Гранада, 2001 год

Ночью, вернувшись в гостиницу, Соня лежала и смотрела в потолок. Как обычно бывает в номерах дешевых гостиниц, днем в них слишком темно, а ночью чересчур светло. Пробивающийся через тонкие занавески свет уличного фонаря освещал бежевые обои с замысловатым рисунком на потолке, а Сонина голова все еще кружилась от выпитого кофе. Но даже если бы она не пила кофе, если бы за окном не светил фонарь, она бы все равно не смогла уснуть из-за тонкого матраса.

Соня думала о том, как это здорово, что она приехала в Гранаду. Ровное дыхание Мэгги совсем рядом, на соседней кровати, приносило Соне умиротворение. Она вспомнила, как минувшим вечером уклонилась от ответа на вопрос подруги. К каким бы уловкам она ни прибегала, Мэгги рано или поздно докопается до правды. Уже одна только тень, пробежавшая по Сониному лицу, когда прозвучал вопрос «Как жизнь?», давала понять, каким будет ответ. Именно за это Джеймс и не любил Мэгги, и, честно говоря, многие мужчины разделяли его чувства. Мэгги была слишком проницательна, ее суждения о мужчинах, — как правило, слишком категоричны, к тому же она никогда не считала нужным скрывать свое мнение и называла вещи своими именами.

Джеймс действительно был, как мягко выразилась Мэгги, «потрепанным». И дело было не только в возрасте, а в самом его отношении к жизни. Он, вероятно, и родился потрепанным.

Их свадьба состоялась пять лет назад, после романтических, как в романе, ухаживаний, и стала предсказуемым счастливым финалом сказки. Лежа на узкой и жесткой гостиничной кровати, далекой во всех смыслах от того роскошного ложа с балдахином, на котором она провела свою первую брачную ночь, Соня мысленно вернулась к тому времени, когда Джеймс появился в ее жизни.

Они познакомились, когда Соне исполнилось двадцать семь, а Джеймсу вот-вот должно было стукнуть сорок. Он был младшим партнером в небольшом частном банке, и в первые пятнадцать лет карьеры честолюбие заставляло его работать по восемнадцать часов в сутки, чтобы подняться по служебной лестнице. Впрочем, если на работе он мог пропадать по восемнадцать часов кряду, то трубку телефона накануне подписания контракта был способен не выпускать из рук круглые сутки. Время от времени, уже глубокой ночью, он знакомился в винном баре с девушками, которых никогда бы не решился представить своим родителям, два или три раза заводил служебные романы с игривыми секретаршами в туфлях на шпильках. Но эти романы так ни во что и не вылились, и девушки рано или поздно увольнялись, обычно стараясь устроиться секретаршами шефа в каком-нибудь другом банке.

Незадолго до знаменательной жизненной вехи, сорокового дня рождения Джеймса, владельцы банка, американцы, потребовали от младшего партнера, чтобы он «остепенился». Ему необходима была женщина, которую он смог бы повести в оперу, пригласить на ужин, которая родила бы ему детей. Другими словами, от него ожидали одного — законного брака. И хотя Соня много лет этого не замечала, но в конечном счете она поняла, что прекрасно вписалась в его график «предстоящих дел», распланированных в роскошном ежедневнике «Файлофакс».

Соня отлично помнила их первую встречу. Шеф Джеймса, Беркманн Уайлдер, недавно оформил слияние с новым банком и обратился в рекламное агентство, в котором работала Соня. Девушка всегда надевала откровенные наряды, когда шла на встречу в финансовые учреждения: она прекрасно знала, что у мужчин, работающих в Сити, имеются вполне определенные вкусы и пристрастия. Поэтому когда она вошла в зал заседаний, то сразу понравилась Джеймсу. Миниатюрная блондинка с аппетитными бедрами, выгодно подчеркнутыми узкой юбкой, и изящной грудью в кружевном бюстгальтере, легко различимом под тонким шелком блузки, — мечта не одного мужчины. От пристального взгляда Джеймса ей даже стало как-то неловко.

— Персик, — описывал ее коллегам Джеймс во время обеда. — К тому же дерзкий.

На следующей неделе, когда она пришла с очередным деловым визитом, он пригласил ее на обед. После обеда был ужин в винном баре, и не прошло и недели, как они стали, по выражению Джеймса, «единым целым». Соня влюбилась по уши, витала в облаках и не имела ни малейшего желания возвращаться на землю. Джеймс был не просто красивым мужчиной, он заполнил собой пустоту в ее жизни. Он был выходцем из большой, традиционной, до мозга костей английской семьи из пригорода Лондона. Именно этого прочного фундамента так не хватало Соне в жизни, а близость с семьей Джеймса вселяла в нее уверенность. В юности у нее было два серьезных увлечения, но обе истории закончились для нее плачевно. Сначала был роман с музыкантом, потом с фотографом-итальянцем. Оба ей изменили, а в Джеймсе ее привлекало именно то, что на него можно было положиться, ведь он воспитывался в частной школе.

— Он же тебя намного старше! — возмущались ее подруги.

— Неужели это так важно? — удивлялась Соня.

Вероятно, как раз из-за этой разницы в возрасте Джеймс стал не в меру расточительным. На день Святого Валентина он прислал не десяток алых роз, а сотню, и ее маленькая квартирка в Стретеме утопала в цветах. Ее еще никогда никто так не баловал, она еще никогда не была так счастлива, как в день своего рождения, обнаружив на дне бокала с шампанским кольцо с бриллиантом в два карата. «Да» — единственное, что можно было на это ответить.

Соне не хотелось бросать любимую работу, но Джеймс предложил ей многолетнюю стабильность, а взамен она должна была родить ему детей и терпеть его мать, которой ни одна женщина не казалась достойной ее сыночка.

Лежа теперь в темном гостиничном номере в Гранаде, Соня вспомнила их шикарную свадьбу, как будто все происходило лишь вчера, — видеофильм снимал профессионал, и кассету со свадьбой время от времени пересматривали. Они поженились через два года после первой встречи. Свадьба состоялась в Глостершире, недалеко от фамильного гнезда Джеймса. Хмурые кварталы Южного Лондона, где выросла Соня, — не слишком живописная декорация для такой свадьбы. Приглашенных со стороны невесты было значительно меньше, чем со стороны жениха, — здесь были его троюродные братья и сестры, множество маленьких детей и друзья родителей, — но Соне по-настоящему не хватало лишь матери. Она знала, что отец разделяет ее чувства. Если не считать этого, все остальное было превосходным. Гирлянды из веточек фрезии украшали церковные скамьи, их ароматом был пропитан воздух. Когда Соня шла под сводом из белых роз под руку с отцом, все онемели от удивления. Шлейф ее длинного платья из тончайшего тюля заполнил собой весь проход, пока она плавно выступала по ковровой дорожке к жениху. Сонина голова была увенчана короной из живых цветов, солнце создавало вокруг нее нежное сияние. Фотография в серебряной рамке постоянно напоминала ей о том, какой воздушной, неземной выглядела она в день своей свадьбы.

После приема (ужина из четырех блюд на триста гостей в розовом, украшенном конфетами шатре) Соня с Джеймсом сели в «бентли» и помчались в Кливленд, а на следующее утро в одиннадцать часов они уже летели на Маврикий — отличное начало.

Долгое время Соне нравилось, что ее балуют, холят и лелеют. Ей нравилось, что Джеймс открывает перед ней двери, возвращается домой после командировок из Рима с атласным бельем в обитых шелком коробках, из Парижа — с коробочками духов, запакованными подобно матрешкам в другие коробочки, с ворохом шарфиков от «Шанель» и «Гермес», которые были ей совсем ни к чему. Привычку одевать жену и выбирать ей духи он унаследовал от отца. Сонины свекор со свекровью, Ричард и Диана, были вместе уже пятьдесят лет — значит, решил для себя Джеймс, именно такой подход ценят женщины.

И Соня, и Джеймс были поглощены карьерой. Соня перешла в более молодую растущую компанию. Эта компания, поменьше ее прежней, занималась рекламой частных производственных фирм, а не государственных предприятий. Она решила, что в ее личной жизни хватает банкиров и адвокатов. Соня не возражала против того, что Джеймс не стал менять свой рабочий график. В любое время дня и ночи мог раздаться телефонный звонок, возникала необходимость провести международное телефонное совещание между Лондоном, Токио и Нью-Йорком. Такова плата за пост банкира. Соня это прекрасно понимала и не возмущалась тем, что несколько раз в неделю муж обедал с клиентами. По вечерам, когда он бывал дома, у него оставались силы только на чтение «Инвестор крониклз» или на то, чтобы бессмысленно уставиться в телевизор. Единственным исключением были нечастые походы в кинотеатры и регулярные приемы, которые Джеймс и Соня давали сами и посещали.

Внешне все выглядело гладко. У них было все: хорошая работа, большой дом в Уондзуорте, стоимость которого лишь неуклонно возрастала, — достаточно места, чтобы создавать семью. Они производили впечатление дружной крепкой пары, чему способствовали и дом, в котором они жили, и улица, на которой стоял этот дом. И было очевидно, что следующей ступенькой в их жизни должно стать рождение ребенка. Но что-то удерживало Соню от материнства — к явному неудовольствию Джеймса. Она стала придумывать отговорки, как для себя, так и для него. Чаще всего она объясняла все тем, что сейчас не совсем подходящий момент бросать работу. Признаться же в истинных причинах, даже самой себе, было ох как нелегко.

Соня уже точно не помнила, когда склонность Джеймса к спиртному стала по-настоящему ее тревожить. Трудно выделить какой-то момент, какой-то определенный бокал вина, назвать какой-то бар или вспомнить вечер, когда Джеймс вернулся домой и Соня почувствовала, что он перебрал. Вероятно, это произошло во время одного из многих деловых ужинов, а может быть, на вечеринке, даже на той, что они устраивали на прошлой неделе, когда большой обеденный стол красного дерева был сервирован лучшим фарфором и хрустальными бокалами — подарками к их сказочной свадьбе, состоявшейся пять лет назад.

Соня вспоминала, как гости потягивали шампанское в уютной полутьме их голубой гостиной. Неспешные беседы текли по предсказуемому руслу. Мужчины были как один в костюмах, да и женщины следовали строгой общепринятой манере одеваться: легкие юбки, туфли на низком каблуке и костюмы, которые когда-то назвали «двойкой». В моде были также кулоны с бриллиантами в комплекте с несколькими тонкими позвякивающими браслетами. Такова была повседневная мода их поколения — женственная, слегка игривая, но далекая от фривольности.

Соня вспомнила, как текла обычная беседа: говорили о том, в каком возрасте отдавать детей в ясли, хвастались стоимостью недвижимости, обсуждали открытие нового экзотического ресторана «На лужке», тут же вспомнили об ужасной аварии на соседней улице, потом, чтобы как-то разрядить атмосферу, стали пересказывать топорные шутки, прочитанные в Интернете. Она вспомнила, как ей хотелось завыть от этих идущих по накатанной колее разговоров среднего класса, от этих людей, с которыми у нее не было ничего общего.

Тем вечером Джеймс, как обычно, захотел похвастаться своей внушительной коллекцией марочного красного вина, и присутствующие мужчины, уставшие после тяжелой рабочей недели, с удовольствием распили несколько бутылочек бургундского урожая 1978 года, хотя уже после второго бокала они стали ловить на себе обеспокоенные взгляды своих жен — те поняли, что теперь им придется вести машины.

В полночь подали сигары.

— Угощайтесь, — уговаривал Джеймс, передавая по кругу ящик с настоящими гаванскими сигарами, — гарантировано, что их скручивали девственницы между своими бедрами!

И хотя мужчины уже тысячу раз слышали эту присказку, все захохотали.

Джеймсу, консервативному сорокашестилетнему банкиру, подобный вечер казался идеальным: чинным, респектабельным, таким, какой понравился бы его родителям. По правде говоря, он совсем не отличался от тех приемов, которые устраивали мистер и миссис Камерон-старшие. Джеймс однажды признался Соне, что помнит, как сидел на лестничной площадке и смотрел сквозь прутья перил, пытаясь уловить обрывки беседы и взрывы смеха, которые доносились из гостиной, когда дверь ненадолго приоткрывалась. Он наблюдал, как мать снует из столовой на кухню и обратно, подавая на стол супницы или сотейники с плотно заставленной тележки. В детстве его бдение на лестнице заканчивалось задолго до того, как гости расходились, но ощущение праздника навсегда осталось в его памяти. Соня иногда задавалась вопросами: неужели родители мужа ругались из-за горы грязных тарелок после приема и часто ли его мать в два часа ночи без сил валилась на кровать рядом с храпящим мужем?

На прошлой неделе их гости стали расходиться далеко за полночь. К удивлению Сони, Джеймс, увидев приводящие в уныние последствия приема, вдруг агрессивно заявил, что будет сам решать, когда и кого из своих коллег с их визгливыми женами приглашать к ним в дом. Соню тоже не вдохновляла мысль о том, что придется мыть бокалы, настолько хрупкие, что их нельзя положить в посудомоечную машину, убирать пепельницы, полные тлеющих окурков, очищать супницы от остатков супа, которые намертво прилипли к стенкам, выводить пятна вина на скатерти и отстирывать белые льняные салфетки от четких следов губной помады. Кто-то пролил на ковер кофе, а на бледной обивке кресла виднелся след от пролитого вина.

— Какой толк от уборщицы, если нам самим приходится мыть посуду? — взорвался Джеймс, пытаясь отдраить особенно упрямую сковороду, и швырнул ее в раковину. Вода хлынула через край. Гости знали свою норму спиртного, Джеймс — нет.

— Уборщица не работает по выходным, — ответила Соня, подтирая большую лужу грязной воды, образовавшуюся у ног Джеймса. — И ты об этом прекрасно знаешь!

Джеймс и впрямь отлично знал, что уборщица не приходит по пятницам, но он каждый раз задавал один и тот же вопрос, когда оказывался у раковины один на один с горой грязной посуды.

— Чертовы приемы! — ругался он, внося на кухню третий по счету поднос, заставленный бокалами. — Зачем мы только их устраиваем?

— Потому что тебе нравится приглашать гостей, — тихо ответила Соня.

— Послушай, больше никаких приемов! Теперь мы сами будем ходить в гости.

Соня знала, что лучше не развивать эту тему, куда благоразумнее промолчать.

К часу ночи тарелки были сложены в посудомоечной машине в идеальном порядке, справа налево, как рота солдат. Соня с Джеймсом, как обычно, поспорили о том, стоит ли ополаскивать тарелки до того, как ставить их в машину. Выиграл Джеймс. Красивый вустерширский сервиз уже поблескивал в жужжащей машине. Сковородки тоже были вымыты — больше Соне с Джеймсом нечего было сказать друг другу.

Когда она ложилась спать в Гранаде, все было по-другому: ей нравилось лежать на узкой кровати наедине с собственными мыслями. Было в этом что-то умиротворяющее. Немногие доносившиеся до ее слуха звуки внушали ей чувство покоя и уверенности: гудела внизу на улице мусороуборочная машина, чей-то приглушенный разговор усиливался акустикой узкой улочки, а в комнате едва слышно посапывала ее закадычная подруга.

Несмотря на пробивающийся свет уличного фонаря и едва заметное зарево на небе — вот-вот начнет светать, — сознание Сони угасло, будто задули свечку. Она уснула.

Спустя несколько часов подруг разбудил настойчивый звон будильника.

— Рота, подъем! — преувеличенно весело прокричала Соня, пытаясь разглядеть на часах, стоящих на прикроватной тумбочке, который час. — Пора вставать!

— Да ведь только восемь часов, — застонала Мэгги.

— Ты забыла перевести свои часы, — ответила Соня. — Уже девять, а занятия начинаются в десять.

Мэгги пряталась под одеяло с головой, пока Соня вставала, принимала душ, вытиралась грубым старым полотенцем. В двадцать минут десятого она уже была одета. Она прибыла в Гранаду с определенной целью.

— Мэгги, вставай, ты же не хочешь, чтобы мы опоздали? — стала увещевать подругу Соня. — Я пойду вниз, выпью чашечку кофе, пока ты будешь одеваться.

Сидя за чашкой остывшего кофе с несвежим круассаном, Соня внимательно изучала карту Гранады, пытаясь найти нужное им место. Школа танцев располагалась неподалеку от гостиницы, но им придется быть очень внимательными, чтобы не пропустить нужный поворот.

Соня, прихлебывая кофе, размышляла над тем, как разворачиваются события. Все началось с фильма. Без этого фильма ни о каких танцах и речи бы не шло. Происходящее с ней походило на настольную игру — Соня не знала, куда приведет ее следующий ход.

Время от времени Джеймс соглашался на выходных сходить в местный кинотеатр, при этом сам он засыпал еще задолго до конца фильма. Кинотеатр в Южном Лондоне решительно отказывался демонстрировать блокбастеры — здесь было достаточно зрителей, желавших смотреть интеллектуальные высокохудожественные фильмы. Однако чаще всего кинотеатр оставался полупустым. Он находился приблизительно в паре километров от их дома, но атмосфера на этом конце Клапам-Коммон[6] была более нервозной: карибские рестораны готовых обедов, палатки, торгующие кебабами, тапас-бары, конкурирующие с китайскими, индийскими и тайскими заведениями, — все это так контрастировало с изысканными ресторанами, расположенными ближе к их дому.

Боковая улочка, куда они вышли после сеанса, чем-то напоминала навязчиво мрачный фильм Педро Альмодовара, который они только что посмотрели. Соня увидела нечто, чего никогда не замечала раньше, — яркую неоновую мигающую вывеску в стиле Лас-Вегаса. «Сальса! Румба!» — кричала она. В полутьме этой улицы вывеска казалась обнадеживающе веселой.

Когда они подошли ближе, стала слышна музыка, а за покрытыми инеем окнами можно было различить силуэты танцоров. Должно быть, они проходили мимо этого здания, когда шли в кино, но даже не взглянули на него. За прошедшие два часа банальный зал в стиле пятидесятых, втиснутый в пространство, куда некогда упал снаряд во время бомбардировки Лондона в 1940–41 годах, ожил.

Проходя мимо, Соня заметила вывеску поменьше:

Вторник — новинки

Пятница — продвинутый уровень

Суббота — все желающие

Изнутри доносился едва слышный, но очень притягательный латиноамериканский мотив. Для Сони даже одного намека на зажигательный ритм оказалось достаточно, но монотонный удаляющийся стук каблуков Джеймса подкрепил ее уверенность в том, что муж даже не заметил этой вывески.

Несколько недель спустя, вернувшись с работы, Соня, как обычно, открыла входную дверь и отбросила в сторону гору бумаг, лежащую за ней. Обилие рекламных буклетов в прихожей раздражало так же, как и снеговая каша на обочинах дорог, — тут валялись листовки с рекламой всевозможных ресторанов, доставляющих еду на дом, объявления о рассылке товаров, каталоги магазинов «Сделай сам», посещать которые она не имела ни малейшего желания, предложения почистить ковры за полцены, объявления об уроках английского, совершенно ей не нужных. Но нашла она и объявление, которое не смогла выбросить в мусорную корзину. С одной стороны была фотография неоновой вывески, которая подмигивала ей несколько недель назад: «Сальса! Румба!». С обратной стороны были указаны дни недели и время занятий, а в самом низу Соня прочитала чем-то подкупившие ее слова: «Учитесь танцевать. Танцуйте, чтобы жить. Живите танцем».

Еще в детстве Соню каждую неделю водили на уроки балета, а потом на чечетку. Уже подростком она перестала ходить на занятия, но всегда танцевала на школьных дискотеках до победного конца. Когда они поженились, Джеймс ясно дал понять, что он не мастер танцевать, поэтому ей редко выпадала подходящая возможность. Теперь оставались лишь нечастые официальные приемы в честь дней рождений или корпоративные вечеринки, которые устраивало руководство банка Джеймса, — с небольшим танцполом и ди-джеем, проигрывающим несколько заунывных хитов 80-х годов. Соню неотвязно преследовала мысль о том, что она могла бы брать уроки танцев в каких-то десяти минутах езды от собственного дома. Возможно, она соберется с духом и когда-нибудь туда зайдет.

И такой день настал даже скорее, чем она ожидала. Случилось это несколько месяцев спустя. Они собирались сходить в кино, и Джеймс позвонил ей на мобильный телефон в тот момент, когда она уже подъезжала к кинотеатру. Джеймс сказал, что задерживается на работе. На противоположной стороне улицы ей озорно подмигивали неоновые огни школы танцев.

Внутри здание выглядело таким же обветшалым, как и снаружи. На потолке облупилась краска, по всему периметру комнаты на уровне пояса виднелись следы от наводнения, будто когда-то здесь было по пояс воды, как в огромной бочке. Вероятно, именно этим и объяснялся навязчивый запах сырости. С потолка свисали шесть лампочек на голых шнурах разной длины, и лишь пара плакатов с изображением празднеств в Испании хоть как-то оживляла интерьер. Но их кричащие краски лишь подчеркивали общую обветшалость помещения. Соня уже была готова повернуть назад, но один из инструкторов заметил ее в дверях. Ее приветливо встретили, Соня пришла как раз к началу занятия.

Вскоре она обнаружила, что подхватила ритм. Еще до конца урока Соня поняла, что простые движения могут превратиться в нечто большее, чем педантичный счет последовательных шагов, — в едва уловимые покачивания бедер. Спустя два часа она, вся разгоряченная, вдохнула прохладный вечерний воздух.

По необъяснимой причине Соня находилась в приподнятом настроении. Музыка наполнила все ее существо. Эмоции перехлестывали через край — лишь такое объяснение она могла для себя подобрать, — и без лишних проволочек она записалась на уроки танцев. С каждой неделей они все больше и больше увлекали Соню. Иногда она едва сдерживала свою кипящую энергию, и еще около часа после окончания занятия танцевальное настроение не покидало ее. Было в танце какое-то очарование. Даже несколько минут на танцполе могли привести ее в состояние, похожее на экстаз.

По вторникам ей нравилось проводить вечера в обществе Хуана Карлоса, коренастого кубинца в начищенных до блеска остроносых танцевальных сапогах. Ей нравились зажигательный ритм, движения танца, нравилось, что музыка уносит ее в солнечные теплые дали.

Когда возникала необходимость, инструктор показывал танцевальную связку в паре со своей миниатюрной женой Марисой, и, пока эти двое танцевали, больше десятка учеников молча и восхищенно взирали на них. Мастерство их шагов и легкость, с которой они двигались, напоминали этой небольшой пестрой аудитории, зачем они приходят сюда каждую неделю. Старший из двух мужчин-учеников, Чарльз, в молодости явно был отличным танцором. Сейчас, в свои семьдесят лет, он двигался легко и свободно, уверенно вел свою партнершу ни разу не сбившись с ритма. Он никогда не замирал на месте, всегда точно выполнял инструкции Хуана Карлоса. Танцуя с ним, Соня замечала, что он тоскует по своей жене, которая, как стало ясно после краткой беседы, умерла три года назад. Чарльз был мужественным, веселым и очень милым.

Второй мужчина, недавно разведенный и немного полноватый, лет сорока, стал заниматься танцами, чтобы знакомиться с женщинами. Несмотря на то что среди учеников женщин было большинство, он уже разочаровался в танцах, поскольку не встретил ни одной единомышленницы. Каждую неделю он приглашал новую женщину выпить по бокалу вина, но одна за другой все ему отказывали. Вероятно, дело было в том, что он сильно потел, даже во время медленных танцев. Женщины с большей радостью танцевали друг с другом, чем с ним — самой безысходностью с крупным, истекающим потом телом.

Вскоре Соня обнаружила, что вторник стал ее любимым днем недели, а занятия танцами — обязательным пунктом в ее расписании. То, что началось как развлечение, переросло в настоящую страсть. Компакт-диски с сальсой валялись у нее в багажнике, и по пути на работу, сидя за рулем, она мысленно представляла, как танцует. Каждую неделю она возвращалась с занятий разгоряченная и сияющая. В те редкие вечера, когда Джеймс оказывался дома раньше нее, он встречал Соню снисходительными репликами, возвращая ее с небес на землю.

— Натанцевалась? — вопрошал он, отрывая взгляд от газеты. — Как попрыгали маленькие девочки в балетных пачках?

От самого тона Джеймса, пусть муж и пытался делать вид, что подтрунивает, веяло неприкрытым сарказмом. Соня старалась не обращать внимания, но неизбежно начинала оправдываться.

— Это как занятия чечеткой. Неужели ты не помнишь? Я же занималась чечеткой пару лет назад.

— А-а-а… Что-то припоминаю, — раздавался голос из-за газеты. — Хотя никак не могу взять в толк: зачем ты ходишь туда каждую неделю?

Однажды она заикнулась о своем новом увлечении закадычной школьной подруге Мэгги. Все семь лет, проведенных в средней школе, девочки были не разлей вода и вот уже два десятка лет оставались такими же близкими подругами, несколько раз в году встречаясь по вечерам, чтобы выпить по бокалу вина. Мэгги пришла в восторг оттого, что Соня ходит на танцы. А ей можно прийти? Соня возьмет ее на урок? Соня была только рада. От этого заниматься будет еще веселее.

Их дружба зародилась, когда обеим было по одиннадцать, и с годами только крепла. Изначально их свело то, что они обе ходили в одну школу в Чизлхерст, носили одинаковые темно-синие пиджаки, натиравшие им шею, и плотные фланелевые юбки, шуршавшие на коленях. В первый же день их посадили за четвертую парту из-за того, что их фамилии стояли в журнале рядом: бледная маленькая Соня Хайнс и высокая болтушка Маргарет Джонс[7].

И с тех пор девочки постоянно замечали и восторгались тем, насколько они разные. Соня завидовала спокойному отношению Мэгги к учебе, а Мэгги с восхищением смотрела на педантичные записи своей подруги, на ее четкие, снабженные пояснениями тексты. Мэгги считала цветной телевизор Сони самым удивительным во вселенной предметом, а Соня в любую минуту готова была его обменять на туфли на платформе, которые носила подружка. Соня хотела, чтобы у нее были более либеральные родители, такие, как у Мэгги, которой разрешалось не спать до полуночи, а Мэгги прекрасно понимала, что с радостью приходила бы домой пораньше, если бы у потрескивающего огнем камина ее ждала свернувшаяся калачиком собака. Если что-то было у одной из них, об этом тут же начинала мечтать и другая.

Их жизненные пути во всех смыслах были непохожими до крайности: Соня — единственный ребенок в семье, мать-инвалид, уже передвигавшаяся только в коляске, когда дочери не исполнилось и десяти. Атмосфера в ее крошечном доме, имевшем общую стену с соседним, была угнетающей. Мэгги, с другой стороны, жила в ветхом домишке с четырьмя братьями и сестрами и беззаботными родителями, которых, казалось, никогда не интересовало, дома ли их дочь.

В школе лишь малая толика кипучей энергии девочек уходила на занятия. Их основным времяпрепровождением были ссоры, дискотеки и женихи — девичьи признания и тайны лишь укрепляли их дружбу. Когда мать Сони умерла от рассеянного склероза, который медленно убивал ее все эти годы, именно Мэгги стала «жилеткой», в которую плакалась Соня. Мэгги на какое-то время переехала к Соне, за что подруга и ее отец были ей очень благодарны. Она разделила с ними ужасную тяжесть их горя. Это случилось, когда девочки учились в младшем шестом классе[8]. А в следующем году несчастье постигло саму Мэгги. Она забеременела. Родители негативно отреагировали на эту новость, и снова Мэгги на несколько недель переехала жить к Соне, пока родители свыкались с мыслью о внучке.

Несмотря на такую близкую дружбу, после окончания школы их пути разошлись. Мэгги почти сразу же родила — никто никогда так и не узнал имени отца, вероятно, его не знала и сама Мэгги, — поэтому ей пришлось зарабатывать себе на жизнь преподаванием гончарного дела в двух колледжах и на вечерних курсах. Ее дочери Кэнди теперь уже исполнилось семнадцать, она изучала живопись. При выгодном освещении Мэгги и Кэнди, носивших огромные серьги-кольца и «богемные» наряды, легко можно было принять за сестер. При более пристальном взгляде на Мэгги некоторые дивились, почему женщина ее возраста до сих пор одевается как подросток. Хотя ее длинные темные локоны были очень похожи на дочкины, годы курения оставили свой след на загорелом лице Мэгги, которое выдавало ее истинный возраст. Мэгги с дочерью жили на границе Клапама и Брикстона, недалеко от целого ряда дешевых магазинов и лучших индийских вегетарианских ресторанов по эту сторону от Дели.

Уклад жизни Сони, ее карьера рекламного агента, роскошный дом — полная чаша, Джеймс — все это было чуждо Мэгги, которая никогда не скрывала своего беспокойства по поводу того, что подруга вышла замуж за «набитого дурака».

Несмотря на то что их жизненные пути разошлись, с географической точки зрения они оставались довольно близкими — обе жили южнее Темзы, всего в нескольких километрах друг от друга. На протяжении всех двадцати лет они никогда не забывали поздравить друг друга с днем рождения и время от времени поддерживали дружеские отношения, просиживая в баре за бутылочкой вина целый вечер, до самого закрытия, во всех подробностях рассказывая друг другу о своей жизни, а потом расходились и опять не виделись по нескольку недель и даже месяцев.

Первую половину вводного занятия по сальсе в Клапаме Мэгги просто была зрителем. Она все время отбивала такт ногой и слегка покачивала бедрами, ни на секунду не отрывая взгляд от ног инструкторов, когда те показывали новые шаги. Этим вечером Хуан Карлос довольно громко включил музыку — от зажигательного ритма, казалось, вибрировал весь дощатый пол. После пятиминутного перерыва, во время которого все пили воду из бутылок, Соня представила свою старинную подружку остальным танцорам. Мэгги уже была готова ринуться в бой. Кое-кто из завсегдатаев скептически отнесся к подобному заявлению: неужели человек, который раньше не ходил на занятия и пропустил добрую половину курса, надеется догнать остальных? Они боялись, что из-за Мэгги им придется повторять пройденное.

Кубинец взял Мэгги за руку и, встав перед зеркалом, повел ее в танце. Остальные просто смотрели, некоторые — надеясь на то, что новенькая споткнется, собьется с ритма. Глубокая морщина пролегла у Мэгги на лбу: женщина пыталась сосредоточиться, она помнила каждое движение, каждый полуповорот, которые разучивались сегодня. Ни разу она не сбилась. Когда танец закончился, раздались нестройные аплодисменты.

Соня была поражена. Мэгги за полчаса выучила то, на что ей понадобилось несколько недель.

— Как это у тебя получилось? — поинтересовалась она у Мэгги, когда они сидели после занятий в баре с двумя бокалами сухого испанского вина.

Мэгги призналась, что несколько лет назад занималась сальсой во время путешествия в Испанию, поэтому запомнила основные движения.

— Это как езда на велосипеде, — небрежно заметила она, — если научился — никогда не забудешь.

Через пару занятий энтузиазм Мэгги поразил даже Соню. Мэгги редко чем-то надолго увлекалась, но теперь она стала ходить в клуб, где танцевали сальсу, и отплясывать до пяти утра в полутьме зала с сотней таких же танцоров.

Через несколько недель Мэгги собиралась отметить свое тридцатипятилетие.

— Мы едем в Испанию, танцевать, — заявила она.

— Класс! — восхитилась Соня. — С Кэнди?

— Нет, с тобой. Я купила билеты. В Гранаду, по сорок фунтов, туда и обратно. Уже все решено. Я записала нас на уроки танцев.

Соня прекрасно понимала, что Джеймс воспримет подобное известие в штыки, но не могло быть и речи о том, чтобы отказать Мэгги. Соня точно знала, что ее подруга ни секунды не колебалась. Мэгги — натура независимая, она никогда не поймет, что кто-то может ограничить их свободу передвижений, запретить им ехать туда, куда они хотят. Но в первую очередь Соня сама не хотела отказываться. Танец стал для нее движущей силой, она стала привыкать к чувству свободы, которое он дарил.

— Фантастика! — воскликнула она. — Когда едем?

Они должны были отправляться через три недели, поездка была приурочена ко дню рождения Мэгги.

Сдержанность Джеймса не вызвала удивления. Если раньше ему просто не нравилось увлечение жены танцами, то, когда она сообщила, что едет в Гранаду, его недовольство усилилось.

— Похоже, вы собираетесь устроить девичник, — презрительно заметил он. — А не староваты ли вы для подобных вещей, как считаешь?

— Мэгги так и не пришлось стать невестой, вероятно, поэтому она устраивает такое пышное празднование тридцатипятилетия.

— Мэгги… — Как всегда, Джеймс не стал скрывать своего презрительного отношения к подруге жены. — Почему она не вышла замуж? Как все женщины?

Он понимал, что Соня нашла в своих университетских подругах, коллегах, знакомых, соседях — «не одолжите ли соли?», — но к Мэгги он относился совершенно по-другому. Будучи частью далекого, туманного школьного прошлого его жены, Мэгги не укладывалась ни в какие рамки, он так и не понял, что связывает их с Соней.

Находясь вдалеке от мужа, под всепрощающим взором Девы Марии с дешевой репродукции в столовой гостиницы «Санта Анна», Соня внезапно поняла, что ей наплевать, что думает Джеймс о ее «нешаблонной» подруге.

В дверях показалась полусонная Мэгги.

— Привет. Извини, что проспала. У меня есть время выпить кофе?

— Нет, если мы не хотим опоздать к началу занятия. Нам уже пора идти, — ответила Соня, тут же пресекая дальнейшие возражения Мэгги. Днем Соня чувствовала, что она из них главная, ночью подруги поменяются ролями. Так было всегда.

Они вышли на улицу, пронизывающий ветер застал их врасплох. Народу было мало: двое или трое стариков выгуливали маленьких собачек на поводках, несколько человек сидели в кафе. Большинство витрин закрывали железные ролеты, признаки жизни подавали только булочные и кафе — воздух наполнился ароматами свежей выпечки и крендельков. Во многих кафе уже стоял густой туман от пара кофеварок и сигаретного дыма. Добрая часть города только-только начинала просыпаться. Соня и Мэгги были почти единственными ранними пташками на узких улочках Гранады.

Соня не отрывала глаз от карты, считая повороты, улочки и переулки, чтобы не пропустить нужное место. На каждом шагу встречались голубые уличные указатели с ласкающими слух названиями — Эскуэлас, Мирасоль, Хардинес, — приближая их к цели. Подруги пересекли недавно вымытую из брандспойта площадь, шлепая, прошлись по лужам, миновали шикарный цветочный киоск, который располагался между двумя кафе, — огромные благоухающие цветочные бутоны были ярко освещены. По гладким плитам мраморного тротуара было приятно идти, поэтому пятнадцатиминутная прогулка показалась пятиминутной.

— Пришли, — торжественно возвестила Соня, складывая карту и пряча ее в карман. — Ла Сапата. Это здесь.

Здание казалось совершенно заброшенным. Стены фасада за многие годы обросли целыми слоями небольших афиш, которые наклеивали друг на друга поверх кирпичной кладки. Афиши сообщали, где в городе проходят вечера фламенко, танго, румбы и сальсы. Казалось, что в Гранаде каждая телефонная будка, каждый фонарный столб и автобусная остановка использовались именно для этих целей: сообщить прохожим о приближающемся espectáculos[9], и частенько одна афиша заклеивалась другой еще задолго до того, как проходило первое представление. Это выглядело как хаотичный коллаж, но именно он и отражал дух этого города, который просто не мог дышать без танца и музыки.

Внутри Ла Сапата царило такое же обветшание, как и снаружи. Не было в нем ни капли шарма. Здесь — место для тренировок и репетиций, а не для представлений.

В коридор выходило четыре двери. Две были распахнуты, две — закрыты. Из-за одной из закрытых дверей доносился оглушительный топот ног. Даже стадо быков, пронесшееся по улице, не вызвало бы подобного шума. Внезапно топот стих, за ним последовал звук ритмичных хлопков, больше похожий на стук дождевых капель во время грозы.

Мимо подруг торопливо прошла какая-то женщина и скрылась в темном коридоре, «цок-цок» — процокали по каменному полу железные набойки на каблуках и носках туфель, из резко распахнутой двери грянула музыка.

Соня и Мэгги стояли и читали объявления в рамочках, сообщающие о представлениях, которые давались десятилетия назад. Они колебались: что делать дальше? Наконец Мэгги решила обратиться к худой как жердь усталой женщине лет пятидесяти, которая, видимо, управляла этим местом из темного уютного местечка в вестибюле.

— Сальса? — с надеждой спросила Мэгги.

Небрежно кивнув головой, женщина удостоила их вниманием.

— Felipe у Corazón — allí[10], — ответила она, решительно указав на одну из открытых дверей.

Они оказались первыми в этом помещении. Подруги поставили сумки в угол и переобулись.

— Интересно, сколько будет желающих? — размышляла Мэгги, застегивая пряжки. Это был риторический вопрос.

Одну стену комнаты занимало огромное зеркало, а вдоль другой стены шел деревянный брус. Комната была совершенно пустой, с высокими окнами, выходившими на узкую улочку. Даже если бы стекла были не такими грязными, в комнату пробивалось бы ненамного больше солнечного света. Темный деревянный пол, за многие годы ставший гладким, резко пах полиролью.

Соне нравился слегка отдающий плесенью запах старины, который исходил от стен этой комнаты, нравилось, что между досками залегли пыль, грязь и воск. Она заметила между секциями старинных батарей пушок, а с потолка спускались трепещущие серебряные паутинки. Каждый слой пыли хранил целое десятилетие истории этого здания.

В танцзал пришли еще человек шесть — группа студентов из Норвегии (в основном девушки), все изучали в университете испанский, а потом вошли еще несколько молодых мужчин лет двадцати, по виду местные.

— Это, должно быть, так называемые «профессиональные партнеры», — прошептала Мэгги Соне на ухо. — В буклете говорится, что их нанимают, чтобы у всех была пара.

Наконец появились учителя. У Фелипе и Корасон были волосы цвета воронова крыла, стройные как тростинки фигуры, но морщинистая обветренная кожа тут же выдавала их истинный возраст. Обоим было далеко за шестьдесят. Скуластое лицо Корасон пересекали глубокие морщины, но они свидетельствовали не о возрасте, а о чрезмерной эмоциональности и открытом проявлении чувств. Смеялась ли она, улыбалась или гримасничала — ее эмоции тут же отражались на лице. Оба учителя были в черном, что еще больше подчеркивало стройность их фигур на фоне белых стен.

Все двенадцать пришедших выстроились перед учителями.

— Hola![11] — дружно поприветствовали их Фелипе и Корасон, широко улыбаясь группе, которая стояла перед ними в ожидании.

— Hola! — хором ответила группа, будто вышколенные первоклашки.

Фелипе принес проигрыватель компакт-дисков, который поставил прямо на пол. Нажал кнопку «пуск», и комната сразу преобразилась. Воздух пронзил звук трубы. Класс тут же повторил за Корасон движения. Несколько минут ученики разминались, вертели запястьями и лодыжками, раскачивались с пятки на носок, вытягивали шеи и разминали плечи, вращали бедрами. Но все это время они не отрывали глаз от своих учителей, дивясь их изящным фигурам.

Несмотря на то что Фелипе и Корасон выросли на традициях фламенко, они держали нос по ветру: кубинская сальса была сейчас более востребована, она привлекала больше учеников, чем напряженный драматизм фламенко. В этом возрасте некоторые их коллеги до сих пор выступали, но Фелипе и Корасон прекрасно понимали, что собственными танцами на жизнь не заработаешь. Их план сработал — они постигли секреты сальсы и создали новое танцевальное направление, которое привлекало на их занятия не только иностранцев, но и жителей Гранады. Горожанам нравилась сальса: более поверхностная и менее эмоциональная, чем фламенко, — как легкий сухой херес в сравнении с крепким красным вином.

Уже много лет не иссякал поток желающих научиться танцевать сальсу, поэтому Фелипе и Корасон, старые профессионалы, без труда стали в ней настоящими экспертами. Покажите этой паре несколько па — и они станцуют вам любой танец. Совсем как музыканты с абсолютным слухом, которые могут прослушать сложный мотив и тут же наиграть его, ни разу не сфальшивив, а потом повторить еще раз с различными вариациями и преобразованиями. Так же и Фелипе с Корасон. Сегодня они увидели несколько движений, а уже завтра танец отточен до автоматизма, хотя они всего лишь раз наблюдали за исполнением.

Началось обучение сальсе. Большей частью говорила Корасон. Она перекрикивала музыку, даже резкий звук джазовой трубы, который прорывался сквозь мелодию сальсы.

— Y un, dos, tres! Y un, dos, tres! И! — Хлоп! Хлоп! Хлоп! — И! — Хлоп! Хлоп! Хлоп! — И…

И так далее. Раз за разом, раз за разом, пока этот ритм не стал преследовать их, не пронзил их мозг. Каждый поворот, который разучили ученики, приветствовался с огромным энтузиазмом, встречал одобрение.

— Eso es! Правильно!

Когда приходило время разучивать новые движения, Фелипе восклицал: «Хорошо!» и начиналась демонстрация новых поворотов.

— Estupendo![12] — восклицали учителя, не боясь переборщить с похвалой.

Осваивая новые движения, женщины переходили от одного партнера к другому, поэтому к концу первой половины занятия каждая из учениц успела потанцевать в паре со всеми наемными танцорами. И пусть никто из них не умел говорить по-английски, все эти молодые мужчины прекрасно владели языком танца.

— Мне нравится, — призналась Мэгги, проходя мимо Сони.

Соня подумала, что в танце Мэгги нашла себя. Подруге явно нравилось лавировать между мужчинами, обвивать руками их шеи, четко следуя наставлениям. Одного резкого движения мужской руки было достаточно, чтобы она поняла, когда следует кружиться. Она без колебаний отвечала на посыл. Соня наблюдала, как ее подруга, демонстрировавшая сложную последовательность шагов, увлеклась танцем, в котором доминирующую роль играл мужчина. Отважная воинствующая феминистка, казалось, получала удовольствие от того, что ею управляет мужчина.

Мэгги удостоилась персональной похвалы, и на ее лице появилось знакомое Соне со школьных лет выражение — немного удивленное, с сияющей от удовольствия улыбкой.

Решили сделать небольшой перерыв. Принесли большие кувшины с ледяной водой и пластиковые стаканчики. В комнате стало невыносимо душно, все с жадностью пили воду, пытаясь завязать вежливые беседы с представителями разных национальностей.

Утолив жажду, подруги-англичанки вышли в уборную. Соня заметила огромное количество надписей, а точнее, инициалов, вырезанных на старом дереве. Некоторые зарубки почти стерлись за минувшие годы, некоторые были совсем свежими, цвета обнаженной плоти. Одни особо витиеватые инициалы напомнили ей о резьбе в церквях — целое произведение искусства. Должно быть, любовь заставила сделать подобные глубокие отметины в этих крепких дверях. Кем бы ни был вырезавший их человек, с его стороны это было не проявлением сиюминутной страсти, а признанием в настоящей преданности. НМ — тяжелые двери не смогут избавиться от этого проявления любви, пока их не снимут с петель и не пустят на дрова.

Неспешно выйдя в коридор, они остановились за дверью танцкласса возле развешанных на стенах афиш в рамках. На одной из них они увидели Фелипе и Корасон. Судя по всему, афиша была 1975 года и приглашала посетить представление фламенко.

— Смотри, Мэгги, это наши учителя!

— Господи, верно! Что делает с нами время!

— Не настолько они и изменились, — встала на их защиту Соня. — Такие же стройные.

— Но эти морщины у глаз… Тогда у нее их не было, разве нет? — заметила Мэгги. — Как думаешь, покажут они нам что-то из фламенко? Научат правильно топать? Научат щелкать кастаньетами?

Ответа Мэгги дожидаться не стала. Она уже была в танцклассе, пытаясь жестами объяснить учителям, чего от них хочет.

Соня наблюдала за подругой, стоя в дверях.

Наконец Фелипе подобрал нужные слова:

— Фламенко нельзя научить, — гортанным голосом ответил он. — Этот танец живет в крови, в цыганской крови. Но можно попробовать, если хотите. Я покажу вам несколько движений в конце урока.

В ответе был вызов.

Весь следующий час они повторяли движения, разученные в течение первой половины занятия, а за пятнадцать минут до конца урока Фелипе хлопнул в ладоши.

— А сейчас, — возвестил он, — фламенко!

Он с важным видом подошел к проигрывателю, быстро пробежал руками по дискам и осторожно достал нужный. Тем временем Корасон переобулась в углу, надела туфли с тяжелыми каблуками и железными набойками на носках.

Класс посторонился в молчаливом ожидании. Они услышали звук хлопков в ладоши и барабанную дробь. Мелодия была мрачной, совсем не похожей на беззаботный ритм сальсы.

Корасон уверенно встала перед учениками. Казалось, она больше не замечает их присутствия. Когда раздался звук гитары, она подняла одну руку, потом другую, растопырив веером согнутые пальцы, похожие на лепестки ромашки. Больше пяти минут она топала ногами, выделывая сложные па с пятки на носок, с пятки на носок, убыстряя и убыстряя ритм до оглушительной вибрации, а потом остановилась как вкопанная, решительно топнув — «бух!» — своими тяжелыми туфлями по твердому полу. Это был не просто танец, а виртуозная демонстрация силы и захватывающей удали, еще более удивительной, если принять во внимание возраст танцовщицы.

Как только она замерла, из колонок донесся протяжный скорбный звук, окутав суеверным страхом всех присутствующих в комнате. Это был надсадный мужской голос, который, казалось, выражал ту же муку, что отразилась на лице Корасон, когда та танцевала.

Не успела Корасон закончить свою партию, как вступил Фелипе. Несколько секунд он повторял движения жены, еще раз доказав аудитории, что этот танец — не простая импровизация, а хорошо отрепетированная постановка. Фелипе вышел в центр — узкие бедра, стройная спина изогнута буквой S. Фелипе тут же принял эффектную позу и стал вращаться, отбивая серию тяжелых шагов. Стук металла по дереву отражался от зеркальных стен. Его движения были даже более чувственными, чем у Корасон, и явно более кокетливыми. Казалось, он флиртует с классом, его руки гуляли по телу вверх-вниз, он из стороны в сторону вращал бедрами. Соня остолбенела.

Будто соревнуясь с Корасон, он продемонстрировал еще более сложную последовательность шагов, каждый раз каким-то чудом возвращаясь на одно и то же место; топот шагов заглушал музыку. Страсть танца была непередаваема, казалось, она шла из ниоткуда.

Фелипе замер — глаза подняты к потолку, одна рука за спиной, другая лежит на груди — истинная поза надменности. Откуда-то сзади кто-то тихо произнес: «Оле!» Оказалось, что это была Корасон, даже ее тронул танец мужа, его полное погружение во фламенко. Повисла тишина.

Спустя пару мгновений Мэгги прервала молчание восторженными аплодисментами. Остальные ученики хлопали с меньшим энтузиазмом.

Фелипе улыбнулся, с лица исчезла надменность. Корасон вышла вперед и спросила, сверкнув пожелтевшими зубами:

— Фламенко? Завтра? Хотите?

Некоторые студентки-норвежки, немного обескураженные таким откровенным проявлением чувств, стали перешептываться; платные партнеры принялись поглядывать на часы: скоро ли закончится оплаченное время? Перерабатывать они не собирались.

— Да, — ответила Мэгги. — Я хочу.

Соне стало неловко. Фламенко настолько отличался от сальсы, от того, что она видела за последние двенадцать часов! Это не просто танец, это состояние души. Сальса — беззаботный способ выразить эмоции, к тому же они ведь приехали учиться именно сальсе.

В комнате остались они одни — все уже ушли. Соне необходимо было выйти на свежий воздух.

— Adiós[13], — сказала Корасон, поднимая с пола сумку. — Hasta luego[14].

Был час пополудни. Танцевальную студию окружали отнюдь не шикарные здания, и переулок, где Соня и Мэгги оказались в разгар рабочего дня, мог похвастаться лишь станциями техобслуживания и киосками «Ремонт ключей». Когда они достигли конца тенистого переулка и свернули на главную дорогу, обстановка в корне изменилась: подруги были ослеплены ярким солнечным светом и оглушены безумной какофонией полуденного движения на дорогах, которое практически застопорилось.

Кафе и бары сейчас были переполнены строителями, студентами — людьми, живущими довольно далеко в пригороде и не имеющими возможности отправиться домой на обед. Остальные заведения — зеленные лавки, книжные магазины и множество парикмахерских салонов — снова были наглухо закрыты. А ведь прошло лишь несколько часов с тех пор, как Соня и Мэгги проходили мимо этих магазинов, и они только-только открывались. Их металлические ставни не поднимутся до начала пятого.

— Давай заглянем сюда, — предложила Мэгги, когда они миновали второй по счету бар.

В «Ла Кастилье» была длинная стойка из нержавеющей стали и несколько столиков вдоль стен, однако все, кроме одного, были заняты. Две подружки-англичанки решительно вошли внутрь.

Тут стоял насыщенный смешанный аромат, характерный для испанских кафе: запах пива, ветчины, затхлых пепельниц, кисловатый запах козьего сыра, легкий — анчоусов и перебивающий все сильный аромат свежей кофейной гущи. Несколько разнорабочих в одинаковых синих комбинезонах сидели в ряд за стойкой бара, безучастные ко всему, кроме стоявших перед ними тарелок. Они пришли сюда утолить голод. Почти одновременно они отложили вилки, неловкие руки потянулись к карманам за крепкими сигаретами. Когда рабочие закурили, вверх поднялось похожее на гриб облако дыма. Спустя несколько минут владелец бара приготовил всем черный кофе. По всей видимости, этот ритуал повторялся ежедневно.

Лишь теперь хозяин обратил внимание на новых посетителей.

— Сеньоры, — произнес он, приблизившись к их столику.

Изучив меню, написанное на доске за стойкой бара, они заказали огромные хрустящие бутерброды с сардинами. Соня наблюдала за тем, как хозяин бара готовит их заказ. Одной рукой он ловко орудовал ножом, в другой держал сигарету. Движения его были похожи на движения фокусника: она изумилась, когда он подцепил давленые помидоры из тарелки, шлепнул их на куски хлеба, выловил сардины из огромной бадьи, одновременно потягивая свою длинную кубинскую сигарету «корона». Если сам процесс готовки выглядел, мягко говоря, необычно, то конечный результат отнюдь не разочаровал.

— Что скажешь о занятии? — спросила Соня с набитым ртом.

— Чудесные учителя, — ответила Мэгги. — Они мне понравились.

— В них столько жизни, согласна? — добавила Соня.

Ей пришлось повысить голос, потому что из игрального автомата рядом с их столиком посыпались монеты. Едва войдя в бар, они услышали непрерывную трель «однорукого бандита», и сейчас один из посетителей кафе радостно зачерпывал полные горсти монет и прятал их в карман. Он ушел, весело насвистывая.

Обе подруги жадно ели. Они наблюдали, как рабочие вышли из бара, оставив за собой облако дыма и десяток крошечных мятых салфеток, похожих на снежинки, небрежно разбросанные на полу.

— Как думаешь, что бы сказал об этом Джеймс? — спросила Мэгги.

— Джеймс? Об этом кафе? — уточнила Соня. — Слишком грязно. Слишком приземленно.

— Я имела в виду танцы, — отозвалась Мэгги.

— Ты и сама знаешь ответ. Все это — потворство собственным желаниям. Сплошная ерунда, — ответила Соня.

— Не знаю, как ты его терпишь!

Мэгги никогда ничего не спускала Джеймсу. Ее открытая неприязнь к нему едва не заставила Соню встать на его защиту, но сегодня ей совсем не хотелось вспоминать мужа, и она быстро сменила тему разговора.

— С другой стороны, мой отец когда-то любил танцевать. Я узнала об этом всего несколько недель назад.

— Правда? Я не помню, чтобы он танцевал, когда мы были детьми.

— Он к тому моменту уже давно бросил — из-за маминой болезни.

— А, ну да, — слегка смутилась Мэгги. — Я совсем забыла.

— Во время нашей последней встречи, — продолжала Соня, — он пришел в такой восторг от моих занятий сальсой, что его энтузиазм почти компенсировал цинизм Джеймса.

Обычно Соня наведывалась к своему пожилому отцу, когда Джеймс играл в гольф. Принимая во внимание то, что эти двое мужчин с трудом находили общие темы для разговоров, для Сони это была отличная возможность повидаться с отцом. В отличие от родителей Джеймса, визиты к которым предусматривали трехчасовую поездку из Лондона, надевание высоких зеленых сапог, изредка вечерних платьев и обязательную ночевку, отец Сони жил недалеко — в пригороде Кройдоне, всего в получасе езды.

Постоянно испытывая чувство вины, она звонила в дверь его квартиры, нажимая на одну из двадцати кнопок безликого дома с девяносто пятью квартирами. С каждым визитом, казалось, проходило все больше и больше времени, прежде чем раздастся зуммер и откроется входная дверь, через которую посетители входили в бледно-зеленый голый общий коридор. Потом следовал подъем на пропахший хлоркой третий этаж — к тому моменту Джек Хайнс уже стоял в проеме дверей, готовый радушно встретить свою единственную дочь.

Соня вспомнила свой последний визит, вспомнила, как круглое лицо семидесятивосьмилетнего старика расплылось в улыбке, когда дочь появилась на пороге. Она обняла его тучное тело и осторожно поцеловала в покрытую пигментными пятнами макушку, чтобы не потревожить оставшиеся пряди седых волос, которые он аккуратно зачесывал назад.

— Соня! — тепло приветствовал он ее. — Как хорошо, что ты приехала.

— Привет, папа. — Она еще крепче обняла отца.

На низком столике в гостиной уже стояли поднос с чашками и блюдцами, кувшин с молоком и маленькая тарелка с печеньем к чаю. Джек настоял, чтобы Соня присела за стол, а сам сходил на кухню и принес чайник для заварки, который громко позвякивал, пока он его нес и ставил на поднос. Из горлышка на ковер пролилась коричневатая жидкость, но Соня знала, что лучше помощь не предлагать. Она старалась не задеть чувство собственного достоинства старика.

Когда отец взял ситечко и горячая коричневая жидкость полилась в чашку, Соня начала обычные расспросы.

— Ну и как…

Ее оборвал на полуслове звук поезда, промчавшегося мимо, всего в нескольких метрах от задней стены здания — этого оказалось достаточно, чтобы от вибрации горшок с маленьким кактусом, стоявший на подоконнике, упал на пол.

— Какая досада! — вздохнул старик, вскакивая. — Я уверен, что эти поезда стали ходить гораздо чаще, понимаешь?

Когда были принесены щетка с совком и рассыпавшийся гравий, сухая земля и непосредственно колючий кактус были терпеливо собраны и водружены назад в пластмассовый горшок, беседа возобновилась. Разговор шел по накатанной колее: чем Джек занимался в последние пару недель, что сказал доктор о его артрите, сколько ждать, пока заменят тазобедренный сустав, как он сходил в Хэмптон-Корт[15] во время недавней прогулки с другими пенсионерами, которые пришли в центр помощи инвалидам и пожилым людям. Он рассказал, что был на похоронах одного старого армейского приятеля. Последнее, казалось, стало главным событием месяца, похороны вносили разнообразие в монотонную жизнь сельских клубов, предоставляя прекрасную возможность встретиться тем, кто еще жив, и часами вспоминать о былом, прихлебывая первосортный чай.

Соня, не сводя с отца глаз, внимательно слушала его веселые истории. Сидя в автоматически регулируемом кресле — подарке от них с Джеймсом на семидесятипятилетие, — он выглядел довольным, но каким-то чужим в этом интерьере, таком же безликом, как и зал ожидания на вокзале. Все казалось временным, за исключением нелепой мебели эпохи короля Эдуарда, с которой он наотрез отказался расставаться, когда переезжал из старого дома. Эти массивные громадины темного красного дерева являлись ниточкой, связывающей его с тем местом, где он жил с Сониной матерью. И несмотря на то что мебель была абсолютно непрактичной — сервант занял всю гостиную, а комод был настолько широким, что закрывал половину окна в его и без того темной спальне, — он с ней не расставался, как и с целым садом паучников, загромоздивших комнаты своими пыльными листьями.

Когда отец рассказал все новости о своей жизни за последние несколько недель, настал Сонин черед. Для нее это всегда было непростой задачей. Интриги в рекламном бизнесе были темным лесом для человека, который всю жизнь проработал учителем, поэтому она старалась сводить к минимуму разговоры о работе, пытаясь представить все так, словно она просто сочиняет рекламные ролики, — это непосвященному человеку понять было проще. Ее общественная жизнь являлась для отца такой же загадкой. В свой последний визит, однако, она рассказала ему о том, что начала посещать уроки танцев. Энтузиазм отца Соню удивил.

— А какими именно танцами ты занялась? Кто преподаватели? Какие туфли ты надеваешь? — засыпал он дочь вопросами.

Соня подивилась тому, как много знает ее отец о танцах.

— Мы с твоей мамой в молодые годы много танцевали, когда встречались и когда поженились, — сказал он. — В пятидесятых все танцевали! Казалось, мы все праздновали окончание войны.

— И часто вы танцевали?

— Дважды в неделю как пить дать! По субботам — всегда и частенько по воскресеньям и понедельникам.

Он улыбнулся дочери. Джек любил, когда она приезжала, он понимал, как, должно быть, непросто ей выкроить время в своем плотном графике на эти визиты. Тем не менее он всегда избегал разговоров о прошлом. Думая, что детям неинтересно слушать воспоминания родителях о былых деньках, Джек старался обходить подобные темы.

— Но говорят, что самое ценное в жизни — свобода, согласна? — улыбнулся он, надеясь на то, что, имея прекрасный дом и дорогую машину, его дочь не забыла об этом.

Соня согласно кивнула.

— Просто не могу поверить, что никогда не слышала об этом.

— Мы перестали танцевать вскоре после твоего рождения.

Хотя мама умерла, когда Соне исполнилось шестнадцать, было странно, что она никогда не знала об этой стороне родительской жизни. Как и большинство детей, она не слишком-то интересовалась тем, чем отец с матерью занимались до ее рождения.

— Неужели ты не помнишь, как сама в детстве занималась танцами? — спросил он. — Ты ходила на занятия каждую субботу. Смотри!

Джек порылся в комоде и отыскал несколько фотографий. Сверху лежал снимок Сони, бледной и самоуверенной девочки в белой балетной пачке, стоящей у камина в доме, где она родилась. Соню больше заинтересовали другие, на которых были запечатлены ее родители во время различных танцевальных праздников. На одной фотографии они вместе: ее отец — нельзя сказать, что он очень изменился с тех пор, однако волос на голове у него было побольше, — и мама, стройная, грациозная, черные волосы собраны в тугой пучок. В руках они держали кубок, а на обороте снимка карандашом была сделана надпись: «1953. Танго. Первое место». Было еще несколько фотографий, в основном с соревнований.

Соня в обеих руках держала по фотографии.

— Это на самом деле мама?

Она запомнила ее хрупкой полупарализованной седовласой женщиной. На снимке она была живой, сильной, и, что больше всего поразило Соню, мама стояла. Было непросто пересмотреть свое созданное за многие годы представление о матери.

— Мы все тогда были отличными танцорами, — заверил Джек дочь. — Нас учили правильно двигаться, мы вместе танцевали. Сейчас люди так не танцуют.

Эти снимки настолько растрогали Джека, что он молча смотрел на собственное изображение. Оно всколыхнуло воспоминания о том, как они с Мэри не всегда танцевали согласно правилам. Главное правило танца — ведет партнер, но в их паре не всегда было так. По едва уловимым движениям, были ли это танго, румба или пасадобль, Джек понимал, что Мэри желает, чтобы вела она. Они разработали собственный язык: легко сжимая предплечье Джека, Мэри давала понять, чего хочет. Она полностью контролировала танец. А как же могло быть иначе, ведь она начала танцевать с тех пор, как научилась ходить, и танцевала до тех пор, пока ноги были в силах носить вес ее тела.

Джек обнаружил еще один конверт с фотографиями. На каждой были запечатлены они с женой, застывшие в определенной позе, а на обороте стояли дата и танец, за который они получили приз.

— А что стало со всеми этими красивыми платьями? — не удержалась от вопроса Соня.

— К сожалению, когда Мэри перестала танцевать, она отдала все платья в магазин, торгующий подержанными вещами, — ответил Джек. — Она не могла держать их в шкафу.

Хоть Соня и удивилась, узнав о такой важной странице жизни отца, о которой она даже и подумать не могла, она прекрасно поняла, почему они перестали выступать и почему никогда даже не упоминали об этом. Когда мать забеременела Соней, она заболела рассеянным склерозом и очень скоро оказалась прикованной к инвалидной коляске.

Соня хотела бы еще посидеть с отцом, узнать побольше об этом аспекте жизни родителей, но почувствовала, что и так задала слишком много вопросов. Отец уже спрятал фотографии назад в конверт.

Остался лишь один снимок, который лежал лицом вниз на кофейном столике. Соня подняла его и повернула, прежде чем отдать отцу. На нем была изображена группа детей в шерстяных кофтах домашней вязки. Двое сидели на бочке, двое других стояли, прислонившись к ней. На лицах застыли натянутые улыбки. Несколько столиков на заднем плане наводили на мысль о том, что снимали у кафе, а булыжная мостовая — о том, что кафе расположено где-то на материке.

— Что это за дети? — спросила она.

— Родственники твоей мамы, — ответил отец, не желая развивать эту тему.

Соне уже пора было прощаться. Они с отцом обнялись.

— Пока, дорогая, хорошо, что ты пришла, — улыбнулся он. — Желаю приятно провести время на танцах.

Возвращаясь в тот вечер домой, Соня представляла себе родителей, скользящих в танце по паркету. Возможно, ее сегодняшнее открытие пролило свет на то, почему она не может представить свою жизнь без танцев.

Несколько минут Соня молчала, пережевывая бутерброд в кафе Гранады. На стол возле нее капала томатная паста и сыпались хлебные крошки. Когда она подняла голову, ее внимание привлекла серия дешевых полотен, написанных маслом, на которых были изображены женщины в длинных гофрированных платьях. Они отражали сложившийся образ Испании, эту легенду поддерживал каждый ресторан.

— Ты не шутила, когда просила научить тебя фламенко? — спросила Соня у Мэгги.

— Нет, не шутила.

— А не слишком ли это мудреный танец?

— Я хочу научиться лишь основам, — самоуверенно заявила Мэгги.

— А есть ли в нем что-то второстепенное? — вопросом ответила Соня.

Ей представлялось, что во фламенко нет ничего второстепенного. В этом танце — целая культура, и Соню несколько раздражало то, что Мэгги этого не понимает.

— Почему ты так сердишься? — огрызнулась Мэгги.

— Я вовсе не сержусь, — ответила Соня. — Мне просто кажется, что ты похожа на англичанина, купившего дешевую турпутевку, который просит научить его, как стать тореадором. Подобное кажется просто невероятным.

— Ладно. Если ты не хочешь учиться фламенко, меня это не остановит, понятно?

Подруги нечасто ссорились, а когда такое случалось, они обе очень удивлялись. Соня даже себе не могла объяснить, почему ее так раздражает отношение Мэгги к фламенко, желание подруги нахвататься верхов этой культуры, но чувствовала, что своим поведением Мэгги выказывает неуважение к танцу.

Они молча доедали бутерброды, пока наконец Мэгги не заговорила первой.

— Кофе? — предложила она, желая разрядить атмосферу.

— Con leche[16], — улыбнулась Соня. Они не могли долго дуться друг на друга.

Когда полуденное солнце поблекло до желтовато-коричневого зарева, Соня с Мэгги вернулись в гостиницу. Улицы были совершенно пустынны: ни машин, ни пешеходов, магазины наглухо закрыты. Они тоже последовали испанскому распорядку и решили поспать пару часов — полуденная сиеста. Минувшей ночью Соня почти не спала и сейчас чувствовала себя полностью вымотанной.

Хотя занавески едва защищали комнату от солнца, ничто не могло помешать Соне забыться крепким сном. Обычно звука машинного клаксона или воя полицейской сирены, хлопанья дверей в коридоре было достаточно, чтобы она проснулась, но сейчас она несколько часов находилась в состоянии блаженного забытья.

Когда подруги проснулись, уже темнело, в комнату не проникал свет. Основной недостаток сиесты заключается в том, что приходится выбираться из постели, когда закат говорит уму и телу, что сейчас как раз время ложиться спать.

Теперь тяжело было растормошить Соню, а Мэгги решительно спрыгнула с кровати.

— Соня, вставай, пора идти!

— Идти? Куда?

Полусонная, с отекшими глазами, сбитая с толку, она не сразу поняла, где находится.

— А разве мы не за этим приехали? Разве не потанцевать?

— Потанцевать? Да-а-а…

У Сони от недосыпания все тело было ватным. Голова раскалывалась. Она слышала, как плещется в душе Мэгги, как та поет, насвистывает, что-то мурлычет, ее жизнерадостность ощущалась даже за стенами ванной. Соня сегодня была не в состоянии танцевать.

В комнату вернулась Мэгги — на голове полотенце, закрученное в высокий тюрбан, второе полотенце она обернула вокруг груди, и на его белоснежном фоне резко выделялись смуглая голая шея и плечи. Соня наблюдала за подругой. Было нечто волшебное, даже величественное в этой женщине. Мэгги продолжала что-то мурлыкать себе под нос, когда надевала джинсы и белую шелковую блузку, затягивала широкий кожаный пояс. После горячего душа и нескольких часов, проведенных на солнце, ее лицо раскраснелось. Она казалась погруженной в собственные мысли, как будто напрочь забыла о Сонином присутствии.

— Мэгги?

Подруга обернулась и присела на край кровати, поигрывая парой серег-колец.

— Что? — ответила она, склонив голову набок.

— Ты не обидишься, если я сегодня останусь в номере?

— Разумеется, обижусь. И не стыдно тебе?! Мы приехали сюда танцевать…

— Я знаю. Я просто совершенно разбита. Обещаю, я пойду с тобой завтра.

Мэгги продолжала собираться: облилась духами, подвела черным глаза, подчеркнула свои и без того длинные ресницы тушью.

— Ты уверена, что с тобой ничего не случится, если ты пойдешь одна? — забеспокоилась Соня.

— А что со мной может случиться? — засмеялась Мэгги. — Я здесь выше всех на голову. К тому же я всегда смогу убежать.

Соня знала, что Мэгги не шутит, она могла дать отпор любому Она ни на секунду не задумывалась об опасности. Мэгги была самой независимой из Сониных знакомых.

Соня продолжила дремать. В половине десятого Мэгги была готова.

— Я перекушу по дороге. Ты уверена, что не хочешь пойти со мной?

— Нет, честно, не хочу. Я просто хочу поспать. Увидимся утром.

Уже вторую ночь Соня наслаждалась покоем на односпальной кровати. Хотя с улицы проникали звуки, в комнате царила удивительная тишина. Ее нравилось сознание того, что она будет здесь одна, никто не нарушит ее покой.

Эта ночь была так не похожа на те ночи, когда она, уставшая после утомительного рабочего дня, ложилась пораньше спать, а потом лежала, напряженно прислушиваясь и размышляя над тем, когда же домой придет Джеймс. Примерно раз или два в неделю он, пошатываясь, открывал дверь часа в три-четыре ночи, а когда захлопывал ее за собой, от удара дрожали грязные стекла двери. Потом он, спотыкаясь, взбирался по лестнице, падал, полностью одетый, на кровать, изо рта омерзительно воняло его вечерними возлияниями. То, что иногда происходило между ними, — быстрое, грубое, легко забываемое, — когда он пребывал в самом ненавистном для нее состоянии, трудно было назвать сексом. Из-за кислого запаха перегара ее тошнило от отвращения. Именно это зловоние отталкивало ее больше всего, и ей претила сама мысль о том, что это тучное рыхлое тело лежит в темноте рядом с ней, нарушая ночную тишину своим храпом. Наутро после подобных ночей от вчерашнего опьянения не оставалось и следа. Джеймс просыпался в шесть утра, не страдая похмельем, принимал душ, надевал деловой костюм и уходил на работу так же пунктуально, как и в любой другой день. Создавалось впечатление, что он даже не помнил, что вчера произошло нечто неординарное. И окружающие об этом даже не догадывались. Соня и Джеймс казались идеальной супружеской парой, как с картинки. Такую легенду они создавали для окружающих.

Сейчас, лежа в полутьме, она ощущала, как засосало под ложечкой от этих воспоминаний. Она перевернулась на бок и почувствовала, что подушка промокла от слез. Эта ночь обещала быть спокойной, Соня должна была хорошенько выспаться. Она не собиралась провести ночь, мучаясь от неприятных воспоминаний. Наконец она забылась беспокойным сном, а когда просыпалась, видела, что кровать Мэгги все еще пуста.

В три часа ночи она услышала скрежет ключа в замочной скважине.

— Не спишь? — прошептала Мэгги.

— Не сплю, — пробормотала Соня. Даже если бы она и спала, все равно бы проснулась, когда Мэгги ввалилась в комнату.

— Я провела фантастическую ночь, — восторженно заявила Мэгги, включая верхний свет и не обращая внимания на настроение подруги.

— Рада за тебя, — ответила Соня с плохо скрытым раздражением.

— Не будь букой. Тебе следовало пойти со мной!

— Знаю, знаю. Не могу понять, почему я отказалась, все равно не уснула.

— Ты просто побоялась расслабиться, — сказала Мэгги, срывая с головы ленту, которая держала ее волосы, и, как будто показывая то, что она имела в виду, потрясла своими густыми волнистыми локонами, которые рассыпались по плечам.

— Мы тут ненадолго, поэтому тебе нужно выходить в свет. Черт, почему ты не пошла?

— Есть тысячи причин для этого. Начнем с того, что я не слишком-то хорошо танцую.

— Полная чушь! — отрезала Мэгги. — Даже если и так, скоро обязательно научишься.

На этой оптимистической ноте она погасила свет и, уже обнаженная, упала на кровать.

Несмотря на беспокойный сон, утром Соня встала рано. От затхлого воздуха болела голова, Соне захотелось поскорее выйти на воздух. К тому же она проголодалась.

Занятия в танцклассе должны были начаться во второй половине дня, и, зная, что в ближайшее время Мэгги и пушкой не разбудишь, Соня потихоньку оделась и вышла из номера, оставив подруге записку.

Выйдя из гостиницы, она повернула направо и побрела по главной улице, которая тянулась через весь центр города. Вскоре Соня поняла, что в Гранаде решительно нельзя заблудиться — настолько незамысловатой была топография этого городка. Далеко на юге возвышалась горная гряда, на востоке улицы вели к Альгамбре, на западе дороги спускались вниз, в долину. Даже если она терялась в лабиринте узких улочек, которые вились вокруг собора, либо склон, либо мелькнувшие горы, либо вид этого величественного здания тут же подсказывали ей, куда повернуть. От бесцельной прогулки веяло настоящей свободой. Она могла затеряться на этих улочках, но ни секунды не бояться, что не найдет дорогу.

С каждым новым поворотом Соня оказывалась на новой площади. На многих стояли большие декоративные фонтаны, и на всех без исключения площадях находились кафе с несколькими посетителями. На одной площади под сенью деревьев располагались четыре магазина, в каждом из которых продавался почти идентичный ассортимент сувениров: веера, куклы в костюмах для фламенко и пепельницы, украшенные быками. На другой — больше десятка стоек-каруселей с открытками. Казалось, на них можно найти миллионы открыток для туристов с видами Испании. Соня быстро сделала свой выбор — типичный снимок танцовщицы фламенко.

После часовой прогулки по улицам Гранады прошла головная боль. Соня стояла на площади Биб-Рамбла, а цветочный рынок расписал яркими красками этот довольно безликий февральский день. Была половина десятого утра, и, хотя по непонятной причине площадь была пустынна и тиха, уже появились редкие прохожие. Соня прошла мимо двух скандинавов с огромными рюкзаками, слегка продрогших и смешных в своих нелепых, не по погоде, шортах, миновала группу студентов с западного побережья, которых вел на экскурсию американец, чей голос заполнил собой тишину площади. На Биб-Рамбла располагалось несколько кафе на выбор, но одно приглянулось ей больше всего. На столы кафе упали первые солнечные лучи, пробившиеся сквозь крыши домов, а прямо на улице стояла бочка с геранями, которые выжили прохладной зимой.

Она решительно направилась к самому солнечному столику и села. Быстро написала несколько слов на открытке для отца и стала изучать путеводитель. Создавалось впечатление, что в этом городе были и другие красоты, помимо Альгамбры и ее садов.

Казалось, не прошло и минуты, как пожилой хозяин кафе принял ее заказ, а на столе уже появился ароматный кофе с молоком. Поставив чашку на стол, он заглянул ей через плечо. Путеводитель был открыт на странице, посвященной Федерико Гарсиа Лорке, «величайшему испанскому поэту», как там было сказано. Соня в этот момент читала о том, как его арестовали в Гранаде в самом начале гражданской войны в Испании.

— Знаете, он останавливался неподалеку отсюда.

Слова хозяина прервали размышления Сони, она оторвала глаза от путеводителя. Женщину удивило не только то, что он подсмотрел, что она читает, но и необычайно серьезное выражение его красивого морщинистого лица.

— Лорка?

— Да, он и его друзья раньше встречались неподалеку отсюда.

Как-то в Национальном театре Соня смотрела трагедию «Иерма». Как ни странно, они пошли туда вместе с Мэгги, потому что у Джеймса в последнюю минуту наметился деловой ужин. Она вспомнила, каков был вердикт подруги: «Мрачно и наводит тоску».

Соня поинтересовалась у официанта, встречался ли он лично с Лоркой, и тот ответил, что видел его всего пару раз.

— Многие считают, что вместе с Лоркой погибла и часть города, — добавил он.

Такое заявление было одновременно и убедительным, и интригующим.

Сонины знания о гражданской войне в Испании ограничивались смутными воспоминаниями о паре книг Эрнеста Хемингуэя и Лори Ли[17], она знала, что оба писателя принимали в ней участие, но ничего больше. Соне стало еще любопытнее, особенно потому, что старик явно воспринял исчезновение Лорки как личную трагедию.

— Что именно вы имеете в виду? — спросила она, понимая, что от нее ждут ответной реплики.

— Когда люди поняли, что произошло с Лоркой, — его убили выстрелом в спину, — либерально настроенным испанцам стало ясно, что все они находятся в опасности, что война в Гранаде проиграна.

— Прошу прощения, но я мало знаю о вашей гражданской войне.

— И неудивительно. Многие в этой стране мало о ней знают. Кто-то забыл, кто-то вообще ничего не знал — так был воспитан.

Соня видела, что старик не одобряет подобного положения вещей.

— А почему так произошло?

Хозяин кафе, невысокий, как и многие испанцы его возраста, наклонился к ней и взялся за спинку свободного стула, стоящего у Сониного стола. Его темные глаза так пристально смотрели на красную скатерть, что создавалось впечатление, что он изучает каждую ниточку, каждый узелок. Прошло несколько минут; Соня подумала: он забыл, что она задала вопрос? Хотя в его черных волосах едва просвечивалась седина, Соня видела, что кожа на его точеном лице и руках сморщилась, как осенний лист. Она решила, что ему далеко за восемьдесят. Женщина также заметила, что пальцы его левой руки изуродованы, — артрит, предположила она. Ее отец тоже нередко пребывал в похожей задумчивости, поэтому она привыкла к таким минутам молчания.

— Знаете, — наконец заговорил он, — не думаю, что могу ответить на ваш вопрос.

— Не страшно, — заверила она, заметив, что его глаза покраснели и наполнились слезами. — Я спросила из простого любопытства.

— Нет, страшно, — разволновался он, глядя ей прямо в лицо.

Внезапно Соня поняла, что неверно истолковала его предыдущий ответ. В его взгляде читалась такая живость разума, что было видно — этот человек находится в ясном уме и твердой памяти.

Он продолжал:

— Страшно, что вся ужасная история забудется, как забыли Лорку и многих других!

Соня откинулась на спинку стула. Ее поразила страсть в голосе этого мужчины. Он говорил о событиях семидесятилетней давности так, как будто это произошло только вчера.

— Я не могу назвать одну конкретную причину, по которой разразилась война. Само начало войны поставило в тупик. Люди не знали, что происходит на самом деле, и уж точно не ведали, чем все обернется или сколько все продлится.

— Но что стало началом войны? И при чем здесь Лорка? Он же был поэтом, а не политиком, верно?

— Я понимаю, что ваш вопрос кажется простым, и я хотел бы дать на него такой же простой и вразумительный ответ, но не могу. Годы, предшествующие гражданской войне, были неспокойными. Нашу страну уже несколько лет лихорадило, сложная политическая обстановка… Многие из нас так ничего и не поняли. Люди голодали, правительство левого крыла, казалось, делало недостаточно для стабилизации положения, поэтому армия решила взять руководство на себя. Вот так вкратце можно описать ситуацию.

— Все ясно как день.

— Уверяю вас, все гораздо сложнее.

Соня потягивала свой кофе. Ее интерес не угасал, а поскольку других посетителей в кафе не наблюдалось, она не смогла удержаться от искушения и попросила старика продолжать.

В кафе появилась группа из двенадцати японских туристов, они ждали, когда у них примут заказ. Старик пошел обслужить их, а Соня наблюдала, как он записывает заказ в блокнот. А это было нелегким делом, если бы не его терпение, — японцы не говорили ни по-испански, ни по-английски. Сам же хозяин говорил по-английски бегло, но с сильным акцентом. И неудивительно теперь, почему меню было иллюстрировано яркими снимками с неаппетитно выглядевшими блюдами и молочными коктейлями с пенкой, — иностранцы могли сделать заказ, просто указав на понравившееся блюдо.

Принеся японцам напитки и выпечку, он подошел к столику Сони со второй чашкой кофе. Она была тронута такой заботой.

В кафе стал стекаться народ, ей пришлось немного подождать, прежде чем старик обратил на нее все внимание.

— La cuenta, por favor[18], — сказала она, используя весь свой словарный запас испанского.

Хозяин кафе покачал головой.

— Вы ничего не должны.

Соня улыбнулась. Это была элементарная вежливость, но она ее растрогала. Она инстинктивно понимала, что он не имеет привычки угощать посетителей кофе.

— Спасибо, — поблагодарила она. — С вами было очень интересно побеседовать. Пойду взгляну на дом, где жил Лорка. Где он находится?

Он кивнул на улицу и сказал, что в конце Соня должна повернуть направо. Не пройдет и десяти минут, как она окажется возле усадьбы Сан Висенте, летней резиденции семьи Лорка на юге города.

— Там очень красиво, — добавил он, — и хранятся некоторые вещи, принадлежавшие поэту и его семье. Хотя там немного прохладно.

— Прохладно?

— Сами увидите.

Больше ничего Соне узнать не удалось, старик был занят, он уже отвернулся от нее, чтобы принять очередной заказ. Она встала, забрала путеводитель, сумочку и карту и стала пробираться через толпу туристов.

Когда она уже вышла на улицу, старик поспешил за ней и схватил за руку. Он хотел ей еще кое-что сказать.

— Вам также стоит побывать на кладбище, — сказал он. — Лорка умер не там, но тысячи других были расстреляны именно на этом холме.

— Тысячи? — переспросила она.

Старик кивнул.

— Да, — задумчиво повторил он. — Несколько тысяч.

Поскольку городок был небольшим, Соне эта цифра показалась внушительной. Вероятно, из-за своего возраста старик кое-что запамятовал, к тому же советовать туристке пойти на городское кладбище — довольно странный поступок. Она вежливо кивнула и улыбнулась. Даже если дом погибшего поэта и будоражил воображение, Соня не имела ни малейшего желания посещать кладбище.

Следуя данным ей указаниям, она пошла по длинной прямой улице под названием Рекохидас на окраину городка. Сейчас магазины были открыты, над тротуарами, по которым под ручку прохаживались, весело болтая, молодые женщины с пустыми хозяйственными сумками на плечах, лилась музыка. Это была улица для молодых модниц — в красивых витринах были выставлены высокие сапоги, украшенные камнями пояса; стильные пиджаки на равнодушных манекенах притягивали этих девушек, как конфеты детей.

Шагая по солнечной стороне улицы, так и кричавшей: «Жизнь прекрасна!», трудно было представить Испанию, которую раздирали междоусобицы, как изобразил ее хозяин кафе. Однако Соня была заинтригована тем, что он рассказал о войне, и озадачена, что так мало осталось тому свидетельств. Она не заметила ни мемориальных досок, ни памятников, которые бы увековечили события тех времен, а окружавшая Соню атмосфера подтверждала, что эти молодые люди не очень-то задумываются о прошлом. Альгамбра — исторический памятник, привлекающий в Гранаду туристов, но такая улица, как Рекохидас, являлась доказательством того, что нынешняя Испания активно развивается, перестраивает здания минувших столетий в сказочные дворцы из стали и стекла. Несколько старых магазинов сохранили свои первозданные, витиевато украшенные фасады, где имя хозяина было выгравировано золотом на черном стекле, но подобное было редкостью, которую сознательно сохранили ради ностальгии; такие магазинчики не являлись частью современной Испании.

В конце улицы, где заканчивался ряд магазинов и как грибы вырастали безликие многоквартирные дома, Соня увидела, что за городом расстилаются зеленые долины Веги — пастбища с буйной растительностью. Сверившись с картой, Соня повернула направо и через ворота вошла в парк. Парк растянулся на несколько гектаров и представлял собой нечто среднее между унылым городским сквером и декоративным садом времен Елизаветы: с посыпанными песком тропинками, вьющимися вдоль геометрически правильных бордюров и низких живых изгородей. Растения недавно полили. Капли свисали, как хрустальные бусины, с бархатных темно-красных лепестков, а влажный воздух был наполнен тяжелым запахом роз и лаванды.

Парк был практически пуст, если не считать пары садовников и двух седовласых мужчин, сидевших на скамейке и опиравшихся на палочки, которые они держали между колен. Они были крайне заняты беседой и даже не подняли глаз, когда Соня прошла мимо, их даже ничуть не побеспокоил звук трубы, пронзивший воздух. Акустика пустого парка лишь усилила игру одинокого трубача, который не разогревался перед выступлением (это было лишено всякого смысла, учитывая количество гуляющих), а просто тренировался на воздухе.

Согласно путеводителю, усадьба Сан Висенте располагалась в самом центре парка, и сейчас сквозь густые заросли деревьев Соня могла разглядеть очертания белого двухэтажного дома. Несколько людей толпились у дома в ожидании, когда откроются двери.

Дом, ассоциировавшийся с таким великим именем, как Федерико Гарсиа Лорка, был скромнее, чем Соня предполагала. В одиннадцать темно-зеленые входные двери распахнулись, посетителей пригласили войти, а нарядно одетая женщина средних лет поприветствовала их по-испански. Соня решила, что вела она себя как настоящая хозяйка — уверенно, однако с благоговением перед домом, за которым присматривала. Ожидалось, что и посетители отнесутся к нему как к святыне.

Сониных знаний испанского было достаточно, чтобы она кое-что поняла из речи женщины перед началом экскурсии: Лорка любил этот дом и провел тут много счастливых летних дней. В доме ничего не трогали, все осталось так, как в тот день, когда он уехал в августе 1936 года искать пристанища у друзей в центре города. После его смерти все члены семьи отправились в изгнание. Посетителей попросили не пользоваться вспышками, у них было полчаса на то, чтобы осмотреть дом.

У Сони сложилось впечатление, что женщина ожидала, что посетители прекрасно знают, кто такой Лорка и что он написал, как экскурсовод в соборе предполагает, что туристам известно, кто такой Иисус Христос.

Сам дом мало что мог прибавить к сказанному. Белые стены, высокие потолки, кафельный пол. Соне он казался таким же бездушным, как и окружающий его парк. Было трудно представить, как вокруг обеденного стола из темного дерева, окруженного тяжелыми стульями с высокими спинками, велись оживленные беседы или как Лорка за этим громоздким столом сочинял стихи. В кабинете были выставлены некоторые из его рукописей: красивый почерк с завитками, на полях — изящные цветные рисунки. На стенах висели интересные портреты и кое-что из набросков Лорки для театральных постановок, но ничто не указывало на то, каким был этот человек. Дом казался скорлупой, пустой оболочкой. Соня была разочарована. Старик из кафе с такой страстью рассказывал о Лорке, однако она была потрясена тем, насколько мало здесь все напоминало атмосферу семейного гнездышка. Дом привел ее в уныние, вероятно потому, что она пришла сюда, узнав об ужасной смерти поэта.

Она остановилась у стойки с фотографиями. Лишь это место проливало хоть какой-то свет на личность Лорки. Здесь можно было увидеть несколько десятков его портретов. Вот он — тот человек, который когда-то наполнял этот дом своим присутствием. Было что-то удивительно живое и современное в его лице, шоколадные глаза пристально смотрели не только на фотографа, но и на любого, кто останавливался у стойки с фотографиями много лет спустя.

У него были волнистые волосы, густые брови, немного неровная кожа и торчащие — вероятно, к его огорчению — уши. Он примерил на себя множество различных образов: на одном снимке он играл роль дядюшки, а племянница, которая была на него похожа, будто его собственная дочь, сидела у него на коленях и училась читать: кряжистым указательным пальцем он водил по странице. На другом он уже был братом, весело позирующим со своими братом и сестрой, — казалось, все едва сдерживают смех. От теплого солнечного дня и от теплоты их отношения друг к другу фотография прямо-таки светилась изнутри. Прочие снимки были семейными, несущими отпечаток давно утраченного уклада, когда дети носили хлопчатобумажные фартуки, младенцы — чепцы, когда женщины надевали расшитые платья, а мужчины восседали в полосатых шезлонгах. Здесь Лорка был показан с легкомысленной стороны: на одном он изображал летчика, стоящего под огромным изображением биплана; на другом его улыбающееся лицо выглядывало в прорезь большой ярмарочной карикатуры, изображавшей пышнотелую женщину. Было в этих фотографиях что-то от детских проказ, но на других — в компании группы интеллигентов или рядом с молодым мужчиной — он казался довольно серьезным.

Чем бы он ни занимался — играл на пианино, выступал с речью, шумно резвился, становился в позу, — Лорка явно был человеком, который любил жизнь, от этих снимков веяло теплом и жизнерадостностью. Они воодушевили Соню намного больше, чем сам дом. На них были запечатлены памятные моменты беззаботной жизни, которую вскоре разрушили. Даже по одной этой причине они притягивали внимание.

Последней в ряду фотографий, которые аккуратно лежали вдоль стойки в деревянных отделениях, была та, на которой Лорку запечатлели у входных дверей этого дома летним солнечным днем, он отбрасывал резкую тень. Интересно: этот снимок был сделан в то лето, когда его арестовали и убили?

Соня двигалась вдоль стойки, доставая по очереди все фотографии.

— Я могу вам чем-то помочь? — спросила девушка у кассы.

Ее немного обескуражило то, как много времени эта посетительница провела у стойки, переминаясь с ноги на ногу. Иногда случалось, что фотографии воровали, но в основном тогда, когда на экскурсию приходили школьники, эта же женщина не вызывала ни тени подозрения. Увидев кипу снимков в Сониных руках, девушка наклонилась к стопке книг.

— Если вы хотите купить все фотографии, — сказала она, — лучше купите эту книгу.

Соня взяла у нее из рук тоненькую книжку и пролистала ее. Все эти и другие снимки были собраны в книге и сопровождались подписями и цитатами. С помощью словаря Соня могла бы их перевести.

Ее взгляд остановился на последнем снимке Лорки, на котором он сидел в белом костюме за столиком в кафе, а рядом с ним — стильно одетая женщина в берете. На столе стоял графин с вином, сквозь густую листву и ветки деревьев проглядывало солнце, за остальными столиками сидели, развалившись на стульях из лозы, другие посетители — люди на отдыхе, мирная Испания.

Под снимком несколько слов: «Lo que más me importa es vivir». Соне не нужен был даже словарь, чтобы понять смысл написанного: «Для меня важнее всего — жить!»

Печальная ирония этих слов невольно поразила Соню. Все эти образы Лорки: в тюрбане, в аэроплане, с друзьями, в кругу семьи — характеризовали его как человека, который страстно любил жизнь. Казалось просто невероятным, что можно было расстрелять такого выдающегося поэта. Простой побеленный дом — воплощение невинности, которая замерла в веках, памятник, который сохранился, в то время как предметы, непосредственно его окружавшие, стерли с лица земли ради новой, будущей Испании. Дом казался пустой могилой.

Она отдала девушке несколько песет и вышла.

Скоро она вернулась в гостиницу. Едва она нажала кнопку вызова лифта, как двери распахнулись и из лифта вышла Мэгги, добрая и веселая после крепкого десятичасового сна.

— Соня, — тут же набросилась она на подругу, — где ты была?

— Просто гуляла, — ответила Соня. — Я оставила тебе записку.

— Да, я читала. Я просто не знала, когда ты вернешься.

— Пойду возьму туфли, — успела сказать Соня, пока двери лифта не закрылись.

В темной кабинке лифта ее начало подташнивать, она поняла, что необходимо что-нибудь съесть. В полумраке она взглянула на собственное отражение на зеркальной стене. По сравнению с сияющим лицом подруги Соня выглядела помятой: впалые щеки и ввалившиеся глаза. Под глазами залегли темные круги, а волосы были блеклыми и грязными. Соня отдавала себе отчет, что ей наплевать, как она выглядит, но все же прекрасно сознавала, что чувствует уколы давней обиды, когда мужчины провожают восхищенным взглядом Мэгги, а она превращается лишь в тень своей подруги. Много лет примеряя на себя роль тени, Соня испытывала до боли знакомое чувство.

Поднявшись в номер, она быстро расчесала волосы, подвела глаза карандашом, мазнула по губам блеском. Когда она спускалась на лифте в холл, ее настроение немного улучшилось — она отметила видимые перемены к лучшему.

Вскоре они уже шагали по улице, подгоняя друг друга, обе с одинаковым нетерпением ожидая урока танцев.

Не прошло и двадцати минут урока, как энтузиазм Сони заметно угас, резкие звуки трубы сальса-бэнда, немного искаженные проигрывателем, стали действовать на нервы. Тело ее было деревянным, как у магазинных манекенов, которых она видела сегодня утром. Стараясь запомнить инструкции, она отсчитывала ритм, как ребенок, повторяя в уме цифры.

Фелипе заметил ее нахмуренные брови и напряженные руки.

— Сеньора, — сделал он замечание, — не так. Пожалуйста. Более расслабленно.

Соня почувствовала, что ее отчитали. В танце нельзя быть напряженной и задумчивой, нужно отдаться чувствам. Она совсем не была уверена, что сегодня у нее получится что-нибудь толковое.

Ровно в пять, когда урок был окончен, она почувствовала несказанное облегчение.

— Я отвратительно танцую, — прошептала она, пытаясь расстегнуть пряжку на туфлях, в конце концов стянула их, не расстегивая, и с раздражением засунула в сумку, которая лежала неподалеку.

— Не говори ерунды, — ответила Мэгги. — Просто у тебя выдался плохой день. Сегодня вечером пойдем вместе на танцы. А как же иначе ты научишься танцевать сальсу? Зачем мы тогда вообще сюда приехали?

— А мы приехали за этим? — угрюмо спросила Соня, когда они вышли из здания. — Я уже и не помню.

— И отпраздновать мой день рождения.

— Мэгги! Прости меня! У тебя же сегодня день рождения! Поздравляю! Господи! Как ужасно, я напрочь забыла, какое сегодня число. Мне очень, очень жаль. — Она бросилась изо всех сил обнимать подругу на залитой солнцем улице.

— Не беспокойся, — улыбнулась Мэгги, — я все понимаю, честно. Ты погружена в раздумья, но лучшая услуга, которую ты можешь себе оказать, — попытаться выбросить все из головы. Расслабься хоть немного.

В другой раз Соня в ответ на замечания Мэгги дала бы волю своему раздражению, но только не сегодня. Сегодня у Мэгги был день рождения.

— Да, возможно, ты права, — согласилась она.

— Значит, сегодня вечером идем танцевать?

— Конечно, пойдем. Ты уже решила, куда именно хочешь пойти?

— Недалеко от танцевальной школы есть одно местечко. Там очень дружелюбная и приятная атмосфера. Тебе понравится.

Незадолго до полуночи Соня, опустив голову, прошла под низкой каменной аркой и спустилась по узкой лесенке в сумрачный подвал. В одном углу находился небольшой бар с рядом высоких стульев, а две танцующие пары наслаждались тем, что им принадлежит весь танцпол. В этот поздний час они показывали чуть ли не акробатические номера, такими искусными были повороты и вращения.

Вскоре Соня поняла, почему ее старинная подруга настаивала на том, чтобы она пришла. Не успели они ступить на последнюю ступеньку, как из полутьмы бара показался красивый коренастый мужчина и направился к ним. Перекрикивая музыку, Мэгги представила Пако, и, хотя все трое активно жестикулировали, они с трудом понимали друг друга. И виной тому была не только оглушительная музыка, но и скудные познания Пако в английском, а их — в испанском. Тем не менее он выказал Соне неподдельное внимание, что дало ей возможность оценить его обаяние, купил обеим женщинам выпить, а потом, извинившись жестом, повел Мэгги на танцплощадку. Соня не могла не признать, что он привлекателен. Хотя Мэгги была на голову выше своего партнера, ее новому знакомому нельзя было отказать в некой неуловимой сексуальности.

Соня зачарованно наблюдала за тем, как Пако, положив распластанную, как звезда, кисть руки на хрупкую спину Мэгги, решительно и искусно ведет ее в танце. Соня сидела на высоком стуле с бокалом пива в руках, ее переполняло ощущение дежа-вю. Сколько раз она смотрела со стороны, как Мэгги танцует? Так случалось, когда им было по четырнадцать, так происходит и сейчас, больше двадцати лет спустя.

Никто не мог долго усидеть на месте — всеобщий энтузиазм, желание потанцевать никого не оставило в стороне. Сейчас в клубе было полно народу, и вскоре на танец пригласили и Соню. Даже если она и не хотела, речи не могло идти о том, чтобы отказать.

Она узнала музыку — под одну из этих мелодий они танцевали сегодня на занятиях, знакомый мотив придал ей уверенности. Музыка была не слишком медленной, но и не слишком быстрой. Следующие пять минут наполнили самую ее суть энергией, весельем и танцем. Чуть ли не сразу она ощутила долгожданное единство ума и тела, когда ее ноги стали двигаться без всяких указаний. Казалось, разорвались невидимые нити, которыми она была привязана к земле. Последний звук музыки положил конец случайному знакомству. Танец сам поставил точку. Единственное, что она успела заметить, — партнер вел ее так, как будто танцевал всю жизнь. Танцевать было для него так же естественно, как дышать.

К третьему или четвертому танцу, каждый раз с новым партнером, Соня стала чувствовать себя более раскованно. Она больше не указывала ногам, куда повернуть, и больше не считала в уме шаги. Ею овладело неуловимое ощущение, похожее на то, которое она различала на лицах своих учителей-кубинцев в Лондоне, — они танцевали не умом, а сердцем. Соня вспомнила то ощущение, когда мурашки побежали по телу. Теперь она сама знала, каково это, — она с головой окунулась в магию танца.

В перерывах между танцами она возвращалась к бару. Время от времени Мэгги с Пако покидали танцплощадку и подходили к Соне. Мэгги сияла. Ее белая блузка, сверкающая при флуоресцентном освещении, от пота стала прозрачной, а капельки пота на лбу выглядели, словно настоящая диадема.

— Соня, ты как? — спросила она. — Веселишься?

— Да, еще бы, — ответила она.

Соня не имела ни малейшего понятия, сколько было на часах, когда она наконец уронила голову на подушку. Последовала еще одна бессонная ночь, но на этот раз не из-за Мэгги, чья кровать в их двухместном номере оставалась пустой. Сегодня в ее жилах до самого рассвета бурлили эндорфины, так что голова шла кругом.

Часов в двенадцать Соня повернула кран с холодной водой и затаила дыхание, когда из душа ударили струи, обдавая тело пронзительным холодом. Ей был просто необходим ледяной душ, чтобы полностью проснуться. Следующей ее мыслью была мечта о чашечке кофе — у Сони не было выбора, куда пойти. Она выскользнула из вестибюля, прекрасно понимая, что в любом случае уже опоздала на скудный гостиничный завтрак: упакованный в целлофан несвежий круассан, который можно было разгрызть, только обмакнув в некрепкий кофе.

Руководствуясь каким-то внутренним чутьем, она пошла той же дорогой на красивую площадь, где была вчера. Соню привлекал в тамошнем кафе не только прекрасный кофе с молоком, но и ощущение того, что ее разговор с любезным хозяином еще не закончен. На улице было прохладно, все столики на веранде, когда она пришла, были свободны, поэтому она шагнула внутрь. Минут пять она сидела за столиком, но никто не появлялся. Чувство охватившей ее досады не соответствовало ситуации. Вокруг множество других кафе, где варят приличный кофе, уверяла она себя.

Ожидая, она успела заметить: чем больше в кафе посетителей, тем больше людей туда идет. Она уже хотела последовать их примеру и отправиться в другое кафе, как услышала дружеское приветствие за спиной:

— Buenos días[19], сеньора.

Она обернулась. За ней стоял улыбающийся хозяин кафе, явно обрадовавшийся, что она пришла.

— Я подумала, что у вас закрыто.

— Нет, нет. Прошу прощения, я говорил по телефону. Что будете заказывать?

— Café con leche, por favor. И что-нибудь перекусить. Пирожное?

Через несколько минут хозяин кафе принес заказ.

— Поздно легли спать? — заметил он. — Простите за грубость, вы выглядите очень усталой.

Соня улыбнулась. Ей нравилась открытость хозяина кафе, она понимала, что выглядит ужасно со следами бессонницы на лице.

— Хорошо провели время?

— Да, отлично, — улыбнулась она в ответ. — Я ходила танцевать.

— Любите танцевать? Наверное, нашли duende[20]?

Соне это слово было незнакомо. Для нее оно прозвучало как «дуэт», вероятно, он интересовался, нашла ли она себе партнера. Впервые за минувшие сутки ее мысли вернулись к Джеймсу. Понравилось бы ему здесь? Оценил бы он убранство танцевальной школы? Неослабевающее напряжение танцевальных занятий? Количество децибелов в ночном клубе? На все вопросы был ответ «нет». Возможно, ему бы и понравилась величественная архитектура, решила она, взглянув на верхние этажи крепких, довольно внушительных зданий, которые возвышались над этой небольшой площадью. Ее пронзило чувство вины, когда она поняла, что даже не подумала о том, чтобы позвонить Джеймсу. Но с другой стороны, муж ей тоже не звонил. Он был неистово увлечен какими-то банковскими сделками, она была практически уверена, что он ничуть по ней не скучает.

— Я чудесно провела время, — просто ответила она. — Fantástico!

— Bueno, bueno[21], — сказал он, как будто получил личное удовольствие оттого, что его посетительница отлично провела ночь. — Люди всегда будут танцевать. Даже когда мы жили при тираническом режиме, люди продолжали танцевать. Многие из нас утратили веру, но у большинства простых людей появилась другая религия. Танец стал ею, а для некоторых — еще и формой протеста.

— По правде говоря, я приехала сюда брать уроки танцев, — призналась Соня и, засмеявшись, добавила: — Мне нравится танцевать, но не думаю, что танец станет моей религией.

— Я даже и не думал. Но сегодня все изменилось. Сейчас в Гранаде многие танцуют и делают это открыто.

Как и вчера, у хозяина кафе было больше свободного времени, чем клиентов, хотя в сезон, как думала Соня, дело обстояло совсем иначе. Ей тоже спешить было некуда, а этот улыбчивый пожилой испанец явно желал продолжить с ней беседу.

— А вы танцуете? — поинтересовалась Соня.

— Я? Нет, — ответил он.

— А как давно вы владеете этим кафе? — спросила она.

— О, уже много лет, — сказал он. — Оно перешло ко мне в середине пятидесятых годов прошлого столетия.

— И вы все время живете здесь?

— Да, все время, — тихо признался он.

Жить в одном и том же месте, заниматься одним и тем же делом в течение десятилетий — подобное не укладывалось в Сониной голове. Как человек может вынести полную скуку такого непоколебимого постоянства?

— Тогда все находилось в состоянии разрухи. Виной всему гражданская война. Война все изменила.

Соне стало неловко за свое незнание истории Испании, но она чувствовала, что от нее ожидается адекватный ответ.

— Должно быть, ужасно…

Хозяин кафе перебил ее. Она вдруг поняла, что он не хочет продолжать этот разговор.

— Вы же спрашиваете из вежливости. Это долгая история, а у вас еще занятия в танцевальной школе.

Он был прав. После нее в кафе не вошел ни один посетитель, поэтому он не торопил ее, но ей пора было идти на занятия. Несмотря на то что ей нравилось часами сидеть в этом кафе и беседовать с приятным хозяином, уроки танцев она пропустить не могла. Соня взглянула на часы и изумилась, насколько быстро пролетело время: была уже половина второго. Занятие начиналось в два.

— Мне очень жаль, — извинилась Соня, — но мне пора.

— Скажите, пока не ушли, вы ходили в дом Лорки?

— Ходила. Я поняла, что вы имели в виду, когда сказали, что там холодно. Трудно понять душу дома, верно? Но какое-то внутреннее чутье подсказывает, что судьба его обитателей была трагической, поэтому в нем никто так и не жил все эти годы.

— А парк вам понравился?

Он проявлял неподдельный интерес к ее точке зрения и с интересом ждал ответа.

— По-моему, в парке слишком много симметрии. Сады редко выглядят угрюмыми, но в данном случае хозяевам это удалось.

Соня почувствовала, что ненамеренно высказалась слишком грубо о родном городе хозяина кафе, но, увидев его реакцию, вздохнула с облегчением.

— Я полностью с вами согласен. Не слишком-то приятное местечко. Сам Лорка не любил этот парк. Я точно знаю. Он был против всякого жеманства и отсутствия воображения.

Старик внезапно разгневался. Соня не могла не сравнивать его со своим отцом — воплощением доброты и терпения. Ничто не могло вывести Джека Хайнса из состояния молчаливого согласия. Однако хозяин кафе был совершенно другим человеком. Соня заметила холодность в его взгляде, мимолетную вспышку, которая свидетельствовала о том, что он не такой уж и добряк. Он открылся с совершенно другой стороны, что заставило Соню задуматься о том, что стереотипное представление об испанцах как о вспыльчивых людях все-таки имеет под собой почву. Этот тяжелый взгляд не имел ничего общего с той добротой, с которой хозяин кафе до сего момента ассоциировался у Сони. Во взгляде мелькнула злость, но не на Соню, а на собственные мысли. Морщины у рта стали глубже, а в глазах погасла теплая улыбка, которую привыкла видеть Соня.

— Мне действительно пора идти, — сказала она. — Спасибо за завтрак. Или за обед? Точно не скажу, но все равно спасибо.

— Беседовать с вами — одно удовольствие. Желаю приятно провести время на занятии.

— Я уезжаю домой только послезавтра, — сообщила она. — Поэтому еще зайду к вам позавтракать, если вы будете работать.

— Разумеется, кафе будет работать. Исключая редкие выходные, кафе открыто каждый день, сколько я себя помню.

— Тогда до завтра, — тепло попрощалась Соня.

Соня улыбнулась, отчасти из-за того, что увидит его снова, отчасти из-за гордости, которая явно слышалась в его голосе, — гордости за собственное кафе, ставшее делом его жизни. Создавалось впечатление, что он все делал сам. Ни жены, ни сына, который последовал бы по его стопам. Она повесила сумочку на плечо и встала. До начала занятия оставалось менее пяти минут.

Она немного опоздала к началу, вошла в танцкласс, когда Фелипе и Корасон уже показывали новые движения. Это была не сальса. Норвежки ездили минувшим вечером на представление в Сакро-Монте и пожелали попрактиковаться в новом танце. Мэгги нисколько не возражала, а мужчины согласились вернуться к сальсе во второй половине занятия. Уже во второй раз за много дней их учителя могли показать классу то, что, по их мнению, являлось величайшим танцем в мире.

Как только раздался страстный, похожий на пулеметный выстрел топот ног, Корасон выкрикнула своим ученикам: «Вот так начинается фламенко».

Музыка, под которую они сейчас танцевали, была совсем не похожа на хрупкие звуки сальсы, в ритм которой они успели вжиться. Музыка фламенко была намного резче для уха, намного труднее было уловить ритм; но, тем не менее, у нее были свои повторяющиеся размер и тональность, хотя порой нелегко было их прочувствовать. На фоне партии гитары слышались хлопки, ритм отбивался ногами, звуки сливались друг с другом, вновь звучали по отдельности в невероятных комбинациях, подчас разрешаясь в консонанс и звуча в унисон, а заканчивалось все последним решительным ударом. Соня напряженно вслушивалась в ритм.

Теперь Корасон держала руки высоко над головой. Ее гибкие запястья позволяли кистям рисовать идеальные круги, выворачивая пальцы в такт. Бедра свободно покачивались под музыку; время от времени она акцентировала ритм, цокая языком.

Вскоре женщины в классе — кто-то лучше, кто-то хуже — стали повторять ее движения.

Таким образом они разогревались минут десять-пятнадцать, пытаясь уловить ритм. Время от времени Корасон прерывала это полугипнотическое состояние наставлениями:

— Прислушайтесь! Слышите? — спрашивала она, без малейшего труда разговаривая и покачиваясь одновременно. — Звук наковальни? Удар по металлу?

Класс недоуменно воззрился на нее. На непонятливость она ответила испепеляющим взглядом и упорно продолжала сравнивать.

— Ну же, — нетерпеливо воскликнула она. — Прислушайтесь! Тук-тук! Тук-тук! Тук-тук! Неужели вы не были в Альбайсине? Неужели не заметили кузниц? Неужели вы не слышите звук металла, прогуливаясь по узким улочкам?

Кто-то хихикнул, но, по мнению Корасон, неспособность понять характеризовала учеников не с лучшей стороны. У нее не было ни времени, ни терпения пускаться в объяснения.

Соня услышала эхо ударов кузнеца, и короткие паузы между ударами заставили ее представить, как молот заносится над наковальней. Корасон вовсе не была похожа на умалишенную. Она хлопала в ладоши и раскачивалась, чтобы показать то, что имеет в виду, а ученики с развитым воображением слышали звук молота.

— Сейчас! Повторяйте за мной! Вот так!

Казалось, Корасон чувствовала себя словно рыба в воде, давая наставления, как строгий начальник. Сальса являлась для нее второстепенным занятием, было ясно видно, что ее сердце принадлежит фламенко.

Она сжала кулаки, потом медленно стала разгибать палец за пальцем, начиная с мизинца и заканчивая большим, повторять это движение, потом с вариациями: начала с указательного и закончила мизинцем, все время не переставая крутить запястьями.

Соня едва не вывихнула запястья, совершая непривычные движения, руки заломило. Вслед за кистями руки Корасон извивались вверх-вниз подобно змеям: только что они взметнулись над головой — и вот уже опустились вдоль тела. Класс, хаотично двигая руками, старался не отставать.

— Mira! Mira! — восклицала она со смесью раздражения и неиссякаемого энтузиазма. — Смотрите!

Корасон знала, что у них получится, но для этого необходимо время. Пока они отрабатывали движения верхней половины тела, и многому еще предстояло научиться.

— Хорошо, хорошо. Muy bien[22]. Перерыв.

Наконец класс расслабился, хотя и ненадолго. Фелипе, который сидел и наблюдал за происходящим, вскочил на ноги. Настал его черед выходить на сцену.

Класс встал полукругом перед учителем и принялся наблюдать.

— Основные шаги, — произнес он.

Одну ногу, немного согнув в колене, он выставил вперед, топнув, встал на носок, потом на пятку. Повторил это несколько раз, потом стал ускорять и ускорять шаги, чтобы показать, как такое простое движение превращается в эффектную чечетку, которая у всех ассоциируется с фламенко. Все попробовали повторить. Казалось, что совсем не сложно воспроизвести это движение в замедленном темпе.

— Planta[23]! — воскликнул он, топнув ногой. Потом выкрикнул, топнув каблуком по полу: — Tacón! Ta-cón[24]!

Некоторое время они оттачивали основные шаги, затем Фелипе показал более сложные движения, переступая с пятки на носок в различных последовательностях. Кое-кому удавалось не отставать. Остальные, с координацией похуже, начали сбиваться. Это лишь доказывало, что все не так просто, как кажется на первый взгляд. Фелипе не останавливался. Он настолько серьезно относился к фламенко, что даже не заметил, что некоторые из его учеников отстали.

— Вы должны слушать ритм, который отбиваете ногами, — сказал он. — Вы сами создаете свою музыку. Выбросьте все из головы, слушайте только свои ноги.

Разумно, подумала Соня, изо всех сил стараясь сосредоточиться и слушать, а не считать в уме удары. Она встретилась взглядом с Мэгги и заметила, что впервые ее подруга заскучала.

Сейчас на сцену вышла Корасон.

— Самое важное я оставила напоследок, — театрально заявила она. — Начало танца.

Теперь большинство учеников стояли, прихлебывая воду из пластиковых бутылочек. Учиться фламенко оказалось сложнее, чем они ожидали.

— Actitud[25]! — торжественно проговорила она с сильным ударением на последнем слоге, продемонстрировав, что имеется в виду. Вздернутый подбородок, нос задран вверх, во всей позе сквозит надменность, напомнившая Соне о танцовщицах фламенко, на представление которых они ходили три дня назад. Класс внимательно следил за Корасон, показывавшей, как следует «давать о себе знать» в начале танца.

— Выход — важнейший момент в танце, — учила она их. — Нельзя выйти тихо. Нужно громко заявить о своем присутствии языком тела. Дайте окружающим понять, что сейчас вы — самая важная персона в комнате.

Корасон была из тех женщин, которых замечаешь, даже если они просто входят в дверь. Казалось, она родилась такой. Соне и в голову не приходило, что подобному можно научиться, она всегда полагала, что это заложено природой. Двадцать минут спустя, мельком увидев в зеркале женщину, замершую в уверенной позе, и поняв, что видит себя, Соня решила, что и ей это по плечу. Одна рука вытянута вверх, пальцы расставлены, талия изогнута, вторая рука согнута перед грудью — Соня почти была похожа на настоящую танцовщицу фламенко.

Дважды резко хлопнув в ладоши, Корасон завершила эту часть занятия.

— Bueno, bueno. Завтра уже будете танцевать в Сакро-Монте, — улыбнулась она. — Отдохните, и вернемся к сальсе.

— Слава тебе, Господи, — прошептала Мэгги Соне. — Похоже, фламенко не для меня.

— Но ведь пару дней назад ты хотела научиться его танцевать, — ответила Соня, стараясь скрыть назидательные нотки в голосе. — Фламенко оказался сложнее, чем ты думала?

Мэгги тряхнула головой, отбрасывая гриву волос с лица.

— Он чересчур мелодраматичен, согласна? Такой эгоцентричный. Целое действо.

— Но разве не любой танец — действо?

— Нет, я так не считаю. По крайней мере когда танцуешь в паре. А если и действо, то для одного-единственного человека — твоего партнера.

Впервые Соня открыла что-то новое в своей подруге: для нее танцевать должны обязательно двое. Танец был частью ее плана поиска идеального мужчины. Его Мэгги искала всю жизнь.

— Перерыв две минуты! — выкрикнула Корасон. — Две минуты.

Соня выскользнула из танцкласса в уборную. Через главные стеклянные двери она видела двух норвежек и всех наемных танцоров, столпившихся на тротуаре, их окружало облако сигаретного дыма. Потом ее внимание привлек звук, идущий из-за приоткрытой двери с противоположной стороны вестибюля. Чувствуя себя настоящей шпионкой, Соня заглянула в щелочку. Увиденное заворожило ее. Около десятка человек сидели вдоль стены, слушая, как играет гитарист. Все грязные, бледные от усталости, нечесаные волосы торчат в разные стороны, большинство в джинсах и футболках с выцветшими шнурками. Самый старший на вид мужчина, с волнистыми иссиня-черными волосами, собранными в «конский хвост», подбирал на гитаре мелодию, настолько задушевную, что у Сони запершило в горле. Именно эта мелодия и едва слышные хлопки ладоней привлекли ее к двери. Никто ни на кого не смотрел; ритм требовал полной концентрации, которой можно было достичь, лишь глядя в никуда.

Одна из девушек, гибкая как тростинка, с ввалившимися глазами, в черном трико и блузке с открытой шеей, встала со своего места. В одной руке она держала большой отрез темно-зеленой ткани, на которую встала, на секунду замешкавшись из-за заевшей «молнии». Потом она подтянула пряжки на туфлях, блеклых от пыли. Наконец она сняла заколку, державшую волосы, локоны рассыпались по плечам. Она вновь собрала их, убедившись, что все пряди затянуты в пучок. Гитарист продолжал играть, публика — хлопать. Вместе они создавали музыку, подобную кружевному полотну ручной работы: трудно сразу понять, как несколько петель образуют единое целое, но спустя какое-то время они создают удивительнейший по симметрии рисунок.

Теперь девушка была готова. Она стала прихлопывать в такт, как будто настраиваясь. Высоко подняв руки, она сделала несколько плавных чувственных движений кистями, бедра раскачивались в унисон с жестами рук. Она танцевала перед гитаристом, а он не сводил с нее взгляда, отвечая на каждое па ее танца, пристально следя за едва уловимыми покачиваниями ее тела, отвечая им музыкой. Вот его пальцы гладят струны гитары, а вот дергают их, подбирая мелодию, скорее предугадывая, чем диктуя. Девушка откинулась назад, как в танце лимбо, изгибаясь всем телом во время поворота. Это было настоящее искусство, отрицающее закон всемирного тяготения. Соня не могла себе представить, как бы она могла так крутиться и не упасть на землю. Но девушка повторила это движение четыре, пять, даже шесть раз в доказательство того, что обладает этим даром. И каждый раз ее тело изгибалось еще больше.

Теперь, выпрямившись, она совершила серию искусных пируэтов, вращаясь вокруг своей оси с такой скоростью, что Соне показалось, что она вообще стоит на месте. Мгновение ока — и зритель мог пропустить это захватывающее вращение. И все это время ее ноги яростно отбивали на полу чечетку. Каждый мускул, каждая клеточка ее тела участвовали в танце, даже лицевые мышцы, которые время от времени искажали ее красивое лицо, превращая его в уродливую маску.

Соня стояла как вкопанная. Энергия этой девушки и податливость ее тела впечатляли, но больше всего Соню поразила физическая мощь, заключенная в этом хрупком теле.

Казалось, раз или два танец подходил к естественному завершению, когда девушка замирала и бросала взгляд на гитариста, на отбивающих такт зрителей, но потом она сама начинала хлопать, затем топать и снова кружиться. Ее руки продолжали свою неистовую пляску. Несколько раз Соня слышала негромкое ободряющее «Оле!» — в знак того, что девушка не только не оставила равнодушными своих собратьев, но и задела их за живое, отчего они стали раскачиваться на стульях.

Когда же танец все-таки был окончен, ритмичные хлопки тут же переросли в бурные аплодисменты. Некоторые встали и обняли танцовщицу — ее широкая улыбка была удивительно красива.

Соня в какой-то момент еще немного приоткрыла дверь, и теперь один из зрителей направился прямо к ней. Он Соню не видел, но она, испытывая чувство вины, быстро спряталась в уборную, прежде чем он ее заметил. Не то чтобы она стала свидетелем преступления, но у нее было такое чувство, что она увидела нечто недозволенное, действо, сокрытое от посторонних глаз.

Вечером Соня с удовольствием пошла в клуб. Она перестала бояться ходить туда, где никого не знает. Как только она расслабилась и приняла пару приглашений на танец, тут же стала получать удовольствие от вечера, как и минувшей ночью. Сальса — танец легкий для ума и тела, не сравнить с напряжением фламенко. Но она не могла вычеркнуть из памяти образ девушки, которая танцевала сегодня перед своим gitano с такой всепоглощающей страстью.

На следующее утро Соня поняла, почему близлежащие горы называются Сьерра-Невада — «снежные». Хотя небо было ясным, в воздухе чувствовался мороз, а когда она открыла двери гостиницы, чтобы выйти на улицу, ей показалось, что она попала в холодильник.

Сегодня был их последний полный день пребывания в Гранаде, а Соня уже чувствовала ностальгию по этой поездке, которая еще даже не закончилась. Оставались последнее занятие в школе и последняя возможность протанцевать в клубе до самого утра.

Солнце проглядывало сквозь блеклые башенки Альгамбры и лишь изредка бросало золотистые блики на площадь, прежде чем скрыться за горами. Хозяин ее любимого кафе «Бочка» (она наконец-то прочитала его название) понимал, что мало кто из посетителей захочет посидеть на веранде, когда температура воздуха упала, поэтому даже не стал сегодня выставлять туда стулья. Соня вошла в полутемное кафе, и вскоре ее глаза привыкли к сумраку.

Старик сидел за стойкой бара и вытирал бокалы. Он встал ей навстречу. Ему не пришлось даже спрашивать, что она хочет выпить, — вскоре раздался пронзительный свисток кофеварки, когда он стал готовить ей кофе со всем усердием ученого, проводящего эксперимент.

Даже ему было непросто работать в полутьме; он пересек комнату и включил свет — в ярком свете кафе тут же преобразилось. Тут было гораздо больше места, чем вначале показалось Соне: большая квадратная комната, в которой стояло десятка три круглых столиков, возле каждого — по два-три стула, в глубине помещения — еще несколько десятков стульев, нагроможденных друг на друга до самого потолка. Внутреннее убранство кафе поражало. И дело было не в шикарной мебели или необычном декоре. Внимание Сони тут же приковали стены, на которых не было ни одного свободного сантиметра.

На одной стене — несколько десятков афиш корриды. Соня знала, что подобные плакаты продаются по всей Испании и туристы пишут на них свои имена, чтобы возомнить себя известными тореадорами. Однако афиши на стенах не были простыми сувенирами, на них лежал отпечаток времени и подлинности. Соня встала, чтобы прочитать их.

Бои, которые рекламировали эти афиши, проводились на различных аренах по всей стране: в Севилье, Мадриде, Малаге, Альмерии, Ронде… Список можно было продолжать. Города были разные, но на всех плакатах стояло одно и то же имя — Игнасио Рамирес.

Соня медленно прошла вдоль ряда афиш, разглядывая каждую деталь, как искусствовед на открытии художественной галереи. В конце находился фотоколлаж из черно-белых снимков мужчины, видимо Игнасио Рамиреса. На некоторых снимках мужчина гордо позировал, каждый раз в другом костюме для корриды: узких расшитых бриджах, широком болеро из тяжелой парчи и треуголке. Он был страстный, красивый, с сердитым взглядом, в котором сквозило высокомерие. Интересно, испепелял ли он быка таким же взглядом, чтобы запугать его и сделать покорным?

На других фото он был запечатлен на арене в тот момент, когда повергал быка на землю. Вот он, один на один с быком, лишь в нескольких метрах от полутонны дикой ярости. На паре снимков объектив фотографа уловил взмах его плаща — расплывчатое пятно. На одном снимке бык пробежал настолько близко, что вскользь задел матадора, — его рога, казалось, запутались в плаще.

К этому моменту на ближайшем от Сони столике появились чашка крепчайшего черного кофе и кувшинчик с белой пенкой, над которым поднимался пар. Она капнула в кофе молока и медленно сделала первый глоток, не отрывая взгляда от фотографий. Хозяин кафе стоял рядом, готовый ответить на любой вопрос.

— А кто этот Игнасио Рамирес? — спросила она.

— Один парень, который когда-то здесь жил, известный матадор.

— И в конечном итоге его убил бык? — поинтересовалась Соня. — Он тут чуть не оказался у быка на рогах.

— Он погиб не на арене, — ответил хозяин кафе.

Они смотрели на снимок, на котором стоял, высоко подняв шпагу, тореро с воздетыми руками, бык находился менее чем в полуметре от него. Фотограф запечатлел драматический момент, когда матадор собирался вонзить клинок между лопатками быка. Мужчина и бык смотрели друг другу в глаза.

— Это, — прокомментировал хозяин кафе, — la hora de la verdad.

— Час чего?

— Это можно перевести как «момент истины». Мгновение, когда матадор должен нанести решающий удар. Если он неверно рассчитает время или у него дрогнет рука, ему конец. Terminado. Muerto[26].

Начав разглядывать снимок в мельчайших подробностях, вглядываясь в непроницаемые темные глаза, которые пристально следили за ней, Соня заметила массивную голову и плечи быка на стене в дальнем углу бара. Бык был черным как зола, плечи — метр в ширину, и даже в предсмертной агонии в его взгляде читалась наводящая ужас свирепость. Внизу, но все же довольно высоко, располагалась табличка с датой, которую Соня сумела разглядеть не сразу: «3 сентября 1936 года».

— Это был один из его лучших боев, — сказал старик. — Он состоялся здесь, в Гранаде. Бык был настоящим зверем, публика неистовствовала. Это был изумительный день. Я даже не могу описать вам, какое возбуждение царило на трибунах. Вы когда-нибудь бывали на корриде?

— Нет, не была, — призналась Соня.

— Непременно сходите, — со страстью в голосе посоветовал ей старик. — Пусть всего один раз.

— Я не уверена, что высижу все представление. Слишком много жестокости.

— Да, обычно погибают быки, это правда. Но коррида — это не только убийство быка. Коррида — это танец.

Соню это не убедило, однако она понимала, что сейчас неподходящий момент для споров о том, что она считает жестоким видом спорта. Она подошла к противоположной стене, которая также была обклеена десятками фотографий, главным образом молодых женщин в костюмах фламенко. На некоторых из них был и мужчина.

На первый взгляд снимки выглядели как серия фотографий разных девушек, но при ближайшем рассмотрении Соня увидела, что на всех одна и та же персона, превратившаяся из ребенка в девушку, из пухлой девчушки — в сердитую чувственную красавицу в кружевах, из гадкого утенка — в элегантного лебедя с веером из перьев. На каждом снимке у нее была совершенно другая прическа: волосы то собраны в пучок, то заплетены в косу, иногда закручены в шиньон, иногда сзади торчал огромный гребень. Одежда тоже была разной: платья с экстравагантными гофрированными шлейфами, иной раз шаль с бахромой или юбка до колен, а на одном снимке на девушке даже были брюки и короткий пиджак. И несмотря на то что костюмы на каждой фотографии были разными, на всех у девушки было одно и то же дерзкое, страстное выражение лица, которое Корасон назвала бы actitud.

— Это сестра Игнасио, — сказал старик, охотно делясь информацией.

— А как ее звали?

— Мерседес Каталина Консепсьон Рамирес. — Имя он выговорил медленно, как будто цитируя стихи.

— Ничего себе имечко!

— Довольно типичное имя для этих мест. Родные звали ее Мерше.

— Она была настоящей красавицей, правда?

— О да, настоящей… — На секунду он запнулся, словно подыскивая слова. — Самой настоящей красавицей. Родители души в ней не чаяли, а братья так ее баловали, что чуть не испортили ребенка. Она была непослушной девчонкой, но все ее обожали. Она танцевала, видите, танцевала фламенко. И была отличной, просто превосходной танцовщицей. Она обрела популярность в определенных кругах.

Из головы у Сони не выходил образ танцовщицы, за которой она подсматривала сегодня. Женщина на этих снимках была совершенно на нее не похожа.

— А где она выступала?

— На местных праздниках, на juergas[27] — частных вечеринках, иногда в баре. Лет с трех она забавляла окружающих тем, что изображала танцовщицу фламенко, бесконечно оттачивая движения, подобно заводной кукле. Когда Мерседес исполнилось пять лет, ее повезли на настоящий урок танцев в Сакро-Монте, а в качестве подарка она получила первую пару танцевальных туфель.

Соня улыбнулась. Ее тронула официальная манера, с которой старик рассказывал эту историю, — старательно подобранные пожилым иностранцем английские слова. Она видела, что он получает истинное удовольствие, вспоминая события давно минувших дней.

— Складывается впечатление, что она была настроена очень решительно. А ее мать танцевала?

— Не более остальных здешних женщин, — ответил старик. — Каждый, кто здесь вырос, видит людей, танцующих фламенко. Фламенко — часть Гранады. От него никуда не деться на праздниках, на вечеринках, в Сакро-Монте, поэтому большинство девушек в определенный момент начинают танцевать фламенко, но не с таким упорством, как эта девчушка.

— А кто ей аккомпанировал? Ее отец играл на гитаре?

— Немного. Но один из ее братьев был очень музыкальным, поэтому у нее всегда был человек, с радостью готовый ей подыграть. Она дала свое первое представление, когда ей было лет восемь. Прямо здесь, в баре. Эмилио, брат-музыкант, ей аккомпанировал. Она имела бешеный успех, и не только потому, что выросла на глазах у зрителей, — уверяю, ей никто не покровительствовал. Совсем не поэтому. Когда эта малышка танцевала, она преображалась. Это было подобно волшебству. Даже после того, как люди привыкли к ее танцам, Мерседес собирала целую толпу каждый раз, когда выступала.

Старик несколько секунд помолчал, разглядывая фотографии, и Соне показалось, что она увидела слезы в его глазах. Он откашлялся. Соня чувствовала, что он хочет что-то добавить.

— У нее был duende.

Опять это слово. Она вспомнила, что он уже употреблял его вчера и тогда она не совсем поняла его смысл, но сегодня в новом контексте ей наконец удалось его понять. Было в нем нечто сверхъестественное, насколько она могла постигнуть, подобное силе, от которой мурашки идут по коже.

Они оба несколько минут стояли перед стеной с фотографиями. Соня рассматривала эту женщину. Да, она могла себе представить, что у этой женщины был duende.

Она попрощалась с хозяином кафе и пообещала, что еще заглянет к нему, если когда-нибудь приедет в Гранаду. За время их короткого знакомства Соня успела полюбить этого старика. На прощание она расцеловала его в обе щеки. Насколько они с Мэгги разные! Это большее, на что Соня могла решиться. И она даже не узнала его имени.

Сегодня у них был последний урок. После недели занятий бессонные ночи давали о себе знать. Недосыпание сказывалось на способности учеников выполнять наставления.

Соня с Мэгги не были исключением, ноги, точно налитые свинцом, пытались повторить движения, которые разучивали в этот раз. Соне неоднократно пришлось извиниться перед партнером, а обычно спокойный парень, которого поставили в пару с Мэгги, громко вскрикивал от боли. Терпению Корасон пришел конец.

— Vamos, chicos![28] Все, танцуем! — повторяла она, пытаясь хоть как-то расшевелить класс. Потом она одобрительно вскрикивала, когда им удавалось повторить нечто, хотя бы отдаленно похожее на вращение, которое она демонстрировала. — Eso es! Eso es! Вот так! Вот так!

Даже наемные танцоры в тот день были сонными как мухи, и становилось ясно, что, если бы не деньги, они уж точно находились бы не здесь. Казалось, энергия и веселье этого жизнерадостного танца рассеялись, и, несмотря на все усилия Фелипе и Корасон, расшевелить класс так и не удалось. Наконец они сдались.

— Vale, vale[29], — сказала Корасон. — Попробуем кое-что новенькое. Передохните, потом мы покажем новый танец, который по силам станцевать даже вашим бабушкам.

Из динамиков полилась совершенно другая музыка.

— Меренге! — воскликнула Корасон, хватая Фелипе. — Если вы в состоянии сосчитать до двух, тогда вам по плечу и этот танец.

Она оказалась права: это был простейший из танцев, а заводной — «раз-два, раз-два» — ритм не требовал от пары ничего, кроме готовности прильнуть друг к другу и раскачиваться из стороны в сторону. Меренге — банальный в своей простоте — расшевелил класс. Прошло минут десять, и к покачиванию добавились простые развороты, атмосфера в танцклассе изменилась. На лицах заиграли улыбки.

— Меренге, — тяжело дыша, призналась Мэгги, — настолько интимный, насколько это возможно в танце без раздевания!

— Забавно, что это вообще назвали танцем, — согласилась Соня, смеясь.

Подружки зашлись смехом. Настроение меренге очень сильно отличалось от тревожных мотивов фламенко.

И этот танец незамедлительно дал результат, ему было можно научиться за одно занятие, а не тратить на него всю жизнь. Меренге требовал от партнеров чуть ли не дьявольского единства душ, в то время как фламенко вынуждал к предельному самоанализу и эгоцентричности. Меренге являлся диаметральной противоположностью цыганскому танцу, и редким людям удавалось остаться невосприимчивыми к его бьющему очарованию и энергии. В нем не было ничего от мрачности фламенко, однако не было и его глубины.

Пришло время прощаться, от души расцеловать друг друга в обе щеки, как будто они стали закадычными друзьями, обменяться номерами мобильных телефонов, пообещать еще встретиться в сальса-клубах и приехать друг к другу в гости. Корасон заверила их, что они были удивительными учениками и она надеется, что они когда-нибудь вернутся, чтобы еще позаниматься сальсой. Фелипе позволил жене говорить от имени их обоих, а сам стоял в стороне, улыбаясь в знак согласия.

Оказавшись на улице, Соня взяла Мэгги под руку — настроение и вовсе поднялось от осознания того, что занятиям конец.

— Пойдем отметим начало нашей новой танцевальной карьеры, — нараспев предложила Мэгги.

— Отличная идея. Куда?

Праздный вопрос. Вокруг залитого солнечным светом участка на тротуаре, где они стояли, на расстоянии нескольких шагов находилось по меньшей мере сто одно кафе.

— Давай будем просто прогуливаться, пока не увидим что-нибудь интересное.

Они шли минут десять. Магазины были до сих пор закрыты, на улицах — мало людей. Две пожилые пары, невысокие, седовласые, нарядно одетые, вышли на послеобеденную прогулку, чтобы поразмять ноги, терзаемые артритом, по пути остановившись выпить кофе с коньяком. Соня с Мэгги свернули на главную улицу.

Они чуть не прошли мимо «Каса Энрике». Кафе было зажато между двумя магазинами. Снаружи никакой вывески, лишь на тротуаре стояла старая бочка, которая теперь играла роль стола, загораживая вход. Двое безупречно одетых мужчин, один в оливковом пиджаке, второй в темном костюме, вели оживленную беседу в лучах послеобеденного солнца, с бокалом красного вина в одной руке и толстой коротенькой сигарой в другой. Они являли собой воплощение респектабельности и достатка жителей Гранады.

Мэгги затащила Соню в полутемное кафе и улыбнулась, проходя мимо двух испанцев. Бар скорее напоминал коридор, для посетителей едва ли оставался метр свободного пространства. Подруги заказали вино и тапас. Меню было написано на доске над входом.

— Ну, — начала Мэгги, чокаясь с Соней, — хорошо провела время?

— Чудесно! — призналась Соня. — Мне очень понравилось танцевать.

— Да, — согласилась Мэгги, с трудом сдерживая радость. — Я тоже отлично провела время.

— И не только благодаря танцам, — поддразнила подругу Соня.

— Нет, не только…

Они допили вино и вышли на улицу. Проходя мимо, Мэгги встретилась взглядом с одним из мужчин, тот тронул ее за руку.

— Сеньора…

Она замедлила шаг.

— Мэгги, пошли… — Соня обняла Мэгги и настойчиво увела ее прочь. Впервые она почувствовала, что Мэгги следует быть более осторожной с неразборчивыми самоуверенными испанцами.

Подругам необходимо было хоть немного поспать. Вернувшись в гостиницу, они разделись и залезли под одеяло. Соня подумала, заводя будильник на одиннадцать вечера, что их поездка в Испанию напоминает работу в ночную смену. Сегодня был их последний вечер в Гранаде, и они не хотели его проспать.

На танцполе в ту ночь Соня не чувствовала под собой ног: казалось, они даже не касаются земли. Все, чему она научилась за эту неделю, встало на свои места. Какая-то часть Сони всегда восставала против мнения, что женщине в жизни отведена полностью зависимая роль. Но сегодня этот парадокс стал понятен: быть пассивной — не значит быть зависимой. Ее сила была в том, насколько четко она отвечала партнеру. В этом не было никакого раболепства. В этом и заключалось мастерство, и на мгновение она вспомнила о Джеймсе, представила, как тяжело ему было бы ее понять.

Она всю ночь носилась, кружилась и вертелась как юла. В четыре часа утра она была уже больше не в силах танцевать, однако, когда Соня благодарила своего последнего партнера за танец, ее лицо сияло от удовольствия. Она ни разу не наступила ему на ногу, ни разу не споткнулась; от возбуждения кружилась голова.

Для Мэгги вечер оказался не таким приятным. Пако так и не пришел, и впервые за всю неделю она вернулась в гостиницу вместе с Соней.

Когда они вышли из ночного клуба, на улицах кипела жизнь: в коридорах обнимались парочки, молодежь тайком обменивала деньги на наркотики. Мэгги, выпившая много дешевого коньяка, тяжело оперлась на руку подруги, пока они шли, пошатываясь, по мощеным улицам. Соне пришлось напрячь все силы, чтобы удержать подругу в вертикальном положении. Она была значительно ниже ростом, чем Мэгги, и несколько раз они чуть не упали. И снова Соне вспомнилась юность, то, как недалеко они от нее ушли.

Ей удалось уложить подругу на кровать, затем она подоткнула одеяло и поставила стакан с водой на прикроватный столик. Мэгги проснется от мучительной жажды.

На следующее утро больная голова стала наименьшей из неприятностей Мэгги. Она была безутешна оттого, что Пако оказался таким же ненадежным, как и остальные мужчины, которых она встречала.

— В любом случае мы сегодня улетаем домой, — попыталась урезонить ее Соня.

— Дело совсем не в этом, — гнусаво ответила Мэгги. — Мы так и не попрощались.

По пути в аэропорт Мэгги молчала, отчасти потому, что находилась под воздействием спиртного из мини-бара, в пользу которого она отказалась от более питательного завтрака. Соня попыталась спасти ее от безысходности.

— Ты совершенно не изменилась, такая же, как и в шестнадцать! — мягко поддразнила она подругу.

— Знаю. — Мэгги тихонько плакала в промокший от слез носовой платок, продолжая глазеть в окно автомобиля. Время от времени она издавала оглушительный звук, глотая рыдания.

Соня положила руку подруге на плечо в качестве утешения, с иронией размышляя о веселом праздновании дня рождения, которое началось ее собственными слезами, а закончилось слезами Мэгги. Вероятно, женщин хлебом не корми — дай поплакать.

Такси неслось по автобану с ужасающей скоростью, лавируя между машинами и огромными фургонами, перевозившими дары испанских плодородных земель на рынки Северной Европы. Следующие полчаса обе женщины молчали; наконец рыдания Мэгги от горя и жалости к себе начали утихать. Она сама себя измучила.

— Нужно прекратить увлекаться мужчинами, — в конечном итоге призналась она, а на глаза вновь навернулись слезы. — Но смогу ли я?

— Это непросто, — утешила ее Соня, — очень непросто.

Их чартерный рейс с посадкой в аэропорту Станстед задержали на четыре часа, и, когда они приземлились в Лондоне, было уже восемь часов вечера. Они взяли такси от Ливерпуль-стрит до Клапама, и, прежде чем вышла Мэгги, подруги горячо обнялись.

— Береги себя, Мэгги, — выкрикнула Соня в окно.

— Ты тоже. Я позвоню.

Когда такси тронулось, Соня взглянула в заднее стекло и увидела, как Мэгги ищет в сумочке ключ. В водосточных канавах кружились мусор и листья. Неподалеку околачивались два подозрительных типа с капюшонами на головах. Плохо освещенная улица Клапама казалась совершенно заброшенной.

Сонина аккуратная улочка с подстриженными живыми изгородями, идеально вымощенными дорожками и начищенными до блеска дверными ручками, всего в пяти минутах езды отсюда, была словно из другого мира по сравнению с улицей, где жила Мэгги, где каждый дом был украшен целым рядом дверных звонков, а дворики — завалены контейнерами с мусором.

Несмотря на страдания Мэгги, которые, как Соня знала по опыту, продлятся недолго, сама она была не намерена утрачивать чувство благополучия, которое не покидало ее прошедшие несколько дней. Она позвонила в блестящий дверной звонок, но никто не открыл. Соня изумилась, поскольку машина Джеймса была припаркована у ворот. Подождав еще несколько секунд, не теряя надежды увидеть неясный силуэт за витражным стеклом филенчатых дверей, она начала искать ключ.

Оказавшись внутри, Соня бросила чемоданы на пол и ногой закрыла дверь. Усиленный резкой акустикой высоких потолков в коридоре и гладкой плиткой, звук захлопнувшейся двери прозвучал как выстрел. Соня вздрогнула. Подобные звуки Джеймс ненавидел.

— Привет! — крикнула она. — Я вернулась.

Через приоткрытую дверь Соня видела, что Джеймс сидит в кресле в гостиной. Он дождался, пока она войдет, потом ответил.

— Привет, — проворчал он, как будто она только что вернулась с работы, а не после недельного отсутствия.

Его холодный тон говорил лишь о том, что он не намерен поддерживать беседу. Сухой односложный ответ не вселял энтузиазма. Муж не собирался ничего добавлять. Соня эхом повторила за ним:

— Привет. — И, поколебавшись, добавила: — Как тут дела?

— Отлично, спасибо. Просто отлично.

Газета, которую он на секунду опустил, теперь опять скрыла его лицо, как ширма. Соня видела лишь его сверкающую, только-только начинающую лысеть макушку.

В его отрывистом ответе явно сквозило раздражение, газетные страницы зашелестели, когда Джеймс развернул их и продолжил внимательное чтение новостей прошедшего дня. Соня повернулась, чтобы уйти, — ей очень захотелось пить, — когда услышала, как Джеймс с сарказмом крикнул ей в удаляющуюся спину:

— Об ужине не беспокойся. Я плотно пообедал.

От этих слов настроение Сони тут же упало. Вновь, как в гостиничном номере всего несколько дней назад, на нее нахлынуло чувство безысходности. Казалось, что Гранада так же далеко, как и солнце.

Она подумала, что и не собиралась ни о чем беспокоиться, когда отправилась на кухню.

— Ладно, — был ее ответ, — посмотрим, что можно быстренько приготовить.

Джеймс, пока ее не было, явно каждый вечер обедал вне дома. В холодильнике все осталось нетронутым: сыр заплесневел, помидоры пожухли. В углу завалялись банка копченого лосося с просроченной датой — муж точно не отравится — и пара яиц. Достаточно, чтобы приготовить ужин на скорую руку.

Соня находилась на своей кухне, которая так и блестела от стерильной чистоты, окутавшей ее, словно влажная простыня. Возле раковины стоял пустой стакан — единственный диссонанс в этом идеальном порядке на рабочей поверхности. Кухонный дубовый сервант со стеклянными вставками представлял собой попытку сымитировать старый деревенский стиль, но этот буфет не нес отпечатка старины. В уголках молдингов даже не скапливался характерный налет пыли, настолько тщательно протирали его мягкой, чуть влажной тряпкой.

Когда они поженились, дом уже принадлежал Джеймсу, и Соня продолжала считать его домом мужа. До ее появления он был уже полностью обставлен и декорирован, и даже мысли о том, чтобы что-либо перестроить на Сонин вкус, не возникало.

В этот момент Джеймс появился на кухне и бросил беглый взгляд на продукты, разложенные на кухонном столе.

— Я не хочу есть, — заявил он. — Пойду лягу спать. Завтра рано утром деловая встреча. Спокойной ночи.

Не успела Соня и рта раскрыть, как он пошел наверх. Она спускала воду из крана до тех пор, пока та не стала ледяной, потом наполнила стакан, выпила воду одним долгим глотком, откинув голову назад и глядя в потолок. Одна лампочка перегорела. Мгновение все Сонино внимание было приковано к маленькой черной дырочке на потолке.

Раньше она тут же подошла бы к буфету под лестницей, перегоревшая лампочка была бы извлечена из патрона, а на ее место ввернута новая. Но не сейчас. Казалось, подобные мелочи больше не имеют значения.

Иногда она, стоя на кухне, задавалась одним, на самом деле очень важным вопросом: «А нужно ли?» Сегодня она была в этом совсем не уверена.

Во вторник Соня вернулась к занятиям танцами в Клапаме. После возвращения из Испании она пару раз созванивалась с Мэгги и была уверена, что встретит подругу на занятиях.

После танцевальной школы в Гранаде с ее шестью танцклассами и коридором, украшенным памятными вещами, школа в Южном Лондоне казалась совершенно блеклой. Однако было нечто общее: сильный запах сырости и затхлого воздуха. Несмотря на это, некоторая нерешительность охватывала большинство людей, переступавших порог обеих школ. У их руководителей были задачи поважнее, чем покраска стен и ремонт электропроводки. На первом месте у них всегда стоял танец.

Соня была несколько удивлена, когда ее подруга не появилась на занятии, но вскоре она увлеклась танцем. После минувшей напряженной недели ее мастерство заметно выросло, и в конце занятия Хуан Карлос сказал, что она уже слишком хорошо танцует, чтобы заниматься с новичками. Может, ей стоит перейти в группу продвинутых танцоров?

— С удовольствием, — ответила она. — А когда они занимаются?

— Каждую пятницу в восемь, — ответил он.

Она была польщена, но потом с тревогой осознала, что это будет для Джеймса последней каплей. Соня тяжело вздохнула и кивнула.

— Тогда до пятницы, — улыбнулся ей учитель танцев.

Вот уже несколько дней Соня с Джеймсом не разговаривали. Она была не настолько наивна, чтобы ожидать от него извинений, особенно если он считал, что с отправителем открытки у его жены был курортный роман. Но Соня отчаянно надеялась, что в воздухе запахнет оттепелью. В его нежелании принимать какую-либо точку зрения, кроме своей собственной, в его упрямой самоуверенности не было ничего нового, однако раньше Соня всегда сама делала первый шаг к примирению. Она понимала, что брак — это умение идти на компромисс, но ее ужасно злило недоверие Джеймса, и эта злость придавала ей сил. Впервые она задумалась над перспективой остаться без мужчины, который подавлял ее вот уже семь лет.

Она отдавала себе отчет, что посещение танцкласса по пятницам вряд ли будет способствовать разрядке ситуации. Пятница была главным днем в их общественной жизни, поскольку Джеймсу не нужно было на следующее утро вставать ни свет ни заря, да и на выходные пока никто не разъехался. Обычно в пятницу вечером устраивались приемы, хотя в настоящий момент было трудно представить, что они смогут и дальше изображать счастливую супружескую пару, есть с лучших сервизов и обсуждать цены на недвижимость в юго-западном районе.

Удобный момент поговорить с Джеймсом так и не наступил. Соня уже давно спала, когда он явился домой.

На следующий день она позвонила Мэгги.

— Почему ты вчера не пришла на занятия? — спросила она.

— Позже расскажу, когда встретимся за бокальчиком вина, — загадочно ответила подруга. — В половине девятого в «Винограднике»?

Тем вечером Мэгги желала говорить только на одну тему, и Соня сразу, как только вошла в двери бара, догадалась о чем. Мэгги так и светилась от удовольствия. Во время их последней встречи подруга захлебывалась слезами. Сегодня она сияла от счастья.

— Ну, и что случилось? — ожидая ответа, спросила Соня.

Она уже купила бутылочку вина и теперь наливала вино в бокал Мэгги, которая тут же схватила его и чокнулась с Соней.

— Ну… В субботу звонил Пако. Как оказалось, в тот вечер у него сломалась машина, и он не смог приехать в клуб… И по мобильному позвонить не мог. Он очень, очень сожалел. Правда.

— Прекрасно. Так и должно быть, принимая во внимание то, как сильно ты из-за него расстроилась.

— Но это еще не все. Он хочет, чтобы я снова приехала — и на этот раз остановилась у него.

Соня медлила. Хотя она отлично знала, что при принятии решений Мэгги никогда не берет в расчет здравый смысл, но чувствовала, что порой роль третейского судьи отводится именно ей, Соне.

— Ты на самом деле считаешь, что это хорошая мысль?

Мэгги вопросительно посмотрела на подругу.

— Я не могу придумать вескую причину, почему мне не следует ехать, — объяснила она. — По правде говоря, я подумываю над тем, чтобы все бросить и уехать жить в Испанию. Я так давно об этом мечтала.

— А как же Кэнди?

— Кэнди хочет переехать, чтобы жить с подружками из художественной школы. Она не слишком-то будет без меня скучать.

— А твоя работа?

— Я свободный художник. Завтра же все могу бросить. А в Испании все необычайно дешево. Я кое-что подкопила.

— Как по мне, все происходит слишком быстро.

— Да, но давай посмотрим правде в глаза, Соня! Что я теряю?

Мэгги была права. Границы ее жизни были размыты. Если Соне действительно было что терять, Мэгги мало что здесь держало. Ее дочь была вполне самостоятельной и не нуждалась в финансовой поддержке.

— Даже если с Пако ничего не выгорит, — добавила Мэгги, поигрывая вином в бокале, — по крайней мере я буду жить в стране, которую люблю.

Что касалось Сони, у нее было две причины для того, чтобы отговорить Мэгги от поездки: во-первых, она будет скучать по подруге, а во-вторых, она сомневалась в искренности испанца.

Но она промолчала. Позже выяснилось, что Мэгги уже забронировала билет на самолет, лишний раз подтвердив то, что и так подозревала Соня: ее мнения никто не спрашивает.

Мэгги переполняли наполеоновские планы, так что Соня смогла вернуться к рассказу о собственных проблемах лишь к концу вечера.

— Значит, вы поссорились, как только ты вернулась домой? Из-за пометок в романе? И он решил, что ты завела интрижку с официантом?

— Можно и так сказать, — робко призналась Соня.

— Но это просто смешно! Извини, но он полный идиот!

— Извиняю. Ты говоришь это уже не в первый раз, — засмеялась Соня.

— Как ты собираешься теперь поступить с танцами по пятницам? — поинтересовалась Мэгги, как будто только это ее волновало.

— Боюсь ему об этом даже сказать! Но я должна заниматься. Я просто не могу бросить, согласна?

— Нет, не можешь. Я обязательно позвоню тебе на следующей неделе и надеюсь услышать, что ты приняла правильное решение.

Они прикончили бутылку вина, доели оливки, которые заказали, чтобы вновь почувствовать себя так, словно они в Испании.

На тротуаре они обнялись.

— Мэгги, береги себя, — напутствовала подругу Соня. — Не пропадай, договорились?

— Разумеется, не пропаду. Ты приедешь ко мне в гости. Если не приедешь сама, я вернусь и увезу тебя силой.

Спустя десять дней судьба заставила Мэгги уехать, чтобы с головой окунуться в безумство страсти.

Соня подсчитала, сколько же они не виделись с отцом. Почти два месяца прошло после ее последнего визита к Джеку. Ее пронзило неразделенное чувство вины, которое испытывает единственный ребенок.

Жаль, что он живет так далеко. Но Джек постоянно заверял ее, что совершенно счастлив, что не хочет покидать насиженные места, где родился и прожил всю сознательную жизнь. Время от времени Соня задавалась вопросом, что она будет делать, если он станет совсем беспомощным. Она попыталась представить, как он переедет жить к ним с Джеймсом. Такое даже невозможно было вообразить. Когда тенистые улицы Уондзуорта остались позади и Соня пересекла Балхам, Тутинг и Норвуд, она уже убедила себя, что не стоит волновать отца и выплескивать на него свои проблемы с Джеймсом.

Кройдон. Если и существовала полная противоположность Гранаде, то это был серый пригород — Кройдон. Соня подумала, что ему не хватает романтизма, загадки и красоты западного мира. До боли обидно ехать по его серым улицам. Соня дивилась: интересно, архитекторы середины шестидесятых прошлого века когда-нибудь приезжали сюда, чтобы посмотреть, во что с годами превратилась их работа? Разве могли они себе представить серый бетон в размытых грязных пятнах краски или огромные оконные стекла черными от копоти и пыли? Однако это место любил ее отец, и, несмотря на то что оно изменилось до неузнаваемости, он видел лишь его былую красоту. Здесь осталось его сердце.

Они придерживались заведенного ритуала. В тот субботний день Джек Хайнс угощал ее французским печеньем на тарелке, украшенной уже выцветшим цветочным рисунком.

— Как успехи в танцах? — поинтересовался он.

— Все просто отлично, — улыбнулась Соня. — Мне очень нравится.

— Это хорошо. Жаль, что я больше не могу танцевать, — хихикнул он. — Я бы научил тебя парочке наших фирменных шагов. Хотя, подозреваю, ты решила бы, что они слишком старомодны.

— Уверена, ты ошибаешься, — мягко возразила Соня. — Танец остается танцем, согласен?

— Ну, не знаю. Но в любом случае — я так рад, что ты продолжаешь танцевать.

— Не представляю, как бы я бросила!

— А что Испания? — спросил он. — Я получил твою открытку. Как отпраздновали день рождения Мэгги?

Соня позвонила отцу перед отъездом, чтобы сообщить, куда отправляется со своей старой школьной подругой.

— Просто сказочно, — призналась Соня, делая маленький глоток из чашки тончайшего фарфора. — Мы взяли несколько уроков танцев, пока были там.

— Превосходно. А где вы остановились?

— В Гранаде…

Едва это слово слетело с ее губ, как она услышала, что отец тихонько повторил его себе под нос.

— В Гранаде? Твоя мать родилась в Гранаде.

— Правда? — воскликнула Соня. — А я и не знала. Я влюбилась в этот город.

После этого Джек засыпал дочь вопросами. Он хотел знать абсолютно все об этом городе: как он выглядит, где и что дочь ела, осмотрела ли достопримечательности? И в лучшие времена он всегда интересовался жизнью дочери, но сегодня хотел знать даже мельчайшие подробности.

Соня описала лабиринты мощеных улиц, удивительные тенистые площади, широкие бульвары, рассказала, что заснеженные горные вершины кажутся скорее нарисованными — налетом нереальности на фоне города. Соня пришла в восторг от теплой, выкрашенной в красный цвет Альгамбры, от атмосферы марокканского квартала, расположенного как раз за дворцом, где за столетия ничто не изменилось и до сих пор не было машин. Джек был весь внимание, но больше всего он хотел услышать про танцы.

Соня описала школу, учителей, ночной клуб, где они оттачивали свое мастерство, рассказала, каким танцам их учили.

— Мы разучивали сальсу, меренге и даже немного фламенко, — призналась она.

Джек налил себе чаю. Как обычно, мимо дома промчался товарный поезд, и чашечки тихо зазвенели на блюдцах.

— Гранада такой красивый город. Почему мама оттуда уехала? — спросила Соня.

Добавив в чай сахар, Джек взглянул на дочь.

— Ее отъезд как-то связан с гражданской войной. В то время многие покидали Испанию.

— А разве она никогда не хотела вернуться?

— Не думаю. Как бы там ни было, она встретила меня, — улыбнулся он, на его старческом лице появились морщинки, показывающие его возраст.

— Да уж, встретила, — ответила Соня. — Я даже представить себе не могу, чтобы ты жил в Испании.

Было нелегко вообразить Сониного отца за границей. Он не любил жару, не ел ничего, кроме самой простой еды, и не владел никаким языком, кроме родного.

— Но неужели у нее не осталось родственников?

— Кажется, никого не осталось.

Ответ отца звучал слишком расплывчато, и Соня сразу поняла, что дальнейшие расспросы ни к чему не приведут. Они стали вспоминать о Сониной матери. Обычно Джек никогда надолго не останавливался на разговорах о Мэри. Хотя он пятнадцать лет ухаживал за женой-инвалидом, ее смерть стала для него настоящим ударом. Посторонние люди, встречая Джека, часто думали, что его жена умерла совсем недавно. Казалось, до сих пор не утихла боль утраты. Однако сегодня отец был не против того, чтобы развить эту тему.

— Я кое-что помню из детства, когда мне было лет десять-одиннадцать, — задумчиво произнесла Соня.

— Что именно?

— Что мама неодобрительно относилась к людям, которые стали ездить в Испанию на отдых. И когда одна из моих одноклассниц вернулась из Испании и рассказала, как там было здорово, мама просто пришла в ярость.

— Да, я тоже это помню, — тихо признался Джек.

— А однажды летом я предложила и нам туда поехать.

Джек прекрасно помнил этот разговор. Мэри Хайнс была уже весьма хрупкой и слабой, но на предложение дочери отреагировала очень бурно. Время от времени она давала волю своему средиземноморскому темпераменту: он помнил почти каждое ее слово, пронизанное злобой.

— Я скорее позволю вырвать себе ногти, чем моя нога ступит на эту землю… пока этот фашист не умрет и не будет зарыт в землю, — выплюнула она.

Тогда Соня не поняла, кого ее мать назвала фашистом. Сперва она решила, что с ее стороны бестактно просить о путешествии в далекую страну, когда ее родители едва сводят концы с концами и редко могут позволить себе отдых на родине. Однако позже отец объяснил ей, в чем дело.

— Франко до сих пор у власти, — сказал он дочери, пока мать не слышала. — Он развязал гражданскую войну, из-за которой твоя мать и уехала из Испании. Она его до сих пор ненавидит.

Это было в 1974-м, год спустя Франко умер. Даже тогда Сонина мама не испытывала ни малейшего желания возвращаться на родину и даже упоминать о ней.

Они выпили еще по чашечке чаю, Соня съела одно из сахарных печений.

— Жаль, что она больше так и не увидела Гранаду, — вслух размышляла Соня. — Она не забыла испанский?

— Забыла через какое-то время. В начале нашего знакомства она и слова не знала по-английски, но я помню то утро, когда Мэри проснулась и поняла, что она больше не видит сны на родном языке. Она расплакалась.

Джек Хайнс не хотел, чтобы дочь задумывалась о том, как мать тосковала по своей родине. Насколько это было возможно, Джек старался создать для Сони позитивный образ матери, поэтому он тут же себя оборвал.

— Посмотри, — сказал он. — У меня осталось несколько фотографий твоей мамы тех времен, когда она еще жила в Гранаде.

Он открыл тяжелый ящик стола и нашел под какими-то бумагами затасканный конверт.

Когда он садился назад в кресло, несколько снимков упало ему на колени, и он передал их Соне. Вот Мэри стоит возле церкви, вероятно, во время своего первого причастия… Но другие два снимка заинтересовали Соню гораздо больше. На одном мама была в традиционном костюме танцовщицы фламенко. Взгляд игривый, дразнящий, кокетливый, но почти половина лица скрыта веером. Если бы Соня не знала, что это Мэри Хайнс, то не смогла бы узнать ее. Но еще сложнее было представить, что красотка на этом снимке и болезненная женщина из ее воспоминаний — одно и то же лицо. На этой фотографии черноволосая красавица была похожа на величественную уроженку Андалусии.

Потом Соня взглянула на следующее фото. Какое-то время она просто вглядывалась в снимок. Во рту пересохло. Здесь Мэри не имела ничего общего с Сониной матерью, но напомнила ей кого-то другого. Мэри была удивительно похожа на девушку, запечатленную на фотографиях в баре Мигеля. Соня понимала, что подобная мысль просто нелепа, но так и не смогла выбросить ее из головы.

Она видела, что эти фотографии затерты до дыр. Дочь всегда подозревала, что отец проводит больше времени, перелистывая страницы воспоминаний, чем она думала. Меньше всего ей хотелось расстраивать его ненужными вопросами.

Соня решительно одернула себя: женщина с веером могла быть кем угодно, любой девушкой с характерными для испанок чертами лица; но когда отец пошел на кухню, чтобы наполнить заварник, Соня спрятала пару фотографий в свою сумочку. Она выпила еще одну чашку чая, а потом расцеловала отца на прощание.

Поля перемежались аккуратными рядами олив, пышными виноградниками и грядками с созревшими овощами. Высоко в горах за последние несколько недель с марта по апрель снега чуть растаяли, и ростки, получив постоянную подпитку, теперь превратили землю в зеленеющие поля. На солнце, которое с каждым днем припекало все жарче и жарче, начали краснеть клубника и помидоры. Крутые горы, извилистые холмы, проглядывающие между ними побеленные деревенские домики и огромные возделанные поля… Соня вглядывалась сквозь грязный иллюминатор в расстилавшийся пейзаж, благодаря раннему теплу сильно изменившийся со времени ее последнего визита.

Из-за кондиционированного воздуха в салоне самолета Соня оказалась не готова к одуряющей жаре, которой встретила ее Испания, как только открылась дверь. Она зажмурилась, оказавшись в лучах послеполуденного солнца, у трапа самолета ее окутали потоки горячего воздуха, как будто на нее направили гигантский фен. В этот момент она почувствовала, что начала оттаивать, — за последние месяцы она продрогла до костей в морозной Англии.

Такси унесло Соню в центр Гранады, по пути она мельком увидела красоты Альгамбры. Водитель торопился, лавировал между машинами в потоке интенсивного движения, стараясь поскорее вернуться в аэропорт за другими пассажирами.

— Я не могу отвезти вас туда, — угрюмо заявил он, когда Соня показала ему адрес. Он производил впечатление человека, который получает истинное удовольствие от того, что не может помочь. — Это невозможно.

Мэгги жила в Альбайсине, старом арабском квартале, где извилистые мощеные улочки были настолько узкими, что по ним едва передвигались пешеходы. Какие уж там машины! Водитель, не слушая возражений, высадил Соню на Плаза Нуэва.

Соня, стоя на площади, огляделась. С одной стороны находился целый ряд кафе, сейчас уже переполненных людьми, в основном туристами, которые зашли освежиться и поесть мороженого под разноцветными зонтиками с рекламой пива и кока-колы. Следуя инструкциям Мэгги, Соня направилась к церкви в дальнем конце площади и поднялась по широким каменным ступеням с краю от нее.

Дорогу ей загородила группа цыган с косичками на головах: один бренчал на гитаре, другой играл на скрипке, а третий бросал мяч шелудивому псу. Пытаясь втащить на ступеньку свою тяжелую сумку, Соня перевернула одну из банок с пивом. Содержимое разлилось по каменным ступеням. Гитарист вскочил на ноги.

Не успела Соня и глазом моргнуть, как он вырвал у нее из рук сумку и бросился бежать. Сердце похолодело. Она устремилась за ним и догнала лишь на верхней ступеньке. Он стоял как вкопанный.

— Пожалуйста… — произнес он с сильным акцентом. К огромному облегчению и удивлению Сони, он бережно поставил сумку на гладкие камни.

— Gracias[32], — ответила она смущенно, теперь осознавая, что у него были самые лучшие намерения.

— De nada[33], — сказал он, его красивое бородатое лицо расплылось в улыбке.

Соня решила, что ему чуть больше восемнадцати. Щетина скрывала ангельские, почти детские черты.

До места назначения оставалось всего двадцать метров, колеса ее сумки громко тарахтели, когда она везла свой багаж по улице Санта-Ана, придерживаясь узкой полоски тени. Она позвонила в дверь восьмой квартиры в доме № 32. За стеклянной, украшенной коваными решетками наружной дверью она видела коридор, выложенный от пола до потолка ярко-синей и белой плиткой. Соня услышала, как сверху кто-то окликнул ее по имени. Она отошла от двери и подняла голову.

Ослепленная яркой голубизной неба, она все же разглядела силуэт — с балкона опасно свесилась Мэгги.

— Соня! — позвала она. — Вот! Лови!

На камни с бряцанием упали ключи.

— Серебряный! Моя квартира на пятом этаже!

Соня вошла и стала подниматься по лестнице — тут не было цыганского ангелочка.

К тому моменту, когда Соня поднялась на нужный этаж, она уже задыхалась. Улыбающаяся Мэгги встречала ее в дверях, похожая на экзотический цветок в ярком набивном восточном халате, на загорелом лице сияли глаза.

— Соня! Как я рада тебя видеть! — воскликнула она, хватая вещи подружки. — Входи.

После яркой, выложенной плиткой лестничной клетки комната показалась темноватой. Тусклая лампочка в коридоре отбрасывала неяркий свет. Сонины глаза с трудом привыкли к темноте.

Гостиная Мэгги была обставлена в марокканском стиле: множество ковриков и покрывал, арабские светильники и абстрактные конструкции из разноцветного стекла, которые тихонько позвякивали, когда по квартире проносился легкий ветерок. Соня была очарована не только убранством, но и видом из огромного окна от пола до самого потолка на реку Дарро, которая текла прямо под окном, разделяя группу строений в старейшем районе Гранады.

— Просто изумительно, — восхитилась Соня. — Как тебе удалось найти такую квартиру?

— Через приятеля одного приятеля замечательного мужчины, с которым я познакомилась, когда пришла в агентство по недвижимости, чтобы снять квартиру.

— Замечательного мужчины? — переспросила Соня, тут же отметив, как изменился тон Мэгги.

— Да, Карлоса, — ответила та, не краснея. — У него собственное агентство недвижимости.

— А как же Пако?

— Уверена, ты и сама догадаешься. Он приехал встречать меня в аэропорт, когда я прилетела. Мы провели вместе пару ночей. А после этого последовали оправдания, извинения, объяснения. Но, по правде говоря, в конце концов я и сама была не против, — философски заметила она. — Я перед ним в долгу за то, что он заставил меня приехать сюда.

— Значит, все отлично, да? — осторожно поинтересовалась Соня.

— Отлично? — воскликнула Мэгги, задохнувшись. — Намного лучше, чем просто отлично. Испанцы умеют наслаждаться жизнью. Жизнь тут истощает, когда каждый день ложишься спать в три часа ночи, а завтра утром вставать на работу. Но мне нравится. Мне нравится в Испании абсолютно все.

— И что этот Карлос? — поддразнила Соня.

— Ну, он кажется очень смышленым. Мы часто встречаемся. И он любит танцевать… — Мэгги добавила последнее, как будто для нее это было самым важным.

В течение нескольких последующих часов они сидели, развалившись на низких ярких подушках, и пили чай с мятой. Им так много нужно было рассказать друг другу, они беседовали лишь один раз с тех пор, как Мэгги переехала в Гранаду. Соня упомянула о том, что Джеймс начал все больше и больше пить, о том, как он негодовал из-за ее танцев. Но она не стала говорить о том, насколько зыбким стал их брак.

Когда они вышли в город в поисках еды, солнце уже клонилось к закату.

Позже, вечером, оставив Мэгги наедине с ее новым приятелем, Соня направилась в «Бочку». Она надеялась застать Мигеля, пока он не закрылся на ночь. Соня усмехнулась про себя, вспомнив, что подумал Джеймс, когда несколько недель назад на ее имя пришла открытка.

Была уже почти половина двенадцатого, когда Соня подошла к кафе, но она все же решила войти. По лицу хозяина она тут же поняла, что он ее сразу узнал.

— Да, да! — воскликнул он. — Прекрасная англичанка! Вы вернулись!

— Конечно. Спасибо за открытку.

— Вы ее получили!

— Откуда вы узнали, как меня зовут? — спросила она, протягивая руку для рукопожатия. Он восторженно схватил ее.

— Я разглядел ваше имя, когда вы подписывали открытку, — виновато признался он. — И запомнил.

— Правда? — удивилась она.

Казалось, за те недели, что ее тут не было, он чуть сдал. Соню растрогал его радушный прием, она присела на стул возле бара. Остальные посетители уже ушли.

— Вы приехали еще позаниматься танцами? — поинтересовался он. — Должно быть, вы хотите кофе… с коньяком?

Прежде чем Соня успела ответить на оба вопроса, из носика кувшина с бульканьем полилось молоко. Разговор на время прервался.

Пока Мигель делал кофе, Соня встала и с беззаботным видом подошла к снимкам на стене. Они все были здесь, как и раньше, — гордый матадор, рядом с ним танцовщица. Соня подошла ближе и пристально взглянула девушке в глаза. Нет, она не может быть уверена на сто процентов. Черты лица были схожи с чертами лица женщины на фотографии, которую она хранила в бумажнике, но все-таки имелись и различия. Платье на ее снимке напоминало некоторые платья на этих фото в рамках, но они не были одинаковыми.

Сзади подошел Мигель и передал ей чашку кофе.

— Вам нравятся эти фотографии, верно? — спросил он.

Соня заколебалась. Слово «нравятся» не вполне подходило, чтобы описать то впечатление, которое они на нее производили, казалось искусственным, но она не могла сказать Мигелю правду.

— Они меня просто пленили, — призналась она. — Настоящая история!

— Так и есть, — согласился Мигель.

— Вероятно, из-за того, что они черно-белые, — поспешно добавила Соня. — От этого они кажутся такими далекими, из другой жизни. Они не могли быть сделаны на прошлой неделе, согласны?

— Нет, не могли. На них застыло время, — ответил Мигель. — Совершенно особый момент истории.

Его утверждения казались очень весомыми, Соня чувствовала, что эти фотографии значат для Мигеля почти столько же, сколько и для нее. Она не смогла удержаться от того, чтобы продолжить беседу.

— Тогда, — вскользь заметила она, стараясь не выдать своего истинного интереса, — расскажите мне о том, насколько изменилась Гранада.

Сидя у бара, она взяла пакетик сахара со стеклянного блюда и высыпала сахар в кофе. Мигель вытирал стаканы и расставлял их аккуратными рядами.

— Я получил этот бар в пятидесятых годах двадцатого столетия, — начал он. — В ту пору он переживал не лучшие времена, но в конце двадцатых — начале тридцатых годов был настоящим центром общественной жизни. Все, начиная от рабочих и заканчивая университетскими профессорами, посещали его. Люди не ходили друг к другу в гости, они встречались в барах и кафе. В ту пору в Гранаде было не так много туристов, разве что заглядывал какой-нибудь случайный бесстрашный англичанин, наслушавшийся историй об Альгамбре.

— Судя по вашим словам, это был золотой век, — заметила Соня.

— Верно, — согласился он, — это был золотой век всей Испании.

Тогда Соня заметила фото в дальнем углу.

— Они похожи на куклуксклановцев! — воскликнула она. — Такие зловещие!

На снимке была группа из нескольких десятков людей, одетых в белые одеяния с маленькими прорезями для глаз, в остроконечных, похожих на головной убор ведьмы шляпах. Они шли вдоль улицы, некоторые несли на плечах крест.

— Это типичное шествие на Страстной неделе, — сообщил Мигель, скрестив руки на груди.

— Очень драматично, — сказала Соня.

— Верно. Это похоже на театр. Сегодня мы пресыщены развлечениями, но тогда было все иначе, нам нравились эти шествия. Я и до сих пор их люблю. Каждый день в неделю перед Пасхой эти гигантские иконы Девы Марии и Иисуса Христа носят по всему городу. Вы когда-нибудь бывали в Испании в это время?

— Нет, ни разу, — ответила Соня.

— Через несколько недель Пасха. Если вы ранее никогда не видели pasos[34] — получите незабываемые впечатления. Вы должны остаться.

— Прекрасная идея, — сказала Соня, — однако придется мне приехать на Пасху в другой раз.

— Эти иконы огромные. Чтобы пронести одну по улицам, потребуются усилия не менее десятка мужчин. Их сопровождают церковная община и оркестр.

Соня вгляделась в снимок.

— Семана Санта, 1931 год, — прочла она вслух. — Это был особый год?

Старик помолчал.

— Да. В том году сразу после Пасхи король отрекся от престола, страна избавилась от диктатуры монархии. Была провозглашена Вторая республика.

— Похоже, это стало крупным событием, — заметила Соня, еще более обычного стыдясь своего незнания истории Испании. — Много насилия?

— Нет, — ответил Мигель. — Не пролилось и капли крови. И до провозглашения страну будоражили беспорядки, но для большинства людей Вторая республика ознаменовала новое начало. Ей предшествовали восемь лет диктатуры Мигеля Примо де Ривьера, и все это время у нас сохранялась монархия. Этот был худший из режимов. Большинству простых людей диктатура не принесла ничего хорошего. Я помню, как мои родители жаловались на некоторые законы, например на запрет собраний и раннее закрытие кафе.

— Могу себе представить, насколько они были непопулярны! — заметила Соня. Трудно представить Испанию без ее круглосуточно работающих кафе и баров.

— В любом случае, — продолжал Мигель, — диктатура ничем не помогала беднякам, поэтому, когда король Альфонсо XIII отрекся от престола и была провозглашена республика, миллионы людей поверили, что жизнь изменится к лучшему. В тот день состоялись большие гуляния, в кафе и барах было не протолкнуться.

Из-за восторга, прозвучавшего в голосе Мигеля, можно было подумать, что эти события произошли лишь вчера, — настолько яркими были воспоминания.

Соня подумала, что он говорит почти стихами.

— Это был волшебный день, — сказал Мигель. — Все, казалось, так и дышало надеждой. Даже я в свои шестнадцать чувствовал это. Мы вдыхали свежий воздух демократии, но нашлось слишком много людей, возомнивших, что они могут решать, как управлять страной. Землевладельцев, которые довели миллионы крестьян до нищеты, в конце концов лишили власти.

— Не могу поверить, что подобное происходило в тридцатых годах прошлого века! — воскликнула Соня. — Звучит так архаично… крестьяне… землевладельцы!

— Правильное слово, — согласился Мигель. — Архаично.

Он щедро плеснул в два бокала коньяку, объяснив, что всегда в конце дня выпивает бокальчик и рад, что у него сегодня есть компания.

— Одно я помню очень живо: казалось, что все улыбаются. Люди выглядели такими счастливыми!

— Почему это так вам запомнилось?

— Наверное, люди думали, что закончились все невзгоды и тяготы жизни. Будучи детьми, мы просто приняли мир таким, каким он был, но наши родители пережили нелегкие времена.

Мигель взглянул на часы и с удивлением заметил, что уже очень поздно.

— Прошу прощения, — извинился он, — я совершенно забыл о времени. Мне давно пора закрываться.

Соня почувствовала, как внутри зреет паника. Может, она упустила подходящий момент, чтобы поподробнее расспросить его о снимках на стене? Может, ей больше не представится возможность разрешить свои гнетущие сомнения относительно фотографии, спрятанной у нее в сумочке? Она ответила первое, что пришло в голову, готовая на все, чтобы еще ненадолго задержать внимание старика.

— Но вы так и не объяснили, что произошло, — быстро произнесла она. — Почему вы стали управлять кафе?

— Самый короткий ответ на этот вопрос — гражданская война. — Он поднес бокал к губам, но, прежде чем сделать очередной глоток, снова поставил на стол, и его взгляд встретился с горящим нетерпением взглядом Сони. — Но если хотите, я расскажу вам версию подлиннее.

Соня радостно улыбнулась.

— Правда? А у вас есть время?

— Найдется, — кивнул он.

— Спасибо. Я с удовольствием послушаю подробности. И расскажите мне еще о семье Рамирес, — попросила она.

— Как пожелаете. Многих не интересует прошлое. Но я расскажу, что знаю. У меня отменная память.

— Расскажите мне о танцовщице и матадоре, — добавила она, стараясь не выдать своего восторга.

— Я могу даже провести вас с экскурсией по городу, если захотите. По средам в это время года я иногда закрываю бар. В моем возрасте еще один выходной не повредит, — хихикнул он.

— Очень любезно с вашей стороны, — ответила Соня, немного поколебавшись. — А вы уверены?

— Разумеется. Я бы не стал предлагать. Может встретимся mañana[35]? Завтра в десять. Возле кафе.

Заманчивое предложение — тебе покажет город человек, который отлично его знает! Она понимала, что Мэгги совершенно неинтересны ни история Гранады, ни ее культура, даже несмотря на ее энциклопедические познания местных тапас-баров.

Соня попрощалась с Мигелем и отправилась к Мэгги. Ей нужно было хорошо выспаться.

Гранада, 1931 год

Спустя несколько месяцев после провозглашения Республики некоторые иллюзии начали рассеиваться.

Разговоры в «Бочке» велись вокруг сплетен о том, что в стане левых произошел раскол, шептались также о том, что социалистическое большинство в республиканском парламенте не может быстро положить конец нищете, как было обещано. Еще до конца 1931 года произошли столкновения между службами безопасности и бунтующими рабочими, которые считали, что их интересы не представлены в парламенте.

Было немало тех, кто ратовал за возвращение власти богатым аристократам, многие противились либерализму, обвиняя его в потакании поведению, с которым тяжело было примириться. В течение нескольких последующих лет они при любой удобной возможности выступали против Республики. Новое правительство вмешалось в дела католической церкви, ограничило религиозные шествия и праздники и тут же утратило свою популярность у консервативного населения. Это рассматривалось как серьезная угроза традиционному укладу жизни. Власть Церкви также пошатнулась с открытием новых школ. Церковь объединилась с землевладельцами и богачами в противостоянии новому режиму, горюя об утрате своей непререкаемой власти.

Даже внутри самого правительства начались разногласия, и ситуацией воспользовались те, кто хотел его свалить. В начале 1933 года в результате беспорядков в провинции Кадис группа анархистов окружила блокпост ополчения в городе Касас Вьехас и провозгласила власть коммунистов-волюнтаристов. Стычка была неизбежна.

— Но неужели эти люди не заодно? — удивлялась Конча. — Я не понимаю. Если все между собой передерутся, мы вернемся назад, к диктатуре!

Она заглядывала Антонио через плечо, читая заголовки свежих газет.

— Это теория, — ответил он. — Но я уверен, что рабочие не чувствуют, что правительство на их стороне. Большинство из них уже год как безработные.

Антонио был прав. Эти голодные «революционеры» были доведены до отчаяния, кое-как перебиваясь подаянием, браконьерством и надеждой на случайные подачки. Сообщение о подорожании хлеба в конце концов побудило их к решительным действиям.

С течением времени положение только ухудшилось. Ополчение и штурмовая бригада подкрепления, прибывшая из Кадиса, подавили мятеж. Они окружили дом шестипалого анархиста, известного под именем Сейсдедос, был отдан приказ сжечь здание. Все анархисты погибли: кто-то сгорел заживо, а тех, кого до этого уже арестовали, хладнокровно расстреляли.

— Это просто бесчеловечно! — высказал свое мнение Игнасио, когда увидел заметку о том, что двенадцать человек погибло. — О чем думает правительство?

Игнасио был не из тех, кто без разговоров становится на сторону крестьян и революционеров, но для таких, как он, не поддерживающих республиканское социалистическое правительство, находившееся у власти, это явилось прекрасной возможностью покритиковать главу правительства Мануэля Азанью. Этот инцидент потряс страну, сторонники правого крыла увидели, что ситуацию можно использовать в собственных интересах, — они тут же обвинили правительство в жестокости.

— Думаю, дни коалиции сочтены, — невинно, но многозначительно сказал Игнасио. Он знал, что подобный тон раздражает его старшего брата.

— Посмотрим, договорились? — ответил Антонио, стараясь не выйти из себя.

Братья часто спорили, а политика стала для них неиссякаемым источником раздора. По мнению Антонио, у Игнасио не было четких политических взглядов, он просто любил беспорядки. Иногда с ним не о чем было и спорить.

Во время выборов в конце 1933 года Антонио отчаянно надеялся на то, что либералы останутся у власти. К его ужасу, большинство получили консерваторы, и теперь все реформы, которые начали проводить левые, оказались под угрозой. Одинокие вспышки злости вылились во взрыв недовольства. Были объявлены забастовки и марши протеста. Возникли как социалистические, так и фашистские молодежные движения — в обоих лагерях в авангарде находились чрезвычайно политизированные молодые люди, ровесники Антонио.

В следующем году ситуация лишь ухудшилась, и в октябре 1934 года левые предприняли безуспешную попытку организовать всеобщую забастовку. Эта попытка провалилась, но вооруженное восстание в Астурии, угледобывающем районе на севере страны, продолжалось две недели и имело далеко идущие последствия. Деревни подвергли бомбардировке, а прибрежные города — артобстрелу.

Центр событий находился далеко от Гранады, но семья Рамирес пристально следила за происходящим.

— Вы только послушайте, — воскликнул Антонио. В его тоне, когда он читал свежую газету, сквозило возмущение. — Они казнили нескольких зачинщиков!

— А чему ты удивляешься? — ответил Игнасио. — Нельзя допускать подобные вещи.

Антонио решил не реагировать на слова брата.

— Так этим левым и надо за то, что они сожгли церкви! — продолжал Игнасио с явным намерением спровоцировать брата.

Иностранные легионеры в Испании, которых попросили вмешаться в ситуацию, не только казнили зачинщиков, но убивали невинных женщин и детей. Огромные территории вокруг главных городов провинции Хихона и Авейро подверглись бомбардировке и были сожжены.

— Мама, посмотри на эти снимки!

— Я знаю, уже видела. Тут и без слов все понятно.

Разрушением зданий дело не кончилось. Теперь люди подвергались жестоким репрессиям. Было арестовано тридцать тысяч рабочих, а пытки в тюрьмах стали обычным явлением. Социалисты молчали.

Атмосфера в стране изменилась. Даже в «Бочке», где Пабло с Кончей делали все возможное, чтобы сохранять нейтралитет и не примыкать ни к одной политической партии, чувствовалось, что между людьми поселилось недоверие. Некоторые посетители открыто поддерживали социалистов, другие явно одобряли консервативное правительство, и временами между ними вспыхивала открытая вражда. В баре произошли неуловимые изменения. Казалось, безмятежные дни Республики сочтены.

Какие бы перемены и политические перевороты не грянули, Кончу заботило лишь то, каких завоеванных привилегий будут лишены простые люди. Больше всего она сожалела об исчезновении всяких свобод для женщин. Впервые за всю историю Испании женщины получили возможность стать государственными служащими и принимать участие в политической жизни страны. Тысячи женщин пошли в университеты, стали заниматься большим спортом и даже корридой.

Конча и ее подруги в шутку называли новые свободы для женщин «раскрепощение и дамское белье» — из-за эффекта, который производила размещаемая теперь в газетах реклама нового нижнего белья. Жившая до замужества в бедной деревне, Конча хотела, чтобы Мерседес узнала лучшую жизнь, она была рада тому, что дочь растет в обществе с равными возможностями. Поскольку теперь женщины стали добиваться высоких, влиятельных постов, Конча надеялась, что Мерседес уготована лучшая доля, чем просто протирать стаканы и аккуратно выстраивать их на стойке бара. Хотя Мерседес, казалась, не думала ни о чем, кроме танца, который ее мать считала детской забавой.

Конча не беспокоилась за сыновей. Они уже определились с профессией, перед ними открывалось многообещающее будущее.

— Даже в Гранаде много перспектив, — убеждала мать Мерседес. — Только представь, чего можно достичь в других местах!

У Мерседес были крайне ограниченные познания об остальной Испании, но она кивнула в знак согласия. С мамой лучше не спорить. Она знала, что Конча не воспринимает всерьез ее увлечение танцами. Шли месяцы и годы, Мерседес убеждалась, что танцы — это единственное, чем ей хочется заниматься, но убедить в этом родителей было крайне тяжело. Братья поддерживали ее мечту стать танцовщицей. Они наблюдали за тем, как она танцует, с того дня, как ей сшили первые туфли для фламенко, самые маленькие, и до сего момента, когда она стала достойной соперницей знаменитым танцовщицам Гранады. Мерседес знала, что братья понимают ее мечту.

Когда до них дошли из деревни вести о том, что с безземельных крестьян опять дерут три шкуры, Конча произнесла целую речь о бесчестности правительства.

— Не для этого была провозглашена Республика! — не унималась она. — Разве нет?

Она ожидала ответа от своих детей, даже если муж намеренно сохранял нейтралитет. Пабло считал, что пока это наилучшая позиция, учитывая, что процветание его дела зависит от того, чтобы быть любезным с каждым посетителем, который войдет в дверь. Он не желал, чтобы «Бочка» ассоциировалась с политикой любого лагеря, чего нельзя было сказать о нескольких барах в Гранаде, ставших местами встреч приверженцев определенных политических взглядов.

Антонио что-то пробормотал в знак согласия. Он лучше кого бы то ни было в семье ориентировался в происходящих политических перестановках. Антонио пристально следил за событиями в испанском парламенте, в кортесах, жадно и внимательно прочитывал газеты. Хотя Гранада решительно придерживалась консервативных взглядов, Антонио и его мать, как и следовало ожидать, тяготели к левым. Если бы не его стычки с Игнасио, семья бы об этом так и не узнала. Эти двое постоянно балансировали на грани ссоры.

В детстве они дрались почти из-за всего, начиная от игрушек и книг и заканчивая последним куском хлеба на тарелке. Игнасио никогда не признавал старшинства брата. Теперь их разногласия перешли в более серьезную область — политику. И несмотря на то что синяков и царапин стало значительно меньше, они просто изрыгали ненависть.

Когда братья спорили, Эмилио всегда молчал. Он не хотел вмешиваться, поскольку знал, что Игнасио только и ждет, чтобы поддеть его. Временами вмешивалась Мерседес. Горячность ссор между братьями расстраивала девочку. Она хотела, чтобы они любили друг друга. Ей подобная ненависть между родными братьями казалась противоестественной.

Еще одной причиной постоянных конфликтов было укрепление авторитета Игнасио среди поклонников корриды. Люди, которых привлекал этот спорт — или скорее искусство, как полагало большинство из них, — были прирожденными консерваторами. Это были землевладельцы и богачи, а Игнасио с радостью встал на их сторону. Пабло и Конча приняли предпочтения сына и надеялись, что со временем, повзрослев, он поймет, что правда лежит где-то посредине. А пока Антонио тошнило от чванливости Игнасио, и он не считал нужным скрывать свои чувства.

Домашние, казалось, вздыхали с облегчением лишь тогда, когда Игнасио уезжал на корриду. Его дни в роли бандерильеро были далеко позади, он прошел обучение как novillero[44], когда сражался лишь с молодыми быками. Теперь он стал настоящим матадором, и во время alternativa[45], когда его формально посвятили в матадоры, знатоки отметили его не по годам зрелый талант. Где бы он ни выступал, не только в Гранаде, но и в Севилье, Малаге, Кордове, с каждым появлением на арене его слава лишь росла.

С возрастом у Эмилио развилась антипатия к брату, которая превосходила даже неприязнь Антонио. Они являлись полными противоположностями во всем. Игнасио насмехался над Эмилио по нескольким причинам: из-за его страсти к гитаре, из-за отсутствия интереса к женщинам, из-за того, что он не был, как считал старший брат, «настоящим мужиком». В отличие от Антонио, у которого язык был подвешен даже лучше, чем у Игнасио, Эмилио уединялся в тишине, а потом углублялся в свою музыку. Его нежелание отвечать обидчику или давать отпор Игнасио понятным ему способом, кулаками или едкой фразой, больше всего бесило брата.

Несмотря на то что Мерседес была намного более общительной, чем Эмилио, она тоже погружалась в собственный мир музыки и танца. Для нее с пяти до пятнадцати лет ничего не изменилось. Она продолжала большую часть времени проводить на чердаке, слушая игру брата, или ходить в свой любимый магазин за Биб Рамбла, где шили лучшие в городе платья для фламенко. Любила поболтать с владелицей магазина, потрогать ткань, погладить складочки, пробежаться пальчиками по бесчисленным оборкам, как будто она была невестой, выбирающей приданое.

Магазин, где хозяйничала сеньора Руис, был личным раем Мерседес. С потолка свисали вешалки с платьями, как для взрослых, так и для детей, тут были даже крошечные костюмчики для младенцев, не умеющих и ходить, не то что танцевать. Все платья были сшиты с одинаковым вниманием к деталям, ряды оборок, отделанные лентой или кружевами, — тщательно накрахмалены. Каждый наряд был индивидуален, не было двух одинаковых. Висели тут и простые юбки для занятий, и белые блузы, вышитые шали с шелковыми кистями, гребни для волос и ряды блестящих кастаньет. О парнях тоже не забыли: тут продавались костюмы любого размера, на младенцев и взрослых. Наряд довершали черные шляпы.

Любимыми платьями Мерседес были те, в нижнюю кромку которых была вставлена проволока: когда танцовщица кружилась, платье развевалось идеальной волной. Были тут и те, которые она страстно желала заполучить, но стоили они тысячи песет, так что ей оставалось о них лишь мечтать. Хотя у нее было три сшитых матерью костюма, она продолжала мечтать о том, что называла «настоящим» платьем. Хозяйка магазина без устали обсуждала с Мерседес качество и стоимость ткани. На шестнадцатилетие родители пообещали исполнить ее заветную мечту.

Люди были очарованы танцем Мерседес, когда той было всего восемь. В таком возрасте девочки нередко выступали на публике, это никогда не считалось зазорным или преждевременным. С одиннадцати лет она стала ходить в Сакро-Монте, где в сырых пещерах жили цыгане. И хотя у нее там было несколько подружек, на самом деле она ходила туда к старой bailaora[46], известной как La Mariposa — Бабочка.

Многие считали ее старой сумасшедшей ведьмой. По правде говоря, Мария Родригес действительно немного выжила из ума, но до сих пор не забыла, как когда-то танцевала. Для нее это было как будто вчера. В Мерседес она увидела себя в молодости, а может, ее старческий ум считал себя и этого ребенка одним целым; ей казалось, что она возродит свое танцевальное мастерство через эту девочку.

У Мерседес были подружки-ровесницы, но мать всегда в первую очередь искала ее в осыпающемся доме этой старухи. Это было ее убежищем, местом, где росла и крепла ее навязчивая идея.

Сеньора Рамирес беспокоилась об успеваемости Мерседес, учителя не говорили ничего хорошего. Мать хотела, чтобы дочь воспользовалась теми преимуществами, что предлагает этот меняющийся мир.

— Мерше, когда ты собираешься делать уроки? — спрашивала мать. — Ты не можешь всю жизнь крутиться. Танцами на жизнь не заработаешь.

Она старалась, чтобы ее слова звучали беззаботно, но была при этом совершенно серьезна, и Мерседес это понимала. Девочка прикусывала язык, чтобы промолчать в ответ.

— Спорить с мамой бесполезно, — сказал ей Эмилио. — Она никогда тебя не поймет. Как никогда не поймет меня.

Конча считала, что без цыганской крови в жилах Мерседес никогда не стать настоящей танцовщицей. Она верила, что gitanos, если уж на то пошло, — единственные, кто умеет танцевать фламенко или играть фламенко на гитаре.

Даже Пабло был с ней не согласен.

— Она танцует лучше любой цыганки, — вставал он на защиту дочери, когда они смотрели, как та пляшет на праздниках.

— Даже если и так, — ответила Конча, — я бы предпочла, чтобы она занималась чем-то другим. Это мое мнение.

— А по ее мнению, она просто создана для танца, — храбро вмешался Эмилио.

— Эмилио, тебя это не касается. Ты бы лучше ей не потакал, — отрезала Конча.

Отец всегда поддерживал стремление Мерседес заниматься танцами, однако сейчас он тоже стал беспокоиться, но совершенно по другим причинам. Как только выборы выиграло консервативное правительство, ополчение стало закручивать гайки, преследуя несогласных. Любой, кто дружил, например, с цыганами, теперь рассматривался как человек, ведущий подрывную антиправительственную деятельность. То, что Мерседес проводит так много времени в Сакро-Монте, стало тревожить даже его.

За те несколько недель, пока продолжались переговоры, увлечение Мерседес танцами стало лишь сильнее. Она хотела заниматься только танцами. Произошел обмен посланиями, и однажды в «Бочку» приехал Хавьер. Они с Пабло беседовали около часа.

Сердце сеньора Рамиреса неожиданно для него самого оттаяло после разговора с молодым человеком. Не оставалось никаких сомнений, что его имя широко известно среди любителей фламенко, и мнение Пабло о сложившейся ситуации начало меняться. Хавьер Монтеро играл не только в Гранаде и Малаге, но и в Кордове, Севилье, Мадриде. У него даже было приглашение в Бильбао, в дом его выдающегося дяди-гитариста.

Наконец спустилась Конча, стороны представились друг другу. Она была предвзято настроена по отношению к Хавьеру, но он просто не мог ей не понравиться. В его манерах чувствовалась искренность, а позднее, когда Конча услышала, как он играет, она поняла, что именно эта искренность делает его игру такой мощной.

Мерседес было запрещено покидать свою комнату, пока у них был Хавьер. Материнский гнев не так легко укротить.

Хавьер вел себя отважно. Он ясно дал понять, что хочет и дальше выступать с Мерседес в Гранаде. Даже больше того — он хочет, чтобы она ездила с ним в другие города. Разумеется, этого он не сказал родителям Мерседес, поскольку чувствовал, что вся его дальнейшая жизнь окутана туманом. Поскольку это касалось его непосредственно, его будущее находилось в руках родителей Мерседес: все зависело от того, разрешат ли они Мерседес продолжать с ним выступать.

Примерно час спустя их встреча подошла к концу. Пабло ответил за себя и жену: они согласны обдумать просьбу Монтеро.

Конча была крайне обеспокоена. Когда Мерседес танцевала с Эмилио, это было безопасно, но с Хавьером — совершенно другое дело.

— Откуда нам знать, чем все это закончится? — говорила она Пабло. — Ей только шестнадцать, а он почти на пять лет старше.

После встречи с Хавьером мнение Пабло изменилось. Он улыбнулся.

— А разве для нас возраст имел значение? — криво усмехнулся он.

Конча не ответила. У них разница в возрасте была почти десять лет.

— И о чем мы спорим? — спросил Пабло. — Мы говорим о танцах? Или ты считаешь, что там нечто большее?

Конча вспомнила заплаканные глаза дочери, нетронутую еду. Как она ни старалась, но не могла объяснить все это запретом танцевать. Конча не была бесчувственной: она сама познала такую же страстную, всепоглощающую любовь, даже если с годами страсть и поутихла.

— Что тебя больше беспокоит? — вопрошал Пабло. — Любовь нашей дочери к танцам или то, что она влюбилась в этого парня?

— Знаешь, у нее ведь не спросишь, — уныло ответила Конча.

— В любом случае эти две вещи неразрывно связаны, — пробормотал Пабло.

— Понимаешь, я хотела, чтобы перед ней открылись новые горизонты, — причитала Конча, — но не таким образом.

— Разве это выбор? Если мы запретим ей танцевать с Хавьером, чем она, ты думаешь, станет заниматься? Будет сидеть в своей комнате, как примерная ученица?

Вошел Антонио.

— А ты что скажешь? — спросила его Конча.

— Ты уверена, мама, что хочешь знать мое мнение?

Мать кивнула. Он колебался, не желая вставать ни на чью сторону в родительском споре, но тут явно требовался третейский судья.

— Я думаю вот что: ее танец так воздействует на публику еще и потому, что люди становятся свидетелями редкостного упорства, — начал он. — А подобная решимость и упорство никому не позволят встать между ней и фламенко. Если попытаетесь ее остановить, обязательно проиграете.

Мать помолчала, размышляя над словами сына.

— Ладно, если ты, Пабло, будешь ее сопровождать, думаю, мне придется смириться с этими танцами.

Через некоторое время из своей комнаты спустилась Мерседес. Девушка была бледной, она понимала, что сегодня решается ее будущее.

Родители находились в баре.

— Мы сегодня встречались с Хавьером, — сказал Пабло, сообщая уже известную ей новость. — Он нам понравился.

— А могу я с ним танцевать? — нетерпеливо спросила она. Это было единственное, что ее интересовало.

Мерседес запрыгала от радости, когда услышала решение родителей.

Через неделю она уже паковала сумку, в которую с трудом поместилось ее новое накрахмаленное платье. Она купила его на деньги Антонио.

— Думаю, тебе нужно еще одно, — произнес он, целуя ее в лоб.

Мерседес с отцом поехали на автобусе в Малагу. Они должны были отсутствовать три дня. Мерседес еще никогда не ездила так далеко, еще никогда так надолго не оставалась наедине с отцом, еще никогда не танцевала в чужом городе. И даже если бы не перспектива снова увидеть Хавьера, все в этом путешествии в суетливую, но веселую Малагу было для нее приключением. Они сняли комнату неподалеку от дома, где жил Хавьер. В первое же утро он пришел за ними, чтобы забрать на репетицию, которая состоялась в задней комнате кафе, где вечером они должны были выступать.

Пабло поразили успехи дочери в танце. Он сидел, загипнотизированный, пока они прогоняли репертуар: танго, фанданго[55], алегриа и солеа. Это была абсолютно другая Мерседес, не та, которую он видел танцующей на праздниках еще несколько месяцев назад. Маленькая девочка стала молодой женщиной.

Они находились на сцене, которую возвели внутри кафе. Публика была настроена дружелюбно. Хавьера они знали, как знали его отца Рауля, который играл в начале вечера.

Мерседес нервничала намного больше, чем в Гранаде.

Вокруг все было таким чужим, она была уверена, что не понравится публике, но выступления продолжались, как продолжались и репетиции. Люди высоко оценили ее грацию и энергию, изящество жестов, любовь, страх и ярость, которые она выражала в танце.

Никто не мог удержаться от улыбки, хотя это совершенно не шло к настроению большинства напевов и танцев. Публика не могла скрыть радость. Мерседес ощутила эйфорию, а когда заметила гордость на отцовском лице, тоже не побоялась показать свои чувства.

В конце вечера фотограф захотел сделать несколько снимков, всех вместе и каждого по отдельности. На следующее утро, когда Хавьер пришел за Мерседес, он принес с собой пачку фотографий.

— Можешь показать их маме, — сказал он. — Ты на них такая красивая!

— А где твоя? — запротестовала она. — Я хочу твою фотографию.

— Уверен, она не понравится твоей маме! — поддразнил он.

— Это не для мамы, — отрезала Мерседес.

— Я дам тебе фотографию, а взамен хочу получить твою.

На каждом снимке они широко улыбались.

Следующее выступление было намечено в кинотеатре Малаги. Тут было намного больше места, чем в кафе, и сцена повыше. Пока Мерседес ждала за плотными красными кулисами, ее охватила настоящая тревога.

Хавьер нежно коснулся ее руки и поднес ее к губам.

— Все пройдет отлично, милая, все пройдет отлично. Не переживай. Они тебя полюбят.

Его заботливое участие придало ей мужества. Не прошло и минуты выступления на сцене, как она услышала негромкое «оле» и поняла, что публика поглощена ее танцем. В нем не было и намека на наигранные эмоции. Она просто мысленно представила, как страдала от разлуки с Хавьером, и страсть, так необходимая в танце, поглотила ее.

Это было еще одно удивительное выступление. Местные газеты назвали его триумфальным, а фотографии Хавьера и Мерседес появились на первых страницах.

Пабло уговорили поехать с дочерью на будущие выступления, слава Мерседес все росла, равно как усиливалась и ее привязанность к гитаристу. Их чувства были взаимны, они делили любовь, как свет рампы на сцене. Когда они были не вместе, оба считали дни до следующей встречи.

17 июля в Гранаде был обычный летний день. Стояла одуряющая жара. Ставни на окнах были опущены, защищая от жары, света и пыли. Воздух навевал апатию — люди не знали, чем себя занять.

Конча с Мерседес сидели под навесом на веранде кафе.

— На улице даже жарче, чем внутри, — сказала сеньора Рамирес. — И ветер горячий.

— Слишком жарко, чтобы что-то делать, — ответила Мерседес. — Пойду полежу.

Когда Мерседес встала, мать заметила, что ее платье просвечивается от пота. Конча тоже поднялась и собрала стаканы на поднос. Посетителей не было. Жизнь на площади замерла. Даже листья деревьев с неохотой шелестели на ветру — они настолько высохли от раскаленного воздуха, что некоторые даже начали опадать.

Сиеста в городе напоминала кому. Мерседес почти впала в забытье до шести часов вечера, когда впервые с двенадцати часов дня столбик температуры пополз вниз. Даже для жителей Гранады жара была невыносимой. В тревожном забытье Мерседес приснилось, как она с Хавьером танцует внизу, в баре, а проснувшись, она на секунду загрустила, поскольку он был в сотне километров от нее, в Малаге.

На следующий день посетители «Бочки» выдвигали разные версии слухов о том, что через пролив, из Северной Африки прибыли вооруженные формирования. Некоторые путались во времени, одна радиостанция передавала одно, другая — совершенно противоположное, но правда вскоре стала очевидной. Группа армейских генералов восстала против правительства и готовит государственный переворот.

Под предводительством генерала Франсиско Франко армия из Африки, состоящая из иностранных легионеров и вооруженных отрядов марокканских наемников, была переброшена через пролив из Марокко на территорию Испании. Как только они причалили, генералы в военных гарнизонах по всей Испании должны были поднять бунт и объявить о введении военного положения.

Гранада таяла от сорокаградусной жары; булыжники, которыми были вымощены улицы, так и жгли ноги через кожаные подошвы, а горы исчезли в зыбкой дымке. В то утро местная газета «Эль Идеаль» на первой странице напечатала сообщение, что не в состоянии описать ситуацию в стране, «поскольку военные нам не подчиняются».

Пабло в кафе взволновался.

— Что-то действительно не так, Конча, я чувствую, — сказал он, указывая на заголовки газет.

— Пустое, Пабло. Вероятно, какая-то забастовка. Правительство останется у власти. Не волнуйся так, — попыталась она заверить мужа, но он стоял на своем.

Предчувствие Пабло имело под собой основания, и оба это отлично знали. Правительство утверждало, что на материке дела будут идти, как обычно, несмотря на военный переворот в Марокко, но ему не поверили.

Такие заявления расходились со слухами о том, что некий генерал Кейпо де Льяно захватил командование гарнизоном в Севилье и с сотней солдат тут же занял город.

— Как они могут утверждать, что все нормально? — возмущался Пабло перед присутствующими.

Как и население других городов, люди в Гранаде почувствовали себя очень уязвимыми. Они потребовали от правительства выдать им оружие, но, к всеобщему беспокойству, премьер-министр Касарес Кирога запретил выдачу оружия населению и заверил всех, что происшедшее в Севилье никак не отразится на всей Испании. Он утверждал, что повсюду, кроме Севильи, армия осталась преданной правительству.

На другой радиоволне генерал Кейпо де Льяно громко возвещал о победе. За исключением Мадрида и Барселоны, говорил он, вся Испания находится в руках националистических войск. Ни одно из этих противоречащих друг другу сообщений не соответствовало истине — жители Испании оставались в полном недоумении.

В Гранаде началась паника. Ходили слухи, что в Севилье люди, оказавшие сопротивление военным, были жестоко убиты, а тысячи других — брошены в тюрьму. Внезапно соседи, которые, казалось, поддерживали Республику, восстали против правящего режима. Пабло с Кончей почувствовали это по атмосфере кафе уже утром восемнадцатого июля. Посетители не знали, можно ли доверять друг другу, не знали, можно ли доверять самим Пабло с Кончей. Они потеряли почву под ногами.

Судьба отдельных городов и поселков, казалось, зависела от того, остались ли военные гарнизоны преданы республиканскому правительству. В Гранаду лишь шесть дней назад прибыл новый командующий. Генерал Кампинс был верным сторонником Республики и твердо, если не наивно, убежден, что его офицеры не станут бунтовать и присоединяться к Франко. Рабочие не были настолько в этом уверены, но, когда они попросили в руки оружие на случай военного мятежа, губернатор Торрес Мартинес последовал указаниям правительства и отказался раздать оружие.

Большая часть семьи Рамирес в два часа в ночь на девятнадцатое июля еще не ложилась. Никто спать и не собирался, как будто все выспались днем в удушающую жару.

— Но почему нам не дадут в руки оружие? Кто сказал, что солдаты не пойдут против народа? — спрашивал Антонио у отца.

— Брось, Антонио! — убеждал отец. — В этом-то все и дело. Что хорошего в том, что молодые люди будут бегать по городу, размахивая пистолетами, которыми даже не умеют пользоваться? А? Ответь, что в этом хорошего?

— Постарайся успокоиться, — говорила мать. — Мы должны сохранять спокойствие и ждать развития событий.

— Но послушайте! — вопил Антонио, бросаясь настраивать радио, которое они держали в узкой каморке за баром. — Послушайте это!

По бару разнесся голос Кейпо де Льяно. Генерал оглашал перечень городов, где победу одержали националисты.

— Мы не можем просто сидеть и ждать, согласны? — Глаза Антонио наполнились слезами разочарования, поскольку он пытался получить от родителей хоть малейший намек на согласие или поддержку.

— Может, мама права, — сказала Мерседес. — Лучше не вмешиваться. Пока у нас все в порядке, разве нет?

Реакция Антонио была вызвана не только естественным желанием молодого человека владеть оружием. Он подозревал, что не из-за одних военных должен был бы беспокоиться Мартинес. В этой разворачивающейся драме имелись еще два ключевых игрока: штурмовые бригады в синих формах и ополчение в зеленых.

Хотя оба эти ведомства теоретически подчинялись гражданским властям, их верность Республике тоже оставалась под вопросом. Измена ополчения правительству в большинстве городов никого не удивила, но верность штурмовых бригад, которые были сформированы во время правления Республики, не подвергалась сомнению. Антонио слышал, что в Гранаде в рядах обеих этих сил зреет тайный заговор против Республики. В ополчении интриги плел лейтенант Пелайо, а в штурмовой бригаде — капитан Альварес.

Даже если Мартинес и Кампинс не в полной мере владели ситуацией, рабочие чувствовали: что-то затевается, и той ночью большая группа людей собралась на самой большой городской площади — Плаза дель Кармен. Гранада напоминала скороварку, которая вот-вот закипит. Крышка, казалось, была готова в любой момент взметнуться вверх, как от взрыва.

Это были в основном разнорабочие, и, если бы не одуряющая жара, их гнев давно бы уже выплеснулся наружу. Людям отчаянно не хватало оружия. Вскоре на улицах появились множество юношей и мужчин, готовых к борьбе, и даже те, кто никогда не интересовался политикой, оказались вовлечены в это неистовое сочувствие республиканцам.

Антонио и два его друга, Сальвадор и Франсиско, пошли на Плаза дель Кармен, чтобы узнать, что происходит. Куда бы они не кинули взгляд, повсюду, даже на крышах домов, видели мужчин, размахивающих оружием. Пока войска оставались в казармах. Никто не знал, в чьих руках власть и что будет дальше, но город лихорадило от напряжения и страха.

На следующее утро на улицах не было ни души. Кафе и магазины были закрыты, а напряжение, которое росло внутри каждого дома, перенеслось и на пустые улицы.

Захват радио Гранады дал националистам отличную возможность передавать свою версию событий предыдущего дня. «Эль Идеаль» повторял те же новости, радуясь легкой победе повстанческой армии и тому факту, что многие жители Гранады, представители среднего класса, поддержали Франко.

Семья Рамирес не покидала своего дома, двери кафе были плотно закрыты на засов, а деревянные ставни опущены. Они по очереди смотрели в окно первого этажа, наблюдая за происходящим: день начался с того, что по улицам проехали грузовики, полные военных, и постоянно раздавались выкрики: «Да здравствует Испания! Конец Республике!»

Эмилио сидел на своей кровати и бренчал на гитаре. Внешне он был безразличен к происходящему, но внутри у него все сжималось от страха. Он играл до тех пор, пока пальцы не стали болеть, старясь заглушить звуки выстрелов страстными сигирийями и солеарес.

Даже Антонио, обычно снисходительный к брату, испугался притворного безразличия Эмилио к военному перевороту.

— Неужели он не понимает, что это означает? — вопрошал он отца за скудным обедом из сыра с оливками. Они решили в тот день понапрасну не рисковать и не ходить за хлебом. Эмилио есть не захотел и остался у себя в комнате.

— Разумеется, не понимает, — презрительно усмехнулся Игнасио. — Он, как обычно, витает в облаках, живет в своем собственном выдуманном мире.

Все в семье, за исключением Игнасио, смотрели сквозь пальцы на то, что Эмилио был гомосексуалистом, поэтому никто не отреагировал на его выпад. Лишь однажды, несколько месяцев назад, Конча с Пабло поделились друг с другом своими опасениями. Даже во времена становления Республики при более либеральном климате отношение к гомосексуалистам в Гранаде не изменилось.

— Будем надеяться, что он перерастет, — сказал Пабло.

Конча кивнула. Он воспринял это как знак согласия и больше эту тему не поднимал.

Как и все сторонники Республики в городе, они утратили интерес к еде, но не к новостям. По радио они услышали, что захвачен аэродром в Армилье и что большой завод взрывчатых веществ, стоящий на дороге в Мурсию, теперь находится в руках националистов. Оба объекта имели огромное стратегическое значение, и те, кто желал вернуться к нормальной жизни в городе, уступили новому режиму.

Когда стемнело, Мерседес открыла в комнате окно и выглянула на улицу подышать свежим воздухом. Перед ее глазами в небо взметнулись стрижи, летучие мыши носились туда-сюда. Она не забыла события прошлой ночи — звуки выстрелов, арест соседей, — но ее мысли были где-то далеко.

— Хавьер, Хавьер, Хавьер, — шептала она в ночи. На желтый свет фонаря под ее окном, мигающий на теплом ветру, тут же прилетел мотылек. Мерседес истосковалась по танцам, они думала лишь о том, когда снова увидит своего гитариста. «Ах, если бы объявили конец чрезвычайному положению, мы бы могли быть вместе», — подумала она.

Мерседес услышала едва различимые звуки гитары Эмилио, которые проникали сквозь черепичную крышу и растворялись в сумерках. Она, влекомая звуками музыки, впервые за долгое время взобралась на чердак. Лишь сейчас ей пришло в голову, что брат почувствовал себя брошенным и ненужным, когда она начала танцевать с Хавьером. Мерседес уже не была уверена, что он обрадуется ее вторжению.

Когда она вошла в комнату, он продолжал молча играть на гитаре, как и раньше, когда она еще маленькой девочкой впервые нарушила его уединение. Шли часы. Светало. Мерседес проснулась и обнаружила, что лежит на кровати Эмилио. Брат спал в кресле, его руки обнимали гитару.

На следующий день Конча открыла кафе. После целого дня, проведенного взаперти, она вздохнула с облегчением, открывая двери, чтобы вышел затхлый воздух.

Казалось, нет никаких особых причин не открывать кафе. Бар стал местом горячих споров о том, что ожидает Гранаду. Ходили слухи о людях, которых жестоко избивали, заставляя предавать друзей и соседей, и каждый стал свидетелем ареста. Арестовывали за любую реальную или мнимую провинность. Чего действительно не хватало — это достоверной информации, ощущался дефицит сведений о том, что происходит по стране в целом. К неуверенности примешивался страх.

В Гранаде остался один район, где продолжали оказывать решительный отпор войскам Франко, — Альбайсин. У семьи Рамирес, кафе которых было расположено на краю этого старого квартала, теперь были веские причины бояться за свой собственный дом и средства к существованию. Теоретически этот квартал мог бы защитить себя сам. Он располагался на крутом холме и был обнесен рвом в виде реки Дарро, которая протекала у его нижней границы.

Были возведены баррикады, чтобы заблокировать все выходы из Альбайсина. Учитывая его выгодное месторасположение, жители квартала имели большие преимущества по сравнению с войсками при защите своей «крепости». В течение нескольких дней велись ожесточенные бои, Рамирес видели, как многих из ополчения и штурмовых бригад уносят ранеными.

Радио Гранады неустанно передавало предостережение: всякий, оказывающий сопротивление ополчению, будет расстрелян, — но квартал не сдавался. Не было ни малейших сомнений, что в своей решимости удержать Альбайсин его жители пойдут до конца.

У них было бы больше шансов, если бы военные не оккупировали Альгамбру, которая возвышалась прямо над Альбайсином. Однажды днем Конча из окна спальни увидела, как квартал обстреляли сверху из миномета. Пули градом посыпались на Альбайсин, круша крыши и стены. Пыль быстро улеглась, когда солдаты-мятежники прекратили это обширное разрушение. Через секунду раздался гул аэроплана, и началась бомбардировка. Люди в Альбайсине стали отличными мишенями.

Сопротивление продолжалось несколько часов, но потом Конча увидела целые вереницы людей, которые появились в облаках еще не успевшей осесть пыли. Женщины, дети и старики, несшие тюки с одеждой и горсткой скарба, который удалось спасти из разрушенных домов, начали спускаться по холму. Трудно было что-то расслышать из-за пулеметной стрельбы, которая велась по крышам домов, и грохота артиллерийских снарядов, но, тем не менее, часто в секунды тишины слышался детский плач и негромкие стоны женщин, пробирающихся через баррикады.

Последние несколько мужчин, у которых кончились патроны, поняли, что игра проиграна, забрались на крыши домов и стали размахивать белыми простынями в знак того, что сдаются. Они храбро сражались, но понимали, что у фашистов достаточно оружия, чтобы сровнять с землей каждый дом в квартале.

Больше всего повезло тем, кто успел сбежать к республиканцам, но многие были арестованы.

В тот день Антонио пришел бледный, встревоженный, его волосы были в пыли, которая, казалось, висела в неподвижном воздухе.

— Они только что их расстреляли, — сказал он родителям. — Всех жителей Альбайсина, которых удалось арестовать. Просто хладнокровно расстреляли.

Для всех в семье осознание собственного бессилия явилось ужасным открытием.

— Они не знают пощады, — почти беззвучно прошептала Конча.

— Думаю, все обстоит намного хуже, скоро они это докажут, — согласился с ней муж.

Хотя изначально город захватили с впечатляющей хитростью, без капли крови, но в последующие дни поднялась волна насилия. Ночью беспрестанно стреляли, пулемет не умолкал ни днем, ни ночью.

Пять дней спустя после захвата гарнизона и прекращения бомбардировки Альбайсина страсти поутихли. Сейчас рабочие начали забастовку, которая оказалась единственным действенным методом заявить свой протест против происходящих событий. С доступным хлебом и молоком никто не умирал от голода, и в «Бочке» было относительно спокойно. Все Рамирес, за исключением Игнасио, который появлялся и исчезал с улыбкой на лице, старались не отходить далеко от кафе.

Муж Эльвиры Дельгадо находился в Севилье, когда войска заняли Гранаду, а его крайне правые взгляды удерживали его от путешествия по прилегающим территориям, которые до сих пор находились под контролем Республики. Из-за этого обстоятельства Игнасио еще больше радовался военному перевороту. Он купил номер «Эль Идеаль», сейчас лежавший на столике в баре, где пелись дифирамбы «прославленному генералу Франко», — политические пристрастия газеты сомнений не вызывали. Поздним утром Эмилио спустился вниз и увидел эту газету; ее заносчивые заголовки оскорбляли каждого, кто поддерживал Республику.

— Фашистский ублюдок! — воскликнул он, бросая газету через комнату. Страницы разлетелись по полу ковром.

— Эмилио, прошу тебя! — кричала мать. — Ты только сделаешь хуже.

— Хуже, чем уже есть, не бывает, разве нет?

— Но когда все уляжется, генерал Франко наверняка окажется не такой уж сволочью, — ответила она. Эмилио, как и мать, прекрасно понимал, что она сама не верит ни одному своему слову.

— Мама, я говорю не о Франко. Я говорю о своем брате. — Он поднял одну из страниц газеты и поднес ее к носу матери. — Как он смел принести в дом такую мерзость?

— Это всего лишь газета. — Даже если по всей стране ситуация была не ахти, Конча стремилась, чтобы в ее семье царили мир и спокойствие. Она старалась примирить братьев. Эмилио знал, что мать так же, как он, ненавидит все, что делает Франко.

— Это не просто газета. Это пропаганда. Неужели ты не понимаешь?

— Но, насколько мне известно, сейчас в продаже только такие газеты.

— Мама, послушай, пора тебе уже открыть глаза и узнать правду об Игнасио.

— Эмилио! — воскликнул Пабло, который пришел, услышав громкие голоса. — Довольно. Мы больше ничего не желаем слушать…

— Отец прав. Довольно с нас войны на улицах, давайте не будем повышать голос еще и дома.

В этот момент появился Антонио. Он знал, что давняя вражда между младшими братьями только усилилась. Это было связано с конфликтом, который подобно землетрясению потряс всю страну. Политические разногласия вошли в их дом. Бескомпромиссные консервативные взгляды тех, кто пытался захватить власть в стране, таили для Эмилио личную угрозу. Эти двое юношей так же неистово ненавидели друг друга, как республиканцы и фашистские войска, патрулирующие улицы Гранады.

Эмилио бросился прочь из комнаты. Все молчали до тех пор, пока не затих звук его шагов по лестнице на чердак.

Заявления Игнасио о том, что войска республиканцев бросают оружие и сдают свои позиции в горных деревнях, имели под собой почву, чего никак не желала признавать его семья. Действия армии Франко в Гранаде и ее окрестностях были молниеносными и результативными.

— Я просто не могу в это поверить! — воскликнула Конча как-то утром с плохо скрытым отвращением в голосе. — Вы сегодня были на улице?

Вопрос был адресован Антонио и Эмилио.

— Выйдите на улицу и сами посмотрите! Пройдитесь к собору! Вы глазам своим не поверите.

Эмилио никак не отреагировал, но Антонио встал и вышел из кафе. Когда он свернул направо на Рейес Католикос, тут же понял, что так сильно возмутило его мать. Улицы, примыкающие к собору, были украшены красными и желтыми флагами. Вероятно, их водрузили только сегодня утром; город выглядел нарядно, как в праздничный день.

Было 15 августа. В любой другой год эта дата, возможно, о чем-то ему бы и напомнила, но сегодня она не имела смысла. 15 августа — Успение Богородицы, день, когда Дева Мария вознеслась на небеса. Для сотен верующих, собравшихся у дверей собора в надежде услышать мессу, которую служили внутри, это был один из самых почитаемых праздников в церковном календаре. В церкви просто не хватило места для всех желающих.

Изнутри раздались аплодисменты, они распространились на площадь, и вскоре вся толпа рукоплескала в ответ. Появление архиепископа в главных дверях приветствовали оглушительные звуки военной фанфары.

Оказавшись в окружении плотной толпы, Антонио попытался оттуда выбраться. Его тошнило от этой кичливой демонстрации единства военных и церкви, и он устремился прочь с площади. Повернув назад на главную улицу и направившись к Плаза Нуэва, он чуть не столкнулся с отрядом легионеров, которые строевым шагом шли к собору; по их суровым точеным лицам струился пот. Антонио почти перешел на бег. Он краем глаза заметил нескольких нарядно одетых людей, которые вышли на свои украшенные флагами балконы. Некоторые заметили и Антонио — единственного человека, который двигался против колонны солдат.

Когда он вернулся в кафе, родители сидели вместе за столом. Отец курил и смотрел в никуда.

— Антонио, — окликнула Конча, улыбнувшись старшему сыну, — ты вернулся… Что сейчас происходит на улицах?

— Люди празднуют, вот что происходит, — ответил он, задыхаясь от отвращения. — Католики и фашисты. Отвратительно. Терпеть не могу. Какая мерзость. Архиепископ, жирная задница… Господи, заколол бы его, как свинью!

— Тсс, Антонио, — урезонила его мать, заметив, что в кафе вошли посетители. Месса закончилась, в бары опять потекли люди. — Прикуси язык.

— Мама, но почему? — прошипел он. — Как человек, являющийся главой Церкви, может благословлять все эти… убийства? Где его сострадание?

Антонио был прав. Монсеньор Августин Парадо-и-Гарсия, кардинал, архиепископ Гранады, являлся одним из многих высших чинов католической церкви, которые горячо поддерживали Франко. Эти люди считали мятеж в рядах армии священным крестовым походом. И только по этой причине предпочитали не вмешиваться и не пытаться спасти жизни невинных людей, арестованных и убитых националистами.

Конча повязала фартук и встала за стойку бара, за ней последовал Пабло, и, когда они стали принимать заказы, Антонио исчез за дверью.

Для Антонио стало слабым утешением то, что Франко вскоре стал взимать со своих сторонников взнос в размере десяти тысяч песет. Деньги жертвовались в фонд армии, Общества Красного Креста, на них покупали самолеты, и некоторым семьям приходилось брать на дом постояльцев — старших офицерских чинов. Война дорого обходилась всем, сами банки тоже переживали кризис. Никто не хотел вкладывать в банки деньги. Люди только снимали со счетов, запасы хранилищ потихоньку иссякали.

Пабло с Кончей прислушивались к ворчанию своих малочисленных богатых клиентов. Кафе всегда славилось смешанной клиентурой, и чете Рамирес приходилось нелегко в их желании сохранять абсолютный нейтралитет. Любая другая позиция была чревата последствиями и даже губительна.

— На прошлой неделе они забрали «крайслер» моего мужа, — сказала одна женщина лет пятидесяти пяти, с красивой прической.

— Печально, — ответила ее подруга. — А когда, думаешь, вам его вернут?

— Не уверена, что теперь хочу получить его назад, — сказала она с плохо скрываемым презрением. — Я видела его сегодня утром — битком набит ополченцами. Можешь себе представить, в какое убожество они его превратили. Сбоку на двери огромная вмятина.

Конфликт больно ударил по обеим сторонам. Многие имели родственников в других городах, а какое-то время сообщение между Гранадой и внешним миром было ограничено. И никакое количество выпитого коньяка не могло в полной мере унять тревоги людей, которые сидели в кафе, волнуясь о здоровье своих сыновей и дочерей, дядей и родителей в Кордове, Мадриде и далекой Барселоне, от которых они не получали вестей. Мерседес отчаянно ждала новостей из Малаги.

Теперь, когда положение националистов в Гранаде стало прочным, они принялись посылать войска в другие города. Антонио и его друзья с радостью узнали, что многие из этих городов оказывают решительное сопротивление. Хотя узкий коридор между Севильей и Гранадой был в руках нацистов и усиленно охранялся, большая часть региона до сих пор оказывала сопротивление войскам Франко. Жесточайшая борьба продолжалась даже в маленьких городках, которые националисты рассчитывали взять без сопротивления.

Зловещее задание — следить за жителями Гранады — было поручено членам фашистской молодежной партии фалангистов, которые с радостью принялись доносить и преследовать тех, кого считали республиканцами. Преступлением против нового режима считалось почти все, начиная от коммунистической пропаганды на стенах, которую могли туда повесить сами фалангисты, чтобы спровоцировать конфликт, и заканчивая голосом, отданным за Социалистическую партию на предыдущих выборах. Самым страшным казалось то, что аресты были почти произвольными.

Целыми днями Конча молилась за возвращение сына.

Она становилась на колени у кровати, складывала руки в немой мольбе и начинала просить снисхождения у Девы Марии. Она мало верила, что ее молитвы будут услышаны. Националисты прикрывались именем Господа, но Конча была абсолютно уверена, что Он не будет внимать просьбам ни одной из сторон конфликта.

В комнате ничего не трогали с той ночи, как Эмилио вырвали из постели. Мать не хотела ничего менять. Простыни оставались такими же смятыми, похожие на сливки в чашке кофе, одежда, которую он носил в день ареста, была небрежно перекинута через старый стул. Гитара лежала по другую сторону кровати, ее чувственные изгибы напоминали красивое женское тело. Сеньоре Рамирес пришло в голову, что по иронии судьбы гитара была единственной женственной и чувственной вещью в его постели.

Через день после ареста Эмилио Мерседес обнаружила плачущую мать в комнате брата. Впервые за несколько недель она подумала о ком-то, кроме Хавьера, и, вероятно, впервые в жизни избавилась от своих детских иллюзий.

Она ни разу не улыбнулась за все восемь недель, как они виделись с Хавьером в последний раз. Насколько ей было известно, Хавьер находился у себя дома, в Малаге, когда войска Франко заняли Гранаду. С его стороны было бы неразумно рисковать своей жизнью и возвращаться в Гранаду. Даже ради нее. Поэтому в Мерседес боролись тревога за любимого и растущее раздражение из-за того, что он не подал ей весточки. Она не знала, что и думать. Если он жив и здоров, почему не дает о себе знать? Почему не приезжает? Для Мерседес подобное состояние неизвестности было в новинку, оно приводило девушку в уныние, недовольство росло. Но, увидев материнские слезы, она потрясенно поняла, что люди вокруг нее, возможно, страдают не меньше.

— Мама! — воскликнула она, обнимая Кончу.

Не привыкшая к таким проявлениям нежности со стороны дочери, Конча заплакала еще горше.

— Он вернется, — прошептала дочь матери на ухо. — Обязательно вернется.

Чувствуя, как мать дрожит в ее объятиях, Мерседес внезапно испугалась. А что, если ее любимый добрый брат, с которым у нее было столько общего, не вернется?

В неизвестности прошло несколько дней, Пабло с головой окунулся в работу в кафе. Людей было, как всегда, много, но теперь у него не было помощника, Эмилио. Хотя Пабло был угнетен и встревожен, целый день его разум был занят другими вещами. Время от времени его, словно удар, пронзало отчетливое воспоминание об Эмилио. Тогда он чувствовал, что в горле встает комок, а на глаза наворачиваются слезы, которые так обильно проливала его жена. Но он, мужчина, должен был сдерживать эмоции.

На четвертое утро после ареста Эмилио Конча решила, что из тупика, в котором оказалась семья Рамирес, должен быть найден выход. Она должна узнать правду. Вероятно, в местном ополчении сохранились хоть какие-то записи.

Она всегда относилась к этим злобным личностям в отвратительных кожаных шляпах с большим подозрением, и с момента возникновения конфликта ее неприязнь к ним только усилилась. Они постоянно балансировали на грани вероломства и предательства.

Конча сама пошла в отделение. Дрожащим голосом она назвала имя сына, дежурный открыл книгу на столе, чтобы просмотреть записи за минувшие несколько дней. Он провел пальцем по списку и перевернул несколько страниц. Сердце Кончи подпрыгнуло. Имени ее сына там не было. Может, это означает, что его отпустили? Она повернулась, чтобы уйти.

— Сеньора! — окликнул он ее тоном, который можно было назвать дружелюбным. — Как фамилия, вы сказали?

— Рамирес.

— Мне показалось, вы сказали Родригес…

Для Кончи Рамирес весь мир остановился. Ее надежды взлетели так высоко, но по тону его голоса она поняла, что все они были тщетны. С его стороны это было преднамеренной жестокостью — вселить в нее надежду, а теперь разбить ее, раздавить сапогом, как букашку.

— Вот запись о неком Рамиресе. Сделана она вчера утром. Был вынесен приговор. Тридцать лет.

— А где он? — шепотом спросила она. — В какой тюрьме?

— Пока не могу вам этого сказать. Приходите на следующей неделе.

Во всей этой суматохе Конче удалось добраться до двери, где она упала на колени. Новость сразила ее, словно удар. Она задыхалась и через какое-то время поняла, что звериный вой, который она слышит, — это ее собственные рыдания. В пустом коридоре отделения ополчения звук ее страданий отражался от высоких потолков. Из-за конторки на нее безо всякого участия взирал сквозь стекла очков дежурный. Он уже за сегодняшнее утро повидал немало других плачущих матерей, их боль не находила в нем ни малейшего отклика. Он не любил «сцены» и надеялся, что эта женщина, как и многие другие до нее, скоро уберется прочь.

Оказавшись на улице, Конча хотела одного: вернуться домой и рассказать родным новость. Она, спотыкаясь, шла по улицам, и с каждым поворотом знакомые здания дарили ей такую необходимую поддержку. Прохожие принимали ее за подвыпившую и направляли в нужную сторону, когда она, пошатываясь, натыкалась на двери магазинов. Она едва узнавала улицы своего города, но инстинктивно, глядя сквозь пелену слез, добрела до знакомого палисадника «Бочки».

Пабло не нужно было даже говорить, что случилось. По выражению лица жены он сразу, как только она вошла в кафе, понял, что новости плохие.

Девять ночей они не спали, каждый день Конча пыталась выяснить, куда забрали Эмилио. Ее лицо примелькалось в отделении. Когда она наконец получила окончательное подтверждение того, что ее сын находится в тюрьме недалеко от Кадиса, это принесло ей странное чувство облегчения. Тюрьма находилась в двухстах километрах от Гранады, но теперь они хоть что-то знали наверняка.

Сначала Конча решила поехать к сыну. Если бы она смогла передать ему провизию, он бы не голодал.

— Но это же глупо — ехать так далеко, — сказал Игнасио. — Особенно в одиночестве.

— У меня нет выбора, — ответила Конча.

— Конечно же, есть! — настаивал Игнасио.

— Однажды ты поймешь, — спокойно ответила она, — когда у тебя будут собственные дети.

— Что ж, храни тебя Господь. Это все, что я могу тебе сказать.

Поездка заняла два дня. Несмотря на все необходимые документы, которые предполагали безопасное передвижение, постоянные проверки часто сопровождались агрессией солдат и ополченцев, и несколько раз Конча была почти уверена, что ее вернут в Гранаду.

Когда Конча наконец добралась до места, в свидании с сыном ей отказали.

— Он в одиночной камере, — рявкнул дежурный. — Пока он лишен всех льгот.

Она даже представить себе не могла, какие могут быть в этом ужасном месте «льготы».

— Как долго это продлится? — спросила она, онемев от разочарования.

— Может, два дня, может, две недели. Поживем — увидим!

Она не решилась спрашивать, кто увидит. В любом случае она уже не верила их словам.

Продукты она оставила в тюрьме. Конча не знала, попадет ли ее передача к сыну. В один из грецких орехов она спрятала записку. Это было просто материнское письмо, в котором она сообщала о делах в семье и передавала ему приветы. Но когда это письмо обнаружили, срок заточения Эмилио в одиночке увеличили еще на одну неделю.

Из многих источников Конча и Пабло узнавали об условиях содержания в тюрьме. Временами кому-то удавалось бежать, но более распространены были истории о ежедневных расстрелах и жестоком обращении с осужденными.

Пока Конча была занята личной драмой — арестом сына, матери по всей стране теряли своих сыновей. А сыновья — матерей.

С наступлением осени националисты забросали бомбами безоружных жителей Мадрида, всем грозила опасность. Даже матерей, которые толпились в очередях за молоком для своих детей, отправляли к праотцам. Целью Франко была столица Испании, войска националистов достигли окрестностей города. Разбрасывались листовки, предупреждающие жителей: если они не сдадутся, Мадрид сотрут с лица земли. Непрекращающиеся бомбардировки уничтожали население города. Люди являлись отличными мишенями.

Все — и республиканцы, и сторонники Франко — следили за новостями из Мадрида. События в столице обуславливали исход конфликта для всей страны.

В начале ноября прилетели первые русские самолеты и начались контратаки. Хотя в воздухе господствовали республиканцы, на земле добивались успеха войска Франко. В том же месяце они заняли один из пригородов Мадрида, Гетафе, и это вселило в них надежду на то, что они вот-вот одержат окончательную победу.

Антонио стал изучать газеты более внимательно и нередко, пока мать вытирала стаканы, читал для нее вслух выдержки.

— Несмотря на непрекращающиеся бомбардировки со стороны республиканцев, войска повстанческой армии заняли Карабаншель и важные мосты, что открыло им доступ в центральную часть города, — читал Антонио. — На улицах ведутся ожесточенные рукопашные бои, потери исчисляются тысячами для обеих сторон. Войска Франко прорвали оборону и вошли в университетский городок.

Антонио не знал, что мать неотступно следит за происходящим, слушая каждое утро запрещенную радиостанцию, которая вещала из Малаги.

— Это положит конец войне, — сказал Антонио. — Вероятно, Франко добьется своего.

Игнасио, который только что вошел в кафе и слышал слова Антонио, решил успокоить мать.

— Знаешь, мама, — заявил он, — как только Франко провозгласит победу, твоего Эмилио отпустят.

— Хорошо бы, — улыбнулась она при этой мысли. — Но разве не важно, какие против него выдвинуты обвинения?

— Думаю, что важно. Но уверен, что ничего серьезного.

Игнасио иногда нравилось выступать в роли утешителя матери. Это облегчало редкие приступы вины, вызванные тем, что неосмотрительная болтовня о гомосексуализме брата, возможно, привела к его аресту. Если бы он мог предвидеть, какое жестокое наказание ожидает брата и какое горе его арест принесет семье, он был бы более осмотрителен, несмотря на свое негативное отношение к Эмилио.

Победа Франко над Мадридом не была настолько неотвратимой, как полагал Игнасио. Измученные жители Мадрида увидели проходящих мимо них солдат в форме и решили, что это батальоны националистической армии. С нескрываемым удивлением и радостью они вскоре поняли свою ошибку. Революционные песни и характерная мелодия «Интернационала» тут же указали им, что это члены интернациональных бригад, которые, как по волшебству, прибыли им на выручку. Среди них были немцы, поляки, итальянцы и англичане; поговаривали, что все они, без исключения, бесстрашно отправятся на передовую.

Члены анархистского движения, которые неистово верили в свободу, даже если и не были дисциплинированными бойцами, тоже прибыли на защиту Мадрида. Бои в университетском городке продолжались, как и сражения за больницу, которую захватили националисты. Вскоре эта территория вновь оказалась в руках республиканцев, линия фронта изменилась в очередной раз.

В конце ноября 1936 года Игнасио, просматривая свежие газеты правых сил, узнал последние новости о событиях в столице. В отличие от остальной семьи, которая терпеть не могла читать сообщения правой прессы, Игнасио нарочно читал их, а его сожаления о том, что Франко проиграл сражение за Мадрид, уже переполнили чашу терпения его обычно флегматичного отца.

— Игнасио, — воскликнул отец, наконец выйдя из себя, — неужели ты на самом деле думаешь, что солдаты имеют право убивать невинных людей?

— Каких невинных людей? — Игнасио не мог скрыть своего презрения. — Что ты имеешь в виду под словом «невинные»?

— Простых жителей Мадрида, разумеется! Женщин и детей, которых бомбы разрывают на куски. В чем они виноваты?

— Тогда что ты скажешь о заключенных? Едва ли они заслужили смерть, согласен? Не рассказывай мне о невиновности! Какая еще невиновность?! — Игнасио стукнул по столу кулаком.

Игнасио имел в виду казнь заключенных националистов в начале этого месяца. Мадрид являлся городом смешанных политических взглядов, тут поддерживали и республиканцев, и националистов, а когда республиканская армия начала одерживать победы, многие националисты, оставшиеся в городе, были вынуждены бежать. Несмотря на это, многие были арестованы. Когда в начале ноября показалось, что войска Франко вот-вот войдут в Мадрид, возникла серьезная обеспокоенность тем, что армейские офицеры, находящиеся под арестом, могут присоединиться к захватчикам. Чтобы этого не произошло, несколько тысяч заключенных вывезли за пределы города и хладнокровно расстреляли республиканские гвардейцы, рвущиеся на защиту своей столицы.

Пабло молчал. Даже ярым сторонникам республиканцев было стыдно за этот поступок. Он просто вышел из комнаты. Иногда это было намного проще, чем вступать в спор с сыном, и, хотя отец был с ним в корне не согласен, последние слова Игнасио звучали искренне. В этом противостоянии порой было очень трудно сказать, кто прав, а кто виноват.

Сейчас Игнасио с Антонио находились по разные стороны баррикад. Франсиско Перес, лучший друг Антонио, вбил ему в голову, что Игнасио каким-то образом причастен к аресту отца и брата Франсиско, Луиса и Хулио. Тогда обвинение показалось оскорбительным, но Антонио так и не смог окончательно выбросить его из головы. Близкие отношения Игнасио с правыми, которые сейчас были у власти в городе, не оставляли ни малейших сомнений в том, что он на стороне Франко. Игнасио был звездным талисманом у некоторых злейших сторонников несправедливости и жестокости в городе.

Антонио понимал, что ему придется быть настороже. Несмотря на их кровное родство, он отдавал себе отчет, что его взгляды и дружба с ярыми социалистами делают его легко уязвимым.

Хотя Гранада находилась в руках националистов, в ней оставалось немало скрытых сторонников правящего республиканского правительства, готовых в любой момент восстать против тирании, при которой их вынудили жить. Это означало лишь одно — жестокость проявляли не только сторонники Франко. Нередко случались убийства людей, которых подозревали в сотрудничестве с войсками Франко, на их телах иногда были следы пыток.

Некоторые подобные инциденты начинались как уличные драки с выкриками, тычками и пинками. В одну секунду они могли перерасти в настоящую войну между молодыми людьми, которые в большинстве случаев вместе выросли, вместе гоняли мяч по улицам. Тот же лабиринт узких улочек с такими мелодичными названиями, как Силенсио, Эскуэлас, Дукеса[62], который когда-то был местом бесконечных детских игр в прятки, стал сценой ужасных преступлений. Подъезды домов — кратковременные укрытия в те счастливые времена — стали служить настоящим убежищем, могли даровать жизнь или смерть.

Поздней ночью в январе 1937 года Игнасио с тремя приятелями выпивал в баре неподалеку от арены для корриды. Сюда частенько наведывались сторонники нового режима, бар был постоянным местом для собраний любителей корриды, поэтому если сюда заглядывали сторонники республиканцев, то ничем хорошим это не заканчивалось. В углу сидела небольшая группа мужчин, незнакомых большинству постоянных посетителей; в воздухе запахло грозой. Даже не оборачиваясь, все нутром чуяли присутствие четырех неряшливо одетых молодчиков, и сам бармен обслуживал их подчеркнуто формально, не желая вступать в разговор.

Около полуночи незнакомцы встали, чтобы уйти. Проходя мимо, один из них сильно толкнул сидящего Игнасио в плечо. При других обстоятельствах это можно было бы расценить как дружеский жест, но не тогда и не в том баре. Это был Энрике Гарсиа. Они с Игнасио вместе учились в школе и когда-то даже были лучшими друзьями.

— Как дела, Игнасио? — спросил Энрике. — Как поживает матадор номер один в Гранаде?

В последних словах явно сквозила насмешка, Игнасио тут же понял, на что намекает Гарсиа. Намеки на его причастность к казням в городе разозлили Игнасио. Для него существовала разница между обычным информатором и настоящим убийцей. Собственную жажду крови он удовлетворял на арене.

Он понимал, что не должен отвечать. Если Гарсиа здесь, чтобы затеять драку, это послужит для него хорошим уроком.

Гарсиа навис над Игнасио. Как у пикадора на коне, у Гарсиа были явные преимущества перед сидящим Игнасио. Нечасто Игнасио чувствовал себя таким уязвимым, он ненавидел этого человека за то, что тот стоял так близко и нависал над ним, как будто хотел воткнуть пику ему в бок. Если Игнасио не собирался показывать свой взрывной темперамент, ему следовало отсюда убираться. И поживее.

— Ладно, — спокойно сказал он, оглядываясь на своих приятелей. — Думаю, мне пора.

Приятели зашептались. Им еще рано было уходить, но они видели, что Игнасио пора. Они без слов понимали, что, если выйдут с ним на улицу, это может быть расценено как угроза. Игнасио следовало потихоньку исчезнуть. Существовала вероятность того, что ситуация утрясется сама собой.

Уже через секунду он был на улице. Несмотря на относительно ранний для Гранады час, здесь не было ни души. Засунув руки в карманы, он неспешно побрел по Сан-Херонимо к собору. Ночь стояла сырая, и булыжники на мостовой блестели в неярком свете фонарей. Он никуда не спешил. Ему показалось, что он услышал шаги, но, обернувшись, никого не увидел. Он продолжал свой путь, намеренно не ускоряя шаг. Почти дойдя до конца улицы, он резко свернул на одну из самых многолюдных улиц города.

Именно там, на углу он почувствовал резкую боль в шее. Кто бы ни нанес удар, он, видимо, затаился в подъезде, прекрасно зная, что его жертва пойдет домой по этой дороге. От шока Игнасио пошатнулся и чуть не упал в сточную канаву. Он согнулся от боли, в глазах стоял туман, к горлу подкатила тошнота. Второй удар пришелся по спине. С растущей тревогой (больше всего он боялся, что заденут его красивое лицо) Игнасио поднял голову и увидел, как к нему приближаются еще трое мужчин. Они появились с улицы Санта-Паула, параллельной Сан-Херонимо. Игнасио понял, что попал в тщательно расставленную ловушку.

Оставался один выход — бежать. Игнасио побежал, ощутив прилив адреналина. Его хорошая физическая форма пригодилась ему как никогда. Он, не разбирая дороги, поворачивал налево, направо, путался в улочках, которые так хорошо знал с самого детства. Перед глазами все еще стоял туман, но он не отрывал взгляд от земли, глядя под ноги, чтобы не споткнуться. Несмотря на ночную прохладу, его тело взмокло.

Игнасио припал к дверному проему, чтобы отдышаться. Он увидел, что рубашка взмокла не от пота, а от крови. Алой и обильной. У него было с собой оружие — нож с костяной рукояткой, который он всегда носил с собой. И хотя пока не было случая им воспользоваться, он полез в карман куртки, чтобы удостовериться, что нож там. Его единственной целью было добраться домой, но, когда он встал, его ноги подкосились.

Он понимал, что сейчас является загнанным зверем, у которого слишком мало шансов уйти живым от своих преследователей, чьи ножи были, вне всякого сомнения, острее, чем его собственный. Может, ему удастся где-то спрятаться, пока охота не закончится? В минуты редкой снисходительности распорядитель корриды мог дать быку временную передышку, если считал, что тот демонстрирует небывалую отвагу. Игнасио молился о том, чтобы эти rojos подумали, что ему удалось оторваться, и оставили его в покое. Вероятно, подобные надежды питает и бык во время противостояния с матадором, веря, что в последнюю секунду появится шанс на долгожданное спасение.

Когда вечером Игнасио шел в бар, он совершенно не ожидал такого исхода — как и бык, вбегающий на арену. Сейчас он понимал, что эти левые все тщательно спланировали. Им казалось, что они знают, чем все закончится, как знает и продавец билетов, чем закончится коррида. Целый вечер с ним играли, как с быком, и теперь, когда Игнасио скорчился на полу в подъезде, его тело напряглось в ожидании завершающего удара, который обязательно должен последовать. Перед ним пронеслись «моменты истины», как перед животными, которых он заставил упасть на колени. Он понимал — конец неизбежен. Не существовало ни тени сомнения в исходе этого ритуала. Его начали загонять в ловушку, как быка на арене, с того момента, когда Гарсиа походя толкнул его в плечо.

Возможно, эти были последние отчетливые мысли Игнасио, прежде чем он начал терять сознание, и случайный прохожий мог ошибочно принять его за спящего бродягу. Сквозь пелену он видел, как к нему приближаются двое. В свете фонарей его быстро угасающее сознание увидело вокруг их голов светящиеся нимбы. Может, это ангелы пришли ему на помощь?

На улице Паз Гарсиа схватил его за куртку и быстро нанес последний удар ножом. Но в этом уже не было необходимости. Нельзя убить мертвого.

Они вытащили Игнасио за ноги на середину дороги, чтобы его тело обнаружили с первыми лучами солнца. Это убийство было, с одной стороны, пропагандой, с другой — необычным актом мщения. Из ниши в стене близлежащей церкви на тело Игнасио взирал святой. Широкий кровавый след обозначил место, где Игнасио прятался, а по булыжникам, которыми была выложена дорога, струились ручейки крови. К утру все следы смоет дождь.

В церкви на лике Христа через аккуратно проколотые дырочки проступали капельки крови; на улице через рваную рану на шее быстро утекала жизнь человека.

Когда стало светать, в «Бочку» принесли дурную весть. Стук в дверь тут же возродил в душе Кончи ужасные воспоминания об аресте Эмилио. С тех пор она почти полгода не смыкала глаз по ночам и, даже если и погружалась в сон, просыпалась от малейшего звука: от стука ставен на соседней улице, оттого что оставшиеся ее дети ворочались в постели, от скрипа половицы, от приглушенного кашля.

Антонио поехал на опознание. Личность погибшего не вызывала сомнений. Несмотря на жестокие колотые раны, красивое лицо Игнасио осталось нетронутым.

Морозные дни января сменились слякотью февраля, словно накинувшего на город серое покрывало. Солнце едва проглядывало из-за туч, и горы Сьерра-Невада исчезли в тумане. Казалось, Гранада утратила связь с внешним миром.

Наконец острая боль утраты в семье Рамирес утихла, и ежедневные заботы о том, как выжить в стране, где идет война, отвлекли от горя. В кафе стало неуютно. Всех попыток Кончи поддерживать в баре чистоту, как ни печально, было недостаточно. Даже если бы она смогла со всем управляться сама, тревога за мужа истощила ее, а мучительная боль от утраты Игнасио и Эмилио продолжала подкашивать ее силы.

Все чаще ощущалась нехватка продовольствия, и каждый день приходилось из кожи вон лезть, чтобы достать продукты для семьи и провизию для кафе. «Бочка» являлась наследством ее детей, и теперь главной задачей Кончи стало сохранение семейного дела. Она старалась не злиться на дородных владельцев роскошных домов на Пасео-дель-Салон, у которых, казалось, всегда было вдосталь еды, тогда как для многих пришло время очередей и скудных обедов.

За минувшие несколько месяцев Мерседес стала намного менее эгоистичной и теперь без всяких напоминаний помогала матери. Однако в душе она ощущала тщетность всего происходящего. Подносить посетителям кофе и маленькие стопки жгучего коньяка иногда казалось ей абсолютно бессмысленным занятием, и временами она не могла скрыть своего отношения от матери.

— Я согласна с тобой, Мерше, — говорила Конча. — Но это дает людям ощущение нормальной жизни. Может быть, пока и этого достаточно.

Краткие мгновения общения с людьми в многолюдном кафе были единственной ниточкой, которая связывала их с прошлым, тем, что они скоро назовут «былыми временами». Мерседес ничего не радовало. Голые деревья на улицах и площадях были похожи на скелеты. Из города ушло все, что она любила. И от Хавьера не было никаких вестей.

Однажды утром Конча наблюдала, как Мерседес метет пол в кафе, медленно и педантично заметая крошки, пепел и клочки бумажных салфеток в центр комнаты. Мать видела, что дочь рисует идеальные невидимые круги на полу и что ее бедра описывают круги в такт движениям. Рукава ее вязаной кофты были подвернуты, мышцы на сильных руках напрягались, когда она держала веник. Конча ни секунды не сомневалась в том, что мысли Мерседес витают где-то далеко. Безусловно, она танцует в своем воображении. Под аккомпанемент Хавьера.

Еще с раннего детства Мерседес жила в собственном вымышленном мире, и сейчас лишь благодаря этим фантазиям существование девушки было сносным. Иногда она задавалась вопросом: неужели так и будет продолжаться до самой смерти? Только постоянно мечтая, она могла пережить смутные времена. Мерседес подняла голову, почувствовав на себе взгляд матери.

— Почему ты на меня смотришь? — сердито спросила она. — Я что, плохо подметаю?

— Конечно, хорошо, — ответила мать, чувствуя негодование дочери. — Ты отлично подметаешь. Я очень благодарна тебе за помощь.

— Но я ненавижу убирать. Я ненавижу каждую секунду, каждую минуту, каждый час каждого дня! — с раздражением воскликнула Мерседес, швыряя веник в другой угол комнаты.

Она схватила стул, стоявший возле ближайшего стола, и на какое-то мгновение мать отпрянула назад, думая, что дочь и его бросит в угол.

Вместо этого Мерседес тяжело опустилась на стул. Девушка положила локти на стол и обхватила голову руками. Хотя последние несколько месяцев Мерседес мужественно переживала потери, способность скрывать свои чувства внезапно покинула ее.

Девушке было о чем горевать. Двое любимых братьев погибли, отец в тюрьме, а Хавьер, человек, которого она страстно любила, исчез. Даже Конча не ожидала, что дочь расплачется, будет горько сожалеть о потере. Признательность и благодарность могут подождать.

Один из постоянных посетителей появился в дверях, но тут же ретировался — понял, что сейчас не совсем подходящий момент для ежедневного кофе с молоком.

Конча подвинула стул к дочери и обняла ее.

— Бедная Мерше, — прошептала она. — Моя бедная, бедная Мерше.

Мерседес едва ли слышала слова матери, так горько она плакала.

Хотя Конча была не виновата в сложившихся обстоятельствах, тем не менее она чувствовала свою вину в том, что жизнь дочери перевернулась с ног на голову. Казалось, жизнь Мерседес лишилась смысла, мать сочувствовала ее горю и разочарованию. Хотя все старались сохранить обычный уклад жизни, переутомление наложило отпечаток на лица людей, живущих в Гранаде. Страх перед ополченцами, солдатами-националистами, даже болтливыми языками соседей неотступно преследовал их. Напряжение в городе затронуло всех и каждого.

Материнский инстинкт нашептывал Конче, чтобы она заперла дочь на замок и защитила от мира за пределами этой темной, обитой панелями комнаты. Теперь, когда ее мужа и сына арестовали прямо здесь, дом больше не казался таким надежным укрытием, каким они считали его раньше. Обе женщины знали, что тепло и безопасность, которые предлагал родной кров, являлись всего лишь иллюзией. Именно это стало причиной того, что Конча услышала, как произносит слова, противоречащие здравому смыслу и материнскому инстинкту.

— Ты должна его найти.

Мерседес подняла на мать глаза, в которых читались удивление и благодарность.

— Хавьера, — торжественно заявила Конча, как будто были какие-то сомнения по поводу того, кого она имела в виду. — Ты должна попытаться найти его. Подозреваю, он ждет тебя.

Мерседес не нужно было уговаривать, через пару минут она уже была готова ехать. Ее страстное желание увидеть Хавьера в очередной раз перевесило все колебания и страхи. В своей спальне она схватила пальто и шарф. Засунула фотографию своего tocaor[64] в дамскую сумочку и в последний момент заметила танцевальные туфли, выглядывающие из-под кровати. Она подумала, что не может ехать без туфель, наклонилась и подняла их. Когда она найдет Хавьера, они ей, скорее всего, понадобятся.

Когда Мерседес спустилась вниз, Конча заканчивала уборку в баре.

— Послушай, я знаю, что твой отец не одобрил бы мой поступок… Я и сама не уверена, что правильно поступаю…

— Пожалуйста, только не меняй своего решения, — стала умолять Мерседес. — Я скоро вернусь. Поэтому… пожелай мне удачи.

Конча тяжело вздохнула. Она не должна показывать Мерседес свою тревогу. Конча порывисто обняла дочь и дала ей немного денег, краюху хлеба и кусок сыра, завернутого в вощеную бумагу. Мать знала, что дочь сегодня еще ничего не ела. Но и сказать последнее «прощай» было нелегко.

Как только часы на соседней церкви Санта-Ана пробили двенадцать, Мерседес поспешила прочь из кафе.

Конча продолжила убирать — пусть думают, что все идет, как обычно.

К тому времени, когда Антонио пришел, чтобы сообщить матери о своем отъезде, Мерседес уже несколько часов была в пути. Покинув Гранаду, она стала держаться горных троп, а не главной дороги, полагая, что так встретит меньше людей. Хотя стоял февраль и на горных вершинах толстым слоем лежал снег, она скинула свое толстое шерстяное пальто. Она шла пять часов, но, если не считать замерзших без перчаток кончиков пальцев, ей было не холодно.

Какой-то фермер на своей телеге подвез ее от Вентаса до Альгамы. Он только что продал на рынке пару десятков цыплят, и теперь в телеге освободилось место для пассажира. От него сильно пахло скотиной, и Мерседес изо всех сил старалась не показывать свое отвращение к подобным ароматам и к шелудивому псу, который сидел между ними. Было в этой поездке со стариком с обветренным лицом и заскорузлыми от холода, изрезанными, исцарапанными руками что-то успокаивающее.

Мерседес постоянно проводила несколько недель лета за городом — поездки к дяде и тете в горы остались незабываемыми детскими впечатлениями. Девушке хорошо были знакомы пейзажи, когда деревья покрыты листвой, а на лугах буйно цветут дикие цветы, но зимой в горах было холодно и голо. Поля — серовато-коричневые, ждущие прихода весны и посадки зерна, дороги — каменистые, изрезанные колеями. Копыта мула постоянно скользили по неутрамбованной глине, что замедляло его и без того неспешные шаги. Неяркое послеобеденное солнце совсем не согревало.

Мерседес знала, что доверять никому нельзя, и не вступала в разговор, односложно отвечая на вопросы старика. Она едет из Гранады к своей тете в деревню в окрестностях Малаги — вот и все, что она рассказала.

Он, вне всякого сомнения, тоже относился к ней с недоверием, о себе почти ничего не рассказывал.

Один раз их остановил патруль ополченцев.

— Цель поездки? — последовал вопрос.

Мерседес затаила дыхание. Она готовилась к подобным вопросам, но, когда столкнулась с патрулем, во рту у нее пересохло.

— Мы с дочкой возвращаемся на свою ферму в Периане. Ездили на рынок в Вентас, — радостно ответил фермер. — Сегодня цыплята в цене.

Его нельзя было заподозрить во лжи: пустая клетка, едва уловимый запах куриного помета, девушка. Они махнули: можете ехать.

— Gracias, — тихо поблагодарила Мерседес, когда патруль уже не мог их услышать. Она посмотрела на ухабистую дорогу, как та двигается под большими деревянными колесами. Мерседес убеждала себя, что нельзя доверять этому человеку, и придерживалась своей придуманной истории, несмотря на то что он оказался другом и сразу понял, что девушке нужна защита.

Они ехали еще около часа. Старику нужно было поворачивать. Его ферма находилась на вершине холма. Он кивнул куда-то в сторону леса, маячившего на горизонте.

— Не хочешь у нас переночевать? Найдем для тебя теплую постель, жена приготовит скромный ужин.

На какое-то мгновение она, чувствуя себя истощенной, чуть не поддалась искушению. Но что скрывалось за этим приглашением? Хотя он был добр с ней, она понятия не имела, кто этот человек, женат он вообще или нет. Внезапно Мерседес в полной мере почувствовала свою беззащитность. Она должна продолжать свой путь в Малагу.

— Спасибо, но я должна спешить.

— Ну что ж, возьми это, — произнес он, протягивая руку за сиденье. — Я через час поем, что приготовила жена. Мне уже это не понадобится.

Стоя на дороге возле телеги, она протянула руку вверх и взяла маленькую холщовую сумку. Она нащупала буханку хлеба внутри и поняла, что завтра будет благодарна ему за этот щедрый дар. У Мерседес почти закончилась еда, которую она прятала в карманах. Девушка была искренне благодарна старику за пополнение запасов.

Старика явно не обидел ее отказ. Мерседес понимала, что все же лучше с ним не откровенничать. Давно канули в Лету дни, когда можно было быть полностью уверенным в знакомых людях, что уж говорить о незнакомцах. Они пожелали друг другу удачи, и мгновение спустя он скрылся из виду.

Она снова осталась одна. Фермер сказал, что она в пяти километрах от главной дороги, которая приведет ее прямо в Малагу, поэтому девушка решила продолжать свой путь, а передохнуть тогда, когда уже увидит эту дорогу. Если она не будет ставить перед собой цели, то никогда не дойдет до места.

Было часов шесть вечера, уже стемнело, когда она добралась до перекрестка. В животе урчало от голода. Она села на обочину, облокотилась о большой камень и полезла в холщовую сумку. Кроме буханки хлеба там лежали апельсин и кусок лепешки.

Она оторвала кусок от уже черствого крошащегося хлеба и медленно стала жевать, запивая водой. На какое-то время она перестала замечать все вокруг, полностью занятая утолением голода.

Не зная, насколько близко находится следующая деревня и сможет ли она купить там еды, Мерседес приберегла лепешку и апельсин про запас. Укрывшись от ветра, она закрыла глаза, и перед ними сразу же возник образ Хавьера. Он сидел на краешке низкого стула, согнувшись над гитарой, бросая на нее пристальные взгляды сквозь густую черную челку. В своем воображении она чувствовала его теплое дыхание, ей казалось, что он был всего в метре от нее и ждал, когда она начнет танцевать. Желание погрузиться в сон начало одолевать девушку. И хотя Мерседес понимала, что должна идти дальше, что с каждым часом ее надежда найти любимого все тает и тает, она легла и заснула.

Тонкий серебристый месяц бросал неяркий свет на трех человек, покидавших город. Темная ночь помогла им избежать остроглазого патруля ополченцев. Требовалось лишь немного удачи и глухая ночь, чтобы выбраться из города незамеченными. Они взяли с собой еды ровно столько, чтобы хватило до конца следующего дня, и никаких безделушек на память, чтобы никто не сомневался в том, что они батраки, ищущие работу. Если их станут допрашивать и обыскивать, у них должна быть наготове неопровержимая история, а даже маленький сувенир или фотография могут подвести их. Запасная одежда вызвала бы подозрения и явилась бы достаточным основанием для ареста.

Большую часть ночи они шли, желая преодолеть до рассвета как можно большее расстояние; когда выпадала возможность, они держались маленьких тропок, где встреча с войсками националистов была менее вероятной.

Ранним утром следующего дня их подвез милицейский грузовик. Молодых людей, сидящих в нем, вдохновляла перспектива победы над Франко. Они были уверены, что она не за горами. Группа оборванных мужчин, к которой присоединились друзья, развлекалась тем, что пела республиканские песни, а прохожие поднимали в знак приветствия сжатый кулак. Не прошло и пары часов, как к Антонио, Франсиско и Сальвадору стали относиться как к братьям. Теперь они на самом деле ощущали, что отправились в путь.

Как и друзья, милиционеры намеревались встать на защиту Мадрида. Они слышали, что на юго-западе от столицы, в Хараме идут ожесточенные бои.

— Мы должны быть именно там, — сказал Франсиско. — В самой гуще событий, а не здесь, в грузовике.

— Мы скоро туда приедем, — пробормотал Антонио, пытаясь вытянуть ноги.

Они преодолевали километр за километром, а вокруг расстилался пустынный ландшафт. В некоторых местах ничто даже не напоминало о войне. Открытая горная местность казалась нетронутой. Кое-где фермеры, равнодушные к происходящим политическим волнениям, сеяли ранние зерновые, но были и другие области, где землевладельцы не торопились и голые поля остались невозделанными, порождая голод, который в конечном счете на них же и скажется.

Сальвадор, зажатый между Антонио и Франсиско, читал по губам разговоры, которые велись в грузовике, но сам в дискуссию не вступал. Никто ничего не сказал о его молчании. Большинство людей, сидящих в грузовике, были едва живы от усталости. Они приехали из самой Севильи, где несколько месяцев принимали участие в тяжелой, но бесплодной борьбе. Они даже не заметили присутствия Сальвадора, что уж говорить о его немоте. На это Антонио с Франсиско и рассчитывали; если бы кто-то заподозрил, что Сальвадор глухой, его бы не пустили в бой, а друзья знали, как для него важно оказаться в бою.

Другие, двадцать один человек, испытывали заметное возбуждение от самой мысли, что теперь у них есть настоящая цель в жизни. Они ехали в Мадрид, чтобы прорвать блокаду, они пели песни победы, еще до того как ее одержали.

Каждую ночь они на несколько часов выбирались из грузовика, их руки и ноги затекали без движения, тело болело из-за неудобной позы и постоянной тряски на бесконечной неровной дороге. После того как по кругу была пущена бутылка и стихли песни, они смогли на несколько часов забыться беспокойным сном на голой земле, руки, сложенные как для молитвы, заменяли подушку. Они не могли позволить себе роскошь снять пиджак и положить его под голову. Им необходим был каждый клочок одежды, чтобы в венах не замерзла кровь.

Франсиско во сне беспрестанно кашлял, но никто не обращал на это внимания. В половине пятого Антонио скрутил сигарету и лежал в темноте, наблюдая, как дым клубится в сыром воздухе. Раздался лязг жестяной кружки, и тонкий аромат, напоминающий аромат кофе, разбудил спящих. Шеи напряглись, под ложечкой засосало от голода, бессознательно они потянулись. Кое-кто встал и отправился в ближайшие кусты. Начинался новый день: бледный рассвет, резкий холодный ветер, который не стихнет до самого обеда, — еще один голодный, полный лишений день. Лишь несколько часов спустя, когда их тела согреются от близости друг друга, они воспрянут духом, вновь польются песни.

Несколько дней спустя после отъезда из Гранады Антонио и его друзья достигли окрестностей Мадрида. Они подъехали с восточной стороны, где власть была в руках республиканской милиции. Они были шокированы тем, во что превратилась столица, а вид разрушенных бомбежками зданий только больше разозлил их. Когда они проезжали мимо в своем грузовике, маленькие дети, задрав головы, смотрели на них и махали руками, женщины поднимали puño[66] в жесте единства республиканцев. Прибытие каждого нового сторонника Республики только подкрепляло надежды, что фашисты не войдут в Мадрид.

Стоя вместе со своими попутчиками в очереди, чтобы записаться в отряды милиции, они больше узнали о ситуации в столице родины.

— По крайней мере нас обещали покормить, если мы запишемся в добровольцы, — сказал один из попутчиков. — Я с нетерпением жду, когда заморю червячка.

— Я бы не стал так надеяться, — ответил другой. — Здесь, наверное, с продуктами туго…

С сентября в Мадриде было полно беженцев. Несколько окрестных городков захватили фашисты, и объятые ужасом жители подались в столицу, отчего ее население увеличилось в несколько раз. Мадрид был окружен врагами, но кольцо было не настолько плотным, чтобы в город невозможно было прорваться. Поэтому вера жителей в освобождение не умирала. Тысячи беженцев со всеми пожитками, уместившимися в небольшой узелок, и коренные жители Мадрида продолжали надеяться, что ситуация скоро изменится. Они не смогут долго продержаться на одном хлебе и бобах.

В ноябре оптимистические настроения в Мадриде были поколеблены. Более двадцати пяти тысяч националистов высадились к западу и югу от столицы. Через несколько недель им на помощь были брошены войска из Германии. Голодающие люди в Мадриде чувствовали, что кольцо сжимается, с каждым днем еды становилось все меньше, они затянули пояса потуже.

Потом пошли слухи, что республиканское правительство эвакуировалось из Мадрида в Валенсию. В покинутых государственных кабинетах по столам летали документы, а портреты продолжали пристально наблюдать за пустыми коридорами. Через приоткрытые окна влетали птицы и роняли бледные экскременты на темные кожаные кресла. Переезд был, как считалось, временным. В шкафах оставались документы, и горы книг были нетронуты, на их корешках искусной работы, равно как и на облицованных деревянными панелями стенах, уже собралась пыль. Высокие окна не позволяли жителям заглядывать в эти тихие комнаты, но они легко могли представить, что там внутри. Некоторые падали духом.

Большинство жителей Мадрида понимали, что отсутствие правительства не означает, что город сдастся на милость Франко, они были исполнены решимости. Мужчины, женщины, дети готовы были встать на борьбу с врагом. Так и случилось: маленькие дети бегали с поручениями на линию фронта, а некоторые храбрые женщины сменили веники на винтовки.

Пока не подтвердились опасения переехавшего правительства, что фашисты вот-вот войдут в Мадрид. Франко остановили в Толедо, а спустя некоторое время наконец прибыла помощь из Советского Союза вместе с добровольцами-антифашистами со всего мира. Вместе с коммунистами, которые были готовы встать на защиту города, когда правительство переехало, эти интернациональные бригады помогали держать оборону в Мадриде.

— Salud[67]! — кричали они.

— Salud! — отвечали им иностранцы.

Все говорили на разных языках, но этот жест солидарности и это слово были понятны абсолютно всем.

У Антонио завязался разговор с человеком, у которого было семеро детей.

— До недавнего времени наши дети могли играть на улицах. Иногда, на несколько часов, жизнь возвращается в обычное русло, — уныло говорил он. — Сейчас все меняется.

Антонио огляделся вокруг и увидел, как от минометного обстрела пострадали здания: все были испещрены следами пуль. Постоянные пулеметные выстрелы и свист фугасов вызывали панику и беспорядки. Для Антонио стало очевидным, что блаженство мирной жизни, когда все шло своим чередом, было разрушено. Его место занял постоянный животный страх. Плакаты с боевой пропагандой отставали от стен, словно тающие надежды.

— Можете себе представить, как радовались дети первые несколько дней, когда не нужно было ходить в школу, — продолжал отец семейства.

Дети, как и их матери, уже затосковали по привычному старому распорядку. Их размеренная жизнь перевернулась, словно аккуратно нагруженная тележка с фруктами, а содержимое высыпалось в сточную канаву.

Стоя на улице, горя желанием сражаться за этих людей, Антонио видел, насколько важна обманчивая видимость мирной жизни. Между бомбежками чистильщики обуви продолжали зарабатывать свои гроши. Матери и бабушки ходили по улицам в лучших зимних нарядах, дети в пальто с бархатными воротниками либо плелись где-то сзади, либо бежали впереди, к досаде взрослых. Мужчины в фетровых шляпах, с шарфами, повязанными вокруг шеи, продолжали совершать вечерние прогулки, несмотря на февральский ветер. Это напоминало время гуляний в обычный день в мирное время.

При звуке сирен женщины крепче хватали за руки детей, а если отпрысков было слишком много, незнакомые люди останавливались и помогали многодетным матерям. Великое искушение — поднять глаза к небу, увидеть самолеты и даже наблюдать за разворачивающейся битвой. Так инстинктивно поступали дети, многие упирались, не хотели спускаться в темноту метро, прятаться, до тех пор пока вокруг не начинали со свистом падать бомбы. В былые времена метро служило для того, чтобы добраться из одного конца города в другой. Теперь для некоторых людей станции метро стали убежищем, а для многих даже постоянным домом.

В конце концов, напуганные происходящим в небе, но боясь долго оставаться внизу, люди выходили на свет, на улицы, где стояли разрушенные здания, похожие на торт, который разрезали ножом. Роскошные дома остались без стен, их дорогие интерьеры теперь были выставлены на всеобщее обозрение. Тарелки и блюда даже не треснули и ждали, когда их снова будут использовать, хотя их владельцы могли быть и мертвы.

Посторонние взгляды вторгались в частную жизнь незнакомых людей, была видна раскачивающаяся на ветру одежда, аккуратно заправленные кровати были растрепаны ветром, на самом краешке обрушившегося пола раскачивался обеденный стол. На нем, придавленная вазой с искусственными цветами, все еще лежала клетчатая скатерть. Картины накренились, с книжных полок посыпались книги, теперь они лежали на полу. Тикающие часы отмеряли время до того, как упадет следующая бомба, или дни, пока квартира не будет полностью разрушена. В зеркале, которое обычно висело на задней стене, отражался весь ужас разрухи. В некоторых случаях уцелели лишь фасады зданий, став хрупкими, как декорации.

В свой первый день в Мадриде трое друзей из Гранады оказались в плену хаоса бомбардировки, они чуть не задохнулись от пыли разрушенной каменной кладки, которая еще долго не оседала после того, как они выбрались из замкнутого, душного убежища в метро.

Когда они приехали в Мадрид, самые лютые зимние дни уже миновали, но голод все еще давал о себе знать. Постоянное сосущее ощущение под ложечкой заставило некоторых мужчин вступить в ряды милиции, поскольку там хотя бы обещали паек. И, стоя в очереди с друзьями, Антонио понял, что тоже с нетерпением ждет, когда же как следует поест. Уже несколько дней они не ели ничего, кроме замоченной чечевицы.

Настроение здесь, в Мадриде совершенно не было похоже на настроение в Гранаде, где было так много новых строгих правил. В столице царила почти революционная атмосфера, расслабленная, обыденная и даже чувственная. Гостиницы были забиты солдатами, многие из которых никогда не видели таких роскошных интерьеров и искусной позолоты. Сами здания разваливались, как старый фарфор.

Иностранцы были в диковинку жителям Гранады. Друзьям нравилось товарищество незнакомцев из стран, которых они даже не представляли себе. Но они считали странным то, что их внутренний конфликт стал так широко известен.

— Как ты думаешь, почему они здесь? — спросил Франсиско друзей, сбитый с толку присутствием иностранцев. — Они прекрасно знают, как и мы с вами, что произойдет, если Франко захватит Мадрид.

— Они так же, как мы, ненавидят фашизм, — ответил Антонио.

— Если они не помогут остановить фашистов в нашей стране, фашизм распространится по всему миру, — добавил Сальвадор.

— Как болезнь, — подтвердил Антонио.

Интернациональные бригады бесстрашно рвались в бой. Жителям Мадрида трудно было желать лучших друзей.

Настала первая ночь Антонио и его друзей в обклеенном плакатами городе, который был намного крупнее и утонченнее родной Гранады. Все трое сидели в одном из баров в старой гостинице, Антонио мельком увидел собственное отражение в тусклых старых зеркалах, развешанных по стенам за баром. Хотя отражение было нечетким, их лица казались счастливыми и спокойными, как будто трое беззаботных молодых мужчин пришли в бар отдохнуть: рубахи слегка помяты, растрепанные волосы зачесаны назад. Тусклый свет в помещении скрывал недостатки внешности, ввалившиеся глаза с черными кругами под ними — следы голода и усталости.

Антонио потерял всякий интерес к собственному отражению. Его внимание привлекла группа беседующих возле двери девушек. Пока он наблюдал за ними в зеркало, они совершенно не стеснялись, но он знал: все изменится, как только они поймут, что за ними наблюдают.

Он толкнул локтем Сальвадора и понял, что тот тоже зачарован. После нескольких дней путешествия, когда они ехали в грузовике, как сельди в бочке, и перед предстоящим сражением прелести этих женщин казались неотразимыми.

У этих девушек жизнь с началом войны только улучшилась. После приезда первого полка милиции и теперь, когда здесь собралось множество молодых мужчин из разных стран, их бизнес стал процветать. Спрос значительно превышал предложение, хотя в мирное время были женщины, которые скорее бы умерли, чем продали свое тело, но теперь некоторые настолько хотели есть, что были готовы идти на компромисс.

Когда три девушки неспешно двинулись к бару, Франсиско повернулся и улыбнулся. Он тоже наблюдал за ними. От них исходил сильный запах дешевых духов — намного более удушливый, чем аромат лучших персидских духов, которыми пользовались модницы Гранады. Завязалась беседа, женщины представились танцовщицами. Вероятно, когда-то они ими и были. Принесли выпивку, плавно текла беседа — приходилось перекрикивать сотню других голосов и навязчивую игру аккордеониста, который ходил между столиками. У всех на уме было лишь одно, и через час они уже были в полуразвалившемся борделе, находящемся в нескольких кварталах от этого бара, пили дешевый коньяк и предавались снимающим напряжение любовным утехам.

Несколько дней Мерседес бесцельно блуждала по улицам Альмерии. Она никого не знала в этом городе. Временами перед ней мелькали полузнакомые лица, но это были всего лишь люди, которых она видела в толпе по дороге из Малаги. Это были не друзья, просто люди, такие же, как она сама, оказавшиеся в незнакомом месте, все еще на ногах, с трудом двигающиеся из одной очереди в другую.

Для тех, у кого была семья, остаться в Альмерии оказалось единственным выходом, поскольку идти дальше было выше их сил. Мерседес же меньше всего хотелось задерживаться в этом городе. Она стояла на улице, где околачивалось немало беженцев — чужих друг другу, чужих городу. Даже речи не шло о том, чтобы здесь оставаться.

Перед ней стоял выбор: проще всего было бы вернуться домой, в Гранаду. Она сильно тревожилась за мать и чувствовала уколы совести, что она не там, не с ней. Она скучала по Антонио и знала, что брат сделает все от него зависящее, чтобы успокоить маму. Может, отца освободят из тюрьмы. Ах, если бы она могла об этом как-то узнать!

Ей отчаянно не хватало кафе и своей спальни, где она знала каждую темную ступеньку, каждый оконный карниз. Она позволила себе на время расслабиться и предаться воспоминаниям о том, что так любила дома: вспомнила сладкий, не поддающийся описанию аромат, исходивший от мамы, тусклый свет на лестнице, мускусный запах собственной спальни, двери и оконные рамы, покрытые толстым слоем коричневой краски, свою старенькую деревянную кровать с плотным зеленым шерстяным одеялом, которое с незапамятных времен согревало ее по ночам. Ее охватила волна безграничной любви. Все эти милые вещи казались такими далекими в этом разрушенном незнакомом городе. Может, эти мелочи и были самыми главными в ее жизни?

Потом она подумала о Хавьере. Вспомнила, как увидела его в первый раз и как в одно мгновение ее жизнь изменилась. Мерседес ясно вспомнила ту секунду, когда он оторвал свой взгляд от гитары, его ясные глаза с темными длинными ресницами пристально посмотрели на нее в толпе. Он ее не видел, но она помнила воздействие его взгляда. Казалось, что он излучает жар, и она плавилась в нем. После самого первого танца для Хавьера их встречи были подобны камешкам, по которым она пересекала реку. Каждый камешек приближал ее к другому берегу, где, как ей казалось, они никогда больше не разлучатся. Их страсть была взаимной. Расставание с Хавьером причиняло ей тупую ноющую боль, от которой невозможно было избавиться. Болезнь…

Как-то раз, примерно через неделю после гибели Мануэлы, внимание Мерседес привлекли скромные двери церкви. Может, Дева Мария поможет ей решить, куда идти?

За обветшалыми дверями открывалось внутреннее убранство в стиле барокко, но не это удивило ее, поскольку многие церкви имеют едва заметные двери, за которыми открывается величественный интерьер. Больше всего ее поразило количество людей внутри. И совсем не создавалось впечатление, что они пришли сюда в поисках безопасности. В такой неразберихе ни одно церковное здание не могло надеяться на защиту Всевышнего. Церкви были такими же уязвимыми, как и остальные здания, — националисты бомбили их с воздуха, республиканцы сжигали. В проходах и нефах многих церквей располагались воинские подразделения, а на помостах и хорах селились птицы.

Несмотря на потерю веры, мужчины и женщины искали защиты и приюта в этой открытой церкви. Мерседес вспомнила, что когда-то значила для нее религия; прошла целая вечность с тех пор, как она каждую неделю ходила в церковь, чтобы исповедоваться в своих грехах, и много лет с тех пор, как ее привели к первому причастию. Перед иконой Девы Марии горели свечи, а глаза Святой Девы смотрели прямо на Мерседес. «Славься, Мария» — это заклинание раньше лилось из ее уст, как вода из крана. Сейчас она преодолела искушение пропеть молитву на память. Это было похоже на гипноз. Она не верила. Глаза, которые пристально смотрели на нее, были всего лишь маслом на холсте, химическим соединением. Она отвернулась, запах воска защекотал ноздри. Мерседес почти завидовала тем, кто может в подобном месте найти успокоение.

На изгибе апсиды[70] херувимы взлетали в небеса. Некоторые взирали на собравшихся с озорной улыбкой. Под ними сидела Дева Мария, Иисус Христос безжизненно лежал у нее на коленях. Мерседес внимательно изучала икону, пытаясь разглядеть хоть какой-то намек на истинные чувства, но поняла, что художнику не удалось передать ту боль, которую она видела на лице женщины по дороге из Малаги несколько дней назад. Боль матери, которая, как и Дева Мария, баюкала мертвое тело своего ребенка. Было очевидно, что автор этой пьеты[71] никогда не видел настоящих страданий. Его пьета не была достоверной ни на йоту. Это изображение выглядело как насмешка над горем. В каждой маленькой часовне она видела пошлые изображения страданий и горя, и с каждого потолка улыбались пухлые ангелочки.

Уже по дороге от главного алтаря Мерседес наткнулась на гипсовое изваяние Девы Марии в полный рост. Стеклянные слезы блестели на ее гладких щеках, глаза — решительные и голубые, уголки рта немного опущены. Она взирала на Мерседес сквозь прутья затертой капеллы, заключенная туда вместе с маленькой вазочкой с блеклыми бумажными цветами. Тогда как другие искали у этих фигур защиты и надежды, верили, что обретут успокоение, Мерседес такой театральный символизм показался просто нелепым.

Набожные люди стояли у капеллы, преклонив колени, или сидели, повесив головы, в здании церкви. Казалось, все пребывали в мире, только Мерседес была вне себя от злости.

«Какой прок от Господа? — хотелось воскликнуть ей, чтобы разрушить почтительную тишину, царящую в этом величественном храме. — Что он сделал, чтобы защитить нас?»

В реальности Церковь выступала против людей. Многие свои деяния националисты совершали, прикрываясь именем Господа. Несмотря на это, Мерседес видела, что многие жители Альмерии до сих пор тверды в своей вере и надеются, что Дева Мария поможет им. Тем, чьи губы шептали молитвы, даже не надеясь на ответ, Церковь продолжала даровать успокоение. Но Мерседес, которая пришла за наставлением, это казалось просто смешным. Святые и мученики с нарисованной кровью и показными стигматами когда-то были частью и ее жизни. Теперь она считала, что Церковь — это сплошное притворство, сервант, забитый многословными обещаниями.

Она присела и некоторое время смотрела на людей, которые входили и выходили, ставили свечи, шептали молитвы, всматривались в иконы. Интересно, что они чувствуют? Отвечает ли им Господь, когда они молятся? Отвечает сразу или на следующий день, когда они меньше всего ожидают? Неужели эти ледяные глаза святых кажутся им живыми, из плоти и крови? Возможно, что так. Может, эти люди с просящими глазами, полными слез, и крепко сцепленными побелевшими пальцами, видели что-то недоступное ее пониманию, что-то сверхъестественное? Она не могла понять этого ни умом, ни сердцем.

Нет никакого Божественного провидения. В этом она была уверена. Секунду она раздумывала над тем, чтобы помолиться за души усопших, Мануэлы и ее сынишки. Она подумала о них, невинных, безобидных; их смерть только укрепила ее убеждение, что никакого Бога нет.

Осознав это, Мерседес лишилась и веры, и надежды на помощь: решение ей придется принимать самостоятельно. В это мгновение перед глазами девушки возник образ Хавьера, самого красивого в мире мужчины, который был прекраснее, чем любой нарисованный маслом святой. Она почти все время думала о нем. Вероятно, у набожных людей все мысли только о Господе, но для Мерседес богом являлся Хавьер. Она поклонялась ему душой и телом, зная, что он этого достоин.

Тепло церкви, полумрак и сильный мускусный запах свечей убаюкивали Мерседес. Девушка предполагала, что именно уют привлекал сюда людей. Для нее тоже было бы проще остаться здесь, но становилось слишком душно. Мерседес должна была выйти на свежий воздух.

На улице было тихо. В мусоре рылся отчаявшийся пес. Еще один гнался за газетой, страницы которой напоминали грязную птицу, пытающуюся взлететь. Собаки с подозрением посмотрели на Мерседес, на мгновение их глаза вспыхнули голодным огнем. Эти животные, вероятно, не ели несколько дней. В былые времена они жирели на щедрых объедках из ресторана, но сейчас в мусорных корзинах для них не было ничего, даже косточек.

Мерседес теперь была полностью уверена, что ее поймет любой, хоть раз в жизни испытавший непреодолимую силу взаимной любви: она не может вернуться в Гранаду. Она вспомнила слова, с которыми мать провожала ее в дорогу, и рассчитывала, что та не станет осуждать ее за то, что она пошла дальше, а не вернулась домой. Мерседес верила, что Хавьер — ее единственная любовь и, каким бы горьким ни был конец, она обязана его найти. Даже сам процесс поиска и непоколебимая вера в то, что он найдется, притупляли боль разлуки.

Не зная, куда приведут ее ноги, она неспешно брела по улице. У нее было время подумать. Может, она ничем не отличается от людей в церкви. Они «знают», что Бог есть, их вера в чудо Воскрешения была нерушима. У нее была своя вера: она знала, что Хавьер жив. Когда она стояла на тротуаре, решение пришло само собой. Она пойдет на север, слушая свой внутренний голос. У нее была лишь одна зацепка — дядя Хавьера жил в Бильбао. Вероятно, ее любимый там, ждет ее.

Хотя теперь она почти не испытывала страха, путешествовать одной все же было рискованно. Мерседес понимала, что безопаснее ехать в компании. В Альмерии беженцев было не счесть, среди них многие собирались покинуть город. Вот с ними она и могла бы поехать. Решив навести справки, она завязала разговор с двумя женщинами. Сами они планировали на некоторое время остаться в городе, но рассказали Мерседес, что есть одна семья, родители с дочерью, которая вот-вот собирается уезжать.

— Я слышала, что они скоро уедут, — сказала женщина помоложе своей сестре.

— Да, верно. У них родственники где-то на севере, именно туда они и направляются.

— Когда получим свой хлеб, мы найдем их. Тебе нельзя ехать одной. Уверена, в компании гораздо лучше.

В оговоренный час, прижимая к груди свои краюхи хлеба, они поспешили к школе на окраине Альмерии, где эти две женщины обосновались вместе с сотней остальных беженцев. Мерседес было дико видеть классные комнаты, где взрослых теперь было в несколько раз больше, чем детей, а парты и стулья грудой лежали в углу. На полу были разостланы старые одеяла. На стенах все еще висели забавные детские рисунки. Теперь они казались неуместным напоминанием о том, как старый порядок перевернулся с ног на голову.

Сестры нашли место, где они оставили свои пожитки; в этой же комнате сидела и женщина средних лет. Казалось, что она штопает носок, но при ближайшем рассмотрении Мерседес поняла, что та пытается починить свои туфли. Их кожа была настолько тонкой и изношенной, что ее можно было шить обычной иголкой. Кое-как она починила свою обувку. Без туфель далеко не уйдешь.

— Сеньора Дуарте, это Мерседес. Она хочет ехать на север. Может она отправиться с вами?

Женщина продолжала шить. Она даже не подняла глаз.

Мерседес ощупала руками закругленные носки своих танцевальных туфель, лежащих по одной в каждом кармане пальто. Иногда она забывала о них, но они всегда приятно оттягивали ее карманы.

— Мы пока не едем, — ответила сеньора Дуарте, взглянув наконец на Мерседес. — Но, если хочешь, можешь поехать с нами.

Слова были произнесены без намека на теплоту, что уж говорить об искренней радости. Хотя в комнате было душно, Мерседес задрожала всем телом. Она понимала, что людей лишили возможности заботиться об окружающих. Многие повидали ужасные зверства, она прочла это в глазах сеньоры Дуарте. Люди редко интересовались незнакомцами, а иногда и своей семьей.

Несколько минут спустя подошла девушка возраста Мерседес.

— Ну, что-нибудь достала? — спросила мать, даже не взглянув на дочь.

— Столько, сколько дали, — ответила девушка. — Но совсем немного. Едва хватит на одного.

— Но нас трое, включая твоего отца, и четверо, если эта девушка решится поехать с нами, — возразила мать, указав на Мерседес кивком головы.

Мерседес сделала шаг вперед. Женщина, которая ее представила, уже ушла.

— Ваши знакомые сказали мне, что я могу отправиться с вами, поскольку мы едем в одном направлении. Это вас не стеснит?

Мерседес говорила с долей сомнения, опасаясь, что получит такой же холодный прием от дочери, как и от матери.

Девушка смерила ее взглядом с ног до головы без тени подозрения, а только с интересом.

— Конечно, нет. — Говорила она с неподдельной теплотой.

— Пойдем поищем, где это можно приготовить, — сказала она, размахивая пакетиком с чечевицей. — Уверена, мы придумаем, как это сделать. Я вижу, у тебя есть немного хлеба.

Две девушки встали в очередь возле маленькой кухни. Сейчас все привыкли стоять в очередях. Здесь знакомства перерастали в дружбу.

— Прости, кажется, мама была не слишком-то дружелюбна.

— Не стоит. Я же совершенно незнакомый человек. Почему она должна со мной любезничать?

— Раньше она такой не была.

Мерседес взглянула девушке в лицо и увидела свою копию. Это была молодая девушка с глазами старухи, исполненными печали, как будто она уже повидала в жизни немало боли и страданий.

— Все из-за моего брата, Эдуардо. Он шел с тремя друзьями, они выдвинулись вперед, мы отстали. Мамины туфли совсем развалились, каблуки треснули, ноги стали кровоточить. Она не могла идти слишком быстро, а Эдуардо так и горел нетерпением. Во время бомбежки нам удалось спрятаться, а когда самолеты улетели, мы пошли дальше и увидели их. Всех четверых. Мертвых. Лежащих в ряд. Их тела убрали с середины дороги, чтобы людям не нужно было их обходить. Родители остальных еще не видели своих сыновей, мы были первыми.

Мерседес припомнила, что видела эту картину, вполне вероятно, она проходила мимо этого места несколькими минутами ранее.

— Мы опоздали лишь на мгновение. Знаешь, бывает, опаздываешь к кому-то на встречу, а когда приходишь, тебе говорят: «Они только что ушли», — то испытываешь чувство утраты, потери чего-то важного. Вот так и мы, только навсегда. Эдуардо ушел. Мы опоздали лишь на мгновение. Он был еще теплым. Невозможно представить, что его больше нет. Его тело лежало там, но душа уже покинула его.

Слезы заструились по щекам девушки, Мерседес чувствовала всю боль ее утраты. Она вспомнила, как сама увидела безжизненное тело своего брата. Игнасио был мертв уже несколько часов, Мерседес ужаснулась собственной реакции. Это был не ее брат, она вспомнила, что сразу увидела разницу между телом и трупом. Последний напоминал пустую раковину на пляже.

Мерседес не находила нужных слов. По дороге из Малаги она видела сотни смертей, но от этого принять смерть конкретного человека, даже в море всеобщих страданий, никогда не станет легче.

— Мне очень жаль. Какой ужас… ужас.

— Я знаю, они никогда не оправятся от этого удара, никогда. Отец два дня не разговаривал. Мама постоянно плачет. Я должна быть сильнее…

Несколько минут они стояли молча. У самой девушки был такой вид, будто она несколько дней проплакала. Наконец она заговорила.

— Кстати, меня зовут Анна, — представилась она, вытирая глаза.

— А меня — Мерседес.

Больше никто в очереди не прислушивался к их разговору. В истории, которую рассказала Анна, не было ничего необычного в такие непростые времена.

Пока Анна размешивала жидкую кашицу из чечевицы, девушки продолжали беседовать. Мерседес рассказала, что ей необходимо добраться до Бильбао, а Анна объяснила, что родители едут к дяде в деревню на севере страны. Брат ее отца, Эрнесто, никогда не поддерживал республиканцев, а сам отец не придерживался никаких твердых политических взглядов, поэтому убедил маму, что они должны искать себе новый дом, поближе к родственникам. Так будет безопаснее. Он был уверен, что захват Мадрида войсками Франко — вопрос времени, а потом счет пойдет на дни, пока вся страна не окажется в руках националистов. Нужно было преодолеть немалое расстояние, но их дом в Малаге был разрушен, и теперь их возвращение вообще ставилось под сомнение. Отец никогда не был ни членом профсоюза, ни любой другой ассоциации рабочих, поэтому считал себя вправе принимать ту или иную сторону.

Единственной целью Мерседес было найти Хавьера, не важно, на националистской или республиканской территории. Она подозревала, что он, скорее всего, находится на последней, но решила держать свои мысли при себе. Даже сейчас она видела, что умение умалчивать о своих политических убеждениях может сослужить ей хорошую службу. Для нее было довольно и того, что они едут в одном направлении.

— Я буду рада, если ты отправишься с нами. Родители постоянно молчат, а ехать еще далеко. Мне нужна компания.

Когда они вернулись к матери Анны, сеньор Дуарте уже сидел рядом с ней. Он весь вечер простоял в очереди и достал луковицу и полкочана капусты. Последовало знакомство. Сеньор Дуарте вежливо пригласил Мерседес присоединиться к ним.

Хотя на нем не было бинтов или других видимых признаков ранения, Дуарте был похож на раненого: казалось, под грузом горя он вот-вот сломается. Он явно не был расположен к разговорам. Мерседес увидела, что эти люди значительно моложе, чем ей показалось на первый взгляд. Сеньору Дуарте легко можно было принять за бабушку Анны. Неужели смерть единственного сына состарила их на несколько десятков лет?

Сеньора Дуарте стала чуть приветливее, вероятно, потому что Мерседес предложила ей свой кусок хлеба. Они сели плотным кружком, разлили в четыре эмалированные миски суп и разделили на всех хлеб. В комнате находились еще люди, и здесь считалось неприличным показывать, что ты ешь, даже если это были сущие крохи.

— Значит, Мерседес, ты хочешь поехать с нами на север? — уточнил сеньор Дуарте, нарушив молчание, когда они закончили есть.

— Да, хочу, — ответила она. — Если не помешаю.

— Не помешаешь. Но ты должна кое-что понять.

Анна нервно посмотрела на отца. Она не хотела, чтобы он отпугивал ее новую подругу.

— Когда нас остановят, говорить буду я, — резко бросил он Мерседес, пристально глядя на нее своими холодными глазами. — Что касается остальных — вы сестры. Ты меня понимаешь, не так ли?

— Да, понимаю, — ответила она.

Ее было неуютно из-за его манеры разговаривать, но она понимала, что не должна обращать на это внимание. Мать казалась довольно доброй женщиной, и в том, чтобы представляться одной семьей, был свой резон. Чтобы добраться до Бильбао, придется пересечь территорию, оккупированную националистами. Этот факт совершенно не заботил Анну, и Мерседес решила тоже не волноваться по этому поводу.

Трое друзей снова покидали Мадрид. На передовую их сопровождали воодушевляющие слова Пасионарии.

На некоторое время итальянцы вывели свои войска из Харамы, и сейчас, в начале марта началось новое наступление на Гвадалахару, в пятидесяти километрах на северо-запад от Мадрида. Именно этого и ожидали друзья, их боевой дух поднялся, когда они ринулись в бой. Однако условия, в которых им пришлось сражаться, оказались абсолютно непредвиденными. С мощным танковым арсеналом, пулеметами, самолетами и техникой войска Муссолини намеревались нанести массированный удар по территории противника.

К тому времени как Антонио, Франсиско и Сальвадор прибыли на передовую, итальянские войска уже прорвали оборону и заняли господствующие позиции. Поддержка артиллерии не оставляла республиканцам никаких шансов. Потом изменилась погода. Пошел мокрый снег, и сразу людские ресурсы стали настолько же важны, как и оружие.

Дрожа в тонкой одежде под голыми деревьями, которые служили слабой защитой, люди стали коченеть от холода. Из-за мокрого снега гасли сигареты.

— Господи! — воскликнул Франсиско, изучая свою ладонь. — Я едва вижу собственную руку. Как мы отличим своих ребят от фашистов?

— Будет нелегко, — ответил Антонио, поднимая воротник и скрещивая руки на груди, чтобы согреться. — Может, потеплеет.

Он ошибся. Днем дождь перешел в снег, а потом спустился туман. Когда республиканцы начали контрнаступление, итальянцы в летнем обмундировании страдали от холода еще сильнее, чем их противники. Низкая температура стала врагом для тех и других, многие умерли от гипотермии. Антонио с удовлетворением понял, что итальянцы продвигаются слишком быстро, в хаосе тумана и снега их подразделения теряли связь с друг с другом. Топливо заканчивалось, техника буксовала, а самолеты не могли подняться в воздух.

К этому часу на поле боя верх взяли республиканцы.

— Кажется, хоть на этот раз удача повернулась к нам лицом, — жестами показал друзьям Антонио.

— Вероятно, потому что мы здесь, — с усмешкой ответил Сальвадор. — Теперь, Франко, держись!

У итальянцев большую часть времени связь отсутствовала, но и подразделение Антонио лишь смутно представляло себе общую картину. Вокруг кипели бои, но при нулевой видимости сложно было представить их масштабы. В холодном хаосе Антонио отчетливо слышал предсмертные крики умирающих, выстрелы, доносившиеся со стороны республиканцев.

Антонио старался держаться как можно ближе к Сальвадору, когда они бросились в атаку. Он успел доказать свою храбрость при Хараме, но, тем не менее, Антонио чувствовал огромную ответственность за друга.

Сальвадор уже открыл во время боя несколько преимуществ собственной глухоты. Он не слышал свиста пуль и криков раненых, но также не слышал предостерегающих возгласов. До самой последней минуты Сальвадор не испытывал страха. Единственное, что он мельком увидел, — перекошенное лицо товарища. Исполненный муки крик исторг не он, а Антонио, когда увидел, как его закадычный друг, дорогой El Mudo падает на землю.

Рубашка Антонио пропиталась кровью, когда он прижимал к себе умирающего друга. И земля вокруг них окрасилась алым, тоже пропитавшись кровью Сальвадора.

На поле боя не было времени горевать. Сальвадор погиб в конце дня, поэтому в отличие от многих, чьи тела часами лежали на поле сражения, он вскоре был похоронен. В мерзлой земле могилу вырыть непросто. Копая ее, Франсиско и Антонио впервые за последние несколько дней согрелись. Чтобы похоронить мужчину, необходимо было вырыть внушительную яму, а куча земли, которая возвышалась на краю ямы, казалась до нелепости огромной в сравнении с покрытым саваном телом Сальвадора.

Весь следующий день они собирали оружие, брошенное итальянскими войсками. Другим было приказано стеречь пленных, и Антонио обрадовался, что их избавили от этой обязанности. Он не верил, что Франсиско сможет относиться к ним по-человечески. Да и он сам тоже, говоря по совести.

С этого момента ими овладела ярость. Друзья не нуждались в дальнейших напоминаниях, что они сражаются за правое дело. Хотя об этом уже и так было прекрасно известно, брошенное оружие и амуниция, которую они собрали, лишь подтвердили, что Италия нарушила соглашение о ненападении, которого придерживалась вся Европа. Это решение — не вставать ни на чью сторону во внутреннем испанском конфликте — уже попрали несколько стран. Документы, которые попали в руки республиканцев, подтвердили вероломство политиков. К тому же трофеи, взятые республиканцами, стали для них большим подспорьем. Они нуждались в любой поддержке, какую только могли получить.

Путешествие Мерседес подходило к концу, приближалась Мурсия. Она выглянула в окно и вспомнила родителей. Сеньор и сеньора Дуарте не разговаривали все шесть часов поездки, и девушка решила, что такие враждебные отношения между супругами были совершенно несвойственны Конче и Пабло. Даже если родители и спорили, царившая в доме атмосфера всегда была теплой.

Анна большую часть поездки проспала.

В Мурсии, как и в других городах, люди дошли до того, что вымаливали подаяние на улицах, но они протягивали руки к таким же нуждающимся беднякам. Когда Мерседес и семья Дуарте спустились со ступеней шаткого старого автобуса, на котором они приехали, девушки заметили старика, играющего на трубе. Возле него танцевала собачка.

— Посмотри, Мерседес! — Анна восхищенно потянула Мерседес за рукав. То, что они увидели, послужило им небольшим утешением. — Какая хорошенькая, но смотри, какая она тощая…

Глаза собаки были такими же печальными, как и глаза ее хозяина. И вид этого дуэта, на первый взгляд такого очаровательного, вызывал жалость. Пары монет, брошенных в лежащую перед ними шляпу, было достаточно, чтобы не умереть с голоду, но несколько людей задержались, чтобы посмотреть представление.

— Я не могу думать ни о чем, кроме еды, — пожаловалась Анна. — Единственная часть тела, которую я чувствую, — это желудок.

Ее ноги и спина затекли от долгого сидения.

— Интересно, когда мы сможем поесть?

В магазинах можно было достать продукты, но семья Дуарте хотела быть уверенной, что денег хватит хотя бы на некоторое время. Сеньор Дуарте несколько недель назад снял с банковского счета все деньги, и сейчас невозможно было предположить, насколько их хватит. Он держал свой кошелек плотно застегнутым.

Хотя создавалось впечатление, что они готовы поделиться с Мерседес последним, девушка часто испытывала угрызения совести. Кроме своей компании и разговоров (девушка прекрасно понимала, что Анна привязалась к ней) она мало что могла предложить взамен. У нее давным-давно закончились деньги.

Анна с Мерседес пошли прогуляться, пока сеньор Дуарте искал, где им остановиться. Они бродили по улицам, и Мерседес неотступно преследовал образ танцующей собачки в гофрированном воротничке. Внезапно она поняла, как можно заработать, даже если сама мысль об этом приводила ее в трепет. Если она найдет аккомпаниатора, то сможет танцевать, а если кто-то заплатит, то она хоть чем-то отблагодарит семью Дуарте и перестанет быть для них обузой.

Сначала они зашли в одно из кафе на площади. Как и во всем городе в этот час, там царило запустение. Многие молодые люди уехали, чтобы вступить в ряды милиции, поэтому создавалось впечатление, что исчез целый общественный слой. Хозяин бара, мужчина средних лет, оказался довольно общительным. Вечером у него все же ожидался наплыв клиентов, и он готовился к их приходу. Выпивки, к счастью, хватало, а люди продолжали много пить. Дела шли неплохо. Он улыбнулся двум вошедшим девушкам.

— Чем могу помочь? — спросил он.

— Мы бы хотели у вас кое-что спросить, — дерзко начала Анна. — Моя подруга хочет танцевать. Она может выступить у вас?

Бармен перестал вытирать бокалы.

— Танцевать? Здесь, в кафе?

По его реакции было понятно, насколько необычна для него просьба, несмотря на то что по этим деревянным половицам ступали величайшие местные танцоры. На стене за баром даже висела подписанная фотография известной bailaora по прозвищу La Argentina.

Когда-то танцы были обычным делом — естественный ответ на звуки музыки, танцевать любили и взрослые, и дети. Теперь же такое невинное занятие, как танцы, имело политическую подоплеку.

Никто не удивился, что чувственное, свободолюбивое искусство фламенко, процветавшее во многих частях Испании, не встретило одобрения со стороны сурового, ханжеского режима Франко. И, что еще больше беспокоило людей, на некоторых республиканских территориях стали появляться плакаты, приравнивающие танец к преступлению. Их расклеивали анархисты; плакаты внушали страх и чувство вины. Когда Мерседес увидела один из таких плакатов на стене в Мурсии, она оцепенела. Как можно объявить танец вне закона?

«GUERRA A LA INMORALIDAD!»[76] — кричал заголовок плаката. Наравне с распитием спиртного в барах, походами в кино и театры танцы были названы тем, что мешает борьбе против фашизма.

«El baile es la antesala del prostitution»[77], — гласил также текст на плакате.

В городах, вероятно, были основания связывать танцы и проституцию, но эти две невинные молодые девушки, стоявшие перед барменом, казались слишком наивными и юными. Хозяин кафе был республиканцем, и так же, как Мерседес, приходил в ужас от того факта, что танцы приравнивают к преступлению.

— А что вы за это хотите? — спросил он деловым тоном, пытаясь скрыть свои истинные мысли.

— Вознаграждение, — уверенно ответила Мерседес. Впервые в жизни она собиралась танцевать исключительно за деньги, но жизнь изменилась, и правила тоже.

— Вознаграждение… Что ж, думаю, танцы привлекут больше посетителей в мой бар, тогда я смогу понять, за что должен вам платить. А если сами посетители захотят дать вам чаевые, в этом не будет ничего зазорного. Ладно. Почему бы и нет?

— Спасибо, — поблагодарила Анна. — А есть ли в округе человек, умеющий играть на гитаре?

— Думаю, есть, — ответил хозяин, развеселившись. В каждой деревне, в каждом селе всегда найдется человек, играющий достаточно хорошо, чтобы аккомпанировать танцовщице. Хозяин мог бы пригласить кое-кого часам к девяти, они бы прорепетировали несколько танцев здесь, во дворе перед выступлением.

— Еще одна деталь, — сказал он. — Думаю, тебе следует надеть что-то более… м-м… подходящее.

Мерседес зарделась, внезапно ей стало неловко за собственный вид. Она уже несколько недель не снимала юбку и блузку. У нее почти не было возможности постирать свои вещи, и она привыкла к въевшейся грязи.

— Но у меня больше ничего нет, — призналась она. — Я в этом ушла из дому. Взяла только туфли.

— Мария! Мария! — Мужчина уже кричал, повернувшись к лестнице, ведущей прямо из бара наверх, и спустя минуту там показалась худощавая женщина, его жена.

Их никто не представил.

— Она сегодня будет танцевать, — сообщил хозяин, кивая на Мерседес, — но ей нужно платье. Можешь для нее что-нибудь найти?

Женщина смерила Мерседес взглядом и ушла.

— Сейчас придет, — объяснил бармен. — Когда-то наша дочь танцевала — она чуть полнее тебя, но кое-что подойдет.

Через несколько секунд вернулась жена. У нее на руке висели два платья. Мерседес примерила их в задней комнате. Было удивительно вновь почувствовать вес оборок, их выразительные волнообразные движения у лодыжек. Красное платье с огромными белыми пятнами сидело на ней неплохо. Оно было чуть широковато в груди и рукавах, но в любом случае выглядело лучше, чем ее изношенная юбка.

Девушки ушли, пообещав вернуться позже.

Гитарист оказался довольно опытным, это был мужчина лет пятидесяти, который играл на многих вечеринках, но чаще выступал соло, а не аккомпаниатором. Их репертуар понравился зрителям и на несколько часов отвлек их от грустных мыслей. Временами раздавалось негромкое «Оле!».

Мерседес удивилась, как машинальны ее движения, когда она танцует только ради денег. Это было так не похоже на ее вселяющее надежду выступление в Альмерии! Люди бросали монеты в чашку, которую Анна пронесла по кругу, а хозяин кафе взял целую пригоршню монет из кассы и с улыбкой передал их Мерседес. Он неплохо сегодня подзаработал.

— Я двигалась как бревно, — жаловалась Мерседес Анне, когда они легли спать.

— Не беспокойся, — утешила ее подруга. — Зрители не заметили. Им просто понравилось развлечение. В любом случае ты лучше собачки!

Мерседес засмеялась.

— Лучше бы они сходили в кукольный театр.

В нескольких городах, пока медленно продвигались к Бильбао, они повторили свой опыт. Мерседес изучила вкусы зрителей и поняла, что их оставляет равнодушными, открыла новые грани танца — подходящие и действенные. Лишь немногие зрители заметили, как мало она отдает. Девушка понимала, что подобными танцами за душу никого не тронешь, но таким образом она зарабатывала себе на жизнь. Она была счастлива, что может разделить свои деньги с Анной и ее семьей. Танец вновь, но уже по-другому, спасал ее.

Во время путешествия на автобусе или на грузовиках родители Анны в основном молчали. Мерседес частенько ловила себя на том, что изучающе смотрит на сеньора Дуарте и задается вопросом: наверное, ему тяжело делать вид, что она его дочь? К середине марта они въехали на территорию, где господствовали националисты. Сеньор Дуарте стал еще более напряженным. Здесь на каждом углу рыскали доносчики.

— Больше никаких танцев, — как-то вечером велел он девушкам. — Неизвестно, как их здесь воспримут.

— Но какая разница, папа? — воскликнула Анна. — Всем нравится, как Мерседес танцует, что в этом плохого?

— Это значит, что на нас обратят внимание. А нам это ни к чему. Нужно быть тише воды, ниже травы.

Те вечера, когда Мерседес танцевала, хоть как-то скрашивали их путешествие. Девушка полюбила чувство свободы, которое дарило ей каждое выступление. Вернулась увлеченность танцами. Мерседес было жаль бросать их, но она прекрасно понимала, почему сеньор Дуарте вынужден был запретить ей танцевать.

Он не доверял никому; часто было невозможно определить, на чьей стороне находится этот человек, несмотря на то что сейчас они пребывали в самом центре территории, которую контролировали националисты.

Несколько раз их останавливал патруль ополчения. «Откуда вы едете? Куда направляетесь?» — рычали солдаты с лакированными головными уборами на макушках. Эти люди были профессионалами, они тут же замечали малейшую капельку пота, которая выступала на бровях у допрашиваемого, или что люди отводили взгляд от их проницательных глаз. Хитрый взор или неловкость тут же вызывали подозрение, проверка затягивалась.

Сеньор Дуарте почти честно отвечал на их расспросы. Он забрал свою семью с республиканской территории и направляется к брату в Сан-Себастьян. Патруль тут же определил, что он поддерживает Франко, хотя кое-кто заметил выражение лица его жены, ее страх, ее молчаливость. Это было странно, но их не касалось. По их мнению, не было ничего плохого в том, что женщина живет в постоянном страхе перед своим мужем. Патруль выискивал ненадежные элементы, а эта женщина и две ее дочери, демонстрирующие полное безразличие к происходящему, казались совершенно безобидными.

После месяца совместного путешествия они наконец достигли той дорожной развилки, где Анна с родителями поворачивали к деревне ее дяди, а Мерседес должна была продолжить свой путь на север, в Бильбао. Ей предстояло снова пересечь республиканскую территорию. Мерседес с Анной старались не думать над тем, как проделают оставшуюся часть пути друг без друга.

Сеньор Дуарте сухо попрощался с Мерседес, сеньора была более любезна.

Их дочь повисла на шее у Мерседес и не хотела отпускать.

— Обещай, что мы снова встретимся, — умоляла она.

— Конечно, встретимся. Как только я устроюсь на месте, сразу напишу. У меня есть адрес твоего дяди.

Мерседес решила держать свои эмоции при себе. Обещание будущей встречи словно делало ее более вероятной. За эти недели они не расставались ни на миг, ни днем, ни ночью. Даже сестры не были бы так близки.

В Гранаде Конча продолжала управлять «Бочкой». Недели тянулись невыносимо медленно, но работа в кафе занимала все ее время. Однообразный механический труд стал ее единственным занятием с тех пор, как она перестала навещать Пабло в тюрьме. В первые месяцы после его ареста Конча ездила к мужу так часто, как могла, но война продолжалась, путешествовать становилось все труднее и труднее. На дорогах было небезопасно, она постоянно боялась, что ее арестуют, к тому же путешествия не лучшим образом отражались на ее здоровье. Две недели назад Пабло заставил жену пообещать, что больше она не будет приезжать.

Они стояли и смотрели друг на друга через двойные металлические решетки в полутьме. Расстояние между ними исключало любые разговоры, они только смогли прокричать несколько слов, пытаясь перекрыть шум, стоящий в помещении. Не было и речи о том, чтобы делиться какими-нибудь секретами или страхами, поскольку поблизости стояли надзиратели. С каждым своим визитом Конча замечала, как сдает ее муж, хотя через решетки она не могла разглядеть, как серьезно он на самом деле болен. Но это было даже к лучшему.

— Кто-то должен оставаться сильным, дорогая, — заметил Пабло; Конча с трудом расслышала его слова.

— Но в тюрьме должна была оказаться я, — ответила она.

— Не говори так, — побранил ее Пабло. — Лучше я буду сидеть в тюрьме, чем ты гнить в этом ужасном месте.

Все знали, что происходит в женских тюрьмах, Пабло был готов уберечь свою жену любой ценой. Женщин брили и обрабатывали касторовым маслом, часто насиловали и клеймили. Ни один мужчина не позволил бы, чтобы его жена прошла через подобные унижения. Пабло никогда не жалел о своем выборе.

— Прошу тебя, не приезжай больше, — умолял он. — Эти поездки не идут тебе на пользу.

— Но как же передачи?

— Я выживу, — заверил он.

Пабло не хотел расстраивать жену рассказами о том, насколько мало обычно остается от этих передач после того, как надзиратели проверят их содержимое и передадут оставшееся заключенным. Он понимал, чего стоит Конче собрать эти передачи с едой и табаком. Лучше он не будет ее разочаровывать.

Конча прекратила ездить к мужу, но ее беспрестанно грызло чувство вины. На его месте легко могла оказаться она сама, эта мысль ни на минуту не давала ей покоя. Она старалась не думать о том, что происходит с Пабло в этой холодной, голодной тюрьме — злостью и отчаянием ситуацию не изменишь.

Еще одним источником тревоги было отсутствие новостей от детей. Мать Сальвадора, Хосефина, была единственной, кто получил хоть какую-то весточку. Она вернулась в Гранаду месяц спустя после того, как друзья направились в Мадрид, и тут же нашла похоронку, в которой милиция сообщала о смерти ее сына. Больше известий она не ожидала, но все же получила два смешных и красноречивых послания, которые Сальвадор написал перед смертью, в подробностях рассказывая, чем они занимаются. У Сальвадора был настоящий дар сочинять письма. Хосефина показала эти письма Конче и Марии Перес, и три женщины часами читали и перечитывали их.

Конча узнала, что Мерседес так и не попала в Малагу, и надеялась, что она сейчас где-то вместе с Хавьером, но слишком напугана, чтобы вернуться в Гранаду. Она была уверена, что этой неизвестности скоро наступит конец, они снова будут вместе. Конча с нетерпением ждала письма от дочери.

После сражения при Гвадалахаре Франко на время прекратил попытки захватить столицу. Он обратил свое внимание на промышленные северные районы: Страна басков упрямо продолжала оказывать ему сопротивление. Между тем Антонио и Франсиско вернулись в Мадрид, который, перестав быть целью военной кампании Франко, все же нуждался в защите.

Потянулись недели относительного бездействия, во время которых они писали письма, играли в карты, время от времени участвовали в перестрелках. Франсиско, как обычно, стремился оказаться в самой гуще событий, в то время как Антонио был более сдержан. Он постоянно испытывал голод, и не только в прямом смысле этого слова: ему не хватало новостей о том, что происходит в других частях страны. Он жадно читал свежие газеты, как только они появлялись на стендах.

В конце марта они узнали, что разбомбили беззащитный город Дуранго. Церковь обстреляли прямо во время мессы, большинство прихожан погибло, а с ними несколько монахинь и священник. Хуже того, немцы обстреляли из пулемета спасавшихся бегством мирных жителей — погибло около двухсот пятидесяти человек. Еще одно событие — разрушение древнего города басков, Герники — сильно повлияло на Антонио и Мерседес, несмотря на то что они находились в сотнях километров друг от друга, и оба вдали от родного дома.

День в конце апреля, когда по радио передали, что Гернику сровняли с землей, стал одним из самых черных дней за всю историю конфликта. Сидя на залитой весенним солнцем улице Мадрида, Антонио заметил, как дрожат его руки, он едва мог держать газеты. Ни он, ни Франсиско никогда не были в этом городе, но описание ужасных разрушений ознаменовало поворотный момент в войне.

— Посмотри на эти снимки, — воскликнул он. Ком застрял у него в горле, когда он передавал газету Франсиско. — Только посмотри…

Двое друзей смотрели на фото и не верили своим глазам. На нескольких фотографиях были запечатлены искореженные обломки зданий, тротуары покрыты телами людей и животных — был базарный день. Самым шокирующим для них стал снимок безжизненного тела ребенка, маленькой девочки. Под ним стоял текст, указывающий, где ее обнаружили, чтобы родители, если они объявятся, смогли найти ее в морге. Это был самое ужасное зрелище из всех, которые им доводилось видеть, как собственными глазами, так и в газетах.

Город постоянно атаковали, налет следовал за налетом, в основном это были немецкие и итальянские бомбардировщики, которые за несколько часов сбросили тысячи бомб и расстреляли из пулемета сотни невинных людей, пытавшихся спастись бегством. Были уничтожены все жители, в пылающих домах гибли целые семьи. Сообщалось, что едва живые жертвы, пошатываясь, пробирались к руинам сквозь дым и пыль, чтобы попытаться откопать своих родных и друзей, но их самих накрывало следующей волной бомбежки. За один вечер погибло более полутора тысяч людей.

Убийства невинных людей вызывали еще большее отвращение, чем смерть товарищей, которые гибли в равной, пусть даже несправедливой борьбе.

— Если Франко полагает, что он выиграет войну, разрушив все города, — заметил Франсиско, ненависть которого становилась все сильнее с каждым поражением республиканцев, — то он ошибается. Пока он не занял Мадрид, у него нет ничего…

Уничтожение Герники, которое так сильно повлияло на Антонио и Франсиско и на всех остальных сторонников Республики, лишь укрепило их решимость противостоять Франко.

Всю весну и начало лета 1937 года Антонио и Франсиско оставались в Мадриде. В этом году смена сезонов произошла совершенно неожиданно, на смену приятному майскому теплу пришло обжигающее лето. Жара в столице стояла почти невыносимая, друзьями овладели апатия и сонливость.

Оба обрадовались, когда в начале июля были возобновлены военные действия. Их послали в Брунете, в двадцати километрах к западу от Мадрида. Республиканская армия собиралась вклиниться в территорию, захваченную националистами. Если им удастся прорвать линию, связывающую фашистов с их войсками в селах неподалеку от Мадрида и на самой границе, это будет означать конец осады столицы. Антонио и Франсиско оказались среди восьмидесятитысячного республиканского войска, мобилизованного для этой кампании, в которой также приняли участие десятки тысяч интернациональных бригад.

Сначала, казалось, обстоятельства складывались для них благоприятно. К наступлению ночи они прорвались на фашистскую территорию, Брунете был захвачен, а следом и деревня Виллануэва де ла Каньяда. Теперь войска республиканцев продвигались к Виллафранка дель Кастильо.

Некоторое время Антонио с Франсиско сражались с несколькими небольшими фашистскими отрядами или собирали снаряжение и провизию, оставшиеся после их отступления. Однажды их батальон попал под бомбардировку, и четыре часа на них сыпались снаряды, пока они пытались найти укрытие в окопах по обе стороны дороги. Все страдали от пыли, жары, жажды и полного изнеможения, но это не имело никакого значения, когда в воздухе повеяло победой. Эта свежесть подавляла резкий запах крови, пота и экскрементов.

Франсиско был в эйфории.

— Вот оно, я чувствую, — сказал он Антонио с мальчишеским энтузиазмом. — Вот оно.

Он старался перекричать звук артиллерийских залпов.

— Я надеюсь, ты прав, — ответил Антонио, который был рад увидеть на лице друга чувство, которое не было злостью и разочарованием.

В течение первых нескольких дней республиканцы ощущали собственное превосходство в битве. Они знали, что националисты это тоже понимают, и готовились к массированному ответному удару. Это была стратегически важная территория: если республиканцы достигнут своей следующей цели и займут холмы над Мадридом, сражение будет выиграно.

Оказавшись не готовыми к нападению, националисты подтягивали новые и новые силы; началась ожесточенная контратака. В начале сражения воздушные силы республиканцев получили преимущество в воздухе, но через несколько дней в небе стали царить националисты, которые теперь беспрестанно бомбили расположение республиканцев.

Сидя в узких окопах, — земля была слишком твердой, чтобы выкопать окопы пошире, — Антонио и Франсиско понимали, что попали в переплет. Когда первая волна оптимизма схлынула, они увидели, что победа потребует намного больше времени и сил, чем они предполагали.

Один за другим прилетали самолеты националистов и бомбили их с утомительной регулярностью. Артиллерия не прекращала огонь, свист снарядов подрывал боевой дух. Жара становилась невыносимой. Ружейные затворы, замерзавшие минувшей зимой, теперь были настолько горячими, что к ним невозможно было прикоснуться. Битва превратилась в настоящий ад.

В окопах почти не разговаривали, но иногда раздавались кажущиеся бессмысленными приказы. Их передавали по цепочке.

— Нам приказано занять ту позицию, — однажды сказал Антонио, указывая на участок, засаженный редкими деревцами.

— Что? Там же негде укрыться! — прокричал Франсиско сквозь шум разрывающихся снарядов.

Во время короткой передышки между бомбардировками группа солдат, включая Антонио и Франсиско, выбралась из окопа и побежала в укрытие, в подлесок. Раздалась пулеметная очередь, но никто не пострадал. Большинству солдат подразделения Антонио пока везло. Хотя они мало чего добились, но не сложили свои жизни.

Земля была усеяна чернеющими телами республиканских милиционеров. Иногда их оттаскивали, но чаще они просто лежали там, гнили на солнце, становясь пищей для мух. Это была пустынная местность. С наступлением дня выжженная земля стала казаться еще более выгоревшей. Редкие клочки травы, попавшие на линию огня, вспыхивали и сгорали коротким ярким пламенем, лишь усугубляя жару, и так невыносимую для находящихся поблизости людей.

Вскоре возникла ужасная проблема с поставками на линию фронта. Республиканцам не хватало не только снарядов, но и воды, и еды.

— У нас есть выбор: либо пить эту противную жижу, от которой можно подхватить брюшной тиф, либо умереть от жажды, — сказал Франсиско, прижимая к себе разбитую эмалированную кружку. Ситуация с водой стала критической. Он отхлебнул коньяка из фляжки, больше всего желая обменять коньяк на большой глоток чистой воды. — Знаешь, вверху по течению лежат тела мертвых животных.

Некоторые мужчины, услышав это, вылили свою воду на землю и теперь смотрели, как влага исчезает в ней. Они понимали, что Франсиско прав, так как вчера от брюшного тифа умер один из их товарищей.

Бомбардировки усилились, и выжить на этом открытом пространстве стало лишь делом счастливого случая. Когда падала бомба, сухая земля взлетала в небеса. Огромные облака каменной пыли опускались на головы солдат, рассыпались мелкими брызгами прямо на лице, заполняли уши. Не имели значения ни умение обращаться с винтовкой, ни точность в метании гранат. Ни храбрость, ни трусость не увеличивали шансы на выживание.

— Знаешь, кто мы? — спросил Франсиско однажды ночью, когда наступила тишина и они смогли разговаривать. — Учебные цели для немецких самолетов.

— Вероятно, ты прав, — пробормотал Антонио. Обычно позитивно настроенный, он сейчас все сильнее падал духом.

Создавалось впечатление, что лидеры республиканцев не могут договориться друг с другом об основных направлениях наступления и совершенно не знают истинного положения вещей. Изначально твердая и хорошо продуманная стратегия превратилась в пыль и хаос.

Несмотря на многочисленные потери в рядах пехоты Франко, националисты не прекращали наносить удары по аэродромам республиканцев, чем значительно ослабили их воздушную мощь. Теперь республиканцы не сражались за новые территории, а пытались удержаться на позициях, завоеванных в начале кампании.

В последнюю неделю июля температура воздуха все не падала, превосходство националистов в воздухе стало решающим фактором, многие республиканцы попытались спастись бегством. Некоторых дезертиров подстрелили собственные товарищи. Наконец перестрелка утихла. Патронов не осталось, а пейзаж «украшали» сгоревшие танки.

Складывалось впечатление, что из-за несогласованности, плохого командования, неразберихи на местности, перебоев с поставками и превосходства националистов в воздухе первоначальные победы республиканцев в итоге мало что изменили. Эти сражения не принесли никакой твердой уверенности, неразбериха войны позволяла обеим сторонам думать, что победа осталась за ними. Лидеры левых называли операцию при Брунете «образцом военной хитрости», но всего лишь пятьдесят квадратных километров было захвачено ценой двадцати тысяч жизней, и столько же было ранено.

— Значит, вот она, победа! — воскликнул Франсиско, топая ногой. — Значит, так чувствуют себя победители.

Эти горькие слова отражали досаду его товарищей и злость на бессмысленные потери в этом сражении.

Где же сейчас Пасионария, которая могла бы поднять их боевой дух и напомнить, что они не должны сдаваться? Коммунисты повсюду кричали, что это настоящий триумф, и солдаты знали, что скоро снова в бой, но сейчас они радовались тому, что возвращаются в Мадрид, чтобы немного передохнуть. Позже будут и другие сражения.

Антонио, подрастеряв свой оптимизм, на несколько месяцев вернулся в Мадрид и уже не стремился так отчаянно присоединиться к последним сражениям против Франко. Фашисты начали новое наступление у Арагона с целью вклиниться в территорию республиканцев, широкой полосой пролегавшую с севера на юг по средиземноморскому побережью. К середине апреля 1938 года им удалось пробраться к морю, разделив республиканскую территорию на две части. Теперь Каталина на севере была отрезана от центра и юга.

К середине лета Франсиско стало лучше. Подразделение, где они служили с Антонио, вновь было отправлено на защиту столицы. Республиканцы были настроены сражаться до последней капли крови.

Все ожидали, что войска националистов двинутся на север и захватят Барселону, куда минувшей осенью переехал республиканский парламент, но они вместо этого повернули на юг, в Валенсию.

И солдаты, и мирное население на разделенной республиканской территории испытывали крайнюю нужду, и не только в продуктах и медикаментах: угасал боевой дух. Росли паника и страх оказаться в изоляции на разрозненных частях территории — связь между севером и югом с трудом налаживалась. В городах еще оставались люди, с самого начала конфликта тайно поддерживавшие националистов, и эта сеть информаторов лишь ухудшала и без того плохое положение.

Антонио с Франсиско готовились к новому сражению — акту отчаяния со стороны республиканцев. Их целью было воссоединить свои территории.

— Как ты оцениваешь наши шансы? — поинтересовался Франсиско, шнуруя ботинки перед отправкой на новую линию фронта у реки Эбро.

— К чему загадывать? — ответил Антонио. — У нас меньше винтовок и самолетов, поэтому я предпочитаю об этом не думать.

Несмотря на его пессимизм, республиканцы если не оружием, то людскими резервами превосходили силы противника. Республиканцы развернули восьмидесятитысячную армию. Был мобилизованы все мужчины от шестнадцати до сорока лет. Ночью 24 июля тысячи республиканцев пересекли реку Эбро с севера и атаковали фланги националистов.

Неожиданность нападения сыграла республиканцем на руку, но Франко хладнокровно попросил подкрепления. Он видел, что ему представилась возможность истребить армию республиканцев.

Во-первых, он открыл дамбы вверху по реке в Пиренеях. Этого оказалось достаточно, чтобы течением смыло мосты, по которым республиканцы получали провизию и припасы. А после этого Франко начал бомбить эти мосты, уничтожая их с такой же регулярностью, как их восстанавливали. Наряду с людскими ресурсами националисты перебросили огромное количество самолетов, что из-за полного отсутствия поддержки республиканцев с воздуха давало возможность немецким и итальянским самолетам атаковать республиканскую армию.

В первый месяц этой кампании температура поднялась до невиданной отметки — это напомнило солдатам ад у Брунете. Укрыться было негде, но сражение казалось даже более ожесточенным. Несколько недель республиканцев, страдающих от жажды и голода, беспрестанно обстреливали с земли и с воздуха. Запасы немецкой техники, в частности самолетов, были неистощимы, Франко был готов пожертвовать сотнями тысяч солдат, чтобы стереть республиканцев с лица земли.

Когда Барселона пала, полмиллиона людей начали свой путь в изгнание, все они были слишком слабы после нескольких месяцев недоедания, многие только начинали выздоравливать после ранений.

Антонио оказался в компании еще одного милиционера, Виктора Альвеса, молодого баска, которого призвали в армию в семнадцать лет. Не умея обращаться с винтовкой, он был ранен в первый же день сражения при Эбро; его семья несколькими неделями ранее уехала во Францию, и он надеялся воссоединиться с родными.

Существовало две возможности попасть во Францию, и двое приятелей должны были взвесить каждую из них. Одна — через Пиренеи. Для Антонио и Виктора, только начавших поправляться после ранения, крутые горы станут не единственной преградой. Их передвижение будет затруднять снег. Антонио слышал, что дети в некоторых местах погружались в сугробы почти по пояс, а пожилые и слабые нередко теряли свои палки в снеговых заносах. Многие поскальзывались и падали на льду, двигались крайне медленно.

В довершение ко всему, хотя Антонио с Виктором нечего было брать с собой, находились и такие, кто прихватывал множество вещей. Их брошенные пожитки, полузасыпанные снегом, создавали новые невидимые преграды идущим за ними людям. Весной, когда белый снежный покров растает, обнаружится затейливая тропа из старинных вещей. По дороге были разбросаны бесполезные, но сентиментальные вещички — флаконы дорогих духов, иконы и нужные, но несентиментальные вещи — металлические кастрюли и небольшие стулья.

Альтернативой ненадежной горной тропе была дорога вдоль берега моря, хотя тут их поджидал бы пограничный контроль. Они оба решили, что их единственный шанс — море, и отправились в путь с огромной колонной людей, двигающихся на север.

Люди еле шли со своей домашней утварью, одеялами, тюками с одеждой и всем, что они посчитали необходимым взять в путешествие в другую жизнь. Труднее всего было одиноким женщинам с несколькими детьми. Антонио всегда старался помочь. У него не было с собой ничего, кроме винтовки. Он привык неделями носить одну и ту же одежду. Хотя некоторые упаковали в сумку столько вещей, сколько смогли поднять.

— Давайте, я вам помогу, — настойчиво предлагал он одной женщине, чей старший ребенок нес малыша, пока мать со слезами на глазах сражалась с неподъемной сумкой, лямки которой едва не лопались. Третий ребенок шел между Антонио и Виктором, закутанный в несколько одеял. Мужчины подхватили и ребенка, и багаж и скоро стали развлекать малыша строевыми песнями. Антонио вспомнил, как он покидал Гранаду с отрядом милиции, как они пели, чтобы поддержать боевой дух. Это помогло тогда, сработало и сейчас.

Даже Антонио, который многое повидал на полях сражений, продолжал временами поражаться тому, что видел в пути. Женщины рожали детей, а родственницы окружали их, прикрыв своими юбками таинственный момент начала новой жизни.

— Опасные времена для рождения детей, — бормотал Антонио, когда слышал жалобный плач новорожденного.

Необходимо было преодолеть две тысячи километров. Через неделю Антонио наконец добрался до границы в Сербере. Он взглянул на морскую гладь, и на мгновение его пронзила вспышка оптимизма. Средиземное море ловило лучи солнца, проглядывавшего сквозь пасмурное февральское небо, и свинцово-серые воды поблескивали серебром. Перед ними простиралась Франция, другая страна. Может, там они начнут новую жизнь. В этом великом переселении народов одетые в лохмотья жалкие люди обязаны были верить в начало новой жизни, в землю обетованную. Некоторым было наплевать на собственную страну, место, где не осталось ни родных, ни дома, ни надежды.

Несмотря на то что большинство людей в колонне бросили свои пожитки, солдаты не выпускали из рук винтовок. Больше им ничего не было нужно. Разработав долгими томительными ночами заклинившие затворы, теперь они были уверены, что это разбитое русское оружие их не подведет.

— Что ждет нас впереди? — спросил Виктор.

— Не знаю, — ответил Антонио, вытягивая шею, чтобы разглядеть хоть что-нибудь поверх голов. — Может, границу опять закроют.

Ходили слухи, что французы на время закрыли границу, что число беженцев их ошеломило. Позади началась давка, но все, казалось, покорились судьбе, никто не нервничал. Всего несколько метров отделяли их от цели путешествия.

Спустя час очередь стала двигаться вперед. Антонио видел пограничный контроль и слышал незнакомую французскую речь. Они совершенно не ожидали резкого тона.

— Mettez-les ici![80]

Слова ничего для них не значили, но жесты и гора оружия и вещей на обочине дороги были весьма красноречивы. Французы ясно дали понять, чего хотят. Прежде чем измученные беженцы покинут Испанию, они должны сдать оружие, а многих заставили свалить в кучу и вещи. В нескольких метрах впереди себя Антонио увидел старика, вступившего в ожесточенную перебранку. Антонио подумал про себя, что это большая ошибка — спорить с пограничниками, особенно если ты настолько хил, как этот старый вояка. В результате стало только хуже.

Они заставили его вывернуть перед ними карманы и заметили, что его рука сжата в кулак. Один из пограничников толкнул его в плечо штыком.

— Qu'est-ce que vouz faites? Cochon![81]

Другой пограничник схватил старика за шиворот, а третий, поняв, что в кулаке что-то спрятано, стал разгибать по одному костлявые пальцы, пока не раскрылась вся ладонь. Что они ожидали увидеть? Пригоршню золота, секретное оружие?

В руке старика лежала лишь горстка пыли, клочок испанской земли, которую он всю дорогу нес с собой.

— Por favor[82], — умолял он.

Старик не успел даже произнести последний звук, как пограничник одним взмахом смахнул песок с его руки.

— Hijo de puta![83] Ублюдок! — воскликнул он, задыхаясь от злости. — Зачем ты…

Пограничник засмеялся прямо ему в лицо, Антонио шагнул вперед и мягко взял старика за руку. По морщинистому лицу текли слезы, но старик кипел от ярости и был готов наброситься на обидчика. Его злость только спровоцировала дальнейшие унижения со стороны французов, в ней сейчас не было никакого толку. Драгоценная испанская земля уже утрамбовалась под сапогами. Старик в очередной раз получил толчок в спину. Если он перестанет артачиться, то скоро окажется во Франции.

Теперь пограничники обратили внимание на Антонио. Один схватился за его винтовку. Это был провокационный жест, абсолютно неуместный, поскольку гора брошенного оружия у обочины дороги недвусмысленно говорила о том, что они должны войти во Францию безоружными. Едва ли была необходимость повторять. Антонио без единого звука отдал винтовку.

— Почему мы обязаны отдавать свое оружие? — проворчал Виктор себе под нос.

— Потому что у нас нет выбора, — ответил Антонио.

— Но почему они нас заставляют это делать?

— Потому что боятся, — сказал Антонио.

— Чего? — скептически воскликнул Виктор, обводя взглядом изнуренных мужчин, женщин и детей. Некоторые согнулись пополам, как огромные улитки, под тяжестью своей ноши, все едва держались на ногах. — Как они могут нас бояться?

— Они боятся, что среди беженцев есть вооруженные коммунисты, которые вторгнутся на территорию их страны.

— Они сошли с ума…

В некотором смысле Антонио был прав, оба знали, что в разрозненные остатки отрядов милиции затесались экстремисты, а во Франции слухи о зверствах красных во время конфликта были слишком преувеличены. Для людей, ожидавших радушного приема, пересечение границы оказалось сплошным разочарованием. Присутствие в Испании интернациональных бригад внушило каждому мысль о том, что испанцы везде и повсюду смогут рассчитывать на поддержку и солидарность, но эта надежда оказалась тщетной. Холодная безжалостность французских пограничников разрушила оставшуюся (если она и была) надежду.

Сразу за погранпостом дорога, извиваясь, повела к морю. Берег был пустынным и скалистым, ветер — более пронизывающим, чем у них на родине. Но идти пришлось под гору, что само по себе явилось облегчением. Теперь толпа, казалось, двигалась механически. Ее сопровождали отряды французской полиции, горящие нетерпением поскорее избавиться от беженцев.

— Интересно, куда нас ведут?

Антонио размышлял вслух. Ходили слухи, что французы, хотя и неохотно впустившие их в свою страну, приготовили для беженцев временное жилище. Где бы ни удалось людям приклонить голову после того, как несколько дней они еле шли под ледяным ветром, любое место принесло бы облегчение.

Когда они спустились к морю, сырой ветер пронизал их до самых косточек. Виктор ничего не ответил своему товарищу, оба продолжали идти молча. Холод почти парализовал их, возможно, поэтому они никак не отреагировали на то, что сейчас увидели.

Антонио думал, что их направят вглубь страны, подальше от бушующего моря, но вскоре они уже приближались к огромным пляжам, простиравшимся до самого горизонта. Они увидели огромные заграждения из колючей проволоки и не сразу поняли, что это и есть место их назначения. Это же загоны для скота, а не для людей! В некоторых местах заграждение уходило прямо в море.

— Они не могут нас тут держать… — произнес Виктор то, что язык не поворачивался признать. Он посмотрел на ряд темнокожих стражей, которые сейчас заталкивали людей тупыми концами винтовок в заграждение.

— Этих ублюдков сменят мавры? Святая Мария…

Антонио чувствовал, как в приятеле закипает ярость. Он разделял омерзение Виктора от того, что французы используют сенегальские войска для охраны испанских беженцев. Многие на собственной шкуре почувствовали жестокость мусульманских солдат из армии Франко, самых бессердечных из всех фашистов. Людям показалось, что такое же безжалостное выражение было и на лицах этих темнокожих стражников.

Они не слушали мольбы родственников, желавших остаться вместе, людей делили по законам арифметики, а не человечности. Единственное, что их заботило, — точно разделить эту огромную толпу, строго по численности. Французы боялись, что их маленькие приграничные городки просто сметет лавина беженцев. И небезосновательно. В городке Сент-Сиприен с населением чуть больше тысячи человек вскоре должно было разместиться более семидесяти пяти тысяч чужестранцев, поэтому единственное место, которое город нашел для них, — это огромное пустующее пространство возле моря, пляж. То же было и в остальных городках дальше по побережью: в Аржеле, Баркаре и даже Сепфоне. Единственное убежище, которое французы могли предоставить беженцам, — это место на пляже.

Когда Антонио перешел горную гряду и увидел простиравшуюся к Фигуэрес равнину, он ожидал, что почувствует нечто похожее на радость при виде своей любимой родины. Но ничего подобного не произошло. Сейчас Испания выглядела совершенно иначе. Это была его Испания, но в то же время и чужая страна, где у власти стоял фашист. Он надеялся, что его любовь к родине вспыхнет с новой силой, когда он вернется в родной город.

Стоя на горном хребте, наблюдая, как высоко в небе парит орел, Антонио взглянул на юг. Более чем в девятистах километрах к юго-западу находилась его Гранада. Как сейчас он завидовал орлу, что тот может летать!

Оказавшись у подножия горы, мужчины разделились. Так было безопаснее. Антонио решил идти через крупные города. Его план даст ему больше шансов остаться незамеченным и избежать любопытных глаз. Множество людей возвращались в свои дома, и он надеялся проскочить инкогнито. Он не желал вызвать ни малейшего подозрения ни у бдительных ополченцев, ни у информантов, докладывающих о сомнительных приезжих.

Было часов восемь, когда он приблизился к окраинам Жироны. Смеркалось, поэтому время казалось довольно безопасным для передвижения; он выбирал тихие улочки. Взявшись словно ниоткуда, дорогу ему преградили двое мужчин в форме. Они спросили его имя.

У него не было необходимых документов, а внешность не оставляла никаких сомнений, на чьей стороне в недавнем конфликте он воевал. И дело было совсем не в форме или предательской красной звездочке на лацкане. Ополченцы носом чуяли сторонников Республики и бывших членов милиции, а этого уже было достаточно для ареста.

Его посадили в тюрьму неподалеку от города Фигуэрес, где условия содержания были предсказуемо примитивными. Когда Антонио перешагнул порог тюрьмы, ему бросили грубое одеяло и сигареты. Потом он понял, почему последнее здесь было важнее, чем еда. Соломенный матрас, на котором он должен был спать, весь кишел вшами, и помешать им ползать по лицу можно было только непрерывным курением.

Спустя неделю Антонио в порядке упрощенного судопроизводства предстал перед судом, ему дали тридцать лет тюрьмы. Впервые за два года он адресовал свое письмо непосредственно матери в Гранаду. Фашисты с радостью доставляли подобные послания, которые еще больше деморализовали семьи таких людей, как Антонио Рамирес, — ведущих подрывную деятельность.

Пока Антонио рыл Франко могилу, Конча Рамирес управляла «Бочкой», решительно настроенная не дать зачахнуть семейному делу. Как и каждый, кто находился по другую сторону конфликта, она страдала от позора, что ее муж и сын находятся в тюрьме. Конче постоянно досаждали власти, кафе и квартиру частенько обыскивали. Это была обычная тактика запугивания, но женщина ничего не могла сделать, чтобы им помешать. Многие в ее положении обнаруживали, что их дети не могут получить ничего, кроме низкооплачиваемой работы, а другие, попытавшиеся вернуться домой после того, как сражались за Республику, были тут же взяты под стражу. В этом месяце расстреляли одного из братьев Пакиты.

Однажды в четверг, через несколько месяцев после того, как Франко объявил о своей победе, Конча была на кухне и услышала звук открываемой двери. День был суматошный.

«Припозднившийся посетитель, — с досадой подумала она. — Надеюсь, заказывать обед не будут».

Она поспешила в бар, чтобы сообщить опоздавшему, что обеды больше не подаются, и остановилась как вкопанная. Она попыталась вымолвить хоть слово, позвать по имени, но слова застряли в горле. Во рту пересохло.

Несмотря на запавшие глаза и незнакомую сгорбленную осанку, она бы тут же узнала этого человека в многотысячной толпе.

— Пабло, — беззвучно прошептала Конча.

Он стоял в кафе, ухватившись рукой за спинку стула. Он не мог ни говорить, ни двигаться. Все силы до последней капли, вся его воля ушла на то, чтобы добраться домой. Конча бросилась к мужу и заключила в объятия.

— Пабло, — шептала она. — Это ты… Глазам своим не верю.

Это была чистая правда. Внезапно Конча Рамирес перестала доверять собственным чувствам. Неужели эта бледная тень — ее муж? На какое-то мгновение ей показалось, что это хрупкое бестелесное создание, которое она обнимала, — лишь плод ее воображения. Возможно, Пабло в конце концов казнили и ей явился его дух. В ее воображении все казалось возможным.

Его молчание не успокоило Кончу.

— Скажи мне, что это ты, — настаивала она.

Теперь старик опустился на стул. Он так ослаб от голода и изнемог, что ноги больше его не держали.

Впервые за все время, глядя в глаза жены полными слез глазами, он заговорил:

— Да, Конча. Это я. Пабло.

Держа обе его руки в ладонях, женщина заплакала. Она качала головой, не веря собственным ушам и глазам.

Так они просидели целый час. Никто не входил в кафе — был «мертвый час».

Наконец они встали. Конча повела мужа в спальню. Пабло опустился на краешек кровати, на левый бок. Эта кровать так долго пустовала… Жена помогла ему раздеться, сняла его рваную одежду, которая висела на нем мешком, и постаралась скрыть шок при виде его худобы. Она не узнавала его тело. Конча отбросила покрывало и помогла мужу лечь в постель. От непривычной прохлады простыней он промерз до костей. Конча легла рядом с ним, обняла, согревая своим телом, пока он не начал весь гореть. Несколько часов они проспали, два худеньких тела сплелись, как ветви виноградной лозы. В кафе входили и выходили люди, озадаченные и немного обеспокоенные отсутствием Кончи.

Проснувшись, Пабло спросил о Мерседес и Антонио. Конча со страхом ожидала этого момента, она вынуждена была сказать, что знала: Антонио сейчас в тюрьме, а от Мерседес вестей нет.

Целый день они ломали голову, почему Пабло освободили. Это было как гром среди ясного неба. Однажды вечером во время ежедневного зачитывания списка смертников его отозвали в сторону и сказали, что он тоже покидает стены тюрьмы. Что за ужасная шутка? Его сердце затрепетало от ужаса. Он был не в состоянии задавать вопросы, опасаясь, что любые слова с его стороны могут стоить ему помилования.

Имея в наличии все необходимые документы, подтверждающие его освобождение, он направился домой в Гранаду, на попутках и пешком. Дорога заняла у него три дня. И все время Пабло дивился: почему именно он?

— Эльвира, — сказала Конча. — Думаю, она приложила к этому руку.

— Эльвира?

— Эльвира Дельгадо. Ты должен ее помнить. Жена матадора. — Конча запнулась.

Пабло, казалось, многое забыл, многие подробности своей жизни до ареста. За последние сутки Конча заметила ничего не выражающий взгляд мужа, он ее встревожил. Как будто какая-то часть Пабло осталась там, в тюремной камере и не вернулась в Гранаду.

Она, не смущаясь, продолжала:

— Она была любовницей Игнасио. Думаю, она использовала свое влияние и заставила мужа похлопотать за тебя. Другого объяснения я найти не могу.

Пабло, казалось, задумался. Он совершенно не помнил женщину, про которую рассказывала Конча.

— Знаешь, — наконец произнес он. — Не важно, почему и как это произошло.

Конча была права. Пабло отпустили благодаря вмешательству Эльвиры Дельгадо, но и речи не могло быть о том, чтобы найти ее и поблагодарить. Любой намек на ее участие скомпрометировал бы и ее, и Рамиресов. Много месяцев спустя Конча случайно встретила Эльвиру на Плаза де ла Тринидад. Конча сразу ее узнала, поскольку снимки Эльвиры часто печатались в «Эль Идеаль», но, даже если бы она не заметила мелькнувшее знакомое лицо, яркая красотка в красном пальто, сшитом на заказ и экстравагантно отделанном мехом, заставила бы оглянуться кого угодно. Люди и впрямь оборачивались красавице вслед. Пухлые губы женщины были накрашены помадой в тон ее алому одеянию, а черные волосы, собранные на макушке, были такими же блестящими, как и мех норки у нее на воротнике.

Когда Эльвира приблизилась, сердце Кончи учащенно забилось. Для матери было непривычно встретиться лицом к лицу с прелестницей, соблазнившей ее сына, и осознать силу женской чувственности. Конча не удивилась, что Игнасио, рискуя всем, решил быть с Эльвирой, поскольку, когда женщина подошла ближе, мать заметила ее идеально гладкую кожу, уловила тонкий аромат духов. Конча боролась с искушением заговорить с Эльвирой, но походка молодой женщины была решительной и целеустремленной. Эльвира намеренно смотрела только прямо перед собой. Она не была похожа на тех людей, которые любят, когда с ними заговаривают на улице. В горле у Кончи застрял огромный комок, когда она вспомнила своего красавца сына.

Антонио прислал ответ. В своем втором письме он описал подробнее, что на самом деле строил, и даже отослал родителям немного денег. Чтобы придать проекту хоть какую-то законность, рабочим выдавали жалованье, пусть и скудное.

— Есть в этом определенная доля садизма, когда тебя заставляют возводить мемориал своим врагам, — сказал Пабло. — Злая шутка.

К этому времени Антонио уже почти привык к новому образу жизни. Он был сильным и мог поднять любой груз, но испытывал сильную тоску. Смерть и травмы были в горах обычным делом, все новых и новых рабочих присылали вместо убитых и искалеченных.

Однажды Антонио дали новое задание. Такого страха он еще не испытывал. Он стерпел бы самые ужасные условия жизни, стерпел бы и такую боль, которая способна была довести любого до ручки, но перед беспричинным страхом оказаться в горной ловушке оказался бессилен. С клаустрофобией он справиться не мог.

Те, кому давали задание идти на горную выработку, шли к месту своей работы в полной темноте. Чем дальше они шли, тем ниже падала температура тела Антонио. Он весь покрывался холодным потом. Впервые за несколько лет нечеловеческих страданий ему приходилось сдерживать слезы. Его страх был иррациональным. И не темнота пугала его до безумия, а гнетущее чувство давящей на тебя горы. Поэтому еще до начала взрывов ему постоянно приходилось сдерживаться, чтобы не закричать. Но иногда, когда камни падали прямо перед ногами, он позволял себе орать от ужаса и безысходности. Слезы смешивались с грязным потом и капали прямо на ботинки.

Гранит был прочным, но каждый день они все больше погружались в темноту. «Только человек, страдающий манией величия, может задумать такую пещеру», — подумал Антонио. Она была не меньше, чем подземный собор, возведенный руками человека. Иногда по утрам ему приходило в голову, что есть в этом какая-то тайна. Прежде чем начинать бурить и стучать, он пытался представить, что идет в какое-нибудь мирное место, например в церковь, но вскоре клаустрофобия вновь овладевала им. Антонио воображал, что идет к самому центру земли, откуда, вероятно, уже никогда не вернется.

Он без конца повторял себе, что скоро выйдет наружу, но без света и часов не знал, когда именно. Наконец он возвращался по своим следам, но каждый день казался ему целой вечностью.

Проходили недели, месяцы. Строительство двигалось медленно. Они, казалось, только чуть подрыли горный склон. Рабочие больше узнали об этом великом проекте. Предполагалось закончить строительство за год.

— Похоже, что Франко отправит нас домой на Рождество, — сказал Антонио. — Мы здесь уже около года, верно? И гора все такая же, как и тогда, когда мы приехали!

Он был прав. Пройдет двадцать лет и понадобится двадцать тысяч человек, прежде чем монумент будет закончен.

Каждую неделю умирало много рабочих, они погибали во время взрывов, их раздавливали камни или убивал электрический ток. Большинство из тех, кто работал в горах, подстерегала ужасная болезнь: когда они сверлили и били лопатой по горной породе, в воздух поднималась пыль, и, хотя они прикрывали лица масками, микроскопические частицы кварца все равно оседали в легких.

Работа была изнуряющей, команды рабочих постоянно менялись. Трудно было завязать дружбу. Изредка некоторым заключенным даровали свободу, но остальным везло меньше. Профессора увезли всего лишь через несколько недель после их прибытия в Куалгамурос. Оказалось, что его обвиняли во множестве фиктивных преступлений против государства, самое страшное из которых заключалось в том, что он — образованный еврей. Даже когда его на рассвете забирали из лачуги, он улыбнулся Антонио.

— Не беспокойся, — сказал он. — По крайней мере, меня не везут в Маутхаузен[89].

Профессор Диас провел целый год во Франции, оккупированной немцами. Многих евреев сгоняли в печально известные концентрационные лагеря. Антонио безмерно восхищался Диасом. Только одного его в этом забытом Богом месте он мог назвать своим другом. Даже если сам Диас стоически примет расстрел, Антонио страшился подобной перспективы.

С тех пор Антонио не заводил новых друзей. В конце каждого дня он, совершенно измученный, с закрытыми глазами лежал на соломенном матрасе. Только собственное развитое воображение спасало его от безумия. Он изо всех сил старался абстрагироваться от этого места, нуждаясь в простых знакомых образах. Он не думал о женщинах. Сексуальное желание казалось теперь далеким воспоминанием. Обычно он воображал, как сидит за столом с Франсиско и Сальвадором, вокруг витает соблазнительный аромат бренди, слышатся чьи-то разговоры, на языке тает сладкий polvorón[90]. Здесь никто не мог его потревожить. Наконец он засыпал.

Первым, кто заметил, что с Антонио что-то не так, был мужчина, который спал на соседней койке.

— Я не знаю, кашляешь ли ты в течение дня. Днем слишком шумно, чтобы обратить на это внимание, но ты кашляешь всю ночь. Каждую ночь.

Антонио почувствовал нотку раздражения в его голосе.

— Твой кашель не дает мне спать, — пожаловался сосед.

— Извини. Попытаюсь не кашлять, но я же не могу контролировать себя во сне…

Атмосфера в закрытой прокуренной лачуге способствовала размножению бактерий, как и сырость в Гуадарраме. И Антонио был не единственный, кто часами ворочался и метался на кровати в темноте.

Несколько недель спустя и сам Антонио перестал спать. Всю ночь он потел, и однажды, закашлявшись, он увидел, что его ладонь испачкана кровью. Его мучили боли в груди.

Антонио был одним из многих, кто подхватил силикоз[91]. Он ненавидел гору, которая своими частичками проникла внутрь его тела.

Больным не делалось никаких скидок, и многие работали, пока просто не падали с ног. Антонио собирался работать до последнего, но однажды тело перестало его слушаться. Сутками он не мог встать с влажной от пота постели. Он не испытывал умиротворения, которое спускается на человека перед встречей с Господом, и даже в полузабытье единственное, что он ощущал, — злость и чувство разочарования.

Однажды ночью ему привиделась мама. В голове Антонио всплыли отдаленные воспоминания, что он получил от нее письмо, в котором она написала, что собирается приехать. Неужели это она стоит перед ним? Неужели это ее темные волосы и нежная улыбка? Он ощущал покой, но ангелы не спустились к нему с небес, и, даже будучи в полубессознательном состоянии, он понимал, что покидает этот мир. Священник, иногда исповедовавший таких людей в последнюю минуту их жизни, не удосужился прийти. Антонио, по мнению властей, все равно не попал бы на небеса.

Наконец после нескольких часов бессознательного состояния он ощутил самую ужасную, тягостную грусть. Глаза наполнились слезами, он весь взмок от пота и горя — мир ускользал от него. Смерть накрывала его, как огромная волна, и ничто не могло ее остановить.

Гранада, 2001 год

Один теплый летний день сменял другой, и настроение в Уинтон-Холле было, как обычно, радостное. Большинство детей на днях получили письма от своих родных из Бильбао. Энрике и Палома оказались среди этих счастливчиков и теперь знали, что у их мамы, маленького брата и сестры все хорошо.

По утрам дети по нескольку часов занимались, но после обеда были предоставлены самим себе. Однажды некоторые из них попытались вспомнить слова из любимых песен и движения из традиционных танцев басков. Для них это многое значило — они не забывали все хорошее, что связывало их с домом.

Они репетировали день за днем, пока каждое слово и каждое движение не стало идеальным. Дети собирались выступить перед сэром Джоном и леди Гринхэм, а также миссис Уильямс, если те захотят.

В тот вечер после ужина они дали представление. Даже леди Гринхэм аплодировала. Сэра Джона переполнял энтузиазм.

— Это было просто изумительно, — сказал он Кармен, — в самом деле замечательно.

— Спасибо, — поблагодарила она, сияя от радости.

— У меня идея! Я думаю, вам следует выступить в деревне!

— Ой, нет, — ответила Кармен. — Дети будут стесняться!

— Стесняться! — воскликнул сэр Джон. — Стеснительными их совсем не назовешь!

— Ладно, я позже поговорю с ними об этом, — сказала Кармен, не желая отказываться от этой мысли. — Вы считаете, что люди заплатят?

За минувшие несколько недель она осознала, что денег на их содержание осталось крайне мало.

Хотя попечительский совет, занимающийся детьми басков, провел активную кампанию по сбору денежных пожертвований, британская публика не всегда радостно раскошеливалась ради детей, которых считала коммунистами. В каждой колонии жили и эмигранты, приехавшие заработать денег.

Сэр Джон оказался прав. В тот же вечер дети единогласно проголосовали за то, чтобы выступить перед публикой с представлением.

— Но у нас только три танца и пять песен, — высказалась одна из старших девочек. — Вы думаете, этого достаточно, ведь мы будем продавать билеты?

Раздался одобрительный шепот: этого будет явно мало. Мерседес, не раздумывая, выдвинула идею.

— Я могу танцевать, — сказала она. — Скорее всего, они никогда не видели фламенко.

— Это, конечно, значительно расширит нашу программу, — согласилась Кармен, которая знала о прошлом Мерседес. — Но кто будет тебе аккомпанировать?

— Да, здесь гитариста не найдешь, — согласилась Мерседес, пытаясь не придавать этому значения. — Но я могу научить вас ритмично хлопать в ладоши.

В полутьме взметнулось вверх несколько рук — энтузиазма тут было не занимать.

— А у меня вот что есть, — послышался голос со стороны кровати, стоящей в самом дальнем углу комнаты. Это была Пилар. Все обернулись, когда услышали щелкающий звук кастаньет. Он напоминал звук цикады, и в эту жаркую ночь они представили, что вернулись домой. Пилар играла на кастаньетах лет с трех-четырех, и теперь в свои четырнадцать она полностью овладела этим мастерством.

— Вот и славно! — воскликнула Мерседес. — Мы дадим настоящее представление.

Теперь в труппе было двадцать танцоров, и все, как безумные, репетировали три дня. Те, кто не танцевал, рисовали афишу, а сэр Джон повесил ее в деревне.

К досаде леди Гринхэм, Мерседес репетировала в коридоре, где покрытие было достаточно твердым, чтобы выдержать силу ее ног. Чтобы посмотреть на нее, девочки садились на ступеньки лестницы и тайком подглядывали через перила. Они никогда не видели ничего подобного и были совершенно очарованы. Девочки хлопали в ладоши и топали ногами, пока Мерседес переводила дух.

Пилар сидела в конце коридора. Она потихоньку отбивала ритм сначала ладонями, пытаясь его уловить, а затем, когда никто не слышал, вела свою партию кастаньет. Лишь после того, как она стала полностью уверена в своем инструменте, Пилар придвинулась поближе и начала аккомпанировать Мерседес. Она продемонстрировала каждый затейливый «узор» звучания кастаньет, заставляя их вибрировать и петь, щелкать и трещать.

— Чудесно, Пилар, — сказала Мерседес. Она никогда раньше не слышала такой мастерской игры на кастаньетах.

В день выступления в деревенском клубе не было свободных мест. Кто-то пришел из чистого любопытства, чтобы посмотреть на этих «маленьких смуглых людишек», как их описали в попечительском комитете. Для них это было подобно походу в зоопарк. Другие явились просто из-за скуки. В английской деревушке было мало развлечений.

Баскские танцы очаровали публику. Миссис Уильямс постаралась найти подходящую ткань, а девочки сами сшили себе костюмы: красные юбки, зеленые жилетки, черные фартуки и простые белые блузки. Они танцевали энергично и с энтузиазмом. Все хлопали и вызывали на бис.

Песни также привели публику в полный восторг. Приятные голоса сливались в такой идеальный унисон — «Anda diciendo tu madre», — что даже самые черствые зрители растаяли. Мерседес за кулисами почувствовала, как к горлу подкатывает комок, когда она услышала, как они пели последнее слово — «madre». Они находились так далеко от своих матерей, и большинство из них были необычайно смелыми.

Мерседес выступала последней. Не могло быть контраста значительнее, чем тот, что существовал между фламенко и наивной простотой баскских танцев. Это было совершенно не похоже на те механические представления, которые она давала на пути к Бильбао. Здесь, в этом зале с протекающей крышей и с аудиторией, состоящей в основном из женщин с каменными лицами, она показала всю свою боль и желание. Она была одета в красное платье в горошек, которое ей много месяцев назад подарил владелец бара. С тех пор она сильно поправилась, и сейчас оно идеально подчеркивало изгибы, которые у нее появились.

Если бы публика испарилась в воздухе в эту теплую ночь, это бы ее не очень расстроило. Сегодня ночью она танцевала для себя. Некоторые из них поняли это и глубоко вздохнули. Она жадно следили за каждым выразительным движением и оценили ее чувства, которые она раскрыла перед ними. Когда кастаньеты хлопнули в воздухе и последовали ритму ее ног, все почувствовали, как волосы на затылке встали дыбом.

Другие нашли ее выступление тяжелым. Это было странно, непонятно и чужеродно, заставило их почувствовать себя довольно неуютно. В конце представления какое-то мгновение стояла тишина. Никто из них ничего подобного не видел. Некоторые начали вежливо хлопать. Другие восторженно аплодировали. Несколько человек встали. Мерседес разбила им сердце.

Вскоре слава баскских песен и танцев, а также фламенко распространилась широко. О них даже написали в местной газете. Стали приходить письма из деревень и городов юга Англии, в которых люди просили беженцев выступить. Все приглашения принимались, так как оплата уходила на их содержание. Раз в неделю они упаковывали свои костюмы и отправлялись в другое место. Разница между простотой традиционных баскских танцев и напыщенным стилем фламенко казалась удивительной всем, где бы они ни выступали. И дня не проходило, чтобы Мерседес не думала о Хавьере, а когда танцевала, она как будто воскрешала его в памяти и снова вызывала в воображении. Ей необходимо было оставаться в форме, когда они снова встретятся, убеждала она себя.

Несколько счастливых месяцев миновали, и единственным человеком, которому не нравилась праздничная атмосфера лагеря в Уинтон-Холле, была леди Гринхэм.

— Почему она выглядит так, будто бы у нее во рту лимон? — однажды вечером спросила Мерседес Кармен.

— Думаю, что она не рада нашему пребыванию здесь, — ответила Кармен, говоря об очевидном.

— Тогда зачем она нас пригласила?

— Это не она. Это сделал сэр Джон, — ответила Кармен.

— Но, по правде сказать, я думаю, она просто из тех людей, которые вечно всем недовольны.

Губы леди Гринхэм были поджаты еще больше, чем обычно, когда она вошла в столовую во время завтрака. Сэр Джон сидел за одним из дальних столиков и пил чай. Ему нравился нескладный гул языка, которого он не понимал.

— Посмотри, — сказала жена, в сердцах швырнув перед ним на стол экземпляр «Дейли Мейл». — Только посмотри!

Все девочки перестали разговаривать. Их встревожила эта внезапная вспышка гнева.

«БАСКСКИЕ ДЕТИ НАПАЛИ НА ПОЛИЦИЮ» — кричал заголовок.

Ее муж развернул газету таким образом, чтобы никто не мог прочитать.

— Возможно, так оно и было, хотя я и сомневаюсь, но это произошло не здесь, не так ли? Никогда не следует верить тому, что написано в газетах.

— Но им явно нельзя доверять! — громко прошептала леди Гринхэм.

— Думаю, мы обсудим это не здесь, — сердито прошипел сэр Джон. Они вдвоем вышли из комнаты, однако было слышно, что они разговаривают на повышенных тонах. Некоторые дети подслушивали за дверью, но почти ничего не поняли. Кармен отодвинула их с прохода, чтобы послушать самой.

Сэр Джон признался, что действительно случались небольшие инциденты в деревушках неподалеку от колоний — кража яблок, например, или случайная размолвка с местными мальчишками, а возможно, одно или два разбитых окна, но он был абсолютно уверен, что ничего подобного не могло произойти в Уинтон-Холле.

Предвзятое отношение леди Гринхэм к детям всегда было очевидным, но сейчас перед Кармен вырисовывалась целая картина. Эта равнодушная англичанка была рада внести свою лепту в благотворительность до тех пор, пока это не очень мешало ее личной жизни. «Проект» полностью захватил мужа, и она уже никогда не уживется с этими чужаками. Они были иностранцами, следовательно, в ее глазах — дикарями.

Кармен ничего не сказала девочкам, но поделилась с Мерседес.

— И что нам делать? — поинтересовалась Мерседес.

— Мы просто должны доказать, что она не права, — сказала Кармен. — Дети должны вести себя как паиньки.

Следующие несколько месяцев так все и было. Они не давали леди Гринхэм ни одного повода для жалоб.

С ноября 1937 года родители начали писать в Комитет. Они хотели вернуть детей домой. С Бильбао сняли блокаду, атаки прекратились. Сейчас они были готовы воссоединиться с детьми, и Энрике и Палома стали упаковывать свои вещи.

Мерседес поехала с детьми на поезде в Дувр, где они должны были пересесть на корабль, плывущий во Францию, прежде чем отправиться в путешествие по Испании. Сидя в вагоне поезда с двумя воспитанниками, она наблюдала за детьми, а за окном проплывали осенние пейзажи в оранжево-золотистых тонах. За прошедший год Палома так и осталась маленькой девочкой. Кукла Роза точно так же сидела у нее на коленях во время поездки в порт, как в прошлом мае. По сравнению с ней Энрике очень сильно изменился. У него был все тот же встревоженный взгляд, но он превратился в юношу. Мерседес представила, как они вернутся к матери, и почувствовала, что ее сердце учащенно забилось.

— Я не уверен, что хочу возвращаться, — признался Энрике Мерседес, когда увидел, что сестра заснула под стук колес. — Некоторые мальчики отказываются уезжать. Они не верят, что на родине безопасно.

— Но нам же написала твоя мама. Она бы не советовала ехать, если бы думала, что это опасно, не так ли? — постаралась убедить его Мерседес.

— А если предположить, что это не она советовала? А что, если ее заставили написать письмо?

— Ты очень подозрительный, — сказала Мерседес. — Я уверена, что Комитет не позволил бы тебе уезжать, если бы не было никаких шансов.

Мерседес не думала, что в письмах, которые регулярно приходили с просьбой вернуть детей домой, было что-то плохое. Казалось вполне естественным, что дети должны вернуться в Испанию, это так и планировалось с самого начала. Многие родители скорее предпочли бы, чтобы их дети стояли рядом и отдавали честь фашистам, чем находились в чужой стране за тысячи километров. Отголоски войны прокатились по всей Северной Европе, поэтому самым безопасным местом для всех оставался дом.

Мерседес крепко обняла двоих детей, прежде чем передала их человеку, который сопровождал целую группу в Испанию. Энрике не расплакался, но ни Мерседес, ни Палома не смогли совладать с собой, так что их прощание было слезным, обещания снова встретиться — искренними.

Наблюдая, как уплывает корабль, Мерседес боролась с желанием вернуться в Испанию. Не имея ни малейшего понятия, где находится Хавьер, испытывая настоящий страх перед неизвестностью, которая ее ждала в Гранаде, она знала, что ей лучше остаться в Англии. Ее по-прежнему многое связывало с детьми, которые не получили вызов от своих родителей. Некоторые ее подопечные знали, что они его и не дождутся, поскольку их родители были убиты. Мерседес села на поезд до Хейвардз-Хиз и вернулась в Уинтон-Холл, куда должны были прибыть новые ребята из другой закрытой колонии. Первоначальное количество колоний, а их было девяносто, постепенно сократилось, так как большинство эвакуированных вернулось домой.

Состав группы уменьшился, однако они продолжали танцевать, каждый раз предвкушая, как вырастет их слава, а местные жители стали к ним добрее. Время от времени к Мерседес присоединялся новый танцор фламенко; иногда приезжали два талантливых брата-гитариста из другой колонии, что в Суссексе.

Когда весной 1939 года пал Мадрид, Франко пожелал, чтобы все эвакуированные и беженцы, которые все еще находились в Англии, вернулись домой. Многие были против. Нищета, гонения и аресты ждали их в Испании.

Мерседес поняла, что должна рискнуть. Она написала короткое осторожное письмо матери о том, где находится, надеясь получить совет, что ей следует делать.

В Гранаде Пабло с Кончей рыдали от счастья, когда получили письмо и узнали, что их дочь жива и здорова.

— Все это время она ухаживала за детьми! — воскликнул отец, изучая аккуратный почерк дочери. — Последний раз, когда мы ее видели, она сама еще была ребенком!

— И она все еще танцует… — сказала Конча. — Это так прекрасно, что она все еще танцует.

Они без конца рассматривали письмо и обсуждали свой ответ.

— Это чудесно, что мы ее снова увидим. Интересно, когда она приедет? — восторженно спросил старик, так как она была его единственной дочерью.

Конча сразу перешла к делу. Она хотела все обсудить и найти решение в ближайшие дни. Пабло, с тех пор как побывал в тюрьме, стал немного медлительным.

— Я думаю, ей следует остаться в Англии, — резко сказала она. — Мы не можем позволить ей вернуться сюда.

— Почему нет? — удивился Пабло. — Война закончилась.

— Пабло, здесь все еще небезопасно, — категорично заявила Конча. — Как бы сильно мы ни хотели ее видеть, это не самое лучшее место для Мерше.

— Я не понимаю, — возмутился он, швырнув очки на стол. — Она просто невинная молодая девушка!

— Однако власти ее таковой не считают, — настаивала Конча. — Она покинула страну. Это считается враждебным поступком, да и к тому же она отказалась вернуться. Поверь мне, Пабло, скорее всего, ее арестуют. Я должна знать, что она в безопасности.

— А как же Хавьер? — продолжал возражать Пабло. — Она захочет его увидеть.

Вот это как раз больше всего волновало Кончу. Если Мерседес узнает, что Хавьер жив и находится в Куалгамуросе, она точно вернется. Ради безопасности дочери она решила утаить эту информацию.

В Уинтон-Холле Мерседес никак не могла дождаться ответа. Наконец среди писем из Испании, на марках которых был изображен новый диктатор, нашелся конверт из Гранады. Мерседес задрожала от одного только вида почерка матери. Она легко его узнала, и ей показалось, что мать совсем рядом.

Она разорвала конверт в надежде получить весточку от каждого, однако лишь разочаровалась. На одном листе было всего два сухих предложения: «Папа и я ждем тебя с нетерпением. Твоя сестра передает тебе привет».

Многое можно было прочитать между строчек. Новость, что ее отец дома, привела Мерседес в неописуемый восторг, однако она была озадачена и расстроена, так как ничего не узнала об Антонио. Она предчувствовала худшее. Мерседес прекрасно поняла смысл второго предложения. Бессмысленное упоминание сестры открывало перед ней все карты: «Я пишу не то, что думаю». Даже если Конча Рамирес и не смогла сказать больше, так как боялась, что письмо проверят, Мерседес поняла: ей не стоит приезжать домой. Она уже не та непослушная девчонка, а взрослая молодая женщина, которая прислушивается к советам матери.

В мае 1939 года, когда Уинтон-Холл наконец распрощался с последними детьми из Бильбао, Мерседес поняла, что пришло время уезжать и ей. В течение двух лет дом оберегал ее и служил крышей над головой, и она знала, что будет с любовью вспоминать роскошные поля и романтические сады.

Большинство сеньорит ушло в отставку, а другие учились на секретаря. Все начали изучать английский язык. За прошедшие два года в Англии немногие выучили хотя бы несколько слов. Проживая и общаясь только с испанцами, они преследовали главную цель — сохранить собственный язык и культуру. Великобритания — это последнее, о чем они думали.

Так же как и Мерседес, Кармен не могла вернуться домой. Как только установился режим Франко, ее отец и брат были арестованы. Они присоединились к сопротивлению, а власти поймали их на горячем — они уничтожили мост возле Барселоны. Оба были приговорены к смерти. Мать Кармен тоже посадили в тюрьму.

Когда пришло время прощаться, леди Гринхэм немного подобрела. Они понимали, что она была рада их отъезду, и ее тонкие губы, растянутые в улыбке, не могли никого обмануть. В отличие от нее глаза сэра Джона были полны слез. Он не показывал их, но все видели, что его переполняли эмоции. Они пообещали приехать, и он молча кивнул, прежде чем уйти.

Следующие несколько месяцев Мерседес прожила в нетерпении, волнении и трепете. Как и тогда, садясь на корабль, отплывающий из Бильбао, она надеялась, что это изгнание не продлится вечно.

Стало ясно — нужно ехать в Лондон. Там была небольшая испанская община, а так как она владела языком, у нее была возможность получить работу.

— Так непривычно находиться в городе, — сказала Мерседес Кармен, когда они выходили из вокзала Виктория Стейшен на оживленную улицу.

— Действительно, чувствуется некоторое облегчение, — ответила Кармен. — Я устала от сельской местности.

— Однако я поняла, что с меня хватит Бильбао, когда села на корабль, — заметила Мерседес.

— Ну, Лондон — это не Бильбао. Нам здесь понравится! Я в этом уверена!

Улицы Лондона были переполнены людьми. Двум испанкам они казались умными и целеустремленными.

В Финсбери-Парк испанская пара предложила им комнату, и они сели в автобус и отправились к назначенному месту. Сидя в первом ряду на втором этаже, они наслаждались поездкой по городу. Девушки едва верили своему счастью. Гайд-Парк, Оксфорд-стрит, Риджентс-Парк — они были наслышаны об этих местах, но увиденное в реальности превосходило то, что они воображали. Все было ярким, волшебным и живым. Наконец кондуктор объявил их остановку, и они вышли. До своего нового дома они дошли за пять минут. Это был особняк с террасой в викторианском стиле на милой улице, где восхитительно цвела вишня.

Хозяева дома приехали в Лондон до конфликта и были рады оказать услугу Комитету помощи детям басков. Мерседес и Кармен чувствовали себя уютно. Даже разрисованная керамическая плитка, которую они положили на стены, а также заключенный в рамку пейзаж Сьерра-Невады позволял и им чувствовать себя как дома.

Но угроза фашизма росла; испугались даже те, кто помогал Республике в Испании. Война вспыхнула по всей Европе. В сентябре 1940 года в Лондон вступили войска, и впоследствии все восемь месяцев его постоянно бомбили.

— Теперь в нашей стране царит мир, а на нас нападают… — сказала однажды ночью Мерседес Кармен, когда они, испуганные, прижавшись друг к другу, сидели в бомбоубежище Андерсона в глубине сада.

— Мы находимся в чужой стране, в нас целятся немцы — в этом есть некая доля иронии — задумалась Кармен. — Однако ты не права. В нашей стране не так уж все и гладко. Сотни тысяч политических заключенных — разве это хорошо?

Война против Гитлера была ужасной, но, когда она достигла своего апогея, детей эвакуировали из Лондона, и теперь уже не было разницы, где жить, — здесь или в Бильбао. В Испании страна повернулась против своих жителей. В Лондоне же не происходило ничего отвратительного. Здесь царил страх, но не террор.

Обитатели террасы часто ночевали в бомбоубежище. Оно было самым безопасным местом. Мерседес и Кармен часами разговаривали о прошлом и о том, что их ждет в будущем. У последнего не было направления, поэтому их мечтам не было предела. Территория отсутствовала на карте.

Уроки английского и домашняя работа отвлекали Мерседес. Осенью 1941 года пришли добрые вести о строительстве «El Hogar Español»[96]. Премьер-министр Республики в изгнании Негрин подписал договор о возведении Инвернесс Террас — квартала эмигрантов. Это стало главной целью испанских эмигрантов, которые не могли вернуться в свою страну.

Квартал стал сердцем их социальной и культурной жизни, и все, начиная с Мерседес, полировавшей каминные полки, и заканчивая интеллигенцией и политическими эмигрантами, объединились, чтобы общаться, а иногда и петь. Иногда они даже отмечали праздники. Ради такого случая Мерседес откладывала в сторону свою метелку для уборки пыли и танцевала. Вихрь оборок пышной юбки и цоканье металлических набоек на туфлях каждый раз помогали ей почувствовать себя живой. Она была той, кем и являлась, мысленно перемещаясь домой. Другие тоже могли петь, танцевать, играть на гитаре или кастаньетах. В теплую ночь, когда окна были распахнуты настежь, люди собирались на улице и слушали топот ног, похожий на пулеметную очередь, сладкие мелодии гитары, играющей фламенко. Время от времени некоторые испанцы, включая Мерседес, выступали перед публикой.

Она стала регулярно получать письма и фотографии от мамы и наконец-то сама описала ей свою историю. Из того, что Конча рассказала об отце, Мерседес сделала вывод, что он уже не тот человек. Это расстроило девушку, она очень сильно захотела вернуться домой, чтобы помочь. В следующих письмах Конча более подробно рассказала, что произошло с Антонио, а также изложила основные новости об Испании. Мерседес поняла, что Кармен была права. До тех пор пока людей будут незаслуженно сажать в тюрьмы и обращаться с ними как с рабами, в стране не будет мира. Каждый раз получая письмо с испанской маркой, она надеялась, что это от Хавьера. Она знала, что мама передала бы все, что он написал. Уже не раз Мерседес теряла надежду.

Годы шли, и Мерседес все лучше говорила по-английски. В 1943 году она могла уже претендовать на должность секретаря. Вскоре после этого ей посчастливилось получить работу в Бекингеме, и она поняла, что поездки из Финсбери-парк будут отнимать слишком много времени. Кармен тоже была рада переезду; они нашли квартиру на юге Лондона.

Жизнь была прекрасна в полном смысле этого слова, она подарила им чувство перемены. Теперь им не так часто удавалось быть в «El Hogar Español», но по крайней мере раз в месяц Мерседес получала приглашение потанцевать. Ее живые выступления всегда привлекали благодарную публику.

Мерседес старалась много не думать о том напряжении, в котором жили родители. Дела в кафе, которым они владели, шли довольно удачно, несмотря на новый режим, но боль от потери троих сыновей никогда не утихала. Конча иногда думала, что уже выплакала все слезы, но это было лишь иллюзией. Ее печаль длиною в вечность постоянно давала о себе знать. Каждый день она как будто ходила по разбитому стеклу. Боль не утихала ни днем, ни ночью, поэтому каждый шаг должен был быть осторожным и предусмотрительным: это позволяло договориться с болью. Когда вечером уходили последние посетители, единственный звук, который могли вынести Конча и Пабло, — это тихое тиканье часов.

Письма шли в Лондон очень медленно. Конча всегда старалась казаться веселой, но она очень хотела помешать дочери вернуться домой. «Должно быть, у тебя интересная жизнь там, — писала она, — а если ты вернешься домой, ты поймешь, что все изменилось».

Таким способом она пыталась удержать Мерседес подальше от страны, в которой остались лишь воспоминания и пустота.

Из письма Мерседес родители поняли, что она приспособилась к новой жизни. И хотя их дочь всегда читала между строк родительских посланий, они никогда не старались заглянуть поглубже в смысл ее слов, никогда не подвергали даже тени сомнения тщательно создаваемое Мерседес впечатление, что она довольна своей жизнью.

Отсутствие правды в письмах не значило, что они не любят друг друга. Совсем наоборот, они просто оберегали друг друга.

Однако одно событие Конча не смогла утаить. В 1945 году умер Пабло. В Гранаде стояла одна из тех суровых зим, когда холодные потоки воздуха не идут на пользу и без того слабым легким, а отец уже был слишком болен, чтобы пережить эту зиму. Это был самый тяжелый момент в жизни Мерседес с тех пор, как она уехала из Бильбао.

Когда война в Европе закончилась, а мужчины вернулись с фронта, центром общественной жизни испанских девушек стал местный клуб танцев «Локарно». После шести лет вооруженного конфликта и страха танцы стали прекрасным противоядием от ненависти. Таким образом они делились ощущениями, каково это — остаться в живых. Танец не требовал слов. Их ровесники танцевали вальс и квикстеп, так как увлечение латиноамериканскими танцами почти сошло на нет, но Мерседес и Кармен с легкостью его возродили.

Танцевальный зал считался местом, где молодые мужчины и женщины учились флиртовать, и большинство из них преследовали одну четкую цель — найти вторую половинку. Мерседес была исключением. Последнее, о чем она думала, — это о том, чтобы найти родственную душу. У нее уже была одна, и, когда она в пятницу и субботу выходила в свет, ее ничто не интересовало, кроме захватывающего трепета, который она испытывала от танцев.

Юноши каждую ночь танцевали с разными девушками, некоторых они знали всю свою жизнь, а с некоторыми им приходилось знакомиться, и в глубине души они задавались вопросом, стоит ли им жениться на одной из них.

Когда Кармен и Мерседес появились в «Локарно» в первый раз, они вызвали ажиотаж. Смуглые лица и сильный акцент выдавали в них иностранок. Хотя они и носили те же платья, что и местные девушки, на этом их сходство заканчивалось. «Они смуглые, как цыганки», — шептались люди.

Больше года каждую пятницу и субботу они ходили в «Локарно», когда однажды Мерседес пригласил на танец молодой англичанин, которого она раньше не замечала.

— Можно вас пригласить? — спросил он, просто протягивая руку.

Это было танго. Она и раньше танцевала его с сотнями других мужчин, но он был намного лучше остальных. Чуть позже той ночью она представила этот танец еще раз, вспомнила каждую ноту.

Однако и молодой человек был очарован танцем с Мерседес. То, как ее легкое стройное тело отзывалось на его малейшее движение, совершенно не походило на сдержанную неторопливость большинства англичанок. После танца, когда он отправился пить пиво с друзьями, а она вернулась к подруге, он никак не мог поверить, что действительно танцевал с ней. Это было всего лишь воспоминание, что-то нереальное.

На следующей неделе Мерседес надеялась, что стройный прекрасный англичанин снова пригласит ее на танец. Когда он подошел, она не разочаровала его и улыбнулась в знак согласия. На этот раз это был квикстеп.

В том, как она танцевала, было что-то необыкновенное и волнующее. Несомненно, она танцевала лучше всех его предыдущих партнерш, и он понял, что ее движения были не просто проявлением чувств к нему. Время от времени он ощущал, что она ведет в танце. Эта смуглая испанская девушка была намного сильнее, чем казалась.

«Я встретила человека, который прекрасно танцует, — писала Мерседес матери. — Большинство англичан такие неуклюжие, даже когда они стараются».

В своих письмах Мерседес всегда рассказывала о танцах. Среди всех тем для разговора эта была самая веселая, и Конча обрадовалась, когда однажды Мерседес написала ей, что она выиграла соревнование.

«Моим партнером был тот молодой человек, о котором я тебе писала. И мы отлично справились. На следующих выходных состоится чемпионат Великобритании, и если мы выиграем, то станем чемпионами Объединенного королевства», — сообщала она.

Их партнерство длилось несколько лет, они встречались не только на танцевальной площадке, а время от времени за чашкой чая, заблаговременно при этом договорившись. Они побеждали во всех соревнованиях, в которых участвовали, а их стиль и грация изумляли каждого. Они не оставляли ни одного шанса другим танцорам. Наблюдать за ними было одно удовольствие, а судьи видели восторг на лице Мерседес, когда она кружилась возле них.

Приближался 1955 год. Почти через десять лет после того, как они станцевали впервые, он сделал ей предложение. Мерседес была чрезвычайно удивлена. Все это время она даже не догадывалась, что ее партнер был влюблен в нее. Она была совершенно потрясена. Это было как гром среди ясного неба. Она любила Хавьера, и только его, ее терзало непонятное чувство вины.

Кармен была несговорчива. Она уже три года была замужем и ждала второго ребенка.

— Ты должна посмотреть правде в глаза, Мерседес, — сказала она. — Неужели ты когда-нибудь встретишь Хавьера?

Вот уже более пяти лет Мерседес не осмеливалась задать себе этот вопрос.

— Если бы он был жив, ты бы обязательно узнала что-то о нем, разве не так?

Она знала, что, возможно, Кармен права. Хавьер знал адрес ее матери, и, если бы он был жив, Конча пересылала бы письма. Однако все это время ее терзали сомнения, что письма могли приходить на другой адрес и что мужчина, которого она так сильно любила, был жив.

— Я не знаю. Но я не должна бросать его.

— Ну, ты не должна терять вот этого также. Он находится здесь и сейчас, Мерседес. Это будет глупо с твоей стороны — позволить ему уйти.

В следующий раз, когда они танцевали, Мерседес попыталась взглянуть на партнера с другой стороны. Она всегда относилась к нему только как к брату, а не как к любимому человеку. Это когда-нибудь изменится?

Они сели пить чай. Мерседес почувствовала, что это подходящий момент. Им нужно было поговорить.

— Ты можешь обдумывать мое предложение столько, сколько тебе необходимо. Я буду ждать. Если понадобится, и двадцать пять лет, — сказал ее партнер по танцам.

Мерседес наблюдала за выражением его лица, когда он говорил. Оно излучало такое тепло и доброту, что молодая женщина удивилась, почему она не растаяла. Бледно-голубые глаза смотрели на нее, и она понимала, что он говорит искренне. В этом не было ошибки.

Ей понадобилось чуть меньше двадцати пяти лет, чтобы принять решение. В течение нескольких месяцев она поняла, что будет глупо потерять такого милого человека.

— Ты не ошибешься, если выйдешь за него, — настаивала Кармен. — Если вы так подходите друг другу на танцевальной площадке, представь…

— Кармен! — воскликнула Мерседес, краснея. — Что ты такое говоришь?!

Она написала матери о своей помолвке. Мерседес очень хотела, чтобы Конча приехала на свадьбу, но теперь мать уже была пожилой женщиной и боялась отправляться далеко. Не меньше она переживала из-за того, разрешат ли ей вернуться назад в Испанию после этого. Мерседес прекрасно понимала мать. За месяц до свадьбы из Гранады пришла посылка. Мерседес была заинтригована, увидев неровный почерк матери на коричневой бумаге и ряд марок с изображением головы Франко, почерневшей от франкировальной машины. У Мерседес тряслись руки, когда она отрезала веревку тупыми кухонными ножницами.

Это была белая кружевная мантилья, которую Конча надевала на собственную свадьбу. Сорок пять лет она лежала, упакованная в тонкую оберточную бумагу, и сохранилась, тогда как многие другие вещи были утеряны. Она была цела и невредима, разве что немного потемнела. Казалось чудом, что ее доставили в целости и сохранности. Под слой коричневой бумаги мама положила пакет, завернутый в местную газету «Эль Идеаль». Мерседес отогнула край, доставая мантилью. Газета была месячной или двухмесячной давности, но она взглянула на нее позже. От одного названия в животе все перевернулось.

Внутри было письмо от матери, а в конверте лежала недорогая золотая цепочка.

«Я также надевала ее на свою свадьбу, — писала Конча. — Моя мама подарила ее мне, а сейчас я отдаю ее тебе. Когда-то у меня был крестик, но я сняла его и, кажется, потеряла. Я думаю, ты знаешь, как я отношусь к церкви».

Мерседес огорчало не только отсутствие Кончи на свадьбе: ее не любили родители жениха. Мерседес была иностранкой, а некоторые люди тогда боялись чужеземцев, поскольку были убеждены, что они прибыли чуть ли не с другой планеты. Также не радовало их и то, что она на несколько лет старше их сына, но к тому времени, когда они стали мужем и женой, их мнение слегка изменилось.

Бракосочетание проходило в регистрационном бюро в Бекингеме. На невесте было простое облегающее хлопчатобумажное платье до колен с рукавами в три четверти, которое она сшила сама, а волосы были подобраны вверх в испанском стиле и украшены экстравагантной кружевной мантильей, ниспадающей до плеч. Кармен выступала свидетельницей, а большинство гостей были испанскими эмигрантами, которые так же, как и Мерседес, остались в Великобритании.

Виктор Сильвестер, великий вокалист музыкальной группы, много раз наблюдавший, как они танцуют, прислал телеграмму на адрес администратора местной гостиницы: «Счастливым молодоженам! Пусть ваш брак будет таким же идеальным, как танец!»

Мигель разобрал пачку писем почти до конца. Соня видела, что только один листок оставался у него в руке. Сейчас уже было за полночь, и Соня беспокоилась, что он слишком устал, чтобы продолжать. У истории Мерседес, если она на этом заканчивалась, был счастливый финал, и, скорее всего, она этим должна была удовольствоваться.

— Вы уверены, что не слишком устали? — тревожно спросила она.

— Нет, нет, — ответил он. — Я должен прочитать тебе вот это. Это последнее письмо, которое пришло спустя некоторое время после свадьбы.

Соня затаила дыхание. Она с трепетом ждала, когда будет произнесено имя.

Несмотря на то что после весны всегда наступает лето, в апреле Англия все еще утопала в объятьях зимы. Ночью, когда самолет Сони приземлился, было очень холодно; на автостоянке землю устилал тонкий слой снега. Руки Сони посинели, пока она чистила лобовое стекло.

Она зашла в пустой дом, как будто вторглась в чужую собственность в поисках разгадки чьей-то жизни. Заглянула в гостиную. На кофейном столике — ваза с засохшими розами, лепестки разбросаны на копиях «Сельской жизни». На каминной полке — ряд приглашений на вечеринки с коктейлями и две «дискеты», как их обычно называл Джеймс, приглашения на официальные корпоративные вечера, которые печатали на карточках в несколько миллиметров толщиной. Одна из них приглашала на охоту в Шотландии, на сегодняшнее число. Вероятно, там Джеймс и находился сейчас.

На полу возле кухонной двери стояла дюжина пустых бутылок из-под красного вина, а в раковине — грязный стакан, что было типично для Джеймса, который не любил ничего мыть и убирать.

Соня взяла сумку и машинально отправилась спать в комнату для гостей. Растущая отчужденность по отношению к Джеймсу была одной из причин, по которой она вернулась в Гранаду. Почти все забылось, пока она не повернула ключ в замке. Лондон казался таким далеким, когда Мигель рассказывал свою историю.

Неделя прошла спокойно. Соня ничего другого и не ожидала. На первом месте в ту пятницу у нее был урок сальсы, который словно бы возродил ее. После нескольких безжизненных дней в офисе и странной домашней атмосферы оживляющее волшебство танцев возвращало ее к жизни, и на сердце становилось легко.

В выходные пришло приглашение от родителей Джеймса. Она трепетала от страха как никогда, но Джеймс явно ждал этой поездки. Нужно было появиться у них, так как отказ вызвал бы множество разных вопросов. Джеймсу и Соне было проще не разговаривать друг с другом, и всю поездку они молчали. У нее была прекрасная возможность поведать Джеймсу о своих необычных открытиях, но не было ни малейшего желания даже упоминать о них. Это были бесценные вещи, и она не могла вынести даже мысли о том, что он будет смеяться или сделает вид, что ему неинтересно.

На обед были приглашены несколько старых семейных друзей, включая крестного Джеймса, и Соня отметила, что она единственная из пяти присутствующих женщин не носит жемчуг. Соня определенно чувствовала себя не в своей тарелке. Она посмотрела на Джеймса, оторвав взгляд от поблекшего серебра и фарфора английской фабрики «Веджвуд», и поняла: никто и мысли не допустит, что их не связывают теплые чувства. Ни одна из супружеских пар, сидящих за столом, не оказывала друг другу знаков внимания. Возможно, холод между супругами был обычным делом в их графствах.

Большой дом приходского священника, расположенный на сквозняке, был отреставрирован в 1970 году, и в этой комнате Джеймс и Соня всегда спали, когда оставались здесь на ночь. В углу стояла абрикосового цвета раковина, а куски обоев свисали со стен, как оторванная кожа. Шторы были громадными, с гирляндами, портьерами и шелковыми отделками, но сейчас у них был удручающий вид. Диана, мать Джеймса, с трудом замечала постепенные этапы разрушения и предоставляла мужу ремонтировать сломанную дверную ручку необычной формы и протекающий кран. Соня отметила для себя, как именно предпочитает жить английский высший класс: в разлагающемся обществе, но с благородными манерами. Возможно, это и объясняло, почему Джеймс был таким привередливым в отношении убранства собственного дома.

После того как она представила, каким был дом десять лет назад, свекровь обратила ее внимание на сад, где Соня увидела аккуратно проложенные дорожки и буйно разросшиеся грядки, которые снабжали их неимоверным количеством цуккини и латука в одно и то же время года, обязывая их время от времени сидеть на очень строгой диете, а в остальные месяцы не давали никакого урожая. Будучи истинной горожанкой, Соня находила такой образ жизни неприемлемым для себя.

Соня и Джеймс спали на отдельных кроватях на небольшом расстоянии друг от друга, но в ту ночь, когда Джеймс поднялся наверх после того, как допоздна засиделся с отцом за рюмкой и сигарой, он плюхнулся на край кровати и толкнул ее в спину.

— Соня, Соня… — медленно произнес он в ее правое ухо.

Сжавшись от холода, Соня прижимала к себе грелку, но, несмотря на это, она совсем окоченела. «Пожалуйста, оставь меня в покое», — просила она мысленно.

Он залез рукой под одеяло и потряс ее за плечо.

— Соня… давай, вставай, Соня. Ради меня.

Хотя у нее хорошо получалось притвориться мертвой, он прекрасно знал, что она не спит. Только настоящий мертвец не очнулся бы от его грубых толчков.

— Черт побери, Соня… ради всего святого.

Она слушала, как он топает по комнате, неуклюже готовясь ко сну. Не оборачиваясь, она могла представить следующую картину: вельветовые брюки, рубашка и пуловер скомканы в одну кучу возле кровати, хорошо начищенные коричневые ботинки беспорядочно разбросаны, так что если нужно будет встать ночью, то обязательно на них наткнешься. Затем послышалось шумное сплевывание — это он чистил зубы и бросил зубную щетку в стакан, при этом дергая за шнур, чтобы отключить свет над умывальником; ее уши практически привыкли к этим звукам, однако уловили шум маленькой пластиковой ручки, тихонько ударившейся о зеркало.

Он откинул в темноте ватное одеяло, и, когда наконец лег на кровать, под ним заскрипели пружины. Только потом он заметил, что оставил свет включенным.

— Черт, черт, черт… — Это было похоже на Джеймса. Он потопал к выключателю возле двери и наткнулся спиной на кровать в темноте, зацепившись, что было неудивительно, за свой ботинок. Затем последовало очередное ругательство, и лишь после этого воцарилась тишина.

Соня с облегчением вздохнула и повернулась на бок. Выпив портвейна, Джеймс будет всю ночь крепко спать.

Рано утром Соня спустилась вниз, чтобы приготовить себе чай, ее дыхание превращалось в облачко пара. Свекровь уже сидела за кухонным столом, ее огрубевшие от работы на огороде руки сжимали горячую кружку.

— Угощайся, — сказала она Соне, пододвигая через весь стол чайник и при этом не отрываясь от газеты.

Вероятно, если бы дом не стоял на сквозняке, внутри не было бы так холодно, отметила Соня, наблюдая, как жидкость коричневого цвета льется в треснувшую кружку, стоящую на столе.

— Спасибо… Как огород? — спросила она, зная, что это единственная тема, интересующая свекровь.

— О, ты знаешь, так себе, — сказала она, не поднимая глаз от газеты.

Постороннему человеку было бы трудно истолковать это сдержанное высказывание, но Соня знала, что оно служило для того, чтобы продемонстрировать ей, невестке, холодное отношение, граничащее с равнодушием.

Как и было заведено, в то утро они отправились на прогулку с лабрадорами. Диана казалась высокомерной в наряде от «Бар-бур» и не преминула высмеять Сонину курточку из искусственного меха. Они с Джеймсом шли впереди, а ее муж Ричард замыкал шествие. Этот стройный мужчина немного прихрамывал и опирался на трость с тех пор, как год назад повредил бедро.

По непонятной причине Соне сегодня было немного жаль своего свекра. Он выглядел потрепанным, как полинявшая старая рубашка. Когда она пыталась с ним заговорить, он был нелюбезен, холоден, походил на человека, который предпочитает только собственное общество. Он был из тех людей, которые наслаждаются тишиной, время от времени нарушаемой лаем собак. Они гуляли вокруг озера. Холод проник через подошвы ботинок, и Соня продрогла до костей. В свою очередь и Ричард нарушил тишину.

— Когда же ты собираешься подарить Джеймсу сына и наследника? — спросил он.

У нее перехватило дыхание: она оказалась в глупейшей ситуации из-за типичной для мужчин прямолинейности. Какой вразумительный ответ она могла дать? Что вообще можно ответить на такого рода вопросы?

В глубине души она желала уточнить вопрос, оспорить каждое слово: что он хотел этим сказать? «Подарить» Джеймсу сына, как будто это будет для него подарком, а эта смешная идея — ребенок станет «наследником»! Это было так похоже на них, землевладельцев, но больше всего ее волновало ударение на слове «сын».

Она с трудом сглотнула, пораженная дерзостью вопроса. Они ожидали ответа, выбора не было. Соня не могла порвать этого человека на кусочки или попросту ответить одним простым излюбленным словом, возможно, сказав при этом шокирующую правду: «Никогда!»

Вероятно, это вызвало бы нервный смех, и ответ остался бы неопределенным.

— Не знаю, — ответила она.

К тому времени как они вернулись домой, все окоченели от холода.

Впервые за минувшие два дня в доме стало теплее. Джеймс перемешал тлеющие огоньки в камине гостиной, и вскоре она ожила.

Соня достаточно долго наблюдала за этой семьей, пока сидела за большим кухонным столом в ожидании ужина. Она поражалась собственной раздражительности. Когда Джеймс зашел на кухню, она нашла по крайней мере одну причину для недовольства.

— Где открывалка? — потребовал он, перебрасывая бутылку бордо из одной руки в другую.

— На верхней полке комода, дорогой, — терпеливо ответила мать. — Обед почти готов.

— Мы должны выпить по рюмашке перед обедом, — сказал он ей. — Ты же можешь подождать полчаса, не так ли?

Это больше походило на заявление, чем на вопрос; в доказательство этого он вышел из комнаты, прежде чем мать успела ему возразить.

После обеда Джеймс и его отец прикончили вторую бутылку вина и оставшийся портвейн и наконец пошли играть в снукер в старую заброшенную конюшню. К тому времени как они вернулись, Соня была готова уезжать, и ее собранная сумка стояла в прихожей.

— Что за спешка? — пьяным голосом спросил Джеймс. — Мне нужно выпить кофе!

— Хорошо. Но потом я бы хотела вернуться в Лондон.

— Мы поедем, когда я выпью кофе.

Соня позволила, чтобы последнее слово осталось за ним.

Она устала от переговоров и решила приберечь силы для главного.

В прихожей появилась Диана.

— Так ты уезжаешь? — спросила она, обращаясь к Джеймсу.

— Соня, кажется, думает, что мы уезжаем, — весело ответил Джеймс, играя роль заботливого мужа.

Во время четырехчасовой поездки в Лондон, пока Джеймс был увлечен романом Дэна Брауна, Соня размышляла над предложением Мигеля, которое он сделал ей перед отъездом из Гранады, — возглавить семейный бизнес.

На следующее утро в пять часов Джеймс распахнул дверь спальни.

— Я все еще жду, — сказал он.

— Что именно? — сквозь сон спросила Соня.

— Ответ.

Ее неподдельно недоуменный взгляд раздражал его.

— Танцы или наш брак. Помнишь?

Соня беспомощно посмотрела на него.

— Я улетаю в Германию и останусь там до пятницы, и будет мило с твоей стороны дать ответ к моему возвращению.

Соня уловила нотку сарказма в его голосе и поняла, что это еще не все.

— Я так полагаю, что ты не будешь никуда выходить, как обычно, — добавил он.

Соне буквально нечего было ответить. Или просто в этот момент ничего не хотелось говорить. Джеймс поднял сумку и уже через секунду спускался по лестнице.

Соня пошла на работу и весь день усердно трудилась. Во время обеда она позвонила отцу и попросила разрешения прийти к нему вечером.

— Я обещаю, что приду ненадолго, — сказала она. — И не нужно беспокоиться об ужине.

Джек Хайнс любил есть до шести часов и обычно в девять тридцать ложился спать.

— Хорошо, дорогая, я приготовлю тебе сэндвич. Я думаю, у меня найдется немного ветчины. Согласна?

— Это будет замечательно, папочка. Спасибо.

На работе скопилось много дел, которые надо было разрешить в тот же день, и к тому времени, когда она вышла из конторы, было уже шесть тридцать. Движение машин из Лондона в час пик было интенсивным, поэтому она позвонила в дверь отца в восемь.

— Привет, милая. Какой приятный сюрприз! В понедельник вечером! Это мило. Входи. Входи.

Радость, которую испытывал Джек при встрече с Соней, никогда не уменьшалась. Он, как обычно, суетился, когда ставил чайник, искал для нее салфетку, ставил на стол печенье в жестяной банке. Сэндвич из белого хлеба, нарезанного в виде треугольников, с несколькими слоями огурца внутри лежал на маленьком обеденном столике, стоящем возле стены.

— Спасибо, папа. Как приятно! Надеюсь, ты не против, что я пришла к тебе среди недели?

— Почему я буду против? День недели не имеет никакого значения для меня, не так ли?

Он вышел, чтобы приготовить чай. Когда он вернулся, еда была нетронутой. Соня не могла есть.

— Соня, давай, ешь! Держу пари, ты ничего не съела за день. Может, мне приготовить что-нибудь другое?

— Нет, папа, я действительно в порядке. Я сейчас поем.

— Дорогая, ты хорошо себя чувствуешь?

Соня улыбнулась отцу. Казалось, ничто не изменилось за тридцать пять лет. Он всегда суетился по поводу того, как она ест, и беспокоился, что она неважно выглядит.

— Я в порядке, папа, — нежно сказала она. Соня так нервничала, что у нее тряслись руки, но она пришла, чтобы рассказать ему кое-что, и не могла уйти, не сделав этого.

— Я снова была в Гранаде, — тихо произнесла она. — Я встретила человека, который был знаком с мамой. Я даже не знала, что ее звали Мерседес.

— Я всегда называл ее Мэри. Здесь никто не мог выговорить ее испанское имя.

Джек осторожно выдвинул стул напротив Сони и присел.

— Как чудесно встретить кого-то из ее прошлого! Тебе повезло! А они многое помнят о ней?

Отец улыбался, проявлял сильное любопытство и хотел знать все, что Соне о ней рассказали.

Его дочь изложила аккуратно сокращенную версию истории. Один раз она упомянула Хавьера, но не так, чтобы отец чувствовал себя второстепенным персонажем по отношению к нему. Он подарил Мерседес Рамирес самые счастливые годы ее жизни, и этот яркий драгоценный камень не должен лишиться блеска. Когда придет время, она подумает, как представить Мигеля.

Джек Хайнс ничего об этом не знал. Он уважал желание жены не бередить прошлое.

— Она всегда говорила мне, что танец может развеять грусть и плохие воспоминания, — задумчиво сказал он. — И я верю, что так и было. Когда мы кружились на танцевальной площадке, она становилась легкой как перышко. Она бы не могла так танцевать, если бы на душе был тяжелый груз.

— Должно быть, для нее это было спасением, — сказала Соня. — Возможно, веселая обстановка, связанная с танцами, помогала ей выжить. Я даже точно знаю, что она имела в виду, когда говорила, что «танец может развеять грусть».

Некоторое время они сидели молча. Джек посмотрел на часы — он давно уже должен был быть в постели.

Соня маленькими глотками пила воду из стакана.

— Тот человек, который держит «Бочку», предложил мне стать хозяйкой кафе.

— Что? Он отдает его тебе?

— Не совсем, но юридически оно принадлежит семье Рамирес, а я единственный живой член семьи.

Больше всего Джека поразило именно это.

— Что ты скажешь, если я перееду в Испанию? Ты будешь навещать меня? — спросила Соня. Сейчас в ее голосе звучали нотки неподдельного возбуждения. — Потому что я не поеду, если только ты не выполнишь мою просьбу.

— А как же Джеймс? Он хочет уезжать?

— Джеймс не едет.

Отец не нуждался в дальнейших объяснениях. Он никогда не желал вмешиваться в ее отношения с Джеймсом.

— Понятно. — Это было все, что он сказал.

Происходящее стало неожиданностью для Джека. Его жизнь плавно перетекала из одного десятилетия в другое, но это молодое поколение видело мир иначе.

— Конечно, я буду навещать тебя. До тех пор пока ты будешь готовить что-нибудь хорошее и незамысловатое! А ты сможешь приезжать?

— Да, папа, конечно, — сказала она, касаясь руки отца. — Вероятно, мы даже будем видеться чаще, чем раньше. Да и билеты на самолет довольно дешевые. Я хотела тебя кое о чем спросить. Ты не присмотришь за моими коробками? Недолго?

— Разумеется, можешь положить их под кровать. У меня здесь много места.

— Я вернусь за ними завтра, хорошо?

— Это прекрасно, что я дважды повидаюсь с тобой на этой неделе! Просто позвонишь и скажешь когда.

Джек Хайнс много лет не видел свою дочь такой счастливой. Они долго обнимались.

— Ты действительно понимаешь, почему я уезжаю, не так ли? — спросила его Соня.

— Да, — ответил он. — Я думаю, да.

Выпив немного виски, Джек Хайнс крепко заснул и видел в своих сладких снах темноглазую испанскую девушку, танцующую с ним пасадобль.

Обратная поездка домой этой ночью заняла меньше двадцати минут. Соня тут же, не раздеваясь, легла спать. На следующий день она проснулась в семь часов. Впереди ее ждал тяжелый день, нужно было вставать.

Она начала с одежды. Многое в гардеробе не соответствовало ее новой жизни. Костюмы и длинные платья она упаковала в хозяйственную сумку вместе с зимней верхней одеждой, которую она хранила десятилетиями вместе с огромным количеством обуви на высоких каблуках, в которой она никогда не будет ходить по мощеным улицам Гранады. Также имелись шляпки, которые она надевала на свадьбы, и сумочки всех цветов и оттенков. У нее была дюжина платков, большую часть из которых она даже не узнала. К тому времени когда она закончила, можно было насчитать двадцать три сумки, содержимое которых едва в них умещалось. Она тут же отвезла их в благотворительную организацию, чтобы, не дай Бог, не передумать. Однако был один предмет одежды, с которым она не знала, что делать, — платье, которое она надевала на свою помолвку. Оно было сшито из тонкой шифоновой ткани лилового цвета, которую Джеймс купил для нее. Оно принадлежало не совсем ей, но с ним были связаны счастливые воспоминания, и это угнетало Соню.

Были и другие вещи, которые сразу же оказались в мусорном ведре: отвратительный старый плащ и резиновые сапоги, которые определенно не понадобятся в Испании. Папки, забитые старыми рабочими бумагами, письма с заявлениями о принятии на работу, резюме, банковские счета, датируемые временами учебы в университете. Все это можно было выбрасывать.

Она собрала коробку со своими любимыми компакт-дисками. Большую часть этой музыки Джеймс не слушал, поэтому он не будет скучать по ним. Сверху она положила несколько игрушек из своего детства, с которыми не хотела расставаться.

Соня весь день была занята, нарочно погружаясь во все эти мелочи, чтобы не давать себе отчет в своих решительных действиях. Только когда она остановилась на десять минут, чтобы сделать чай, реальность происходящего задела ее за живое. Она удалялась от жизни Джеймса. Ужасная грусть, но все же не вина. Размешивая молоко в чае, Соня оглядела кухню и поняла, что та не вызывает у нее никаких эмоций. Это всегда было место Джеймса, оно им и оставалось.

В спальне лежало еще немного вещей, которые надо было рассортировать, поэтому она поднялась по лестнице с чашкой чая. В одном она была абсолютно непреклонна — не следует брать вещи, которые не принадлежат ей. Дом останется совершенно невредимым; у нее даже не возникало желания взять их общие вещи. Мужчины редко засиживаются в одиночестве; немного подумав, она пришла к выводу, что вскоре кто-то займет ее место. Эта мысль пришла к ней в голову, когда ее взгляд упал на ювелирную шкатулку на туалетном столике. Она открыла крышку и вытащила старые ювелирные изделия, лежащие сверху. Ниже располагались выдвижные ящички, в которых лежали фамильные украшения, которые ей передала мама Джеймса, чтобы носить на официальных мероприятиях: изумрудные серьги, рубиновый кулон и довольно-таки отвратительные, но дорогие брошки. Соня вытащила их и положила в сейф, куда Джеймс всегда велел ей класть их на хранение. Она вспомнила, что в маленьком ящичке, отдельно от всех других, находилась золотая цепочка. Отец отдал ее Соне, когда умерла мама. Она нашла ее и повесила на шею. Руки тряслись, когда она застегивала ее.

Затем она отправилась навестить отца. Он выглядел, как обычно, разве что казался немного подавленным.

— Ты уверена, что поступаешь правильно? — спросил он, когда они заталкивали две коробки под кровать. — Я немного беспокоюсь за тебя.

— Я знаю, что это выглядит опрометчиво, но я никогда ни в чем еще не была так уверена, папа, — ответила Соня. — И уверяю тебя, что я все обдумала.

— Очень хорошо, дорогая. Но если что-то изменится, ты всегда можешь вернуться, ты знаешь об этом, не так ли?

Он ничего больше не сказал на эту тему.

— У меня есть кое-что для тебя, — заявил Джек, шаркающей походкой пересекая комнату. — Я думаю, ты будешь рада получить это сейчас.

Сверху на комоде лежала коричневая бумажная сумка, которую он и вручил ей.

По ее форме и весу Соня сразу же поняла, что находится внутри.

— Твоя мама никогда не решалась выбросить это, — сказал он. — Ей было бы приятно думать, что их отвезут в Гранаду.

Бумага зашелестела, когда Соня вынимала туфли. Мягкая кожа и железные набойки на носках и каблуках износились именно так, как описывал Мигель.

— Похоже, это мой размер, — сказала Соня. — Возможно, в один прекрасный день я их надену…

Какое-то время они сидели молча.

— Почему бы тебе в скором времени не приехать, папа? — спросила она, чтобы снять напряжение. Поглаживая туфли, она рассеянно говорила: — Приезжай через несколько недель. Я как раз разрешу жилищный вопрос к этому времени.

Они нежно обнялись, и Джек наблюдал, как она спускается по лестнице, пока она вовсе не исчезла.

Это был ее последний день в Лондоне; завтра она полетит в Гранаду. Она позвонила Мигелю и сказала, что возвращается.

— Я так рад, — ответил он. — Надеюсь увидеть тебя в скором времени.

Теперь осталось только написать письмо Джеймсу. Она боялась этого, но ей непременно нужно было ответить на его ультиматум и, возможно, объясниться.

Она написала несколько вариантов письма, некоторые из них были довольно длинными, но эта простая незамысловатая записка ясно выразила все, что она хотела сказать. Соня положила ее на кухонный стол. Именно сюда Джеймс первым делом направится в пятницу, когда приедет из аэропорта и захочет пить.

Она уже собрала чемодан, уложив в него любимые вещи, которые не были отданы в благотворительный магазин, и заказала такси на следующее утро.

В пять часов зазвенел будильник. Приняв душ и безупречно заправив кровать, Соня спустилась вниз. В последний раз с грустью окинув взглядом все вокруг, она протащила чемодан через порог, закрыла дверь на два оборота и опустила ключ в почтовый ящик. Она направилась к поджидавшей ее машине.

Позже тем же утром, перелетая с севера на юг, она наблюдала за меняющимся пейзажем через смотровое стекло. Она смотрела на зазубренные верхушки Пиренеев, плавно переходящих в предгорье, за которыми открывались безмерные просторы земли, теперь уже разделенные на промышленные районы. Знакомые названия — Харама, Гвадалахара, Брунете — вспыхивали в голове, но следы войны совершенно стерлись.

Когда самолет начал снижение в безоблачном небе, она подумала, как много недель ушло у мамы на то, чтобы преодолеть то же самое расстояние. Для Мерседес это были месяцы, для Сони — меньше часа. Вдалеке показалась Гранада. Когда они приземлились, сердце Сони забилось в предвкушении.

В самолете было мало людей, поэтому через несколько мгновений Соня уже стояла на верхних ступеньках и чувствовала, как андалусский бриз приятно обдувает лицо. Вскоре она шла по бетонированной площадке. От терминала ее отделяло небольшое расстояние, и она знала, что Мигель ее ждет.

Ее походка была легкой, а сердце пело.