял, а вы позорите.
— Э, плюнь. Действуй, — сказал громила, махнув рукой и скрылся в толпе.
Абрам с обозленным лицом слез с ящика.
— Пойду позвоню, чтобы роту выслали. А ты тут побудь.
Абрам быстро заковылял на костылях в сторону.
На углу улицы, у продуктовой палатой, где стоял Гончаренко, было немного людей. Продуктовый магазин, казалось, печально глядел на шумную улицу большими окнами своих витрин. В зеркальных стеклах магазина отражались сотни мятущихся фигур.
Вдруг от толпы отделилась группа в шесть человек и бросилась к этому магазину. Гончаренко посторонился.
— Закусим, братва!
— Ишь, колбаски-то аппетитные.
— Бей стекла, чего смотришь!
Камни дождем хлынули в окна. Зазвенело стекло, опрокинулась витрина, посыпались на улицу консервы, колбасы, сыры!
— Товарищи, нельзя же так! Это преступление! — громко крикнул Гончаренко.
— Брось, не балуй.
— Отстранись.
— Не мешай, а то морду набьем.
Из толпы выбежал кто-то длинный, худой. Глаза его сверкали.
— Ты что, за старый прижим? — завопил, он. — Откуда все это взялось? Нас грабили.
— Да чего разговаривать с ним, бей его в морду.
Неподалеку от себя Гончаренко увидел Думу и удивился.
Пьяный, весь в синяках, без шапки, Дума тоже заметил Гончаренко и, крича, подбежал к нему.
— А, голубчик… Вот где ты… бейте его товарищи, он за старый прижим. Бейте его! Он арестовывать нас хочет.
Дума подбежал к Гончаренко и ударил его в грудь. Гончаренко, не задумываясь, в ответ настолько сильно ответил ударом на удар, что Дума тут же замертво шлепнулся на камни мостовой. Но вместо Думы вокруг Гончаренко выросло с десяток таких же пьяных громил.
— А-а-а, так ты наших бить?
— Тут наших бьют!
— Чего смотришь, Петька?
— Ну-ка вдарь его, Гаврюха!
Гончаренко защищался, как мог, но скоро силы оставили его, и он, избитый, в полузабытьи, тут же свалился на панели.
Абрам хорошо видел, как избивали друга, бешено кричал, размахивал костылями, но защитить его не мог. Когда Гончаренко упал и его оставили в покое, Абрам, кое-как лавируя в гуще народа, пробрался к нему. Попросил двух растерянного вида солдат отнести его в сторону. Солдаты просьбу охотно выполнили.
— Попало хлопцу.
— Поделом, может. Не иди против народа.
Из-за угла выдвинулась колонна солдат. Но погромщики не придали их появлению ни малейшего значения.
Вот колонна остановилась. Абрам, ковыляя на костылях, быстро подошел к ней. Отделившись от колонны, зашагал к нему навстречу бородач-солдат.
— Как, Пахомов, настроение солдат? — спросил Абрам.
— Слабое… Не то, что грабить хотят, нет, а просто рука у ребят не поднимается против погромщиков.
— Ну-ка, дай я им слово скажу.
Абрам подошел к солдатам. Они выжидательно глядели на него.
— Товарищи, — начал говорить Абрам. — Нам нужно как можно скорей прекратить это безобразие. Мы срамим революцию. Посмотрите, ведь это же не беднота, не рабочие орудуют здесь. Это пьяные бродяги. Из тюрем выпустили многих уголовных преступников, воров и убийц. Это они громят и грабят. Мы, большевики, не за частную собственность, мы против спекулянтов, но мы и не за бандитские погромы. Вы понимаете, товарищи, что так нельзя. Верно, награбленное капиталистами нужно отнять. Но отнимать следует организованно, не так. Нужно учесть все запасы и распределить между рабочими, солдатами. И не только чтобы хватило на сегодня, но чтобы и на завтра осталось. Это дело совета, продовольственного комитета, а не каждого, кто желает пограбить. Ваш долг, товарищи, разогнать всю эту пьяную сволочь. Нечего с ними церемониться. Они губят революцию.
Вон, товарищи, лежит большевик. Они его почти убила за то, что он им верные слова говорил, предлагал прекратить погром.
— Довольно, — шепнул командующий ротой унтер-офицер Пахомов. — По глазам вижу, они теперь разгонят их. Хорошо про большевика сказал и, главное, лозунг дал правильный.
— Эй вы там, грабители, бросайте добро и немедленно расходитесь по домам, — крикнул насторожившейся толпе Абрам.
— А этого не хочешь? — ответил один из погромщиков, сделав непристойный жест.
Опять из толпы выскочил тот же огромный худой детина с пьяным лицом. Он разорвал на себе рубаху, и, стуча кулаком по загорелой волосатой груди, иступленно кричал:
— Товарищи-солдаты… Разве старый прижим у нас? За что же боррролись. Я, можно сказать, в тюрьме пять лет сидел за революцию. Грабь, ребята. Солдаты не тронут. Свои, небось, русские. Идите к нам, солдатики.
Но солдаты но двигались с места и ждали команду.
— Прямо по толпе… Прицел — тридцать два. Пальба!
Вздыбился лес штыков.
— Ротой!
Толпа, насторожившись, смотрела на солдат.
— Рот-та — пли!
Громко треснул перекатистый залп. Прицел был взят далеко поверх улицы. Но и этот залп произвел должное впечатление. Толпа мгновенно рассеялась в разные стороны. Улица опустела.
— Пошли за угол. Там тоже каша.
Колонна солдат, поблескивая штыками винтовок, мерной поступью скрылась за углом улицы.
Гончаренко уже давно пришел в себя и, слегка прихрамывая, поплелся вслед за Абрамом.
В совете, куда они вскоре пришли, было малолюдно. В одной из комнат сидел Драгин и говорил с кем-то по телефону. Вскоре туда же пришли Тегран и Удойкин. Выяснилось, что погром прекращен.
Драгин от имени совета приказал расставить всюду патрули, арестовывать подозрительных и с награбленным добром отправлять в совет.
Возле Драгина на кончике стула пристроился вождь местных анархистов, юркий молодой человек в чесучевой рубахе, в очках и сандалиях, надетых на босую ногу. Он, горячась, что-то доказывал Драгину. Гончаренко, с чувством тупой боли во всем теле, сидел на скамье, с трудом собираясь с мыслями.
— Народ выявил свою революционную волю, — говорил анархист. — А вы помешали… А вы… а вы…
— А мы, — спокойно отвечал Драгин, записывая что-то на клочке бумаги, — разогнали этот народ, так как это не сознательные трудящиеся, а громилы и воры.
— Неправда! Это ложь, — горячился анархист. — Вы снова солдат одурачили. Знаем мы вас.
— Не одурачили, а разъяснили тем солдатам контрреволюционность их поступков. Но их, как и следовало ожидать, было ничтожное меньшинство.
— А если бы эти солдаты не согласились? Ведь неправда, что их было меньшинство. Многие из них были в толпе.
— Тогда бы мы двинули Красную гвардию. Руки у красногвардейцев чесались.
— Но ведь это было бы кровавое столкновение! Братоубийство!
— Нет, мы до этого не допустили бы.
В комнату вошли два солдата, ведя за собой уже известного Абраму и Гончаренко человека, который верховодил на погроме.
— Ишь, горлопан. Попался наконец, — сказал Абрам.
Арестованный имел наглое выражение лица: пьяные глаза его горели, а рот застыл в презрительной усмешке. Разорванная во многих местах рубаха его болталась тряпками, Его обыскали. Из карманов вытащили полдюжины запечатанных колод карт и около двух дюжин новых карманных часов — серебряных и стальных. Все часы была заведены и тикали наперебой.
— На что тебе все это? — спросил Драгин.
— Товарищам роздал бы. А мне на что?
— Ишь ты, какой благотворитель. Вот расстреляем тебя, чтобы не грабил больше.
Арестованный посмотрел на Драгина, презрительно сплюнул в сторону и вздохнул широкой грудью.
— За что… товарищи, — начал он, оттопырив нижнюю губу, немилосердно стуча кулаками в грудь. — За что вы меня арестовали? А еще большевиками: называетесь! И за частную собственность стоите. За что же тогда страдали, мы, простой народ… За что борролись? На каторге шесть лет сидел.
— За уголовные дела, небось!
— А хоча б и так — разве ж не пострадал… И меня… и меня такого революционера — расстреливать. Да вы смеетесь с меня, товарищи.
— Не революционер ты, а вор самый определенный, — сказал Абрам.
— Хоча б и вор, так против частной собственности же.
— Ну, что нам с ним возиться, надо было бы для острастки расстрелять его. Да меньшевики и эсеры сегодня же внесут запрос — знаете: «с величайшим негодованием»…. братоубийцы»… «узурпаторы»… Начнут распинаться о насилиях нашей комиссии. Просто в тюрьму его!
Арестованного увели. Он шел не спеша и все время презрительно сплевывал на стороны.
— Я протестую, — крикнул анархист, вскочив на стул. — Что делаете, кого арестовываете, а? Истинного революционера. Я протестую!
— На здоровье, — заявил Драгин. — И убирайтесь, пожалуйста, отсюда, не мешайте нам работать.
— Нет, не уйду. Я буду протестовать.
— Ну, тогда мы пойдем, сиди себе в приятном одиночестве и протестуй. Нам надо подготовиться к вечеру. Ты знаешь, Абрам, мы с Тегран решили устроить платный политический вечер. И агитация и деньги нужны. Будем давать высказываться всякому, а заключительное слово наше. Хорошо придумано?
— Отлично. Что, разве плохо с, деньгами?
— Очень скверно. Ну, да не беда. Поправим свои дела скоро. Вырастет организация, будет больший приток членских взносов. Ну, пошли.
— Нет, погодите, — разделся голос из-за дверей. — Не спешите, голубчики.
В комнату вошел усатый офицер.
— Вы, друзья мои, все арестованы по приказанию комиссара Временного правительства за учинение в городе беспорядков. Следуйте за мной.
— Что… что такое? Да как вы смеете! — загорячился Абрам.
— Ни с места, руки вверх.
Комната наполнилась вооруженными солдатами. Ими командовал поручик Сергеев.
Арестованных выведи вниз, на улицу, усадила в два закрытых автомобиля и увезли.
Когда комната опустела, в нее осторожно заглянул Удойкин. Его не арестовали, так как знали его за эсера.
Удойкин сел на стул посреди комнаты, подпер кулаками свое скорбное лицо, подумал и затем громко сказал:
— Ишь ты ведь… Свободу, можно сказать, — по личности. Всех заграбастали — козни и происки. Надо солдат и рабочим диликтиву настрополить. Вот ведь сволота! А наш комитет эсеровский хоть бы что — приспешники. Пойду-ка я к солдатам — с мозолистой рукой… Зажав… Ах, гады же!
Вечерний оранжевый небосвод местами заволокли тяжелые свинцовые тучи. Далеко на север и на юг, теряясь за горизонтами, раскинулась двойная горная цепь каменных изломов, кряжистая, закутанная в коричневые одежды массивных скал. На севере возвышалась двухглавая снежная громада.
А внизу, на десятки верст, разбросалась долина. В центре она замыкала в своих зеленых объятиях большое синее озеро.
По озерной воде скользили парусные лодки, а на ближайших берегах были рассыпаны тысячи зеленых солдатских палаток.
За дальним берегом, на высоком холме, у гор, лепились две белые мечети с минаретами да несколько десятков каменных домов, похожих на спичечные коробки. Вокруг, по зеленым холмам, росли тополевые рощи, у подножий своих буйно заросшие розовыми кустами.
На песчаном желтом берегу среди сине-лиловых корчаг, у самой воды, сидели и лежали на разостланных шинелях солдаты. Они вели между собой оживленную беседу.
— Ближайший тыл называется, — говорил один из них, — как валялись свиньями на земле, так и валяемся. Отдыхай, как знаешь.
— Ни человека тебе, ни жилья, будто отшельники.
— Хорошо, что так. А то как начнут гонять, как эти три дня гоняли, по полсотне верст в день — будешь рад. А то что на земле, так нам не привыкать.
— Бросьте, ребята… Тут дела поважней. Нашего товарища расстреливать хотят, а вы тут болтаете.
— Чего же молчишь! Скажи нам, Нефедыч, что с Васяткиным, где он? Что с ним делать будут? — Говоривший эти слова солдат, с рябым, угрюмым, кирпичного цвета лицом, пристально глядел в глаза другому, красивому, загорелому, в черной бороде веером, в больших усах и на защитных погонах, имевшему два серебряных лычка.
— Не знаю, Щеткин, — отвечал бородач. — Да тут и знать-то нечего. Плохо будет хлопцу.
— Что думаешь? Или военно-полевой суд?
— Да не думаю, а знаю — расстреляют, и вся недолга.
— Гм. Ишь ты…
— Жаль парня… Хороший человек.
— И все за нашего брата.
— Ах ты ж — в лоб тебя, по лбу.
— Жалко, что ли. Ну-ка поплачь, Хлебалов.
— Да, — продолжал бородач, — известно, жалко, парня.
— А если мы…
— Что, если мы… Ну, договаривай, Щеткин.
— Договаривай! Чего тут договаривать?.. Небось, понятно годовалому ребенку.
— Вот понятно, а сказать боишься.
— Нефедыч, чего подначиваешь… Не знаешь меня разве? Чего мне бояться? Смерти не видал, что ли. Помереть не штука… А вот…
— Что вот?
— А вот скажи ты нам правду. Ведь за нас ты тоже или против? Скажи, правду говорил Васяткин, что царя свергли, а? Правда или нет, что рабочий народ за свои права в России борется? Ты знаешь… Ты с офицерами дело имеешь. Ну-ка, скажи!
Нефедов, насупившись, пощипывал бороду и молчал.
— Да скажи, не бойся. Мы все ребята свои. Что не знаешь нас, третье отделение первого взвода, всегда за тебя горой было, камень ребята. Так ведь, ребятушки? Кто выдаст? Нет таких. А если что — вот своими руками задавлю. Язык вырву. Ну, скажи же, Нефедыч.
— Говори, взводный, не бойся. Никто нас не подслухивает.
Нефедов пожевал клочок бороды, нахмурил брови, своими большими карими глазами обвел присутствующих.
— Да уж, видно, сказать придется. Сам хотел. Только уговор, братцы… Знайте — не сдобровать мне, если чего. Арестуют или еще что сделают, все как один поднимай солдатню. Всех поднимайте. Дело такое, что дальше терпеть не полагается.
Взводный помолчал, а солдаты напряженными взглядами, казалось, пожирали его.
— Братцы! Уже царя давно свергли — нету кровопийца. Революция в России, это верно. Правду говорил Васяткин. Вчера собрали нас — командир полка собрал. Он в штаб армии ездил и говорит: так-то, мол, братцы — царя свергли.
— Эх, хорошо-то как, — крикнул Щеткин. — Ребятушки, значит, и про войну правду Васяткин сказал.
— Да слушай сюда, Щеткин… И говорят его высокородие — приказ такой вышел от нового правительства, чтобы титулов не было. Теперь, говорит, мол, приказано: — не ваше благородие или ваше превосходительство, а говорить просто — господин поручик или господин генерал.
Лица солдат сияли.
— А, ребята? — Рябое лицо Щеткина зажглось задором и радостью. — Завтра же скажу этой суке — Нерехину вместо ваше благородие господин поручик.
— Ну, и дурак будешь. Ты слушай, — укоризненно оборвал его Нефедов. — Дальше и говорит их высокородие…
— Господин полковник, а не высокородие, — поправил его Щеткин.
— Ну да, господин полковник говорит. И говорит он, что не нижний чин или солдат там, а на вы и господин солдат. — Вы, говорит, господа, опора армии. Хочь царя свергли, но армию мы расшатывать не будем… Понимаете?
— Ишь, чорт старый.
— Не дадим разваливать, говорит, армию. Сейчас, мол, зловредных элементов, против войны которые, то ли жиды, то ли шпионы понаехали в армию. Хотят, мол, чтобы не воевали, а мирились с туркой. Так вот, говорит, господа… На вас, мол, великий долг, ловите такую шпану — и к нам. У нас, говорит, разговоры с ними будут короткие. Нам нужно, говорит, чтобы солдаты не знали о революции ничего. Еще, говорит, узнают, как бы бунта не было. Газет, говорит, давать не будем, и все, мол, сокроем. Когда выйдет повеление — приказ от верховного главнокомандующего — будем знать, что делать.
— Ишь, сволочь. И его и верховного по шапке нужно.
— Не трепись, Щеткин… И еще говорит полковник, — может, нам придется усмирять народ, который бунтует.
— Ах, ты ж! Вон чего замышляют!
— Известно, шкуры царские.
— И просил он, чтобы дисциплину, поднять.
— А этого он не видал? — сказал Щеткин, показав взводному два кукиша. — Теперь то знаем, что делать.
— Погоди, Щеткин. Что верно, то да. Делать чего-то нужно, только осторожно. Пока силы в руках не будет.
— Силы-то будет. Вот потолкуем с ребятами.
— У меня земляк в третьем взводе — сегодня поговорю.
— А у меня в пулеметной команде…
— А я с нестроевой… брат мой там.
— Поговорим.
— Только меня, братцы, не впутывайте — пользы не будет.
— Да чего ты, Нефедыч. Ведь мы за тебя горой.
— Только попробуют пусть.
— Ежели чего — так узнают.
— Посидят на штыках.
— Благодать. Вот-то радость.
— Ты, Нефедыч, валяй, действуй себе, а мы себе.
— А бумажки нет ли какой, а то не поверят которые.
Нефедов осмотрелся кругом, быстро вынул из-за голенища сапога потрепанный листок бумаги.
— Сколько времени не разуваюсь. Это Васяткин дал. Все тут пропечатано. Я Щеткину оставлю. А вы у него пользуйте.
— Ну, а теперь я пойду. Засиделся я с вами, братцы. Прощевайте.
Нефедов вскочил на крепкие ноги, подобрал свою шинель, поправил сбившиеся на спину револьвер и флягу, точно рассуждая сам с собой, пожевал губами, потом быстро зашагал и скрылся за углом ближайшей палатки.
Часть солдат третьего отделения, как по волшебству, преобразилась.
Растяпистый, неподвижный, неуклюжий Хлебалов летал, как птица, по лагерю. При этом он держал себя так, словно родился заговорщиком. Он всем и каждому встречному говорил только четыре слова: «Бают, царя — по боку». И отходил прочь, не вступая в долгие разговоры.
Лицо Хомутова из простодушного превратилось в хитрое и таинственное. Он не бросался, как Хлебалов, к первому встречному, а выбирал из своих знакомых наиболее надежных людей и долго, обстоятельно говорил с каждым. Он успевал рассказать и о Васяткине, и о том, что он говорил, о том, что решили офицеры, о революции, и в заключение каждого, с кем говорил, водил к Щеткину читать оставленное Нефедовым воззвание. В заключение он просил собеседника, посвященного им в события, рассказать своим близким все, что узнал от него.
Щеткин преобразился, как все. Он взял на себя обработку наиболее передовых солдат полка, тех, которые отличались многими положительными качествами, как храбрость, ум или лихое бунтарство. Особенное внимание он уделял тем из них, которые не однажды уже бывали в переделках: бегали из частей, дезертировали, являлись вожаками солдатских бунтов из-за пищи, недостатка табака и скверного обращения.
Щеткин не только рассказывал. Он уже призывал к действию.
— Вот, хлопец, парень ты стреляный — сам знаешь.
— Да, колачивали, — отвечал стреляный парень.
— За битого двух небитых дают, — продолжал Щеткин. — Вот и вникни. Нужно сообща — всем вместе. Винтовки да патроны чтобы не отобрали. Беречь их надо, как свой глаз. Не давать, чтобы ребят арестовывали. Там, может, я что новое скажу тебе. Но и ты тоже ко мне захаживай, да говори, как у вас — что внутренние враги делают, кто с нами, кто против. Да постарайся всем рассказать. Непременно о Васяткине расскажи. Может, выручать парня придется.
— Уж постараюсь, господин солдат, хе-хе-хе-с, — шутливо козырнув, отвечал иногда сагитированный.
Когда настало утро с сигналами, проверкой, чаепитием, весь полк уже хорошо знал о всех политических событиях…
Нефедов два раза за вечер пытался повидать арестованного Васяткина. Но это ему не удалось. Походная гауптвахта, где были заключены арестованные солдаты и в том числе Васяткин, стояла далеко в стороне от лагеря и строго охранялась. К палатке никого не подпускали, и как Нефедов ни просил дежурного по гауптвахте знакомого взводного Семушкина, тот наотрез отказался.
— Не могу, брат… Арестуют. Да и на что тебе он? Завтра, говорят, суд полевой будет. Сам еще влипнешь и пропадешь ни за что. Уходи лучше подобру-поздорову.
Нефедов вернулся в свою палатку удрученный. Не раздеваясь, прилег на ящиках из-под махорки, служивших ему и каптенармусу постелями.
Был поздний час вечера. Его сожитель уже крепко спал, нахрапывая, насвистывая и пожевывая губами. Нефедову же не спалось.
Он думал, и мысли его, противореча одна другой, переплетались в клубок и тиранили мозг.
«Царя свергли… это верно. А вот сколько лет служи! Отмечен. А чему служил? Ротный Нерехин подлец, а его благородие. Дела не знает. Когда цепь рассыпает, то команду подает «направо разомкнись»… а революция нужна. Вот арестуют если — да. Не помилуют. А семья дома? Эх сколько лет один! Что Серафима там? Не спуталась ли с кем? Хотя не такая баба, чтобы спутаться. А Митька подрос, сынок, небось… Ядро просил привезти и саблю турецкую… паршивец.
Полковник за царя гнет. Генералом быть хочет. Вот Нерехин, сукин сын. За что меня бутылкой ударил? Ох, как руки чесались — раздавил бы. Зря говорил ребятам. Языки длинные. Узнают, арестуют, — и все пропало».
Нефедов беспокойно ворочался на ящиках.
«Нет, опасно. Сколько лет служил… дисциплина-то нужна. Без дисциплины не навоюешь. Только война-то зачем? Какая польза.
Васяткин молодец, а зря погибнет. Да, может, не погибнет: подготовить ребят да сдвинуть. А не выйдет, в горы удрать.
Погибнешь еще…
Погибнешь… Старый дурак. Смерти забоялся. И так помрешь. Ведь все в боях. Убьют все равно. Бояться нечего. Да и ребята подержат. И почему это из Россия никто не едет? Тут бы слово, а мы бы уж взяли… взяли бы да понесли. Всех Нерехиных по шапке… да. Дело делать надо. Назад нельзя. Нету назад дорожки. Эх, жаль Васяткина, — поговорил бы с ним.
Как жарко, и блоха турецкая — кусачая, стерва. Нет, не спится. Пойду похожу — может, сон найдет».
Нефедов встал, набросил на плечи, шинель и вышел из палатки.
Стояла полная ночь. Огромные южные звезды и полнолицая сияющая луна были иными, чем в Россия, и казались неестественными.
«Такие большие звезды только на картинах рисуют», — решил Нефедов.
Теплый воздух был напитан влажными испарениями озера.
Лагерь спал. Тишина кругом стояла ненарушимая, и только вдалеке у озера, где стояли офицерские палатки, слышались отрывистые звуки.
«Пьют… Пропили все и еще пьют. И пускай пьют, С пьяными легче справиться. Пойду выкупаюсь — может, голова остынет».
Нефедов быстро зашагал к озеру.
Над озером навис сырой туман. Вода казалась чернее мрака. Нефедов поежился. Желанье купаться пропало.
«Нет. Пойду в палатку. Все равно не спится».
В палатке было тихо. Храп каптенармуса перестал быть слышным.
«Не спит, а молчит, — подумал Нефедов. — Не человек, а могила, право».
Каптенармус мог молчать неделями и только любил молиться вслух.
«Поговорить с ним разве. Ну-ка, поговорю».
Нефедов кашлянул и спросил:
— Что, не спится? Урюпенко?
— Да. Чегой-то блохи нынче сильно грызут. Прямо псы, а не блохи, — проскрипел из потемок Урюпенко.
— Блохи ничего… Иные мысли хуже блох грызут.
— Что, письмо, что ли, из дому получил? Нездоровы, что ли, домашние?
— Нет, Урюпенко. Дома что — дома хорошо. Тут другое щекотливое дельце.
— А что? С ротным опять нелады?
— Нет, брат, — говорят, царя свергли.
— Что ты… господь с тобой! Какие несуразные слова говорить, а еще унтер.
— Да нет же, верно.
— Что верно?
— Верно, свергли кровопийцу. Вот слушай, — и Нефедов все, о чем узнал и что передумал в последние дни, рассказал сожителю. Урюпенко только охал, ахал, в потемках беспокойно ворочался так, что даже ящики, на которых лежало его тело, начали зловеще потрескивать.
Когда Нефедов кончил рассказ, Урюпенко спросил:
— Ну, свергли. Что же делать думаешь?
— Надо и нам свободу взять.
— Говорил с кем разве?
— Да многие знают уже.
— Фу-ты, дела.
Нефедов услышал, как сосед его завозился. Послышались шаги к выходу.
— Куда ты?
— Сейчас я… По надобности…
«Не выдает ли? — подумал Нефедов. — Ведь с ротным заодно обирает солдат, посылки каждый день домой шлет. Ах, я — старый болтун. Ну, и чорт с ним, если выдаст».
Он повернулся на другой бок. Стала одолевать дрема, и скоро Нефедов заснул.
Проснулся он от ощущения сильного удара по лицу.
В палатке горела лампа. Нефедов спросонья осмотрелся, не сразу поняв, в чем дело. Палатка была полна офицерами.
Тут находились полковник Филимонов и ротный Нерехин.
— Встать, смирно, — стервец, — крикнул Нерехин.
По старой привычке Нефедов быстро исполнил приказ. К нему подошел полковник Филимонов.
— Так вот оно что? И ты за революцию? Так оправдал наше доверие. И еще старший унтер-офицер. Присягу принимал, мерзавец. За это мы тебя расстреляем, негодяй, в первую очередь.
Полковник с силой опустил руки на плечи Нефедова и сорвал с гимнастерки погоны.
— Арестовать бунтовщика.
Нефедов осмотрелся. Урюпенко в палатке не было. — «Выдал. Какой же я дуралей».
— Позвольте спросить, за что арест, ваше высокородие?
— Он еще спрашивает за что арест, — вспылил Нерехин и, размахнувшись, ударил его по щеке. Нефедов покачнулся, но с места не сошел.
— Полегче, господин поручик, — сказал он громким голосом. — Нет вашего права, чтобы драться.
— Он еще разговаривает! Негодяй, преступник, изменник! Свяжите его. Обыщите кругом. На гауптвахту его! Завтра же судить будем.
Нефедов, не сопротивляясь, дал связать руки.
Его увели.
Когда в палатке никого не осталось, в нее вошел Урюпенко. При свете лампы его полное бритое лицо с маленькими бегающими глазками, острым носом было точно у ищейки. Прошептав что-то себе под нос, он встал на коленях у лампы и прочитал вслух молитву «Отче наш»… Потом пропел «Боже, царя храни». Встав, он отряхнул песок со своих коленей и подошел к вещам Нефедова. Молотком сбил с сундука замок. Перерыв вещи, он извлек со дна бумажник с несколькими рублями и кинжал в золотой оправе, подарок Нефедову от взвода, преподнесенный после занятия Саракамыша. Бумажник и кинжал он тут же переложил в свой сундук, потом не спеша разделся и погасил лампу.
С утра слушалось дело Васяткина и Нефедова, как заподозренных в большевизме, в шпионаже и обвинявшихся кроме того в неподчинении воинской дисциплине на фронте. Судили быстро. Единогласно постановили расстрелять. Тут же послали срочную шифрованную телеграмму на имя главнокомандующего фронтом с просьбой утвердить приговор. Осужденных решили расстрелять, как только будет получено распоряжение из штаба фронта.
— Нужно действовать, господа офицеры, — сказал полковник Филимонов, когда заседание закрылось. — Зараза проникает к нам. Я был в штабе фронта. Мне там конфиденциально заявили, что только мы — оплот династии и порядка. Возможно, сказали мне, что верные Российской державе и престолу части, в том числе наш полк, будут брошены на подавление мятежа. Усильте бдительность, господа офицеры.
О решении военно-полевого суда сообщили осужденным.
Васяткин прослушал приговор суда, снял очки, протер их концом гимнастерки и сказал Нефедову:
— Вот, старина. Это суд классовый. Они хотят подавить революцию — только не выйдет у них ничего. Нас, может быть, расстреляют. А всех не расстрелять.
Нефедов сосредоточенно думал о чем-то и молчал. Сурово сдвинулись брови его, нахмурилось лицо.
— Революция жертв требует… много жертв.
Нефедов молчал. Перестал говорить и Васяткин. Оба они, понурив головы, сидели на песчаной земле и думали каждый свое.
Об аресте взводного первым узнал Щеткин.
Проснувшись, он тут же пошел к палатке Нефедова, желая поделиться с ним успехами своей агитации. Но в палатке находился один каптенармус. Щеткин осторожно спросил его:
— Где господин взводный?
— А на что он тебе? — насторожился каптенармус.
— Насчет наряда я.
— Ступай к заместителю. Нефедов арестован.
— Как! За что?
— Много будешь знать, скоро состаришься. Пошел вон!
Лицо Щеткина зарделось кровью. Не говоря в ответ ни слова, он выбежал из палатки и припустил бегом к своему отделению.
Хлебалов и Хомутов не спеша пили чай из жестяных кружек, обжигаясь и дуя на кипяток. Перед ними стояли два котелка, в котелках дымился кипяток, чуть подкрашенный морковным чаем.
— Садись-ка, Щеткин, чай пить, — предложил Хомутов, но, взглянув в лицо друга, торопливо спросил: — Чего, Петро? Стряслось что?
— Нефедыча арестовали.
— Как арестовали?
— Сидит.
— Сидит?
— Да. Наверно расстреляют.
— Вот так ядрена палка… Кто же это выдал?
— Неизвестно… Только бросьте чай пить. Не время. Бунтовать нужно солдат.
Хомутов послушно выплеснул на песок чай из чашки и котелка.
— Пошли.
— Куда?
— Иду говорить ребятам.
— И я пошел.
— Да стойте. Надо всем сказать. Хлебалов, встань-ка, покарауль.
В палатке помещалось около тридцати человек. Все они сидели на шинелях, кто пил чай, кто говорил, а иные сидя дремали.
Щеткин криком попросил внимания. Обитатели палатки притихли.
— Братцы, — начал говорить Щеткин. Рябое лицо его стало таким же серым, как шинель, наброшенная на его плечи. — Нашего взводного Нефедыча офицеры арестовали. За то арестовали, что он за нас, за солдат, шел. Братцы, от нас скрывают, что царя свергли. Не хотят сказать нам… а в России революция. Рабочие борются за свои права. Все скрывают от нас. А наших защитников, Нефедыча да Васяткина, погубить хотят. Разве дадим? Чего нам бояться… Смерть за нами всегда с мешком ходит. Надо нам, чтобы все солдаты, как один, встали на защиту. Спасем Васяткина, выручим Нефедова. Всей этой барской сволочи — офицерам — не дадим глумиться над нами. Сила-то в наших руках.
— Братцы, не дадим больше никого арестовывать. Поднимай всех. Да винтовки с собой берите. И патроны берите. Пойдем по палаткам. Надо, чтобы один за всех, а все за одного. Кто согласен — за свободу?
— Да все согласны. Все одно гибель.
— А за хорошее дело и помирать не жалко.
— Чего там. Довольно поизмывались! — закричало большинство солдат.
— Ну, пошли, ребята, — тоном приказа закричал Щеткин.
Заметалась солдатская часть лагеря. Люди бегали из палатки в палатку. Что-то кричали. Офицеры, проходившие лагерем, изумленные, спрашивали у солдат, в чем дело. Но солдаты молчали и только озлобленными, косыми взглядами провожали их.
В штабе полка поднялась тревога. Был поставлен на ноги весь офицерский состав полка.
— Солдаты взбунтовались, господин полковник, — докладывал Филимонову его адъютант. — У озера митинг. Все солдаты вооружены. К ним примкнули пулеметчики. Часть офицеров с ними. Командир батальона Черемушкин говорит речь за признание свободы и Временного правительства.
Филимонов, хмурый, быстрыми шагами ходил взад и вперед по палатке.
Вбежал запыхавшийся бледный Нерехин. Его выхоленное лицо багровело от напряжения.
— Господин полковник… Арестованных освободили. Караул присоединился к бунтовщикам. Чуть не убили меня. Что делать?
Полковник остановился против Нерехина и сказал:
— Идите, допытайтесь уговорить солдат.
— Господин полковник, это невозможно. Меня убьют.
— Не убьют. Не посмеют.
— Господин полковник… не могу.
— Не можете?.. Как не можете? Как смеете? Господи, все взбунтовались. Что скажут в штабе? Пропало мое производство!
Митинг, открытый Щеткиным, давно уже шел. Много гневных речей уже было сказано. Говорил от офицеров Черемушкин.
— Лучшая часть офицерства — с вами, господа солдаты. Мы принимаем революцию, признаем Временное правительство. Но мы также надеемся, что вы, как одни человек, хотите закончить войну победоносно. Мы убеждены, что вы не хотите бунта. Шпионы-большевики, арестованные и приговоренные к смерти, понесут заслуженную кару.
— Долой золотопогонника!
— Ишь, уговариватель!
— В окопы офицеров!
— Своих командиров выберем!
— Освободить арестованных!
— Долой войну!
Откуда-то, точно прилетевшие на крыльях ветра, в центре митинга появилось двое неизвестных солдат. Когда последний оратор кончил свою речь, один из этих незнакомцев взял себе слово.
— Товарищи, — сказал он. — Меня послали к вам из солдатского комитета третьего и четвертого полков нашей бригады. Мы уже свергли своих золотопогонников. Мы призываем вас присоединиться к нам.
— Уррра! У-р-р-р-а! — тысячью глоток закричала толпа. — У-р-р-р-а!
— Товарищи! Бригадный комитет просит вас присоединиться к нам.
— Присоединились уже.
— Выберите свой комитет. Пошлите делегатов в бригадный комитет. Да здравствует свобода! Да здравствует революция!
Толпа шумно и радостно кричала:
— Да здравствует свобода!
— Долой золотопогонников!
За первым говорил второй гость.
— Товарищи! Горячий привет вам от революционных рабочих и совета рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов города Б. Товарищи! Я как член партии большевиков, говорю вам: долой братоубийственную бойню! Мер хижинам, война дворцам! Направим наше оружие против своры царских приспешников. Они идут против революции. Они хотят продолжать войну. Они хотят нового царя. Но не бывать этому!
— Не бы-ва-а-а-ть!
— Рабочие шлют вам подарок… — Оратор, развернув сверток, которым все время речи размахивал, как дирижер палочкой, извлек из газетной бумаги большой алый флаг. Взяв у ближайшего солдата винтовку, он наскоро прикрепил к ней красное полотнище и высоко поднял его над толпой солдат. На знамени сияли золотые надписи: «Вся власть советам рабочих, крестьянских, казачьих и солдатских депутатов!» «Долой грабительскую, империалистическую войну — да здравствует война гражданская!»
— У-р-ра. Уррррр-р-ра! — кричали солдаты.
— Товарищи, это знамя обязывает вас стоять грудью за свободу трудящихся против капиталистов и помещиков. Сейчас в нашей стране власть захватили богачи. От Февральской революции трудящиеся ничего не получили. Грабительская война продолжается, разрушая Россию и вырывая миллионы жизней. Долой воину!
— Долой!
— Правильно!
— Партия большевиков заявляет: всю землю крестьянам, солдатам мир, хлеба рабочим и трудящимся. Капиталисты и монархисты мешают нам — долой их!
— Долой, долой!
— Смерть им!
— Товарищи, мы привезли вам наши газеты.
— Ур-р-а!
Вдруг толпа всколыхнулась. Все головы повернулись к лагерю. Оратор, недоумевая, замолчал.
Впереди, от лагеря, быстрым шагом шли к митингу около десятка солдат. Впереди всех шагал с гордо поднятой головой Хомутов. Его простодушное лицо сияло гордой радостью.
За ним, окруженные солдатами, взявшись за руки, шли Нефедов и Васяткин. Оба взволнованные, но смеющиеся. Васяткин то снимал, то надевал свои дымчатые очки. Нефедов пощипывал свою огромную бороду.
— Кто эти? — спросил оратор от большевиков у Щеткина.
— Это… это наши герои. Их к смерти приговорили за большевизм. А мы вот выручили.
— У-р-р-а, у-ррра! — закричал растроганный оратор. — Товарищи, вы спасли из лап монархистов двух революционеров-большевиков. Честь вам и слава!
— У-р-р-р-ра! — толпа солдат не кричала уже, а ревела от радости.
Нефедов и Васяткин подошли к корчаге, с которой говорили на митинге. Делегат от совета спросил у Васяткина:
— Ты партиец?
— Да.
— Большевик?
— Да. Откуда знаешь?
— Знаю. Ну, здравствуй. Я от организации.
— Хорошо. Говорил уже?
— Да, говорил. Но и ты скажи что-нибудь.
— Нет, пусть Нефедов скажет.
— Товарищи, не умею я.
— Говори, Нефедыч, не ломайся, просим! — закричали ближайшие солдаты.
Нефедов подумал немного и наконец решился.
— Товарищи, спасибо за избавление, — сказал он, дергая правой рукою свои большие усы. — Это верно. Друг за друга горой надо стоять. Мы теперь присягнули на верность революции. А старую присягу к чорту долой. Офицеров, которые не с нами — арестовать!
— Арестовать!
— Это правильно.
— Да в окопы их.
— Они войны хотят — пущай свое воюют. Полковника Филимонова арестовать чтобы. Да свою власть выберем.
— Это надо. Верно.
— Дождались наконец.
Между тем в штабе полка непрерывно работал полевой телефон. С трудом созвонились со штабом бригады. Но из бригады ответили, что штаба уже нет и что его заменяет бригадный солдатский комитет. Тогда Филимонов сообщил, что в полку бунт. Говоривший с ним от бригады в ответ крикнул: «Да здравствует революция!» и повесил трубку.
Филимонов был в бешенстве.
— Негодяи… Погибла Россия. Последняя опора трона рухнула. Войско взбунтовалось.
Откинулся полог. В палатку вошли шестеро. Впереди всех шел Нефедов. Остановившись посередине палатки, он громко заявил:
— Господа офицеры. От имени полкового солдатского комитета сообщаю, что вы арестованы. Прошу сдать оружие.
Филимонов задрожал. Оглянулся на своих офицеров. Те молча расстегивали портупеи и складывали на стол револьверы и сабли.
— Повинуюсь насилию. Но заявляю, что это бунт.
— Как тебе угодно, — сказал Васяткин. — Обыщите-ка их, товарищи, и отправьте на гауптвахту. Здесь теперь будет помещаться полковой комитет.
Обезоруженных офицеров оказалось пятнадцать человек. Их построили и увели.
У входа в палатку, рядом со знаменем полка, Васяткин пристроил красное знамя — подарок совета города.
С первого же дня своего возникновения комитет напряженно заработал.
В полку нашлись эсеру и меньшевики. Они не прошли в комитет и всячески старались затруднить его работу. Они проповедовали необходимость войны до победного конца. Требовали освобождения арестованных офицеров. Грозили, что Временное правительство, защищающее свободу, не потерпит взбунтовавшихся солдат, и что полк сотрут в порошок. Говорили они еще, что большевики врут, будто в стране живется плохо, выступали против братания. Но эта враждебная агитация успеха не имела.
Избранные в комитет Нефедов, Васяткин, Щеткин, Хомутов и Хлебалов тут же распределили между собой работу. Хлебалов взялся распространять газеты, присланные на позицию, но задержанные распоряжением Филимонова. Газет накопилось много десятков тысяч штук. Тут были «Листок правды», «Рабочий и солдат» и «Пролетарий».
Хомутов взял на себя хозяйственную часть полка. Нефедов — оперативную. Щеткина назначили заместителем Нефедова, а Васяткин оставил себе работу по руководству всем комитетом.
В первый же день была созданы ротные и батальонные комитеты. Установили связи с первым полком бригады, стоявшим на позиции. Выехали туда Васяткин и Щеткин. Солдаты первого полка присоединились и избрали свой комитет.
Послали в турецкие окопы предложения прекратить военные действия. Турецкое командование охотно согласилось и прислало в подарок комитету сорок штук рогатого скота. В ответ на это первый полк отблагодарил своих недавних врагов пятью мешками сахара рафинада, двадцатью ящиками махорки и сотней пудов муки.
Уже к вечеру между солдатами той и другой стороны завязалась дружба. Бойцы полка бесстрашно ходили в гости к турецким янычарам, а янычары отдавали ответные визиты в русские окопы.
Вечером турецкие и русские солдаты сошлись у костров, пели разные песни, пили кофе, морковный чай, а иногда коньяк, который был у турецких солдат.
Васяткин побывал в турецких окопах. Ему устроили торжественную встречу. Насовали подарков и с триумфом проводили назад.
— Да здравтют — урусь — ревалюси! — кричали янычары, обнимая русских солдат и восторженно бросая в воздух свои красные фески.
Через несколько дней на позицию приехал член дивизионного комитета. Он официально заключил с турецким командованием договор о перемирии и прекращении военных действий.
В полку усилилось дезертирство. Солдаты целыми десятками, нагруженные вещевыми мешками, патронами, с винтовками в руке, и днем и ночью шли по дорогам к ближайшим станциям. Без билетов устраивались на поезда, ехали на север, в Россию.
Никакие уговоры не действовали. Полк понемногу таял. По этому вопросу собрали митинг. На нем долго и горячо обсуждали, как дальше быть. Дивизионные, бригадные комитеты предлагали прекратить дезертирство всеми мерами и ждать конца переговоров с штабом армии и Временным правительством. В дивизионном комитете было решено заручиться поддержкой других дивизий армии. Но на тот случай, если бы эта поддержка не оказалась возможной и Временное правительство будет настаивать на продолжении войны, то самовольно сняться с фронта и всей дивизией эвакуироваться в глубь страны.
Полковой митинг подавляющим большинством решил подчиниться предложениям дивизионного комитета и ждать, но со своей стороны солдаты полка решили послать делегатов в город, деревню и столицу с тем, чтобы эти делегаты, вернувшись в полк, рассказали бы, что они видели своими глазами в России.
Делегатами от полка выбрали Щеткина, Хомутова и Васяткина. Васяткин должен был поехать в центр Закавказья, Щеткин — в Москву, а Хомутов в свою Дарьевскую волость.
Полковой митинг постановил также силой задерживать дезертиров и возвращать их в полк.
Митинг закрыли. Расходясь, солдаты пели только что разученную революционную песню:
В этот же вечер Щеткин и Хомутов собиралась в дорогу. Обоим были заготовлены командировочные удостоверения и даны на дорогу деньги из полковой кассы.
— Вы, товарищи, долго не задерживайтесь, — говорил Васяткин друзьям. — Здесь без вас трудно будет.
— Недели через три, а может, и через месяц вернемся. Раньше не успеем.
— Это правильно. Дорога теперь трудная, — сказал Нефедов. — Вы там хорошенько все рассмотрите, а мы уж как-нибудь управимся тут.
— Письма пишите.
— Будем писать, — говорил Щеткин. — А на наше место ребят из отделения возьмите. Кузуев и Ляхин — хорошие ребята.
— Ну, прощевайте милые друзья.
— Свидимся еще.
— Возвращайтесь поскорей. А мы уж постараемся тут.
В помещении гауптвахты было мрачно и темно. На дворе стояла глухая полночь и тишина.
У входа в палатку сверкали двумя красными звездами огоньки цыгарок. Тут курили часовые.
В противоположном конце палатки, сбившись в кучу, офицеры шопотом обсуждали свое положение. Слышался голос Филимонова.
— Пока они нас не трогают. Может быть, боятся. Или подождать решили. Но нам пощады от них не ждать. Да и какой порядочный, уважающий себе офицер позволит взять от этого сброда милость!
— Что же нам делать, полковник? — спросил другой голос.
— Нужно немедленно бежать. Топографию местности все мы знаем довольно хорошо. В первом же городе нас защитят и дадут возможность пробраться дальше. Ясно, господа, что здесь в армии нам делать нечего. Мы потерпели поражение. И надолго. Мы должны поехать туда, где более благоразумен народ.
— Да, это было б хорошо. Только удастся ли? Поймают и расстреляют.
— Ну, страшного-то ничего нет. Судя по газетным сведениям, Временное правительство как раз против бунтарства черни. Временное правительство желает войны до победного конца. Для нас неважно, под каким соусом. Я глубоко убежден, что органы Временного правительства возьмут нас под свою защиту. Но даже если будет по-другому, то мы будем знать, что нам делать.
— Ну, куда же теперь?
— Хорошо было бы в город. Там сравнительно надежный гарнизон. Целиком наш высший командный состав. Знаете, полковник Преображенский. Он, хотя и кадет, не стопроцентный монархист, но нас поддержит.
— Тогда чего же ждем? Нужно бежать.
— Подождите, спокойствие и выдержка нам сейчас необходимы. Мы должны разоружить часовых — не этих, а других. Сейчас будет смена. Да вот они, кажется, идут. Спокойствие, господа офицеры. Ложитесь по своим местам.
За пологом палатки послышались голоса. Часовые обменялись паролем и отзывом. И пароль и отзыв были произнесены настолько громко, что их услышали арестованные.
Кто-то вошел в палатку и зажег спичку. Это был караульный начальник, взводный Семушкин. Осмотрев и пересчитав офицеров, он бросил спичку на землю и вышел наружу.
В отдалении смолкли шаги.
Офицеры в потемках сползлись к Филимонову.
— Нужно действовать, господа, без промедления. Винтовки, патроны и документы часовых нам весьма пригодятся. Поручим задачу устранения часовых нашим геркулесам — поручику Семенову, адъютанту Ястребову, подполковнику Грекову и прапорщику Замятину. Идите, господи. Да благословит вас бог.
Шли напряженные минуты.
У палатки послышался шум — сдавленные стоны. Еще стон, и грузно стукнуло упавшее тело.
Время, казалось, остановилось.
Наконец откинулся полог. В синем просвете появились темные фигуры. Кто-то полушопотом сказал: «Господа, все сделано».
— Браво, браво!
— Спешим же.
Арестованные по-двое, по-трое, вышли из палатки. Соблюдая осторожность, обошли лагерь и выстроились на гладком месте у холма, откуда начиналась трактовая дорога на Б.
— Ну, господа офицеры… Во имя дела и во имя личного спасения мобилизуйте всю силу своих ног.
— Словом, господин полковник, вы предлагаете взять ноги в руки, — пошутил кто-то.
— Нет. Возьмите волю в руки. Предстоят долгая и упорная борьба. Или мы победим, престол и Россия будут спасены, или… или… гм! Пускай погибнет Россия черни и бунтовщиков!
— Великолепно, полковник!
— Хорошо сказано.
— Господа, тише и не отставайте, пожалуйста. У нас около двух часов времени и сто верст впереди. Давайте здесь по тропинкам — на дороге могут нагнать.
Ровно через два часа уже весь лагерь знал о том, что арестованные офицеры, задушив часовых и взяв себе их оружие, бежали в неизвестном направлении.
Высланные в погоню кавалеристы полка, замучив себя и лошадей, уже утром вернулись в лагерь ни с чем.
Васяткин и Нефедов негодовали. Но делать было нечего. Успокоив солдат, комитет принялся за обычные дела.
Вместо уехавших делегатами членов комитета выбрали двух солдат третьего отделения первого взвода, Кузуева и Ляхина.
Кузуев, человек подвижный, вихрастый, широкогрудый, был до своего солдатства пекарем. Борода и усы у него почему-то не росли совсем. Но зато на голове волос было такое обилие, что товарищи по роте так и звали его: Кузуй Волосатый.
Ляхин представлял собой полную ему противоположность. Это был небольшой, беззубый, жилистый человек, по профессии шахтер. У него были красные, точно налитые кровью глаза. Все эти отличительные признаки свои — и кровяные глаза, и лысину, и беззубость — получил Ляхин во время последней контузии. Голос Ляхина всегда звенел, а смысл слов отдавал ядом.
Эти новые члены комитета не состояли ни в какой партии, но тяготели к большевикам.
Нефедов, на протяжении двух последних дней и ночей, вел непрерывные разговоры с Васяткиным. Спрашивал он обо всем: откуда появились большевики, чего они хотят, как думают достигнуть желаемого, кто такой Ленин, что такое империализм, кто такие кадеты, меньшевики, дашнаки, муссаватисты, и чего они хотят. Нужно ли обязательно, чтобы быть большевиком, состоять в партии.
На все эти и еще тысячи других вопросов он получал от Васяткина ясные ответы. Этот простой, вечно сосредоточенный большевик нравился ему все больше и больше.
Сегодня, когда закрылось заседание комитета, Нефедов отозвал в сторону Васяткина и сказал ему:
— Вот что, Семен, хочу я в город съездить в комитет большевиков, думаю в партию записаться к вам.
Лицо Васяткина озарилось довольной улыбкой.
— Езжай, если надумал. В партию тебя примут. Я тут запаску товарищам напишу.
— Поеду нынча.
— А как думаешь, Нефедыч, если бы сюда из комитета кто приехал — навербовали бы мы в партию ребят?
— Конечно, навербовали. Я скажу вашим в комитете. Сколько езды-то?
— Железной дорогой полсуток.
— Так я поеду. Завтра утром буду там, а ночью возвращусь обратно.
— Езжай, езжай. Газет свежих привези да литературы. А я тут поработаю с ребятами. Нужно подготовить их, чтобы нетрудно было им без нас работать. Ведь мы, как выбранные от полка, уедем с тобой в бригадный комитет.
— Ну, ну, работай.
Попрощавшись с товарищами, Нефедов зашел в свою палатку за вещами. Когда он уже собрался выходить вон, то вдруг услышал чей-то стон и будто плач.
«Кто же это такой плачет?» — подумал Нефедов и оглядел палатку. Стон, казалось, шел от угла, заваленного мешками с мукой и солью. Он заглянул за мешки.
На земле, в пыли и грязи, лежал каптенармус Урюпенко и стонал. Лицо Урюпенко было иссиня-желтое, а гласа на выкате.
— Чего тебя черти занесли сюда? — спросил Нефедов. — Что, нездоровится?
— Помираю, — слабым голосом ответил Урюпенко. — Прости, что зло сделал — нечистый попутал.
— Какое зло? — спросил в недоумении Нефедов и тотчас догадался. «Так это он донес».
— Попутал грех… Деньги твои и кинжал в сундуке у меня. Возьми… Да прости ради Христа…
— Зачем; это сделал — бессовестный?
— За царя я всегда горой стоял… и теперь Только болею вот. Помру. А ты царя поносил.
— Дурак… Где ключи-то?
— Возьми в кармане у меня.
Нефедов нагнулся над умирающим. Стал шарить у него в карманах, с трудом нашел ключ.
И когда он уже разгибал спину, Урюпенко, словно кошка, оттолкнувшись от земли, кинулся ему на грудь. Цепкие пальцы его с силой сдавили горло взводного, а ноги, как щупальцы, обвились вокруг туловища.
Нефедов растерялся настолько, что даже потерял способность обороняться.
— Отступник… проклятый — бунтовщик против царя… шпион, предатель. Не выскочишь у меня… умрешь, умрешь… — шипел каптенармус, — погибнешь… Против царя.
Полузадушенный Нефедов наконец очнулся.
С той страшной силой, которая когда-то позволяла ему по тридцати пудов таскать на своих плечах, он швырнул от себя врага. Урюпенко упал между гирь на железные весы. Что-то хрястнуло, екнуло. Свернулась на сторону потемневшая голова.
Нефедов подошел — пощупал сердце. Урюпенко был мертв.
— Туда и дорога, — прошептал взводный и, позабыв о вещах, быстро вышел из палатки.
Зашел в комитет. Рассказал Васяткину о происшедшем.
— Ишь, гадина… Хорошо сделал, что пришиб.
— Ну, я поехал. Ты, Семен, распорядись, чтобы убрали падаль.
— Хорошо. Прощай. Не забудь про литературу. Да возьми вот записку в партийный комитет.
Солнце далеко перевалило за полдень, когда усталый и вспотевший Нефедов подошел к станции. Справился о поезде. Его ждали с часу на час. Взводный зашел за угол в тень и присел на траве спиной к кирпичной стене станции.
Вокруг него, на зеленом лужке палисадника, на разостланных шинелях и прямо так, на траве, расположились десятки солдат. Иные лежали в одиночку, вперив задумчивые взгляды в далекую синеву неба, другие играли в карты, курили, третьи, горячась, спорили между собой.
Неподалеку пятеро солдат закусывали хлебом и салом. А возле самой решотки палисадника молодой, чубастый казак, на виду у всех, старался подмять под себя простоволосую босоногую девку.
И девка и казак при этом так громко гоготали, что казалось своими голосами способны были разбудить мертвых. Но к удивлению Нефедова, на них никто не обращал внимания.
Возле всех без исключения солдат лежали разных систем винтовки, патронташи и вещевые мешки.
«На побывку едут хлопцы, — решил Нефедов. — Надо и себе, что ли, закусить».
Он развязал мешок, достал хлеб, кусок вареной говядины, остаток турецкого подарка. Хотел уже приняться за еду, но не нашел соли. Тогда он подошел к солдатам, все еще продолжавшим насыщаться, и попросил:
— Одолжите, товарищи, сольцы щепотку.
Ближайший к нему солдат повернул голову, посмотрел на него, и ответил:
— Чичас, Нефедыч.
Взводный изумился.
— Откуда знаешь меня, друг?
— Эв-ва! Мать родная. Да одного полка мы, чай.
— Как? А что ты здесь?
— Все мы здесь, — невозмутимо ответил солдат.
— Что, в отпуск, что ли? — спросил Нефедов, отлично зная, что полковой комитет никому отпусков не давал.
— Зачем в отпуск… Так. Совсем.
— Как так?
— Не хотим воевать, вот и весь сказ.
— То есть как же? Так вы ж дезертиры.
— Вот-вот, — утвердительно сказали несколько голосов. — Правильно. Дезертиры. Повоевали и будя.
— Пусть ноне офицера воюют.
— Так вас же арестуют! — вскричал Нефедов.
— Пускай попробуют только. Живыми в руки не возьмут.
— Да вы что же? Не знаете что ли? Как ребята, право. Арестуют вас непременно и в тюрьму посадят. А то и расстреляют.
— Чего так? Казак тот, что с девкой, три раза бегает, и ничего. У него и документ дезертирский есть. Любит его братва ужасно.
— Какой документ?
— А вот он покажет. Эй, Гриша! Довольно бабу мять-то. Иди-кось сюда. Дело есть.
Казак тряхнул вихрами, шепнул что-то своей подруге, ущипнул ее за грудь, медленно встал и нехотя подошел к компании.
— Ну, что… Чего вам?
— Вот человек хороший — интерес имеет. Покажь документ дезертирский.
— Сейчас. Это можно. — Казак полез за голенище сапога, достал оттуда потрепанную книжку, вынул из нее истасканный листок бумаги.
— На, читай… Ума-разума набирайся.
Нефедов развернул листок и прочитал его. На нем, в черной траурной рамке, стояло большими буквами:
Исполнительный комитет совета солдатских депутатов N армии уведомляет, что Григорий Никифоров из деревни Вешние Дубки, солдат маршевой строевой команды — дезертир с 16 июня 1917 г.
Всякий, кому известно его местопребывание, обязан сообщить ближайшему комитету для высылки принудительно к этапному коменданту и далее в часть.
(Печать)
Председатель исполнительного комитета совета солдатских депутатов (подпись)
Председатель комиссии о дезертирах (подпись)
Секретарь (подпись)
— Твоя? — спросил Нефедов, прочитав бумажку.
— Как же, моя-с, — ответил казак, снова тряхнув кудрями. — Я, то есть Никифоров Григорий, — есть преступник против родины и народа.
— Откуда это у тебя?
— В волостном комитете взял.
— И дали?
— Сначала не пускали. Сиди, говорят, дома. Документ у тебя есть, мол, дезертирский. Чего еще? Да не на такого напали. Я как стукну боньбой по столу. Ну и отдали. Иди, говорят, чорт с тобой, коли головы своей не жалко.
— То есть куда иди?
— Да на войну — известно куда.
— Так ты ж — дезертир… Тьфу… Запутал, окаянный.
— А чего путаться — известно. Дома работать надыть. Труд черный. Другое дело в моем приятном положении. Вот приеду я, скажем, в часть. Встречают меня — ну, как брата родного. Раскаиваешься? — спрашивают. Как же, — отвечаю. Ну, тады мне обмундировку новенькую, суточных и еще чего. А я поживу малость — да в другую часть. А надоест воевать, еду, значит, домой. Вот и сейчас домой навострил лыжи. Ну, домой явлюсь… и так и далее. Веселая жизнь. Война теперь плевая.
Обалдел Нефедов, не знал, что ему сказать в ответ. Он сплюнул на сторону, взял соль и отошел к своему вещевому мешку.
Закусывая хлебом и мясом, Нефедов усиленно соображал — хорошо или плохо то, что солдаты дезертируют. С одной стороны, подрыв дисциплины. С этим Нефедов не мог примириться никак. А с другой стороны, лозунг правильный дан: «Кончай войну». Как сделать, чтобы и войну кончить и дезертирства ее было бы?
Случайно взгляд его уперся в огромный плакат, висевший наискось от него у забора. На этом плакате большими жирными буквами значилось:
Раб
Холоп
Тогда сиди и жди праздника тиранов
Или ты русский революционер?
Там кровью истекает свобода.
Или то, или другое.
Революция зовет тебя в свои батальоны.
Запись добровольцев принимает губернский комитет по организации добровольческой революционной армии в городе Б.
Нефедов еще раз прочитал плакат.
«Кто я? — подумал он. — Ни то, ни другое Я против войны. Ишь, как красиво написано. И солдат, как живой, нарисован. А вот, если бы этот солдат на самом деле живой был. Непременно сказал бы он: «Долой войну».
А все-таки дезертировать не полагается. Нужно сообща войну кончать и с фронта сниматься».
Взводный окончил завтрак. Бережно завернул остатки еды в полотенце и спрятал в мешок. Еще раз посмотрел на удалого казака, занятого все той же растрепанной женщиной, покачал головой и вышел на перрон.
Вскоре к станции подкатил товарный поезд, снизу доверху облепленный, засиженный вооруженными солдатами. Некоторые солдаты с таким удобством расположились на крышах вагонов, что поразвесили все свое обмундирование и чуть ли не нагишом, благодушествуя, пили чай.
Не без труда и руготни Нефедов примостился на задней тормозной площадке. Паровоз дал свисток, и поезд тронулся.
Станция Б.
Нефедов легко спрыгнул на перрон.
Весь фасад станционного здания был оклеен плакатами, листовками, воззваниями, увешен красными флагами.
Большие печатные буквы назойливо лезли со всех сторон в глаза. Нефедов шел и читал: «Война за свободу, до победного конца», «Да здравствует демократическая республика», «Свобода, равенство и братство», «Подписывайтесь на заем свободы», «Ты еще не подписался на заем свободы?» «Да здравствует Учредительное собрание», «Солдатам воевать — рабочим работать». А внизу у этого плаката шла углем приписка: «А капиталистам и помещикам грабить по-старому».
«Молодец. Верно подметил», — одобрил Нефедов приписку.
На площади, за станцией, он спросил у прохожих, как добраться к совету. Узнав, что совет помещается в другом конце города, решил нанять извозчика.
Извозчик заломил дорого. Нефедов, торгуясь с ним, рассеянно бросал взгляды вокруг. Вдруг он, точно ужаленный, вздрогнул весь от неожиданности. Мимо него прошло около десяти хорошо ему знакомых людей. Это все были бежавшие из-под ареста офицеры полка во главе с Филимоновым.
«Что делать? Как задержать их? — соображал Нефедов. — Я один, а их десятеро. Нужно скорее в совет. Сообщу — примут меры и арестуют».
Он уже не стал торговаться с извозчиком, сел и попросил ехать живее. Извозчик добросовестно защелкал кнутов, зацокал, затуркал, захлопал вожжами. Лошадь понеслась карьером.
У совета взводный быстро расплатился с извозчиком и помчался по лестнице в здание. Без труда отыскал кабинет председателя совета.
Председатель, раскосый мужчина в больших усах, выслушал его внимательно, но ничего не обещал.
Обратитесь к комиссару Временного правительства. У него в руках власть исполнительная. Мы же, совет, лишь совещательный орган.
— Как же так? Армия не доверяет Временному правительству, из капиталистов которые. Мы стоим за советскую власть.
— Это старые большевистские песни. Меня не обманете.
— А вы кто? — прямо поставил вопрос Нефедов.
— Я? — председатель смутился. — Я тоже социал-демократ, но только, как говорят, в просторечьи, меньшевик.
— А где же комитет большевиков?
— Справьтесь у секретаря. Только вряд ли вы там застанете кого.
— Почему?
— Да, кажется, всех большевиков арестовали.
— Большевиков арестовали, а вы не знаете. Тоже социал-демократ? За что же арестовали?
— В связи с беспорядками и погромами, которыми, кажется, они руководили.
— Вон как! И здесь на большевиков гонение.
— Сама себя раба бьет, коль не чисто жнет.
— Жаль, что я с собой роту солдат на привез, — вырвалось у Нефедова. — Показал бы я.
— Глупости говорите. Ступайте, пока я вас не арестовал.
Взводный промолчал.
— Я занят, — добавил председатель, уткнувшись усами в бумаги.
Нефедов молча вышел.
Узнав у секретаря совета, высокого студента технолога, адрес большевистского комитета, он снова на извозчике и еще быстрее помчался по пыльным улицам к другому концу города.
«Вон оно что, — рассуждал взводный по дороге. — На большевиков гонение. Арестовали. Но почему же солдаты гарнизона и рабочие молчат? Боятся разве? А совет, у которого такой председатель, разогнать нужно. Арестованные офицеры здесь не спроста. У такого совета им действительно защита будет».
В помещении партийного комитета большевиков все комнаты пустовали. Побродив в одиночестве, Нефедов уже собрался выйти на улицу, как вдруг над самым ухом затрещал телефон.
Нефедов снял трубку.
— Кто слушает? — спросил чей-то мужской голос.
— Делегат с фронта.
— Позовите кого-нибудь из комитета к телефону.
— Здесь никого нет, товарищ. Я сам по срочному делу и никого не могу найти.
— Тэк-с, насчет дилективы. Погодите. Я к тебе зайду поговорю.
— Хорошо, а кто вы?
Но телефон уже не отвечал.
Нефедов присел на край стола в ожидании. — «Неужели всех арестовали? — думал он. — Вот оказия!»
Шаги раздались не с парадного, как он рассчитывал, а откуда-то из глубины дома. В комнату быстро вошел военный, сильного сложения. На погонах у него стояли артиллерийские значки.
— Зачем, товарищ, приехал?
— Записаться в партию. Потом поручение есть. И еще мы арестовали пятнадцать офицеров, а они ночью удушили двух часовых и бежали.
— Ну?
— Сегодня я видел всех их здесь в городе.
— Дела, — сказал артиллерист. — Большевики ушли в гнусное подполье… Скрываются от гибели контрреволюции. Главные арестованы… Известно происки и козни. Но освободим скоро.
— За что арестованы-то?
— Как леворюционеры — потому что на посту стояли… защищали интересы трудящихся, бессознательных людей… и вообще против империализмы с милитаризмой.
— А ты что, большевик? — спросил взводный.
— Почти что. Я с ними заодно, хоча и эсер. Только уйду я из эсеров… Потому предатели и куют цепи.
— Что же мне делать, товарищ?
— А пойдем со мною, сведу в подпольный комитет. Только ты смотри, если что — так не поздоровится.
— Так у меня ж документы есть. Я ж делегат и записаться хочу.
— Ну, и пойдем, я вижу. Меня не проведешь.
На улице новый знакомый говорил Нефедову:
— Нынче мы ультиматум предъявляем. Присоединишься? Может, — от беспартийной армии, которая проливала, а?
— Конечно, присоединюсь. А то как же! А насчет чего ультиматум?
— Чтобы ослобоняли наших вождей из гнета… Как ты?
— Согласен и насчет ультиматума.
— Вот и хорошо. Ну, двинулись.
Возле двухэтажного дома они остановились. Артиллерист подозрительно оглянулся вокруг, покачал головой. Потом дал знак Нефедову следовать за собой. Оглядываясь, они прошли двором. С черного хода поднялись на второй этаж, артиллерист что-то долго настукивал в двери, точно телеграфируя.
Наконец дверь приоткрылась. В щель высунулась взлохмаченная голова. Она оглядела их внимательно. Затем дверь раскрылась настежь. Нефедов вслед за артиллеристом вошел в помещение.
— Целая фабрика, — изумился взводный, взглянув на комнату, переполненную людьми.
— Да, работают.
В квартире было так многолюдно, что, казалось, повернуться негде. Трещали три пишущих машинки. Звонил телефон. Двое, согнувшись над столами, работали на шапирографе. Многие сидели прямо на полу и что-то писали. В углу комнаты в беспорядке лежали знамена и груды бумаги.
Артиллерист подвел Нефедова к военному с широкоскулым в черной щетине на давно небритых щеках лицом и сказал:
— Делегат от армии приехал.
— Хорошо, — ответил военный. — Что хотите, товарищ?
Нефедов рассказал. Военный, слушая его, расспрашивал о настроениях войска.
— Негодяи. Целых три месяца скрывали о революции. Вот оно что. Как только сумели скрыть! Вы хотите билет получить — получите. И литературу дадим. С вами же пошлем одного из членов комитета. Вербовать в партию нам нужно. Задачи стоят огромные. Нужно завоевать власть и сломить сопротивление контрреволюции, которая, как вы сами знаете, поднимает голову.
Нефедов утвердительно кивнул головой.
— Кстати, мы вас используем, — продолжал военный. — Сейчас к комиссару Временного правительства и в совет отправляется делегация с нашим ультиматумом. Мы требуем, чтобы власти немедленно освободили арестованных товарищей. Угрожаем восстанием. Сроку мы даем им два часа на размышление. В состав делегации входят представители от всех войсковых частей гарнизона, фабрик и депо. Кроме того в делегацию входят от партии и рабочей Красной гвардии. Вот и вы подпишитесь от имени действующей армии.
— Согласен.
— Отлично. Нате, пишите.
Нефедов без колебаний поставил свою подпись на бумаге.
— Ну, а теперь можете отдыхать, товарищ.
— Нет, я пойду с делегацией, — возразил Нефедов.
— И это хорошо. Сейчас двинем.
Окружной комиссар Временного правительства встретил делегацию на пороге своей канцелярии.
— Что вам угодно, господа?
— Ему молчи передали напечатанный на бумаге ультиматум.
По мере того как комиссар читал документ, он то краснел, то бледнел.
— Но, господа, ведь это же бунт, — сказал он, когда окончил читать.
— Пожалуй, что вы правы, — согласился с ним председатель делегации, чернобородый рабочий из депо.
— А кто же из вас представитель от армии?
— Я, — выступил вперед Нефедов.
— Позор, позор! Армия с бунтовщиками.
— Позора нет тут. Позор вам, что вы мерами насилия, незаслуженного насилия боретесь с политическими противниками, — вскричал черноволосый военный. Мы только на насилия контрреволюционеров отвечаем революционным насилием.
— Погодите немного.
Комиссар скрылся за дверьми. Вскоре он выбежал сильно из волнованный к делегации.
Я только что говорил по телефону с военным комиссаром города и тюрьмы. Это безобразие, господа. Вы воинскими частями окружили тюрьму и вокзал.
— Не только воинскими, — ответил председатель делегации. — Там много рабочих. И не только тюрьму и вокзал, но и телеграф. Скоро сюда придут самокатчики. Оцепят комиссариат и комендатуру, — добавил черноволосый военный.
— Но ведь это же политический переворот!
— Совершенно верно… Но, гражданин комиссар, время ваше уходит. Вам нужно отдать распоряжение, иначе переворот действительно неминуем. И при этом заметьте — если что-либо плохое случится с арестованными, — не уцелеет никто из вас.
— Господи, да что же это делается! — простонал комиссар. Его большой живот странно запрыгал под мундиром. — Я, господа, в данную минуту подчиняюсь только насилию. Но я буду жаловаться в центр.
— На здоровье, жалуйтесь.
— Давайте же ордер на освобождение арестованных.
— Погодите минутку.
Уже второй день приближался к концу с того момента когда большевиков, задержанных в совете, поместили в городскую тюрьму. Время шло томительно долго.
Тюремная администрация не позволяла арестованным сноситься с внешним миром, скудно кормила их и всех семерых поместила в одной маленькой камере, рассчитанной на двух заключенных.
Среди арестованных большевиков находились Драгин, Тигран, Гончаренко и Абрам. Несмотря на тяжелые тюремные условия, настроение у всех было приподнятое.
В первый же день, как только посадили их под замок, Драгин с веселой улыбкой сказал Гончаренко:
— Вот и ты, друг, получил тюремное крещение. Весело. Мне вот так, а иногда и в одиночке, в свое время доводилось просиживать годы. Но теперь особ-статья. Каждый, даже маловер, на нашем аресте сможет убедиться в том, что Временное правительство с эсером Керенским во главе — капиталистическое, контрреволюционное правительство. Звонкие революционные фразы, которые изрыгают ежемесячно министры, — это пустые слова. А вот наш арест и аресты других революционеров — это подлинные дела их.
Гончаренко соглашался и, улыбаясь, кивал головой.
— А освободят ли нас, товарищ Драгин?
— По своей воле реакционер Преображенский не освободит нас ни за что. Не кто иной, как он, во время ареста… заявил мне: «Посидите, голубчики, до созыва Учредительного собрания». Ясно, кажется. Расчет у них простой. Соберутся монархисты и буржуа, изберут или царя, или президента, один чорт, издадут чрезвычайный закон об охране государства и на основе этого закона вышлют нас на Камчатку или рассадят по каторжным тюрьмам.
— Но страшен Преображенский, да милостивы к нам обстоятельства, — развил мысль Драгина Абрам. — Они за Государственной думой ничего не имеют, кроме ударников или, вернее, ударниц. А мы имеем на своей стороне рабочие, крестьянские и солдатские массы.
— Вот именно, — улыбнулся Гончаренко.
— Трудно сказать, что может быть, — продолжал Драгин, но долго мы здесь не просидим.
Все часы заключения Гончаренко находился возле Тегран. В эти минуты эта мужественная девушка нравилась ему больше, чем когда-либо. Тегран не унывала ни на минуту. Зараженные ее веселостью арестованные большевики много смеялись. Смеясь, рассказывали анекдотические случаи из своей практики. Иногда они пели дружно, звонко, задорно то «Марсельезу», то «Интернационал».
Гончаренко испытывал неизведанное еще им огромное блаженство, когда смотрел, как пела Тегран. Ее лицо в эти мгновения дышало мужеством и становилось, как две капля воды, похожим на лицо того ангела-мстителя, которого он когда-то видел в детстве в своей приходской церкви.
Глаза Тегран излучала голубое свечение, розовели щеки, а губы рдели кровью.
Абрам рассказывал анекдот:
— Смехота, товарищи. Я позавчера был в деревне. Собрали митинг. Приехал комиссар Временного правительства, и давай распинаться, что у нас и свобода, и братство, и что живем неплохо, и что жить будем еще лучше.
Берет слово такой невзрачный серячок-крестьянин. Да, говорит, это, мол, так. Свобода. А вот при царизме у меня двое штанов было, а теперь одни, и те в дырках.
Комиссар, отвечая, решил сострить:
— Что же, говорит, господа крестьяне. Не в штанах счастье. Есть, говорит, такие народы в Африке, которые, тик они совсем без штанов ходят.
А крестьянин о места и заявляет: — Да там в Африке, небось, Временное правительство со слободой, чай, лет десять, как управляет. Оттого, мол, и без штанов народ ходит.
— Ха-ха-ха, хе-хе, — рассмеялись все.
У Абрама имелся неисчерпаемый запас всевозможных анекдотов и шуток. Слушая их, наблюдая за его подвижным, дергающимся хитрым лицом, все веселились от души.
Но плохо было одно. Хотелось спать, и не давали покоя клопы.
Драгин под вечер первого дня решил познакомить друзей с очередными задачами партии.
— Проведемте-ка мы курсы, ха-ха, — смеясь предложил он. — Нет, серьезно. Нужно во всяком положении находить что-нибудь положительное, чтобы использовать любую обстановку в интересах революции. Нет худа без добра. В кои века придется нам поговорить о всяких вопросах. Делать нечего. Хотите, я расскажу вам об очередных политических задачах партии и о политической обстановке?
— Просим, просим!
Тюремная камера никогда еще за весь свой век не слышала таких горячих речей, страстных споров, какие вдруг загремели в ее стенах. Далеко за полночь велась жаркая беседа, и не раз надзиратели пытались и угрозами и просьбами заставить заключенных молчать и спать.
Только когда уже рассвело небо пожаром зари, усталые узники улеглись на покой.
Стоял жаркий полдень, когда Абрам, выглядывавший в окно, внезапно воскликнул:
— Товарищи, смотрите, к тюрьме идут воинские части с оркестрами и красными флагами!
Все бросилась к окошку, давя друг друга, стараясь хотя бы краем глаза увидеть площадь.
— Верно, — подтвердил Драгин. — Это артиллерийский дивизион и саперные роты. Солдаты вооружены, что бы это значило? Уж не Удойкин?.. Да вон он и сам, наш рыжеволосый Сенека.
— Нас выручать хотят… Ха-ха-ха! — радостно засмеялся Абрам. — Молодцы, артиллеристы!
— Если это верно, так нет сомнения, что это дело рук Удойкина. Нужно его скорее тащить в партию.
Сквозь тонкое стекло тюремного оконца стали ясно слышны звенящие звуки меди.
— Марсельезу играют. Вот хорошо.
— Великолепно.
— Ну, будем ждать.
— Каково нашим кадетам и монархистам — Преображенским разным. Устроили они на свою голову нам день отдыха.
— Вася, хорошо, правда? — шепнула Тегран. — Друзья познаются в несчастьи.
— Да, Тегран, очень хорошо.
Их руки сами собой сплелись в одно. Но Тегран вдруг отдернула свои руки в стороны и сказала:
— А уже это не хорошо.
Гончаренко смущенный отошел в сторону, к окну.
— А вон моя жена и дочурка… Бедняжки… То-то напугались, — тихо сказал Драгин.
Всем друзьям его стало грустно. Гончаренко заглянул в окно и увидел неподалеку от тюремной ограды худенькую женщину в темном платье. Солнце играло в золоте ее волос. Глаза ее с мольбой блуждали по тюремным степам. Возле нее, держа за руку, стояла девочка лет шести, которую, казалось, больше занимали ружья солдат и медные трубы оркестров, чем голые стены тюрьмы.
— Дать бы ей знать, чтобы не волновалась, — как бы про себя шепнул Драгин.
— Это можно, — задорно крикнул Абрам. Он быстро заковылял к окну и, не дав никому опомниться, костылем высадил стекла. В камеру ворвался шум, гомон, звуки труб и струи свежего, теплого воздуха.
— Иди, кричи громче! — подталкивая Драгина, говорил Абрам. — Кричи, она услышит.
Драгин, точно повинуюсь ему, подошел к окну и крикнул:
— Саша, Саша! Я здесь.
Лицо женщины вдруг засияло счастьем, она взяла на руки дочь, подняла ее высоко вверх, указывая девочке на окно, в котором виднелась голова мужа.
Солдаты тоже заметили Драгина и с криками «ура», «да здравствуют большевики» наполнили площадь. Оркестры рявкнули «Интернационал». Абрам отвернулся к стене и почему-то завозился с глазами.
Раскрылась настежь дверь камеры. Вошел старший тюремный надзиратель, хмурый и горбатый солдат.
— Забирайте вещи. Идемте за мной в контору.
— Да вещей-то нет у нас, кроме моих костылей, — пошутил Абрам.
— Ну, пошли. Без разговоров у меня.
В конторе тюрьмы их ждала делегация из солдат гарнизона и рабочих округа.
Они были свободны. Едва семь большевиков появились за воротами тюрьмы на площади, как их расхватали по рукам и на руках, за стеной солдат, ощетинившихся штыками, под ликующие звуки музыки, понесли через город к зданию партийного комитета.
Только одна Тегран в самом начале шествия выскользнула из рук и всю дорогу шла пешком.
Перед зданием партийного комитета, на площади, залитой солнцем, устроили грандиозный митинг. Десятитысячная толпа залила собой и площадь и прилегающие к ней улицы.
Говорили горячо и долго. Большевики приглашали солдат и рабочих вступать в партию. Вынесли резолюцию протеста против ареста большевиков и здесь же в резолюции высказали полное недоверие Временному правительству, с призывом к объединению трудящихся города и деревни вокруг советов. У входа в здание, на площади, поставили стол, крытый красным сукном, и тут же записывали фамилии солдат и рабочих, пожелавших вступить в партию.
Правда, от меньшевиков пытался произнести речь местный лидер, занимавший пост председателя совета. Но ему не только не дали говорить, но чуть было не избили, стащили за ноги с трибуны.
Когда митинг закрыли, и толпа рабочих, горожан, солдат растеклась по домам, Удойкин распорядился установить военный караул у партийного комитета. — «На всякий случай», — как заявил он протестующему Драгину.
Впервые после долгих лет позиционного прозябания Нефедов был свидетелем и участником громадного революционного подъема. Он просто не верил своим глазам — так быстро менялись события.
Бунт в полку, чуть не переворот в городе. «Дела», — шепнул он про себя.
Тотчас же после митинга Драгин не преминул зазвать его в свой кабинет и там подробно потолковать с ним.
— Карточку вам приготовят. А пока давайте продолжим разговор. Вы из полкового комитета?
— Да.
— Хорошо было бы иметь вас в дивизионном комитете. В этом теперь задача. Вся армия должна узнать правду.
— Я буду в бригадном комитете, как выбранный.
— Нужно быть в дивизионном или еще лучше — в армейском. Хотя трудно туда попасть. Оформился он недавно, и там крепко засели эти проклятые оборонцы. Полк надежный?
— Можно сказать, вся бригада за большевиков, — смело ответил Нефедов.
— Это хорошо. Кто из большевиков в полку и бригаде?
— Васяткин и еще кое-кто.
— Васяткин — хороший большевик, я знаю его. Расскажите, что у вас было. Да поподробней.
Взводный долго рассказывал.
— Отлично. Вы с одним из членов комитета выедете сегодня же на место. Нажмите на бригаду, чтобы передвинула ваш полк к городу. Я уверен, что Временное правительство против нас вышлет карательный отряд из ударников или офицеров. Нужно быть настороже.
— Это мы сделаем. А если бригада не разрешит, так мы из полка батальон вышлем.
— Вот и хорошо. Вы отправляйтесь-ка сегодня в полк, Абрам.
Подошел человек на костылях.
Драгин вкратце рассказал ему про обстановку в полку, бригаде и дивизии.
— Нужно окончательно обольшевичить дивизию. Выезжай-ка, брат.
— Рад стараться, ваше высоконеперескочишь, — шутливо ответил Абрам и, обращаясь к Нефедову, добавил:
— Всегда готов. А ты, товарищ, не смотри на мои костыли с таким недоверием. Они, брат, целого полка стоят.
— Я ничего, — смутился Нефедов.
Когда они выходили на улицу, взводный в дверях столкнулся с Гончаренко. Они дружески поздоровались.
— Ты чего здесь? — спросил Гончаренко.
— Да за тем, зачем и ты.
— Ну, тогда молодец.
— Знакомы. Едем с нами, Гончаренко, — предложи Абрам.
— Нет, оставь, — возразил ему Драгин. — Гончаренко здесь будет нужен. Вы там дивизию завоевывайте, укрепляйте комитеты. Полк передвиньте ближе к городу. А мы тут сегодня же совет завоюем. Теперь он по праву должен быть наш. Массы за нами.
— Ишь ты, завоеватель, — трунил Абрам.
— И еще какой! Весь мир завоевать должны мы, — в тон ему ответил Драгин и добавил, обращаясь к Нефедову:
— А насчет офицеров мы сегодня же выясним.
Сергеев выбежал за двери своего номера, слыша, как рассерженная Тамара Антоновна посулила ему вслед целую гору неприятностей.
«Как быть? Что делать… Там Тамара Антоновна… С ней уже все кончено. Здесь, у входа, Анастасия Гавриловна. Иду. Будь что будет», — так думал Сергеев, сбегая вниз по лестнице.
В приемной гостиницы на кресле сидела сама Анастасия Гавриловна. Она пополнела, посвежела и казалась прелестной в темном костюме сестры милосердия. Завидев его, она шутливо послала ему воздушный поцелуй.
— Долго же заставляете ждать себя, господин поручик.
— Ах, Анастасия Гавриловна! Я так счастлив. Я так безумно рад… Но что поделаешь, все заседания у меня. Проклятые эти большевики — покоя не дают!
— Что, у вас там большевики? Разве? А мне сказал номерной, что у вас сидит какая-то дама. Да что вы так покраснели? Что же тут такого?
— Как не стыдно ему… Я проучу этого негодяя. Как он смел! У меня заседание по вопросам борьбы с большевизмом, а он…
— Ах, вот что. Ну, номерной мог и перепутать. Так вы намереваетесь и дальше заседать?
— Что вы, что вы?
— Нет, почему же. Дело прежде всего. Мы увидимся с вами завтра.
— Ах, нет, ни за что. Там и без меня обойдутся. Анастасия Гавриловна, пойдемте в ресторан. Вы голодны?
— Как вам сказать? Есть немножечко. Да не спешите так. Постойте. Куда вы?
— А где вы остановились?
— Пока нигде. Куда вы меня тянете? Постойте, пустите руку.
— Оставьте ваши вещи у номерного и останавливайтесь у меня. Поужинаем, и баиньки.
— Как вам не стыдно… Вы грубиян, Сергеев!
— Анастасия Гавриловна — как вы могли подумать… У меня две комнаты, обе запираются. Вот я и предложу вам одну.
— А я подумала другое. Но что скажут люди?
— Наплевать! Ведь я убежден, что вы станете моей женой.
— Не говорите глупостей. Для того чтобы стать вашей женой, я должна полюбить вас. А пока…
— Что пока?
— А пока вы просто мне симпатичны только. Но не больше. Смотрите, какая-то странная растрепанная женщина, идет к нам.
Сергеев оглянулся и замер на месте.
К ним приближалась Тамара Антоновна в сильно растрепанном туалете, со следами слез на напудренных щеках. Она подошла к Сергееву вплотную. Смерив взглядом и поручика и Анастасию Гавриловну, она проговорила только одно слово — «негодяй» и, размахнувшись, довольно звонко ударила Сергеева по щеке.
Потом Тамара Антоновна почти бегом пошла к выходу.
— А-а-а… вот оно что, — протяжно сказала Анастасия Гавриловна. — Вы молчите. Вы смущены. Оказывается, дама права. Действительно, вы лжец и негодяй.
Анастасия Гавриловна взяла в руки саквояж и корзину и не спеша пошла по направлению к дверям.
— Анастасия Антоновна, тьфу… Тамара Гавриловна… — громко закричал совершенно растерявшийся Сергеев. — Послушайте… Это же недоразумение.
Но платье сестры уже мелькнуло в подъезде и скрылось на улице. Сергеев с досадой ударил себя по другой щеке. На звук пощечины подбежал номерной.
— Звали-с! Ваше-ство.
— Звали-с! Звали! Сукин сын, — заревел Сергеев. — Вот тебе, на! — Тут же Сергеев учинил драку. А потом пошел в ресторан и до бесчувствия напился.
Проснулся он в двенадцатом часу дня. С похмелья голова его разламывалась на части. Он позвонил; прибежал хмурый номерной с лицом в синяках. Сергеев попросил его принести два сифона содовой воды. Пил жадно и так много, что у номерного от изумления поднялись кверху брови.
Вспомнив вчерашнее, поручик поманил к себе номерного, а когда тот подошел к нему вплотную, сказал:
— Не тебя это я вчера отдубасил?
— Так точно, меня. Больше служить вам не буду. Берите денщика.
— Нет, денщика не хочу. А ты что, жаловаться думаешь?
Номерной промолчал.
— Давай помиримся. Вот, на сто рублей и забудем старое.
Номерной взял бумажку, помял ее в руках и ответил:
— Премного благодарен, ваше-ство.
— Ну, ступай.
Номерной вышел.
«С этим уладим. Последнюю сотню отдал, — думал Сергеев, натягивая рейтузы. Надо бы денег раздобыть. Но где и как? Разве аванс взять? Хотя долгу-то уже месяца за два есть».
Умывшись, он сел у раскрытого окна и задумался.
«Как скверно вышло вчера. Все эта противная баба Тамарка. Анастасия Гавриловна ушла и не вернется больше».
Сергееву стало больно до слез.
«Нет, — решил он. — Напишу-ка я ей все, все. Может быть, она поймет и простит».
Забегало по бумаге перо. Прошел час, объемистое письмо уже было готово. Сергеев запечатал его в конверт, сунул в стол и снова задумался.
Тревожно прозвонил охрипший телефон. Сергеев лениво снял трубку.
— Вас слушают.
— Кто это?
— Поручик Сергеев.
— Вас-то мне и нужно, батенька. Говорит Преображенский. Приезжайте сейчас же ко мне.
— Да я нездоров, Ксандр Феоктистович.
— Пустое. Немедленно приезжайте. Дело важное и не терпящее отлагательств.
— Да мне…
— Без разговоров, поручик. Я говорю официально.
— Слушаю-с, господин полковник.
Сергеев повесил трубку, протяжно и глубоко вздохнул.
«Неужели Тамара Антоновна рассказала все мужу?.. Не может быть. Тогда бы он сам приехал объясниться. Тут что-то другое. Хотя все равно нужно ехать».
Набросив на плечи шинель, а на голову свою щегольскую фуражку, поручик, быстро вышел из комнаты.
Город, казалось, преобразился. Улица шумела и бурлила. По мостовым шли солдаты с музыкой и красными флагами. Стараясь итти в ногу с ними, двигались толпы рабочих и нестройно пели революционные песни.
«Что такое случилось! Праздника нет, а такое оживление, — недоумевал Сергеев. — Не в связи ли с этим вызвал меня полковник? Вот было бы хорошо. Время делать карьеру дальше».
Преображенский принял его хотя и официально, но радушно. У Сергеева совершенно рассеялись подозрения. — «Не знает… Молодец, Тамара Антоновна. Спасибо и на этом».
— Идемте в кабинет, поручик.
Сергеев прошел вслед за полковником в его кабинет и остановился в изумлении. Весь офицерский состав его бывшего полка, одетый в штатские костюмы, сидел по стульям и диванам в кабинете.
— Здравствуйте, господа.
— А, поручик Сергеев! Здравствуйте.
— Кстати, кстати, — прохрипел простуженным горлом полковник Филимонов.
— В чем дело, господа? Почему вдруг вы все здесь?
— Очень просто.
Преображенский вкратце рассказал историю пятнадцати офицеров. Сергеев с изумлением слушал, но виду не поддал.
— Так вот, господин поручик, — продолжал Преображенский. — Господа офицеры в данное время на нашем участка фронта, так сказать, вне закона. Бригадный комитет требует их немедленного ареста. Наш долг, долг офицеров их спасти.
— Конечно, — согласился с ним Сергеев, невольно свысока взглянув на окружающих.
— Как это сделать, мы уже придумали. Мы при поддержке правительственного комиссара и начальника дороги оборудовали специальный поезд. Официальное назначение ему — секретно-военное. Он выедет якобы на фронт, а на самом деле в глубь страны.
— Не опасно?
— Нет, не опасно. В этом поезде отправляются не только офицеры, но и наши семьи. Положение стало таким сложным и тяжелым, что дальше оставлять семьи тут — безумие. Крестьяне грабят поместья. Рабочие захватывают контроль над производством, становятся фактическими хозяевами фабрик и заводов. Временное правительство бессильно. Большевики, нет сомнения, заберут власть. Им здесь, на месте, могут быть противопоставлены только грузинские меньшевики, федералисты, армянские дашнаки, азербайджанские муссаватисты. На армию надеяться нечего. Но эти проходимцы ставят вопрос о самоопределении. А для нас и большевики и туземные националисты суть одна сволочь. Мы стоим за неделимую великую Россию. Предстоит долгая и упорная борьба.
— Да, да. Прекрасно выраженная мысль, — поддакнул Филимонов.
— В Петербурге и Москве власть накануне падения. Нам нужно спасти себя и обеспечить завтрашний день. Но не только это. Нужно начать работу в народе. С одной стороны, подготовлять народ к Учредительному собранию в нашем разрезе, с другой стороны, начать организовывать кадры новой армии, которая неизбежно должна явиться на смену разложившейся.
— Великолепно формулируете, — снова вставил Филиппов.
— Будущему конституционному монарху нужна будет опора. И вот мы приступаем к намеченной задаче. Наши офицеры разъезжаются в разные места. Мы им даем вооружение и средства. Едут, главным образом, на Кубань, Терек и Дон. Особенно на Дон, где сейчас власть почти наша. Сторонники генерала Каледина в большинстве. Поезд будет следовать до Москвы. Понятно?
— Да.
— Вы с группой офицеров, совместно с полковником Филимоновым, будете сопровождать поезд и являться его комендантом. Не беспокойтесь. Мы дадим вам такие документы, которые избавят вас от неприятных процедур, обысков и осмотров. Дадим срочный литер. Дадим деньги и другие поручения.
— Когда уезжать? — спросил Сергеев.
— Через час или два, но не позже. Время не терпит. Сегодня большевики, арестованные нами, освобождены. Проклятая чернь, грязный зверь, и у нас вышел из своей берлоги. Он слепо идет за большевиками. Нет сомнений, что вечером они переизберут совет, в учреждения города начнут просовывать своих людей. Возможно, будут самочинные обыски, ибо власть временного правительства у нас чрезвычайно слаба.
— Да и везде она слаба, — подтвердил Филимонов.
— Это верно. Поэтому нужно ехать скорей.
— Как думаете доставить господ офицеров на вокзал?
— В закрытых автомобилях. Не на вокзал, а к первому полустанку. Там сейчас уже грузятся вещи, семьи и оружие. Между прочим, оружия два вагона. Ружья, пулеметы, бомбы. Каждый офицер имеет список, что он может получить от вас.
— Все?
— Нет, еще одно. Офицеры и оружие сгружаются по указаниям за пять, десять верст от станции. Все должно быть подготовлено. Поезд не останавливается, а только замедляет ход.
— А машинист и прислуга?
— И машинист и прислуга в большинстве офицеры и денщики. Они все сочувствуют нам и все монархисты.
— Хорошо. Что я делаю в Москве?
— Сдаете поезд и поступаете в распоряжение отдела ЦК конституционно-демократической партии.
— Монархической, — поправил Филимонов.
— Дело не в словах, полковник. Мы, кадеты, всегда готовы поддержать и поддерживаем крайних монархистов.
— Это верно.
— Конечно, верно. Но, господа, время спешить. В соседней комнате вас ждет парикмахер. Не беспокойтесь, офицер, разумеется. По желанию, каждый из вас может постричься или побриться. Кто пожелает, может загримироваться. Там же у адъютанта получите фальшивые документы и деньги. Прошу, господа.
Офицеры гурьбой вышли в соседнюю комнату. Оттуда вскоре послышались смех, шум и крики.
— Разрешите, господин полковник, мне попрощаться с друзьями, — попросил Сергеев в надежде, что ему удастся перед отъездом поговорить с Анастасией Гавриловной.
— Некогда, поручик. Я имею с вами еще разговор. Основное: оберегайте особо полковника Филимонова. Он едет с вами до Москвы и везет чрезвычайно секретные бумаги в английскую миссию от самого великого князя Николая Николаевича.
— Слушаю-с.
— Вы лично получите от меня, — Преображенский открыл письменный ящик стола, извлек оттуда три пакета и вышитый серебром пояс, — вот этот пояс. В нем находятся совершенно секретные документы ЦК нашей партии. Передайте их лично под расписку нашему дорогому вождю господину Тошнякову. В этом же свертке документы на поезд. В этом ваши личные документы. На всякий случай заготовлена подложка на имя комиссара совета. И наконец в третьем пакете, — полковник вздохнул, — деньги. Я верю вам, поручик. И насколько от меня будет зависеть, вы получите подполковника, если выполните поручение. Я верю вам. — Тут голос Преображенского прозвучал торжественными нотами. — Старайтесь же на благо дорогой идеи. Здесь… все мое личное состояние. Сто пятьдесят тысяч рублей в английских фунтах. Пятнадцать тысяч фунтов стерлингов. Отдельно здесь же лежит тысяча фунтов — эти деньги принадлежат вам.
— Что вы, господь с вами, господин полковник. Зачем мне так много денег?
— Ах, успокоитесь, поручик. Не думайте, что я настолько богат, что стану разбрасывать по тысяче фунтов. Это деньги не мои. Не я их вам дарю. Я знаю, что этим бы я оскорбил в вас офицера. Эти деньги — законная плата за ваш труд от наших дорогих союзников. В Москве получите еще столько же от полковника Филимонова. Возможно и больше. Все будет зависеть от того, какую вам поручат работу. Мои же пятнадцать тысяч фунтов вы передадите жене, когда высадите ее в Москве. Я дам телеграмму. Там ее встретят родные.
— Господин полковник… Ксандр Феоктистович, как мне благодарить вас за доверие… за все!
— Не за что. Служите верой и правдой идее… — полковник запнулся, — идее монархизма в лучшем смысле этого слова, и это будет лучшей благодарностью. Берегите Тамару Антоновну. Она будет с вами ехать в одном купе на правах вашей жены…
— Что вы, как можно…
…Но без обязанностей жены, — сухо добавил Преображенский. — Вы понимаете. Я надеюсь.
— О, ради бога. Еще бы, господин полковник!
— Ну-с, надо спешить.
Шесть закрытых автомобилей бешено промчались через город в степь к незаметному полустанку в нескольких верстах от города. Автомобили остановились. Из них вышло около двадцати человек хорошо одетых в штатское мужчин, трое военных, один в погонах поручика, другой — капитана и третий — полковника. Последней вышла женщина, закутанная в шелковую синюю фату. Шутя и смеясь, эти люди погрузились в два мягких вагона стоявшего здесь поезда.
Ровно через пять минут поезд покатил на север.
У автомобилей остались два офицера. Тот, что был в погонах полковника, помахал картузом вслед быстро убегавшему поезду и сказал:
— Помчались. Как думаете, Ястребов, благополучно ли доедут?
— Нет сомнения, Ксандр Феоктистович.
— Ну, дай бог, дай-то бог. Бедная Россия! Сколько еще тебе предстоит испытаний, пока наконец придет твердая власть именем твоим.
Офицеры подошли к автомобилю.
— Кстати, адъютант. Съездите, пожалуйста, сегодня во французское консульство и потребуйте денег. Англичане, те несравненно аккуратнее платят, и постарайтесь сменить мне денщиков. Они что-то начинают поговаривать о большевиках, и о том, что теперь денщиков нет. Как портятся люди.
— Слушаю-с, господин полковник.
— А ведь хороших двадцать организаций создали. Только держитесь, большевики.
Офицеры сели в первый автомобиль и помчались обратно в город, а за ними следом, поднимая тучи пыли, двинулись пять порожних машин.
После того как Анастасия Гавриловна рассталась с Сергеевым, она отправилась в соседнюю гостиницу и сняла там номер. Она была так сильно взволнована происшедшим, что была вне себя. Анастасия Гавриловна верила своему Викторушке, правда, считала его мальчиком, но верила его любви. И вдруг!..
— Какой ужас… Какой позор! — шептала она, уткнувшись носом в подушки.
Шли часы. Она, страдающая, побледневшая, то ходила по комнате, то вновь бросалась ничком на постель.
Потом, точно прорвав плотину, хлынули потоки слез.
— А я думала… — шептала она сквозь рыдания, — думала, что он еще мальчик… како… какой… какой ужас.
Так бы проплакала она до утра, если бы не забылась сном. Проснулась она, когда солнце указывало позднее утро. Одевшись и позавтракав, она отправилась в военный комиссариат, зарегистрировалась там и получила назначение в Н-ский бригадный госпиталь. Не задерживаясь в городе, она в тот же вечер выехала на место новой службы.
Вечером после заседания пленума совета Гончаренко вместе с Тегран возвращались домой.
Настроение у них было радостно-возбужденное. В этот вечер фракция большевиков одержала полную победу. В президиум совета подавляющим большинством голосов провела двух беспартийных, одного эсера, одного дашнака и пятерых большевиков.
Большой драки на заседании не было. Победа досталась легко. Прежний председатель совета, меньшевик, сбежал с самого начала собрания. Кадеты во главе с Преображенским молчали. Они были напуганы дневными демонстрациями.
Преображенский со страхом ждал запроса насчет бежавших из-под ареста офицеров. Но на этом вопросе прения не развернулись. Отвечая на выкрик «Долой кадетов, укрывателей контрреволюционеров», Преображенский заявил, что он никаких офицеров-беглецов не видел, ничего о них не знает и тут же внес предложение: «Указать военному коменданту города на необходимость начать энергичные поиски и расследования».
Это предложение приняли большинством, но вместо слова «указать», постановили:
«Предложить немедленно».
На этом заседание закрыли.
— Мы можем гордиться нашей победой, — говорила Тегран. — Теперь нам остается целиком захватить власть. Дело за столицей. Временное правительство, можно сказать, не существует.
Соглашаясь с ней, Гончаренко в то же время выражал сомнение.
— Как вот армянское крестьянство — поддержит ли нас? Ведь только в нашем городе совет целиком большевистский. А в других местах — там меньшевики и дашнаки орудуют.
— Верно… Но… ах! — вдруг воскликнула Тегран.
Гончаренко оглянулся кругом и увидел в стороне, у забора, двух вооруженных в масках. Эти люди держали в вытянутых руках по маузеру.
— Ни с места! — сказала ближняя маска. — Мы — мстителя за угнетенную страну. Пусть русская собака останется, а девушка идет.
По голосу Гончаренко без труда узнал Арутюнова.
— Хорошо, — сказал он. — Тегран, иди. Не беспокойся.
— Нет… или хорошо. Прощай, Вася. Я отомщу.
— Прощай, любимая.
Тегран быстро скрылась за углом улицы.
— Пойдем, грязная вонючка. Мы сейчас отправим тебя в самое далекое путешествие. Ступай вперед и не оглядывайся.
Гончаренко понял, что погиб. Но страха он не почувствовал. Почему-то в его мозгу пронеслась мысль:
«Дашнаки-маузеристы не имеют пощады к обезоруженным… Да, это говорила Тегран… Ну, и что же. Эх, если бы бомба была!»
— Становись, несчастный, на колени, — загремел над ним голос Арутюнова. — Молись! Последняя твоя минута приближается.
Гончаренко опустился на колени, лицом к своим убийцам и приготовился броситься на них.
— Стреляйте… Нечего комедию разыгрывать.
Вдруг взгляд Гончаренко увидел за спиной людей в масках хорошо знакомую фигуру Тегран. Она делала ему отчаянные знаки, как бы приказывая лечь на землю.
Гончаренко, точно делая молитвенный поклон, быстро пригнулся к земле.
— Кланяйся, ниже, собака.
В этот же миг прозвучали один за другим пять револьверных выстрелов. Ближайший к Гончаренко человек в маске, сжавшись, упал на землю, царапая ее пальцами рук. Другой же быстро повернулся назад и поднял маузер.
Но Гончаренко не дал ему выстрелить. Не вставая с земли, он, как кошка, прыгнул вперед, схватил противника за ноги и повалил его в песок. Падая, маска все же успела произвести два выстрела в Гончаренко. Но Василий остался невредимым.
Дальнейшее было делом одной минуты. Полузадушенный, с выгнутыми назад руками, враг забился, как птица, в сильных руках Гончаренко.
Подошла Тегран, взволнованная и гневная. Она сорвала маску с лица поверженного врага.
— А, Арутюнов. Так и знала. Маузерист. Проклятые бандиты! А этот убит? Да, убит.
— Тегран, — сказал Гончаренко, — ты иди домой, а я этого негодяя сейчас же доставлю в тюрьму. Он не убежит от меня.
— Нет, нет. Сделаем это вместе.
Когда они уже подводили арестованного к помещению совета, Арутюнов взмолился.
— Отпустите меня. Пожалуйста. И на этом кончим вражду. А иначе мои товарищи вам мстить будут.
— Ишь ты, напугал, — усмехнувшись ответил Гончаренко. — Иди, не останавливайся.
Тегран, все время пути сосредоточенно молчавшая, напряженно думавшая над чем-то, воскликнула:
— Нам, Арутюнов, не страшны твои угрозы. С вашей партией нам рано или поздно придется разделаться. Особенно с вами, с маузеристами. Вы не революционеры, а бандиты. Способны вы на убийство из-за угла, да еще на вымогательство денег у своих капиталистов, да еще на сеяние национальной розни.
— Да, — прошипел Арутюнов. — Да, мы ведем террор против угнетателей — русских и турок. Потому что мы защитники народа. И плохо будет вам, если… если…
— Вы не защитники армянского народа, а его злейшие враги. Из-за вас сотни тысяч армян были уничтожены. А такие, как ты, бандиты, вроде Андронника, получали генеральские почести от царя. Нет, вас надо уничтожать.
— Хорошо же, — прохрипел Арутюнов. — Мы посчитаемся… Месть моя будет ужасна.
Дело с убитым и задержанным маузеристом было скоро улажено. Арутюнова тут же посадили за решотку, а труп его сподвижника, оказавшегося мясоторговцем, отправили в семью.
Тегран и Гончаренко уже без всяких помех дошли к себе домой.
На улице они немного задержались.
— Тегран, а может быть, они… дашнаки, на самом деле будут мстить тебе?
— Нет, мне плохого они ничего не сделают. А вот за тобой, Вася, охотиться будут.
— Ну, за себя я не беспокоюсь. Но тебя-то одну я никуда не пущу.
Тегран весело рассмеялась.
— Вася, во-первых, неприятно, что ты считаешь меня беззащитной девочкой. Ты мог бы сегодня убедиться в том, что у меня есть и мужество и крепкая воля. Зачем же ты хочешь корчить из себя моего защитника? Не выйдет у тебя это, роль не подходящая. Иди-ка лучше спать. Завтра дашнаки непременно протестовать будут и, может быть, попробуют выступить. Завтра их день. Нам нужно отдохнуть.
— Тегран, милая…
— Ну, ну, спрячь свои руки.
— Домой не хочется. Такая ночь!
Делегаты продвигались в глубь России с большими трудностями.
На пересадках приходилось занимать места с боем, а иногда и вовсе не удавалось пристать к составу. Тогда Щеткин и Хомутов искренно ругали всех и вся и шли к коменданту просить его о содействии. У коменданта они показывали свои мандаты и говорили:
— Как делегаты с фронту — по военным делам. А тут даже на крыше места позаняты. Разве ж это порядок? Посодействуйте.
В ответ на просьбы и жалобы они получали неизменный ответ:
— Товарищи, понимаю я. Ну, что я поделаю, когда тысяча народу. Подождите, ну, денек-другой, может, что и сделаю.
Все станции, на которых им приходилось задерживаться, были запружены воинскими эшелонами, солдатами, отпускниками, дезертирами, беженцами, мешочниками, составами с военным снаряжением, фуражом, продовольствием, снарядами.
И везде шли митинги. Орали оркестры музыки. Горели кроваво-красные флаги, плакаты.
— Вся Россия едет! Тоже поняли свободу. Не сидится, чертям, дома, — раздраженно ворчал Щеткин. А Хомутов только покачивал головой и сокрушенно вздыхал.
Иногда по трое суток отсиживали они на какой-нибудь захудалой пересадочной станции. И они, отвоевав себе место на перроне, основательно устраивались, разделяли между собою труд. Щеткин тогда шел закупать съестное, доставал и читал вслух свежие газеты, ходил, ругаться с комендантом станции, а Хомутов дежурил у вещей, варил в котелках щи и картошку. Ночью, если не было дождя, они тут же на перроне укладывались спать. Одна шинель служила им матрацем, другая одеялом, между ними покоились винтовки, и делегаты, обнявшись, как братья, крепко спали, покрывая своим телом оружие.
Чем ближе к центру России подъезжали они, тем становилось свежее. Стоял сырой, холодный, туманный сентябрь месяц, предвещавший лютую зиму. Часто, лежа на крышах теплушек, прижимаясь и грея друг друга телами, друзья вспоминали свой полк, знойное южное солнце и давали друг другу торжественные обещания не задерживаться долго — Щеткину в Москве, а Хомутову у себя, в Дарьевском.
— Посмотрим, как люди живут, да и назад. Чего тут околачиваться. Поедем в полк — все с ребятами веселее, — много раз говорили они друг другу.
— Да и вестей, чай, ждут, товарищи. Выбранные мы ведь. Надо рассказать, как и: что, — неизменно добавлял Хомутов.
В трех часах езды от последней пересадки, где Щеткин должен был сесть на московский поезд, они распрощались.
И еще до этой минуты Хомутов обязал друга словом приехать к нему в Дарьевское погостить.
— Так ты, Петра, — говорил Хомутов, пожимая другу руку, — как кончишь дела — катай ко мне. Адрес не потерял. Поживешь у меня день-другой, да вместе повернем оглобли назад.
— Ладно, Тимоша, Не задержит что, так заеду. Жди, словом. Прощай, друг.
— Прощай, милый человек.
Поезд подкатил к станции, на которой им нужно было расстаться. Хомутов, с сумкой на плечах, с винтовкой на ремне, стоял у вагона теплушки и долго и любовно смотрел на товарища.
Щеткину стало даже неловко.
— Иди, Тимоша… Видишь, дождь-то припускает. Чего мокнуть?
— Не беда. Не сахарный, не растаю. Жаль мне тебя, Петра. Так бы не расстался. Сроднились, право.
— Ну, во. Зареви еще. Свидимся, небось. Только ты в деревне смотри — линию веди. Помни слова Васяткина — землю крестьянам, помещиков по боку. Совет избери, и весь разговор.
— Как же, как же!
Поезд тронулся, затрещал колесами и покатил в сырую мглу. Но до тех пор, пока он совершенно не скрылся из виду, Хомутов стоял на рельсах и смотрел ему вслед.
Шел косой дождь. Начал подхлестывать холодный, пронизывающий ветер. Хомутов оглянулся вокруг, прошептал себе под нос: «Хороший парень Щеткин» и зашагал проселочной дорогой к себе, в село Дарьевское, той же волости и уезда.
Поздней темной ночью пришел Хомутов в родные места. Настроение его уже переменилось к лучшему. Близость встречи с семьей, с друзьями точно пьянила его.
Где-то на дальней улице села слышались переливы гармоники. Прозвонил полночь дребезжащий, хриплый колокол на старой сельской церковке. Где-то лениво кукарекал потревоженный петух. В мокром, ночном воздухе слышались запахи свежего навоза и конопли.
Хорошо… мать честная.
Вот и ветхий дом Хомутовых. На плетне развешено тряпье, у завалинки лежит опрокинутая бочка так, как словно три года назад. Только выбитые стекла окон заклеены бумагой, да вместо слаженного им сарая торчат три одиноких стропила.
«Должно, снесли на подтопку, не иначе. Лес помещичий, а у крестьян недохватка».
Войдя во двор, он по-хозяйски, заботливо закрыл за собой калитку, подпер ее камнем, который когда-то, еще в дни молодости, для этой цели притащил с реки. Попробовал щеколду двери. Дверь не поддавалась. — «Заперлись. А раньше не запирались».
Хомутов громко постучал кулаком в дверь. В избе послышался шум. Раскрылось оконце.
— Кого черти носят? Чего надо? Хочешь, дубиной попотчую, — грозно закричал знакомый Хомутову голос.
— Это я, брат — Тимофей. Открывай двери.
— Тимошка! Да неужто! Ах ты ж елки-палки!
Окно с шумом захлопнулось. В доме вспыхнул огонек и заструился из окон в сырую ночь.
Во двор выбежал человек.
— Здравствуй, Павел!
— Здорово, Тимоха! — Братья обнялись.
— Ну, идем в избу.
Изба все та же, даже скамьи и стол, все прежнее и стоит на старом месте.
— А где же Настюша? Где старики?
— Да ты садись, брат. Только не пугайся… Отец с маткой померши — царствие им небесное. А Настюша… Настюша…
Брат замолчал.
— Говори, Павел… Ну!
— А Настюша… есть нечего.
— Н-у-у-у!
— Гулять пошла.
— А, что?
— В городе пребывается.
— Где? Что ты, Павел… И как же допустил ты? Ах, брат, брат!
— Что, брат… Я, Тимоша, только вчера из тюрьмы вышел.
— Из тюрьмы… За что сидел?
— За что сидят-то! Не хотел с голоду помереть — вот и попался.
— Украл что?
— На помещика… С парнем одним тут… Деньги вез на станцию помещик. Панский наш. Да не вышло. Товарища — косого кузнеца, знаешь, подстрелил, а меня задержал и в тюрьму. Полгода просидел.
— Еэ-хх, — с болью вырвалось у Хомутова. — Лучше бы и домой я не вертался. Что делается-то! Да где же Настя? Как найти ее, голубку? Здорова как?
— Ничего… В больнице лежит… Болезнь дурная — нос провалился. Пропала баба. Да ты разденься, брат!
Хомутов сидел с поникшей на грудь головой и, казалось, не слушал брата.
— А мы там воевали, воевали. Повоевали и все провоевали. Защитнички! Дураки, ду-ра-ки! Да что же это? Настюша. Ай-яй-яй. Эх, брат… Лучше бы не говорил мне ты. Все нутро горит. А слез нету.
— Раздевайся, Тимоха. Слезами горю не помочь. Садись за стол, тут у меня бутыль самогона есть. Выпьешь, полегчает.
После третьего стакана вонючей водки развязался у Хомутова язык. Говорил он гневные слова, хмурил брови, грозил кулаком.
— Э-э-это так не пройдет им. За победу, проклятые… Черти… Из солдат есть кто на селе, Павлушка?
— Э, брат — много. А дезертиров еще того более.
— А большевики есть? Как крестьяне к ним?
— Хорошо. Тут, брат, каша такая, сам увидишь.
— Брат, а ты вор или честный?
— Эх, ведь из-за голоду пошел на это. На Настюшу посмотрю, посмотрю — прямо сохла баба. Разве я не понимаю! Ведь братьина жена. Только, я так думаю, теперь — не жить помещику. Земля и добро у них взяты и наши будут.
— Это ты правильно! Вот мы соберем солдат завтра да поговорим. Накось, выпей, Павлуша… Еэ-хх! Горе горькое!
Хомутов заплакал.
С утра Хомутов пошел по своим знакомым и родичам.
Как только мужики узнавали о том, что их односельчанин приехал делегатом с фронта посмотреть на их житье-бытье, так все село всполошилось сразу. За Хомутовым начали бегать, преследуя его по пятам. Каждый крестьянин и крестьянка старались выказать ему свои нужды и жалобы А нужд в деревне и несправедливостей было великое множество.
— Волостной комитет руку помещика тянет.
— Заставляет хлеб продавать за бесценок.
— Совсем заели налогами.
— Начальство пристает к девкам и бабам, грозится мужикам.
— Кулаки сидят в волости — правят, прячут сынов своих, а наших детей, бедноты — на фронт шлют.
— Волостной милиционер — бывший жандарм.
— Все грозит царем, взятки берет.
— Помещик не дает землю ни за выкуп, ни в аренду.
— Не желает продавать лес.
— А поп-то как обирает. Не то чтоб без денег, а и за деньги наши, крестьянские копеечки, ни хоронить, на крестить, ни венчать.
Слушал все эти жалобы Хомутов, возмущался, но держал себя спокойно.
— Ничего, братцы, — говорил он в сотый раз. — За большевиками пойдем, лучше жить станем. Вот созовем волостной сход, да и поговорим по душам.
Но не только жалобами засыпали его односельчане. Тысячи вопросов сыпались отовсюду, и только на сотую долю их Хомутов отвечал, как умел.
— Верно, что Ленин — шпион немецкий?
— А скоро ли войне конец?
— Будут землю давать крестьянам али нет?
— Живы, здоровы мои-то — Пров и Василий? Сколько время писем не шлют.
— А за кого голосовать в собрании?
— Откуда пленных немцев и австрияков для работы достать?
— А как на войне, страшно, чай?
— Почему соли, керосина, мыла и мануфактуры нет?
— Погодите, братцы, — уже усталый отвечал Хомутов. — Погодите. Вот вечером ударим в колокол, созовем мирскую сходку и поговорим. Обо всем поговорим.
В обед у Хомутова в избе собралась солдатская сходка. Одиннадцать земляков-односельчан, вооруженных, одетых в серые шинели солдат, из разных частей и фронтов, чинно сидели на лавках, луская семечки, а иные стоя курили — кто папиросу, а кто махорку.
— Товарищи. Вот, думаю я, поговорить нам надо, — сказал Хомутов, когда все были в сборе.
— Солдаты посмотрели на него и перестали говорить между собой.
— Товарищи, дозвольте мне.
— Валяй, накручивай.
— Мы все, братцы, на фронтах были и кровь проливали, — неожиданно для себя громко и складно стал говорить Хомутов. — Жизней своих не щадили мы, семьи бросали на голод да на разор. А за что, други? Большевики правду говорят, что по глупости да темноте. Разве помещик наш, толстопузый Панский, потерял на войне что? По-старому с крестьян семь шкур дерет.
Что от войны получили мы? Жены гулящими пошли. А от слободы? Разве нам это слобода, когда у помещика земля, а жандарм над нашими семьями верховодит? Товарищи, пора нам за ум взяться.
— А что же делать-то? — безразлично и сплюнув в сторону, спросил рыжий солдат в кавалерийских штанах.
— Делов-то много. Перво-наперво нам власть своя нужна — совет организуем. Кулаков не пустим, а волостное правление разгоним. Бедняков да батраков в совет.
— Это ты правильно сказал.
— Да, это верно.
— Что правильно, то правильно, да по шеям наложат за мое почтение.
— А мы-то что же, ответ дать не сумеем?
— Еще как!
— И крестьяне поддержат.
— Прямо горой стоять будут крестьяне.
— Вот, братцы, — продолжал Хомутов. — Я, как член полкового комитета и делегат, думаю так. Давайте наметим, кого в совет. Крестьянам растолкуем, да и изберем.
— А сколько человек, как думаешь?
— Да-а-а-а, — замялся Хомутов. — Да для почину человек двадцать.
— Ну-к что ж! Мы согласны, — сказал солдат в обмотках. Подумав немного, он поднялся и добавил: — и думаю я, товарищи, Хомутова перво-наперво в совет. Он и покажет, как и что.
— Правильно, Хомутова в совет.
— Кого ж еще!
— Я, товарищи, не против, только вертаться мне в часть надо, — возразил Хомутов. — Как члену…
— Всем нам вертаться надо.
— Вот дело сделаешь и вертайся.
— А еще кого? — спросил Хомутов, не возражая уже против своей кандидатуры.
— Граблина Семку. Тоже солдат он.
— А еще?
— Да хоть бы меня, — быстро сказал проворный старик Грушин, унтер-офицер запаса, по ранению выбывший в чистую отставку.
— Поработаем… А то что же. Надо на общество поработать.
— Правильно… Как сознательный.
— А потом Гаврикова.
— Да Корнева.
— Да старика Прокопия Бочкова — он бедняк и трех сынов на войне убило.
— Бочкова — это верно.
— Учителя можно нашего, Митрофанова. Он грамотный и с нами будет, как секретарь.
— И еще…
В полчаса список был готов.
— А теперь вот что, братцы, — заявил Хомутов. — Нужно нам своего комиссара военного, — это раз. Да земельный комитет свой — человечков шесть — это два. Нечего волынку тянуть с землицей.
— Верно.
— Грушин — раненый, проведем его. Он большевик. Комиссар хороший будет.
— В самую точку.
— А в комитет по земельным давайте проводить бедноту.
— Туда же Хомутова брата, Павлушку.
— Хочь и вор, а парень на-ять.
— Какой вор?
— Не трепись зря, у тебя что взял?
— Зря сидел парень. Что, мы не знаем?
— Он, можно сказать, леворюционер — помещика ухлопать хотел, да не вышло.
— Ничего, Павлуха. Теперича посчитаешься с Панским.
— Уж будьте покойны, товарищи. Посчитаемся, — ответил Павел. — А вором не был и не буду.
— Да, это верно.
— Значит, вечером созовем сход.
— Созовем.
— Чего тянуть!
— Тянуть-то нечего.
— А если сопротивление будет?!!
— Что ж, на войне не был? Ухлопаем, и весь сказ!
— Не становись поперек дороги.
— Еще, товарищи, дозвольте слово… Дисциплина, значит, по-военному и никаких гвоздей.
— Правильно, — поддержали эти слова семь-восемь голосов.
— Кулачье-то сговорилось, и нам надо сговориться. Помещик да кулаки будут водку и деньги давать — так не брать.
— Известно, не брать.
— А кто возьмет, того к ногтю.
— Верно. Не продавай антиресы. Будь сознательный.
— Потом в соседние села да деревни сказать нужно, чтобы волость вся была с нами. Помещиков у нас, в волости трое. У всех землю возьмем. Кто берется сказать?
— Да хочь мы с Петром возьмемся, — предложил солдат с выбитым глазом, качая головой в сторону кавалериста.
— А я на хутора.
— А мы лошади заседлаем да в Гречаники.
— Ну, что же, все, что ли?
— Нет, не все, — сказал вставая сосед Хомутова, солдат-пулеметчик Василий Пастухов. — Все это правильно. Молодец Хомутов. Да и все мы ребята хорошие. Но позвольте-ка мне слово. Я, как, значит, член партии большевиков, заявляю вам: все, что вы делать хотите — это наша большевистская программа.
— Знаем.
— Еще в армии слыхали.
— Постой, постой, пускай скажет.
— Говори, Пастухов!
— Вот что я сказать хочу… Нам, братцы, надо всем в партию записаться.
— А зачем?
— Чтобы сообща действовать. Эсеров на деревне табун. Гарнизованы, черти. А мы, как овцы без пастуха. Партия наша большая, и войско за ней идет. Поддержка, значит, будет. Керенский все войну до победы, а там министры-капиталисты и скажут — Кишкины да Бурышкины: всыпать им, скажут, чтобы не бунтовали. А если вы, большевики, значит, так у нас комитет в городе. И скажет комитет керенщикам — стойте, гадины капитала, да по рукам. И не выйдет у них. Вот, товарищи.
— Правильно, правильно, — горячо поддержал оратора Хомутов. — То есть золотые слова говорит.
— А как же это сделать? — спросил кавалерист.
— А давайте заявление, — предложил Пастухов. — Как бы рапорт напишем. Так, мол, и так. Желаем, чтобы пролетарская и крестьянская власть была… как сбросившие повязки с глаз — и подпишем. Это я составлю.
— А что будет потом?
— Да из города нам членские карточки большевиков дадут, и навещать нас будут и помогать.
— Слышь, буржуи гарнизованы, и мы давайте.
— Ну, что ж. Вреда не будет.
— Верно.
— Правильно, Васька. А у тебя карточка есть?
— Покажь.
— Вот на, смотри.
— «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — прочел одноглазый солдат. — Это что же значит: «Всех стран?»
— А это, кто работает, значит, и имеет мускулистые мозолистые руки и против капитала и помещиков. И за мир и за землю крестьянам.
— Важно сказано: «Про-ле-та-рия!»
Пока солдаты разглядывали партийный билет, сам Пастухов набрасывал на клочке бумаги огрызком карандаша заявление.
— Вот и готово. Слушайте, товарищи, — крикнул он, и, когда шум стих, начал читать:
Мы, как осознавшие коммунизм, то есть против буржуев и помещиков и прочих приспешников меньшевиков и эсеров. Как мы желаем, чтобы земля принадлежала народу, и постоку поскоку, можно сказать, готовы грудью, как солдаты емпиралисткого строю, поплатиться кровью и жизнями вдов и сирот. И как хотим мы слободной советской власти и против войны, за диктатуру новой жизни рабочих и крестьян, просим принять нас в партию и просим помоги, поскоку землю отбираем у помещиков, что подписью и приложением печати удостоверяется.
— А печати-то и нет, — сокрушенно сказал одноглазый солдат.
— В волости поставят. Подписывайся ребята, и пошли.
Все присутствующие расписались на листке. Набралось десять подписей и один крестик за неграмотного.
— Может, еще кто подпишет?
— Очень слободно. Это я обделаю, — сказал Пастухов. — Завтра буду в городе, может, с собой кого привезу из главных.
— Так, значит, дорогие товарищи, расскажите крестьянам о нашем постановлении, — уже тоном приказа заявил Хомутов. — А как стада придут с поля, так и в набат.
Когда солдаты начали расходиться, Хомутов поймал за рукав Пастухова, отвел его в сторону и сказал:
— Слушай, друг. Просьбу к тебе имею.
— Говори, все для тебя.
— Будешь в городе, зайди в больницу… Там жена. Без меня заболела.
— Чем больна-то?
— Дурной болестью.
— Тоже жертва, друг, — сочувствую.
— Вот и скажи ей, — прошептал Хомутов, — скажи, мол, Тимоха приехал. Скажи, знает все и прощает, мол. Поправляется пусть.
— Не беспокойся. Лучшим манером обделаю. Давай пять.
Пастухов крепко пожал ему руку.
Когда все солдаты ушли и в комнате остались лишь одни Хомутовы, Павел подошел к брату и сказал ему, весело потирая свои здоровенные ладони:
— Не печалься, братан. Дела поправятся. А и кашу ж мы заварили! Любо-дорого. Наконец, настало времячко. Да-а-а. Отольются волкам овечьи слезки. А с помещиком Панским посчитаюсь я. Своими руками три шкуры сдеру.
Еще не померк в сиреневых тучах закат, еще не зажглись огни в избах, как над селом уныло и протяжно загудел звоном набат.
У церковной площади, где помещались волостное правление и сельская церковь, сразу же загустело крестьянским людом.
У наскоро сколоченной из нетесаных досок шаткой трибуны, похожей на маленькую каланчу, сбившись в кучу, стояла вся солдатская часть населения. Лица солдат выражали напряжение, точно они готовились к бою.
За полчаса до того как ударить в набат Хомутов вместе с Пастуховым наведались к председателю волостного комитета, старику Шибанову. Предложили ему встать на сторону солдат. Шибанов принялся отговаривать их.
— Голубчики, что же это? Что вы делать думаете? Кому на пользу? Мы, как социалисты-революционеры, не могим, потому, не на пользу. Бросьте. Пустая затея.
Но когда Пастухов вдруг резко заявил, что если Шибанов не хочет итти с ними, так, они и без него дело сделают, то старик раскричался, засыпал матершинными словами.
— Только попробуйте — так вашу… Всех в тюрьму посажу. А хрестьянство за вами не пойдет — большевистские шпионы проклятые!
Вот почему были пасмурны солдатские лица.
Гудящая, говорливая толпа все прибывала и прибывала. Скоро уже вся площадь у церкви из края в край затопилась народом.
— Начнем, что ли? — спросил одноглазой солдат у Хомутова.
— Давайте начнем!
Но в это время по толпе прошло движение. На свободное от людей место к трибуне вышло десять человек крестьян во главе со стариком Шибановым.
— Эсеры да кулаки с нами драться пришли, — шепнул Пастухов.
Степенный, в большой седой бороде, спадающей чуть не до пояса, старик Шибанов растолкал солдат и смело взошел на трибуну.
— Надо бы не пустить… — шепнул кто-то из солдат. — Сейчас очки втирать начнет.
— Хитер, старый пес.
Шибанов с трибуны принялся делать руками знаки, призывая народ к молчанию, и когда шум стих, Шибанов начал говорить.
— Господа крестьяне. Известно нам в волостном комитете, что смута в народе пошла. А сеют эту смуту дезертиры, которые воевать за свободу не хочут и немцам продались.
— Врешь, старая собака, — крикнул Хомутов.
Но Шибанов, не обращая внимания на его выкрик, продолжал:
— Они, эти предатели-дезертиры, без нашего законного согласия ударили в колокола. Господа крестьяне, а мы, как ваша власть, призываем разойтись по домам, и все.
Шибанов кончил говорить, но с трибуны не сходил.
Толпа молчала.
— Расходись, господа, — еще раз повторил Шибанов.
Ему в ответ из ближайших рядов послышалась звонкая речь:
— Чего расходиться-то. Разойтись всегда успеем. Ты вот скажи нам, зачем война.
— А затем, чтобы до победы. Чтобы слабоду отстоять, — поспешно ответил старик.
— Каку-таку слабоду?!!
— Брось, Емелька, язык чесать.
— Нет, говори, Емелька, — загудела толпа.
— Слова не даю — как власть — и больше никаких, — уже кричал с трибуны Шибанов.
— А я без твоего разрешения. Довольно, говорю. Уже победили. Без юбок бабы ходят. Довоевались. Чего еще. Ни сошки аль плужка, ни лошаденки, ни коровенки.
— Ври больше, — огрызался старик.
— У тебя-то, Шибанов, всего вдоволь. Все мы знаем. Того-то ты и за войну до победы.
— И сына откупил он.
— Ври, ври. Больной у меня сын-то.
— Больно-о-ой. Ишь ты, больной, в ворота не пролазит. Племенной бык, одним словом.
— Ха-ха-ха-ха-ха!.. — захохотали сотни голосов. — Они же до победы.
— Проходу девкам и бабам нету от больного. Хо-хо!
— Слабода называется, а все втридорога. Ни к чему нет приступу.
— Почему у помещика землю не берете?
— Без леса сидим.
— Вот-те и равенство! Помещик вместе с Шибановым жрет гусей да водку хлещет.
— Того-то он за победу.
— Слезай…
— Поговорил и будя…
— Дай солдатам слово сказать…
— Слезай, а то за ноги стащим…
— Бороду выдерем, ей-право!..
Но Шибанов стоял, как столб, не двигаясь с места, даже не поворачивая головы, и только время от времени, как заводная машина, кричал басом:
— Расходитесь, господа, — как власть. Расходитесь, православные!
— Валяй, Хомутов, лезь на помост.
— Двинь-ка его.
— Мы вам полезем, — кричала, грозя кулаками, партия Шибанова. — Только суньтесь.
— Ах вы, стервы, — разгорячился Пастухов. — Ребята. Ну-ка стеной дави, жми.
— Вот подойдите только.
Две группы сошлись вплотную, и завязалась рукопашная. Толпа крестьян, заливших площадь, молча выжидала с интересом, чей будет верх. Из гущи народа, где происходила драка, слышались отрывистые восклицания.
— Ах, так!?
— На.
— Бей!
— Только тронь!
— Проваливайте!
— Ой, братцы, бьют!
— Напирай, Гаврила! Хомутов, лезь!
Наконец партия Шибанова дрогнула, бегом отступила и рассосалась в толпе. Солдаты окружили трибуну. Раскачивая ее с такой силой, что старик Шибанов болтался наверху, как лодка в бурю на море, они громко кричали:
— Слезай!
— Слезай, говорят, так твою. Без головы останешься!
— Господа, расходитесь, — как власть — последний раз произнес Шибанов и скатился с трибуны. Его место занял Хомутов. Толпа затихла.
— Товарищи, — начал речь свою Хомутов. — Я, как делегат с фронта, приехал, значит, посмотреть, как живут крестьяне. Ну, посмотрел. Поеду обратно в полк, расскажу товарищам, что живете плохо.
— Верно.
— Справедливые слова. Бедно живем…
— И-и-и-и, как плохо!
— Расскажу, что эсеры-кулаки сообща с помещиком опутывают крестьян, налогами жмут, не дают земли. А бедняк да маломощный, как скотина, в загоне.
— Правильно… В загоне.
— Хорошо служивый сказал. В закуте наш брат.
— Скажу еще товарищам, что ждут крестьяне солдат с фронта, что говорят крестьяне — довольно, мол, воевали. Долой войну!
— До-лой!
— А-га-го! Ай-да, солдат!
— Война нам ни к чему. И скажут тогда солдаты: дураки мы были, что воевали, да дома семьи на смерть да позор оставили. И придут тогда солдаты домой с ружьями и пушками, чтобы справедливость была. И горе будет помещикам и кулакам!
— Поскорей только чтоб!
А солдаты велели мне передать вам, крестьяне, — все громче и складнее говорил Хомутов, — чтобы не сумлевались. Земли нет, а у помещика да кулака есть, — отбирай землю, дели поровну, а помещика по шеям. Защита вам от солдат будет.
На площади поднялся рев восторженных, радостных восклицаний.
— Вот она правда-то где!
— Идем бить помещика!
— Пошли.
— Довольно, попили нашего поту и крови.
— Землю разделим.
— Вот это для нас слабода будет. А то слабода, а пользы, как от козла молока.
— Эта слабода для помещиков была дадена.
— Свою возьмем.
— Тише!
— Слушайте. Солдат еще говорить хочет.
— Ну-ка, валяй, завертывай.
— И еще, товарищи, — продолжал Хомутов, когда шум смолк. — Велели солдаты передать вам, чтобы не только землю, а и все у помещика отобрать: и конский завод, и сотни коров да быков, и домашнее имущество — и все поделить поровну промежду себя. Так ли я говорю вам, товарищи?
— Так. Вер-рно.
— Вот это защитнички за нашего брата.
— И думка-то у нас про это ж.
— Ну, в самый раз. За живое задел.
…И еще велели передать солдаты, чтобы вы за большевиками шли. Только большевики стоят горой за землю крестьянам и за настоящую свободу.
— Это мы знаем.
— Да довольно слов. Пошли на помещика.
— Стойте, черти. Куда пошли?
— Дайте человеку-то слово сказать.
— А для того, чтобы все это было, нужно, товарищи крестьяне, свою власть выбрать. Чтобы защита своя была. А кулацкую да помещичью с их волостным комитетом по шапке.
— Какую власть?
— Ну-ка, скажи.
— Совет изберем. Будем в совете сами собой править. Это раз, а потом земельную комиссию свою выберем, чтобы землю делили по совести, а то драка будет. Согласны?
— Согласны.
— Давай, говори… Ну-ка, Тимоха, кого там.
— Мы, солдаты, которые с фронту, а не дезертиры, собрались промеж себя да и надумали: кому в совет, а кому в земельную комиссию.
— Говори, не мучь. Ну-ка.
— Вот от большевиков товарищ Пастухов, Василий, знаете парня, — список зачитает. Ходь сюда, Пастухов!
Пастухов не замедлил появиться на трибуне. Жидкое сооружение зашаталось под тяжестью двух солдат и рухнуло бы если бы его не поддержали снизу крестьяне.
— Товарищи, мы, как большевики пролетарского духа, за крестьянство, стало быть, горой.
— Читай, чего там.
— Знаем и так.
— Темно читать-то, братцы. Да я на намять знаю.
— Ну, давай, говори.
— Тише ж, черти. Ишь загорланили!
В наступившем полном молчании Пастухов на память перечислил кандидатуры членов в совет, земельную комиссию и на пост военного комиссара. Каждую произнесенную им фамилию толпа приветствовала одобрительным шумом. Наконец Пастухов кончил.
— Ну как, товарищи? — громко спросил Хомутов, — согласны?
— Сог-ла-сны!
— Все ли согласны? Ну-ка дозвольте. Мы по правилам. Будем голосовать. Кто за согласие, подымайте руки. Кто супротив? — Э-э-э, и десятка не набралось. Все кулачье да Шибанов.
— А когда ж землю делить? Хлеб-то весь убрали.
— И помещик убрал.
— Еще увезет. А хлеб-то наш.
— Это мы быстро. Завтра и решим.
— Чего завтра? Давайте нынча.
— Теперь нужно.
— Убежит еще… Пошли, православные.
— На усадьбу! На уса-адь-бу!
— И солдаты пусть с нами!
— Эй, Хомутов, пошли вместе.
— Хомутов, Пастухов, слезайте!
— Братцы, пошли… Чего там. О-го-го! Вот она, слабода!
Толпа быстро схлынула. У трибуны на темной площади осталось только с десяток солдат.
— Что ж, товарищи, — спросил Хомутов, — и нам, что ли?
— Да, нужно пойти. И винтовки взять бы. А то еще передерутся крестьяне.
— Или сопротивление будет, — добавил Пастухов.
Помещичья усадьба «Панская» находилась в пяти верстах от волостного села и, точно хищник, прятался в чаще векового парка. Белый, в колоннаде, помещичий дом стоял в центре большого замощенного двора и был опоясан ожерельем амбаров и кирпичных сараев. За домом приютились небольшие хатки, в которых проживали служащие и рабочие при конском заводе и молочной ферме.
В доме помещика стояла глухая тишина. Панский с женой и тремя гостями, только что отужинав, устроились в гостиной и за ломберным столом играли в карты.
Помещик Панский, высокий упитанный человек лет около пятидесяти, был одет в черный сюртучный костюм. Стриженая голова его и гладко выбритое лицо, украшенное орлиным носом, было выразительно, как у артиста. Под глазами у него шли двойные мешки. Лоб и щеки бороздили глубокие морщины, а на правой щеке темнел красный рубец.
Играли вяло, точно по обязанности.
— Банк пятьдесят. — Кто? — тянул каким-то вымученным бледным голосом Панский. — Вам, Андрей Алексеевич, на двадцать пять? Получите карту. Бито. С вас двадцать пять. У нас, господа, крестьяне волнуются. Правда, волостной комитет благоразумен и надежен. Но нужно быть… На сколько? На десять? Григорий Петрович, вот ваша карта.
…Нам, говорю, нужно быть настороже.
— Беру десять… Настороже, это верно, Глеб Евсеевич. Конечно, нужно быть готовыми ко всему.
— А что?
— В двух волостях нашей губернии крестьянский сброд, подогретый большевиками, разграбил шесть имений, а усадьбы сжег. Да, это ваша карта, Капитан Федулович. На тридцать?.. бито, с вас тридцать.
— Ну и что же крестьянам, Григорий Петрович?
— Ничего. Выслали карательный отряд, ну, сорок человек арестовали. Но разве ж это меры? То ли дело раньше. Тут, на месте, порка — кое-кого повесят — и острастка другим.
— Да, это безобразие… Власть совершенно неустойчива.
— Некрепкая власть. Вам банковать, Андрей Алексеевич. Я, конечно, со своей стороны меры принял. Кое-что реализовал, а деньги перевел в английский банк на текущий счет.
— А скот и фермы, Глеб Евсеевич?
— И насчет этого я спокоен. Заложил движимое, и недвижимое имущество в банк.
— Ну, тогда другое дело.
— Конечно. Но банку. Карта — мой банк. Григорий Петрович, банкуйте. В наше время иначе нельзя. Интересно, что сделали с государем. Ведь арестовали.
— Какой кошмар!
— Но верьте, будет царь. Я, как истиннорусский, глубоко верю, что придет опять время, и поверженное в грязь знамя монархизма снова взовьется над страной.
— Конечно… ваши тридцать — с вас сорок пять.
— Тогда за все, за все посчитаемся с господами крестьянами.
— Был в городе. Всюду нелепые красные тряпки, шум, грязь, болтовня. Омерзение охватывает. Откуда же все это? И кругом жиды — везде жиды и уголовники. Рожи нахальные… а солдатня… вот кого ненавижу от всей души. Как вспомню, так настроение портится. Лидочка, сыграй что-нибудь такое…
— Лидия Егоровна, мы просим.
— А не прекратить ли нам игру, господа? — спросил Панский.
— Конечно. Давайте помузицируем.
Полная, высокая женщина подошла в хозяину, шепнула ему что-то и, извинившись за «тет-а-тет», вышла в соседнюю комнату.
Послышались мелодичные звуки рояля.
— Кстати, господа, совет собачьих депутатов выдвигает требования свержения Временного правительства и безвозмездной передачи земли скотам-крестьянам.
— Нет, не допустим. Ни за что!
— Не допустить трудно. Вся наша надежда на союзников. Англия и Франция должны нам помочь — иначе гибель.
— Польский корпус считает своевременным самые жестокие меры.
— Да, на них нужно пойти.
— Но, господа, какой позор: армия, великая русская армия — за шпионов большевиков… и не хочет воевать!
— Проклятая революция, она всех разложила. Не на кого опереться. Нет возможности открытой вооруженной борьбы.
— Неужели ж все кончено?
— Ну, нет! Положение не настолько безысходно. Предстоит еще жестокая борьба. Слушайте, господа. Я собственно вызвал вас с целью порассказать вам кое-что.
— Мы догадывались. Ждем с нетерпением, Глеб Евсеевич.
— Чернь городов сейчас бунтует. Власть слаба, может рухнуть в любую минуту, и, вероятно, рухнет. После того как русскому патриоту, генералу Корнилову, не удался план введения порядка в стране путем личной диктатуры, на подавление смуты вооруженной силой рассчитывать теперь — ребячья затея.
— Но почему же? Ведь есть же верные части. Ну, например ударные батальоны.
— Нет верных частей, к сожалению. И после того как само Временное правительство грязно оскандалило Корнилова, нет лиц авторитетных, мужественных и способных, призванных разрешать государственные вопросы. Войско на стороне большевиков. Чернь идет за лозунгами большевиков.
— Но что же делать? Как нам бороться?
— Есть верные способы. Об этом я хочу вам сказать. Необходимо предоставить событиям развиваться. Пусть даже большевики захватят власть. Это, конечно, ужасно. Но это восстановит страну против них, и больше двух-трех дней они не продержатся. Ведь дело, в сущности, не в большевиках, а в массах грязного сброда столиц. Их-то и возьмем мы под обстрел.
— Утопия это, Глеб Евсеевич.
— Каким образом можно?
— Чрезвычайно просто. Есть выработанный генеральный и гениальный, к слову, план. Наша ставка — на голод и развал хозяйства. В первую голову на голод и разруху в столицах. Мы не дадим туда больше хлеба. Так — шахтовладельцы не дадут угля и руд. Акционеры железных дорог и пароходных компаний остановят транспорт. Мы изолируем их. Они будут у нас, как крысы в мышеловке. Банки не дадут денег. Чиновники государственных учреждений или уйдут, или останутся, но в этом случае будут всячески тормозить работу. В городах, особенно столичных, в первые же дни наступит кошмарный голод и безработица. Застынут фабрики и заводы… И тогда его величество народ или, вернее, грязный сброд, чернь сама перевешает большевиков, всяких жидов и социалистов и запросит пощады. Вот тогда-то рядом твердых и решительных мероприятий мы всегда отобьем охоту у черни к бунту.
— Отлично.
— Еще бы. Эксцессы нам не страшны. Они, разумеется, возможны. Жизнь многих из нас подвергнется смертельной опасности. Но ставка — монархия и порядок — стоит всяческих жертв.
— Великолепно… и как просто.
— Гениально! А это уже решено разве?
— Решено безоговорочно и бесповоротно. Приближается холодная зима. Революционеры, городские жиды будут дохнуть, как мухи, от холода, голода и эпидемии.
— Отлично, отлично.
— Между прочим, хотя и не столь важно, но должен вам сообщить, что я уполномочен нашим торгово-промышленным и земледельческим комитетами провести в жизнь все мероприятия, связанные с настоящей генеральной линией в нашей губернии. Надеюсь и рассчитываю на вашу помощь, господа.
— О, бессомненно…
— Но, если… — хотел продолжить мысль Панский, но оборвал речь на полуслово. Прекратилась игра на рояле. За окнами послышался гром ударов и крики.
— Что это?
— Кто это смеет так?
Вбежала женщина.
— Глеб… Там толпа — ужас… Толпа народа, они с топорами и ружьями. Господи! Ох, не могу.
— Я так и знал. Это, господа, крестьяне. Давайте вооружаться. У меня в кабинете есть револьверы. Будем отстреливаться. Я, как старый гренадер…
— Простите, Глеб Евсеевич, но что мы сделаем с толпой?
— Толпа труслива. Верьте моему слову.
— Бросьте. Ведь все имущество застраховано. Берите ценности, бумаги.
— Бежим… Они ломают дверь.
— Но куда?
— Глеб Евсеевич… Собирайтесь. Иначе мы бежим без вас.
— Ничего не поделаешь.
У выхода в парк беглецы на мгновение остановились, чтобы отдышаться.
— Куда же бежим?
— Ко мне, — предложил кто-то. — Сядемте на лошадей и в город за помощью.
— Бежим, слышите топот?
— Но я же не могу… Я же женщина.
— Бежимте, иначе смерть. Только бы добраться в город. А вы, негодяи, — бросал слова Панский, — вы заплатите мне за все своими жизнями и всем имуществом. Каждая царапина паркета обойдется вам дороже… дороже, чем стоите все вы с вашими выродками и рухлядью.
— Глеб Евсеевич, ради бога, тише. Могут услышать. Вот сюда, направо.
— Пройдемте леском.
— Ах, не могу. Нет, нет, не могу, — стонал женский голос. — Глеб, ведь у меня каблук отскочил.
— Брось свои туфли, ради бога. Иди босая и молчи. Ох, уж эти бабы…
— Фи… мужик.
Когда толпа крестьян, вооруженных как попало — ножами, топорами, ружьями, дубинами, — со всех сторон обступила дом и ограничивалась пока грозным рокотом и выкриками, Хомутов разбил всех солдат на три группы.
— Ты, Черных, с ребятами ступай на конский завод. Давай лошадей безлошадным или у которых плохонькие… Понял?
— Лады.
— А ты, Печкин с Ильяшенкой, — к ферме. Тоже смотри — корову, бычков давай с толком. Кому корову или бычка. А я тут с ребятами. Следите, чтобы по-честному.
А тем временем передние ряды крестьянской массы, запрудившие весь двор, уже ломали двери и били стекла в окнах.
Наконец выломанная дверь с треском упала внутрь. Павел Хомутов с тремя крестьянами тут же забегал по комнатам в поисках помещика и его семьи. Но, кроме повара и служанки, страшно напуганных вторжением вооруженных людей, в целом доме никого не было.
— Говорите, где бары! — приставал к ним Павел.
— Не знаю, родимые! Может, гулять ушли. Ой, что же это такое, господи!
Хомутов с тремя крестьянами побежал обыскивать парк.
Но среди деревьев стояла сырая, непроницаемая мгла.
— Эх, убежали, — с надсадкой вырвалось у Павла. — Где их в потемках сыскать.
— Да чего искать, пойдем обратно.
В помещичьем доме было полно крестьян. Что только попадалось под руки, тащилось ими во двор: и ковры, и занавеси, и мебель, диваны, стулья, столы, гардины, шкафы, картины, посуда. Ничем не брезгали крестьяне.
Вот двое бородачей, ухватившись за рояль и чувствуя, что им не унести его, в сердцах опрокинули инструмент на пол. Жалобно зазвенел всеми струнами черный ящик.
— Ишь, тоскует по помещику, — со смехом крикнул один из них и ударил по крышке рояля топором.
На улицу тащили кровати, сундуки, книги, вешалки, костюмы, зеркала. Крестьяне вбегали запыхавшись, брали первую попавшую вещь, выволакивали ее во двор, и передавали ее членам своих семей.
В подвалах нашли большие запасы вин в бутылках и бочках.
Отбив горлышки бутылей и выбив днища бочек, вино распивали тут же.
Когда в комнатах ничего, за исключением разбитого рояля, не осталось, дом подожгли. И даже тут около десятка крестьян облепили карнизы и, выбив стекла, снимали оконные рамы, обдирали железо карнизов.
Дом горел ярким костром. Толпа, захмелевшая от вина, разрушительного азарта, вдруг вспомнила о помещичьих лошадях и о скоте. Точно по команде, разделившись на две равные части, крестьяне хлынули к ферме, где помещался скотный двор, и к конскому заводу. На несколько секунд солдатам удалось задержать толпу. Но потом они были оттиснуты в сторону, и толпа бросилась в конюшни к стойлам. Брали ту лошадь, корову или быка, которые стояли ближе всех. В несколько минут весь помещичий скот расхватала по рукам.
Толпа начала понемногу убывать.
Солдаты, зараженные общим настроением, тоже отбирали себе кто одну, а кто две лошади и вместе с добычей отправлялись по домам. У пожарища остались лишь братья Хомутовы. Правда, Павел порывался несколько раз набрать себе вещей, но старший Хомутов каждый раз останавливал его, разрешив взять только одну лошадь.
Когда все уже, казалось, было кончено, и Хомутов решил отправиться домой, во двор усадьбы на трех лошадях въехал старик Шибанов, с сыном и старухой.
— Ты что сюда? Ведь против нас выступал, спросил заинтересованный Хомутов. — Помещика защищать, что ли. Поздно, брат!
— А зачем его защищать… Ляд с ним, с помещиком, и моей кровушки пососал он вволю. Это я понимаю. Как же. А против вас выступал по должности. Как эсер я по партии, а мы против непорядков.
— А зачем же приехал?
— Да хочу молотилку взять. Зачем пропадает! Тыщи стоит! Поликарп, вон она. Подъезжай, да крепче пристегивай. А ты, Хомутов, посторонись. Народ непутевый нынча — раму знай тащит, а тысячную вещь-то и бросили.
Посмотрел удивленный Хомутов на старика, на его толстого сына, на молотилку, почесал в затылке и произнес:
— На-а-роды…
Весь следующий день дарьевские крестьяне всем селом ковырялись в потухающем пепелище помещичьей усадьбы. Ребятишки таскали из золы гвозди, болты, железную мелочь; взрослые складывали на повозки камни, кирпич, обгорелое листовое железо, разбирали амбары и пристройки.
Пришли на добычу досужие соседи из ближайших деревень и сел. Дело чуть ли не дошло до драки. Но страсти мигом улеглись, когда Хомутов, вмешавшись в ссору, крикнул:
— Братцы, из-за навоза да драться. Эх, вы. Да ведь у вас-то, чай, свои помещики найдутся. Ступайте. А мы вам подмогнем.
Пришельцы, посовещавшись между собой, почесав спины и затылки, всей оравой кинулись дорогой назад.
Вскоре стало известно, что крестьяне трех волостей громят помещичьи имения и усадьбы.
Еще не смерклось как следует, а с усадьбой «Панской» уже было покончено. На месте белого, в колоннаде, двухэтажного дома осталась груда золы и мусора.
И тут же страх овладел селением. Сырые, мглистые сумерки точно говорили крестьянам:
— Не быть бы худу…
Крестьяне собирались кучками и тревожно шептались.
— Что власти-то скажут!
— Эх, если дорвется до нас Панский, — кто уцелеет?
— Ни пуха, ни пера не останется.
Находились люди, которым хорошо врезалось в память подавление крестьянских волнений в первую революцию.
Десять годков назад, как теперь помню, у отца этого Панского тоже усадьбу разнесли. Сидим по домам. Слышим, барабан гремит. Идет целый полк солдат — один в другого. Молодцы, как на подбор. А за ними везут воз палок да хворосту. Взяли нас всех, голубчиков, вывели к церкви, отсчитали десятых да на наших глазах без малого полета расстреляли. А остальных — и баб и мужиков — всем селом пороли. Да так наподдали, что которые и померли, а которые выжили.
— А потом налоги. И-и-и-и-и! На двор пятьдесят рублев — во! Двадцать ден на усадьбу работали, строили все хоромы, лес да камни бесплатно возили. Ну, денег не было, так которые и по миру пошли. Всю живность согнали помещики.
— Б-ы-ы-ы-ть худу! Ох, быть!
И только солдаты, неустанно сновавшие по селу, вносили в общее настроение бодрые ноты.
— Чего там… Ничего не будет!
— Были помещичьи права, да сплыли. А теперь права наши.
— Вот возьмем во всей России власть — тогда никто нам не указчик.
— За советы горой будем. А коли карать нас вздумают, так за себя постоим.
— Да уж надо постоять… Дела-а-а.
К утру выпал снег, ударил мороз.
Еле развиднелось, а у избы Хомутовых сновал уже народ в полушубках, армяках и валенках. Иные стояли кучками в пятьдесят человек и вели горячие споры о дележе помещичьей земли.
Вечерние страхи были уже забыты.
— Мне камни да болото.
— Да разве ж это земля — песок да пни. А Трифону-косому у самого села — чернозем не проковырнешь!
— А мне через полосу три надела. Что ж я прыгать с сохой через соседа буду?
— Хомутов Павел артель заводит. Землю усадебную берет. Сообща обрабатывать думает.
— Чудаки. Шесть семей, а соха одна.
— Это чтобы лучшую землицу взять — вот и артель.
— Брось бухтеть-то зря. Коли так нравится земля в усадьбе, ступай в артель.
— Не — не обманешь. Мы лучше по-старинке, как деды.
— Ну, и не мели.
А в избе Хомутовых, где заседала земельная комиссия, висел густой галдеж и шум.
— Мне давай, что у реки. За пасекой сам бери. Подавись!
— Павлуша! Разве ж можно. У меня семь ртов, а мне две десятины. Жукову — которому три десятины — разве порядок? — говорил сосед Хомутова Евлампий Сидоркин, козлобородый старик с синим носом.
— Ну, брат, ведь мы по-божески.
— Разве ж это по-божески! Креста на вас нет. Ироды.
Через минуту Павел, покрытый испариной и потом, видел перед самым носом своим кулаки Жукова, человека с вывороченными ноздрями.
— Ты что ж это… а! Сидоркину — чернозему, а мне, — пески. Вы что тут. Туды вашу… Господи.
Еще больше шума и ссор происходило при наделе землей соседних сел и деревень.
Делегаты из разных мест волости, несмотря на утро, уже изрядно подвыпившие, грозили разнести не только земельную комиссию, но и все на свете. При этом они ругались самыми крепкими словами.
— Что ж вы, разбойники! Дарьевским триста десятин да чернозем, а нам, петровским, камней сто десятин.
— Да народу же у вас меньше!
— Меньше… Туда тебя… А сто десятин поповской земли… Наш был поп, и земля, стало быть, наша. В бога… Прирежь землицы. А то, право, всем селом на вас выйдем.
Дарьевские негодовали на петровских, громя комиссию не менее крепкими словами.
К полудню у дома Хомутовых стояло уже несколько сот крестьян. Члены земельной комиссии, истерзанные, затурканные нападками и угрозами и возмущенные недоверием, два раза всем составом выбегали на крыльцо и просили:
— Товарищи… Нельзя же так. Нет нам доверяя. Переизберите. Не могем больше. Делите сами.
Но крестьяне в ответ только посмеивались да приговаривали:
— Работайте.
— Доверяем вам. Только по-божески делите.
— Сами делить начнем, то как бы не порешили друг друга.
Комиссия возвращалась в избу, и все начиналось сначала.
К вечеру из города вернулся Пастухов.
— Ну, как дела, Василий? — шепотом спросил Хомутов.
— Дела идут — контора пишет.
— Был в городе то?
— Был.
— Ну?
— Вот карточки вам привез. Теперича вы большевики.
— Это хорошо, а еще что?
— Помещика Панского видел. В городе знают уже, что мы усадьбу — того. Совет и солдаты, которые в городе, на нашей стороне.
— Ну, а комиссар?
— Хотел комиссар Временного правительства к нам милицию да ударников выслать. А из гарнизонного комитета да из совета ему пилюлю под нос. Написали, значит, так: если, мол, вышлите, так мы тоже солдат вышлем с оружием — в защиту крестьян. Несдобровать мол, ударникам.
— Вот хорошо, ну?
— Ну, испугались керенщики — не выслали. Только, бумагу в совет прислали, требуют, чтобы все обратно снесли и не бунтовали.
— От кого бумажка-то?
— От комиссара. Грозит заклеймить позором. А когда соберется, мол, Учредительное собрание, так нас покарают. Требует подчиниться законной власти.
— Бумажка в комитет-то?
— И в комитет и в совет. Только наплевать нам.
— Пойдем к учителю. К Митрофанову. Он с нами. Поговорим с ним. Ты солдат собери.
— Не солдат, а большевистскую организацию теперича.
Сельский учитель, высокий, худой, желчный мужчина с большим кадыком и широким носом принял солдат приветливо.
— Может, чайку, товарищи, — с морозу-то?
— Нет, Кузьма Герасимович. Мы к тебе, как к выбранному. Ты, как член совета и грамотный.
— О чем говорить хотите?
— Да вот поговорим. На, бумажку прочитай.
— От кого, от комиссара? Что, грозит? Наплевать нам. Ну-ка рассказывай, товарищ Хомутов. Как у нас на селе дела. Слухи разные ходят. Только я не верю.
Когда Хомутов закончил свой рассказ, правдиво осветив последние события на селе, учитель вскочил с места, хлопнул Хомутова по плечу и заявил:
— Они формально правы, но не по существу. Нам нужно юридически отделиться от них. Давайте проделаем такой опыт. Я читаю газеты и учитываю всю обстановку, рекомендую самоопределиться.
— Что-то не понимаем.
— Ты проще.
— Образуем свою республику, и весь разговор. Будем сами дела решать. Никому подчиняться не станем. А когда Учредительное собрание соберется, — посмотрим. Что скажете на мои предложения?
Солдаты в тягостном молчании сидели, понурив головы.
— Чего задумались? Я хоть беспартийный, но понимаю обстановку, сочувствую большевикам и убежден, что предлагаю верную мысль. Раз нет законной центральной власти, раз центральная власть против народа, — так пусть будет законная власть на местах. Тогда-то с нами комиссар Временного правительства юридически ничего поделать не сможет. Учредительное собрание мы признаем, программу действий своих имеем и власть свою изберем.
— А как это делается-то? Ты растолкуй нам, — попросил Хомутов.
— Как делается-то? Проделаем так: совет выберет временный комитет волости с президентом республики. Напишем воззвание к народу и ко всей России. Вот и все.
— Ну-ка напиши, а мы посмотрим.
— Это я быстро.
Учитель присел к столу и на чистом листке бумаги принялся что-то быстро писать.
Солдаты во главе с Хомутовым смотрели на него и напряженно молчали.
— Ну, вот, готово. Осталось только проставить имя, отчество и фамилию президента. Кого, товарищи? Кому вы все доверяете?
— Хомутова, Тимофея Герасимовича, — тоном, не терпящим возражений, заявил Пастухов. — Он, как член полкового комитета… и как много сделавший для революции. Большевик к тому же.
— Верно, товарищи.
— Правильно! Хомутова в президенты, — дружно поддержали все солдаты.
— Ну, вот и все, — заявил учитель. — Значит, Тимофей Герасимович Хомутов — президент нашей волостной республики.
— Да ты зачти, что написал.
— Пожалуйста, слушайте.
Товарищи!
Земля принадлежит народу. Народ — хозяин России и призван творить в ней свою волю.
Временный комитет постановил: передать всю землю — крестьянам, а заводы — рабочим, с подчинением всей волости временному комитету во главе с избранным народом президентом республики — Тимофеем Герасимовичем Хомутовым, каковому и подчиняться впредь до созыва Учредительного собрания.
— Вот и все, — кончив читать, сказал учитель.
— Так у нас же заводов нет, а ты написал.
— Это ничего. Так все пишут. Это политическая программа.
— Ага! — протянул одноглазый солдат. — Ну так что ж, пусть будет так.
— Сегодня я размножу на машинке, и через заседание сегодня же провести. Экземпляр пошлем в город, в совет, другой — Временному правительству, третий — губернскому комиссару, а четвертый — в газету. Ну, что ж, попьем чайку, товарищи.
— Нет, стой, — прервал его Хомутов. — А ведь забыл я совсем, прямо из головы выскочило. Мне-то ведь в часть вертаться надо. В командировке я. Ждут ведь товарищи. Уеду, право слово. Выберите другого президента.
— Никуда ты не уедешь, — решительно заявил Пастухов. — Не отпустим мы тебя, и весь разговор. Как в порядке партейности.
— Правильно, Пастухов.
— Здесь нужнее быть…
— Ты, как большевик, теперь против войны, значит, куда же едешь? Чудак, право, раз против войны, зачем же на войну ехать?
— Да к товарищам я. Мы сообща вертаться будем.
— И не думай. Без тебя вернутся товарищи. Письмо напишешь, а мы документы дадим от совета и от партия, что задержали, и крышка.
Хомутов стоял посередине комнаты в раздумье.
— Воля народа, Тимофей Герасимович. Ничего не поделаешь, — пожал плечами учитель.
— Соглашайся. Ведь без тебя-то дело у нас не пойдет.
— Буду кочевряжиться. Ведь не дезертир, а выбранный есть от народа.
Хомутов, безнадежно махнув рукою, сказал, что согласен.
— Надо за дело. Пошли, ребята, созывай совет. А ты, Кузьма Герасимович, давай, печатай воззвания. Будешь как секретарь правительства. Записывайся-ка в большевики.
— Зачем это? Хотя почему бы и не записаться. Ваши взгляды разделяю насчет земли. Но там видно будет.
На улице Хомутов шел рядом с Пастуховым и молчал.
Когда им нужно было расстаться, Хомутов, глядя под ноги, шопотом спросил:
— Как, Вася, был в больнице-то?
— Был.
— Ну и что?
— Умерла твоя Настюша.
— А-а-а-а! — Хомутов сразу поблек. И даже сгорбился весь.
— Не застал в живых. Уже схоронили.
— Ну, пока, Василий.
— Э-э.
— Иди, да не печалься.
Поздней ночью Хомутов вернулся к себе домой. Его брат Павел уже крепко спал, богатырски нахрапывая во сне во всю носоглотку. Хомутов не спеша разделся, достал из кармана измятый лист чистой бумаги, огрызок карандаша. Поправил фитиль лампы, присев к столу, и принялся прилежно писать письмо в армию, в свой полк.
Писал он долго, любовно выводя каждую букву, напряженно думая над каждым следующим словом.
Уже за окном, покрытым снежным инеем, посветлел воздух. По всему селу загорланили резвые петухи, а он все писал, дугою согнувшись над столом. Болела шея, рука, спина — хотелось спать.
Наконец письмо было написано. Он прочитал его. Из кармана шаровар достал удостоверение, заготовленное советом. Письмо и удостоверение бережно сложил в конверт. Потом разостлал на столе шинель, задул лампу и лег спать.
В эту ночь ему долго не спалось. Думалось о многом, образ покойной жены, как живой, стоял в его воображении.
— Настюша, Настюша, — шептали его губы. — Бедная ты моя страдалица. Так и не довелось увидеть… Померла.
Хомутов ворочался с боку на бок, вздыхал и только когда уже совсем расцвело утро, забылся крепким сном.
— Торопитесь, господин подполковник. Не задерживайте поезд.
— Извините. У меня много оружия, но, кажется, все готово.
— Тогда мы отъезжаем. Прощайте, господин Греков. Желаю вам всех благ.
— Счастливого пути, Сергеев.
— Садитесь, господа. Трогаемся. Дайте сигнал машинисту.
На темном железнодорожном полотне стоял пассажирский состав. Темным чудищем рисовался он на синем в ярких звездах небе. В окнах вагонов не горели огни, и только шум пара да прыгающее зарево под паровозной топкой говорили за то, что поезд готов к отъезду.
Кругом шла ровная степь, покрытая густым, темным кустарником. Поблизости — ни станций, ни жилья.
На проселочной дороге, неподалеку от поезда, двигались призрачные люди, слышалось ржанье лошадей, вспыхивали то там, то здесь, как светляки, огоньки папирос.
Паровоз загудел, задрожал и, буксуя колесами, начал забирать быстроту.
— Прощайте, господа.
— До свиданья.
— Ящик с бомбами поврежден… Осторожней, подполковник.
— Не беспокойтесь. Привет Москве белокаменной.
— Прощайте… Про…
Голоса замолкли в отдалении. Поезд уже мчался полным ходом. Сергеев закрыл за собой наружную дверь вагона и вошел внутрь его. В вагоне уже загорелись яркие электрические лампы, и было светло, как днем. У купе, на дверях которого стояла цифра пять, поручик задержался, несмело постучал.
Но за дверьми безмолвствовали.
— Все дуется… Странная женщина, — прошептал Сергеев. — Ну и чорт с ней. Пойду в буфет.
Но в это время отодвинулась в сторону дверь, и из купе вышла женщина в легком шелковом капоте.
— Вы ко мне, господин поручик?
— Простите, Тамара Антоновна, но я беспокоюсь за вас.
— Какие основания?
— Только что выгрузился последний офицер. Если не считать полковника Филимонова и поездную прислугу, в сущности, мы одни.
— Вот как. Ну?
— Я попросил бы вашего разрешения устроиться в соседнем с вами купе. Не беспокойтесь, дверь запирается изнутри от вас.
— Хорошо. Далеко еще до Москвы? — спросила, женщина, рассеянно разглядывая погоны офицера.
— Будем завтра утром в девять с минутами. Кстати, Тамара Антоновна, не нужно ли вам чего-нибудь на ужин? В буфете все имеется.
— Это кстати. Хорошо, достаньте мне бутылку вина и еще чего-нибудь… фруктов, конфет.
— Сейчас распоряжусь, вам принесут.
— А вы?
— Что я, Тамара Антоновна?
— А вы не думаете со мной разделить трапезу?
— Смею ли я надеяться на такую милость?
— Неужели настолько совесть нечиста, мой друг!
— Ах… я право…
— Пожалуйста, приходите запросто. Я не сержусь уже. И к тому же мне скучно. Кстати, кто та женщина?
— Одна дальняя знакомая.
— Разве? Но странно, вы так смутились тогда. Однакож я есть хочу.
— Сейчас принесут.
— Благодарю.
…Мягко покачивался пульмановский спальный вагон. Голова Сергеева покоилась на груди Тамары Антоновны. Он говорил.
— Забудем о прошлом. Мы теперь едем с вами, как муж и жена. К чему условности?
— Да, Витя, — улыбалась женщина. — И главное — никто не может помешать. Я так довольна. Противный, почему вчера не пришел?
Между поцелуями и порывами страсти женщина говорила:
— Витя, приезжай ко мне. У нас прекрасный дом. Перебудем вместе это смутное время. Что нужно нам, кроме любви. Приедешь, милый? Другую не полюбишь?
— Постараюсь, дорогая, — отвечал Сергеев, но в воображении своем он рисовал образ другой женщины, в снежно-белой с красным крестом косынке. Сергеев вздыхал, еще крепче прижимался к женской груди, и ему хотелось сделать больно этому пышному телу.
— Видал, друг, как зайцы прыгают? Вот это и есть самый лучший способ голосовать за мир.
— Как так?
— Разве не видишь? — Ногами.
— Неужели все дезертиры? — спрашивал изумленный Щеткин соседа по крыше вагона, матроса с «Авроры», крепко сколоченного человека с насмешливым лицом.
— А то как же? Все до одного дезертиры. Ха-ха, смотри-ка!
Щеткин взглянул по указанному направлению и громко рассмеялся.
На крыше соседнего вагона какая-то полная женщина ухватилась руками за шинель солдата-бородача, как видно, собиравшегося спрыгнуть на землю. Было видно, что женщина мешала ему дотянуться к винтовке и вещевому мешку, лежавшим неподалеку. Он смешно болтал руками и ногами и ругался. Но вот солдат, изловчившись, достал руками винтовку, винтовкой подтянул к себе вещевой мешок, сбросил их в канаву у полотна и наконец сам соскользнул вслед за ними. Тяжесть его тела вырвала из рук женщины шинель.
Поезд шел на подъем со скоростью пешехода. Солдат, упавши на щебень пути, тут же вскочил на ноги и, бежа вслед за поездом, орал во все горло:
— Акулька, слезай… слезай, стерва!
Женщина заплакала, перекрестилась, закрыла руками лицо и, как птица, вспорхнула с крыши. Юбки ее надулась, точно парашюты. Шлепнувшись на землю, она быстро вскочила на ноги и горячо обняла солдата. Так стояли они, обнимаясь, пока не скрылись из глаз за дальним поворотом дороги.
— Да, — говорил матрос. — Час назад, помнишь, на крышах было народу не провернуть. А теперь, смотри, как чисто, хоть шаром покати.
— Думаешь, все дезертиры?
— Все до одного. Не сомневайся.
— А ты откуда, друг матрос?
— Я из отпуска на службу вертаюсь. Фамилия Друй, зовут Савелий. В первой флотилии — минер. А ты?
— А я как делегат от армии.
— В Москву?
— Да.
— Хорошее дело. У вас как солдаты — к большевикам?
— Лучше не надо. А у вас во флоте?
— Все, как один, за большевиков.
— А как думаешь, почему большевики власть не берут?
— Да не время пока. Скоро возьмут. А ты разве не большевик?
— Не записался еще.
— Приедешь в Москву — запишись. Вот, чорт, опять дождик, который уже раз за день. Осень, ничего не поделаешь, октябрь месяц. Скоро морозы пойдут. А знаешь что, давай мы в вагон заберемся. Теперь, поди, просторно в теплушках. Часок-другой заснем. Скоро уж и Москва.
— У тебя есть кто в Москве из родственников?
— Никого нет. А из приятелей — были. Да разве найдешь! Давно из Москвы я. Годков десять.
— Вон оно что. Тогда я тебя познакомлю кое с кем, — говорил матрос Друй, прихлебывая чай и закусывая бубликом.
Они только что приехали в Москву и у вокзала зашли в чайную «Победа».
— У меня тут много приятелей, — продолжал Друй, дуя на кипяток. — Сам из Москвы. Мне сейчас спешить некуда, вот и хочу повидать приятелей. Выпьем и катнем на завод. Согласен?
Щеткин утвердительно кивнул головой.
— Погоди. Сейчас вызову парня.
Друй быстро скрылся за углом большого кирпичного здания. Щеткин присел у забора в ожидании. Шумел завод. Клубы дыма заволакивали собою корпуса. Голова Щеткина переполнялась новыми мыслями.
— Если Временное правительство — враг народа, тогда надо свергнуть. По-военному надо: один взвод туда, другой сюда. Офицеров, кто против, перестрелять. Объявить мир, солдатам по домам, хорошо… а куда же я пойду? Бездомный. Хомутов, небось, по хозяйству ударил, с женой завозился. Забудет скоро про все. А парень хороший. Жалко. Что это Друй не идет? Матросы — народ боевой, а тоже ждут. Сунули бы кораблики, да по городу по Питеру. Тоже говорят только. А хлеба нет, баранка рубль стоит. Как живет народ!
Подул ветер, стал накрапывать мелкий дождь. Щеткин поднялся. Чтобы согреться, он принялся быстро шагать вдоль забора. Наконец из-за угла вышел Друй в сопровождении человека небольшого роста с приплюснутым лицом, одетого в синий рабочий костюм.
— Заждался, брат, — сказал матрос. — А это мой приятель, механик Стрельцов Никита. Большевик. Он тебе все объяснит и куда нужно сводит. А тут, брат, дела горят.
— Зайдемте вот в сад, покурим да поговорим, — предложил Стрельцов.
В саду они примостились на мокрой скамье. Пожелтелая листва пластами валялась на земле. Рыжая трава вымокла и пригнулась. С голых веток деревьев струились дождевые потоки.
— Как же у вас тут, рассказывай, Стрельцов, — смахивая со щеки каплю дождя, спрашивал Друй.
— Очень даже отличные дела.
— Давно так?
— Не очень. Когда Керенский рас стрелял в июле демонстрацию в Питере, вот с тех пор. Очень рабочие были возмущены.
— Да ну!
— Особенно, когда Корнилов хотел на Питер наскочить. Теперь весь завод идет за большевиками. Свой завком имеем. А раньше трудно было.
— Что, били, небось?
— Бить не били, а за эсерами шли да меньшевиками. Вот тут недалеко парк трамвайный Воровский. Так эсера Тарарахмана на руках носили. Красно, подлец, говорил о земле и воле. Один раз после митинга даже в особом вагоне домой отвезли.
— А у вас?
— И у нас тоже были дела. Махина-то, — больше восьми тысяч рабочих. Как мухи, облепили нас разные эсеровские, меньшевистские агитаторы. Завком был эсеровский. Нам никакого ходу не было. А теперь все наши. Как расправились с питерцами да Корнилов выполз, сразу все к нам. Узнали ребята, что Керенский с Корниловым сообща. Стали кричать: «Долой правительство министров-капиталистов, и вся власть советам». Недавно переизбрали думы районные — наше большинство. Советы переизбрали — то же самое.
— А что теперь делать собираетесь, — раз большинство? — спросил Друй.
— Сегодня собрание будет нашего партийного актива. Готовим вооруженное восстание. Настроение у рабочих самое боевое.
— А на других заводах и фабриках?
— То же самое. А ведь недавно еще на иных фабриках не то что меньшевистские или эсеровские настроения были — похуже. Оборонцы были. Против всякой политики. Как задеремся мы промежду собой, так кричат — долой, и слушать не хотят. Прямо толстовцы. Иные фабрики требовали, чтобы докладчики были беспартийные. Вот мы первое время и выступали, как беспартийные. А теперь горят все! Демонстрация была недавно. Меньшевики всунулись со своими лозунгами «Да здравствует коалиционное правительство», а никто из рабочих за ними не пошел. Шли за нашими лозунгами «Вся власть советам, и да здравствует диктатура пролетариата». Вот, брат, какие дела.
— А солдаты как же? — спросил Щеткин.
— На нашей стороне весь третий полк.
— Дела хорошие. А как бы мне в партию? — Все ближе к своим буду.
— Это, брат, устроим. Вот пообедаем да и пойдем вместе на актив. Зайдем в Московский комитет.
— А где пообедаем?
— Да у меня. Хоть и не ахти обед какой, а суп с картошкой будет.
— Идет, и я с вами, — заявил Друй. — В Питер уеду завтра. Посмотрю, что у вас. Ну, пошли, а то дождь припускает.
Над Москвой навис сырой, дымный туман. В окно наверху гляделась серая муть.
— Ну и осень у вас, — говорил Щеткин, прихлебывая суп.
— Да, осень сырая, — поддакивал ему Стрельцов. — Вот когда проведем свою революцию, и погода станет лучше.
— Так и получшеет, — возражала его жена, худая, как скелет, женщина. — Нынче по талону полфунта хлеба на душу дали. Что-то дальше будет. Ума не приложишь.
— А вот свергнем министров-капиталистов, своя советская власть хлеба достанет.
— Ну, так свергайте, чего же спите?
— Погоди, не спеши. Поспешишь — людей насмешишь.
В подвале большого дома, где жил Стрельцов, было чадно, сыро и бедно. Стол, кровать, полуразвалившаяся кухонная печь, три табуретки, два портрета на стенах — вот и вся обстановка.
— Вон она жизнь-то наша пролетарская, — поймав взгляд Щеткина, сказал Стрельцов. — А другие и того хуже живут.
Щеткин отложил в сторону ложку и, указав рукой да стену, спросил:
— Чей портрет?
— Это… это и ты, брат, не знаешь? Срамота. Это ж наш вождь — Владимир Ильич Ленин. Вождь нашей партии. Теперь скрывается он от Керенского. Это он сказал нам, что землю — крестьянам, мир — солдатам, фабрики — рабочим под контроль. Он же за то, чтобы свергнуть буржуев, и свою власть на их место.
Щеткин подошел к портрету, внимательно разглядывая его.
— Умный человек… И крепкий, видать. А про него у нас в армии говорили, что от немцев он вроде шпиона.
— Враки все это. Он против всех капиталистов — и русских и немецких.
— Поглядеть бы на него да послушать.
— Будет еще время, и повидишь, и послышишь. А теперь пошли в партию. Нужно Друя взбудить — ишь, заснул.
— Товарищ Бобров?
— Да.
— Тут делегат с фронта. Вот, Щеткин, поговори, а мы пойдем.
— Хорошо. Что скажете, товарищ? — спрашивал Щеткина человек быстрый в словах и подвижной. Лицо его, заросшее бородой, было бледно и утомлено.
— Хочу в партию записаться.
— Так. Откуда вы и зачем в Москву?
Щеткин коротко рассказал. Показал свое командировочное удостоверение.
— Отлично. В партию мы вас запишем. А вы надолго в Москву?
— Думаю скоро вертаться.
— Нет, подождите. Мы сейчас готовимся к перевороту. Вас задержим, пошлем в штаб рабочей гвардии. Каждый знающий боевое военное дело нам нужен. Вы принесете пользу делу, а потом и уедете.
— А скоро переворот-то?
— Трудно сказать. Возможно, на-днях. Пойдемте сюда, да не в эту комнату, а в другую. Здесь помещаются меньшевики. Видите их знамя: «Да здравствует демократическая республика».
— Вижу.
— Понимаете?
— Признаться, мало понимаю.
— Но это легко разъяснить. Демократия — народ. Есть слово греческое «демос». Значит, меньшевики за народную республику.
— Так что же плохого?
— А плохо то, что под народом здесь подразумеваются и капиталисты, и рабочие, и крестьяне, и помещики. Словом, все.
— Так.
— А власть не может принадлежать сразу и угнетателям и угнетенным. Потому что при таком порядке власть всегда будет в руках угнетателей.
— Понимаю.
— А мы говорим: не демократическая республика, а диктатура пролетариата, то есть власть советов. Мы стоим за власть трудящихся против помещиков и капиталистов. Стоим за такую власть, которая отберет у помещиков землю, у капиталистов — фабрики.
— Понял. Тогда зачем вы их не выгоните, а вместе сидите?
— Здесь совет. В совете есть фракции разных партий. Но дело не в этом, их-то выгнать можно без труда. Это пустяк, дело не в них. Нужно свергнуть Временное правительство, так как этот лозунг — «Да здравствует демократическая республика» — есть основа теперешнего строя. Не свергнув Временного правительства, мы не сумеем опрокинуть этот лозунг. Ну, пойдемте сюда.
На Калужской площади в штабе Красной гвардии было переполнено солдатами и рабочими. Щеткин сразу попал в родную обстановку. Начальник штаба, человек с ног до головы военный, расспросил Щеткина, тут же назначал его командиром сводного районного отряда и приказал действовать.
«Дело серьезное», — решил про себя Щеткин, ознакомившись с положением дел.
— Воевать надо по правилам. Нужно оружие достать, — сказал он начальнику штаба.
— Оружие всегда в нашем распоряжении. Весь кремлевский арсенал, — отвечал тот ему.
— Так надо брать.
— Спешить нечего. Нужно с толком.
— Как, нечего, чудаки вы, ребята! Воевать нужно по правилам. А что, если керенщики спохватятся и займут арсенал?
— Не отрежут, — там наши ребята.
Щеткин покрутил головой.
Вбежал солдат, взволнованным голосом крикнул:
— Приказ Керенского слышали?
— Нет, а что там?
— Закрывают большевистские газеты.
— Вот тебе и свобода слова. Ну, погодите же, будет наша власть, — закроем и мы.
— Арестовали большевиков в Питере. Ленин и Зиновьев скрываются. Вот она, контрреволюция!
— Братцы, да чего же ждать будем еще?
Снова вбежал запыхавшийся солдат.
— Товарищи! Буржуазия наступает, а мы ждем.
— В чем дело?
— Наш третий полк хотят убрать из Москвы и заменить казачьим полком.
— Да что ты говоришь?
— Ну!
— Не вышло у них. Мы не уйдем. Но действовать нужно. Так они скоро свяжут нас по рукам и ногам.
— А слышали, крестьяне-то уже землю отбирают. Помещики бегут. Чего ждем-то?
— Советы наши и в Москве и в Питере, — самый раз власть брать.
— Да, но только…
— Я был на этом демократическом совещании. Присутствовали представители советов со всей России. Хотя и меньшинство голосовало за нас, зато какое меньшинство, почти половина, да все представители настоящих советов всей России. Вся Россия за нами.
— Не спешите, товарищи, не волнуйтесь. Все будет, как следует. Порядочек нужен, порядочек.
Щеткин внимательно слушал все эти разговоры и неодобрительно покачивал головой:
— Оружием не запаслись, нельзя так.
Еще утром Сергеев распрощался с Тамарой Антоновной. Сдав поезд, он, с ощущением бодрости, с сознанием полной независимости, вместе с полковником Филимоновым, переодетым в штатский костюм, прибыл к зданию английского консульства.
В приемной секретарь попросил их обождать.
— Пакет не потеряли? — тревожно спросил Филимонов, когда они остались одни.
— Со мной, господин полковник.
— Слушайте, Сергеев. Мне нужно будет кое-кого повидать в Москве.
— И мне тоже.
— Вот и отлично, давайте условимся через недельку встретиться здесь же.
— Хорошо.
В приемную вышел секретарь и ломаным языком сказал:
— Вас просят.
Сергеев вслед за Филимоновым вошел в комнату.
— Чем могу служить, господа? — спросил их бритый челочек в сером смокинге.
— Имеем секретные пакеты.
— Прошу.
Посетители достали пакеты и передали их консулу.
— Прошу присесть. Я ознакомлюсь.
Офицеры уселись на диване. Консул читал и недовольно морщил брови.
— Безобразие, господа, — наконец сказал он. — Приближается анархия. Мы, искренние доброжелатели России, сердечно скорбим о крушении столь славной и мощной, некогда дружественной нам державы.
— Не все еще потеряно, господин консул, — подобострастно заявил Филимонов.
— Конечно. Я не то говорю. Но жаль, очень жаль.
— Россия будет могущественной империей — это временная болезнь, господин консул.
— Но русские прекратили воину. Они не хотят воевать. Ужас! Власть не может заставить народ воевать.
— Господин консул… обстоятельства…
— Видите ли, друзья, печально то, что обнажается кавказский фронт. Ведь немцы не отказались от своего плана, гибельного для союзников. Они не оставляют поползновений продвинуться в глубь Азии. Их первый план Берлин — Багдад, правда, лопнул, так сказать. Теперь они выдвигают новый, не менее злокозненный план: Берлин — Баку — Бухара. Мы с этим не можем примириться, не можем допустить этого ни в коем случае. Но, к сожалению, славные в прошлом русские войска стали революционными. А издавна известно, что революционеры способны убивать, а не способны воевать.
— Ха-ха-ха, — засмеялись офицеры, — верно, господин консул.
— Конечно. Мне из Тифлиса пишут, что можно реорганизоваться — создать твердые военные единицы, организовать русские, грузинские, армянские боевые части и таким образом восстановить кавказский фронт против турко-германцев. Но это утопия. Сэр Дрек не додумал предложения до конца.
— Но почему же?
— Потому что везде большевики… комитеты. Эта ужасно — бедная Россия!..
Консул помолчал, закурил сигару, встал и, неравно прогуливаясь, продолжал говорить:
— У нас был план… хороший… Мы хотели действовать главным образом против панисламистов. Большевики на вторую очередь. Нам нужно было разъединить бакинских татар с энзелийскими джангалийцами, так как в противном случае на границе Индии создается враждебная нам антибританская организация, которую немцы поддержат деньгами и офицерами. У нас был и тифлисский план сближения христианских народностей: грузин, армян и изоляция татар-магометан. Но мы ошиблись. Не уничтожив большевиков, мы благополучия не достигнем. Немцы имеют турок. Турки — Кучук-хана. А мы — никого. Тяжелые вести привезли, господа.
— Господин консул, — торжественно заявил полковник, приподнимаясь с дивана и, как для клятвы, вытянув правую руку… — Мы, русские патриоты, убеждены, что эту трудную минуту Россия скоро оставит позади. Все будет преодолено, если наши доблестные союзники не отвернутся от нас и окажут нам всемерную поддержку.
— Конечно, конечно, господа. Я от чистого сердца одобряю план полковника Преображенского. Восхитительный план. Именно следует быть готовым ко всему и создавать твердые базы в стране. Я также доволен поручиком Сергеевым, доблестно выполнявшим свою миссию. Именно так должен поступать истиннорусский офицер. Я благодарю вас, полковник Филимонов, от имени английского королевского правительства за доставку крайне важных секретных документов. Все эти военные дислокации, планы, схемы, — все пригодится нам со временем. Благодарю вас, господа.
Посетители встали и поклонились.
— Да. Нужно вести напряженную организационную работу, ибо сам русский народ должен вывести себя из настоящего бесславного положения.
— Но для этого русскому народу нужна ваша помощь, господин консул, — снова сказал Филимонов.
— Конечно. Разумеется. Мне пишут из миссии, что вам выплачены известные суммы. Конечно, вы получите еще. У русского и английского народов так много общего. Мы должны помогать друг другу в беде.
— Сразу вижу в вашем лице, господин консул, весь цвет английского джентльменства, — воскликнул полковник.
— Главное, боритесь, господа, с большевиками. Эта опасность — очень серьезная. Большевики думают насильно завладеть Россией. Мы их, конечно, не признаем. Будем вести с ними борьбу, но на плечи русских патриотов ложатся величайшие, ответственнейшие задачи спасения своей родины.
— Будем стараться, господин консул, — ответили в один голос офицеры.
— И, главное, работайте на юге, на Кубани, Тереке, на Дону, на Украине. Работайте напряженно, доносите нам обо всем. Мы, как ваши искренние друзья, должны быть отлично информированы. Мы ассигновали вам на дело спасения России сто тысяч фунтов стерлингов. Думаем, что пока достаточно.
Консул позвонил. Когда вошел его секретарь, он сказал:
— Господам офицерам Сергееву и Филимонову предназначено по тысяче фунтов. Прошу выдать из особого фонда. Под личные расписки. Вас это не смущает, господа?
— О нет, нисколько.
— Тогда можете получить. А я вас всегда буду рад видеть.
Сергеев заехал в отдел комитета российской конституционно-демократической партии. Не заставляя дожидаться, его тут же провели в кабинет ответственного руководителя отдела ЦК Тошнякова, седоусого, сизоголового, благообразного человека.
— Садитесь, — предложил Тошняков. — Вы из Закавказского комитета?
— Так точно. Вот письмо к вам и секретные документы.
— Так-с… Присядьте.
Тошняков вооружился пенсне в золотой оправе и принялся внимательно читать письмо Преображенского.
— Так и должно было быть, — воскликнул он, когда окончил чтение. — Предатели развернули работу. Гибнет Россия. Не видать нам Дарданелл с великим христианским городом Конста… то есть Византией. Все погибло. Зараза большевизма, выращенная на немецкие деньги, с каждым днем ширится. Рабочие уже не хотят голосовать за военный заем, разгорается гражданская война. От Галиции Восточной отказываемся. Что делать? Все потеряно.
Сергеев молча смотрел на него, соображая, что бы сказать в утешение этому взволнованному и растерянному человеку.
— Власть мы так не удержим. Боже мой! А вы были в английском консульстве?
— Точно так.
— Только наши дорогие союзники остаются верны нам. Они вам дали денег? Хорошо. Мы краснеем за Россию. Кстати, отчислите в кассу ЦК рублей пятьсот. Какой ужас. России закружили голову социалистическими бреднями. Она думает, что беременна коммунизмом. Но какая глупость! Роды будут самые обыкновенные, хотя и мучительные. А родится все-таки русский капитализм. Вы скоро уезжаете из Москвы?
— Через недельку, господин Тошняков.
— Нет, мы вас задержим. Уезжать сейчас из Москвы — преступление. Я напишу записку в центр обороны Москвы. Вы будете нужны там. Или лучше — поедемте туда вместе, я вас, кстати, познакомлю. Как раз делает доклад полковник Перепелкин, голова и наш диктатор. Вы не возражаете?
— Слушаю-с.
Автомобиль, мягко покачиваясь, въехал в ворота Кремля.
— Сюда, направо, — кричал Тошняков шоферу. — Вот здесь. Подождите нас.
По лестнице, устланной ковром, они вбежали в штаб комендатуры.
— Сюда, направо.
Тошняков постучался в дверь. К ним навстречу вышел высокий офицер в бакенбардах.
— Прошу, — сказал он, — только вас дожидаемся, господин Тошняков. А это кто с вами?
— Делегат с кавказского фронта, — поручик Сергеев. Вполне наш. Он член партии.
В комнате, богато убранной коврами, цветами, статуэтками, картинами, мягкой мебелью, находилось около десятка офицеров и двое штатских.
— Открываем заседание. Хотя оно и неофициальное, но, тем не менее… — сказал офицер в бакенбардах. — Нам сделает сообщение господин полковник Перепелкин. Прошу.
С кресла поднялся офицер с седеющей головой и начал говорить:
— Большевики ведут усиленную подготовку к вооруженному восстанию. Кремлевский арсенал ненадежен. Были случаи расхищения оружия. Юнкера и казаки приведены в полную боевую готовность. Третий полк неблагонадежен, большевистски настроен. Убрать его пока не удалось, но нужно во чтобы то ни стало удалить из Москвы. Наши союзники-меньшевики и эсеры — не пользуются никаким авторитетом в рабочих и крестьянских кругах. Нужно надеяться только на себя. Мы просим командование казачьего полка перебросить казаков в Москву. На фронтах неблагополучно. Война не ведется. Солдаты братаются. Везде засилье большевистских комитетов. В Петербурге царство большевиков. Положение крайне трудное, нужно быть готовыми ко всему. Господа, штаб обороны просит у вас, представителей прогрессивных слоев населения, абсолютной поддержки.
— Ваши планы, полковник? — спросил человек в серой визитке с тройным подбородком.
— План очень прост. Мы его выполняем. Город разбит на участки. Каждой надежной воинской части даны оперативные задания. Юнкерам поручена сугубая охрана арсенала. Вновь отдан исторический приказ — патронов не жалеть. Драться до последнего. Вот все планы. Кроме того, мы используем Викжель, настроенный против большевиков. Это нам нужно, чтобы забастовали все дорога в случае нашего поражения.
— А ударники?
— Ударные батальоны высланы все на фронт. Есть ударницы. Но лучше всех их распустить по домам. Только деморализуют своих.
Поднялся тучный человек во фраке. Повелительно качнув рукой, он начал говорить.
— Господа, мы стоим на пороге анархии. Мы, промышленники, терпим одно поражение за другим. Указом совета везде вводится восьмичасовой рабочий день, для нас совершенно разорительный. Мы грозим локаутом, а они, эти негодяи, выдвинули рабочий контроль над нашим кровным производством и фактически сами хозяйничают. Наш авторитет совершенно пал. Просто кошмар какой-то. Подумайте только: совет грозил Гужону реквизицией предприятия. Мы не в праве уволить смутьянов, за них заступается этот собачий совет. Что делать? У нас нет твердой власти, на которую мы могли бы опереться. Это же невозможно. Мы понимаем, что командованию трудно. И понимая это, мы идем на всемерную поддержку. Наш биржевой комитет отпускает вам миллион рублей на дело установления порядка. Господа, нужно действовать. Действуйте решительно, полковник.
— Да, да, решительно, — поддержал промышленника Тошняков. — Вам обеспечена поддержка всего культурного общества. Симпатии всей интеллигенции на вашей стороне. Со своей стороны, мы кадеты, приложим всемерные усилия, чтобы в этой борьбе победили вы.
— В английском и французском консульствах были?
— Послы дружественных держав, кроме денег, пока ничем помочь не могут. Но в случае нужды они обещают десант. Большевики ведь ни с кем не считаются, а послы боятся, как бы они не опубликовали секретные договоры держав.
— А где договоры?
— В Петербурге.
— Погибла Россия. Не видать Дарданелл. Кошмар.
— Ужасно, но будем действовать. Кстати, господа, запишите наши телефоны. В случае опасности нужно собраться вместе. Место сбора — дума или Кремль.
После заседания Сергеев подошел к Перепелкину.
— Я в вашем распоряжении, господин полковник. Чем могу быть полезен?
— Очень кстати, поручик. Мне вас аттестовал Тошняков. Дело в том, что один из наших адъютантов неожиданно захворал. Замените пока его.
В это же время заседал партийный актив Москвы. Щеткин, имея в кармане новый партийный билет, сидел в одном из первых рядов цирка. Огромное помещение было переполнено народом. Настроение у всех было напряженное.
С трибуны зачитывали письмо Ленина Петербургскому и Московскому комитетам партии. Щеткин напряженно слушал.
— «Ждать съезда советов — ребяческая игра в формальность, позорная игра в формальность», — громко читал человек с трибуны. — «Если нельзя взять власть без восстания, надо итти на восстание тотчас».
Голос чтеца звенел и нарастал:
«Очень может быть, что именно теперь можно взять власть без восстания, например, если бы Московский совет сразу, тотчас взял власть и объявил себя (вместе с Питерским советом) правительством, в Москве победа обеспечена, и воевать некому».
Поднялся небольшой шумок. Щеткин пропустил несколько фраз. Но потом зал снова стих, и стало слышно чтение.
«Не обязательно «начать» с Питера. Если Москва «начнет» бескровно, ее поддержат наверняка: 1) армия на фронте сочувствием, 2) крестьяне везде, 3) флот и финские войска идут на Питер».
Чтение письма закончили. Развернулись горячие прения.
— Нужно организовать вооруженную демонстрацию, — говорили одни.
— Нет, необходима декретная кампания, — отстаивали другие.
— Декретная кампания, — говорил с трибуны человек в синих очках, — есть по сути дела наиболее безболезненный и верный путь захвата власти в Москве. Нужно провести наши мероприятия через совет и затем, действовать дальше.
— Преждевременно брать власть! — горячо кричал третьи. — Меньшевики еще сильны. Они пользуются авторитетом в рабочей среде. Левые эсеры — в крестьянстве. С ними нужно считаться. Все-таки бывшие революционеры. Если и возьмем, то не удержим власть.
Прения закончились. Актив принял предложение декретировать совет единственной властью через совет же.
Щеткин сидел, до боли сжимал брови, напряженно слушал, но многого не понимал. Но всем своим существом он стоял за немедленный переворот. В конце заседания он подошел к Друю и спросил:
— Зачем время зря тратим? Правильно Ленин говорит. Нужно брать власть. Мы спим, а противник готовится.
— Наверно, нужно так, если ждут, — вместо Друя ответил Стрельцов. — На пленуме совета победа все равно будет на нашей стороне.
Над гордом навис пасмурный октябрьский вечер.
Щеткин и Друй шли вверх по Тверской к совету. По обеим сторонам улицы сияли окна магазинов. На панелях сновали толпы народа. Масса офицеров и чиновников двумя потоками лилась вверх и вниз.
— Ишь, сколько золотопогонников понаехало. Точно воронье на падаль, — недовольно сказал Друй. — Прямо тошно.
— Чего ждут наши? — не менее недовольным голосом заявил Щеткин, — чем, дальше, тем труднее будет власть брать.
Навстречу им шел Стрельцов. Его широкое, приплюснутое лицо расплывалось в улыбке. Еще не подойдя к ним, он крикнул на всю улицу.
— Ура, товарищи, наша взяла!
Друзья остановились возле панели на мостовой.
— Вчера, утром, — скороговоркой начал Стрельцов, — было заседание Московского комитета партии. Избрали боевую пятерку на все время вооруженной борьбы. Наметили состав военно-революционного комитета. Вечером на общегородской партийной конференции приняли все, утвердили пятерку и состав военно-революционного комитета. И как, брат, все дружно. Настроение боевое. Все, как один. А сегодня… Только закончился пленум совета. Наша победа. За захват и провозглашение советской власти, за свержение Временного правительства голосовали триста с лишним человек, а против всего двести семь. Да все меньшевики и эсеры.
— Бунтовали?
— Нет, не особенно. Мы речей не говорили. Не к чему ведь. Предателей не переубедишь.
— А они как себя держали?
— Да пороли разную ерунду. «Путь к захвату власти, — кричат, — изолирует пролетариат», и поэтому, во имя спасения революции и рабочего дела, меньшевики будут добиваться немедленных перевыборов всех членов советов.
— Ха-ха-ха. Ишь ты, спасители революции. Поздно спохватились, шкуры барабанные. Ха-ха-ха, будут добиваться. Какие дураки за ними пойдут!
— Восстание началось, да здравствует наша пролетарская революция! — снова громко крикнул Стрельцов.
В эту минуту возле них по панели не спеша проходили два офицера, один — в погонах штабс-капитана, другой — генерал-лейтенанта. Офицеры остановились неподалеку от них.
— Поди-ка сюда, братец, — грозно сказал генерал, подзывая пальцем Щеткина. Щеткин подошел. За ним придвинулись Друй и Стрельцов.
— Ты что тут орешь на мостовой? — строго спросил генерал. — Почему не по форме одет? Почему не застегнуты пуговицы на воротнике?
— Я в отпуску, господин генерал.
— В отпуску?! Да как ты смеешь так стоять передо мной? Встать смирно! Во фронт!
Щеткин смутился.
— Какой части? — спрашивал генерал, гневно размахивая руками. — Пять нарядов вне очереди. Как твоя фамилия?
Друй, красный от гнева, оттолкнув в сторону Щеткина, подошел вплотную к опешившему генералу и громко крикнул:
— Чего тычешь? Какое имеешь право?
— Ах ты, негодяй? Грубиянить? Я покажу вам, как грубиянить. Позор! А еще форму русского флота носишь. Да знаешь ты, перед кем стоишь?
— Знаю. Перед золотопогонной шкурой. Снимай погоны!
Вокруг спорщиков образовалась большая толпа зрителей.
— Снимай погоны! — продолжал кричать Друй.
— Да как ты смеешь, собака!
— Не собака, а гражданин. А вот ты — собака, если по-человечески не понимаешь. Не хочешь снимать погоны, — так я сниму!
Друй быстро сорвал правый погон с плеча генерала.
— А, ты так, негодяй!
В руках генерала сверкнул сталью револьвер. Прозвучал выстрел. Но пуля попала не в Друя, а в длинного солдата-сапера, стоявшего зрителем, и убила его наповал.
— Долой контрреволюцию!
— Офицеры солдат бьют!
— Ишь ты, сволочь золотопогонная!
— Ребята, бей офицеров! Долой погоны! — раздались громовые выкрики.
— Господа… господа… Нельзя же так… Не тяни меня за руку… что за свинство!
— Чего там, бей его!
— Солдата убить — тебе семечки!
— Господа… Городовой, то есть милиционер!
— Городовой на том свете ждет тебя, сукин сын!
— Господ нет… Все — товарищи.
— Прошло ваше время царствовать!
— Господа, — не унимался генерал. — Это невозможно. Это же бунт.
— Так точно, — утвердительно крикнул из толпы чей-то звонкий голос. — Бунт как есть! Бейте его, братцы!
Толпа, в большинстве своем состоявшая из солдат, набросилась на генерала, и быстро прикончила его. Кое-кто из офицеров, находившихся здесь, поснимали с себя погоны и быстро разбежались в разные стороны.
— Так тебе и надо, — прорычал Друй, когда все уже было кончено. — Так и надо, царская собака. Все старый режим. Пуговицы. Погодите, это еще начало. Нет, не поеду я в Питер, а останусь в Москве. Тут порохом пахнет.
Под вечер Щеткин в сопровождении Друя зашли в штаб рабочей гвардии. Кроме солдат и вооруженных рабочих, в комнаты забегали студенты, подростки, что-то кричали, размахивали руками и бесследно скрывались.
Делегаты рабочих дружин настойчиво требовали оружия.
Щеткин до хрипоты в горле поддерживал эти требования. Но штаб гвардии приказывал ждать.
— Что будем делать, товарищи, когда от военно-революционного комитета нет указаний. Но мы меры принимаем. Оружие получите или завтра или сегодня в ночь.
— Какие там указания. Нечего ждать. Бери оружие сейчас же.
— Без боя не сдадутся.
— Подождем, товарищи. Не следует бить напролом. Наши возбудили ходатайство перед командующим войсками о вооружении рабочих для охраны революционного порядка.
— Так и поверят. Нашли дураков.
— Не волнуйтесь, товарищи.
— Да что мы, восстание делаем, или что? Чего ждать?
Щеткин слушал, слушал, потом ожесточенно плюнул на пол и побежал к выходу. Друй, как тень, последовал за ним.
— Вот недотепы! Восстали, а у врага же просят оружие, — говорил на ходу Друй.
— Непонятно. У меня в отряде на четыреста человек всего три винтовки и два револьвера.
Помещение отряда гвардии в заводском общежитии было переполнено людьми. Шумели и горячились рабочие.
— Оружия не дают. Тоже вояки.
— Если восставать, так нужно по-серьезному.
— Товарищи, — успокаивал рабочих Щеткин. — Оружие все равно будет. Намечено отпустить на район по десять тысяч штук винтовок, по сто тысяч патронов и по тысяче бомб. Погодите, все будет.
— Откуда будет?
— Чего годить!
Подошел помощник Щеткина по отряду, рабочий Иваницкий.
— Э, брат! Раздули мы кадило. Рабочие уже администрацию не слушают. Управление приказывает нам одно, а мы себе делаем другое, что на пользу. Сначала директор кричать было начал: «Уволю, рассчитаю», а потом, когда мы главного инженера на тачке вывезли за ворота, приумолк, голубчик. Теперь у нас завком — администрация. Вчера квартирную плату с рабочих отменили. А сегодня днем наш контроль везде. Директор приказал вывезти куда-то товары со складов, а мы отменили. Вот какие штуки!
— А как рабочие?
— Все ждут боя. Всем уже растолковали, что восстание необходимо и неизбежно. Только плохо — оружия нет.
Подбежал взволнованный Друй. Его матроска съехала на затылок и грозила свалиться на пол.
— Только что звонил по телефону в коллегию штаба гвардии.
— Ну и что же?
— Приступают к действию, черти. Да поздно. Оказывается, днем еще вызвали грузовики и послали за оружием в кремлевский арсенал.
— Привезли оружие?
— Как бы не так. Грузовики с нарядом поехали в Кремль…
— И что?
— Оказывается, не тут-то было. Еще ночью Кремль был занят юнкерами. Наших сняли с машин, хотели арестовать, но отпустили. А машины отправили в гараж.
— Провалилось.
— Вон какие вояки!
Слова матроса слушал не только Щеткин, но и десятки рабочих. Наступило тягостное молчание.
— Эх, не удалось, — сквозь зубы процедил Иваницкий.
— А без оружия, что сделаем?
— Все согласовывали… Соглашатели.
— Стой, ребята. Нечего ныть, — бодро сказал Щеткин. Мы сами все устроим. Они начали с нами войну. Хорошо, и мы не будем дураками. Начнем разоружать офицеров. Для этого у нас сил хватит. Ты, Друй, ступай в ревком и там с ребятами принимай оружие, а я сейчас созвонюсь с третьим полком, чтобы помещение для арестованных отвели. Будем разоружать и арестовывать офицеров. И солдаты и мы вышлем патрули. А вы, товарищи, как только вооружитесь, тоже валяйте в патрули, арестовывайте офицеров — и в ревком.
— Молодец!
— Это правильно.
— Вот это по-нашему, по-рабочему.
— Так бы давно. Ай да командир наш!
Всю ночь и следующий день у Друя было забот по горло. То и дело в комнату, где он сидел, входили вооруженные патрули рабочей гвардия и солдаты. Они приводили с собой арестованных напуганных офицеров всех родов оружия, не брезгуя военными врачами, интендантами и отставными генералами. И старые и молодые, проживающие в Москве и прибывшие с фронта, от генерала до прапорщика, все перебывали у Друя.
По временам появлялся Щеткин.
— Война идет, — радостно говорил Друй. — Уже две сотни револьверов, гора патронов и сабель.
— Идут дела, говоришь! — радовался не меньше его Щеткин. Лицо его, суровое, едкое, вплоть до рыжей колючей щетины, покрывавшей подбородок и щеки, казалось, светилось счастьем.
Офицеров разоружали…
— Фамилия?
— Добрынин.
— Звать?
— Вениамин Станиславович.
— Сдавай оружие!
— Но, господа…
— Господ нету!
— Но, товарищи. Я же с фронта, Ведь это позор. Мы…
— Ну, что ж. Сдашь оружие и поезжай себе на фронт. Там оружия много.
— Но, господа, это же невыносимо. Я протестую. Армия будет…
— Арестовать! Ведите его в полк.
— Следующий.
Члены ревкома, присутствовавшие здесь же, проявляли по отношению к арестованным терпимость и великодушие, сильно претившие матросу. Под их воздействием Друй вынуждался иногда отпускать офицеров на честное слово.
— Ведь он же доказал нам, что находится в Москве временно. Обещает не бороться против нас. Чего еще нам нужно. Отпустим.
Друй и Щеткин хмурились. Но рабочие и солдатские патрули понимали без слов их негодование. Они не желали этого великодушия, особенно по отношению старших офицеров. Частенько вбегали в помещение то рабочий патруль, то солдаты и, запыхавшись, говорили:
— Товарищ ревком… Вели мы полковника в казармы… А он давай ругаться и грозить… Ну, мы его того… Пристрелили.
— Бежал, что ли? — помогал им Друй.
— Нет, не бежал, но собирался.
— Ну, ничего… Следующий.
Офицеры битком набились в небольшой, уютно обставленный мягкой мебелью кабинет. Говорили наперебой.
— Господа… положение катастрофическое. Москва уже восстала. Это кошмар.
— Офицера расстреляли прямо на улице. Нас разоружают.
— За что расстреляли?
— За то, что он требовал от солдата дисциплины.
— Господин полковник, это невозможно!
— Нужно начать военные действия, пока не поздно.
— Вызовите казаков. Затребуйте поддержку с фронта.
— Полковник Перепелкин, юнкера и казаки ждут вашего приказания.
— Из Петербурга ужасные вести. Ждать дальше нельзя.
Офицеры суматошно бегали по кабинету, толкая друг друга, задевая мягкую мебель, сворачивая сапогами ковры.
В кабинете горела электрическая люстра. Под большим стенным портретом Керенского сидел полковник Перепелкин. Он нервно пожимал плечами.
— Господа, да успокойтесь же. Мы принимаем все возможные меры. Восстание будет жесточайшим образом подавлено. Все стратегические пункты города в наших руках. Вызван казачий полк.
— Этого мало. Нужно лишить чернь хлеба. Нужно костлявой рукой голода придушить революцию, — крикнул полковник Филимонов. — Нужно голодом взять их.
— Дума не в наших руках. Как взять? Думы в руках большевиков. Невозможно что-нибудь предпринять. И в советах, и в думах, и в Московской, и в районных, — всюду большинство этих проклятых большевиков. Они объединили работу. Подчинили хозяйственную деятельность думы совету. Совет — политический хозяин Москвы.
— И Петербурга — раздраженно добавил Филимонов.
— Да, и Петербурга… Они проводят свою диктатуру в области продовольствия, в квартирном вопросе. Господа, они отменили квартирную плату с рабочих. Поймите, это же социализм.
— Ну, а наши союзники?
— Кто такие?
— Кадеты, эсеры и меньшевики.
— Э! — Перепелкин махнул рукой. — Разве они на что-нибудь способны? Болтуны. Только путаются между ног.
— Но они предлагали выделить из ведения совета вопросы городского хозяйства.
— Сорвалось. Большевики не глупы. Эго предложение, разумеется, отвергли. За нами, в сущности, никто не идет.
— Неужели же мы одни?
— Ну, не одни, но нас меньшинство. Вот еще Викжель, спасибо, поддерживает.
— Скажите, половник, приняты ли меры к охране арсенала? Ведь это ужасно, если оружием завладеет чернь.
— Меры приняты. Недостаток оружия — их слабость. Кремлевский арсенал в наших руках. Они запоздали.
— Слышите, стрельба идет. Целый бой. Это же невозможно.
— Ну, а как военно-революционный комитет, все еще ходатайствует?
— Наше счастье, что военно-революционный комитет — это сборище уголовных преступников — выжидает, как видно, трусит, и ведет переговоры.
— Нужно немедленно предъявить им ультиматум. Или — или. Пока у них мало оружия.
— Ультиматум готов. Завтра вводится военное положение. Вот послушайте текст.
Полковник взял со стола бумагу и начал читать ее:
С сегодняшнего дня командующий войсками Московского военного округа, согласно постановлению комитета общественной безопасности, объявляет Москву на военном положении. Все попытки соглашения с большевистским военно-революционным комитетом, которые делал комитет общественной безопасности, ни к чему не привели.
Несмотря на все уверения, он не вывел из Кремля отказывающуюся повиноваться воинскую часть, и было допущено самое широкое расхищение оружия, пулеметов и снарядов из разных мест и снабжение ими большевистских организаций.
В городе идет усиленная погромная агитация. Захватываются комиссариаты, типографии, гаражи; расхищаются склады с оружием. Все это ведет к усилению анархии и произвола в Москве, и комитет общественной безопасности, сознавая всю тяжесть лежащей на нем ответственности, санкционировал в Москве и Московском округе военное положение.
— Но Кремль занят? — спросил Филимонов.
— Да. Но нам нужно известить именно таким образом, потому что мы выжидаем ответа от командования казачьего полка. У нас, правда, есть твердая уверенность, что казаки будут с нами. Но очертя голову мы действовать не намерены. У нас заготовлено и другое воззвание. Мы его опубликуем, как только получим сведения о благоприятных результатах переговоров с казачьим полком. Если желаете, я его прочитаю вам.
— Просим.
— Вот оно.
Перепелкин взял со стола другую бумажку и, откашлявшись, прочитал ее:
Кремль занят. Главное сопротивление сломлено, но в Москве еще продолжается уличная борьба. Дабы, с одной стороны, избежать ненужных жертв и чтобы, с другой, не стеснять выполнения всех боевых задач, по праву, принадлежащему мне на основании военного положении, запрещаю всякие сборища и всякий выход на улицу без пропусков домовых комитетов.
Все граждане приглашаются немедленно уведомить меня по телефону о всех домах, где в окнах или на крышах засели вооруженные люди. Предупреждаю, что в ответ на выстрелы из домов последует немедленный пулеметный и артиллерийский обстрел их. Обращаюсь к чувству сознательности граждан помочь избежать всех лишних жертв.
— Вот как выяснится положение, мы немедленно предъявим ультиматум и беспощадно раздавим смутьянов. Кстати, я забыл сказать еще, что церковный собор, заседающий сейчас в Москве, целиком на нашей стороне. Митрополит Тихон обещает всяческое содействие церкви.
Сергеев сидел в углу кабинета в мягком кресле, слушал, как за окном разгоралась стрельба, и волновался.
— Чорт знает что. — Поручик вскочил, точно на пружинах. — Господа, мы в осажденной крепости. Кажется, все выяснено. Наше место не здесь, а там, где стреляют. Нужно ускорить события. Довольно совещаться.
— Успокойтесь, господин поручик. Не будем учить друг друга, — мягко остановил его Перепелкин. — Поверьте, командование знает обстановку и принимает верное решение. Это вам, как моему адъютанту, должно быть хорошо известно. Странно, что вы волнуетесь. Перестрелка пустяшная. Это забавляются юнкера.
— Я не могу быть здесь спокоен, когда там идет бой.
— Говорит фронтовая струнка. Мне нравится ваш задор. Возьмите машину и поезжайте проверить заставы.
— Слушаю-с, господин полковник.
Лил дождь.
Мягко мчался автомобиль по мокрым улицам. Колеса, попадая в лужи воды, разбрасывали вокруг фонтаны брызг. Город, казалось, спал.
…Страстная площадь. Задумчивый чугунный Пушкин смотрит на ветхие стены и колокольни Страстного монастыря. Кругом снуют вооруженные фигуры. Вверх по Тверской слышна перестрелка.
— Пароль?
— Отзыв?
…Господин адъютант во вверенной мне заставе налицо сорок пять штыков, два пулемета… за время дежурства трое убиты, пятеро ранено, противник совершает налеты со стороны Садовой. В остальном происшествий не случилось.
— Дзинь! — с треском разлетелось стекло в дверцах автомобиля.
— Пошел…
…Каменный мост. Мутная Москва-река точно покрыта маслом и тускло отражает светлые пятна фонарей набережной. Величественный храм Спасителя, будто бы важный сановник, с презрением смотрит на Замоскворечье.
Льет дождь. Кругом лужи.
— Пароль?
— Отзыв…
— В заставе тридцать штыков, один пулемет… убитых пятеро, ранен офицер… Не случилось…
— Пошел… Быстрее, шофер.
…Кремль. Дрожит старый зубцами стен своих. Грустно, точно заупокойную, отзванивает колокол: Дом… дом… дом! Нахмурились темные Торговые ряды. Застыл Василий Блаженный в скоморошьих нарядах колоколен и башен. Грязным пятном чернеет Лобное место. Машет железной рукой Минин. Задумался Пожарский. Всюду ходят дозоры, разъезжают конные патрули. На всех углах заставы.
— Отзыв.
— Господин адъютант… тридцать штыков… восемь убитых, четверо ранено, прикомандировано сто сабель.
…Происшествий не случилось.
…У Сухаревой башни автомобиль попал под обстрел. Звонко цокали пули о кузов и стены машины. Автомобиль окружили пять темных фигур. Сквозь шум дождя и стук мотора слышны крики.
…Офицер!
— Так и есть.
— Вылезай, как арестованный.
— Нет, пока не арестованный. Получайте, бунтовщики! Сергеев в упор стреляет сразу из двух браунингов. Темные люди хотят бежать, но, сраженные, падают на землю.
— Работает машина? Пошел, шофер. Гони во весь дух.
…Господин полковник! В заставах все благополучно. Есть, правда, убитые, но…
— Послушайте, поручик. Где вы потеряли один погон?
— Он сорвал пулей. Проклятые, — проскрипел зубами Сергеев. — Все-таки сорвали.
— Не беда, скоро вы наденете новые с двумя просветами.
— Благодарю.
— Кстати, по телефону вас спрашивала дама. 00-6-02.
— Ага. Центральная. Дайте… Тамара Антоновна? Вы еще не уехали разве? В гостинице Люкс? Приду. Вам страшно? Стреляют, ха-ха! Пустяки. Там сильная застава, не беспокойтесь. Прощайте, моя любимая. Спешу, спешу.
— Разрешите, господни полковник?
— Конечно, что за разговоры. Целуйте вашу даму за меня.
— Пей, Витенька, милый мой. Какой ужас! Они бунтуют, эти воры и разбойники.
— Конечно! Но этот бунт им дорого обойдется.
— Неужели всех расстреляете?
— До одного. Сегодня я пятерых собственноручно застрелил.
— Вы мой герой, Витенька. Такой бесстрашный. Но не делайте мне больно.
— Простите… Я знаю этих хамов. Целые годы был вместе с ними в окопах. Ужасно темны, злы и невежественны. Их только плетью да свинцом учить.
— Да, да. Ешьте, пейте, мой хороший.
Сергеев сидел у стола, заставленного закусками, бутылками вина, конфетами и цветами. Мягкий электрический свет струился сквозь зеленый абажур настольной лампы. Правой рукой поручик держал бокал с вином, а левой непринужденно ласкал полное тело своей соседки.
— Вы скоро из Москвы, Тамарочка?
— Дня через три. Как успокоится, выеду. Сейчас опасно. У нас в имении, говорят, разгром.
— Вы бы вернулись назад, к мужу.
— А ты бы хотел?
— Только во имя вашего благополучия.
— Какой ты забавный, Витя. И почему ты меня называешь на вы? Но не шали. Пусти… Нехорошо. Ведь больно мне. Потом.
— Тамарочка, вот выпей. Я произнесу тост за скорую победу, за уничтожение всей черни, всех бунтовщиков.
— И за нашу любовь.
— Ха-ха-ха, — смеялся захмелевший Сергеев. — И за нашу любовь. Любовь и кровь. В этом созвучии много внутреннего смысла. Но как я вырос. Как ненавижу я…
— Пей, Витенька.
Утром на мгновение прояснилась погода. Разорвав серую завесу туч, выглянуло багровое солнце и тут же скрылось.
Москва жила по-старому, как будто бы в ней ничего не происходило. По панели и улицам сновал народ, гремели мостовые стуком копыт, лязгом, гуденьем трамваев. Сердито брюзжали быстрые автомобили. Возле иных магазинов шла бойкая торговля. У продуктовых кооперативных лавок стояли бесконечные хвосты. И только конные да пешие вооруженные патрули солдат, рабоче-гвардейцев и юнкеров, точно прогуливаясь, не спеша расхаживали у перекрестков и правительственных зданий, да кое-где из прикрытий настороженно выглядывали одноглазые пулеметы.
В помещении совета все шло по-старому. В обычный утренний час уполномоченные от комитетов меньшевиков, эсеров и объединенцев занимали свои комнаты, и, как всегда, принимались вести свои организационные дела и торговлю партийной литературой.
Друй, который все время находился здесь, возмущался и говорил:
— Ведь это же глупо. Мы с ними враги. Они ведут работу против нас. Мы объявили восстание, а, эти девицы на старом законном основании, как представители партии, занимают места в ревкоме. Вот так штука!
— Ничего, мы их вытурим, — спокойно заявил Щеткин. — Погоди минутку.
Друзья эти дни почти все время проводили в ревкоме, а Друй даже спал в помещении зала заседаний.
Щеткин подошел к телефону.
— Дайте штаб Красной гвардии… Слушайте, товарищи. Говорит Щеткин. Что? Слушайте, как бы юнкера не устроили налет на ревком. Пришлите сотню ребят для охраны. Где поместим? Комнаты есть. Не можете прислать сотню? Ну, пришлите, сколько можете.
— Молодец Щеткин, — одобрительно качнул головой матрос.
— Члены ревкома ведут переговоры. Нужна всеобщая забастовка да драться.
— Это верно.
— Мой отряд вооружен теперь на-ять. Ребята негодуют. Рвутся в бой.
— Еще бы. А вот и Стрельцов.
— Здравствуйте, что нового?
— Здравствуйте, товарищи. Нового много. Наш завод бастует. Я создал отряд в пятьсот человек. Готовы к бою. А настроение, а подъем — не выразишь словами.
— Молодец!
— Я сейчас был на собрании районных дум у Сухаревской площади. Знаете, там в ресторане. Помещение битком набито, прямо повернуться негде. Князь Шаговский колбасился, грозил. Его поддерживали меньшевики и эсеры. А и досталось же им за предательство. Крыли — любо-дорого.
— Что, кончилось?
— Кончилось. Вынесли обращение к населению от районных дум. Заклеймили политику эсеров, как предателей пролетариата. Заявили, что партия большевиков дальше с ними работать не может. Приняли громадным большинством эти постановления. Тут, братцы мои, эсеры с меньшевиками хвосты поджали. Струсили сильно. Почувствовали наше боевое настроение. Запросили, чтобы им обеспечили неприкосновенность личности для выхода с собрания.
— Что, бить хотели?
— Нет, не бить, а так, руки чесались. Что нового у вас?
— Ничего особенного. Офицеры все попряталась. Разоружать некого. А какие планы?
— Пока неизвестно.
— Все согласовывают. Думают о перемирии, хотя и войны не было. А меньшевики прямо бесятся.
— Вон идет сюда ихний главарь.
В комнату вошел высокий, худой человек с черной бородой и в синих очках. Он растерянно поглядел кругом, подошел и поздоровался:
— Все восстание обдумываете?
— А что?
— Позор. Вы продаете революцию. От нас отвернутся союзники. Придет немецкий кайзер. Опять будет царь.
— Ишь, как страшно!
— А вам не страшно? Думаете, что если в Москве рабочие, одураченные вашей демагогией, идут за вами, то и вся страна поддержит? Ничего подобного. На другой же день народ свернет вам шею.
— Шея крепкая у нас.
— И вы смеетесь? Еще шутите, когда братская кровь льется? Безумцы! Если у вас есть хоть капля сознания — одумайтесь. Идемте вместе. Если мы не нашли пока общую формулу, то это по вашей вине. Одумайтесь, давайте поищем вместе. Давайте прекратим убийство. Я вам даю честное слово социал-демократа, что мы общую формулу найдем. Но пока нужно перемирие. Оставьте ваш бандитский бланкизм. В нашей крестьянской стране пролетарская революция сейчас невозможна.
— Вот что…
— Если вы посмеете выступить, то мы будем против вас. Весь рабочий класс вступит с вами в жестокую борьбу. Борьба началась, если вы не откажетесь от восстания и будете продолжать военные действия, то… товарищ Тормазов, иди-ка сюда.
В комнату вошел человек в мундире кондуктора, но на фуражке у него красовался значок телеграфиста.
— Вот вам истинный представитель индустриального пролетариата, железнодорожник, товарищ Тормазов. Он как член Викжеля, то есть Всероссийского исполнительного комитета железнодорожников, сейчас заявит вам.
— Ну-ка, послушаем, что скажет пролетарий!
— Мы — миллионный отряд рабочего класса, — глухим, надтреснутым голосом заговорил телеграфист. — Мы против захвата власти. Мы заявляем, что нужно договориться. Мы не хотим крови и анархии. Но если вы пойдете на восстание, железнодорожники ни одного поезда не дадут вам. Мы объявим всеобщую забастовку. Слушайте, это голос масс. Мы предлагаем вам договориться с комитетом общественной безопасности и с партиями.
— Так. Хорош пролетарий — шкура барабанная. И чего это вы под ногами путаетесь! Если трусите, так шли бы спать.
— Нет, мы спать не хотим. Мы желаем предотвратить катастрофу.
— Ну, и валяйте, предотвращайте. Только не мешайте нам.
— Мы не чужие, ведь мы были вместе с вами вначале за решительные меры, но разумные меры. Ведь мы входили в состав ревкома.
— А почему же ушли?
— Мы несогласны с действиями вашего большинства.
— Вы теперь можете убедиться, что мнение рабочего класса не на вашей стороне. Для всех очевидно, что план переворота — утопия.
— Нет, шкурники!
— Нет, предатели!
— Что за выражение. По мы стерпим всяческие оскорбления в интересах пролетариата. Какое ваше последнее слово?
— Убирайтесь к чертям!
— Это последнее слово ревкома?
— Про ревком не знаем. Мы из рабочей гвардии.
— Как так?
— Да так.
— Надо было бы сказать сначала, и нечего по-хамски ругаться с представителями. А где ревком?
— Вон в той комнате. Будто вы не знаете! Ведь двадцать раз уже бегали туда.
— Пойдем, Тормазов. Поговорим еще. Попробуем убедить.
— Как бы не так, — возразил Щеткин.
— Не пустим, — поддержал, его Друй.
— Как не пустите? Это же просто подлость. Это ж хамство!
— Если не уберетесь сейчас, то по шеям надаем, — вскипел Щеткин. — Ступайте к себе в закуток, и там паникуйте, уговаривайте друг друга. Революция не для того началась, чтобы болтать с вами. Убирайтесь!
— Какой позор, до чего дошли!
— Проваливайте, — уже громко кричал ему вслед Щеткин.
В комнату вошел рабочий, вооруженный бомбой и револьвером:
— Прибыл отряд для охраны ревкома.
— Зови сюда ребят. Пойдем, Друй, выгонять меньшевиков и эсеров. Идем с нами, Стрельцов!
Они вошли в помещение, принадлежащее комитету меньшевиков. За столами сидели две барышни и, смеясь, разговаривали. Щеткин встал посередине комнаты и громко заявил:
— Ей вы, контрреволюция! Выметайтесь!
— Кто такие? Да как вы смеете так обращаться с нами, кто вам дал право! — вскрикнула одна девушка, вскочив с места и топнув каблучком.
— Выйдите вон из комнаты!
— Ну, не разговаривать. Убирайтесь, а то вышвырнем, — делая грозные глаза, говорил Щеткин. — Нам комната нужна для помещения охраны ревкома.
— Какой позор!
— Душители свободы! Узурпаторы!
— Ни за что не уйду. Леня, а ты?
— И я нет, нет, нет… Ни за что. Через наши трупы перешагнете.
— Зачем через трупы, мы вас и живьем выведем на улицу.
— Насилию не подчиняюсь.
— Подчинитесь, — с усмешкой сказал матрос. Мы вас так наладим, что подчинитесь.
Он открыл двери в коридор и громко закричал.
— Ей, товарищи гвардейцы! Сюда. Располагайтесь здесь.
— Леня, Леня! Какой ужас! Давай уступим. Они не знают, что творят. Мы уходим.
— Мы подчиняемся грубому насилию несознательных людей.
— Проваливайте.
Подошли красногвардейцы, жизнерадостные и говорливые.
— Товарищи, занимайте эту комнату и вот ту.
— Да там же люди.
— То не люди, а эсеры. Выметайте их, и весь разговор.
— Это можно, раз эсеры.
— А не нагорит нам? — спросил Стрельцов, когда комнаты были освобождены и предоставлены гвардейцам.
— Нет, не нагорит. Правильно поступили. Вчера вечером я толковал с членом ревкома, с товарищем Кворцовым, — успокоил его Щеткин. — У него такие же мысли.
— Да, Кворцов, — хороший большевик.
— Большевик. Таких, говорит, всех в шею, соглашателей. Молодец.
— Вчера с вечера наши патрули обстреляли юнкера. Восемь человек убито, пятнадцать ранено. Юнкера злы, как черти.
За дверьми кабинета, где работали члены ревкома, послышался голос:
— Товарищ Щеткин и товарищ Друй, идите ко мне.
В кабинете за письменным столом сидел Кворцов с бледным, усталым лицом.
— Садитесь, товарищи, — сказал он, когда Щеткин и Друй вошли.
— У нас новости, — поглядывая на Щеткина, говорил Кворцов.
— Ну-ка, наших жмут?
— Нет, не жмут, — отвечал член ревкома, теребя поседевшие усы и бороду. А молодцы вы, право слово. Ха-ха-ха! Мне звонили сейчас из комитетов меньшевики и эсеры. Очень возмущаются варварством. Ваших рук дело?
— Наших, товарищ Кворцов.
— Молодцы. А меньшевики кричат, что мы распинаем демократию, и пугают нас демократами-юнкерами. Ха-ха-ха!
— А вы им что?
— А я послал их к чертям свинячьим.
— Хе-хе-хе… Ловко, — смеялся Щеткин, потирая шершавой рукой свой щетинистый подбородок.
— По заслугам. С меньшевиками и эсерами мы порвали. Но… вот что, друзья. Нам нужно вызвать охрану. Мы перехватили телефонный разговор. Юнкера хотят учинить налет на ревком.
— Охрану уже вызвали.
— Молодцы. Много?
— Пришло двадцать пять человек.
— Мало. Очень мало. Нужно вызвать еще.
— Требовали больше, да все в разборе. Нет людей. Разве у Стрельцова из отряда взять?
— Нет, нельзя. Их отряд единственный на целый район. И в самом опасном месте.
— Можно из полка потребовать.
— Вот именно. Мы требовали уже. Но совет солдатских депутатов хотя и соглашательский, но не соглашается.
— Надо самим солдатам сказать. Они придут.
— Вот за этим я и вызвал нас, друзья. Ты, Щеткин, иди в полк и приведи к ревкому солдат во что бы то ни стало.
— А я? — спросил матрос.
— На тебя вот какое поручение возлагает комитет. Поезжай в казачий полк в пригородное. Приложи все усилия к тому, чтобы казаки не шли на нас.
— А разве идут?
— Мы перехватили кое-что. Командование полка сговаривается с Перепелкиным и тем временем продвигает полк к Москве на подавление революции. Мы тебе бумажку дадим. Ты поедешь не один. С тобой выедет уполномоченный комитета.
— Когда ехать?
— Сейчас. Тут мы арестовали случайно приехавший полковой комитет этого казачьего полка. Будто бы секретарь — большевик. Председатель — определенный монархист — казачий есаул. Некоторых мы оставим заложниками. С остальными вы поедете договариваться с полком.
— А комитет согласен с нами?
— Как будто бы дает согласие. Но выбора нет. Нужно ехать. А ты, Щеткин, ступай в полк, там есть наши. Увидишь большевика Верославского. С ним посоветуйся. Сейчас дадим бумажку.
— Товарищи, нужно выделить несколько рот в распоряжение ревкома, — говорил Щеткин. — Это же предательство.
Перед ним стояло трое военных из полкового комитета. Разговор происходил во дворе казарм. Был пасмурный вечер, моросил пронизывающий осенний дождь.
— Ваш мандат недостаточен для нас, — отвечал один из членов полкового комитета, высокий и худой. — Для нас приказ ревкома не обязателен.
— Товарищи. Разве вы с юнкерами вместе? Тогда так и говорите. Это же предательство.
— Нет, мы не с юнкерами. Но и не с вами.
— К чему разговоры, — резко заявил другой член комитета. — Ваша бумажка для нас ничего не значит. Мы насильникам не подчиняемся. Достаньте приказ от совета солдатских депутатов, тогда выделим хотя бы целый полк. Только не выйдет у вас. Не захотели с нами договариваться — действуйте, как знаете. Захватчики! Пошли, товарищи, на заседание.
Щеткин, оставшись одни, стоял посередине большого двора казарм, злой и раздраженный. Он не знал, что делать.
Неизвестно откуда вдруг перед ним выросло трое солдат.
— Не вышло? — участливо спросил один.
— Не соглашаются, — ответил Щеткин.
— Ничего, наверно, выйдет. Сейчас звонили из ревкома. Нужно без комитета.
— Давайте скажем солдатам.
— Уже сказали. Пойдем в казармы.
На ходу один из солдат говорил Щеткину:
— Вон какая погода. Собаку на двор не выгонишь. Ну, которые солдаты уже и спать полегли.
Прошли по помещениям рот. Солдаты вяло одевались. Кучками шли во двор, снова возвращались в казармы, мокрые от дождя и хмурые. Слышались недовольные возгласы.
— Черти, покоя не дают.
— Там такое — грязище, дождь. Куда итти, на ночь глядя?
— Нашли тоже время!
Щеткин видел, как вяло, неуверенно и нерешительно собирались солдаты, и волновался. Несколько раз принимался говорить. Но его не слушали и только искоса поглядывали да ругались.
— Идите к божьей матери. Если хочешь, так валяй, плавай по грязи. А мы не пойдем.
Он вышел во двор. Солдаты медленно строились, громко ругались между собой, поминая при этом самых отдаленных родственников и всех святых. Вот уже, казалось, наконец построились. Оставалось двигаться. Но команда не подавалась. Строй снова рассыпался. Солдаты частью разбрелись по двору, частью возвращались в казармы.
Так несколько раз менялось решение. Это выводило из себя раздраженного Щеткина. Ему уже казалось, что юнкера громят ревком и что солдаты не идут благодаря его неопытности и неумелости. Несколько раз за вечер он посылал к телефону бывшего возле него солдата-большевика, но из ревкома спокойно отвечали, что все обстоит благополучно.
Темнота и дождь усиливались.
— Слушай, не знаешь ли, где тут товарищ Верославский? — спросил Щеткин у своего спутника.
— Верославский. Вон стоит наш сокол.
— Что, любят его солдаты?
— И, брат… В огонь и в воду за него.
— Так почему же он стоит и молчит?
— Значит, нужно так. Да ты пойди, поговори с ним.
— Товарищ Верославский!
— Да.
— Я из ревкома. Нужно солдат вывести для охраны.
— Знаю. Вот смотрю, чем все это кончится.
— Может, выступили бы перед солдатами?
— Вот этого как раз и не следует. Смотрите, как меньшевики и эсеры мечутся. Они убеждают не выступать.
— Ну и что?
— А то, что сегодня солдаты все равно не выйдут. Не потому, что слушают предателей, нет. Ночь, сырость, дождь, устали. Будем настаивать — можем подорвать авторитет. Положение не настолько катастрофично.
— А выступят ли завтра?
— Непременно. Вот посмотрите. Они бы и сегодня выступили, если бы серьезная опасность была.
Всю ночь напролет Щеткин не спал, слоняясь по двору казармы. Одежда его промокла насквозь. Холод дрожью пробегал по спине. Иногда он заходил в караулку и созванивался с ревкомом. Так прошла ночь.
А в десять утра из двора казармы вышли три роты и полной боевой готовности. Их выделили сами солдаты. Без всяких приключений Щеткин привел солдат к совету, передал их Кворцову, а сам, нагнувшись к столу, тут же задремал.
Еще ночью в ревкоме получили ультиматум от военного диктатора города полковника Перепелкина. Самым настойчивым образом ревкому было предложено сдаться и распустить военные организации, в противном случае Перепелкин угрожал артиллерийским обстрелом.
С этой же ночи по всему городу развернулись боевые действия. В ответ на ультиматум ревком принял решения о всеобщей забастовке.
Настойчиво звонил телефон. Кворцов напряженно хрипел в трубку… Трамвайный… трамвайный. Забастовка. Бросайте работу… Морозовская. Ревком объявляет… да, бастуйте.
— Гужон… Товарищи, кончайте работу… Объявлена всеобщая… да. Теперь же. Что, обстреливают? Держитесь, вышлем.
Кворцов на секунду оторвался от телефона.
— Товарищ Щеткин, вышли роту к Никитским Воротам. Начались бои. Другую вышли к заставе. Сам?.. Нет, сам оставайся.
Как в истерике, захлебывался телефон.
— Жмут юнкера… Держитесь, товарищи. Сейчас позвоним в штаб гвардии. Подкрепление будет. Да, да.
— Штаб? Штаб? Да. Ревком. Вышлите… Слышите. Мешают черти говорить.
Др-р-р-р-р. Дзынь… — названивает телефон.
— Что, нет медицинского персонала?.. Как? Немедленно узнайте адреса… Волоком тащите из квартир. Не хотят гуманничать, заставьте проявлять гуманность… Саботажники. Да, да.
— Ревком слушает. Мало продовольствия — выдавайте только красногвардейцам.
— Что? Держитесь!
Кворцов с досадой бросил на стол трубку.
— Перевес на стороне юнкеров. По нашил сведениям, их немного; юнкера да три-четыре казачьих сотни. Но великолепно дерутся.
— Нужно бы артиллерию.
— Погодите.
Снова трещит настойчивым звоном телефон.
— Что, Викжель? Да, ревком. Пугаете все. Не дадите транспорта. Предатели. Да. Перемирие — убирайтесь. Мы еще с вами посчитаемся.
Кворцов с шумом повесил трубку.
— Артиллерию бы, — снова сказал Щеткин.
— Верно, верно. Правда, у нас споры были, пускать ли артиллерию в ход, — но мы договорились.
— Она даст перевес.
— Да… Ходынка… Ходынка. Да, ревком. Комитет дивизиона, кто говорит? Слушай, Белкин — чего медлите? Давайте артиллерию, да скорей!
— Ух, горячка какая, — сказал Кворцов, вытирая потный лоб ладонью.
Снова звенел неугомонный телефон.
— Что, Тверскую обстреливают? Где? У Страстного? Не пойму. Сейчас будет артиллерия. Что? Двинцы… Ура, ура! — Голос Кворцова звенел торжеством.
— Слушайте, товарищи! Крупная победа. У Страстного монастыря двинцы захватили пулемет с шестьюдесятью лентами. Герои ребята! Пушка у градоначальства — другая сейчас будет у нас.
Бах-ах-х-х-х!.. — загремели снаружи раскаты артиллерийской стрельбы.
Бах-ах, бах, бах!
— Это замечательно. Перевес теперь на нашей стороне. Скверно только то, что мы ничего не знаем о казачьем полке. Посланные еще не вернулись.
В кабинет суматошно вбежал небольшой чернявый человек. Глаза у него, казалось, вылезли на лоб, а рот был открыт, точно от испуга.
— Опомнитесь. Что делаете, безумцы?
Бух-бу-бу-ух, — гремела артиллерийская канонада.
— Боже мой, боже мой, — стонал человек. — Погибла Россия.
— Товарищ Щеткин. Сделай одолжение, выбрось вон на улицу эту слякоть, — гневно закричал Кворцов. — А вам, уважаемый лидер доблестных меньшевиков, рекомендую сходить в аптеку выпить брому и закрепляющего для желудка. Трусы!
Снова названивал нервный звонок телефона.
— Что? Юнкера отступают. Заняты Москворецкий мост, Кремлевская площадь, Воскресенская… Что? Юнкера бьют из пулеметов с храма Христа? Нечего жалеть! Бейте по храму.
Но телефон не успокаивался и продолжал хрипло трещать.
— Да, слушаю. Что, что?.. Товарищ, не пристало члену ЦК нашей партии… Да что, культурные ценности — к чорту! На войне, как на войне. Стыдно заступаться… Юнкера сражаются, а вы… протестуете. Ваша политика хуже предательства. Вы играете на руку контрреволюции… Да, да, хуже. Что, прекратить артиллерийскую стрельбу? — Ни за что, пусть весь Кремль и вся наша буржуазная культура взлетят на воздух. Да. Мы должны победить. Не пугайте. Нас уже многие пугали… Я бросаю трубку. Да. Мне некогда с вами препираться. Что? Да нужно же руководить операциями, а вам позор.
— Вот, брат Щеткин, — нахмурившись, сказал Кворцов. И в нашей среде есть паникеры и смутьяны. Вот один предлагал нам прекратить артиллерийский обстрел. Как они не соображают!
— Все формулируют вместе с меньшевиками, — зло сказал другой член ревкома.
— Вот именно. В бою обсуждать, а не сражаться, это значит быть с противником. Как это не поймут иные старые товарищи!
— А говорят, сибирский казачий полк близится к Москве.
В казармах третьего полка Друй в сопровождении представителя солдатского комитета вошел в помещение, где содержался арестованный полковой казачий комитет. Уполномоченный ревкома уже находился там.
— Мы прибыли, чтобы освободить вас, — говорил уполномоченный ревкома, когда Друй вошел в комнату.
— Удивительные вещи! Мы приехали в Москву случайно, и такое безобразие. Наш полк, надо полагать, возмущен арестом своего комитета, — брезгливо цедил сквозь зубы упитанный белолицый человек в костюме казачьего офицера.
— Кто вы?
— Я председатель комитета. А вот он — секретарь. Между прочим, большевик. Арест его совершенно необъясним.
— Хорошо. Не будем возмущаться. Вышла ошибка, и больше ничего. Тут никто не виноват.
— Так давайте, освобождайте!
— Сейчас подъедут автомобили. Мы вас будем сопровождать, потому что в Москве сейчас бой.
— Кто с кем дерется? — спросил уполномоченного человек с открытым монгольским лицом.
— Юнкера с нами, с рабочими да солдатами.
— Давно?
— Нет, недавно. Но дело не в этом. Ревком имеет к вам, товарищи, просьбу.
— Какую?
— В двух словах. Мы, московские рабочие и солдаты, как вы знаете, совершаем вооруженный переворот. Мы хотим власть передать советам, земли — крестьянам, фабрики — рабочим и полную свободу — трудящимся. Наши цели не расходятся с интересами трудящихся казаков.
— Это верно, — подтверждающе сказал человек с монгольским лицом и сильно потер переносицу.
— Так что же хочет ревком?
— Он хочет, чтобы ваш казачий полк не поддался на белогвардейскую провокацию и не выступил бы против нас.
— Не выступит. Не беспокойтесь. Я говорю, как секретарь комитета, — заявил человек с острым лицом, все еще потирая переносицу.
— А вы хотели бы, чтобы наш казачий полк выступил бы на вашей стороне? — спросил офицер и добавил: — не выйдет. Казаки не пойдут сражаться со своими братьями.
— Мы вовсе не хотим заставлять казаков выступать с нами.
— Еще бы! В полку более тысячи сабель, — с усмешкой заявил офицер.
— Ну, не пугай. Мы знаем, что трудящиеся казаки нам братья, и поэтому мы не боимся их. Ревком просит заключить соглашение о невмешательство.
— Это наверное сделаем, — заверил уполномоченного секретарь комитета.
— Как сказать, — возразил председатель. И, смахнув соринку с левого погона, добавил: — нужно подумать.
— А вы лично как думаете, — спросил в упор Друй.
Лицо председателя приняло смущенное выражение.
— Я лично считаю, что соглашение возможно. Но как отнесется командование, не знаю.
— Но вы должны помочь ревкому разъяснить, в первую очередь, казакам суть вопроса, и нужно спешить. Полк, кажется, приближается к Москве. Перепелкин, как видно, договорился с командованием. На вас ложится трудная задача. Согласны помочь?
— Согласны, — хором ответили арестованные.
— А если бы не согласились — не отпустили бы нас? — хитро улыбаясь, спросил офицер.
— Нет, отпустили б.
— Так идемте. У ворот нас ждут автомобили.
В пути Друй по душам поговорил с секретарем полкового комитета. Из разговора он выяснил, что большевика арестовали потому, что с ним не было партийной карточки. В заключение беседы матрос и казак превратились в крепких друзей.
— Известно, белая кость, — шептал секретарь, от сильной тряски щелкая зубами и смахивая с лица брызги дождя. — Наш председатель — пройдоха, кадет и даже монархист. Хотя один чорт, что кадет, что монархист. Он, наверно, будет ставить палки в колеса.
— Так почему же тогда вы его провели; в комитет?
— Трудно рассказать. Видишь ли, брат, у вас народ во флоте с бору да с сосенки. А у нас в казачьих полках другое. Мы сформированы так, что все бойцы и рядовые офицеры или из одной станицы, или из одного округа. Друг друга знают хорошо. Ну, наши офицеры — это в большинстве крупные казачьи помещики. Понятно, что их побаиваются. Вот почему есаула провели в комитет.
— Понимаю. Значит, родственные чувства. Ха-ха! Навредить он нам может.
— Вряд ли. Хотя, чорт его знает, какие настроения у казаков сейчас. Давно уже не был в полку. Но все-таки нам нужно держать ухо востро.
— Это конечно.
В штаб казачьего полка они прибыли к вечеру. Тут же члены комитета разбрелись по комнатам небольшого особняка, где помещался командир полка, и по казачьим сотням. В приемной остались Друй и уполномоченный ревкома.
Через некоторое время к ним вошел сумрачный офицер в погонах казачьего полковника.
— Это вы — делегаты от бунтовщиков? — строго спросил он.
— Не от, бунтовщиков, а от рабочих и солдат столицы.
— Знаем… Не агитируйте. Однакоже, много у вас отваги.
— Почему?
— Мы идем на Москву, согласно приказу штаба округа.
— Это согласовано с казаками?
— Мы — боевая единица, и ни с кем, даже с бойцами, согласовывать решения не намерены.
— Нам бы хотелось поговорить с комитетом.
Полковник сердито выругался и скрылся.
— Плохие дела, — шепнул Друй. — Арестовать, стервец, хочет нас.
— Да, похоже. Но будем ждать. Посмотрим, чья возьмет.
Вбежал секретарь полкового комитета. Его острое лицо было покрыто каплями пота.
— Слушайте, ребята, — взволнованно произнес он. — Кто из вас казак?
— Я казак, — ответил уполномоченный комитета.
— Вот что, офицеры не идут на переговоры. Грозят вас арестовать. Надежды только на самих казаков. Сейчас к вам придут представители эскадронов. Поговорите с ними по душам.
— Хорошо. Между ними есть большевики?
— Очень мало.
— Хорошо. А ты, брат, потолкуй, поговори с казаками по сотням.
— Ясно. Все мобилизовал уже.
В приемную набилось много казаков. Они входили в комнату по одному и группами. Усаживались на стульях, скамьях, внимательно разглядывая делегатов ревкома.
Наконец, когда молчание стало тягостным, Друй, кашлянув, спросил:
— Ну, как, товарищи казаки, скоро по домам?
— А как приказ выйдет, так и по домам, — ответил усатый казак, весело поблескивая глазами. А вы-то чего домой не идете?
— А вот, закончим революцию, свергнем буржуазию и помещиков, свою власть утвердим и поедем.
— Какую власть… жидовскую?
— Нет, это брехня, — возразил уполномоченный. — Вам пыль в глаза пускают, братцы.
— Как же, брехня. Председатель комитета говорил.
— Если он так говорит, так он враг революции. Советская власть — власть трудящихся крестьян, казаков, солдат и рабочих.
— А ты-то кто?
— Я — казак.
— Откуда будешь? Какой станицы?
— Невыномысленской.
— Так мы ж земляки. Вон что! А я из Браволюбинской.
— А наши казаки есть у вас в совете?
— Как?.. Григончук?.. Тараненко?.. Знаем, знаем хлопцев.
— Мы ж одностаничники. В совете, говоришь, Тараненко?
— Так мы ж не против совета. А насчет жидов, так это ж так.
— И против не пойдем. А председатель соврал, выходит.
— Так он сын наказного атамана?
— Тыща десятин лугов да пашни.
— И леса. Известно, против.
— А мы не пойдем. А давно, друг, из дому?
— А мы третий год. Порасскажи нам чего, как и за что?
— Мы все пойдем, говори.
Под давлением казаков полковой комитет и командование, правда, с оговорками, но подписали соглашение о невмешательстве.
Обрадованный Друй подбросил вверх свою матроску, на лету надел ее на голову и пожал руку секретарю комитета.
— Спасибо, браток!
— Чего спасибо, чай, сам большевик.
— А как фамилия — все забываю.
— Убейников Пантелей.
— Ну, прощай, Пантелей Убейников. Нам в Москву спешить надо.
— Прощевайте. А если неустойка будет, товарищи, так сообщите. Может, весь полк и не выступит на защиту, а кое-кто выступит из казаков на подмогу. Мы тут работку поведем.
Парламентеры тут же сели в автомобиль и с быстротой ветра помчались назад в. Москву.
— Нужно ехать во всю мочь, — говорил Друй. — Обрадуем товарищей.
— Именно. Товарищ шофер, гони, — соглашался с ним уполномоченный ревкома. — Наяривай. Вот так!
Автомобиль несся с возможной скоростью. На поворотах дороги и шофера и ездоков с такой силой бросало в стороны, что, казалось, вот-вот все они будут выброшены из машины.
— Трясет, — хотел сказать матрос, но автомобиль рванулся в сторону, и он больно прикусил язык. — Фу, чорт!
Машина, рассерженно фыркая, взлетела на холм. Дорога зазмеилась под гору. Их взорам открылась величественная панорама Москвы. Город, опоясанный кольцом церквей и фабричных труб, казалось, спал в сизом тумане. Но ни одна труба не дымила.
— Не работают фабрики, — радостно сказал уполномоченный комитета. — Наверно всеобщая забастовка.
Но вместо ответа Друй вытянул вперед руку и закричал:
— Смотри-ка, вон впереди автомобиль. Лихо прет на всех парах — прямо, как молния.
— Верно. Слушай, Друй. Здесь что-то неладное. Эта дорога ведет только в полк.
— Что думаешь?
— Не выехало ли офицерье на помогу своим?
— Почему так думаешь?
— Вглядись. Автомобиль выкрашен в серый, похоже защитный цвет.
— Застава не пропустит.
— А если он бронированный?
— Разве так. Ну-ка, друг, гони быстрей.
Шофер, солдат-самокатчик, голубоглазый, чисто выбритый немец, поставил рычаг на наибольшую скорость. Как и следовало ожидать, автомобиль рванулся с такой силой, что ездоки, отброшенные к стенкам сидений, казалось, влипли в них.
Мотор гудел и рычал за десятерых. Расстояние быстро сокращалось. Вот уже без труда разглядел матрос и машину и седоков.
В четырехместном военного образца форде сидели два офицера в погонах и юнкер. Оба они, повернув головы, выжидательно глядели в их сторону.
— Обезоружим, — предложил Друй.
— Давай. Автомобиль нам пригодится.
Не доезжая вплотную, шофер замедлил бег машины. Матрос, выпрямившись во весь рост, громко крикнул:
— Сдавайтесь… Иначе смерть.
Офицеры, как видно, услышали слова его. Они сразу спрятались в глубь кузова.
— Трусы. Сейчас сдадутся, — воскликнул обрадованный Друй. — Шофер, наверстывай. В минуту нагоним.
Но в это время из военного автомобиля высунулась чья-то рука и бросила на дорогу темный круглый предает.
— Берегись… Бомба, — крикнул шофер, стараясь на всем разбеге застопорить машину.
— Спасайся, ребята.
Но в этот миг грохочущий столб огня и дыма взметнулся у радиатора. Автомобиль вздыбился в небо, закачался и упал в придорожную канаву.
Матроса далеко отшвырнуло в сторону. При падении он больно ушибся спиной о придорожные камни, но сознания не потерял.
— Вот стервецы… Перехитрили.
Друй попытался достать револьвер, но не смог. Правая рука его лежала на камнях дороги, точно чужая. Он взглянул на нее и увидел, что рука залилась сгустками крови.
— Вот чорт — ранен.
Неподалеку от него в канаве лежал исковерканный автомобиль. Запутавшись ногами в рычагах машины, свесилось к земле тело шофера. «Убит… А где же уполномоченный и офицеры?»
Матрос пошевелил ногой.
— Этот живой, — услышал он над собой резкий голос. — Возьмем его, как заложника.
— Не стоит. Давайте лучше пристрелим, господин поручик.
— Очень даже стоит. Любопытно выяснять кое-какие подробности военного порядка.
— Ну, как знаете, Сергеев. А я бы прикончил его на месте.
— Вы, юнкер, просто злы на наше поражение в полку. Но надо спешить. Помогите мне подтащить его к автомобилю. Кстати, обезоружьте его.
Друй, сквозь прищуренные веки глаз, увидел склоненные над ним два бритых лица. Его раненая рука, с силой была отброшена в сторону, он застонал.
— Негодяй, бунтовщик! Ты слышишь меня? — гневно крикнул человек в погонах поручика.
— Он без памяти, — высказал предположение другой голос.
— Ну, берем его. Там он у нас заговорит.
Небрежно, как мешок с трухой, его схватили за ноги, за голову и бросили на дно автомобиля.
— Пошел, — крикнул голос поручика.
Мотор завели, и автомобиль рванулся. Корчась от боли и заглатывая стоны стиснутым ртом, матрос мучительно думал:
«Неужели убит уполномоченный? Так ревком ничего не узнает. Может измениться положение. Подумают, что мы арестованы и казаки наступают. И вдруг сдадутся юнкерам. Что я наделал?»
Созрело твердое решение, как только будет застава, дать знать о себе криком.
«Погибнешь», — зло шептал внутренний голос. — «Чорт с ним… все равно пропадать».
В просвете крыши он увидел верхушки многоэтажных домов и шепнул себе: — «Едем Москвой… держись, Друй!»
В стороне послышались крики:
— Стой, стрелять будем! — Но автомобиль только убыстрил бег свой. Затихающая трель пулеметной стрельбы подсказала матросу, что застава осталась позади; он бегло взглянул на тех, в чьей власти находился.
Офицер и юнкер, точно каменные изваяния, уткнувшись в спинки сидений, напряженно смотрели вперед каким-то застывшим взглядом. В руках у них были зажаты грушевидные французские бомбы и маузеры.
«Все пропало», — с болью подумал Друй. — «Шофер и уполномоченный ревкома убиты. Товарищи не узнают. Какой я осел! Врага не следует предупреждать, а нужно прямо бить».
Но вот автомобиль замедлил бег. Шум мотора затих. Раздался окрик:
— Останавливай.
Машина, вздрогнув, замерла на месте. Матрос, точно на пружинах, вскочил на ноги с криком:
— Товарищи, спасите, — и обмер.
Автомобиль окружила толпа, состоявшая из офицеров и юнкеров. А поручик, арестовавший его, со злой усмешкой сказал!
— Успокойся, товарищ большевик. Тут ваших нет.
Друй задрожал от бешенства.
— Ну, ну, не злитесь. Вылезайте. Это хорошо, что ты пришел в себя, негодяй, опозоривший славную форму русского флота. Юнкера, отведите его в комендатуру, помещение для арестованных.
Друй стоя шатался, морщась от боли, но ни звуком не выдал своих страданий. Его окружили вооруженные юнкера и, подталкивая, повели к большому дому.
— Вот, проклятый большевик! Ты хотел забраться в Кремль — радуйся, ты в Кремле.
— Господа. Интересно, умеет ли большевик кричать?
Матроса обожгла сильная боль в спине.
— Да вы, юнкер, не стесняйтесь. Большевики — народ привычный. Он даже не почувствовал вашего укола.
— А интересно услышать его голос. Он, наверное, поет.
— Не беспокойтесь, юнкер, штык не сломается.
— Вот тебе, бунтовщик.
Друй вскрикнул от нестерпимой боли в левом плече. Чей-то штык, как жало змеи, пронзив плечо, на секунду сверкнул у глаз и скрылся.
И левая рука матроса повисла плетью. Друй с лицом, искаженным нечеловеческой мукой, быстро повернулся к конвоирам.
— Белая сволочь! Как ненавижу вас! Хоть убейте — дальше не пойду.
Тело матроса, как подкошенное; рухнуло на камни мостовой.
— Заговорил.
— Пойдешь… Мы тебя на штыках отнесем в комендатуру.
— Бейте его, господа. Вот так… Прикладом.
Полубесчувственный Друй, обливаясь кровью, точно сквозь сон почувствовал, как тяжелые, окованные железом приклады винтовок стали дробить его тело. Но странно, боли он не чувствовал, ему казалось, будто тело его обросло толстой пуховой периной.
Сильный удар приклада по голове был воспринят им точно детский щелчок.
Матрос скривил губы в насмешку и забылся.
— Он, кажется, мертв, — словно из-за стены услышал Друй.
— Нет, сердце бьется.
— Погодите, я его сейчас приведу в себя, господин полковник.
Кто-то с силой принялся крутить его раненые руки, точно желая оторвать их от тела, причиняя этим нечеловеческую, режущую боль. Матрос закричал и открыл глаза.
— Очнулись, любезный? Мои юнкера очень горячо и восторженно встретили вас. Но ты, сукин сын, заслужил большего. Говори, сколько вас, бунтовщиков? Отвечай, что вы думаете делать. Расскажи, какие у вас настроения?
Друй молчал. Ему было больно шевельнуть распухшими губами.
— Молчишь? Как смеешь не отвечать мне? Юнкера, достаньте шомпола.
Матрос с тоской обвел вокруг глазами. Он находился в сводчатой полутемной комнате. Вверху слабо сияла электрическая люстра. Кругом толпились офицеры и юнкера. Один из офицеров, в погонах полковника штаба, сидел в кресле, склонившись над его распростертым, растерзанным телом.
— Не хочешь говорить, собака?
— Убейте, — простонал Друй.
— Просишь смерти? Нет, любезный, смерть для вас слабая награда. Дайте ему двадцать шомполов.
Его, как колоду, перевернули лицом к земле. Сорвали одежду. Взвизгнули, разрезая воздух, шомпола. Диким голосом рявкнул Друй и потерял сознание.
…И снова как бы за версту послышались голоса и крики.
— Держите ее, поручик.
— Ишь, брыкается, проститутка проклятая!
— Но как она еще сохранилась. Какое тело!
— Ну, будешь говорить, б…? Молчишь! Еще десять шомполов. Да не стесняйтесь… Бейте по грудям. Вот так… Туда.
— А кричишь… Будешь отвечать.
— Господин полковник, она уже, кажется, не дышит. Не умерла ли?
— Нет, оживет. Живучи, проклятые! Бросим эту падаль. Надежно караульте, юнкера.
…Друй потерял способность соображать. То ли шли часы, то ли тянулись минуты. Он открыл глаза. По углам темной комнаты гнездился серый полумрак. Он лежал на холодных камнях пола. Рядом с ним кто-то стонал и ерзал по полу.
— Кто здесь? — спросил Друй, с трудом шевеля губами.
— Умираю… — послышался в ответ тихий, как дуновение ветра, женский голос.
— Кто ты, товарищ?
— Я… ой, больно. Все горит. Пить, пить… дайте пить.
— Бедная. Так я не бредил. Кто ты, девушка?
— Я… из дружины… Из союза рабочей молодежи. Ах, умру я!
Вихрем неслись в мозгу матроса мысли. Кто ж отомстит? Ну, кто узнает? Какие звери!
Ему хотелось выть, кричать.
— Товарищ… Ты… наш?..
— Да. Потерпи. Может, спасу.
— Нет, умираю… Дай руку.
Друй хотел шевельнуться, но не смог. Все тело было точно чужое.
— У меня руки ранены… Не могу.
— Не можешь… Бедный… Бед…
Настала непроницаемая тишина.
— Ты слышишь, девушка? — спросил Друй.
Но светлое тело лежало возле него неподвижно.
— Ты слышишь? — уже громко крикнул он.
В ответ — молчание.
— Не дышит… Умерла, — прошептал Друй. — Умерла страдалица.
Мысли матроса бурно потекли по новому руслу. Там, где раньше возвышалась могучая зацементированная плотина человеколюбия и сострадания, сразу рухнули скрепы, обрушились преграды, и узники — волны ненависти и жажды мести, гневные и могучие, ринулись на простор.
— Буду жив… никогда не забуду. Никогда не прощу, — шептал он. — Никогда. Нет и не будет пощады вам, баричи, белая кость. Не дрогнет рука моя, клянусь, замученный товарищ. Если буду жив — отомщу, и не только отомщу, не успокоюсь я до тех пор, пока не перестанут существовать все эти… все…
Над городом шумными вихрями носились рокочущие звуки орудийной, пулеметной и ружейной стрельбы. К огромной радости революционных рабочих, перемирие, которое под влиянием обстоятельств заключил ревком с противной стороной, было прекращено, и закипел ожесточенный бой.
На улицах моросил дождь. Но вместо грома грохотала артиллерия. А стоны раненых, умирающих, победные крики бойцов уподоблялись шуму могучего ветра.
Над Москвой бушевала грозная буря Октябрьской революции.
В эти минуты ревком походил на растревоженный муравейник. Солдаты, рабочие, подростки обоего пола, все вооруженные с ног до головы, наполняли собой комнаты. Утомленные, серые люди мчались, упрямо пересекая живые человеческие потоки, громкими, хриплыми голосами говорили, спрашивали, приказывали. Улыбка, смех, казалось, навсегда стерлись с этих потемневших, морщинистых, настойчивых, полных решимости озабоченных лиц.
Щеткин не спал третьи сутки. За эти дни он успел везде побывать, то помогая рассыпать цепи стрелков у Кремля, то не однажды указывал пулеметчикам, как брать верную пристрелку и собственноручно расстрелял много пулеметных лент по зданию Алексеевского юнкерского училища. Он бесстрашно бросал фугасные бомбы в переполненные юнкерами и офицерами автомобили, снимал засады, шел в атаку, подбадривал бойцов, заражал их бесстрашием и героизмом.
Его усталое тело жаждало покоя. Но мозг не помышлял о сне, и даже если б он пожелал уснуть, то не сумел бы. Так сильно действовала на него горячка революционной битвы. Особенно бодрили его восторженные настроения рабочего населения столицы.
Сегодня утром…
— Дяденька, а у нас сукин юнкел.
— Где?
— На клыше. Сидит и стлиляет, — говорил шестилетний малыш, теребя Щеткина за полу шинели.
— Молодец карапуз.
Подстреленный юнкер, растопырив в стороны руки-когти, точно подбитый коршун, грузно слезает на землю.
— Милый солдатик. Ишь, устал — лица на тебе нет. На вот, ешь, — сует ему в руку краюху хлеба молодая работница.
— Да ты сама ешь. Тоже голодная. Нет хлеба, ведь знаю.
— Нам что… подождем. Вот когда свергнете буржуев — поедим. Это моему-то кусок. Да не знаю, жив ли. Намеднясь в ночь ушел… Ешь, милый.
— Эх, тетка, — отвечал Щеткин, моргая глазами. — Жаль мужа, небось.
— Не жалко… Нужно будет — сама пойду.
— А плачешь!
— Доля бабья.
— Слышишь, друг, — хрипел старик рабочий, скрюченный от времени и трудной работы, со слезящимися глазами: — Дай боньбу.
— На что тебе, отец?
— А у нас вон на третьем этаже — буржуяки сидят. Заперлись и стреляют в окна по нашим.
— Верно? Ах, суки. Покажи, как пройти, пойдем.
Посредине двора сверху сыплется на них град пуль. Старик, качаясь, садится на землю, точно отдохнуть.
— Что, отец?
— Подбили… В грудь да живот. А смерть-то какая — еройская! — старик подморгнул глазом. — А ты ступай. Девствуй. Чего встал-то?
Шел бой, но не было военного распорядка.
— Чудаки, — шептал озадаченный Щеткин, бросая кругом взгляды. — Точно не в бою, а на игрищах.
Рабочие бойцы не прятались за баррикады, не пригибались к земле, не делали перебежек, а во весь рост тучей шли на противника.
Юнкера били из пулеметов прямо в упор. Падали темные, жилистые фигуры, но даже падая и обливаясь кровью, не выпускали из рук винтовок.
— Доберемся!
— Покажем им!
— Эй, други, не отставай!
Трах, та-ра-ра-рах, та-тах… тррр, — гремела пальба.
Возле Щеткина бежал рабочий в засаленных шароварах, в огромных австрийских ботинках на гвоздях, в бороде с проседью. Вражьи пули, казалось, десятками решетили его мускулистое тело. Багряная кровь ручьями стекала по разорванной блузе. Но ни выкрика, ни стона не издавал боец. Щеткин подбежал к нему.
— Дядька, ложись… скорей подберут!
— Чего, — прохрипел в ответ рабочий и сплюнул сгустком крови. — Ложись сам. Я те дам ложись. Мы ранеными не ляжем… до последнего… пока не положат — не лягу!
— За советскую…
— Эх — берем.
Но вражеская пуля оборвала хрип. Изо рта ручьем потекла кровь. Боец упал, но и здесь винтовки не выпустил из рук. Желая помочь, подбежал к нему Щеткин. Но глаза сраженного с такой напряженной силой впились в его глаза, что без слов понял Щеткин их последнюю волю.
Казалось, говорили они: «Не задерживайся — вперед… вперед».
«Вот это… да», — подумал Щеткин и, расстреливая патроны в сторону противника, помчался вперед.
Сотни и тысячи темных, окровавленных красногвардейцев бежали рядом с ним. Падали, вновь вставали, страшные, покрытые кровью, и продолжали наступление.
Вот один с раздробленной кистью левой руки напрягал усилие, чтобы стрелять одной правой рукой. Вот другой, с лицом, превращенным в кусок алого мяса, захлебываясь, хрипло кричал:
— Даешь, за советы!
Вон женщина, подобрав раненого подростка, шла вместе с ним назад, и белый головной платок ее краснел оранжевыми пятнами. Там старик — с выбитым глазом, из которого вместо слез лились рубиновые струи, здесь — полный силы рабочий, как видно маляр, в испачканном красном фартуке, обессилев, ползет на четвереньках, но стреляя вперед, стараясь не отстать от боевых товарищей.
На секунду задержался Щеткин. Оглядел площадь, на которой шло сражение. Точно море в свирепую бурю, волновалась она черными волнами рабочих масс, бесстрашных, полных волн к победе. И какими жалкими в этот миг показались ему перекатистые трели винтовок и пулеметов. Что они перед этой непобедимой массой — не больше как стакан воды на извергающийся вулкан!
— Вперед!
— Братцы, напирай!
— Ура, за свою власть!
— За советы!
— Смерть врагам, смерть юнкерам!
— Уррра! У-р-р-р-а!
Трат-та-та-та! Бух-ух! — гневно взрывались ручные бомбы.
— Ура, ура — вперед!
Тра-та-та…
Щеткин, вместе с каким-то горбатым стариком в очках, отбил у юнкеров пулемет и засыпал фланги врага знойным градом пуль.
Враг поспешно трусливо бежал.
В комнате, где выдавали рабочим оружие, Щеткин заметил странного, одетого в отрепья, человека. Напуганное, с бегающими глазами, запачканное в сажу лицо его сразу приковало внимание Щеткина.
«Что-то неладное», — подумал он. Подошел к оборванцу и спросил:
— Что нужно? Кто есть ты?
— Я из рабочей дружины, за оружием.
— Ишь, измазался — словно трубочист. Давай мандат.
— Извольте.
— Что, что? — вскричал удивленный Щеткин. — Моего отряда? Врешь, гад!
Оборвыш выхватил револьвер, но стоявшие возле солдаты тут же обезоружили его.
— Вот ты какой дружинник! Говори, откуда достал мандат?
— Отобрал у рабочего.
— И за оружием? Или еще за чем? Шпионить? Товарищи, осторожней выдавайте оружие и глядите в оба. Видите, к нам провокаторы из офицеров идут.
— Куда его? — спросили солдаты.
— Не знаете? Учить нужно!
У Кворцова в кабинете непрерывно трещит телефон.
— Товарищ Щеткин, — звонили с фронта. — Отряд рабочей молодежи без командира. Бери мандат да езжай.
— Хорошо.
— Стой-ка!.. Кто это?
В комнату ворвался запыхавшийся солдат. Лицо его было в грязи.
— Это я. Что, не узнал? Своих уполномоченных не узнаешь?
— Эк тебя разукрасило. А где Друй?
— И матросы, и шофер убиты. Под автомобиль была брошена бомба.
— Как казаки? По телефону не разобрал.
— Согласились, нейтралитет подписали.
— Отлично.
— Нужно будет — казаки помогут.
— Хорошо. Отдохни минутку и ступай.
— Куда?
— В третий отряд. Там особенно напряженная обстановка.
Автомобиль остановился за углом. К Щеткину подбежали два вооруженных подростка.
— Кто такой? Руки вверх!
— Свой. К вам в командиры.
— Вот это дело. А в автомобиль раненых можно?
— Валяйте. А где юнкера?
— Вон в том доме. У них два пулемета на крыше.
— Наплевать — сейчас заберем пулеметы.
Щеткин выбежал на улицу под свинцовый град пуль. Пи-у! Пи-у, пи-у! — насвистывали пули песнь о смерти.
— Наплевать, — снова сказал Щеткин и крикнул так громко, что его голос услышали все дружинники, попрятавшиеся за баррикады и ворота:
— Товарищи, вперед!
На его призыв первой откликнулась русоволосая девушка.
«Ишь ты, храбрая», — подумал Щеткин.
Девушка подбежала к нему и тоже закричала, повернувшись к своим: «Товарищи… А ну-ка, к нам!»
Тут уже весь отряд, не соблюдая никаких военных правил, бросился бегом за Щеткиным.
Юнкера превратили трехэтажный дом в крепость. С крыш били пулеметы. Изо всех окон и балконов стреляли, бросали бомбы. Дружинники силой выломали дверь подъезда. Восемь юнкеров, оказавших им сопротивление, были тут же на месте уничтожены.
Терпя сильный урон, отряд дружинников с беззаветной отвагой отвоевывал одну комнату за другой, этаж за этажом.
Распоряжаясь, стреляя, появляясь в самых опасных местах боя, Щеткин видел возле себя все ту же русоволосую девушку. Она, казалось, взяла на себя обязанность оберегать командира. И верно, три раза, когда неминуемая смерть уже распускала над Щеткиным свои ледяные крылья, она выручала его то криком, то удачным выстрелом, то неожиданным толчком.
Щеткин в пылу битвы забывал о ней, но она снова и снова вырастала то здесь, то там возле него, напоминая о себе.
Наконец в руках юнкеров остались только чердак и крыша. Но каждый раз, когда молодые дружинники лавиной бросались к лестнице, ведущей на чердак, юнкера осыпали их сверху ливнями пуль и заставляли отступать. Щеткин не знал, что делать.
— Товарищ командир, — услышал он возле себя голос девушки. — Не будем рисковать. Много наших гибнет. А пули и так пробьют потолок. Давайте стрелять в них снизу.
Щеткин сразу согласился с ее предложением. Дружина тут же открыла отчаянную пальбу в потолок. Кусками отбивалась штукатурка. Непрерывный грохот стоял в помещении.
Маневр оказался удачным. Вскоре ружейная и пулеметная стрельба на крыше прекратилась. Щеткин приказал прекратить обстрел потолка и сам первый бросился по лестнице на чердак.
В темноте он не сразу разобрался. Кругом лежали убитые юнкера. Щеткин, напрягая глаза, стал искать пулеметные гнезда. Вдруг, вместо чердака, перед ним раскрылась ревущая огненная бездна.
Очнулся Щеткин, чувствуя свою голову в чьих-то теплых руках. Открыл глаза. Он лежал у подъезда дома на разостланной шинели. Голова его покоилась на груди русоволосой девушки, сидевшей возле него. Вокруг столпились подростки отряда рабочей молодежи.
— Живой?
— А то как же. Только лоб ободрало.
— Еще повоюет.
— Товарищ командир, мы весь дом заняли. А трофеев — два пулемета, пятнадцать револьверов и винтовок.
Щеткин потрогал голову. Она была чем-то плотно увязана. Он сделал попытку встать на ноги.
— Лежи, сейчас носилки принесут.
— Ну, вот еще, — сердито проворчал Щеткин и при помощи девушки встал на ноги. Зашатался, но, пересилив слабую боль в голове и головокружение, остался стоять на ногах.
— Тебе бы, товарищ, отдохнуть надо, — сказал кто-то из дружинников.
— Нашел время. Теперь не отдыхают. Я сейчас в ревком пойду. А вы ступайте в распоряжение штаба гвардии.
Пока молодые бойцы строились в колонну, Щеткин разговорился с девушкой.
— Откуда, голубка?
— Я работаю на ткацкой у М.
— Ткачиха. Откуда храбрости столько?
— А какая храбрость? У нас в союзе все такие. А вы что, из полка?
— Нет, я приехал с фронта.
— А где живете?
— Я один, гость в Москве. Вот кончу здесь да опять на Кавказ, на фронт.
— На фронт? А зачем? Войну кончать надо.
— Это так.
— Вот зашли бы к нам на фабрику.
— Зайду как-нибудь, — улыбнулся Щеткин, чувствуя симпатию к девушке.
— А как зовут?
— Варей.
— А моя фамилия Щеткин. Как-нибудь увидимся. Только ты береги себя, Варя. Чего зря рисковать.
— А я не рискую.
— Кисленко, ступай в строй, — крикнул звонкий голос от колонны дружинников.
— До свидания, товарищ Щеткин. Заходите. Я при фабрике в общежитии. Живу вместе с матерью. Она тоже ткачиха.
— Зайду как-нибудь. Да ты сама в ревком загляни.
— Что, подстрелили красного волка? — шутливо, но участливо спросил Кворцов, когда завидел Щеткина.
— Давай, отдыхай. Измотал я тебя.
— Ничего. Погожу отдыхать.
— Ну, как знаешь. Я бы тебе советовал на часок. Ведь на тебе лица нет. Наша берет. Скоро сопротивление юнкеров будет сломлено. Еще только в Кремле да в думе юнкера держатся. Да ты присядь. Ишь, шатаешься.
— Очень тут в ревкоме офицеров много. Откуда они и почему не арестованы?
— Не догадываешься? Победа наша. Вот они и явились предлагать свои услуги.
— Нельзя верить офицерам.
— Мы и то не особенно каждому доверяем. Но иным доверяем. Даже больше. Руководить наступлением на Кремль мы поручили одному офицеру.
— Вот и зря.
— Нет, не зря. Нельзя сказать, что все офицеры контрреволюционны. Иные с нами. Есть между ними и большевики. Нет правил без исключения. К тому же тех из офицеров, которым мы доверяем, организация достаточно проверила.
— Другое дело. А как дела по России, товарищ Кворцов?
— Трудно судить нам сейчас о всей России. Но в Питере дела отличные. Там, под руководством Ильича, провели восстание по всем правилам военного искусства. Заранее выработали план. По плану заняли почту, телеграф, вокзалы и другие стратегические пункты. Флот помог к тому же. Но слушай, Щеткин, — ты шатаешься… Ступай, приляг на диване. Да стой… Держись!
Но Щеткин уже не слышал ничего. Он снова потерял сознание и рухнул пластом на пол.
В комнате ярко горела электрическая люстра. Сквозь шторы, тяжелой, мягкой броней покрывавшие окна, местами пробивался дневной синий свет.
На креслах, диванах, стульях молча сидело много народу. Были здесь офицеры, несколько штатских во фраках и священники в черном монашеском одеянии. У рояля стоял офицер в погонах полковника. Он читал мелко исписанный лист бумаги, что-то вписывая в него карандашом.
— Готово, — наконец сказал он.
Присутствующие настороженно посмотрели в его сторону.
— Вот текст предложения о сдаче.
— Неужели все погибло, полковник? — спросил мужчина, похожий на сизоусого кота.
— Не все еще потеряно, господин Тошняков. Однако в данном случае мы проиграли сражение, и в интересах дела необходимо сдаться.
— Почему же сдаться? Разве нельзя пробиться за город на соединение с кем-нибудь?
— Никак невозможно. Да и не нужно, так как нам не с кем соединяться. А сдаться необходимо, по двум причинам. Первая — нужно спасти наши кадры. Мы требуем, чтобы по отношению к нам не применялись репрессии.
— Пойдет ли на это победившая чернь?
— О, разумеется. Они, как дикари, упоены победой — сегодняшним днем. Я уверен, что они согласятся даже поезд предоставить нам, чтобы мы могли уехать из Москвы. Они не стратеги, они недальновидны, и в этом наше счастье.
— Хорошенькое счастье! Отдать столицу со всеми ее богатствами в руки прислужников немцев и грабителям, передать им государственную власть. Ведь это ужасно!
— Не настолько ужасно, чтобы удариться в панику. То, что мы передаем большевикам политическую власть — полбеды. К тому же мы ее не передаем, а уступаем после кровопролитных боев. Кроме того, у нас не должно быть сомнений, что большевики и двух-трех дней не поцарствуют. А мы спасем людей — раз успеем организовать в тылу у них свой кулак, агентуру, успеем наконец вывезти наши ценности. Иного выхода нет!
— Все-таки тяжело.
— Тяжело, господин Тошняков, но что же поделаешь? В этой смуте все мы виноваты, и, в частности, вы, кадеты.
Полковник сел, а на его место у рояля встал священник в черной монашеской рясе. Он сказал:
— Мужайтесь, братия!
Господа! Святая церковь наша пребудет с вами во веки веков, аминь. Святой собор православной церкви шлет вам свое святое благословение и заверяет вас именем господа бога нашего, что окажет всемерную помощь вам в борьбе с нехристями, слугами дьявола — большевиками. Полмиллиона пастырей, все белое и черное духовенство делом и помышлением на вашей стороне. Все средства церковные и монастырские будут предоставлены вам на дело спасения православной отчизны. Все силы наши, весь авторитет церкви в народе мы кладем на вашу чашку весов. Большевикам не сдобровать. Во имя отца и сына и святого духа благословляю вас, чада церкви христовой, на трудный подвиг, на кровавую жатву. С именем божьим на устах вы победите.
Святейший синод равноапостольской церкви отпускает из своих средств вашему центру три миллиона рублей на организацию христианских сил. Святой собор церкви православной берет под свою защиту всех вас и тех, кто с вами. Мы сегодня шлем в сатанинский ревком не только нашу просьбу, но и грозное предостережение. Мир вам, братия мои во Христе.
— Аминь, — в тон ему промолвил полный человек во фраке, в высоком стоячем воротничке, на который нависал жирный, тронной подбородок. — Аминь. Господа офицеры, — мужайтесь. От имени биржевого комитета я в свою очередь заверяю вас, что все силы истиннорусских промышленников и финансистов перешли давно уже на вашу сторону. Меньше слов — больше дела. Задача — как можно скорее раздавить революцию. Не стесняйтесь в средствах. Для достижения цели все средства хороши. Цель оправдывает их. Мы, биржевой комитет, со своей стороны, следуя по стопам наших пастырей, вносим в фонд спасения родины пять миллионов рублей плюс миллион рублей, который мы отпустила вам в прошлый раз, как первый взнос.
— Браво, браво, господин Бахрушин, — сказал полковник. — При такой поддержке всей нации мы, безусловно, победим.
— Благословляю тебя, сын мой, и от всего сердца целую тебя.
Священник и финансист звонко расцеловались.
— Видите, господа офицеры, — сказал полковник. — Все живые силы русского народа на нашей стороне. Победа обеспечена в недалеком будущем. Не будем же терять драгоценного времени. На улицах еще льется кровь, в данном случае бесполезно…
— Ваш план, полковник?
— Заключить мир на бумаге. Едем на юг, на Дон, Кубань, Терек, Днепр. Здесь на месте оставим хорошо сколоченный кулак. Будем готовить боевые силы и подготовлять народ к Учредительному собранию.
— А нельзя ли без учредилки?
— Зачем? Нужно испробовать все средства. Разумеется, готовясь к Учредительному собранию, мы вовсе не должны оставлять вооруженной борьбы. Она идет и скоро развернется повсеместно. Но учредилку мы используем. По имеющимся у нас сведениям, большинство депутатов выбрано от наших сторонников.
— Тогда дело другое.
— Конечно. Иначе, с какой бы стати мы ратовали за учредилку! Итак, решено: мы сдаемся. Так сказать, уступаем в пространстве, чтобы выиграть во времена. Господа офицеры, через десять минут — по своим местам. Кстати, в соседней комнате есть пища телесная. Желающих милости прошу наскоро выпить и закусить.
— Куда путь держите, полковник?
— Из Москвы?
— Да.
— На Дон, к Каледину.
— Отлично, и я с вами, — заявил Бахрушин.
В больнице, на скорую руку приспособленной под госпиталь, Щеткин быстро пришел в себя. Тут же он хотел подняться с койки и отправиться в ревком, но санитарки не пустили:
— Нельзя. Отдыхай. Сил наберись.
Щеткин поспорил с ними, но подчинился. В первый раз за боевую неделю он сытно поел, его начало клонить ко сну.
«Ладно уж», — сказал он сам себе. — Пересплю часок, отдохну да снова за винтовку».
Спал Щеткин долго и вряд ли проснулся бы сам, если б его не разбудили. Он открыл глаза. Над ним склонилась санитарка.
— Проснись, товарищ, — говорила она.
— А что?
— Тебя спрашивают.
Щеткин вскочил на ноги, потрогал повязку на ране. Особенной боли не чувствовалось.
— То без памяти, а то… ишь, какой шустрый, — изумлялась сиделка.
— Это потому, тетка, что я без памяти… спать хотел. Без малого четыре ночи не спал, — вот и: свалился.
— А рана?
— Какая рана? Вот эта, что ли? — шлепнул Щеткин себя по лбу ладонью. — Это не рана, тетя, а царапинка.
— Ишь ты, герой какой. Хоть бы побрился, а то в щетине весь.
— На то и Щеткин, чтобы в щетине быть. Ха-ха! А кто спрашивает?
— Приходили из ревкома, спрашивали. А нынче какая-то барышня ждет.
— Так зови.
— Сюда нельзя. Сам ступай, добро — ходишь.
— Ну, что ж! Давай разматывай мне это. Что я, турецкий паша? Ишь, накрутили на лоб. Да умыться бы.
— Ну и пострел! Как к барышне, так прихорашивается.
Щеткин покраснел.
— Ну, ну, давай тетка. Некогда мне с тобой лясы точить.
У входа в больницу, в небольшом коридорчике, Щеткин увидел Варю Кисленко. Девушка сидела на скамье у стены и как будто дремала.
— Здравствуй, Варя. Чего ко мне? — спросил Щеткин, подсаживаясь к ней.
— Здравствуй, товарищ Щеткин. Пришла навестить.
— Вот и спасибо. А что, из отряда ушла, что ли?
— Почему думаешь?
— Да без оружия.
— Распустили отряд наш. Победили мы юнкеров.
— Что говоришь! — вскричал Щеткин. — Ах, чорт, — без меня! Надо побежать в ревком.
— Пойдем вместе.
По дороге Щеткин, любуясь стройной фигурой и открытым приятным липом Вари, расспрашивал ее о многом. Девушка доверчиво рассказывала. Из ее слов Щеткин узнал, что Варе двадцать один год, что она живет с матерью — обе ткачихи. Что был у нее жених, да забрали его на войну, где и погиб он.
Но самое основное было то, о чем девушка не сказала ему ни слова, но что почувствовал он всем своим сердцем. Он нравился ей, — вот что закружило голову Щеткина радостью.
— Варюша, — сказал он, когда они подошли к ревкому. — А как мое обличие… Гм… Ничего?..
— Хорошее обличие, — просто ответила девушка, прямо взглянув в глаза ему.
— И ты мне нравишься… Варя.
— Вы просто так, шутите, — заявила девушка и неожиданно добавила: — А я к вам ведь по делу пришла.
— По какому делу?
— У вас квартиры нет. Один. Идите к нам жить. Хоть комната одна, да чулан еще есть. Плохо, да лучше, чем нигде.
— А как же мамаша?
— Она рада будет. Я рассказала ей вчера про ваши подвиги. Вот она и послала меня. Иди, говорит, проси — если он бездомный. Такого героя всегда приятно уважить.
— Ну, уж и героя, — закраснелся Щеткин. — Так вы в общежитии живете при фабрике?
— Да, приезжайте, товарищ Щеткин.
— Зови меня Петром, чего там величать каждый раз. Да что за выканье — не господа.
— Согласна. Так ты, Петя, приходи. Я приготовлю тебе все. И в баню сходить можно. У нас есть. И белье отцовское осталось.
— А что старик-то?
— Три года как умер.
— Ага. Ладно. Ну, я в ревком, Варюша.
— Так ждать, что ли?
— Жди. Приду непременно.
Они крепко пожали друг другу руки и, улыбаясь, разошлись в разные стороны.
«Во имя божие всероссийский священный собор призывает сражающихся между собой дорогих наших братьев и детей воздержаться от дальнейшей ужасной кровопролитной брани.
Священный собор от лица нашей дорогой православной России умоляет победителей не допускать никаких актов мести, жестокой расправы и во всех случаях щадить жизнь побежденных.
Во имя спасения Кремля и спасения дорогих всем нам в нем святынь, разрушения которых и поругания русский народ никогда и никому не простит, священный собор умоляет не подвергать Кремль артиллерийскому обстрелу.
— нараспев читал Кворцов, когда Щеткин вошел в кабинет членов ревкома.
— А, Щеткин. Здравствуй, брат. Уже выздоровел? Ну, и живуч же ты. А нам попы грозить начинают. Видишь, так и написано: «Русский народ никогда не простит». Читай — попы не простят.
— Черт патлатые. Наплевать!
— Вот именно. Заметь себе, когда исход боя еще не был предрешен, сидели себе святые отцы и ни гу-гу. Как только мы победили, так сразу же они вспомнили заповедь «не убий».
— Что, разве сдались юнкера?
— Капитулировали в городской думе, подписали условия сдачи.
— Какие же условия?
Просят не мстить, не арестовывать и позволить им выехать из Москвы.
— Ну и что же?
— Мы согласились. Мстить мы не хотим; достаточно, что показали им нашу пролетарскую силу. Теперь надолго хвост подожмут. А здесь они нам не нужны.
— Вредить не будут ли?
— Дают обещание не восставать против советов и подчиниться нашей власти.
— А по-моему, все бы арестовать лучше.
— Видишь ли… — начал Кворцов, но мысль не закончил. В кабинет вошел рабочегвардеец.
— Товарищ Кворцов, — громко сказал он. — Там опять меньшевики пришли.
— Фу, чорт, не пускай. Надоели. Мы сейчас в Кремль поедем. Потом мне на заседание Московского комитета нужно. Понимаешь, Щеткин, ходят эти шкуры соглашательские и ноют все насчет насилия над пролетариатом.
— Это что же, юнкера, по-ихнему, пролетариат?
— Вот именно. И затем насчет крови распинаются. Все кричат, что братскую кровь проливаем, что революция должна быть бескровной. Тычат в пример февральскую революцию. А сами, олухи, не знают будто, что бескровных революций быть не может. Даже в феврале погибло по приблизительным подсчетам тысяча пятьсот человек.
— Известно, предатели.
— В пятом году, когда революция была разгромлена, они не нашли ничего хуже, как надругаться над павшими рабочими-революционерами. Устами своего вождя Плеханова они заявили, что «не надо было браться за оружие». И теперь, когда трупы пролетарских бойцов не успели еще остыть, как они, встав на сторону юнкеров, помещиков и капиталистов, хотят заплевать нашу революцию криками о насилии, о братской крови и другом.
— Чего с ними церемониться. В тюрьму их, и весь разговор.
— Нет, так нельзя, Щеткин. Мы совершили революцию, семь дней непрерывно сражались не затем, чтобы пачкать кровь борцов кровью наших врагов. Враги нам теперь не страшны. Мы победили не для того, чтобы мстить, а чтобы переделать весь мир, чтобы…
Вошел другой рабочий и сказал:
— Товарищ Кворцов, автомобиль ждет.
— Поедем, Щеткин.
Кремль уже был очищен от юнкеров, когда к нему подкатил автомобиль ревкома. Щеткин, который видел Кремль только издалека, с удивлением смотрел на древние стены его, местами разрушенные бомбардировкой, на дворцы, колокольню Ивана Великого.
— Здесь бы нашему правительству быть, — сказал он, повернувшись к спутнику.
— Может быть, будет, — ответил Кворцов. — Погоди-ка. Вот раненых несут. Все юнкера.
— А наших нет?
— Наших тут не было.
— Как не было? Разве пленных они не брали?
— Да, в самом деле. Узнай, Нетерин, нет ли где наших теплых.
— Есть. Шесть человек мертвых, как видно, расстреляли перед сдачей, — ответил голубоглазый, светлоголовый великан. — И еще есть двое раненых. Один без памяти, другой очень слаб. Их обнаружили в темной комнате, возле трупа зверски замученной девушки.
— Где они, проведи нас к ним.
В углу дворцового коридора рядом лежали шесть трупов. Судя по одеждам, это были рабочие. Тела их были зверски искалечены, особенно лица. В стороне, на носилках, распластались двое раненых. Один из них тотчас же приковал к себе внимание Щеткина. Был он одет в окровавленный, изорванный матросский костюм.
— Стойте-ка! — крикнул Щеткин. Подбежал к раненому. — Так и есть, матрос Друй.
— Как, Друй? — изумился подошедший Кворцов. — Ведь он убит при взрыве автомобиля. Смотри-ка, на самом деле.
— Друй! Ты слышишь нас? — громко спросил Щеткин.
Точно лениво, медленно поднялись веки глаз. Раненый посмотрел и, как видно, узнал Щеткина.
— Ну и обработали тебя, Савелий. Кто?
— Юнкера и офицеры, — шопотом ответил матрос.
— Пытали, что ли?
— Да… Палачи.
— Ну, больше не смогут. Мы победили.
— Победили? — Волнение краской разлилось по лицу раненого. — Победили? А где же офицеры? Все ли они убиты… Вы расстреляли их?
— Нет, пленные освобождены и отпущены.
— А… а… Дураки вы, дураки, — закричал вдруг громким голосом Друй. — Отпустили врагов… Ядовитых…
Раненый заметался на носилках, будто в предсмертной агонии.
— Правильные его слова, — заявил сумрачный Щеткин. — Зря отпустили. Придется еще нам повозиться с этими паразитами.
— Вовсе не зря, — возразил Кворцов. — То, что между ними есть палачи, в этом никто не сомневается. Но пролетариат не только грозный боец — он милостивый победитель. Рассуждая так, как ты, следует всех юнкеров, дворян, офицеров, георгиевских кавалеров, купцов, ударников, попов, кадетов, меньшевиков и еще многих — всех уничтожить.
— Вот и намнут нам генералы бока, — не слушая его, пробурчал Щеткин. — Они-то не милостивы.
— Товарищ шофер, давай в гостиницу «Дрезден».
Машина лихо подкатила к зданию, сильно потрепанному боевым огнем. Выбитые стекла, зияющие дыры в стенах, масса штукатурки, обломков кирпича, битого стекла на панелях говорили за то, что в этом месте происходил сильный бой.
— Товарищ Щеткин, ты мне пока не нужен. Ступай отдыхать. А я на заседание Московского комитета. Быть тебе — не обязательно. Вопросы стоят внутренние — об организации власти, о многом другом, создадим комиссию по проведению похорон. Послушать интересно, но ты устал. Отдыхай хорошенько. А с завтра начнем созидательную работу. Где твой дом?
— У меня нет его.
— Как, ты в Москве один?
— Да.
— Так поезжай, брат, ко мне на квартиру. Я напишу записку.
Но Щеткин вспомнил о Варином приглашении и сказал:
— У меня тут знакомые есть.
— Ну, тогда ступай к ним. Товарищ шофер, подвези его, пожалуйста. Куда тебе? К М. мануфактуре? Ну, вот. Кати. А потом, товарищ шофер, тоже поезжай отдыхать.
Машина тихим ходом, временами останавливаясь, зашуршала колесами по улицам Москвы. Погода стояла осенняя, сырая и мрачная. Моросил мелкий, холодный дождь. Щеткин, сидя в автомобиле, внимательно смотрел по сторонам.
Всюду виднелись следы борьбы — окопы, баррикады, простреленные стекла окон, дымящиеся особняки, пучки изорванных телефонных и телеграфных проводов, змеи электрической трамвайной тяги, вывороченные из мостовых камни, сваленные столбы, неподобранные трупы.
Так ехали они до тех пор, пока наконец не наткнулись на баррикаду, преграждавшую собой всю улицу. Тут Щеткин распрощался с шофером и дальнейший длинный путь проделал пешком.
У многоэтажных казарм фабричных общежитий разгуливали вооруженные рабочие пикеты. Щеткин без труда разыскал квартиру Кисленко. Откашлявшись, он постучался. Дверь открыла ему престарелая, полная женщина, закутанная в темную шаль.
— Кого тебе, товарищ? — спросила она, позевывая в кулак.
Щеткин, не зная с чего начать разговор, пробормотал:
— Тут звали — в гости пришел.
— Кто звал? Кому нужен-то? Варя! — крикнула женщина, повернувшись в глубь квартиры. — Там какой-то солдатик. Говорит, звали.
— Сейчас.
В дверях появилась сама Варя. Она приветливо поздоровалась со Щеткиным.
— Мамаша, да это ж от ревкома — товарищ Щеткин, герой наш. Я ж тебе говорила.
— Так бы и сказал. А то говорит, пригласили тут. Мы без приглашениев. Заходи, что ли. А то дует сквозняк.
Щеткин вошел в комнату, разделенную надвое перегородкой. Обстановка квартиры была бедна, но опрятна. А в переднем углу, у образа Николая-чудотворца, горела лампадка. Щеткин, пощипывая на подбородке щетину, остановился в нерешительности посреди комнаты, не зная, что делать с собой.
— А и грязен же ты, товарищ, — разглядывая его, говорила старушка. — Небось, и вошки есть.
Щеткин совсем смутился и покраснел.
— Мамаша, чего ты пристаешь к человеку? — вступилась за него Варя. — Товарищ устал. А ты такое…
— Я к слову. Тут внизу в предбаннике куб греют. Может, помылся бы. Очень даже приятно. А я уж и мужнино бельишко приготовила и мочалку.
— Ах, мамаша! Ну, дай человеку посидеть. Отдохнет и выкупается. Вечно спешишь ты. Садись, Петя. Не слушай ее. Это она от усердия.
— От усердия… Варюша, не зли мать. Гляди-ка сама. У него прямо из носа и из ухов борода растет. Разве можно! Ночью увидишь такого, на смерть испужаешься.
Щеткин усиленно заморгал бровями, совершенно не понимая, чего желает от него эта женщина.
— Ты пойми, милый солдатик, Петрушей зовут, кажись. Вот и пойми, Петруша, к чему я. Это к примеру. Бритва от мужа осталась, от евонной папы, вот и говорю я. Да не раздуть ли самоварчик, все чайком побалую. Хоть и с ландриной, — потому, сахару нет. А выдают когда — что кот наплакал, с мухину душу…
Самовар без одной ручки, покореженный и почерневший от времени, весело булькал и шипел паром. Задорно мигала желтым огоньком лампа, висевшая на стене у стола. Вымытый, выбритый, в чистом белье Щеткин сел за столом напротив Вари и с наслаждением прихлебывал из блюдца кипяток, подкрашенный морковным чаем.
Варя, одетая в белую блузку, с рассыпанными по плечам волнистыми волосами, подперев ладонью свое вдумчивое, приветливое лицо, ясным взором смотрела гостю в глаза и слушала, что рассказывал он о войне.
Ее мать, одетая в желтую засаленную кофту, обрюзглая, серая, морщинистая женщина, уже совсем седая, но еще бодрая на вид, усиленно пила чай, ожесточенно дуя на кипяток, с шумом втягивая в себя горячую жидкость, тяжело отдуваясь.
Щеткин говорил, а сам не спускал очарованных глаз с лица Вари. Было странно и не верилось ему, что перед ним сидит та самая бесстрашная дружинница, с которой он так неожиданно познакомился в бою.
— Горы… Глянешь — шапка валится. И сидят там турки в поднебесье, словно птицы какие, и пуляют по нас. Конечно, несознательность, потому, зачем бы, если с рассудком, на гору лезть и в снегу мерзнуть ради интересов богачей.
— И много людей полегло?
— И-и-и-и! Тыщи большие. Что ни бой, то сотни убитых да раненых.
— Война — злая пагуба, — вторила ему старушка. — И почему бы людям не собраться в кучу и не сговориться по-божески.
— Много людей, мамаша, всех не соберешь.
— А ты что же, разве опять на войну?
— Теперь-то войны не будет. Мы, как победившие — говорим: войну долой, и никаких. Да здравствует мирный труд!
— Вот и не езжай. Чего без толку? Ну, когда царь был, так за царя воевали, а теперь, раз его нету, сиди себе дома. За кого же воевать!
— Как за кого, маменька? А за свою власть!
— Победили ж буржуев, и будет. Теперь нужно, чтобы сахар был да керосин. А то по карточкам.
— Мамаша, ты несознательная.
— Где уж нам, — обиделась старушка. — Как жили век, так и проживем. А жалко, сам-то помер. Ох, и дал бы он тебе, Варюшка, как дурными словами мать ругать. Грех с тобой.
— Все перемелется, мука будет, мамаша, — улыбнулся Щеткин. — А чаю довольно. Полно, налился.
— Будя, так будя. Теперь на боковую. Ты здесь ложись, а мы с Варюшей там, за перегородкой. Спи с богом, набирайся силов. А на шишку, что на лбу, пятак модный положи — у меня есть. Он враз рассосет.
Не успел Щеткин улечься в свою устроенную на лавках постель, как тут же сон сковал его. И привиделось ему во сне, что снова он в полку. Будто снова полк его занимает с боем Айран. Бежит ему навстречу враг — турок, кричит «Алла» и, как слепой щенок, мечется вокруг да около, а не видит его. Но вместо того чтобы заколоть штыком врага, Щеткин далеко отбрасывает в сторону винтовку и начинает обнимать турка, приговаривая: вот и побратались. Но вместо турка бьется в его объятиях Варя. Он хочет поцеловать ее. Но девушка не дается, кричит и больно царапает ему лицо.
От горячей обиды Щеткин во сне громко стонет.
В эти часы поручик Сергеев играл в карты у друга полковника Филимонова, финансиста Бахрушина. Попал сюда он совершенно случайно. Под вечер Филимонов и он, переодевшись в штатское платье, положив в карманы фальшивые документы, наведались в английское консульство. Консул принял их охотно. Поговорив о многом, в заключение беседы он дал им совершенно секретное поручение на Дон, Кубань и в штаб действующей армии. Снабдив деньгами, инструкциями, он предложил офицерам в двухдневный срок приступить к выполнению возложенных на них задач. Консул распрощался с ними, как заявил он, навсегда, так как на днях оставлял Москву.
Сергеев получил в личное распоряжение пятьсот фунтов стерлингов и сорок тысяч рублей российскими знаками крупного достоинства.
Из консульства он уже решил проехать к Тамаре Антонович, но Филимонов, пообещав ему массу занимательного, затащил его на часок к Бахрушину.
В новой компании много говорили о политических событиях. У всех без исключения присутствовавших была твердая уверенность в том, что большевики и недели не продержатся у власти, что союзники, народ, интеллигенция не признают их.
После этих разговоров в роскошной гостинице, за изысканно сервированным столом, гости много пили и ели.
За едой Сергеев познакомился с княгиней Баратовой, Ириной Львовной и вдруг почувствовал, что не может без нее жить.
Прекрасное, выточенное, капризное лицо женщины вдруг завладело им целиком. За столом он не спускал с нее глаз. По всякому поводу говорил ей страстные комплименты.
Баратова, вначале равнодушная к его словам, потом вдруг точно охваченная его страстным порывом, стала отвечать улыбкой на улыбку, пожатием руки на его трепетное прикосновение.
Между разговорами о разных пустяках очарованный Сергеев узнал от княгини, что она давно уже потеряла мужа, что владеет большим имуществом на юге и что через один-два дня выезжает из Москвы на Дон, в город Ростов, в свой собственный дворец, что у нее в данную минуту неожиданно возникли большие денежные затруднения, связанные с отъездом.
Мобилизовав все свое красноречие, поручик постарался убедить свою новую знакомую в том, что для нее самой лучше выезжать из Москвы вместе с ним. Княгиня снова сослалась на денежное затруднение, но положительного ответа не дала.
За этим разговором Сергеев успел раз десять поцеловать ее теплую руку, и от запаха духов и чего-то неуловимо женского пьянел все больше и больше.
Когда хозяин дома пригласил желающих гостей испытать счастье на зеленом сукне, Ирина Львовна, встрепенувшись птицей, заявила:
— Будем играть вместе, не так ли, поручик? На паях. Ну, что же молчите? Соглашайтесь, мой верный, пылкий рыцарь.
Сергеев на секунду поколебался.
— Ну, я же так хочу, — капризно заявила Баратова. — Идем, мой светлый.
И Сергеев присел за карточный стол возле нее.
Постепенно азарт соседки завладел им. Он ставил чуть ли не на каждую карту огромные ставки. Возле него росла груда денежных знаков. Бумажки заманчиво шуршали. Но вот карточное счастье внезапно отвернулось от него. Меньше чем: в час Сергеев проиграл все, что было у него на столе и в карманах. Княгиня вдруг отвернулась от него и начала играть в компании с Бахрушиным.
Полковник Филимонов, ставивший на карту маленькие суммы, глядел на поручика, укоризненно покачивая головой. Потом, что-то спросив у своего соседа, стриженого под ежик офицера, подошел к Сергееву, отвел его в сторону от игорного стола и спросил:
— В пух и прах, поручик?
— Да, господин полковник. Слушайте, не займете ли вы мне…
— Ничего на карточную игру не займу, все равно проиграете, а на другое — с удовольствием.
— Воля ваша.
— Послушайте, Сергеев. Я хочу сказать вам, как старший, уже поживший человек.
— Слушаю.
— Оставьте эту даму в покое. Она на своей душе имеет не одни крупный грех.
— Это вы о ком, господин полковник?
— О вашей соседке.
— О княгине Баратовой!
— Она такая же княгиня, как я с вами верблюды.
— Так, так.
— Видите ли, ее тут отлично знают. Это типичная авантюристка. В прошлом она — шантанная певичка. Поверьте, она вам не пара. К тому же она на содержании у Бахрушина.
Сергеев вспыхнул.
— Благодарю за совет, полковник, но в дальнейших ваших советах я не нуждаюсь.
Филимонов пожал плечами, зевнул в кулак и отошел в сторону.
Игра закончилась в два часа ночи. Сергеев, скучая, пил вино, смотрел на игравшую Баратову с тщетной надеждой поймать ее взгляд. Княгиня была так сильно увлечена игрой, что за два часа даже не посмотрела в его сторону.
И только тогда, когда гости начали расходиться, прощаясь с хозяином, Ирина Львовна вдруг подбежала к нему и, шутливо ударив его по руке, произнесла:
— Вы несчастливы, Виктор Терентьевич. Что, проигрались?
— Нет, почему же… Мне просто надоела игра, я не люблю карты.
— Ах, вот что. А мне показалось, что вы их любите не меньше моего… когда вам везет. Ха-ха!
— Ирина Львовна, вы не раздумали ехать?
— Конечно, нет. Но дело за деньгами. Если бы у меня было ну… ну, десять тысяч рублей наличными, я бы сию минуточку отправилась с вами куда угодно.
— Ирина Львовна, я достану вам больше…
— Вот как? Я не беру слов назад. Достаньте десять тысяч рублей, тогда я ваша и еду с вами в любое место, хотя бы на край света. Я такая. Давайте, выпьем за дружбу.
Они выпили по бокалу шампанского. Сергеев захмелел.
— Вы любите кого-нибудь? — спросил он шопотом.
— Ах, милый, что за вопрос? «Любовь — такая глупость большая…» Ну, вот, вы мне нравитесь. Рады? Но тише, тише. Я целоваться не намерена. Помните, что пока я не ваша. Надеюсь, завтра увидимся. Заходите запросто.
— Как, разве вы здесь квартируете?
— Да, Бахрушин — мой… родственник. Ну, прощайте. Жду.
Тамара Антоновна крепко спала, когда Сергеев, раздевшись, юркнул под одеяло.
— Витенька, ты? — сквозь сон прошептала женщина.
— Да, Тамарочка.
— Все заседаете?
— Заседаем.
— Милый, милый…
…Сергееву не спалось. У него пересохло во рту, в голове мчались мысли, словно туча песка в бурю.
«У нее есть деньги… Много. Сто пятьдесят тысяч. На что ей столько! Я имею право на часть денег. Ведь я спас и деньги и ее. А вдруг не даст? Ну, что тогда? Разве отнять? Нет, невозможно. Будет невероятный шум, крики, позор. Нет, нет, ни за что. Тут нужно что-то другое».
Рядом с ним лежало горячее, полное женское тело. Рука Тамары Антоновны безмятежно покоилась на его груди. Но он уже не чувствовал в ней женщины и всей существом своим тянулся к той — княгине.
«Ну, содержанка… Что ж из этого! Обольстительная женщина. Что перед ней Чернышева или эта Преображенская? Куча навозу и жемчуг. Нет, она должна быть моей во что бы то ни стало».
Лаской разбудил он Тамару Антоновну.
— Послушай, милая. Я завтра уезжаю.
— Разве? Куда? — женщина зевнула.
— В командировку.
— Надолго?
— Может быть, навсегда.
— Ну, уж и навсегда. Увидимся еще. Но как это неприятно.
— Тамарочка, я беспокоюсь за тебя.
— Это напрасно. У меня есть друзья и средства. Но спи, мой милый мальчик. Мне ужасно спать хочется.
Женщина повернулась к нему спиной, сладко чмокая губами, снова заснула.
— А, вот как ты, — зло прошептал Сергеев. — Мой отъезд для тебя безразличен. Я просто один из многих, принадлежавших тебе. Нет! Я дорого обойдусь тебе. Я возьму твои деньги, грязная баба.
В номере — темно. Еле светится красный ночник. Сквозь штору окна просвечивается рассветная синь.
Сергеев осторожно соскользнул на пол, на цыпочках подошел к креслу, на котором лежало платье Преображенской. Торопливо порылся в нем. Вот ключи. Он осторожно, все время оглядываясь на спящую, подошел к чемодану, открыл его, достал ридикюль и вынул из него пакет с деньгами.
«Нет, все не возьму, — решил он. — Оставлю ей половину».
Сергеев начал отсчитывать деньги, торопясь, сбиваясь со счета и снова пересчитывая бумажки. Вдруг чья-то рука вырвала у него деньги. В ужасе он оглянулся. Перед ним стояла полунагая Тамара Антоновна.
— Негодяй, — говорила она. — Ты за мою любовь решил ограбить меня? А еще офицер. Я думала — порядочный…
«Погибло… Все погибло. Карьера, счастье, — пронеслось в голове Сергеева. — Что же делать?»
Вдруг точно искра обожгла его мозг. — «Нет, не все еще потеряно. Нет! Так я не сдамся».
Он бросился на женщину. Схватил ее за горло, повалил на ковер, все сильней и сильней сжимал руки. Так долго он душил податливое тело, пока вдруг не почувствовал холодок под руками. Тогда Сергеев быстро отпрянул прочь. Спешно оделся, сунул в карманы деньги, закрыл номер на ключ и выбежал на улицу. Часы напротив, у трамвайной остановки, показывали шесть утра.
Около двенадцати дня Сергеев, выбритый, чистый, но с бледным лицом зашел в дом к Бахрушину. Первый, кого он увидел там, был полковник Филимонов. Старик стоял у камина хмурый и серый. Он что-то вполголоса рассказывал сидевшей возле него Баратовой.
Поручик подошел, поздоровался.
— Не знаете, Сергеев, новость? — спросил полковник, внимательно разглядывая его лицо.
— Нет, а что? Опять большевики…
— Возможно. Какой ужас! Наша общая знакомая Тамара Антоновна Преображенская убита.
— Как убита! — Голос поручика дрогнул, а лицо стало бледнее мела.
— Сегодня в десять утра происходил в гостинице обыск. Выломали дверь ее номера.
— Ну, и что же?
— И нашли ее на ковре… Мертвой. Кто-то задушил ее и ограбил.
— Какой ужас! — вскричал Сергеев. — Разумеется, это дело рук большевиков.
— Господи, — простонала княгиня. — Я не дождусь никак той поры, когда выеду из этого ада.
— Разве вы думаете уезжать? — спросил Филимонов.
— Да, непременно.
— Едемте со мной сегодня, — предложил Сергеев.
— Но я а; говорила вам, Виктор Терентьевич, что есть помеха.
— Мы устраним ее.
— Давайте завтра выедем, поручик, — предложил полковник.
— Нет, сегодня. Я боюсь, как бы не арестовали. Разумеется, не за себя боюсь, а за доверенные мне документы.
— Ну, как знаете. А я думаю задержаться в Москве, чтобы отдать последний долг безвременно погибшей. Вы разве не думаете заглянуть? Ведь, кажется, вы были близко знакомы.
— Если успею, обязательно. Но я должен еще быть в отделе ЦК кадетской партии.
— Тогда прощайте, Сергеев. Прощайте и вы, красавица. Надеюсь, увидимся.
— О, конечно.
Когда Филимонов вышел из комнаты, Ирина Львовна, глядя в глаза Сергееву, сказала:
— Давайте деньги. Ну… Я словам не верю.
— Я передам их в поезде.
— Ах, вот как вы. Нет, покажите деньги. Повторяю, я не привыкла верить словам.
— Ну, вот, смотрите. — Сергеев вынул из кармана конверт, достал из него деньги, а конверт бросил в камин.
— Да вы настоящий богач. Но… такими вещами не разбрасывайтесь, — в камине нет огня.
Ирина Львовна, нагнувшись, щипцами вынула из камина брошенный Сергеевым конверт. На конверте стояла четкая надпись: «Моей жене Тамаре Антоновне Преображенской пятнадцать тысяч фунтов стерлингов».
— Ах, — вскрикнул Сергеев. Он схватился за голову.
— Нечего охать, мой мальчик. Изорвите конверт. В другой раз будьте осторожней.
— Ирина Львовна… Ради вас все.
— Понимаю отлично. Марш за билетами. Но, стойте Мне сейчас же десять тысяч, как условились. Ручку? Нате, целуйте обе… Только не вздумайте когда-нибудь задушить и меня.
Через три часа Сергеев и Баратова покачивались на мягких подушках спального вагона международного общества. Скорый «Москва — Тифлис» бешено рвал пространство. За большим зеркальным стеклом окна бежали вскачь леса, деревни, ручьи, поля.
Ирина Львовна, прижимаясь к Сергееву всем телом своим, говорила:
— Я по натуре авантюристка. Это не плохо. Жизнь — полней. Ты, Витя, хочешь славы. Если будешь слушать меня во всем, мы достигнем того, о чем ты теперь мечтать не смеешь. Ты будешь генералом. О, не смейся. Я сумею это сделать. У нас будут богатство и слава.
— Дорогая, я так растроган.
— Заметь себе: только по трупам можно добиться высшего счастья. То, что ты сделал с этой женщиной, — пустяки. Еще вчера ты для меня был просто славным мальчуганом, с которым можно от скуки поиграть. А вот теперь я чувствую в тебе мужчину. Мой милый, я так люблю терзать людей. Мне приятно, когда они кричат, какие жалкие, противные.
Они помолчали.
— Она сопротивлялась? — неожиданно спросила Баратова.
— Да.
— Она кричала, но ты ее жал, давил… Ах, да! И ты душил ее. Витя, закрой же дверь.
Дождливая погода сменилась морозными вьюгами. Метеорами мчались события.
— Товарищ Кворцов, растолкуй мне, как дела у нас. И насчет власти, — замордовался настолько, что даже газет не читал, — как-то спросил Щеткин.
— Власть у нас, как знаешь, советская. Еще в октябре, когда в Москве готовились к драке, в два дня было низвергнуто Временное правительство в Петрограде. Рабочие заняли Зимний дворец, арестовали Временное правительство.
— Так.
— В день переворота и на следующие дни в Петрограде заседал Второй Всероссийский съезд советов. Из своего состава он выделил Совет народных комиссаров во главе с нашем вождем Лениным, как председателем. Этот же съезд вынес постановления о немедленном мире и о земле. В это же время образовался у нас в Москве военно-революционный комитет.
— Так, знаю.
— Войну мы прекратили. Германия и Австрия идут на мирные переговоры. Земля у крестьян, фабрики у рабочих. Управляют страной — советы.
— Это известно. Мы победили повсюду?
— Ну, не совсем еще. Враг не сдается. Поднимает голову контрреволюция. Мы отпустили генерала Краснова, а он на Дону затеял смуту. Не признает советской власти.
— А ведь прав был Друй, когда говорил, что офицеров не нужно отпускать.
— Может быть. Не прошло и месяца, как на нас поперли со всех сторон враги. Нажимали кайзеровские войска. Мы начали с ними переговоры о мире, во имя сохранения революции. Тут корниловцы начали бои на Дону. Выползли польские легионеры, дерутся с нами под Рогачовом. Но Корнилов разгромлен, заняты Таганрог и Ростов. Тут на Урале Дутов объявился. Разогнали его, заняли Оренбург. В эти же дни собралась контрреволюционная учредилка, в большинстве из врагов советской власти. Мы разогнали ее, так как она не выражала воли народа. Мы объявляем кадетов врагами народа. Буржуазия, помещики, дворяне — не мирятся с потерей власти, земли, фабрик и других богатств. Положение становится серьезным.
— А что?
— Мы спорим — подписывать или не подписывать захватный мир с немцами. Дело в том, что сражаться нам нечем. Армия демобилизована, и немцы продвигаются в глубь страны. Заняли Двинск. Наконец, после долгой внутренней драки, мы подписали в Брест-Литовске мирный договор. Тут начинают артачиться эсеры. Как видно, не скоро еще враги дадут нам возможность спокойно строить новую жизнь.
Щеткин слушал эти слова. Вспоминал Друя.
«Прав был матрос, — размышлял он, — и еще как был прав!»
Щеткин давно уже работал в качестве одного из председателей комиссии по борьбе со спекуляцией. Работалось трудно. Мешали недостаточная грамотность, отсутствие опыта.
Еще в бытность его в ревкоме с ним случилось неприятное происшествие. Одна молодая работница как-то попросила его оградить ее и семью от пьяного буяна-мужа. Отзывчивый Щеткин тут же написал нужную бумажку в милицию. А на другой день в буржуазной газете «Позднее утро» он прочитал свою подпись и увидел фотографию составленного им отношения в милицию. Редакция газеты снабдила оттиск издевательскими примечаниями.
А в бумажке значилось следующее:
«Предписую Н-ый участок, нач. участка, чтобы принять меры по Грязновской ул., 5-й проезд, д. 37, кв. 6, Евсея Собакина, в виде его распущения семейнова положения, что предписую.
За нач. штаба — Щеткин».
Сильно тогда озлился он. Но скоро враждебная печать была упразднена. Но трудности все прибавлялись. Скрепя сердце, Щеткин напряженно работал и на работе учился.
К этому времени уже совершенно поправился Друй. Но после своего ранения он изменился до неузнаваемости. Пропали всегдашняя веселость и жизнерадостность матроса. Суровым стал взгляд. Грузной — походка.
В этот вечер, когда Щеткин уже собрался уходить со службы домой, к нему вошел Друй.
— Здорово, Петр. Я, брат, с тобой попрощаться зашел.
— Уезжаешь разве?
— Да, получил назначение. Еду председателей ЧК на Кубань.
— Вот как. Когда едешь?
— Сегодня еду. Там я поучу наших ребят, как драться с контрреволюцией. Кадетская гидра поднимает голову. Белогвардейцы закопошились. Они не считаются ни с чем. Издеваются нам нами. Так будем же истреблять их беспощадно. Они в плен не берут. Посмотрел бы, как калечат наших: прямо режут на части. Ну, прощай, Петр. Свидимся еще.
— Прощай, Савелий.
Высокая, сильная фигура матроса, одетая в кожаный костюм, с маузером через плечо, грузно скрылась за дверьми.
Щеткин собрал в папку бумаги, заторопился к себе домой. Проживал он по-прежнему в семье Кисленко.
Все крепче и глубже привязывался он к Варе. Вечно жизнерадостная, но сдержанная и пытливая девушка точно причаровала его, заставив вчерашнего фронтовика стать скромным, чутким, отзывчивым. От былой желчи, которой в Щеткине было запасено, казалось, на долгие годы, не осталось следа. В нем, тридцатипятилетнем мужчине, пробуждалось нежное чувство любви.
Иногда он выбирал из своего пайка второстепенное, ненужное — табак, консервы, и обменивал их на сладости, с наслаждением угощая ими Варю.
Однажды, получив отрез материала на костюм, он зашел к портному, заморочив очкастому старику голову насчет размеров женского платья, и попросил сшить его за глаза. Когда наконец платье было готово, он бережно завернул его в газетный лист и тут же отнес на квартиру.
Варя сидела у окна, склонившись над шитьем.
— Вот, на, возьми, — сказал Щеткин, протянув ей сверток.
— Что это такое, Петя?
— А вот посмотри. Не знаю, пойдет ли тебе.
— Ах, товарищ Щеткин, вы ее балуете, — говорила подоспевшая мать, любуясь новым синим костюмом, уже надетым дочерью.
— Мне все равно не нужен… Мне на что, — точно оправдывался Щеткин.
— Ну, не говори, — возражала ему старушка. — Теперь все так дорого, и мука и мануфактура. Ну, поцелуй его, доченька, да скажи спасибо.
Варя полушутливо подошла к опешившему Щеткину. Сказала ему спасибо, порывисто обняла его и поцеловала в губы. Щеткин закраснелся, а девушка выбежала из комнаты.
На своем веку Щеткину довелось любить многих женщин. Но это были женщины другого сорта, не оставлявшие в нем ничего, кроме пустоты и озлобленной желчи. Теперь же он любил по-новому, как нечто дорогое, заветное, и любя, облагораживался сам. Казалось ему временами, что от Вари исходили странные, теплые, сияющие лучи, и под воздействием их таинственных свойств испарялась, как дым на ветру, многолетняя сырость и ржавчина человекобоязни, ненависти, желчи, огрубелости.
Пока он не помышлял ни о чем, гнал от себя, как злого врага, желание ее тела, но оно являлось чем дальше, тем чаще во сне и наяву, когда он видел мельком то обнаженное, облачное плечо ее, то гладкую, точно отполированную кожу ног.
В этот вечер, придя домой, Щеткин умылся и по обыкновению сел обедать. Вари не было дома. Она работала в полуденной смене. Старушка быстро накрыла на стол, налила миску горячих щей, уселась сама напротив, облокотив седую голову свою на руки, и точно изучала подвижное лицо Петра.
Снизу, со двора; в раскрытое окно комнаты послышалось фырканье мотора.
— Батюшки, в кои века-то! Никак антонабиль, — всплеснула руками женщина. Подбежала к окну.
— Так и есть. Антонабиль. Кому же это? Идут в наш корпус.
Щеткин, не отрываясь от еды, рассеянно слушал ее слова, обдумывая завтрашний рабочий день.
В дверь постучались.
— Господи, владычица, — испуганно перекрестилась старушка. — Никак к нам. Кого бог несет?
— Войдите, — приглашающе крикнул Щеткин.
Дверь раскрылась. В комнату вошел Кворцов и человек в очках, в бородке, энергичный и строгий.
— Вот и товарищ Щеткин, о котором я говорил вам, — сказал Кворцов: — очень подходящий для нашего предприятия человек.
— Хорошо, — по-ораторски, звонко сказал человек в очках. — Вы кушайте, товарищ Щеткин, а я тем временем расскажу, в чем дело.
— Нет, спасибо… Я сыт, — смущенно забормотал Щеткин, видя перед собой одного из вождей революции.
— Тогда слушайте. Сегодня мы высылаем три состава красногвардейцев и рабочих на юг. Был выделен комиссар, но он внезапно серьезно заболел. Вместо него мы решили назначить вас. Согласны?
— А как же, — чуть было не козырнул в ответ Щеткин. Но вспомнив, что он без головного убора, на полпути опустил руку.
— Видите ли, товарищ Щеткин, Москва и Питер нуждаются в хлебе насущном. Нужно как можно скорее доставить его с Украины и Дона, где он заготовлен. Белые банды мешают. Нужно их разгромить. Хлеб необходимо во что бы то ни стало перебросить в столицы. В этом вся ваша задача.
— Хорошо, товарищ комиссар!
— Выехать нужно сегодня в ночь. Успеете?
— Да. Еще бы.
— Документы, маршрут и прочее получите на Курском вокзале от моего заместителя. Он вам все остальное объяснит. При отправлении эшелонов будут присутствовать я или товарищ Кворцов. Вот и все. Ну, мы поехали. Спешим на заседание. До свидания, товарищ. Желаю честно и успешно выполнить возложенный на вас ответственный революционный долг.
Гости, попрощавшись, ушли, а Щеткин все еще продолжал стоять с вытянутой вперед рукой, застывшей так после рукопожатия. Наконец он встряхнулся.
— Вот, мать, уезжаю я.
— Куда несет нелегкая?
— На фронт еду. Сражаться за революцию.
— Не сидится дома. Все хронты да хронты. Господи, да когда ж конец?
— Только начали, маменька.
— На-ча-ли. И-и-и, — вдруг заголосила старушка. — И-и-и-и…
— Чего плачешь, мать?
— И… Жалко тебя, небось. Как родной ведь. Не езжай, Петрушка, родимец ты этакий, и — и-и.
— Ну, вот и не езжай, когда долг и… тоже скажешь, мать. Ну, не реви.
Но женщина плакала уже навзрыд, с причитаниями и оханьем.
— Ох! И-и-и-и… Милый мой. Да куда же ты уезжаешь, на кого нас бросаешь? И-и-и-и… Ах! Варюшка-то, поди, убиваться будет… Леший бесчувственный. Ах, ты ж… И-и-и-и…
— Ну-у… — только махнул рукой Щеткин и отошел к окну.
Но на душе у него стало слякотно и сыро, как в сумерки после дождя на снегу.
«И верно. Эх, жалко Варю, — думал он. — Ведь люблю я ее, да. А тут может никогда не увидимся».
Загрустив, Щеткин присел у окна, чувствуя томление и горечь в груди.
«Нет, не видать нам с ней счастья. Ну, да ничего — революция важней… И Варя бы то же сказала».
Уже стемнело на дворе, а Щеткин все сидел у раскрытого окна. Капли дождя, как слезы, стекали по карнизу и глухо стучали о железо подоконника.
— П-ль, п-ль, — звучали дождевые капли.
— И-и-и… Ах… Ох!.. — вздыхала изредка старушка.
«Грех честной, — думал Щеткин, — вот как привяжешься к человеку, и сам не свой. Нет, раскис ты, брат Щеткин, как хлебная корка в чае. Подсушиться надо. Вот доеду и подсушусь немного. А комиссия как же? Хотя товарищ Кворцов без меня все устроит. А здесь-то в Москве как хорошо!»
Вспомнилась вчерашняя встреча с секретарем ячейки партии при металлургическом заводе Иваницким.
— Эх, брат Щеткин, — радостно волнуясь, говорил тогда Иваницкий. — А мы так из митингов и не вылазим.
Рабочие ликуют. Что значит победа. Только хлеба и жратвы мало. А впрочем, весело жить.
«Нет хлеба? Значит, достать нужно, — продолжал размышлять Щеткин. — И вождь говорит. А какой он вождь — грозный, очкастый… И этакий… Такой, ну…»
Так и не подобрал Щеткин нужного слова.
Скрипнула дверь. По стуку каблуков Щеткин узнал, что вошла Варя.
— Что в потемках сидите? — раздался голос девушки. — Мать, зажги лампу.
Старушка, охая и кряхтя, завозилась у стола. Щеткин молчал. Варя мыла за перегородкой руки, громко плескаясь водой. Засветилась лампа.
«А мне-то и собираться нужно, — подумал Щеткин. — Часы-то, как минуты, пролетят. Эх…
Вошла Варя, спокойная, ласковая, как всегда. Взглянув Щеткину в лицо, участливо спросила:
— Что, Петя? Или нездоровится?
— Да нет же. И-и-и, не спрашивай, — снова заголосила мать, привешивая лампу на стену и никак не попадая на гвоздь.
— Чего не спрашивать? Да что с тобой, мамаша?
— Забирают. И-и-и…
— Как забирают? Говори, Петя. От матери толком ничего не узнаешь!
Щеткин вздохнул, рассказал ей новость.
— Ах, вот что, — шепнула Варя и громко добавила: — Мать, да брось же голосить, раздуй самоварчик.
Когда старушонка вышла, Варя приблизилась к Щеткину и спросила:
— Что, Петя, жалко уезжать?
— Люблю тебя, вот и жалко. Мила ты мне, — просто ответил Щеткин, глядя в ее глаза.
— Любишь? Знаю. Хотя и не говоришь ты. И я люблю тебя, Петенька.
— Ты меня… За что? Да что я?.. Разве таких любят… — отмахнулся обеими руками растерявшийся от счастья Щеткин.
— Да, люблю, Петруша, больше, чем думаешь.
— Ты правду?
Дальнейших разговоров не понадобилось. Они бросились друг другу в объятия и с радостными лицами смеялись, как дети.
— Как жалко, ведь уеду я, Варя.
— Ничуть не жалко.
Вошла старушка мать и, увидев их в объятиях друг друга, всплеснула руками и звонко хлопнула ладонями по полным бедрам своим.
— Уж слюбились… А, корова вас забодай. Без материнского благословения.
— А ты, благослови, мамаша, — улыбнулась Варя.
— Известно, благословлю — парень он хороший. Только как же — невенчаны.
— Да что ты, мать. Ведь сама-то прожила с отцом тридцать лет невенчанной.
— Эх, и то правда. Так он же уезжает! А тебе, Варюша милая, слезы.
— А зачем слезы? Быть с мужем не слезы, а радость.
— Так он же едет?
— И я с ним еду.
— Ох, матушка! — Старушка всплеснула руками выше головы, села на пол и в безысходном отчаянии завыла.
С большим трудом успокоили ее. Особенно благотворно подействовали на нее слова Щеткина.
— Мать, мать… довольно плакать. Ведь на две недели едем только. А ты будто по покойникам голосишь.
— И-и-и… на две?
— Ну да.
— И, ах… ох… Ну, это дело другое. О-о-о-ох… Ну, бог с вами, езжайте. Пойду соберу на дорогу. Только береги ты ее, Петя, грех на тебя ляжет.
— Оставь, мамаша, сама себя поберегу, не беспокойся.
…Ночь стояла темная, предвещающая новые дожди и слякоть. Дул ветер, то порывами, то холодной мокрой струей. Барабанил дождь по стеклам, но Щеткин, обнимая Варю, глядел в ненастье ясным, твердым взглядом, точно видел за этой мглистой тьмой большую радость и солнце.
Ветреная, пасмурная ночь сердито хмурилась косами тяжелых туч. Кособокий плаксивый месяц, точно пугаясь, то падал за темную небесную завесу, то вновь появлялся, жалкий и тощий. По земле и по крышам домов бежали волны тревожных теней. Вздыхали колеблемые ветром вершины берез, акаций, в сточных канавах шуршала последняя догнивающая листва.
С треском ломались сухие сучья деревьев, кустарника, всюду клубились запахи жженной соломы, прели и мокрой земли.
По глухому переулку города Б., точно прогуливаясь, не спеша шел небольшого роста человек с сумкой за плечами. Он иногда останавливался, тревожно оглядываясь, чутко вслушиваясь в тишину, и снова шел вперед, казалось, еле передвигая ноги.
В отдалении, шагов за сорок от него, крадучись, двигался высокий мужчина в шляпе с большими полями, прятавший лицо свое в приподнятом воротнике пальто. Держал себя он точно ищейка, прилипая к стенам домов, прячась за стволами деревьев, забегая в раскрытые парадные двери и высовывая оттуда подвижную голову. Со стороны казалось, что он что-то вынюхивал в сыром воздухе.
Расстояние между этими людьми сокращалось.
Вдруг первый пешеход быстро обернулся. Его преследователь на секунду застыл на месте, но затем, как ни в чем не бывало, зашагал вперед. Вот они поровнялись. Человек с сумкой за плечами вытянул вперед руку, сверкнули огни, прогремели два выстрела. Тот, другой, покачавшись на месте, беззвучно рухнул на землю. Подхваченная вихрем черная шляпа его колесом понеслась по дороге.
— Одним подлецом меньше, — громко сказал человек с сумкой, перешел на другую сторону переулка и бесшумно на носках пробежал два квартала.
У небольшого одноэтажного особняка, с огнями в окнах, он остановился, прильнув к дверям, и громко постучал в них. Двери шумно распахнулись. На пороге появился высокий человек.
— Кого тут носит по ночам? — недовольным баском спросил он.
— Это я, товарищ Удойкин. Пропусти скорей!
— А! Во-время. Мы ждем. Телеграмму получили?
— Задержался.
— Ну, заходи.
Над улицей растеклась настороженная тишина. Выглянул трусливо месяц, зеленоватым светом озарил переулок, сонные дома, неподвижное мертвое тело, раскинувшее руки на пыльной дороге, и, точно в ужасе, нырнул за темную косматую тучу.
Совсем стемнело.
— Васяткин, здравствуй. Чего так задержался?
— Хорошо, что живым вернулся. Где у тебя раздеться, товарищ Драгин?
— Сбрасывай шинель, мешок клада сюда. В этой комнате с Удойкиным заночуешь.
— А в другой разве есть кто?
— Там жена и дочурка спят.
— Ага, так надо потише говорить?
— Ничего, они привыкли к шуму. Ну, рассказывай. Да брось протирать свои очки. Ведь не читать же собираешься. Ну, говори.
В комнате горела настольная электрическая лампа. Человек, к которому относились последние слова, вооружил пытливые глаза очками в стальной оправе, уселся на тахту и, казалось, задумался.
— Что с тобой? Устал? — продолжал спрашивать его: невысокий мужчина с серым, утомленным лицом.
Третий из находившихся в комнате, могучего сложения солдат, с артиллерийскими значками на защитных погонах, молча пощипывал рыжую щетину на давно небритом подбородке.
— Нет, не устал я, — отвечал человек в очках. — Но никак не приду в себя. Знаешь, товарищ Драгин, наше дело может погибнуть.
— То есть как погибнуть? Ты просто устал.
— Да нет же. Я приехал в Тифлис вскоре после Октябрьского переворота. Побывал во всех высших краевых революционных организациях Закавказья. Нет, я не ошибаюсь.
— Рассказывай тогда.
— Везде засилье меньшевиков, эсеров, дашнаков, грузинских националистов, всяких демократов, кадетов, мусаватистов — всей этой контрреволюционной своры.
— А большевики?
— В аппаратах нас меньшинство… И вот 11 ноября все эти негодяи и предатели, в противовес пролетарскому перевороту в России, постановили создать свое Временное правительство — Закавказский комиссариат.
— Это равносильно отделению от России.
— Нет, постой. Они считают, что российское Учредительное собрание только одно имеет право окончательно решить, какая центральная власть должна быть в стране. Советскую власть они не признают.
— А Баку? Он тоже входит в подчиненно комиссариатам?
— Кроме Баку. Там советская власть. Там наши товарищи, Джапаридзе, Шаумян, Фиолетов, — ты их знаешь.
— Кто от большевиков в Закавказском правительстве?
— Никого.
— Это худо. Ты знаешь, я на днях видел Нефедова. Он теперь председатель дивизионного комитета. Нефедов показал мне письмо от одного солдата — твоего сослуживца.
— Кто такой?
— Хомутов.
— А, делегат в деревню? Помню. Ну и что же?
— Удивительно. Там революционные крестьяне образовали свою волостную республику, защищаясь от Керенского, а здесь предатели революции создали свое правительство, защищаясь от советов, от власти революционного пролетариата.
— Да, но слушай дальше. Краевой центр совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов высказался не заключать мир с турками, а остановиться на подписанном уже перемирии. На предложение турецкого главнокомандующего Энвер-паши о мире ответили, что говорить о нем можно будет лишь после получения полномочий от российского Учредительного собрания.
— Но учредилка разогнана.
— Вот именно… И тогда делегаты в Учредительное собрание от Кавказской армии и Закавказья решили из себя образовать Закавказский сейм.
— Это действительно скверно. Предатели оторвали Закавказье от революционной России вопреки воле масс.
— Ты прав. Я пробрался на заседание сейма. Слушал речь предателя Ноя Жордания. Он докладывал меньшевистским ослам и опупевшим торговцам, что анархия в Грузии растет, что были случаи самого дикого характера, что рабочий класс настроен большевистски и что даже меньшевики-рабочие заражены большевистской заразой, что в одном уезде крестьяне подняли восстание, требуя в Советской Грузии конфискации земли, установления связи с Советской Россией. И это все верно. Жордания требовал подавить.
— Какая низкая степень падения!
— Слушай, это не все еще. Перед открытием сейма они закрыли все большевистские газеты, произвели аресты многих крупных членов нашей партии.
— Разве? В газетах не сообщалось!
— Да. А во-вторых, слушайте. В день открытия сейма в Тифлисе, в Александровском саду, без всякого предупреждения, расстреляли митинг рабочих и солдат, желавших выразить протест против ареста большевиков и закрытая газет. Больше пятидесяти человек было убито и ранено. Я был там, мне с трудом удалось спастись.
— Вот что.
— А через два часа генеральный предатель, председатель правительства Гегечкори сообщил сейму о случившемся и заявил, что были приняты решительные меры. В награду он получил гром аплодисментов.
— Мы будем протестовать против происков и козней гидры… — мрачно сказал артиллерист и стукнул со столу кулаком.
— Протестами не поможешь. Наша партия объявлена вне закона. Мы должны уйти в подполье.
— Но солдаты за нас! — вскричал артиллерист.
— Закавказская организация не соглашается прибегнуть к вооруженной силе. Мягкотелые, а не большевики.
— Но мы это сделаем.
— Не удастся. Они все ушли. Они боятся настроенных большевистски солдат. Они стоят за планомерный обход армии, понимаете, по частям. Воинские эшелоны не будут заходить в Тифлис.
— А как же?
— Прямо с Карской линии по специально построенному пути на восток. Понимаете?
— Да. Вон оно что!
— За войско дрались, войско завоевали, а использовать победу в интересах революции не смогли.
— Не сумели.
— Сегодня же ночью будем готовиться к завтрашнему дню. Время не терпит. Возможны аресты.
— Ты думаешь?
— Убежден. За мной от самого Тифлиса следовал провокатор. Перед тем как зайти к вам, я его застрелил.
— Напрасно.
— Нет. В дороге я узнал его. Это бывший член нашей тифлисской организации, предатель и шпик. О нем мне еще в Тифлисе сообщили. Выехал он вместе с комиссией сейма для разгрома организации.
— Вот как? Все-таки не следовало бы.
— Ерунда. Но нужно действовать решительно.
— Нет, мы не будем спешить. Власть в городе пока наша. Мы разберемся. Но кое-какие меры примем. Теперь наши дашнаки зашевелятся.
Войска покидали фронт.
Непрерывным потоком с юга на север мчались поезда. Из переполненных теплушек товарных вагонов смотрели серые, заросшие солдатские лица. Части снимались вместе с оружием. На товарных платформах, точно стада древних чудовищ, глядели зеленые орудия и пулеметы.
На стенах вагонов краснели флаги и лозунги:
«Долой войну», «Да здравствуют советы».
А в головах у всех солдат одна огненная, зовущая вперед мысль:
«Домой!»
Домой, в свои Ивановки, Долгие Грачи, Разореновки, Пятихатки, Звенигороды, Генически, Барнаулы. Домой, от этих раскаленных камней, песков, орошенных кровью, заполненных солдатскими телами. Домой, в равнины, где рожь, синие просторы неба, родная речь, песни, любовь, привычная работа.
Едут солдаты. Лица у всех деловые. Они поют:
За ними катятся эшелоны казаков, чубастых, в красных лампасах. Поют и они.
От иных вагонов струятся в воздух песни революции:
По городу шли тревожные слухи.
— Турки идут.
— Большевики продались туркам, увозят солдат.
— Всех армян вырежут турки.
— Скоро будут в городе.
— Нужно бежать.
— Мусульман уничтожить. Отомстить.
Развернули усиленную работу дашнаки.
— Оружие нужно для нас. А русские увозят.
— Везде власть наша армянская, а здесь русские.
— Мы признаем Закавказский сейм, а не власть комиссаров-насильников.
— Прогоним русских! Долой угнетателей!
— Все в отряды друзей родины!
— Готовьтесь, русские будут свергнуты.
— Карс и Ардаган берут турки. Не дадим.
— Объединяйтесь вокруг самоуправления.
— Долой советы, органы угнетения.
— Да здравствует Великая Армения от моря до моря!
— Наш вождь Арутюнов сидит в тюрьме. Освободим его.
Пасмурным ветреным утром в партком приехали члены дивизионного комитета Нефедов и Хлебалов. В кабинете Драгина находились Тегран, Васяткин и Абрам.
— Здорово, Нефедов. Какие вести?
— Плохие, товарищ Драгин. Дивизия снялась с фронта в полном составе.
— Почему так быстро?
— Дальше ждать нельзя.
— Что, турки?
— Нет, турецкие части следуют за нами по пятам, занимают оставленные нами места, но не опережают нас. Они, правда, дерутся с армянами, но нас не трогают.
— А в чем же дело?
— Солдаты не хотят больше ждать. Советское правительство объявило мир. Мы говорили солдатам, что во имя революции, они должны подождать. Но теперь ждать немыслимо.
— Почему?
— Вы же слышали о шамхорских событиях? Мусульмане, проживающие возле железной дороги, убили около двух тысяч солдат, едущих в Россию, отобрали тридцать пушек, сотни пулеметов и около пятнадцати тысяч ружей с патронами. Уже теперь нам придется пробиваться в Россию с боем. Поэтому дивизия снялась в полном составе. Солдаты боятся, что их совсем не пропустят.
— Да, плохо. Дашнаки и кадеты в городе порвали с нами Они организуют национальную дружину. Разжигают к русским ненависть.
Все задумались.
— А как рабочие? — спросил Нефедов.
— Рабочие в основном на нашей стороне. Но их немного. Армянское крестьянство в своем большинстве нас не понимает и, главное, боится турок. Поэтому они идут за дашнаками.
— А можно ли использовать вашу дивизию для вооруженной советизации Закавказья?
— Можно. Солдаты сами об этом говорят. Но партийные комитеты не соглашаются. Я сколько раз предлагал.
— Правильно делают, что не соглашаются, — заявил Драгин. — Это повело бы к еще большему обострению ненависти к русским, к росту национализма, и в конце концов неизбежному разгрому революции. Нет, этот путь не годится.
— Вчера эвакуировался последний батальон из города, — сказал Абрам.
— Да… Организация наша уменьшилась на три четверти.
— На ближайшие месяцы дело революции здесь проиграно.
— Отступит дивизия, и мы вынуждены будем уйти в подполье.
— Но мало сил… И неблагоприятная почва.
— Если бы не наступали турки, тогда можно было бы работать в подполье.
— Что же делать?
— Вам, товарищи, не знающим армянского языка, лучше всего уехать в Баку или в Россию, — сказала Тегран.
— А мы, армянские коммунисты, останемся здесь и будем продолжать работу.
— Нет, это не годится, — возразил ей Драгин. Дивизия пусть эвакуируется, но мы останемся здесь.
— Верно, — качнул головою Абрам.
— Ты, Нефедыч, и ты, Хлебалов, вместе с Васяткиным везите солдат в Советскую Россию. А мы тут поборемся.
— Но сил же нет.
— Будут силы.
Вбежал Удойкин.
— Нужно спасаться, товарищи! — взволнованно закричал он.
— В чем дело? — спокойно спросил Драгин.
— Дашнакская дружина разгромила тюрьмы. Гидра… движется…
— Какая гидра?
— Дашнаки идут арестовывать нас. Я прискакал на лошади.
— Пусть только попробуют, — гневно заявил Нефедов. — С нами на станции три эшелона четвертого полка. Хлебалов, валяй-ка на станцию. Мобилизуй ребят, чтобы дежурили. А сам с ротой и пулеметами сюда.
Хлебалов быстро выбежал из комнаты.
— Не преувеличиваешь? — спросил Драгин.
— Сам видел.
Наступило напряженное молчание. Слышно было, как бились мухи о стекла окон. Нарушил молчание Нефедов.
— А где Гончаренко? — спросил он.
— В молоканских селах, агитирует, — ответил Драгин, хмуря свой лоб все больше и больше.
— Надо бы вызвать парня. Ничего ведь не знает.
— Но с ним нет связи.
Если бы кто-нибудь из присутствовавших в эту минуту взглянул на Тегран, то увидел бы, как синяя бледность покрыла лицо ее, как грозно сдвинулись у переносицы брови и задрожали губы. Но Тегран отвернулась к окну, и когда Нефедов тут же случайно посмотрел ей в глаза, то, кроме твердой воли, решимости, он не сумел ничего прочесть с них.
— Удойкин, ты ошибся, — сказал Драгин. — Зря потревожили солдат. Видишь…
Но в это мгновенье послышались отдаленные крики, в соседней комнате застучали десятки ног, дверь распахнулась настежь, и в кабинет ворвалось около десятка вооруженных. Все они остановились, направив маузеры и наганы на бывших в комнате.
Впереди всех выделялся Арутюнов. Он, казалось, вырос на голову, глаза его метали молнии, а голос, как отточенный, резко звучал.
— Прощайтесь с жизнью, русские собаки! — кричал он. — Последний час ваш настал.
Поднялся со стула Нефедов, подошел к нему вплотную и твердо сказал:
— Потише. Если вы отсюда не уберетесь, то солдаты дивизии вас, как щенят, передушат.
— Какой дивизии, чего врешь?
— Посмотри в окно.
— Будьте настороже, братья, — крикнул своим Арутюнов. — Они нас хотят напугать.
— Нет, не пугать. Вот, слышишь песню? То поют солдаты.
— Проклятые! — вырвался крик у Арутюнова. Он живо подбежал к окну, выбил стекло и выглянул наружу.
— Да, идут.
Арутюнов быстро отпрянул к дверям.
— Хорошо. Мы сейчас уйдем. Но вам не сдобровать: и русские и турки будут уничтожены с лица Гайястана. Идемте, братья. Силы неравные.
Уходя, Арутюнов на секунду задержался, погрозил маузером Тегран и прошипел:
— А с тобой, подлая, я еще посчитаюсь.
Когда большевики остались одни, Драгин раздумчиво сказал:
— Да, мы должны уйти в подполье. Иного выхода нет.
— Товарищ Драгин, — вы уезжайте, — настойчиво произнесла Тегран. — Вам здесь уже делать нечего. В Советской же России работники нужны. Зачем вам гибнуть зря?
— Нет, я останусь. И положение не настолько уже опасное, как кажется. А мне приятно будет поработать в подполье. Давно не работал.
Вошел Хомутов. Он сказал:
— Прибыла рота солдат.
Вечером провожали Нефедова, Хлебалова и отъезжающего с ними в качестве политического комиссара Васяткина.
Три товарных состава дымили паровозными трубами. Оживленные толпы солдат наполняли вокзал, перрон и двигались по железнодорожному полотну.
Приблизилась минута отъезда. Васяткин молча попрощался с товарищами. А Нефедов продолжал суетливо уговаривать провожатых ехать в Россию с дивизией. Но уговоры не действовали. Тогда Нефедов, точно вспомнив что-то, вбежал в вагон дивизионного комитета. Вскоре он вернулся к друзьям в сопровождении двух солдат, нагруженных двумя тяжелыми свертками.
— Вот вам, товарищи, подарок от комитета. Совсем было забыл.
— Что тут?
— Здесь маузеры, кольты, браунинги и патроны. Выбирайте, кому что нравится.
— Да мы же вооружены.
— Ничего. Берите, пригодится.
Новые револьверы отсвечивали серебром и сталью. Первый протянул к ним руку Удойкин.
— Вот этот маузер мне очень по душе, — сказал он.
— Куда такой большой? Ведь в подполье идем.
— Я и меньший в придачу возьму.
Когда оружие было разобрано по рукам, Нефедов отвел в сторону Драгина, Тегран и Васяткина. Извлек из карманов шипели два больших свертка и передал их Драгину.
— Что это?
— Деньги, товарищ Драгин.
— Откуда?
— Мы часть военного снаряжения продали туркам. Вот и выручили. Все равно бы бросать пришлось.
— А товарищи знают? — спросил Васяткин.
— Как же. Постановление есть, две тысячи лир в партийный комитет.
— Но деньги вам самим пригодятся, — протестующе сказал Драгин.
— Мы едем в Россию. Нам они не нужны. А вам для работы нужны будут.
— Бери, Драгин, — поддержал Нефедова Васяткин.
— Но куда же я их дену?
— Разделите между членами комитета. Каждый пускай хранит часть. А то арестуют вашего казначея, и без денег останетесь.
Паровоз дал пронзительный гудок. Солдаты толпами повалили в вагоны. Нефедов и Хомутов подали руки провожавшим. Первый эшелон медленно покатил от станции.
— Товарищи, — громко кричал Нефедов. — Ежели что, так за нами другой полк едет. Грузитесь, и никаких.
— Да осторожней; товарищи, — добавил Васяткин. — Берегите себя.
— Ладно, — громко ответил Драгин. — Езжайте и крепите революцию. За нас не беспокойтесь.
Приближались турецкие войска. Вместе со свежим горным ветром залетали над городом глухие, похожие на отдаленные раскаты грома артиллерийские залпы. Турецкая кавалерия уже побывала в предместье города. Не тронув никого, она стремительно ускакала прочь.
Большевики ушли в подполье, переменив квартиры, одежду и появляясь на улице только в крайней необходимости. Все городские и окружные учреждения заполнились смуглыми людьми, вооруженными до зубов. Всюду слышалась резкая армянская речь.
Формировались национальные части и тут же, не обученные военному делу, отправлялись на фронт.
Большевики были объявлены вне закона и тщательно разыскивались. Тегран ушла из дому и вместе с Удойкиным поселились на правах приезжих родственников у железнодорожного рабочего в казармах при станции. Работа протекала в трудных условиях. Связи распались, организация таяла с каждым днем.
Как-то в полдень, когда Тегран и Удойкин были одни к квартире гостеприимного рабочего, к ним вбежал взволнованный Абрам. Он уже давно бросил свои костыли, обходясь без них, при помощи палки, и всей своей внешностью был неузнаваем. Темная бородка и усы закрывали нижнюю часть его лица. Солдатская обмундировка была заменена кавказским бешметом.
— Товарищи… Драгин здесь? — спросил он как только вошел в комнату.
— Нет, — ответила Тегран, — а что?
— Несчастье… Какой нелепый кошмар. Дашнаки закопали его жену и дочурку.
— Не может быть, — закричали в один голос Удойкин и Тегран.
— Сам видел… Ужас… Где же Драгин? Нужно предупредить.
— Он скоро будет у нас.
На глазах Тегран стояли слезы. Лицо Удойкина почернело.
— Но как же быть? Он захочет посмотреть на убитых.
— Пойдемте вместе.
— Но этого нельзя. Мне кажется, они убили семью Драгина не только из-за ненависти к русским. Они хотят поймать Драгина и развалить наше подполье.
— А что же делать? Скрыть нельзя.
В комнате тяжелое душное молчание.
— Хотя бы турки пришли, — шепнула Тегран, кусая губы. — Палачи проклятые!
Послышался стук шагов в соседней комнате. Тегран выпрямилась, согнала с глаз слезы и шепнула:
— Молчите. Это он. Я скажу.
Драгин, как и все, сильно изменился за последние дни. Фальшивые усы и борода старили его лет на двадцать. Засаленный рабочий костюм совершенно скрывал в себе прежнего опрятного человека.
— Здравствуйте, товарищи. Хорошо, что все в сборе. А я, признаться, устал. Давно уже не работал на производстве — лет пятнадцать. Никак с зубилом не слажу.
— Что, разве работаешь? — спросил Абрам, но голос его дрогнул, выдав волнение.
— Работаю в депо третьи сутки. Документы и знание слесарного дела помогли устроиться. А ты что так взволнован?
— Тоже устал, — ответил Абрам и отвернул лицо в сторону.
Драгин удивленно посмотрел на друзей.
— Что-то случилось?.. Говорите…
— Да, случилось, — твердо ответила Тегран.
— Ну, что?
— Товарищ Драгин, с твоей семьей несчастье, — опередил ее Абрам.
— Несчастье?.. Какое? Вчера только был дома, и все благополучно.
— Дашнаки… происки… — проскрипел зубами Удойкин.
— Что дашнаки? Говорите толком.
— Семью убили.
— Как… — Драгин дрожащими руками провел по своему лицу. — Неужели?.. Как… Убили?..
— Да… зарезали.
— А-ах… — Драгин склонил голову на грудь. Долго сидел молча, точно обдумывая что-то. Девушка подошла к нему и положила свои руки на голову. Драгин встряхнулся.
— А, Тегран… Не нужно. Можно было ожидать. Ох, тяжелая новость… А-ах… Дайте воды, что-то нехорошо.
Выпив воду, Драгин, казалось, успокоился.
— А как думаете?.. Могу ли я пойти посмотреть? Очень хочется.
— Нет, нельзя, — заявила Тегран.
— Да, нельзя, — подтвердил Абрам.
— Там караулят тебя, поймают и убьют, какая польза! — сказал Удойкин.
— Нельзя… А как же они, бедные, там?.. Кто видел?
— Я.
— Абрам, расскажи, не бойся за меня. Я только хочу… представить и запомнить.
— Не могу.
— Не можешь?.. Ну, хорошо. Вы разговаривайте, а я так посижу, успокоюсь. Нет, я все же схожу.
— Но мы не пустим.
— Не пустите?.. Да, верно. Я не себе принадлежу. Шло время. Друзья вели между собой тихий разговор, тревожно поглядывая на сосредоточенного Драгина. Но казалось, что он уже пересилил боль тяжелого удара и почти спокойно обдумывал что-то.
— Хорошо, — шепнул Удойкин девушке. — Он уже успокоился. Надо пойти достать чего поесть.
— Иди, Поликарп Ермилыч. А ты, Абрам, сходил бы на станцию. Может быть, воинская часть проезжает мимо. И то верно. Схожу. А ты?
— Я буду с Драгиным.
Удойкин и Абрам вышли из комнаты.
В помещении водворилась такая тишина, что Тегран слышала биение своего сердца. Драгин молчал, задумчиво глядя в окно, и это молчание казалось девушке тяжелее мучительных стонов, воплей и безудержного плача.
«Какая жуть… И он кажется спокойным, — думала она. — Какая закалка и воля нужны, чтобы научиться так держать себя. А где же Вася?.. Что с ним?.. Вот уже целую неделю нет вестей. Жалко будет, если пропадет такой хороший товарищ».
Эти мысли наполнили голову Тегран, но сердце опережало их и болезненно ныло. Образ стройного, сильного, ясноглазого солдата, как живой, рисовался в воображении. Полное любви, открытое лицо, в рамке светлых кудрей, громкий, звучный голос, произносивший: «Да, я люблю тебя, Тегран», точно минуту назад слышала и видела она… И больно становилось сердцу ее, и хотелось, чтобы был он возле, как в тот день, когда она так резко отмахнулась от его признания.
«Нет, нет. Не любовь это, — старался ее мозг внушить горячему сердцу. — Нет, не любовь, — это лучше и выше. Страх за товарища, жажда увидеть его невредимым, быть вместе с ним на боевой дороге… Любить… — какая глупость».
Драгин поднялся с места и подошел к ней.
— Тегран, — сказал он твердым голосом, — мы замордовались тут и упустили из виду Гончаренко.
— Но он же в командировке.
— Именно. Пока он не выполнит заданий, не объедет все молоканские села, он не возвратится. Уверенный в нашей силе, он не поверит слухам о нашем разгроме и может погибнуть.
Лицо Тегран побледнело.
— Но как же быть?
— Нужно передать ему, чтобы он немедленно возвращался.
— Но как?
— Поручить надежному члену партии отправиться в молоканский район, снабдить его деньгами и запиской. Тут недалеко, в сутки он может вернуться.
— Хорошо. Придет Удойкин, я его отправлю.
— Нужно спешить. Каждый час дорог. Иди, Тегран, и сделай это сейчас же.
Девушка в знак согласия кивнула головой и вышла.
Драгин подбежал к окну. Проводив глазами удаляющуюся фигуру Тегран, он весь изменился. От сдержанности и спокойствия не осталось следа. Лицо его покрылось красными пятнами. Движения стали быстры и нервны. Он зашагал по комнате, на ходу громко разговаривая сам с собою.
— Сашенька, бедная… Сколько из-за меня вынесла: тюрьма, каторга, лишения, и вот… И погибла. Верунька, дочурка моя… Как же так? Не могу. Может быть, ошибка? Надо посмотреть… Пойду. Обманул в первый раз в жизни… Обманул товарищей. Нет, надо известить… Верунька, Саша… Неужели, родные мои…
Драгин подбежал к столу. На клочке бумаги написал:
«Товарищи! Не беспокойтесь, я скоро вернусь… Я не могу не повидать семью. Может быть, тут ошибка.
Но если что случится, — меня заменит Абрам. Ваш Драгин».
Записку он положил на видное место и выбежал из комнаты.
Бывает на юге такое время года, когда устает жечь огненное солнце, потное небо покрывается серой облачной дымкой, льют теплые дожди и вслед за ними наступает обворожительная, нежная весна.
Все ласкается и нежится тогда под теплыми лучами, у камней пробиваются новые, нежно-зеленые травы, распускаются радужные цветы, струи тепло-влажного воздуха, насыщенного пьянящими ароматами, шаловливо клубятся в порывах легкого ветра. Горят многоцветными красками горы, холмы, тополевые рощи, мерцают голубые дали, раздвигаются глубины синего неба, дышится необыкновенно легко.
Именно в эту пору, верхом на оседланной лошади, возвращался Василий Гончаренко в город Б.
Он сильно возмужал. Лицо его у губ прорезала волевая складка, меж бровей залегла морщина мыслей.
Больше недели находился Василий в отлучке, изъездил много сел, везде вел агитацию, местами организовывал ячейки.
Но всюду его энергичная деятельность наталкивалась на сильное сопротивление меньшевиков и дашнаков. В деревнях и селах шло национальное расслоение.
В последние дни ему сильно мешали в работе слухи о падении большевиков в городе.
«Если наша власть свергнута в городе, тогда вся работа идет насмарку», — думал он.
Наряду с этим беспокойством его мучили другие тревожные мысли.
«Что с товарищами, особенно с Тегран? Эти негодяи-маузеристы на все способны».
Тревожные думы, предположения, догадки до того сильно развинтили его нервы, что сегодня утром он сел на лошадь и помчался в город.
В пути настроение его переменилось к лучшему. Безмятежность и весенняя юность природы растворили, как кипяток сахар, его томительные предчувствия. Откинув на затылок темный картуз свой и распахнув ворот гимнастерки, он ехал то рысью, то шагом и улыбался.
Там, впереди, за десятками зеленых холмов, живет она, его Тегран. — Не любит, — шептал он, — но может полюбить. Ведь сердце ее замкнуто большим замком. И нужен ключ. Не любит. Но я люблю, люблю, — повторял он в такт быстрой лошадиной рыси. И этот собственный шопот наполнял все существо Гончаренко радостью и весельем.
— Ну-ка, гнедой, припустим.
И лошадь, точно понимая его настроение, с довольным видом кружила головой, бодро ржала и быстро мчалась вперед, выбивая железом подков из шоссейных камней бледные искры.
У города О., пораженный необычайными звуками, придержал лошадь. Не было сомнения, что этот город гремел сильным ружейным и пулеметный боем.
«Значит, на самом деде переворот», — мелькнула у него мысль.
Гончаренко стегнул лошадь и галопом помчался к близким строениям. Вот пустынные улицы. Перестрелка идет в стороне, у вокзала. Василий мчится к парткому, забегает в помещение. Пусто. Через мгновение он снова на лошади, летит стрелой на звуки бешеной пальбы.
Но то ли чудо, то ли сон наяву, — не поймет Гончаренко. Через улицы мчится турецкий разъезд. Кавалеристы в красных фесках машут кривыми обнаженными саблями. Вот они скрылись в проулке. Лошадь Василия мчится карьером.
Направо, у собора, горит дом. Толпится народ. Гончаренко хочет ехать туда, но путь прегражден. Около сотни турецких кавалеристов окружают его со всех сторон. К нему подъезжает турецкий офицер.
— Кто вы? — спрашивает он, сильно акцентируя.
— Русский солдат.
— Хорошо, мы с русскими не воюем. На станции ваши солдаты. Скажите им, что мы уходим. Боя не принимаем. Скажите, что мы не знали, что русские войска еще здесь. Мы приехали защитить мусульманское население от зверств дашнаков. Как только вы оставите город, его займем мы, в интересах гуманности и человеколюбия.
— Но с кем же идет бой? — недоумевая, спросил Гончаренко.
— Это недоразумение. До свидания, господин большевик.
Послышалась гортанная команда. Турецкая кавалерия скрылась.
— Что за недоразумение, когда бой, — прошептал Гончаренко и, подстегнув лошадь, помчался к горевшему дому. Толпа уже растаяла. Далеко у вокзала виднелась серая цепь людей.
«Где же свои и где Тегран?»
Гончаренко обыскал вокруг дома и вдруг, бледный, растерянный, выпустил из рук повод. Неподалеку у забора, на скамье, сидели неподвижно мужчина и улыбающаяся Тегран. Девушка крепко обнимала своего бородатого соседа.
Тот, склонив ей на грудь голову, рукой обнимал ее за талию.
— А… Вот оно что, — прошептал Гончаренко. Подобрав повод, он медленно отъехал прочь.
Вот почему Тегран так холодна и равнодушна ко мне, — шептал он. — Она любит уже. Но скрывала. А почему же на улице? И во время боя? И что все это значит? Не любит… Хорошо же, прощай, Тегран… Какая лгунья ты!
Уже затихла перестрелка. Успокоился город. А Гончаренко, пасмурный и пустивший повод, бесцельно ехал в неизвестном для него направлении.
Вот уже потянулись жалкие сакли пригорода, дальше шло поле и холмы. Наконец Василий, точно решившись на что-то огромное, повернул лошадь обратно и поскакал в центр города.
— Надо увидеть товарищей, поговорить с ней.
На той же скамье, где видел он Тегран в объятиях неизвестного, сидели Абрам и она.
— Здравствуй, Вася. Давно вернулся? — спросила Тегран.
Гончаренко соскочил с седла и молча поздоровался.
— Благополучно покатался?
— Да. А что у вас тут?
— Полный провал. Мы в подполье. Вот уйдут последние эшелоны, что стоят на станции, и нам нельзя будет носа показать на улице.
— Плохо… — процедил Василий сквозь зубы, думая про себя: «Тегран, Тегран, зачем ты нечестно поступила со мной?»
— От организации осталось несколько человек, — продолжал Абрам. — Дашнаки захватили все учреждения города. Работа почти приостановилась.
— Работать невозможно, — подтвердила Тегран. — Я советую всем вам, не знающим нашего языка, уехать с солдатами в Советскую Россию. Там больше пользы принесете.
Робкая надежда шевельнулась в сознании Гончаренко.
«А может быть с ней был какой-нибудь родственник?»
Он спросил:
— Верно, следует уехать. А как ты, Тегран?
— Нет, я останусь. Мне, как армянке, можно остаться здесь и нужно остаться.
«Конечно, — с горечью подумал Гончаренко, — у тебя и возлюбленный есть».
— А вы езжайте, товарищи, — продолжала Тегран. — Вам здесь опасно.
«Спроваживает, совесть нечиста», — продолжал думать Гончаренко.
— Там видно будет, — заявил он вслух. — Может быть, действительно лучше уехать.
— Конечно, — согласилась с ним Тегран, но мысленно возмутилась тому, с какой легкостью Василий шел на долгую и, может быть, на бесконечную разлуку.
— Ясно, что тебе лучше уехать.
— Да. Ты знаешь новость? — спохватился Абрам. — Драгина тяжело ранили.
Он вкратце рассказал о несчастье Драгина.
— И вот он хотел взглянуть на убитую семью, а они из засады стреляли, ранили его. Тут подоспели со станции солдаты случайного эшелона и турецкая кавалерия. Вышла неразбериха. Дашнаки сразу же разбежались.
— Как Драгин?
— Ранен серьезно.
— Что же думаете делать с ним?
— Погрузить его в эшелонный лазарет.
Помолчали.
— Значит ты, Тегран, остаешься? — почти с болью вырвалось у Василия.
— Да, остаюсь. Тебе же советую уехать.
— А со стороны комитета препятствий нет? — с кривой улыбкой спросил Гончаренко.
— Да, конечно. Ведь это целесообразно. Разумеется, можно было бы поработать среди молокан, но овчинка выделки не стоит. Конечно, уезжай. Что же касается меня, то я останусь. Ну, Вася, решай сам. — Сердце Тегран тревожно забилось.
— Хорошо, подумаю… но, думаю, уеду. Наверно, уеду. Прощайте пока.
— Прощай, Вася, — прошептала Тегран, протягивая ему руку. — Желаю тебе всего…
«Лицемерка», — мысленно крикнул Гончаренко. Молча вскочил на лошадь и отъехал в сторону.
— Уедет, — заявил Абрам.
— Да… уедет… какой он странный стал. Ты не замечаешь? Почти уехал, а руку не пожал.
Не замечая ничего вокруг, Гончаренко с поникшей головой подъехал к вокзалу. Точно придавленный тысячепудовым гнетом, с трудом оставил седло. Станцией прошел на перрон. На перроне новая неожиданность, на минуту отодвинувшая в сторону тяжесть его переживаний. Кругом по асфальту сновали солдаты его позиционного полка. Вон подвижный широкогрудый Кузуев, «Кузуй волосатый», вон Ляхин, короткий, лысый, с налитыми кровью глазами. Оба с большими красными бантами на груди.
— Смотри-кась — Гончаренко, — звенящим голосом крикнул Ляхин и, улыбнувшись, показал свой беззубый рот.
— И верно! Здорово, Гончаренко! Как ты сюда попал?
— Забыл, что ли? Ведь Нефедов говорил, что он тут работает. Да чего молчишь?
— Спета наша песенка тут.
— Давай, езжай с нами в Россию Советскую, вот там и поработаешь.
— Эвакуируетесь? — спросил Василий, хотя это было без слов очевидно.
— Как видишь. Вместе со всеми монатками.
— Валяй с нами.
— А тут как же?
— А тут и делать нечего. Наш полк последний из дивизии. Правда, есть там у Персии еще бригада. Только как бы не застряла. Мы вот тех партийных работников забирали по пути.
— Едем, чего зря гибнуть.
«И верно, почему бы не поехать? Везде работы хватит. А здесь мне будет тяжело», — подумал Василий.
— Ну, что?
— Ладно, поеду.
— Вот и дело.
— А что за стрельба была?
— Да так. Турки за нами идут. Мы оставляем места, а они занимают. Сунулись и сюда. Мы им отбой дали. Хотя стоило бы пустить. Тут дашнаки буянят. Прямо все население вогнали в страх.
— Как буянят?
— Да русских режут, как поросят. А это что же, жена твоя? — неожиданно спросил Кузуев.
— Какая это?
— Да вон стоит, глаз с тебя не сводит.
Гончаренко оглянулся. Неподалеку от себя увидел он давно забытую Марусю. Женщина с затаенной тоской глядела на него. Поймав взгляд Василия, она улыбнулась тепло и приветно.
— Что, знакомая?
— Да, так… Погодите, товарищи, я с ней потолкую. Когда Гончаренко отошел, Ляхин, криво улыбнувшись, сказал:
— Зазнобушка.
— Ничего… И ее заберем, — промолвил Кузуев.
— Здравствуй, Маруся. Что ты здесь? — спросил Василий, подойдя к женщине.
— Ничего.
— Провожаешь кого?
— Тебя провожать пришла.
— Шутишь. Откуда знала, что еду?
— Я каждый день здесь… Безработная.
— Все гуляешь?
— Нет, только так…
— На, деньги.
— Нет. Не нужны мне твои деньги. Напрасно думаешь ты, что из-за денег тебя полюбила.
Гончаренко смущенно отвернулся.
— Васенька, возьми меня с собой… Хочу уехать отсюда в Россию. Возьми. Исполни эту просьбу.
— Ну, что же, это можно. Только куда же ты поедешь?
— А там видно будет. Возьмешь?
— Хорошо, идем. Только смотри… Держи себя. Если нужно, бери у меня деньги.
— Вася! И ты веришь? Никогда я не продавалась. За тобой тосковала все, любимый мой. Деньги сама не знаю, зачем брала. А водку пила — забыться хотела. Да не забыть, раз любишь.
— Ах, молчи, — зло шепнул Гончаренко. — Брось свою любовь… Все вы на одни лад — лгать мастера.
— Васенька, не лгу я.
— Не лгу, эх… Ну, пойдем.
Всю ночь в быстром беге раскачивалась штабная теплушка. Гончаренко, забившись в угол на нары, то дремал, то, пробуждаясь, ворочался на жестких досках и снова мучился тяжелыми воспоминаниями.
В минуту просветления, когда он приобретал способность рассуждать, он думал все об одном, о Тегран, о своей поруганной любви, и мысли его, как растревоженные осы, тысячами уколов жалили его сознание.
«Не любит. Ну, что же! Над сердцем кто волен… Но почему скрыла, почему не сказала прямо? Кто же он? Кто? Почему я не подъехал?.. Не померялся силой? Но насильно мил не будешь, нет… А она улыбалась — значит, счастлива. Счастлива, а я… Нужно было остаться, узнать… Но что бы вышло? Нет, хорошо, что уехал. Но она улыбалась… Улыбалась».
Слушая его шопот и стоны, бредовую бессвязную речь, сидела у изголовья Маруся. Она не спала всю ночь, ни о чем не думая и только стараясь не беспокоить его.
Утром Гончаренко проснулся с бледным, помятым лицом.
Возле него неподвижно сидела утомленная бессонными часами Маруся.
— Давно проснулась?
— Не спала я.
— Почему?
— Не спится.
Василий подошел к дверям теплушки. Длинный товарный состав, переполненный солдатами, стоял в пустынном песчаном поле. Вдали высились массивные цепи Кавказских гор. На желтом, позолоченном солнцем песке спокойно лежали фиолетовые тени вагона.
От хвоста состава к штабному вагону шел человек. Вот он подошел к Гончаренко.
— Здорово, Кузуев. Как дела?
Спрошенный тряхнул кудрями.
— Дела идут, как по маслу. Мы уже нагнали дивизию. Теперь всей оравой будем двигаться дальше.
— Как здоровье Драгина?
— Плохо. Сходи, навести его.
— Где он?
— В последнем вагоне. Там наш полковой лазарет.
…Неподвижный Драгин, с обескровленным землистым лицом, большими, переполненными болью глазами посмотрел на Василия и попытался улыбнуться. Но лицо исказилось гримасой страдания.
— Ты тоже здесь? — полушопотом сказал он. И закашлял, отхаркиваясь кровью.
— Ему нельзя говорить, — шепнула стоявшая возле сестра.
Но Драгин услышал ее слова и возразил:
— Ничего… Я шопотом.
— Лучше молчите, товарищ Драгин.
— Я только два слова… Может быть, умру. В кармане печать комитета… Возьми. Деньги… и секретные сводки… Передай там. Ух… Тяжело.
Раненый закрыл глаза. Гончаренко, исполняя его просьбу, тут же порылся в карманах платья, висевшего у изголовья. Достал печать, сверток бумаг, деньги. Обшарив все карманы, он из бокового извлек груду темных волос.
— Что это? — подумал Василий и вдруг вскрикнул: — Парик!
— Товарищ Драгин, это ваше?
Раненый с трудом открыл глаза.
— Мое.
Бешено заработала мысль Василия.
— Алексей Алексеевич! Кто вас подобрал раненого?
Но Драгин уже не отвечал. Он впал в забытье.
— Волосы те же… Цвет, длина, — шептал Гончаренко.
— Но нет, не может быть. Если бы она была с ним, то зачем ей улыбаться… Нет, это был другой. А если это был он? Нет, нет. Но если да?.. Тогда какой же ты, Гончаренко Василий, подлец. Нет. Не может быть. Ведь она улыбалась!
Сергеев и Баратова, прибыв в Б., остановились в номере той же гостиницы, где до своего отъезда в Москву проживал поручик.
Обратный путь на юг пролетел, как минута счастья. Отдельный мягкий вагон, доставленный Викжелем в распоряжение Сергеева, был заполнен переодетыми офицерами, московскими банкирами, промышленниками, их семьями. От обыска и осмотра вагон был совершенно защищен подложным документом от Совета народных комиссаров. С должностными лицами советской власти, попадавшимися на пути, вел переговоры один Сергеев. Он имел при себе фальшивый мандат на имя уполномоченного Совнаркома Сергеевского Виктора Терентьевича, едущего по особо секретным заданиям в Закавказье.
Все время дороги пассажиры мягкого вагона чувствовали себя, как дома. Тяжелые шторы на окнах скрывали внутренний вид вагона. А в нем шел непрерывный кутеж.
Сам Сергеев находился в порыве безмерной страсти, как в забытье. Вино, болезненно-страстные ласки, опять хмельная влага, горячее, напружиненное женское тело, выкрики, бессвязный лепет, волнующие стоны. Временами Баратова напоминала ему большого дикого зверя, больного человеческой страстью. Ему все больше и чаще доставляю нестерпимое, режущее мозг наслаждение до отеков мять, царапать мягкую, но упрямую резину женских мышц. Он не встречал сопротивления. Даже напротив, Ирине Львовне, казалось, была приятна эта физическая боль, и чем она была сильней, тем страстней отдавалась она.
Баратова в совершенстве знала искусство страсти и держала Сергеева все время в состоянии бесконечной любовной жажды.
Были в дороге и дела. Но все они заключались в том, чтобы, по заранее выработанной инструкции, в известных местах страны высаживать офицеров, снабжая их фальшивками, деньгами, и личным вооружением. Это происходило главным образом на Украине, на Дону и Кубани. Полковник Филимонов, со сформированным в Москве, штабом, высадился на станции Кавказской для следования в Екатеринодар и незамедлительной организации там офицерского переворота.
— Ира, ты побудь одна.
— А ты куда, Витя?
— К английскому консулу. Есть дела.
— Значит, едем вместе.
— Но, Ира… Неудобно.
— Пардон. Я знаю, что делаю. Ты ведь, в сущности, мальчик и… Оставь, оставь. Ни за что не сумеешь использовать все выигрышное положение.
— Но, положим.
— Никаких но. Я хочу, чтобы ты был не менее чем полковником.
Сергеев пожал плечами, внутренне довольный ее заботливостью.
— Как знаешь.
К консулу они прошли беспрепятственно.
— Чем могу служить? — спросил бритый джентльмен в пенсне.
Сергеев передал ему на клочке полотна мелко написанную путевку.
— Виноват, господа. Одну минутку.
Консул быстро вышел.
— Виктор, — прошептала Баратова. — Требуй больше денег. Требуй всего. Они пойдут на все.
— Молчи пожалуйста, Ира.
Пока шли минуты ожидания, Сергей взял в руки валявшуюся на столе газету. Это был номер «Вольного Дона».
Бросилось в глаза объявление:
Дружинники, немедленно возвращайтесь в свои ряды. Немедленно беритесь за винтовки, чтобы итти на, помощь братьям, сражающимся против большевистских банд. Но медлите. Время не ждет, и враг не дремлет. Снова за работу. Снова на защиту матушки-России, свободы и вольного Дона. Ведь страна же гибнет и, оплеванная, поруганная, она лежит у ног Вильгельма, с мольбой протягивает свои руки к лучшим своим сынам, ожидая от них спасения. Так дружно же станем на защиту всего дорогого, всего святого.
Все, кто еще не записался в боевую студенческую дружину, идите к нам.
Запись производится от 10 час. утра до 7 час. вечера в кадетском корпусе.
«Молодцы, работают», — мысленно одобрил воззвание поручик. Взгляд его скользнул ниже по серому газетному листу и остановился на статье
В статье говорилось следующее:
При первом же взгляде на схему расположения большевистских войск у границ Донской области невольно возникает мысль: великолепные стратеги эти большевики.
Старая добрая система уничтожения связи между соседями охвата и обхода флангов и наконец полного окружения — так и просится в глаза в этой схеме.
И подумать только, что еще недавно предводители большевиков были не более как ротными командирами, а некоторые и просто кашеварами. А вот поди же, откуда что берется. Всмотритесь в эту схему, и вы увидите, что Дон отрезан уже от Украины, а пройдет еще неделя-другая, он будет отрезал от Кубани и Терека, и все выходы из области будут закрыты…
Правильная система ведения войны даст блестящие результаты, и посыплются южные плоды земные в карманы большевиков.
Но чему приписать такую разительную перемену в недавних ротных и взводных командирах и кашеварах? Ведь еще недавно они не умели толком водить в бои свои части и даже кашу варили с тараканами. А теперь ворочают армиями. Единственная причина, которую я нахожу — наследственность.
До тех пор, пока это драгоценное свойство большевистской натуры угнетали русские вожди, она спала, и серым покрывалом неизвестности подернуты были герои. Но вот во прахе угнетатели, сброшены узы, забурлила в жилах кровь их гениальных предков, Фридриха Великого, Мольтке, и блестящие планы войны с мятежными народами родятся и быстро проводятся в жизнь.
Большевики — блестящие стратеги.
«Не умеют воевать — вот и большевики — стратеги», — решил Сергеев.
Открылась дверь, и вошел консул. Его было трудно узнать. Холодная вежливость, как грим, сошла с его худощавого, бритого лица. Оно приняло выражение радостного удивления.
— Да неужели? Я восторгаюсь. Очень хорошо, господин Сергеев, вы великолепно выполнили ваш долг. Непостижимое геройство. Но где секретные бумаги?
— Со мной.
— Пожалуйста.
— Но, господин консул. Разве вам ничего но указано?
— Вы насчет вознаграждения?
— Конечно, нет… Я относительно ссуды в фонд борьбы с большевиками.
— Виноват. Деньги, две тысячи фунтов, вы получите сейчас же.
— Мне казалось, что пять тысяч.
Консул поморщился. Но лицо его вскоре снова засияло улыбкой.
— Возможно. Отлично… Для русских друзей никакая сумма не будет тяжела. Но, простите за нескромность, кто эта прекрасная особа, что с вами?
— Моя супруга, разрешите представить, графиня Баратова, Ирина Львовна.
— Очень рад. Приятно. Так где же документы?
— Вот они.
— Одну минуточку, господа. Я ознакомлюсь с содержанием письма господина московского консула.
— Сделайте одолжение.
Консул начал зачитывать мелко исписанный лист бумаги. Его лицо, как зеркало, отражало волновавшие его чувства. Наконец чтение было закончено.
— Господа. Вы привезли ужасные вести. Большевики вывели Россию из числа наших союзников. Ведутся переговоры о сепаратном мире с немцами. Делается что-то невероятное. Они опубликовали наши тайные договоры. Они аннулировали долги. Нам и другим союзникам. Это чорт знает что такое. С таким положением вещей наше правительство никогда не примирится.
— Вот именно, господин консул. Нужна интервенция.
— Разумеется. Но каким образом? У нас заняты Германией. Невозможное положение. А немцы оккупируют Украину, могут занять Донбасс. Турки идут к Тифлису, хотят занять Батум. Вы понимаете, чем это грозит интересам английского народа?
— Чем именно?
— Нашим поражением, чорт возьми. Турки держат курс на Баку. Осуществляется германский план: Берлин — Баку — Батум — Бухара — Индия. О, наша жемчужина. Мы не допустим.
— Но ведь туркам далеко до Батума.
— Не так далеко, как думаете. Русская армия превратилась в стадо баранов без пастуха. Кавказский фронт разрушен до основания. Если бы выиграть время. Хотя бы одну бригаду, одну только бригаду иметь на границах Персии. Всего месяц, другой, потом мы успеем перебросить свои части.
— Английское правительство может получить в свое распоряжение эту бригаду.
Консул даже привскочил с места и подбежал к Сергееву.
— Скажите же, каким путем? И английский народ и королевское правительство не забудут вашего благородного поступка.
— Но это будет стоить больших средств, — заявил Сергеев, отвернув лицо в сторону.
— Индия и Баку стоят дороже всяких денег.
— Кроме того, милорд, — кокетливо улыбаясь, сказала Баратова, — мой муж, к сожалению, только поручик. А вы понимаете, что для выполнения подобной миссии нужен человек с больших весом.
— Я снесусь с кем следует. По выполнении этого крупного, великого дела я буду рад видеть у себя полковника Сергеева.
— Мы благодарны вам, господин консул.
— Но расскажите, как это сделать.
Сергеев в две минуты изложил свой план. Лицо английского чиновника засветилось довольством.
— Отлично. Выполняйте. Ваша цена?
— Вы понимаете, господин консул… Деньги пойдут не мне. Нужно будет дать офицерам.
— Короче?
— На выполнение первой части плана двадцать пять тысяч фунтов.
— Второй?
— Сорок тысяч фунтов.
— Дороговато, — покачал головой консул. Подумав, добавил:
— Но я согласен, действуйте.
Когда посетители оставили миссию, уже на улице, Ирина Львовна воскликнула:
— Какой ты умный и смелый. Именно таким должен быть мужчина. Я люблю тебя.
— Не надо здесь целоваться. Неудобно, Ирка. Сейчас будем дома. Кстати, знаешь, позабыл я сообщить консулу, что этот план давно уже согласован с послом. Но он, кстати, уехал в Англию.
— Когда уезжаешь, Витя?
— Сегодня.
— И я с тобой.
— То есть как? Что ты, Ира!
— Непременно. В качестве кого угодно. Хотя бы секретаря. Ну, без разговоров.
— Здравствуйте, Ксандр Феоктистович.
— Но, простите, я вас не узнаю.
— Не узнаете старых друзей? Поручика Сергеева забыли?
— Разве это вы? Но усы…
— Дело рук парикмахера… И, ради бога, тише.
— Но нас никто не может подслушать. Говорите, не стесняясь. Кстати, кто с вами?
— Мой секретарь. Но время — деньги… Вот вам от господина Тошнякова письмо.
— Хорошо, сейчас прочитаю. Кстати, как вы довезли мою супругу?
В ответ Сергеев промолчал.
Разговор происходил в квартире полковника на границе Персии.
— Но почему молчите, Виктор Терентьевич?
— Разве вы не получили телеграмму?
— Нет. Вы ведь сами испытали военное передвижение. Радиостанция была испорчена. А другим путем к нам две недели езды наисквернейшей в мире дорогой. Но в чем дело, что случилось?
— Ваша супруга убита и ограблена, — твердо сказал Сергеев.
— Как… что? Не может быть!
— Но это так. По-видимому, дело рук большевиков.
— Какой ужас… И деньги… Господи… Преображенский заплакал, уткнув лицо в ладони рук.
Поручик, бледный, как полотно, вызывающе глядел на Баратову. Но та сохраняла невозмутимое выражение лица.
Молчание, в котором слышались лишь всхлипывания полковника, стало тягостным. Его нарушил Сергеев.
— Ксандр Феоктистович. Ваше горе безмерно, — отчеканивая слова, сказал он. — Но, поймите, момент не для слез. Я рекомендую вам немедленно прочитать письмо, так как время не терпит.
Преображенский перестал плакать.
— Простите, Виктор Терентьевич, слабость старика. Конечно, от большевиков я всего ждал, но только не этого… Конечно. Нужно преисполниться мужеством, чтобы мстить, чтобы свергнуть этих ужасных бандитов.
Полковник достал из кармана платок, громко высморкался, потом распечатал конверт и приступил к чтению письма.
— Но, господа, это невозможно, — сказал он, когда окончил чтение. — Наш вождь рекомендует мне во что бы то ни стало удержать бригаду на позиции. Несмотря на отделение от центра, в солдатской среде брожение. Одна только наша бригада из всей армии осталась на фронте, и то только потому, что она изолирована двухнедельной дорогой. Я принял ее в ужасном состоянии, с трудом пристроился. Правда, веду свою работу. Но солдаты повинуются постольку, поскольку мои приказы не расходятся с волей комитета, поскольку нет военных действий и наконец нет транспорта для перевозки.
— Невозможного ничего нет, Ксандр Феоктистович. Я берусь вам доказать обратное. В бригадном комитете есть большевики?
— Да.
— Есть члены комитета, что на вашей стороне?
— Почти нет. Два офицера, и те боятся за себя.
— Это не беда. Каким образом вы сноситесь с центром? Разумеется, срочно?
— Установили искровую станцию.
— Ну, вот, слушайте внимательно. Я у вас не поручик Сергеев, а комиссар Совета народных комиссаров Сергеевский.
— Но…
— У меня в полном порядке документы. Задача состоит в том, чтобы на два-три месяца задержать здесь, у персидской границы, бригаду. Турки, разумеется, не посмеют воевать. А союзникам важно выиграть время. Кстати, английская миссия пересылает вам пять тысяч фунтов на это предприятие.
— Спасибо. Но как же все-таки…
— Все продумано. Завтра утром отсюда я направлюсь в бригадный комитет, поговорю, дам директивы. Тем временем вы подготовите своего человека на радиоприемнике.
— Но там масса солдат.
— Нужно устроить, где можно, купить. Дайте пятьсот фунтов за ложную депешу и молчание.
— Нет, уже лучше из ваших сумм.
— Конечно. Остальное все будет отлично.
— Но как же я? Ведь со мной расправятся, как только выяснят.
— Недели через три, судя по обстановке, вы сдадите кому-нибудь бригаду и уедете на север. Кстати, в Екатеринодаре полковник Филимонов. Он вас с удовольствием примет.
— Разве он еще не генерал?
— Нет, но будет. Мы там готовим переворот.
— Хорошо, будем действовать. Но предупреждаю, мы рискуем жизнью.
— Господин полковник, — сказала Баратова. — Эти слова не похожи на вас.
— Сударыня, я не о себе.
— Тогда не обо мне ли? Не беспокойтесь, пожалуйста, я риск люблю. Кстати, я остановлюсь у вас, как ваша родственница.
О, пожалуйста.
Побродив по городу, около десяти часов утра Сергеев смело вошел в помещение бригадного комитета.
В комнате, засоренной окуркам, бумажным мусором, за простым, деревянным столом сидело восемь военных — двое офицеров и шестеро солдат. Как видно, шло заседание. На вошедшего никто не обратил вникания, и поручик, усевшись на свободной скамье у окна, стал внимательно вслушиваться в разговор.
— Мы, как большевики, обязаны подчиниться, — говорил надтреснутым голосом приземистый коренастый русобородый солдат.
— Сами слышали радиу «Всем, всем, всем». Мир, и больше никаких. Зачем же нам сидеть тут? Бают, армия вся ушла.
Ему возражал солдат, высокий, худой, как щепка, с пушистыми белыми усами.
— Пока нет приказу — нельзя. Мы не против мира, но нужно в порядке чтобы. Вот получим приказ и сымемся с фронту.
— Чего нам приказ. Слышали, небось, приказ по радио: «Мир солдатам, долой грабительскую». Солдаты ж требуют.
— Нельзя так, товарищ Мирошин, — в один голос возражали оба офицера. — Все мы революционеры. Но все мы пока на военной службе и обязаны ждать приказа. Кроме того, у нас нет продовольствия. Нужно им запастись. Ведь около трех недель потребуется на переход, пока мы дойдем до железной дороги.
— А солдаты говорят, что офицеры продались. Нужно, мол, самим.
— Вы же подстрекаете!
— Чего там, подстрекаем!
— Один шаг до бунта.
— Солдаты все равно снимутся.
— Нет. Надо не допустить.
— Вот увидите.
Сергеев поднялся со скамьи, подошел к столу и сказал удивленным членам комитета:
— Солдаты оставить фронт не должны.
— Почему?.. Кто такой?
— Что ты за птица?
— Не должны потому, что такая воля советской власти.
— Откуда знаешь?
— Брось пули отливать.
Сергеев встал в позу, гордо закинул назад голову и раздельно сказал:
— Я — уполномоченный Совнаркома по делам Закавказья. Специально приехал к вам, чтобы дать приказ от Совнаркома.
Солдат, называвший себя большевиком, всей пятерней почесал свою бороду и подозрительно спросил:
— У вас есть мандат, товарищ?
— Вот он.
— А партийная карточка?
— С собой не захватил, думал, что достаточно мандата.
— Смотрите, вот подпись Ленина.
Каждый член комитета с напряженным вниманием прочитал переданную Сергеевым бумагу.
Наступило недоуменное молчание. Наконец русобородый солдат сказал:
— Так какие же указы, товарищ Сергеевский?
Поручик немного помолчал, мобилизуя в своей памяти все, что слышал и знал о большевистских идеях и лозунгах.
— Товарищи, — сказал он, — советская власть против войны, но нам угрожает опасность от империализма. Турки хотят итти на Москву. Вот советская власть просит вас продержаться здесь один-два месяца, пока подоспеет революционная армия. Они сменят вас. Думаю, что понятно.
— Понятно. Только мы с Баку говорили. Там ведь советская власть. И нам предложили сняться с фронта.
— Не может быть. Я сам был в Баку. Тут какая-то контрреволюционная махинация.
Члены комитета молчали.
— Товарищи, если не верите мне, пойдемте на радиостанцию и поговорим с Москвой или Питером.
— Да, надо пойти, — согласился с ним русобородый большевик.
— Тогда пойдемте. Давайте при мне решим этот вопрос. Я сегодня же должен буду выехать в Тифлис.
— Вам бы надо было с солдатами поговорить.
— Нет, не могу, не успею. В моем распоряжении два-три часа. А в Тифлисе очень неспокойно.
— Пошли на радио.
В будке, где помещался радиоприемник, стоял полумрак. Где-то неподалеку шумел электромотор.
— Кто дежурит? — спросил солдат-бородач, оказавшийся председателем бригадного комитета.
— Я дежурю, — ответил юркий человек в радионаушниках.
— Ага! А вы чего здесь, полковник?
— С обходом, как администратор.
— Так. Скажи, друг, с Москвой говорить можно?
— Можно. Как раз Москва принимает, — ответил человек в наушниках.
— Так вот спроси, — сказал председатель комитета и начал диктовать длинный вопрос, суть которого сводилась к основной мысли, верно ли, что Совнарком предлагает бригаде не сниматься, а выжидать.
Шло время, настукивал под умелыми пальцами радиопередатчик. Телеграфист бросал односложные восклицания вроде: наострил, поймал, слышит, обещают через пять минут дать ответ.
В промежутке ожидания Сергеев, сделав серьезное лицо, спросил у председателя комитета:
— Что за полковник?
— Наш командир.
— Не из контры?
— Как будто нет. Да ведь на офицера надеяться нельзя.
— С вами держит контакт?
— Ничего. Обходительный. Только мы не особенно ему доверяем.
— Это хорошо. Я с ним поговорю.
Сергеев подошел к серому от волнения Преображенскому.
— Здравствуйте, товарищ. Я уполномоченный Совнаркома.
— Сердечно рад.
— Надеюсь, вы не против советской власти?
— Конечно, нет, я сам революционер.
Сергеев оглянулся. Члены комитета совещались между собой и на них не обращали внимания.
— Телеграфист свой? — уже шопотом спросил он.
— Да.
— Деньги взял?
— Взял.
— Текст ответа у него?
— Да, но мы рискуем. Нужно бежать.
— Пустяки. Выдержка, Ксандр Феоктистович. Через два часа отправьте моего секретаря верхом по дороге в Б.
Бледный, как стена, телеграфист, вдруг крикнул: — Отвечают!
Все сгрудились у аппарата.
— Вот ответ.
Председатель комитета прочитал вслух:
«Н-ский бригадный комитет. Совнарком предлагает держаться. Выслан уполномоченный. Согласуйтесь с ним. Ленин».
Председатель снова поскреб пятерней свою бороду и процедил сквозь зубы:
— Хорошо. Пошли в комитет. Там обо всем поговорим.
…Сергееву с трудом удалось уговорить комитет действовать так, как он договорился с английским консулом. Покончив с делом, он тут же, в сопровождении председателя, спешно отправился верхом по дороге в Б. Ему предлагали охрану, но он отказался.
У самой окраины местечка Сергеев настороженно оглянулся. У дома, над которым развевался лазаретный флаг красного креста, стояла женщина в косынке сестры. Поручик вздрогнул.
— Чернышева, — прошептали его губы. — Так и есть. Узнала или нет? Еще провалит. Нужно не подать вида.
Сергеев задержал лошадь на месте и сказал, обращаясь к провожатому:
— Мне нужно спешить, прощай, товарищ.
Председатель пожал ему руку и отъехал.
Сергеев облегченно вздохнул, ударил плеткой скакуна. Тот помчал его вихрем. Верстах в десяти от местечка он нагнал Баратову. Съехавшись, они обменялись радостными улыбками.
— Значит, все благополучно, Витенька?
— Да, все хорошо. Но это предприятие пустое. Одна сотая часть работы. Теперь в Б. — дополучим фунты и на Кубань.
— Ужасно по железной дороге, — духота, солдатский навоз.
— Нас эта чаша минет. Проберемся к Тифлису, а там по Военно-Грузинской во Владикавказ.
— А не опасно?
— Ерунда. Поедем с попутчиками, и консул даст нам охрану. Нас ждут целых сорок организаций. Мой знак — восстанут казаки под руководством офицеров. Начнем с Екатеринодара. Бедняга Филимонов. Он там. Ирка, буду я полковником?
— Будешь, милый.
— А генералом?
— Всем будешь. У тебя большие задатки быть крупным полководцем.
— Ира, как мне хочется быть генералом!
— И будешь.
— Давай галопом. Так мы целую вечность будем в пути. А впереди нас ждет карьера, верно, Ира, карьера. Как я мечтал всегда стать выше всех окружающих. Во имя этого я бросил музыку. Во имя моего идеала я готов на все, на все. Ну-ка, помчались вперед к славе и власти.
В городе Б. они задержались ровно столько временя, сколько потребовалось для получения денег из консульства и найма слуги. В качестве последнего Сергееву порекомендовали одного бывшего солдата. По отзыву самого консула, — человека преданного, далекого от политики и способного на все.
Перед самым отъездом в Тифлис этот человек пришел к Сергееву в номер договариваться об условиях работы.
— Какой потешный, — смеясь, воскликнула Баратова.
Вошедший имел вид игрушечного Ваньки-встаньки. Оттопыренные губы, тупое, деревянное выражение лица, крохотные подвижные глаза, соломенной копной давно не стриженные волосы.
— Здравствуйте, — сказал вошедший и, наступив себе на ногу, остановился у дверей. Затем, помолчав, поклонился боком с таким видом, точно у него болела шея.
— Здравствуйте, — повторил он, — я пришел к вам наниматься.
— Как фамилия?
— Дума.
— Зовут?
— Федул.
— А на что ты способен, Федул?
— На все способен, — ответил Дума и почему-то глубоко вздохнул.
— На все? А молчать умеешь?
— Очень даже умею. Вот говорить не так…
— А большевиков любишь?
— Не… не люблю.
— А за что?
— Да они меня в острог засадили.
— За что же?
— Так, ни за что.
Дума скосил глаза на сторону.
— Потом отпустили?
— Сам убег.
— Это хорошо. Так вот что, Федул Дума. Служба у меня будет тяжелая и много риску. Поедем бороться с большевиками? Понимаешь, за царя бороться.
— Это ничего. Согласны за царя.
— А если убьют?
— Меня? Нет, не убьют.
— Не боишься? Хорошо. Так вот, если будешь верой и правдой служить, будешь иметь много денег. А потом и офицером сделаю.
— Меня?.. Это очень отлично.
— Ну, вот, старайся. Пьешь?
— Пью.
— А воздержаться можешь?
— Могу. Как же ж.
— А врать умеешь?
— Гы-гы. Это как же?.. Разве можно? Зачем же? — смутился Дума.
— А если для дела нужно будет соврать, сумеешь?
— С моим почтением. Замечательно совру.
— А большевиком прикинуться можешь?
— Могу-с.
— Ну и хорошо. Платить буду много. Вот тебе за два месяца вперед. Купи себе на дорогу костюм поприличнее. Только спеши. Через час едем.
Между тем полки дивизии, оставив гостеприимное советское Баку, продвигались через Азербайджан к Тереку и Кубани.
Безлесная, выжженная солнцем равнина, с юга замкнутая Кавказским хребтом, далеко разбросалась на север. Жара, оранжевые пески, синие тени и дикие, преисполненные ненависти к русским мусульмане.
Эшелоны дивизии, солдатское оружие, имущество, точно редкая приманчивая дичь, как магнитом, притягивает к железнодорожной магистрали огромные тысячные толпы вооруженных бесстрашных горцев.
Еще в Баку Гончаренко вместе о Марусей перекочевали в вагон дивизионного комитета к Нефедову и Васяткину. Мучительные переживания последних дней как-то сгладились, притупились, возврата не было, и образ Тегран, странный, загадочный, как грустное воспоминание о несбывшемся счастьи, лишь изредка непрошенным гостем посещал его голову.
Раненый Драгин остался в Баку. Так от него и не узнал ничего Василий.
Маруси он сторонился, не замечал ее. Помогая Васяткину, он с головой ушел в горячку пропагандистской работы среди солдат дивизии.
Нефедов политическими делами интересовался меньше. Он представлял собой выборного командира дивизии в обстановке не менее сложной, чем на фронтовой позиции, и все часы своего бодрствования занимался вопросами боевого порядка.
Воинственное настроение населения Азербайджана, Дагестана и Чечни заставляло всю дивизию и в особенности: Нефедова, как командующего, быть все время начеку.
Этим утром Нефедов находился в особенно дурном расположении духа. Он сердито разгуливал по коридору мягкого вагона, в котором помещался штаб, теребил свою черную, веером, бороду и ругался настолько громко и сердито, что своим поведением заинтересовал Гончаренко, мирно беседовавшего в купе с солдатами своего прежнего взвода.
Василий подошел к старому взводному и спросил:
— Что затужил, Нефедыч?
— Грех один. Вон видишь, — указал взводный на окно. — Табуном съезжаются гололобые. Опять пакость какую-нибудь учинят.
— Чего же волноваться?
— Как что? Едем, как черепахи, пять-десять верст в час. Смешно. А скорее ехать нельзя.
— Почему же?
— Того и гляди полотно разберут и под откос пустят. Народ дикий, несознательный. Не понимают, что мы с собой свободу несем. Попросили бы чинно, и оружия дали бы немного. А то… Эх.
— Что, а то?
— А то, как только остановка, приезжают такие нахальные и злые, как змеи, и без никаких. Давайте все оружие, кричат, иначе всех перебьем. Вот народ. За ночь десять раз рельсы разбирали — разве возможно. Ты вот спал, а у нас даже бой небольшой был. Только не годится так.
— Что не годится?
— Понимаешь, вот ночью — видим, рельсы разобраны. Съехались наши эшелоны, начинаем чинить. А они — сила несметная, тысячи, на лошадях. Да на нас.
— Ну?
— Да меня не провести. Я пулеметы выставил и орудия направил. Один раз бабахнули бы и разбежались бы, черти. Только не дал же.
— Кто не дал?
— Васяткин. Это, — говорит, — озлобляет. Неполитично. А нашего брата бить ни за что — политично. Чудак-человек! Ну, из пулемета только и постреляли. Да разве пулеметами напугаешь? У них тоже пулеметы есть.
— Они за нами едут?
— Да. Поезд, как улитка, а они на лошадях, видишь, по обеим сторонам скачут, чего-то замышляют. Кружатся над нами, как воронье над битвой. Вон, смотри, сколько тысяч их.
Гончаренко подошел к окну, внимательно осмотрел вокруг местность.
На залитой жаркими солнечными лучами песчаной степи в стороне от эшелона ехали тысячи конных фигур. Иные группы подъезжали почти вплотную к составу, угрожающе размахивали саблями и винтовками.
— Готовят что-то, — продолжал Нефедов.
— Вечером уже будем ехать казачьим районом. Отстанут.
— Но до вечера еще могут делов натворить. Тут бы два-три залпа из орудий и разбежались бы.
— А где Васяткин?
— У себя в купе. Лежит и читает. Только что это? Палят? Смотри. Ах, черти, бьют из орудий по нас. Значит, разобрали дорогу и думают тут нас прикончить. Ну, стой же. Так и есть. Поезд стал.
Эшелоны остановились.
Обозленные солдаты серыми тучами высыпали из вагона. Выкатывали пулеметы, выводя лошадей, разгружая орудия. Вся дивизия, как один человек, горела желанием устранить надоевшую помеху.
Васяткин пытался еще уговаривать не пускать в ход артиллерию, но — к радости Нефедова — эти уговоры не помогли.
Пока все возраставшая трескотня ружейной и пулеметной перестрелки не превратилась в настоящий бой, Васяткин собрал вокруг себя дивизионный комитет. Быстро посовещавшись, вынесли решение дальнейший путь продолжать походным боевым порядком, не погружаясь в вагоны, пока не минует опасность.
Бой разгорелся нешуточный.
Горцы, надеясь на большую добычу оружием, снаряжением, вели отчаянное наступление. Местами они предпринимали кавалерийские атаки. Местами, под прикрытием своих орудий и пулеметов, с криками «Алла, Алла» мчались лавиной на эшелон.
Но преисполненные боевого героизма, они все же неспособны были долго сражаться с более сильным и качественно лучше обученным практическому военному делу составом дивизии.
Когда шестнадцать орудий дивизионной батареи загремели громами залпов, противник тут же рассеялся и бежал, побросав на месте сражения своих убитых и раненых.
Когда бой был закончен, тут же были погружены в теплушки сотни раненых, а десятки убитых погребены.
Разбившись на две колонны, имея между собою проездные составы, полки тронулись в дальнейший путь. Среди солдатских колонн в упряжке громыхали орудия, зарядные ящики, назвякивали железом пулеметы, а впереди и по сторонам, у парящих в синеве горизонтов, гарцевали конные разъезды, охранительные и разведывательные дозоры дивизионных кавалеристов.
— Дураки мы, что не взяли в Баку бронепоезд, — говорил Нефедов, идя вместе с комитетом во главе правой колонны. — Право, дураки. Куда быстрее прошли бы этот путь. Еще долго они нам не будут давать покоя.
И действительно, до самого позднего вечера песчаная степь была полна всяких неприятных неожиданностей.
Как будто с неба била по колоннам артиллерия. Выпустит десять-пятнадцать снарядов и замолчит. То у самого носа зарокочут пулеметы, то налетят рои пуль, вырывая из солдатских колонн десятки жизней.
И только ночью, когда мрачный горный район был оставлен далеко позади, и колонны дивизии продвигались в тихих просторах казачьих станиц, среди полей, заросших пшеницей и кукурузой, бойцы вздохнули свободно.
Орудия, пулеметы, люди погрузились на платформы и в теплушки, и поездные составы, нагоняя потерянное время, быстро помчались вперед, на ходу развивая все большую скорость.
В штабном вагоне горели свечи. В купе Васяткина сидели все члены комитета. Они подытоживали потери и намечали планы, каким образом наиболее безболезненно разбросать солдат по месту их родины.
Второй вопрос так и не решили, остановившись на том, что дальше будет виднее. Что же касается потерь, то выяснилось, что за время пути от Баку до этих мест дивизия потеряла пятьсот двенадцать бойцов: сто пятьдесят два убитыми, остальных тяжело и легко ранеными.
Странные отношения установились между Марусей и Василием.
Он не искал и не видел в ней женщину, даже напротив, с каким-то странным чувством пренебрежения и гадливости отдергивал свою руку, если она случайно прикасалась к ее руке, или отодвигался от нее прочь, если случайно садился вблизи нее.
Замечая за собой эти странности, он старался теплый словом и улыбкой смягчить тяжелое впечатление, вызываемое у Маруси этим его поведением. Он не хотел женской ласки, он всем своим существом протестовал против любовной паутины, уже обманувшей его так глубоко и болезненно.
Чувство трогательного уважения к женщине вообще, навеянное с детства влиянием матери, испарилось с обожженных стенок его души.
— Любви нет, — рассуждал он, — женщине верить нельзя. Такая, как Тегран, рано или поздно обманет. Такая же, как Маруся, любит во имя грубого чувства и ласки. Лучше не знать любви.
Но Маруся не понимала его. Его холодность, брезгливость были для нее необъяснимым. Она, хорошенькая, молодая женщина, любящая его до самозабвения, ждала его любви. Другой женщины не было, вернее, она не знала ее, и часто по ночам, проводя бессонные часы в слезах, она во всем винила себя и свое поведение в Б. Но, выплакавшись к утру, снова искала его взгляда и вновь надеялась, что холодность минет, как пасмурная зима, выглянет солнце счастья, вновь наступит весна любви. Она несколько раз принималась говорить с ним:
— Васенька, ты меня больше не любишь?
— Не до любви теперь, Маруся. Нашла время.
— Но раньше ведь ты любил меня. Любил, скажи?
Гончаренко молчал.
— Я подурнела? Я больше тебе не нравлюсь?
— Перестань, Маруся. Что ты все об этом?
— Но, Васенька, я же люблю тебя.
— Не хочу я любви. Ненавижу ее. Один обман. Да что ты ко мне все с любовью пристала. Сказал, не хочу — и будет. Иди, лучше за ранеными ухаживай.
— Нет, не любит, не любит, — шептала в эти минуты Маруся вслед удаляющейся стройной фигуре.
Среди солдат Гончаренко чувствовал себя отлично.
Пьяная радость носилась в вагонах — домой!
— Эх, да домой! Повоевали. Ну-ка, давай, расскажи, Василий, чего-нибудь, — кричали солдаты, завидев его.
И Василий рассказывал все, что он прочитал о большевиках, о программе партии и о многом другом, призывал солдат, разъехавшись по домам, не сдавать оружия, драться за советы.
— Против помещиков. Земля теперь наша.
— За советскую постоим!
— Кабы шаги такие — сто верст шаг!
— А помещика-то по шеям!
— Винтовки не отдадим!
— А как пулеметы? На волость, что ли?
— У нас в вагонах все рязанские.
— А у нас орловские.
— Им ближе, андронам.
— Дела знаменитые. Дождались свободы.
— Хорошо живется нам на чужой карман, — вставлял какой-нибудь весельчак.
— Не на чужой, а на собственный, — с серьезным видом поправляли его.
— Все наше. Нашим потом и кровью содеяно.
— Не чужое.
— А какой урожай нынче, не знаешь?
— На что урожай?
— На девок. Ха-ха!
— А на баб без антиреса?
— Приедем, всем достанется.
— Известно, достанется, который год…
— Нарожали без нас.
— А тебе не все равно? Товар один.
— Эх… грех. Сразу б двох.
Но велись и другие разговоры.
— Бедно живем. Архангельские мы. Артелью бы.
— Народ прижимистый, не пойдут.
— А если бедняк, то ни лошаденки, ни буренушки.
— Власть машины даст.
— Коммуной, говоришь? Вольготней, если б каждому машину.
— Землица-то дрянная. Вот на Кавказе народ живет, казаки…
— Да, вольно живут. Перебраться бы к ним.
— Вот приедем да посмотрим.
— А за советы постоим, первое дело — мир даден.
— И земля. Тоже прижимка по боку.
— А занятно, как теперь народ живет.
— Домой бы скорей!
— Паровоз-то, как дохлый.
— Машинист спит. Хвост ему подкрутить.
— Эх, даешь… Ды, ах домой.
— Домо-о-ой.
Не останавливаясь, мчались эшелоны, все ближе подъезжали солдаты к России.
Позади горы Турции, сухие пески Азербайджана, тучные сады и поля Терека.
Вот и кубанская степь, пшеничная, полнокровная, сытная, привольная казачья степь. Чуть не даром буханки пшеничного хлеба, поросята, жареные куры, яйца, кавуны, дыни, сало и всяческая снедь. До отказу наполняются солдатские желудки.
Близок конец Кубани, там Россия.
Но вдруг…
Станция Кавказская.
Солнце, потоки красок, шум речи, гром медных труб, сытный митинг. Кто-то говорит с трибуны.
— Да здравствует советская власть!
— Ура… — прокатывается по тысячной толпе солдат.
— Земля, фабрики наши. Не признаем грабительских, тайных договоров. Долой капитализм!
— Доло-ой!
— Контрреволюционные генералы, кадеты и попы поднимают головы. Они организуют восстание. Хотят свергнуть советскую власть. Смерть им!
— Смерть. Нет пощады.
— Все, как один, на защиту завоеваний революции. Ура…
— Ур-р-р-а!
Бу-бу-бу-бу — гремит барабан. Звенят трубы оркестра. Толпы поют:
Только что закончилась выгрузка раненых бойцов дивизии.
В штабном вагоне, в купе Васяткина, сидели за чаем Гончаренко, Нефедов, Кузуев, Ляхин и сам Васяткин.
— Говорят, кадеты и попы наступают. Где-то организовали восстание, один говорил на митинге, — прихлебывая кипяток, сказал Ляхин и заморгал красными глазами.
— Немцы заняли Украину, идут на Дон. Вот газета. Под их крылышком организует силы контрреволюция, — говорил Васяткин, поправляя очки, сползавшие на нос.
— Да, дела. Няньчились мы с офицерами. Вот теперь и прописывают нам ижицу, — зло проворчал Кузуев.
— Да, дела. Плохо то, что хлебные богатые места теряет советская власть — Украину, Дон. Меньшевики оторвали Закавказье. Хорошо, что мы едем с оружием. Нужно надеяться, что вооруженных сил мало у советской власти. Придется еще повоевать.
— Здравствуйте, товарищи, — раздался в купе чей-то громкий незнакомый бас.
Все повернули головы на голос.
У дверей купе стоял одетый в кожаный костюм человек в матросской фуражке. Через плечо у него свисал ремень. На ремне болтался деревянный футляр с маузером. Широкое открытое лицо незнакомца выражало хмурую решимость. Из-под нависших темных бровей смотрели подстерегающие глаза.
— Здравствуйте, — еще раз сказал матрос, смело вошел в купе и уселся возле Нефедова.
Все выжидательно помолчали.
— Я, товарищ, к вам по делу пришел, — заявил матрос. Вы, что ль, будете дивизионный комитет?
— Да, мы, — с ласковой улыбкой ответил Васяткин, по привычке поднимая на лоб очки.
— Ну, вот. Долго говорить не люблю. Хотите дальше ехать?
— Да, хотим.
— С оружием не поедете.
— Это почему же? Кто ты такой? — нахмурившись спросил Нефедов.
— Я комиссар советской власти по вооружению войск Северного Кавказа. Фамилия моя — Друй Савелий. Работаю также в ЧК. Вот и заявляю вам по поручению ревкома, что пока оружие не сдадите, дальше не пропустим.
— Почему так? — все еще улыбаясь, спросил Васяткин.
— Оружие нужно нам для защиты революции.
— Так мы ж его в Россию для этой цели повезем.
— Нет, с оружием не пустим, оно нам здесь нужно. В Екатеринодаре восстание. Нужно вооружить революционную гвардию.
— Солдаты оружия не отдадут, — буркнул Нефедов. — Они хотят домой с оружием.
— Сдадите винтовки, пулеметы и пушки, тогда на все четыре стороны — держать не станем. А вооруженных вас все равно через Дон не пропустят. А если и пропустят, то отнимут оружие, и оно пойдет на пользу врагам советской власти.
— Но если солдаты не согласятся?
Матрос пожал плечами.
— Владеющие оружием обязаны защищать советскую власть. А офицеры есть у вас?
— Да, есть двое.
— Их мы арестуем.
— Хорошо, мы посовещаемся с товарищами.
— Потолкуйте.
Матрос встал и быстро вышел.
— Вот так штука! — воскликнул Нефедов, отирая пот со лба рукавом гимнастерки. — Что скажешь, Семен?
Васяткин протер правым пальцем глаз, задумчиво протянул:
— Надо посовещаться с товарищами. Им, наверно, нужно оружие. Они правы. Но и солдаты не захотят быть безоружными. Вы, товарищи, поговорите с солдатами, может быть, согласятся отдать часть оружия, а я тем временем схожу в партийный комитет и потолкую. Наверное, здесь есть партийная организация.
Находившиеся в купе поднялись, чтобы уйти. Но в вагон ворвались двое солдат.
— Товарищи, к оружию! — кричали они на бегу.
— В чем дело?
— Станция и наши эшелоны оцеплены. Кругом стоят вооруженные солдаты с пулеметами.
— Не может быть!
Все выбежали наружу.
Солдаты оказались правы. Поездные составы дивизии были окружены густыми цепями солдат с красными бантами на груди. Цепи были густо начинены пулеметами с лентами, в полной боевой готовности.
— Как бы не вышло потасовки, — заволновался Васяткин. — Нефедов, Гончаренко, товарищи, поговорите с ребятами, да созовем митинг. А я побегу в партийный комитет.
Солдаты даже слышать не хотели о том, чтобы сдать оружие.
— Не сдадим!
— Пусть попробуют!
— С боем прорвемся в Россию!
— Нас не напугают!
— Не дадим оружия!
Тщетно пытались члены комитета уговорить бойцов согласиться сдать хотя бы часть оружия.
— Ни за что!
— Контрреволюция здесь.
Солдаты высыпали из вагонов, вооруженные винтовками и пулеметами. Нефедов растерялся.
Но нашелся Гончаренко. Он на минутку утихомирил толпу. Взобравшись на крышу ближайшего вагона, он громко крикнул:
— Товарищи, на митинг!
Солдаты нехотя подтянулись к вагону. Скоро вокруг штабного эшелона столпилось больше двух тысяч человек.
— Товарищи, — между тем кричал сверху Василий. — Комитет призывает вас к выдержке. Нельзя так горячиться. Сейчас идут переговоры. Ваше желание будет учтено. Но надо выслушать и тех, кто просит оружие. Ведь не враги мы. Здесь тоже советская власть!
— А зачем пулеметы? Долой оцепление!
— Мы не враги советской власти.
— Позор им!
— Мы не позволим!
— Не дадим, силой уйдем!
Гончаренко с радостью завидел приближавшихся Васяткина и матроса, комиссара по вооружению.
— Товарищи, — крикнул Василий, — вот вернулся наш Васяткин. Он вел переговоры. Он нам все расскажет.
— Даешь.
— Пускай забирается на крышу.
Васяткин вместе с матросом вскоре появились над толпой. Хотел говорить Васяткин, но комиссар властно отстранил его и начал сам:
— Привет вам, товарищи, от нашего ревкома.
— Доло-о-о-ой!
— Нечего кричать долой, — продолжал матрос. — Тут кто-то провокацию сеет, будто мы в вас хотим стрелять.
— А оцепление зачем?
— А пулеметы? — загудели сотни голосов.
— Не для вас, — покрывая собой общий шум, громким голосом кричал матрос. — Нам сообщили, что с вами едут враги советской власти, офицеры. Их мы хотим арестовать.
— А оружие зачем требуете?
— Не дадим!
— Будет скверно, если не дадите оружия.
— Кому будет плохо? Угрожаем? Ах, ты такой-сякой!
Толпа заколыхалась.
— Не угрожаю. А для советской власти будет плохо.
Толпа настороженно замолчала. Но матрос продолжал:
— У нас на Кубани белая гидра поднимает голову. В Екатеринодаре офицерские и кадетские банды восстали. Они движутся сюда. Они уже перебили сотни солдат. А у нас нет оружия, чтобы защищаться и защищать резолюцию. Генералы хотят отнять землю и свободу. Вот почему мы просим у вас оружия. Не хотите отдать, так помогите нам раздавить белых.
— Это другое дело!
— Так бы и давно!
— Это мы можем, раз охвицеры бунтуют.
— Пусть говорит Васяткин.
Матрос отошел к краю крыши. Солдаты сгрудились у вагона. Все затихло.
— Товарищи, — своим негромким, но проникновенным и всюду слышным голосом начал говорить Васяткин. — Советская власть просит у нас помощи. Ревком думал, что мы не захотим воевать за советскую власть. Поэтому просил у нас оружия. Но они ошиблись. Верно, товарищи? Наша дивизия уже арестовала своих офицеров. Она сама снялась с фронта и не только затем, чтобы разойтись по домам, но и чтобы помочь укрепиться советской власти. Верно говорю, товарищи?
— Правильно.
— Все за советскую власть! — единодушным криком ответила толпа.
— Я заверил ревком, — продолжал Васяткин, — в том, что мы не уедем на север до тех пор, пока не раздавим здешнюю контрреволюцию. Согласны, товарищи?
— Постоим за советы.
— Пойдем на Екатеринодар.
— Покажем офицерам, как бунтовать против нашей власти.
— Охрану пускай уберут, офицеров и так выдадим.
Пока шли приготовления к выступлению, в штабном вагоне разрабатывали оперативный план. У всех членов комитета настроение было приподнятое.
— Солдатам не терпится помериться силами с офицерьем, — говорил Гончаренко.
— Сейчас привезли подарки от ревкома, — вторил ему Нефедов.
— А солдаты не берут, — говорят, не за подарки боремся.
— Молодцы ребята, не подкачали.
— Ну вот и решили. Полк на Тихорецкую, бригаду на Екатеринодар. Остальные останутся на Кавказской. Едем эшелонами. Под городом сгружаемся. Вы нам даете бронепоезд?
— Да, — утвердительно кивнул головой матрос. — И санитарный поезд даем.
— Ну, все. Пообедают солдаты — и выступим.
— И я с вами, — заявил матрос.
— А теперь пошли в штаб главнокомандующего.
Во время обеда Маруся отозвала в сторону Гончаренко.
— Ухожу я, Вася.
— Куда? Чего не сидится?
— Трудно мне… Зачем?
— Куда уйдешь?
— В санитарки пойду. Пользу тоже принести хочется.
— Ну, прощай. Хорошее дело.
— Васенька, я к тебе буду заходить навещать. Можно?
— Заходи, пожалуйста!
— Поцелуй меня, милый, любимый, на прощанье поцелуй.
Гончаренко, махнув рукой, отошел в сторону. А Маруся, оставшись на месте, с укором посмотрела ему вслед.
Сколько здесь было войска?
Армия хитрого Воронина, бесстрашного Ратамонова, и всякие военно-революционные отряды: баталпашинцы, устьлабинцы, некрасовцы, пятихатковцы, отряд кубанцы, просто кубанцы, георгиевцы, просто лабинцы, елизаветинцы, урюпинцы и многие еще — и пешие и конные.
А сколько разных начальников и каких начальников!
Черноусов, что сам зарубил потом сотню офицеров под Тихорецкой, матрос Борщов, который ни бога, ни чорта не боялся и со своими двумя сотнями терцев расколотивший около двух тысяч алексеевцев, вешавший каждый генеральский погон на хвост своего скакуна. Были здесь и начальники без войска, как черноморский Тихомиров, утверждавший, что за ним идет тридцать тысяч и что только сидят они пока дома, так как о мелкие дела не хотят руки пачкать.
Находились в революционной армии Северного Кавказа и такие начальники из офицеров, как Воронин — казак, например, что одним глазом своим косил на совет, а другим на штаб добровольческой армии корниловцев и алексеевцев.
И каждый начальник — царь и бог, и каждый воин отряда — свободный гражданин.
Тщетно старались присланные из центра товарищи спаять воедино всю эту вооруженную силу, тщетно бились, помогая им, Нефедов, Васяткин и Гончаренко. Объединение в централизованную армию не клеилось.
В штабе главнокомандующего Ратамонова заседали перед выступлением. Были тут члены краевого ревкома и все начальники отрядов. Говорил блондин, присланный из центра — товарищ Полноянов.
— Друзья, армия без единого руководства — каша.
— Каша, — поддакивал ему главнокомандующий Ратамонов, высокий сивоусый казак в черном бешмете. — Братцы, мне подчиняйтесь. Что сказал штаб, то и делайте, того и бейте.
— Так-то оно так, да надо с солдатами посоветоваться, — цедил сквозь зубы бывший офицер Воронин, красавец-казак в белоснежной черкеске. — Кого постановят товарищи-бойцы, того и бить будем. Мы — выборные начальники.
— Раз кадет, офицер или другая мразь — бей и никаких приказов, — возражал матрос Борщов, бородатый мужчина в морском бушлате.
— Верно, братишка! — и хлопал по плечу матроса Друй.
— Товарищи, — продолжал Полноянов, — надо сообща. По одному нас всех расколотят.
— Известно, расколотят, — безразлично поддакивал солдат Черноусов, хохол с лукавыми подмигивающими глазами.
— Только какие там приказы? Не на позиции ведь. Идет, скажем, враг, крикнешь: — хлопцы, на коня. И пошла рубка. Вот что дорого.
— Товарищи, это не по-военному, — доказывал Нефедов. — Так не воюют.
— Так разве ж эго война? — отвечал Борщов. — Это молодецкая забава.
— Как воевать без единой связи, разведки и охранения, — продолжал свое Нефедов. — Везде русские, — так и своих переколотишь.
— Как переколотишь? — возражал Воронин, хитро улыбаясь. — У нас ведь красные банты и ленты, а у них белые. Слепой отличит, где свои, а где чужие.
Сколько ни доказывал необходимость централизации Полноянов, успеха он не достиг. Так и решил итти на противника вместе, а драться каждой части отдельно.
В заключение, когда разговоры окончились, поднялся молчаливый Тихомиров из Черноморья.
— Братцы, — сказал он, — хоть мой отряд и не выступит сейчас, но зато потом выступят, когда неустойка будет. Деньги нужны, нужно раздать станичникам жалованье, а их тридцать тысяч человек.
— Но отряда-то нет, чего врешь, — возразили ему.
— Нет, так будет.
Но денег Тихомирову не дали.
Дороге, казалось, не было конца. Прихотливо извивалась она пыльной лентой между скал и обрывов, пересекала горы, лезла в небо.
Уже целые сутки мчался автомобиль, фыркая гарью. Сергеев спешил. Азарт борьбы оттеснил в нем все прежние чувства, и даже страстные ласки Баратовой не вызывали в нем прежней болезненной жажды.
«Вперед, туда, где все готово к восстанию, где штаб Добрармии и слава. Вперед, к победам».
В двухместном дорожном «фиате» было временами свежо и тряско. Жалось к нему уже надоевшее женское тело. Сергеев, точно по обязанности, временами ласкал его, иногда воспламеняясь на минуту.
Вместе с шофером сидел вестовой Дума, наряженный в голубую тужурку и серую кепку. Все время пути он ухитрялся крепко спать, уткнувшись носом в воротник, и пробуждался только затем, чтобы поесть.
У руля сидел офицер-самокатчик, одетый в костюм пилота.
— Когда же конец дороги? — не вытерпев крикнул ему Сергеев.
— За этим поворотом, — последовал ответ.
Автомобиль объехал скалистый холм. Дорога ровно и прямо помчалась через гладкую долину. Впереди виднелись церкви, сады, дома; города.
— Владикавказ! — воскликнул шофер. — Где будем останавливаться?
— На Николаевской.
— Здравствуйте, дорогие гости, — приветливо встретил прибывших приземистый человек в бурке.
— Мое почтение, полковник Греков. Кстати, знакомьтесь, моя жена. А это денщик, так сказать, соратник мой. Тот — офицер-самокатчик.
— Приятно, будем обедать.
— Да, у нас еще есть час в нашем распоряжении.
В комнате, устланной коврами, заставленной мягкой мебелью, они уселись за стол, на котором стояли закуски и бутылка с вином. Выпили по стакану коньяку. За едой Сергеев спросил:
— Как дела, полковник?
— Отлично идут. В двадцати станицах созданы кадры. Девятьсот тридцать один человек, из них сто двадцать офицеров.
— Казачество?
— Главным образом старики; молодежь — с красными.
— А в городе?
— Наши во всех учреждениях. Склоняем на свою сторону горцев. Обещаем им автономию. Советы неустойчивы.
— Это отлично. Действуйте. Скоро будем выступать. Кстати, вот шифр. Ждите распоряжений по телеграфу.
— Великолепно. Выпьем еще. За возрожденную Россию.
— За монархию. За успех нашего дела.
— Ура…
— Время ехать.
— Как, автомобилем?
— Только до станции. Автомобиль оставим у вас. Между прочим, вот деньги, пятьсот фунтов. Кроме того, нажмите на состоятельные классы. Пусть дадут еще в фонд нашей армии.
— Это мы уже делаем.
…Утром — Екатеринодар. На извозчике приехали на квартиру Филимонова. Сергеев и полковник уединились в кабинете.
— Как дела, полковник? Рассказывайте.
— Есть что порассказать. Когда я высадился в Екатеринодаре, после Москвы точно в рай попал. Подлинное наше царство. Здесь давно уже кубанская рада. Люди свои. Жалкая тень солдатского совета путается над ногами. Да мы его скоро по боку. Здесь есть цвет русского общества. Сам великий князь Николай Николаевич проживает в городе. Много наших сослуживцев. Мы — хозяева округа. Нам помогают союзники. Кроме того, грузинская и армянская горе-республики тоже помогают, шлют нам офицеров и материальные средства.
— А как с восстанием?
— Все готово.
— Ваши силы?
— Около тысячи человек, отборное юнкерство и офицеры.
— Оружие?
— С лишком хватает.
— Средства?
— В деньгах не нуждаемся. Хлеботорговцы пошли навстречу.
— А как противник?
— Он ничего не подозревает и совершенно не опасен.
— Как связаны с населением?
— Все близлежащие станицы в наших руках. Решено на сегодня в ночь устроить восстание. Вернее, устранить советскую помеху. Я уже отдал нужные распоряжения.
— Господин полковник, а какая директива от его высочества?
— Пощады не давать. В плен не брать. Эти же настроения у всех нас.
— Ну, с богом, мой крестный. Перед нами великое будущее.
Полковник перекрестился.
— Да, будущее великое, особенно перед вами, поручик. Я тогда не ошибся в вас. Сегодня я представлю вас великому князю.
…Ну с, Ирочка, начинается, — сказал Сергеев, когда они остались вдвоем.
— Восстание?
— Да, сегодня мы посчитаемся с красной сволочью.
Баратова подбежала к нему. Обняла его.
— Витя, я бы хотела видеть, как убивают.
— Увидишь.
— Но я хочу сама истреблять и мучить этих хамов.
— И это удовольствие ты получишь. Но погоди, Ира, сегодня я буду с тобой на приеме у великого князя. Нужно стараться, я должен наконец, стать полковником.
— Ваше высочество, позвольте представить поручика Сергеева, — говорил полковник Филимонов, вытянувшись во фронт и делая орлиный взгляд.
Поручик, одетый в полную офицерскую форму, стоял на вытяжку, побледневший, и пожирал глазами, развалившегося перед ним в кресле высокого худого человека, в седой бородке и генеральских погонах.
— Знаю, знаю, полковник, — сипло ответил великий князь. — Хвалю, поручик, вас. Вы много сделали для спасения родины и престола. Благодарное потомство и династия вас не забудут. Завтра утром, в одиннадцать с половиной, прошу ко мне на прием. Адъютант, запишите.
— Слушаю-с, ваше величество, — умышленно прибавил титул Сергеев.
— Я великий князь, но не император, — сурово поправил его Николай Николаевич.
— Ваше величество, — со страстными нотками в голосе возразил Сергеев. — Ваше величество, после того, как демоны большевизма совершили гнусное цареубийство, кому, кроме вас, ваше величество, принадлежит по праву Россия и престол.
— Погодите, поручик, — уже мягче и сердечнее сказал великий князь. — Рано говорить о престоле. Есть более славные кандидаты. Нужно узнать волю народа. Но мне нравится ваша беззаветная преданность престолу и отчизне, поздравляю вас, подполковник, с производством.
Сергеев с восторженным, благоговейным лицом опустился перед князем на одно колено и, поднимая, как для клятвы, правую руку с двумя вытянутыми пальцами, воскликнул:
— Ваше величество, если бы я имел тысячу жизней, я с восторгом отдал бы их за вас, за престол и веру.
— Ну, служите, служите, подполковник. Да встаньте на ноги. Нам нужны русские патриоты.
Поцеловав руку князя, Сергеев, счастливый, с сияющим лицом, отошел в сторону, где в толпе княжеской свиты, в обществе финансиста Бахрушина, тучного человека во фраке, сидела Ирина Львовна. Рассеянно поздоровавшись с окружающими, он сказал Баратовой:
— Ира, я уже подполковник.
— Поздравляю, но ты достоин быть полковником.
— Не все сразу, Ирина Львовна, — басом прохрипел Бахрушин. — Их высокое благородие, бессомненно, скоро станут его превосходительством.
Польщенный этими словами, Сергеев поклонился.
— А вы что здесь, дорогой господин Бахрушин?
— Как и все, спасаюсь от большевиков-изуверов. Кроме того здесь, в Екатеринодаре, у меня две конторы. Я заблаговременно перевез золотой запас и драгоценности.
— Ну, как живете?
— Ничего. Прошу вас ко мне в гости с очаровательной супругой. Ведь мы с ней друзья. Ха-ха!
Хотя последние слова Бахрушина и покоробили Сергеева, но он пообещал зайти к нему.
Вдруг Бахрушин, порывшись в карманах, достал аккуратно сложенную бумажку и протянул ее Сергееву со словами:
— Прочитайте, может быть, подпишите.
На четвертке листа, мелко исписанном конторским почерком, стояло следующее:
Ваше высочество.
1. Движение большевиков и большевизма — явление, поддерживаемое внутри России Германией, врагами России, поэтому все большевики должны быть официально объявлены предателями и вне закона.
2. Смертная жестокая казнь обязательно немедленно должна быть объявлена изменникам и шпионам. Суровыми беспощадными мерами можно лишь положить конец мятежникам.
Как ликвидировал Муравьев польское восстание?
Все средства испробованы, других нет. Пример Дона и Кубани спасет всю Россию. Преступно с преступниками обращаться гуманно. Это их и питает.
3. Разогнать екатеринодарский совет. Арестовать большевиков. Казнить их.
4. Назначить людей из коренных кубанских жителей в местное самоуправление — интеллигентов и промышленников.
5. Забастовщики — предатели, помогающие немцам.
Смертная казнь забастовщикам.
Только эти меры, и никакие другие, спасут Кубань от развала и анархии.
С преданностью России и престолу, как истиннорусские люди, на сем подписуемся.
— Ну как? — спросил Бахрушин.
— Великолепно! Подписываюсь обеими руками.
— И я, как патриотка, даю свою подпись, — добавила Баратова.
— Отлично.
Подошел Филимонов.
— Виктор Терентьевич! Его высочество благоволит познакомиться с вашей супругой.
— О, пожалуйста.
Сергеев посмотрел в глаза зардевшейся румянцем женщине.
— Ирочка, иди.
— Иду, милый.
…Целых три часа ждал Сергеев возвращения Ирины Львовны. Наконец, когда явилась она, опьяненная, в примятом платье, с красными пятнами на щеках, он передернул плечами.
— Ну что, Ира?
— Ты, — полковник, мой милый… Ах, какой он страстный.
— Ирка, ты пьяна. Что ты говоришь?
— «Если женщина захочет»… — пропела в ответ Баратова.
— Ирка, ты отдалась ему? Ну, говори же.
— Я хочу, чтобы ты получил генерала.
— Га… Генерала… Смотри, как бы ты не получила это, — Сергеев схватился за револьвер.
Глаза женщины загорелись.
— Не смеешь, Виктор! Ведь ты в моих руках. Не забывай о Преображенской.
Сергеев сжался и, с трудом переводя дыхание, ответил:
— Ну, это ж пустяки. Значит, обещал мне полковника?
— Подожди, вот на. Он был так добр, что приказал адъютанту сейчас же заготовить выписку из приказа. Поэтому я так долго была у него.
Сергеев дрожащими руками взял из ее рук бумагу и прочитал напечатанное и скрепленное подписями и печатью:
На основании приказа по военному ведомству со старшинством 1915 г. № 681, ст. 1.
Из поручиков в полковники кубанских казачьих полков Сергеев (Виктор) с 1918 г.
Радости Сергеева не было границ. Он даже подпрыгнул на стуле.
— Молодец, Ирусенька. Ради этого можно все простить.
— То-то же, глупый мальчик. На этом свете бесплатно ничего не делается. Но я пить и ласк хочу. Его императорское высочество устарел уже. Пойдем.
— Идем, Ирунька. Кутнем. А ночью будут другие удовольствия.
— Как хорошо жить на свете! Кстати, мой Витенька, дай мне тыщенки две-три фунтов. Мне нужны туалеты.
— Возьми хоть десять. Теперь-то деньги у нас будут.
Восстание началось просто. С крыш больших домов из общественных зданий в условленный час затарахтели пулеметы. Ничего не подозревавшая уличная толпа представляла собою хорошо видную близкую мишень. В этой толпе преобладали солдаты и бедные горожане. Все остальные слои города были предупреждены и сидели, попрятавшись в своих квартирах.
Эффект неожиданной стрельбы был поразительный. В первую же минуту сотни трупов и раненых запрудили собой панели, мостовые, скверы, сады, парадные подъезды. Кровь потекла ручьями, обагрив пыльные камни.
Стрельба продолжалась до тех пор, пока на улице все живое не было истреблено.
Сергеев и Баратова сидели у раскрытого большого окна в квартире Филимонова. Перед ними на полу стояли две циновки с патронами, коробки с револьверными пулями. Точно забавляясь, они стреляли наружу. Мишеней было много.
Обезумевшие от страха люди, старики и подростки, женщины, солдаты, с выражением ужаса и растерянности на лицах пробегали мимо, и многие здесь, у окна, находили свою смерть.
— Вон солдат. Стой, Ирка, — я.
— Нет я, подожди, Витя, ну, видишь, попала в голову. Так человек совсем не мучится.
— Смотри, вон какая-то проститутка бежит. Попаду или нет?
Бах…
— Попала. Видишь, она разорвала кофту.
— А вон еще целый десяток бежит. Ну-ка, давай.
— Бери револьвер. Погоди, дай я брошу бомбу. Приляг.
Ух… — загремел за окном взрыв, взметнулись дикие вопли смерти и боли.
— Один, видишь, бежит, — стреляй.
— Не попал.
— Мне надоело, Витя. Так неинтересно. Я хочу видеть их мучения вблизи. Да, кажется, уже все.
— Хорошо, я велю, чтобы к нам привели пленных.
Ночью они долго не спали, вспоминая переживания дня.
Части дивизии и местные революционные отряды, пользуясь покровом ночи, подошли к городу на близкое расстояние.
Когда цепи уже повели наступление, в штаб отряда, которым командовал Нефедов, привели одного совершенно нагого человека.
— Я член ревкома, — заявил он Васяткину. — Кажется, один уцелел из всего состава.
Его одели, накормили. Между едою рассказал:
— Нас около шестидесяти человек вывели за город, раздели и стали расстреливать из пулемета. Я первый упал, как только пошла стрельба, и остался жив.
— Убиты только члены ревкома?
— Нет, много видных работников города и просто рабочие.
— Так.
Брови Васяткина нахмурились, чего с ним почти никогда не бывало.
— Все няньчились с офицерами. Вот и доняньчились, — зло сказал матрос Друй.
— Что же, будем ждать?
— Начнем наступление, — заявил не менее хмурый и злой Нефедов. — Не дадим им лишней минуты поцарствовать.
— И щадить не станем, — добавил Друй. — Какие там разговоры о контрами.
…После напряженных боев город был взят и очищен от противника. Преследуемый по пятам, неприятель в беспорядке отступил к морю. На другой день похоронили павших в боях, и жизнь города потекла по бурному революционному руслу.
Вечным шагом маршировали за днями дни. Пробежал над миром месяц жизни, отсчитал себе взвод в тридцать дней и увел их в прошлое.
Умирала южная тучная осень, в убранстве из переспелых пшеничных колосьев, арбузов, дынь, винограда. Из труб домов уже заклубились дымки, а по утрам топкие туманы заволакивали сизой кисеей станицы, поля, леса и горы.
Этим днем под вечер разразилась гроза.
Стало темно, как в океане чернил. Грубые грязные тучи рокотали громами, сверкали грозными блестками синие молнии. Точно разорванное, небо истекало проливным дождем.
Грррр-г-аа-а… грохотали злые раскаты. Глухо шумел ливень. Все поля затопили буйные воды. В них купались яркие зигзаги буревых стрел.
Гневная природа точно бесповоротно решила оглушить взрывами, ослепить блестками, затопить в пучинах вод все живое.
Но в эту бурную пору бодрствовал человек.
Вокруг станицы — залитые водой окопы. В них люди. Сверкание молнии играет на мокрой стали оружия. Здесь расположились цепи корниловских ударников. Промокшим до костей людям холодно и тяжело в мокрых одеждах. Они злы и раздражены.
— Если бы мне сейчас попался большевик, я бы разрезал его на части, — говорил один темный другому.
— Этого мало, — отвечал другой. — Я бы разрубил его на мелкие кусочки и заставил бы его есть собственное мясо.
— Но мы окружены.
— Да, окружены. Пойманы, как мыши в мышеловке.
— Но им не сдобровать.
— Воевать не умеют, а берутся. Они… Но какой гром! Я в жизни не слыхал ничего подобного.
— А молния? Она зажигает полнеба.
— Если бы бог захотел, он мог бы в мгновенье испепелить наших врагов.
— Пустяки, я не верю.
— Наш генерал убит.
— У нас нет снарядов и одна исправная пушка.
— Мы думали, что поражение временное. Собирались занять Екатеринодар. Там все есть, и оружие нам припасено.
— Не вышло.
— Чу… тише. Кто-то едет.
— Не большевик ли на наше счастье?
— Тише, капитан. Внимание.
Из рокочущей дождливой мглы послышался торопливый лошадиный топот. Он приближался. Вот уже в нескольких шагах от заставы замаячили большие темные пятна.
— Стой! Кто едет?
— Руки вверх!
— Слезайте с лошадей!
Фигуры остановились. Из темноты прозвучал недовольный голос.
— Не задерживайте, господа. Мы, свои.
— Кто такой?
— Полковник Сергеев с женой и вестовым. Есть документы.
— Куда следуете?
— В штаб его превосходительства генерала Корнилова.
— Идите вперед, мы вас проконвоируем к штабу.
— Но здесь грязь по колено. Разрешите на лошадях.
— Не полковнику бы говорить это. Нельзя.
Пять темных фигур, хлюпая в грязи, пошли по направлению к еле заметным строениям.
— Витя, это невозможно. Я по пояс в грязи, — говорил женский голос.
— Ничего не поделаешь, Ира. Сейчас конец пути. Дума, не лезь на ноги.
Они подошли к одноэтажному каменному дому. Над дверьми навис темный, мокрый флаг.
— Заходите, господа.
В комнате светло. На полу, на лавках расположилось много военных с офицерскими погонами на плечах.
Неожиданное появление новых люден всех переполошило.
— Кто? Кого поймали?
— Говорят, полковник с женой и вестовым.
— Ваши документы, господа.
Один из прибывших предъявил две бумажки.
— Все в порядке. Вы к кому, господин полковник?
— К генералу Корнилову с поручением секретного свойства.
— Но генерала нет в живых.
— Как нет, разве убит?
— Да. Несколько дней назад во время штурма Екатеринодара.
— Значит, большевистские сообщения не лгут?
— Не знаю. Дело было так: снаряд попал в помещение штаба. Генералу оторвало руку, и он скоро скончался. Но есть его заместитель.
— Можно к нему?
— Сейчас штаб заседает.
— Но у меня срочное донесение.
— Присядьте, я доложу.
Обитатели комнаты с любопытством разглядывали гостей. Все прибывшие были мокры настолько, что под каждым из них тут же образовались лужи воды.
— Господа… Вы нас затопите, — с усмешкой заявил один из офицеров, тощий человек с тараканьими усами.
— Простите, господа. Но в этом мы меньше всего виноваты. Мы думали, что нас так горячо встретят, что наша одежда быстро обсохнет.
— На всех, разумеется, огня не найдется. Но на вас, мадам, хватит моего огонька.
— Сомневаюсь. Вы не производите впечатления геркулеса.
— Хе-хе-хе, — засмеялись все присутствовавшие.
Офицер смутился, а один из вновь прибывших, повернувшись к женщине, строго сказал:
— Ира, оставь неуместные шутки.
В комнату вошел офицер, ходивший докладывать. Он сказал:
— Генерал просит вас, полковник Сергеев, к себе. Но одного.
— А жена и денщик?
— Мы их устроим здесь поблизости, на квартире. Ведь вам нужно где-нибудь остановиться.
— Дума, займись лошадьми, — произнес полковник Сергеев недовольному на вид человеку, на лице которого смешно топорщились толстые губы.
— Слушаю-с, — ответил тот.
— Ира, а ты займись собой.
Полковник скрылся в дверях соседней комнаты.
Там, за небольшим столом, покрытым белой скатертью, заседало пятеро военных в погонах не ниже подполковника.
Сухой, небольшого роста офицер поднялся и подошел к вошедшему.
— Полковник Сергеев?
— Так точно, ваше превосходительство.
— Что имеете сообщить штабу?
— После захвата красными Екатеринодара, по поручению его высочества, я выехал с объездом по краю. В задачу входило выяснить наши силы и их боевую готовность.
— Выяснили?
— Так точно. В тылу у врага мы имеем пятьдесят восемь организаций, по приблизительным подсчетам три тысячи триста семьдесят человек.
— Что они из себя представляют?
— Офицерство и старое казачество. Все опытные в боях.
— Хорошо, что же вы рекомендуете?
— Одновременно устроить повсеместные восстания. Наши горят жаждой боя и только ждут сигнала.
— Присаживайтесь к столу, полковник. Видите ли, восстание с такой разбросанной и немногочисленной силой нужного эффекта не даст. Мы надеемся на другое. Дело в том, что большевистские войска в двадцать раз численно сильнее. Восстание будет подавлено, и мы надолго лишимся наших опорных пунктов. Это не годится.
— Но это был план его высочества. Что же вы предлагаете, ваше превосходительство?
— На заседании штаба мы только что решили попытаться взорвать врага изнутри. Купить кое-кого из их полководцев, в частности Воронина. Он офицер, честолюбив, далеко не большевик, а просто авантюрист. Им сейчас большевики недовольны. Он также недоволен советской властью. Нужно думать, что он продастся за деньги и чины. Вот тогда, когда основная часть армии красных будет деморализована, мы повсеместно устроим восстание, а основными своими частями постараемся добить их. Что скажете вы?
— Целиком разделяю этот план, и даже больше — беру на себя переговоры с Ворониным.
— Отлично. Давайте тогда обсудим подробности этого предприятия и за дело. Время не терпит. При успехе за вами, полковник, обеспечен пост бригадного командира. Я буду ходатайствовать перед его высочеством.
— Ваше превосходительство, во всех моих поступках руководит мной не тщеславие, а преданность родине и престолу.
— В этом я не сомневаюсь. Но одно другого не исключает. России нужны храбрые, способные генералы. Однако мы приступаем.
А утром заседал екатеринодарский ревком.
Докладывал Полноянов.
— Разнобой и автономность начальников в военном деле приводят к неизбежному поражению. Этому учит история. Командующий армией товарищ Воронин обставил себя, как старый генерал. Возит всюду за собой состав мягких вагонов, в них полно женщин. В штабе непрерывные кутежи. Штабисты грабят и транжирят народные средства. В армии отсутствует дисциплина. Не армия, а какая-то вольница. А враг не разгромлен. Так дальше продолжаться не может. Нам нужен другой командующий.
В комнате, наполненной дымом и людьми, было душно, как в дымоходной трубе. Члены ревкома и других революционных краевых организаций сидели вокруг стола с утомленными лицами. Здесь же находились Васяткин, Нефедов и Гончаренко.
— Смотрите сами, товарищи. Я вам зачитаю две сводки, — продолжал Полноянов. — Вот первая.
От полевого штаба о противнике к 8 часам утра. За истекшие сутки на фронте ничего существенного не произошло. Противник с каждым часом все более и более сжимается железным кольцом советских войск. Перебежчиком из отряда Покровского, офицером, сообщено, что в отряде противника начинаете брожение.
Отряд Улагаева откололся от Покровского и действует самостоятельно. Общая сила противника, бежавшего из Екатеринодара, насчитывается до трех тысяч человек, включая сюда и обозы. В отряде боевых припасов и продовольствия почти нет. Последние отбираются у жителей, с выдачей расписок. Отряд Корнилова ныне занимает станицу Некрасовскую, окружен со всех сторон. Там находятся: бывший великий князь Николай Николаевич Романов, Милюков, Гучков, одна из дочерей бывшего государя и другая кадетская свора. Перебежчиком из отряда противника доказано, что противник занимается поголовным грабежом, забирая все у мирных жителей, с оказывающими сопротивление расправляются расстрелами.
— Кажется, судя по сводке, все обстоит благополучно. Но вот послушайте другую:
Командующий армией Воронин окружил себя старыми контрреволюционными офицерами. Идут непрерывно оргии. Поносится советская власть. Смеются над приказами командующего фронтом и не выполняют их. Говорят, и сам Воронин неоднократно заявлял бойцам, что в ревкоме сидят немецкие агенты и ждут только приезда кайзеровских войск, чтобы предать революцию. Создается настроение в пользу единоличной диктатуры Воронина. Положений становится нетерпимым».
— Вот две сводки, товарищи. Кажется, ясно. Я предлагаю Воронина снять с поста.
— Нужно было бы заслушать его объяснение и проверить донесение, — сказал кто-то.
— Он здесь в городе, только что приехал. Его можно вызвать.
— Необходимо вызвать. Он все же авторитетен в армии.
— Товарищ Крышкин, вызовите немедленно Воронина. А нам тем временем доложит товарищ Васяткин о состоянии N-ской дивизии.
Васяткин поднялся, снял очки улыбаясь и щуря близорукие глаза, сказал:
— Плохие настроения, товарищи. Солдаты рвутся домой в Россию. Революционное сознание заставило их помочь советизации края. Но постоянно быть здесь они не намерены. Солдаты за четыре года не виделись с семьями.
— Нужно удержать дивизию, пока контрреволюция окончательно не будет уничтожена, — заявил Полноянов.
— Удержать почти невозможно. Но дивизионный комитет приложит все силы.
— Это нужно сделать… Но вот, кажется, и сам Воронин.
В комнату вошел стройный казак, одетый в белую черкеску и папаху. Поверх одежды красовалось золотое оружие.
— Здравствуйте, товарищи, — промолвил он. Смело подошел к свободному креслу и сел в него.
— Мы всегда привыкли действовать в открытую, — заявил Полноянов. — Товарищ Воронин, вот на, прочти.
Казак с улыбкой на губах взял предложенную ему бумажку и начал читать ее. По мере чтения лицо его то бледнело, то краснело. Наконец он смял бумажку в кулаге и крикнул:
— Все это ложь! Подлое подсиживание.
— Ты отрицаешь?
— Да, отрицаю. И больше. Я требую комиссию, чтобы расследовала на месте. Я, который не щадил жизни… Если забыли, почитайте газету. Я — герой революции, гроза угнетателям… И вдруг такую ложь на меня! И вы верите?
— Нет, зачем же. Мы на слово не верим. Мы проверим и там решим, что с тобой делать, если ты виноват, и как наказать ябедника, если сводка ложна.
— Да, да. Необходимо проверить, я подчинюсь всякому решению ревкома. Но я требую проверки.
— Хорошо. Так и решим, товарищи. Нет возражений? Итак, выделяем комиссию. От ревкома и ЧК товарища Грабуля, от дивизионного комитета товарища Нефедова. Не возражаете?
— Нет.
— Итак, комиссия должна приступить к обследованию немедленно.
— Мой штаб стоит в ста верстах отсюда. Только завтра мы сможем быть там, — сказал Воронин.
— Хорошо, мы договорились. Переходим к следующим делам. Слово имеет товарищ Грабуль от чрезвычайной комиссии.
Светлоглазый чахоточного вида человек, откашлявшись, начал говорить:
— Товарищи, в крае напряженное состояние. Казачество, подстрекаемое духовенством и агентами белых, волнуется. Происходят недоразумения на почве передела земли. Вы все знаете, что казаки раньше были в привилегированном положении по сравнению с иногородними. Они имели много земли. Но иногородних в крае не меньше, чем казаков. При наделе малоземельных иногородних приходятся отрезать землю у богатых казаков. На этой почве станицы расслаиваются, и казачество в ряде мест определенно идет на удочку белых.
Тревожные вести ползут отовсюду. Немцы занимают Дон. Украину и хотят итти на Северный Кавказ. Они помогают корниловцам. У Каспия орудуют банды Дутова и Семенова. В Сибири мятеж чехословаков. Они идут на Москву. Революция в опасности. Нужно стальное единение. Нужна централизованная армия, подчиненная единому руководству.
— Это хорошо. А кто же за главнокомандующего будет? — спросил Воронин.
— Обещают прислать из центра старого большевика, некоего товарища Драгина.
Гончаренко и Васяткин переглянулись.
— Можно было бы из своих выделить, — недовольно заявил Воронин.
— В такую минуту наше дело не рассуждать, а подчиниться центру.
Воронин промолчал.
— ЧК предлагает следующее… — продолжал Грабуль.
Пока шло обсуждение практических мероприятий, Воронин сидел в раздумьи, глубоко уткнувшись в кресло. Мысли носились в голове его, как клочья табачного дыма в комнате.
«Не хотят меня за главнокомандующего. Не я ли им дал победу? Не доверяют. Как офицеру. А что хорошего у них? Бестолковье и развал. Со всех сторон наступают белые. Наверное, победят. Они хотят обкарнать меня. Нет, не удастся. За Воронина вся армия. Воронин сам сделает себя главнокомандующим. Только надо действовать, как некогда Наполеон. Армия — все. За кем она идет, тот царь и бог».
Мелькнула яркой лентой вся жизнь его, наполненная приключениями, как ночное ясное небо звездами. И всюду риск, отвага, и все во имя того, чтобы достичь высшей славы, первого места в жизни. Ради славы брошена карьера, оставлено офицерство, предпринята поездка на фронт, сотни подвигов, чтобы писали о нем газеты, чтобы повысили в чинах. Во имя славы, могущества, власти — он с красными. И его окружают почетом, и о нем пишут. Но нет безграничной власти. Он целиком зависит от воли ревкома, который он в душе глубоко презирает. Опять пропасть под ногами. Вновь необходим прыжок за счастьем.
Когда заседание закрылось, он, договорившие, с комиссией, хмурый, поехал на станцию. Мысли его принимали все более мрачный оттенок.
«В сводке есть много правды. Да, я ненавижу ревком, укрепляю власть свою против них. Хорошо же, вы начала со мной ссору. Посмотрим, кто победит… Посмотрим».
У своего вагона он столкнулся лицом к лицу со странным, топорного вида человеком, в кепке и голубой тужурке, на тупом лице которого выделялись толстые, оттопыренные губы.
— Посторонись, балда, видишь, на кого прешь! Я — Воронин.
— Знаю. Вот вам письмо.
— Мне? От кого же?
— Там написано.
— Хорошо, давай. А ты что, тут ждать ответа будешь?
— Да, велено ждать.
— Хорошо, подожди.
Воронин быстро вбежал в вагон, зашел в свое купе, заперся на ключ, сел на мягкое сиденье, сбросил папаху, распечатал конверт и углубился в чтение письма.
Содержание письма было краткое и излагалось в нем следующее:
По поручению его императорского высочества, великого князя Николая Николаевича, а также в согласии со штабом Добрармии, обращаюсь к вам по следующему поводу:
Небезызвестно вам, господин офицер, что красные накануне своего падения. Объединенные силы русской армии, не желая братского кровопролития, употребляют все меры для безболезненного разрешения кризиса.
Считаясь с вашими талантами и военным гением, Е. И. В. предлагает вам оставить службу у красных и вместе со штабом своим и армией перейти на сторону русских войск. Никаких репрессий, разумеется, ибо мы хорошо знаем трудности бытия русских офицеров в зоне красных. Напротив, Е. И. В. обещает вам — первое: на данное предприятие сто тысяч рублей в твердой в валюте; второе: учитывая ваше крупное военное дарование, обещает вам чин полковника Добрармии.
У вас, как у русского и к тому же офицера, не должно быть колебаний. Бог да поможет вам стать на верный путь.
В случае вашего согласия, в чем ни Е. И. В., ни штаб не сомневаются, зная вашу русскую душу и неприязнь советской власти к вам, надеясь на вашу честность, приглашаю вас к себе для личных переговоров. Остаюсь глубоко уважающий и преданный вам
Перечитав еще раз письмо, он подошел к окну. У вагона стоял, как ни в чем не бывало, принесший письмо толстогубый человек.
«Не боится, — подумал Воронин. — И прав, чего бояться. Дело красных проиграно. У них мне делать нечего. Нужно спешно уйти. Штаб пойдет за мной — но пойдут ли бойцы? Надо поговорить с полковником Сергеевым. Не зевай, Воронин, здесь есть чем поживиться. Счастье снова дается в твои руки».
Он быстро уничтожил письмо, вышел из вагона и, подойдя к посланцу, спросил.
— Где я найду писавшего письмо?
— Идемте со мной, — ответил толстогубый.
— Хорошо.
Миновав несколько улиц, они остановились у ресторана «Лебедь».
— Заходите и садитесь за стол. Они вас найдут, — сказал проводник.
— Хорошо, — ответил Воронин, в то же время думая: «А нет ли здесь какого-либо подвоха?» Но тут же он уверил себя в том, что опасности быть не может.
Сел за стол и заказал себе чай. Тут же подошел к нему высокий стройный человек в сюртуке. Поклонившись, он присел к его столу.
— Господин Воронин? — полушопотом сказал он, протягивая собеседнику пакет. — Я доверяю вам. Вот обещанные сто тысяч рублей в долларах.
— Об этом после, — сухо ответил Воронин. — Нужно поговорить.
— Тогда пойдемте ко мне в номер.
Когда они вошли в небольшую комнату с кроватью, умывальником, креслом, с картинами на стенах, незнакомец закрыл дверь на ключ и отрекомендовался.
— Я полковник Сергеев.
— Приятно, — ответил Воронин. — То, что предлагаете мне вы, — мой идеал. С этой целью я стал командующим армией красных.
— В этом мы не сомневались, — ответил Сергеев.
— Но дело в том, господин полковник, что вряд ли армия пойдет со мной.
— Можно под другим соусом обезвредить красных.
— Именно?
— Объявите ревком агентурой немцев.
— А дальше?
— Арестуйте ревком.
— Это можно.
— Двиньте армию по нашим указаниям.
— Куда?
— К Пятигорску.
— Что этим достигается?
— Многое. Во-первых, обнажается фронт, второе — деморализуется крупная воинская часть, третье — мы имеем время и возможность под Пятигорском устроить засады и там истребить непокорных.
— Это будет необходимо.
— Вы, стало быть, согласны?
— Вполне.
— Тогда по рукам.
— Дело в том, что ко мне в армию выезжает комиссия, которая, возможно, захочет меня арестовать.
— Нужно арестовать комиссию.
— Значит, я с завтрашнего дня начинаю действовать.
— Действуйте, господин полковник. Вот деньги. Вот приказ о вашем производстве.
— Благодарю, полковник.
— Не стоит благодарности. Только действуйте энергичней. Я сейчас же отправляюсь в ставку и с инструкциями буду на днях у вас. Прощайте, желаю полного успеха.
Утром Василий Гончаренко зашел в ревком.
Дивизия таяла, как снег на солнце. Нужно было принимать решительные меры к предотвращению полного развала. Нефедов и Васяткин направились туда же за полчаса раньше и подождали его в кабинете Полноянова.
— Враг, как смертельно раненый зверь, особенно опасен в эту минуту, — говорил знакомый голос, когда Василий вошел в помещение. — Нужно немедленно повести самое широкое наступление и уничтожить кадетов. Наступление, кроме того, поможет удержать на высоте боевой дух нашей дивизии.
Говоривший эти слова повернул к Гончаренко свое лицо Сомнений не было. Перед Василием сидел Драгин, бледный, весь в седине. Завидев старого знакомого, он воскликнул:
— А вот и Гончаренко! Замечательно. Здравствуй, Василий. А я думал, что тебя давно в живых нет.
— Жив еще, товарищ Драгин.
— Вот это хорошо.
— Как дела, Алексей Алексеевич?
— Погоди, после заседания поговорим. Товарищ Полноянов, можно мне еще?
— Пожалуйста.
— Итак, мы разбиваемся на группы. Нефедов, Ляхин, — в воронинскую группу. Гончаренко и Кузуев — в ратамоновскую. Васяткин — во Владикавказ. Ревком от себя выделит еще товарищей. Создадим мощные трибуналы. В случае измены — немедленные расстрелы. Закрепим связь. Тем временем подоспеет посланный с донесением в центр комиссар Друй. Прибудут регулярные части Красной армии, и мы навсегда отобьем у белых охоту выступать против советской власти.
— На этом и порешили, — подтвердил Полноянов. — Итак, товарищи, будем действовать.
Когда заседание закрылось, Драгин и Василий, уединившись в коридоре, разговорились.
— Теперь в Б., — начал Драгин, — самая злющая реакция. Жалко товарищей, особенно Тегран. Способная девушка и выдержанная большевичка.
Гончаренко смолчал.
— Я ей обязан жизнью, — продолжал Драгин.
— Как так?
— Когда дашнаки-маузеристы зверски убили мою семью, я был очень потрясен и не мог превозмочь в себе желания взглянуть на бедных мучениц.
Голос Драгина стал глухим. Он откашлялся.
— Увидеть их мне не удалось. Дашнаки устроили засаду и, несмотря на мой грим, как только я появился в квартире, меня подвергли обстрелу. Уже раненый, я бросился бежать. Меня преследовали. Откуда ни возьмись — Тегран. Она самоотверженно помчалась наперерез моим врагам. Троих уложила из браунинга, остальные бежали. Я же упал, истекая кровью. Она, сильная и бесстрашная, подняла меня и, улыбаясь, успокаивала, пока не подоспела помощь.
Мучительная догадка посетила голову Гончаренко.
— Вы сидели на скамье? — поспешно спросил он.
— Да, а что?
— Вы были… в бороде и усах?
— Да. Но почему ты побледнел?
— Я, кажется, видел вас… но… не обратил внимания.
— Но чего же бледнеть?
— Бедная Тегран!
— Да, я искренне жалею ее. Но, знаешь, Василий, там остались Абрам и Удойкин. Они помогут ей. Но, слушай, тебе на самом деле нехорошо. Ты серый, как стена.
— Нехорошо мне, — прошептал Гончаренко.
— Так пойди, приляг перед отъездом.
Василий пожал руку собеседника и быстро вышел наружу.
Глаза его увлажнились слезами обиды за себя. В груди зрела мучительная боль. Мысли, как злые звери, терзали его сознание.
«Какой я подлец? Что подумал о ней? Как очернил ее чистую… Тегран… Тегран. Что ты подумала обо мне? То клялся в любви, то при первом выстреле позабыл обо всем, бежал без оглядки… Позорно бежал, запачкал свою дорогую, первую любовь. Позор! И наконец она ведь одна, подвергается там опасности. Может быть ранена… Убита… Милая Тегран! Любимая, честная… Где ты? Что с тобой?.. Увижу ли? И есть ли мне прощение?»
Когда после долгого кошмарного беспамятства смертельно раненый приходит в себя, он чувствует боль в каждой поре своего тела, молит о скорой кончине, точно изнемогающий от жажды воды. Так Гончаренко, раздавленный, униженный собой, исполненный презрения к себе, желал лишь одного — забвенья, но не было его. И, как живой, прекрасный, величавый, рисовался в его воображении образ Тегран, и звучал ее далекий милый голос.
— С любовью подождем. Не выйдет у тебя… Не выйдет, Вася.
Уже покачиваясь на жестких деревянных нарах гремучего токарного вагона, он на мгновение забылся в тяжелом сне.
Эшелоны дивизии двигались на восточный участок фронта.
Присев на нары, у ног Василия, пышноволосый великан Кузуев внимательно читал последние номера московской «Правды».
По газетным листам огромными буквами шли горячие, как расплавленная сталь, лозунги:
«Вступайте в Красную армию — армию народной революции».
«В поход за хлебом для голодающих детей, отцов и матерей».
«Чего добиваются англо-французские капиталисты устраивая чехословацкие мятежи, высаживая на севере десанты? Они хотят сделать измученную, разоренную Россию театром войны. Они хотят втянуть войска Вильгельма в глубь России».
«Рабочие! Не дайте превратить себя в баранов. Вооружайтесь».
«Рабочий, боевой контроль на фронте, вооруженная рабочая диктатура в тылу».
«Коммунисты, будьте в эти дни на своих постах — ни паники, ни колебания, строжайшая дисциплина».
«Все на ноги здесь, в тылу, железные оковы на лапы всем врагам — предателям трудовой республики».
«Да здравствует пролетарская революция».
Кузуев читал газету, и страстная воля печатных строк сильным жизненным потоком вливалась в его мозг и нервы.
— Ишь, стервецы. Напирают, — сказал он сам себе, отложив в сторону газету и, точно грозя кому-то, добавил:
— Посмотрим еще, чья возьмет.
На остановке в штабной вагон вошла женщина в сером платье, в голубеньком платке, с повязкой красного креста.
— Чего, сестрица? — спросил Кузуев.
— Хочу повидать товарища Гончаренко.
— Вон, дрыхнет, — и, дернув за ногу спящего товарища, крикнул:
— Вася, вставай, к тебе пришли.
И, будто догадавшись, что он здесь будет лишним, могучий буйноволосый Кузуев, легко спрыгнув на перрон, скрылся за вагонами.
Поднялся хмурый со сна, недоумевающий Гончаренко.
— А, Маруся. Здравствуй. Ты как же здесь?
— Узнала, что уезжаешь на фронт. Решила вместе с тобой ехать.
Василий зевнул.
— Ну, как дела?
— Скучно без тебя, мой любимый, думала забуду… Но, видно, не забыть тебя.
Гончаренко вздохнул.
— Почему ты такой, Вася? Все сторонишься, все уходишь? Противна я тебе?
— Нет, Маруся… Люблю другую я.
Плечи женщины задрожали.
— Кто она?
— Не знаешь.
— Она здесь?
— Нет, далеко.
— Васенька, забудь ее… Люби меня. Разве кто полюбит тебя так, как я?
— Нет, не могу забыть, Маруся… Не могу…
— А ты попробуй, — прошептала женщина, присаживаясь к нему. — Дай поцелую. И ты забудешь.
— Нет, не надо… — отмахнулся Гончаренко.
— Не хочешь… — совсем тихим шопотом произнесла Маруся. — Любишь ту… Ну, счастье ее, что она не здесь. Я бы задушила ее.
— Замолчи!
— Нет, не отдам тебя никому. Слышишь, Василий? До самой смерти своей буду итти с тобою вместе.
— Как хочешь… Только не будет у нас любви.
— Не будет…
Голова женщины тяжело упала на его колени.
И у Василия не хватило мужества оттолкнуть от себя подергивающееся от плача тело.
Так сидели они до тех пор, пока не вернулся Кузуев.
Нефедов с комиссией ревкома мягко покачивался на пружинном сидении пульмановского вагона, в котором помещался штаб Воронина. От скуки он смотрел через зеркальное стекло наружу. Подъезжали к станции Тихорецкой.
Все железнодорожные пути загружены эшелонами. Там и сям на платформах притаились молчаливые орудия, пулеметы, зеленые зарядные ящики, двуколки, походные кухни. Масса солдат с красными бантами на груди и перевязями на папахах и картузах. Над раскрытыми дверями товарных вагонов краснеют флаги, вагоны украшены зелеными ветками. Поезд замедляет бег.
Нефедов подошел к окну, открыл его. Станционный шум рекою влился в купе. Где-то наигрывали гармоники. Слышалось хоровое пение. Вечерело. Местами прямо на железнодорожном полотне горели яркие костры. Возле них суетились солдаты. А издалека, со стороны, покрывая собою все, ухала громами артиллерийская пальба.
— Приехали, — сказал Нефедов, как только поезд встал.
Голубоглазый чекист спрыгнул с верхней полки и вполголоса заявил Нефедову:
— Нужно быть настороже. Воронин ни разу к нам не зашел. Не замышляет ли он чего?
Вечером, когда станцию окутали коричневые сумерки, Нефедов и Грабуль пошли бродить между солдат воронинской армии. У одного костра они остановились, пораженные тем, что услыхали.
Приземистый рябой казак, отмахиваясь руками от табачного дыма, говорил соседу своему, остроносому вертлявому солдату:
— В нашей роте богато живут. Ходи к нам.
— А примут?
— Примут. Хоть и станичники все, да своего примут.
— А сколько на брата дают?
— Поровну. Намедни двести тысяч контрибуции собрал командир. Он у нас геройский, дарма, что офицер. Так всем поровну, ну а себе, как водится, три доли. Ничего: — живем богато. А девицы у нас все красавицы. Идешь, что ли?
— Это можно. А на фронт вас не пошлют?
— Не пойдем. Отвоевались. Пусть другие воюют. Свобода для всех. Пусть те и защищают ее. А то немецкие шпионы в советах сидят, а нас воевать заставляют.
— Разве шпионы в советах?
— А то как же? Начальник наш Воронин так прямо и говорит.
— И все такие?
— Иные, может, и не шпионы, а все равно враги для казаков.
— Как так?
— Вот послушал бы ты, что в станицах говорят наши отцы, казаки.
— А что ж говорят?
— Долой советскую власть. Вот что говорят. Землю у казаков отбирают. У кого половину, у кого четверть. Дают иногородним москалям. Ведь не коренные же они. Понаехали. И едут все. Скоро у казаков земли не останется.
— Вон-но, что!
— Никакого уважения казакам. Жиды над православными орудуют. Разве ж русские да казак это стерпят? И порядка нет. Раньше при царе порядок был, а теперь везде войны. Сын на отца идет, лошадей забирают, посевы губят. Вот и не нравится станичникам. Молят о старой власти.
— И все так?
— Почитай что только фронтовики за советы.
— Дела! Выходит, не сдобровать советской власти.
— Не сдобровать, раз казаки против. И еще веру православную жиды обижают. Послухай попов, так прямо ужасти говорят. Церкви запечатывают или под синагоги. Тоже насчет бабья. Большевики жен не признают, у них все жены сообща.
— Да как же так?
— Национализация. Говорят, скоро у нас объявят, чтобы жены общие.
— Непорядок. По-русски это будет…..
— Беспременно. Ну, казаки говорят, что лучше головы положат, а жен и девок не дадут и земли больше не дадут.
— Чудно, жены сообща… так дети ж чьи?
— У них насчет детей просто, как котят в мешок, да в Кубань.
— Почему Кубань?
— Ну, в реку какую или пруд. Вот какие дела, брат. Я еще с недельку повоюю, деньжат зароблю да домой. Так что ж, ходи к нам. Вместе в станицу вертаться будем.
— Ладно уж. А мне нынча странник говорил, что видение есть вроде змеи. Мол, антихрист снизошел и печати свои ставит. А на печати и написано: «Совет и Красная армия», на которых печати эти, те в царствие божие не попадут — пиши пропало, все в аду будут.
— Да, делишки.
Не вытерпев, вмешался в разговор Грабуль. Но ни солдат, ни казак его слушать не стали, и, смачно выругавшись, отошли к вагонам.
Члены комиссии прошли дальше. Но всюду настроение бойцов было подобно выявленному. «За контрибуцию, за веселую жизнь, против войны, против немецких шпионов и разных иногородних».
Когда они возвращались к себе в вагон, Грабуль, резко чеканя слова, сказал:
— Завтра же надо поговорить телеграфно с ревкомом. Немедленно отстранить от должности Воронина. Арестовать его.
Ложась спать, они были оба раздражены и с нетерпением ждали наступления следующего дня.
Вдруг в купе без стука вошел сам командующий армией.
— Погуляли, товарищи? — спросил он, хитро улыбаясь.
Грабуль не сумел сдержаться.
— Арестовать тебя надо. Не командир революционной армии, а бандит — вот кто ты.
— Почему? — спокойно спросил Воронин.
— Потому что… потому что ты белогвардеец.
Воронин помолчал, а затем громко воскликнул:
— Вы правы. Белогвардеец я. Довольно играть в прятки. Вы арестованы.
— Как бы не так, — прокричал в ответ Грабуль и выхватил из футляра маузер.
Но Воронин предупредил его. Один за другим прозвучали четыре выстрела. Грабуль упал с лицом, залитым кровью.
— Руки вверх, — между тем закричал Воронин, грозя револьвером Нефедову.
Тот повиновался.
В купе ворвались еще трое, они быстро связали ему руки и повели.
— Куда ведете, товарищи? — спросил Нефедов.
— Не бойся. Стрелять не станем. Посидишь арестованным, а там будет видно.
Связанного Нефедова втолкнули в маленькое купе, где обычно помещались проводники. Всю ночь за окном метались тени, слышались громкие возбужденные голоса. Потом вагон тронулся с места и покатил в неизвестность.
Оставив Баратову в штабе Добрармии на попечение Думы, Сергеев быстрой птицей залетал по округу. Осчастливленный новым производством, деньгами и предстоящей славой он, не щадя сил своих, мчался, где лошадьми, где поездом, из станицы в станицу.
В условных местах встречался с руководителями подпольных офицерских групп, говорил им — «в четверг восстание», давал инструкции и бешено мчался дальше.
Одни сутки всего остались в распоряжении Сергеева. Уже почти все было сделано. Нужно было заехать в последнюю, наиболее крупную по краю организацию и затем мчаться в армию Воронина.
Поздним вечером этого дня Сергеев достиг, наконец, последнего пункта своей командировки.
Угасал лиловый вечер. У темных домов хороводилась молодежь. Загорались в окнах оранжевые огни.
Вот двухэтажный дом у темной церкви, принадлежащий бывшему окружному атаману Кожелупу.
Сергеев, оставив в стороне лошадь, постучался в двери. В доме не проявляли признаков жизни. Тогда он громко забарабанил и руками и ногами. Двери все не открывались. Но из калитки высокого забора, окружавшего дом со всех сторон, вышла темная женская фигура.
— Вам кого? — спросила она.
— Хозяина нужно видеть.
— Но его уже шесть месяцев как нет дома.
— Кто вы такая?
— Жена его.
Сергеев быстро подошел к ней.
— Я от штаба Добровольческой армии. Скорей проведите меня к мужу.
— Ох, — вздохнула женщина. — Страшно. Но пойдемте.
Пройдя двором, лабиринтом темных комнат и коридоров, они наконец остановились. Провожатая постучалась в дверь, в щелях которой был виден свет.
— Поля, ты? — спросил чей-то баритон.
— Да, я, открой.
Пока неизвестный возился у двери с ключом, женщина, снова вздохнув, произнесла:
— Так целых полгода сидит и ни разу не выходил на воздух.
Сергеев сочувственно вздохнул:
Раскрылась дверь. В освещенном изнутри просвете появился грузный бородатый мужчина.
— Поля, кто это? — тревожно спросил он, указывая на прибывшего.
Не дав женщине ответить, Сергеев заявил:
— Из штаба Добрармии, от его императорского высочества к вам с директивами.
— Кто вы такой?
— Полковник русской армии Сергеев, Виктор Терентьевич.
— Не знаю… Не слышал, — проворчал грузный бородач. — Такой молодой и полковник… Странно.
— Ничего нет странного, — вспыхнул Сергеев. — Прошло время, когда чины раздавались по годам.
— Да, возможно. Я оторван от внешней жизни. Но зайдите.
— Вы окружной атаман, господин Кожелуп, Юрий Дмитриевич?
— Он самый. Садитесь. Поля, принеси чего-нибудь закусить гостю и вина.
Помолчали.
— Так с. Что же от меня, обездоленного, одинокого старика хочет штаб?
«Притворяется, сукин сын. Не доверяет, — подумал Сергеев. — Ну, хорошо же».
— Штаб приказывает вам, — раздельно произнес он, — чтобы вы послезавтра, то есть в четверг, выступили со своим полком. В задачу вашу входит свергнуть советы и захватить власть в округе.
— Вы смеетесь?.. С каким таким полком?
— Довольно играть в жмурки, атаман. У вас шестьсот семьдесят бойцов. Вот мой мандат. А это личное письмо к вам от генерала Алексеева.
Кожелуп быстро посмотрел и то и другое.
— Отлично. Вы меня убедили. Хорошо, что подоспели. Мы уже собрались выступить завтра.
Атаман подошел к дверям напротив и быстро распахнул их. В комнату ворвалось восемь офицеров в погонах. Испуганный Сергеев попятился к стене.
— Не волнуйтесь, господин полковник. Это — мой штаб, — успокоил его Кожелуп.
— Господа. Полковник Сергеев привез нам из штаба радостное известие. Послезавтра повсеместно по краю восстание. Есть приказ нашему полку и точные инструкции.
— Великолепно, замечательно! — хором воскликнули офицеры.
— Господа! Я с капитаном Веселицким потолкую с посланцем. А вы немедленно же ступайте, предупредите всех наших.
Офицеры закутались в шинели и бурки и гурьбой удалились.
— Разрешите представить: полковник Пров Тихонович Веселицкий, капитан штабной службы. Мой начальник штаба.
Сергеев с чувством пожал руку сухопарому высокому офицеру, с сонными глазами и вздернутым кверху носом.
Вошла жена Кожелупа в сопровождении высокой черноглазой девушки. Они поставили на стол бутылку с вином и поднос, наполненный гроздьями черного винограда.
— Вы пейте, пока мы приготовим ужин.
— Знакомьтесь. Полковник Сергеев. Моя жена — Полина Абрамовна, дочь Лизочка. Только что кончила гимназию.
— Я счастлив, сударыня… Мадемуазель, разрешите…
— Ну ступайте, девочки, мы еще посовещаемся. Вы, надеюсь, не обидите старика, перебудете у нас с недельку.
— Нет, не могу, атаман. Сегодня же в ночь уезжаю.
— Почему же так скоро?
— Экстренная командировка.
— Если ваш отъезд связан с долгом службы, не смею задерживать. Но выпьем.
— Виноват, тост…..
— За успех нашего дела, — сказал Сергеев.
— За победу над красными, — добавил капитан.
— За торжество белой идеи, господа, — присовокупил атаман.
Бокалы были залпом опорожнены.
— Именно, за торжество белой идеи, — продолжал Кожелуп, отирая пальцами мокрые усы.
— Все наше несчастье в том, что русский народ, увы, не знает белой идеи. Он преклонялся и, я уверен, преклоняется до сих пор перед внешним выявлением ее — монархией. Но идеи он не знает.
— Народ — чернь. Он пьян от красного вина. Его нужно отрезвить свинцовым дождем.
— В известной мере, да. Но, господа, не нужно забывать о гигантском воздействии моральных норм, идеалов. Что может быть прекраснее нашей белой идеи? Она подавляет всякую иную, она чиста, как невинность, ибо строится на принципе самодержавия, под скипетром выборного русского царя. Она отрицает междоусобицы, она величава и несокрушима, как Эльбрус. Когда, в какие времена и где на нашей грешной земле был более мощный, сильный, несокрушимый народ, чем русские, спаянные цементом царской власти и православия? Не было и не будет другого такого народа, потому что в нем самом заложена белая идея. Я верю, что если она проникнет в самые глубины, Россия-матушка, великая духом, вновь возродится с еще большим великолепием.
— Но крестьяне не вернут нам землю, — как бы вскользь заметил капитан.
— Нет, вернут и даже с лихвой. Народ уже убедился, что как без хозяина не может быть порядка в доме, так без помещика не может быть порядка в стране.
— Но массы проникнуты вредной идеей красной, что народ сам себе хозяин.
— Не может быть. Я в это не верю. Посмотрите на настроение казачества, и вы убедитесь в обратном.
— Да… — неопределенно протянул Сергеев.
— Идея хороша, когда за ней стоит реальная вооруженная сила, — добавил Веселицкий. — Вспомните движение магометанства, христианства или хотя бы движение большевиков.
— Конечно, но за нашей идеей движется несметная казачья сила. Я, разумеется, стою за беспощадное подавление большевиков, но наряду с этим за пропаганду нашей идеи, в противовес красной, все разрушающей.
Сергееву стало скучно от этих рассуждений казачьего атамана.
— Мне нужно спешить, Юрий Дмитриевич, — сказал он. — Боюсь запоздать. Как-нибудь встретимся, когда победим врагов. Тогда потолкуем обо всем.
— Нет, без ужина я вас не отпущу. Идемте в столовую.
Штаб воронинской армии Сергеев нагнал в ту же ночь на полустанке. Эшелоны, битком набитые вооруженными солдатами, гуськом ползли один за другим.
«Воронин сдержал свое слово, фронт красных прорван», — ликовал Сергеев.
Разыскав штабной вагон, он тут же потребовал к себе командующего армией. Воронин чрезвычайно обрадовался, когда увидел его. Крепко пожав руку Сергееву, он тут же потащил его в свое купе.
— Отлично, что явились. Нужно посоветоваться.
— А в чем дело?
— В солдатских и казачьих кругах идет большевистское брожение. Хотя большинство и подчиняется мне пока, не верят, что я повернул против советов. Но как только узнают, мне не сдобровать.
— Пустяки.
— Нет, сегодня группа солдат чуть было не убила меня. С трудом спасся.
— Нам важно приблизить эшелоны к Терской западне. А там вы можете бежать на Ставрополь к нашим. У вас есть автомобиль?
— Да.
— Вот и отлично. Там великолепная дорога.
— Когда прибудете на место?
— Послезавтра рано утром.
— Как раз день восстания наших сил. Но в Ставрополе, кажется, задержится восстание. Там слабо.
— Давайте, выпьем.
— Нет, я спешу. У меня вопрос. Известная часть верных вам все-таки останется с вами?
— Только штаб, полковник.
— Отлично. Вот вам приказ из штаба и две инструкции. Вы назначаетесь начальником Ставропольского округа. Как только прибудете на место, примите под свое командование сто двенадцать бойцов, устраивайте восстание. Разверните мобилизацию. Сформируйте дивизию вашего имени.
— Я счастлив, если на это воля верховного штаба.
— Конечно. Все подробности вы найдете в инструкции. Ну, прощайте, я спешу.
— Одну минутку. Во время ареста комиссии ревкома я одного застрелил, но одного арестовал. Что с ним делать?
— Расстрелять. Кстати, покажите его мне.
— Сейчас.
Вскоре правели в купе измученного, с всклокоченной бородой Нефедова.
— Как? — вскричал изумленный Сергеев. — Унтер-офицер Нефедов, старый царский служака — и большевик?
— Вольноопределяющийся Сергеев! — воскликнул не менее пораженный Нефедов.
— Не вольноопределяющийся, а полковник и ваше высокородие.
Губы Нефедова скривились в усмешку.
— Что-то уж больно скоро вырос в высокие. Не слететь бы с высоты, — сказал он.
— Ты смеешь дерзить, негодяй?
— От негодяя слышу.
— Определенный большевик, — развел руками Воронин.
— Нечего с ним возиться. Расстрелять прохвоста.
— От прохвоста слышу, — с тем же невозмутимым лицом огрызнулся Нефедов.
Взбешенный Сергеев подбежал к связанному по рукам человеку. В кровь избил его лицо.
— Расстрелять, — снова крикнул он Воронину.
— Под утро расстреляем, полковник.
Нефедова в полубесчувственном состоянии вынесли из купе, а Сергеев, попрощавшись с Ворониным, тут же сел на лошадь и поскакал прочь. Утром он был уже в штабе Добрармии. Баратова встретила его с восторженной улыбкой.
— Позволь, мой милый, мне первой поздравить тебя.
— С чем, Ира?
— С повышением. Ты теперь генерал-майор.
— Радости Сергеева не было границ.
— Какая блестящая карьера, — громко сказал он. — В несколько месяцев от поручика — к генералу. Ирка, ты принесла мне счастье. Дай, я тебя поцелую.
Для ревкома четверг был полон неожиданностей.
Этот день, как две капли воды, был похож на предыдущие дни. Так же с утра жарило землю пылкое солнце, так же к вечеру заволоклось небо оранжевыми стадами туч и полил дождь. Но буря событий разыгралась не на шутку.
Началось с того, что утром штаб всех фронтов округа вдруг потерял связь с отрядами. Выяснилось, что испорчены провода телеграфа. Почти в то же время за городом загремела артиллерия. Оказалось, наступают белогвардейцы. Ни ревком, ни штаб не могли догадаться, откуда вдруг в черте города появился враг. В час мобилизовались все силы. У города развернулся фронт.
Недоумение ревкома рассеялось только после полудня, когда напряжение боя дошло до высшей точки. В ревком примчался бежавший из воронинской армии большевик и сообщил об измене и предательском отступлении командующего армией.
Пытались тут же восстановить связь с ратамоновским отрядом, но безуспешно. Город уже был окружен сплошным кольцом восставших.
По радио сообщили в центр и в штаб восточной группы действующей Красной армии. Через три часа был получен ответ:
Вы отрезаны. Белые банды обошли с фланга весь округ, прорывайтесь. Спасайте ценности. Отступайте немедленно к Ф. для соединения с Красной армией.
Проверив радиотелеграммы еще раз, штаб и ревком отдали приказ о срочном отступлении. Денежный запас банков и казначейства спешно погрузили на автомобиля и вывезли за город по дороге в Ф. Тем временем враги повыползали уже из всех щелей. По городу гремела стрельба из окон, за которыми прятались недруги. Полноянов и Драгин спешно выехали на фронт. Но навстречу им, у городской черты, мчались отряды казаков, во главе с офицерами в погонах. Повернув лошадей обратно, они поскакали вслед за отступающими красными частями, но и этот путь был уже отрезан враждебной кавалерией.
Тогда они бросили лошадей и, прячась за деревья и припадая к заборам, пробежали так с полгорода. Вот и фабричная окраина.
— Спрячемся у ребят, — сказал Драгин тяжело дыша. — Ночью или улепетнем в горы или останемся, для того чтобы развернуть подпольную работу. Там будет видней.
— Иного не придумать, — согласился с ним Полноянов. — Какие мы дураки были… Кому доверяли… Отныне нет офицера в нашей армии без комиссара большевика.
А над городом уже звенели колокольные перезвоны. Сердито гудели железные басы, задорными трелями рассыпались в мокром от дождя воздухе колокольчики.
Прекратилась стрельба.
Вторые сутки чувствовал Нефедов слабость, общую ломоту в мышцах и жар. Когда его, истерзанного побоями, вновь усадили под замок, это мучительное состояние, казалось, оставило его. Избитое, в ссадинах, лицо его, с взъерошенной, политой кровью бородой, горело непреклонной решимостью.
Как только поездной состав, в котором находился он, помчался в дальнейший путь, он встал на сиденье, оперся спиной о стенку и вышиб сапогом стекло. Постояв неподвижно с минуту и удостоверившись, что на звон стекла никто не обратил внимания, он попробовал осколком, торчащим в раме, перерезать свои путы. Но острое стекло, только ранило руку и при сильном нажиме крошилось. Тогда Нефедов, став попрежнему, сапогом начисто освободил раму от остатков стекла. Поезд шел. Нефедов напряженно вслушивался в шум за дверьми.
Для себя он твердо решил или спастись, выпрыгнув у остановки в окно, или же, если за ним явятся до остановки, как это часто бывало, самому броситься в объятия смерти.
Медленно шло время. Напряженное сознание его все превратилось в слух. Вот поезд замедлил свой полет. Раздельно защелкали колеса о рельсы. Загремели стрелки. Мимо окна замелькали станционные сигнальные цветные фонари. Нефедов, высунувшись ногами в окно, каким-то чудом сидел на раме, сохраняя равновесие.
Поезд почти остановился. Глубоко вздохнув, он с силой оттолкнулся ногами от стенки вагона и выпал на рельсы. Сила падения оглушила его. Железо рельс, казалось, раздробило ему все кости. Уже поезд прошел вперед, а он все еще не был в силах подняться на ноги.
Но чуткое ухо его уловило дрожание земли и шпал. Мелькнула мысль — встречный поезд. Напрягая все свои силы, Нефедов с трудом перевалил свое тело за рельсы, попав там в грязную сточную канаву. Тут же над ним зарокотал колесами быстрый поезд.
Потом все смолкло вокруг.
«Спасен. Но надолго ли?» — подумал он. Попробовал подняться на ноги. Это ему удалось без труда.
«Куда же итти? Что впереди, там, где горят разноцветные станционные огоньки?»
Собрав всю свою выдержку, он смело зашагал вдоль полотна к далеким электрическим звездам.
Вновь заломило голову. Озноб противной, зябкой дрожью пробежал от поясницы к затылку.
«Болен, простудился», — решил Нефедов.
Впереди замаячила темная постройка.
— Эх, если бы развязать руки! А то чорт знает на кого наткнешься.
Но, несмотря на эти сомнения, он шел все вперед уже вдоль темной улицы.
В стороне за проулком сверкает огонек курильщика.
«Была не была». Нефедов направился к огоньку.
Скамья. На ней пара. Ночь темная, хотя небо усыпана яркими звездами.
— Товарищи, помогите, — сказал он.
— Ишь, нализался, барбос. Проваливай, пока цел.
— Я не пьян, товарищи. Меня ограбили.
— Чего врешь? — Со скамьи поднялась фигура мужчины.
— Чей будешь?
— Проезжий.
— Проезжий?.. Смотри-ка, Мотя, да у него, верно, руки связаны.
— Ну, развяжи, раз просят, — посоветовал женский голос.
— Посвети, Мотя.
Чиркнула сера, загорелась спичка.
— Разделали, братец, тебя под мрамор. — Спичка, погасла, но Нефедов успел заметить на груди одетого в солдатскую обмундировку мужчины большой красный бант.
Наконец руки освобождены. Нефедов с наслаждением почувствовал себя способным защищаться.
— Спасибо, друг.
— Не на чем.
— Что, красный?
— Ну да, не кадет. Из отряда Черноусова я.
— А он за советскую власть?
— Ха-ха-ха! Вот чудак, а то как же? Большевик он.
— А как к нему пройти?
— На что тебе он?
— Дело серьезное есть.
— Скажи, какое?
— Ну, подойди, скажу. Громко нельзя.
Парень недоверчиво подошел. Нефедов вкратце рассказал о предательстве Воронина и о себе.
— Нужно предупредить Черноусова. Он меня знает.
— Ну, пойдем, коли так. Мотя, голубка, прощай до завтра.
Черноусов — солдат, высокий, длинноволосый, усатый блондин, крепко спал на лавке, когда Нефедов вошел в помещение.
Провожатый разбудил начальника. Тот вскочил на ноги, зевнул, удивленными глазами уставился в лицо Нефедова.
— Что за страшилище? — спросил он.
— Кажет, что вы знаете его, товарищ начальник.
— Нет, не знаю. Кто будешь, дядько, говоря.
— Я — Нефедов, разве не узнал?
— Нехведов, смотрика-сь. Вместе в штабе и в ревкоме были?
— Да.
— А как ты… откуда ты? Да кто тебя обмолотил так? Или спьяну?
— Белые. Слушай, Черноусов. Надо нам спешить. — Нефедов более подробно рассказал ему о событиях последних дней. Черноусов слушал молча. И только когда рассказчик кончил, громко выругался.
— Сучья стерва, Воронин. Вот шельма. А все, брат Нефедов, оттого, что на охвицеров равнялись в ревкоме. Мол, больше понимает. Вот и напонимали. Но разговорами не поможешь. Воронинскую армию нам не обезоружить. Один взвод у меня здесь. Только вчера приехал вербовать добровольцев. Нужно бежать к ребятам, а то хорош командир. Сейчас же поедем.
— А далеко твой отряд?
— Под Ставрополем.
— И я с тобой.
— А куда ж тебе деваться?
…Ехали степью, привольной, широкой. Загоралась задорная ранняя зорька. Чуть тронутое бирюзой небо еще продолжало смеяться яркими звездами.
Отряд из двадцати пяти конных трусил рысцой по влажной, росистой траве.
Нефедов, ехавший рядом с Черноусовым, вдруг снова почувствовал головокружение, слабость, холодный озноб. Противный липкий пот покрыл все его тело.
— Болен я, — сказал он соседу.
— А что с тобой?
— Мутит что-то и жар.
— Тиф, небось. Теперь страсть как тиф косит. В моем отряде сто с лишним человек заболело. Воздух сырой, поэтому и тиф.
Помолчали.
Позади послышались странные фыркающие звуки. Все конные насторожились.
— Что это?
— Никак автомобиль.
— Посмотрим, свои или чужие.
— А что?
— Если чужие — снимаем, а автомобиль нам пригодится, скорей к своим приедем. Ну-ка, стой, ребята, приготовь винтовки.
На крутом повороте дороги отряд притаился.
Загорелись впереди два автомобильных глаза. Машина двигалась не спеша. Вот она поровнялась с засадой.
— Стой! — закричал Черноусов. — А то застрелим всех.
Машина, дрогнув, послушно встала.
— Кто такой едет?
— Воронин со штабом, — ответил знакомый Нефедову голос.
Конные окружили автомобиль.
— Ну-ка, вылезай, белая сволочь.
— Как смеешь… — раздался голос Воронина. — На меня, на командующего Краевой армией?
— Вылезай. Там поговорим.
Из автомобиля вышли семь человек.
— Руки вверх, — скомандовал Черноусов. — Обыщи их, Несмачный и Пихлак.
Как только прозвучали его слова, один из задержанных высоко прыгнул вперед на лошадиные морды. Кони попятились назад в сторону, а человек стрелой помчался от дороги в степь.
— Хлопцы, обезоружьте этих, а я уже догоню бегунца.
Взвилась плетка, рванулся горячий конь Черноусова.
Сверкнула в зареве зари обнаженная сабля.
— Стой! — кричал на скаку всадник. Он уже почти догнал бежавшего без оглядки человека. — Стой, говорят.
Беглец остановился. Тяжело дыша, сказал:
— Слушай, Черноусов… Если отпустишь меня… сто тысяч рублей твои…
— Воронин, гад, предатель… Купить меня хочешь? Не продаюсь. Сто тысяч и так мои будут. А тебе вот на.
Свистнула сабля. Точно отклеившись, скатилась с плеч голова. Рухнуло в траву безжизненное тело. Черноусов соскочил с лошади. Обыскав карманы трупа, он вытащил из них два свертка: один с деньгами, другой с документами. В юном свете загорающегося дня он прочел один из них и галопом помчался назад к своим.
— Хлопцы, полковника зарубил я. Шофер, садись в автомобиль. Несмачный, Пихлак, Татаренков, Нефедов, садитесь.
— И я сейчас. Ты, Петрушин, за начальника. Веди хлопцев на позицию, а я поспешу скорее.
— А с этими как?
Черноусов, не отвечая, сел в автомобиль, и когда машина уже тронулась в путь, крикнул в ответ:
— Это ты, Петрушин, спрашиваешь? Ну, спрашивай, дубина, а я поеду.
…В полдень автомобиль домчался к Ставрополю. Черноусов отвез в госпиталь уже несшего в бреду всякий вздор Нефедова. После осмотра врача больного поместили в тифозный барак.
Ратамоновцы в последнем бою лишились своего храброго начальника.
Было время, и Ратамонов бунтовал против приказа сверху. Но сжав сталью воли свое честолюбие и гордость, подчинился. Как был, так и остался до смерти своей геройским, храбрым и честным советским воином.
Тело его, пронзенное сотнею пуль, похоронили с высокой воинской честью, а храброе огромное сердце его отдало прекрасную силу свою каждому из трех тысяч бойцов революционного отряда.
Кругом предательства, измены, из каждой подворотни злыми стаями мчатся враги, но непоколебимы, как горные кряжи, ратамоновцы.
Влились к ним лихие рубаки черноусовского отряда, пристали обрывки воронинской вольницы, пошумели немного, но притихли, зачарованные воинской выправкой, боевой решимостью их.
Враги вокруг, всюду по краю пала советская власть. И нет путей отступления. Окружены ратамоновцы, как стая львов в западне. Есть, правда, путь-дорога, не проложенная еще через саксауловые безводные солончаки да пески астраханской степи. А больше нет ни одной.
Митингуют ратамоновцы в последний раз. За начальника у них — светлый, как лен, Черноусов, комиссаром — Гончаренко Василий.
Луг, солнце, тысячи солдат, казаков. Сгрудились. Хмурые, слушают. Говорит Черноусов:
— Эх, братаны мои. Обложила кадетская свора наш отряд. Грозят. Да не боимся. Поборемся еще.
— Побо-о-ремся.
— Не запугают! — шумит возгласами толпа. Колышатся тысячи голов.
— Воны нам сдаться велят. Грозят пятому смертью. Да хоть и мало у нас патронов и снарядов, а не сдадимся белым. Так ли, ратамоновцы?
— Верно.
— Не сдадимся. Ни в жисть.
— Россию пойдем. Пробьемся.
— Смерть кадюкам!
— С чем бой принимать? — продолжал Черноусов, обведя своим орлиным взглядом затихшую толпу. — Не с чем боя принимать. И не примем боя зря. Уйдем в советскую Россию. Там пригодимся. А путь у нас один есть. Через степи эти соленые, безводные. Вот и решайте, товарищи.
— Пойдем степью.
— Может, пройдем.
— Надо итти… которые дойдут до советской.
— Нам ничего не страшно.
Голосовали. Единогласно решили отступать на красную Астрахань.
Настала ночь, холодная, хмурая. Отправились в поход ратамоновцы колоннами. А на зорьке окружили их два офицерских полка.
У белых за бойцов поручики и подпоручики. За взводных полковники да подполковники, ротные все, как один, генералы.
— Ратамоновцы, держись!
А ратамоновцам наплевать. Вышколенные солдаты. Как только заляжет цель противника, так зайдут красные пулеметчики с флангов — и смят противник. Пока перестраиваются офицерские взводы, глядишь — вихрем налетели черноусовскне рубаки, — и нет взвода.
Ну, и противник не из трусливых достался. Умеют воевать офицеры! Сотни ратамоновцев разметали на песке буйные руки свои.
Так до вечера бой. На часок передохнули бойцы, а там сызнова до утра. А утром хватились ратамоновцы, — нет патронов, все вышли. Бросились к пушкам, — нет снарядов!
И сказал Черноусов, а слова его быстро разнеслись повсюду:
— Братцы стеной! Штыком да кулаком. Бей офицеров в морды! Души их! Силы у нас черноземной побольше.
Бросились ратамоновцы с голыми руками на врага. Что тут было! А стрельба прекратилась. И у белых патроны вышли. Пошла война штыком да кулаком. Рукопашная разыгралась на солончаковых холмах. Пощады не было. Кто кого скорее передушит и заколет, тот победит.
Были в красном отряде женщины и девицы. Да разве женщины они? Настоящие тигрицы, когтистые, зубастые. Не один безносый и безухий помнить будет всю жизнь эти жаркие объятия, эти твердозубые уста.
Гончаренко в бою. Силе его позавидовать мог бы сам бог. Как озверевший медведь рвет с корнем деревья, так Василий рвал жизни из стана врагов. Да Гончаренко ли это? Нет, не он, а кто-то другой, суровый страшный силач.
Вот встреча. Старый знакомый, ротный Нерехин.
И ты?..
— А, белая шкура!
Трещат ребра Нерехина. Закатываются в муке пьяные и теперь глаза.
Но и на силача есть силач. Грузный восьмипудовый полковник всей тяжестью своей обрушился сзади на Гончаренко. Первый раз застонал Василий, чувствуя боль в готовой сломаться спине. И погиб бы он, да выручил Черноусов. Рубнул он, и распрощалась навеки красная голова полковника с грузным телом.
Оглянулся вокруг Гончаренко, ища глазами нового врага.
Но бой уже кончился. Дрогнув, бежали остатки офицерских полков. Для отступления свободен путь.
Но больше тысячи храбрых ратамоновцев полегло на поле брани. И лежала на политых кровью суглинках тысяча эта вперемежку с тысячью павших врагов.
Осталась лежать она и тогда, когда уцелевшая братия их скрылась за далекими холмами.
И будут еще долго лежать они так, — вперив неподвижные очи свои то в солнечное, то в звездное небо. До тех пор, пока хищное воронье, зной, дожди и ветры не высушат эти тела и не развеют их прахом.
И там, где была пролита героями горячая кровь, где солончаки поглотили последние стоны, проклятья врагам, на этих местах, может быть вырастет юная шумная роща, и тогда в полночной тиши древесная листва будет перешептываться с пугливым ночным туманом и рассказывать ему великую быль о безмерной славе павших бойцов-ратамоновцев.
Дороги…
Кто знает, сколько их пересекло поля, леса, горы, степи?
Неисчислимое множество. Иные нынче засыпаны песками, размыты вешними водами, позаросли буйной травой и просто забыты, оставлены людьми за ненадобностью, как старый хлам.
Пути, пролески, тропинки! Всюду вьетесь и растекаетесь вы по необъятной стране. В ночную ль зимнюю стужу, весенней ли порой, в ненастье, в погоду, под жарким солнцем и холодными звездами, были для человека вы всегда путеводной звездой и могучей надеждой.
Но есть еще и другие пути, непроторенные, непроложенные как следует, неизведанные, непроходимые для многих.
…Путь.
Собственно, нет его. Только прокладывается он через жгучую пустыню.
Вместо вех — брошенные орудия и зарядные ящики, обломки телег, лошадиные остовы, высохшие трупы… Горы, холмы.
Неистовый, жаркий ветер, буран… И трупы, трупы…
Где им начало? За сотни верст не сыскать его. Где же конец им? — Нет его… Нет конца.
Идут люди, изнемогая от зноя, как скелеты худые тела, черные землистые лица. Слабые, как былинки, идут, шатаясь, падают, разбросав руки. Больше не встают.
А другие тащатся дальше, вязнут в песке.
Воды…
Пить… Пить…
Точно шуршат пески: нить… пить…
Но воды нет.
Впереди трое.
Двое мужчин и женщина, оборванные, босые. За ними на версты назад люди — тени. Их тысячи. Все они пригнулись к земле, точно от непосильной тяжести.
Но идут.
Один передовой, высокий, русоволосый, шатаясь, остановился. К нему подбежала женщина.
— Васенька… Трудно тебе, отдохни.
Подошел другой, высокий волосатый, с потрескавшейся кожей на лице.
— Что, Гончаренко? Неустойка… — Но голос его звучал фальшиво и глухо, будто из-под земли.
— Идите… Не могу я.
— Брось, — продолжал волосатый. — Отдохнешь, пойдем. Скоро вечер… Станет прохладнее.
— Васенька, крепись… Может, дождь пойдет.
— Ах, идите… Идите, товарищи.
Русоволосый сел на песок, склонив голову на грудь.
— Встань, Гончаренко. Отойдем вон туда в сторону. Там холмы и тень.
— Пойдем, Вася, там прохладней.
Тот, к кому обращались эти слова, с трудом поднялся на ноги. Они втроем завернули налево, к песчаным буграм.
Уже солнце склонялось к западу. Холмы отбрасывали тени. Но солнце слепило, жгло, и ветер, играя с тучами песка, затруднял дыхание.
Когда они подошли к теневой стороне песчаной возвышенности, русоволосый снова упал на землю, закрыв глаза.
— Умер! — испуганно крикнула женщина.
— Ну, вот еще… не видишь, дышит. Воды бы ему каплю. У меня голова тоже мутится.
— Кузуй, разроем песок. Как, помнишь?..
— Трудно, сил нет. Он сыплется.
Женщина молча принялась разгребать сыпучую массу. Но вот уже руки ее на аршин ушли вглубь, а песок оставался попрежнему сухой как стекло.
— А-ах, — прошептала она. — Нет воды!
— Брось, Маруся. Отдохнем. Отлежится и он, да снова в путь.
Они уселись в изголовьи обеспамятевшего товарища.
— Сколько идем — неделю… И нет воды. И до моря не будет.
— Когда же Астрахань? Как видно, сбились мы.
— Эх, если бы в советскую Россию!
— Ни дороги, ни деревца.
— Сколько полегло… Лошадей поели, теперь есть нечего.
— Ночью я видел, как двое труп грызли.
— Сошли с ума.
— Сумасшедших много.
— Что-то Василий долго в себя по приходит.
— Ничего, очнется. Парень крепкий.
— Не захотели сдаться белым… А все равно смерть.
— Ну, может, еще выскочим.
— Эх, Кузуй, куда выскочим. Погибель всем нам. Вот смотри, пляшет один — рехнулся.
— До Астрахани дотянуть бы.
— К морю дойти.
— Хоть бы дождик, как тогда.
Замолчали. Ш-шш… шуршал песчаный дождь. Косые красные лучи солнца ослепительно горели в каждой крупинке его.
…На смену жаркому дню холодная ночь. Вызвездило темное небо. Дрожат путники. Они еще с вечера отбились от колонны ратамоновцев. Бредут, не зная куда.
Шелестят пески, вздыхают о чем-то.
А они идут, шатаясь и часто останавливаясь на отдых.
Иногда в изнеможении падают. А звезды дразнят их. Где-то купаются они в прохладных струях вод. Привольно им.
Пески звенят… О чем звенят пески?
Вдруг темная полоска впереди.
— Вода-а-а-а…
Откуда силы? Точно на крыльях ветра мчатся они. Темная полоса ширится. Слышны новые звуки. То плещется темная влага.
— Эх, сколько воды.
— Да, целое море.
Теряются за горизонтом синие просторы. Путники бросаются в волны, вода освежает. Но пить, как хочется пить.
Кузуев глотнул горько-соленую жидкость, упал на землю. Ему нехорошо. Но слабость проходит быстро. Снова купаются они. Холодная вода уже леденит.
Вдали у моря мерцает оранжевый огонек.
— Жилье.
— А вдруг враги?
— Была не была. Идемте, товарищи.
Пошли.
Огонек растет, искрится. То костер. Видны три человеческих силуэта. Лают злые собаки.
У костра трое узкоглазых, жидкобородых, в халатах. В таганце варится баранина. Вкусно пахнет мясной навар. У голодных странников мутится голова, тошнит, так хочется есть.
— Здравствуйте, земляки, — сказал Кузуев.
В ответ молчание. Только глухо ворчат в стороне привязанные к кибитке собаки да трещит саксаул на ярком огне.
— Откуда? — спросил наконец один из-за костра.
— С Кавказа.
— Куда ходишь?
— В Астрахань.
— Там красные черти.
— Ничего.
— Ты красный?
— Да.
Все трое за костром негодующе замахали руками.
— Уходите. Не дадым.
Кузуев сделал угрожающий жест.
— Не трожь. — В руках одного сверкнул револьвер.
— Уходи… Мы белые… Не дадым вода. Не дадым мясы.
Тогда выступила вперед Маруся. Она встала перед костром на колени и замолила.
— Родненькие, дайте им пить.
— Нэт.
— Дайте им есть.
— Нэт, Марушка… Тебе дадым, а им нэт.
— Миленькие, они же умрут ведь. Дайте, век не забудем.
Узкоглазые заговорили о чем-то между собой, особенно горячился моложавый.
Наконец они, как видно, договорились и замолчали.
— Твоя Марушка? — спросил из-за костра один.
— Нет.
— Его?
— Пускай продаст, — калым дам.
Гончаренко, нахмурив брови, вместо ответа промолвил:
— Пойдемте, товарищи!.. Это звери, а не народ.
— Нет, я попрошу еще, — возразила Маруся.
— Не дадым, — отрезал самый старый из-за костра.
Тогда Гончаренко силой увлек за собой товарищей.
Шли у моря. Но женщина вдруг повернула обратно.
— Идите, миленькие, прямо морем… Я сейчас.
— Куда ты?
— Нужно.
— Не пустим.
Но Маруся уже быстро скрылась в песках.
Гончаренко сжал руку Кузуева.
— Идем. Она пошла к ним.
Они быстро зашагали в обратную сторону.
Вот костер. Гончаренко быстро подошел к нему и спросил у сидевших истуканами людей.
— Где жена?
— Ушла.
— Куда ушла?
— На юрту.
— Говори, где юрта?
— Не знаем. Уходы, — застрелым.
Василий до крови раскусил губы. Его душило бешенство. Но у киргизов в руках сверкали наганы.
Бросились они искать Марусю. Но везде суглинок, пески, пучки саксаула, но ни жилья, ни человека.
Сбились они с дороги. Около часа блуждали и наконец измученные пришли к морю. Хмурые, пошли берегом на восток, на пути крича охрипшими голосами:
— Маруся… Маруся!..
Но ответа не было. Женщина исчезла.
…Снова жаркий день. Нечеловеческие муки жажды и голода. А к вечеру вернулась она, изнуренная от усталости. В руках Маруси был мех с водой и плетеная корзина. В корзине находился хлеб, вареная баранина.
Целый день провели они на одном месте у моря, подкрепляясь едой, набираясь силой.
А вечером Маруся сказала Василию:
— Я придушила его.
Гончаренко молча обнял и поцеловал ее, заплакавшую от радости.
Ночью они пошли в дальнейший путь.
Попрежнему глухо шуршали волны о берег. С синего неба гляделись в воду многоцветные звезды. Местами над морем клубились туманы.