Старый человек сидел у камина. Его лицо укрыто капюшоном, и только отблески живого огня пляшут в прячущихся в густой тени жёлтых глазах. Когда-то жёлтых глазах. Какие они теперь? Да кто же знает… наверное, такие и остались, если не выцвели от времени.

А зеркала он не любил. Давно не любил. С тех самых пор, как в полированной бронзе отразилось незнакомое лицо. Или недавно… что значат несколько сотен лет для бессмертного владыки? Нет, Владыки! Именно так, с большой буквы. Имени больше нет, есть это звание. Или должность? Всё равно…

Рука сама тянется за трубкой. Старые привычки берут своё, сообщая об окончании отпущенного природой срока. И лицо, скорее всего, становится похожим на того, которым был когда-то. Кем запомнили. Вот и приходится прятаться под капюшоном, и в первую очередь от себя.

Да, от себя, от кого же ещё. У проверенных товарищей из Совета вопросов не возникнет — они привыкли к мысли, что однажды Владыка изменится. Неизвестно только, при их жизни это произойдёт или нет. Но произойдёт обязательно.

— А ведь здесь люди тебя не боятся, да? — человек привык разговаривать сам с собой и не ждал ответов. — Кто-то любит, кто-то уважает, но не боятся. Да, этого нет. Если только пиктийцы?

Пиктия. Извечный соперник и откровенный враг. Светлая Империя, построенная на магии, дарованной их чёртовым Благим Вестником, чтоб он молитвой подавился, дада шени… Подчинённая единственной цели — править миром. Вот так скромненько и со вкусом. С привкусом крови на разбитых в непрекращающейся войне губах И эта война закончится только тогда, когда кто-то из двух её участников будет уничтожен. Иного не дано.

Пока общий счёт в пользу Родении, но успех предыдущего Владыки так и не удалось повторить — тогда войска почти подошли к вражеской столице. Увы, но «почти» не считается… именно тогда и произошло событие, о котором человек у камина предпочёл бы никогда не вспоминать.

Но и забыть нельзя. Проклятая память. Абсолютная память человека, живущего вечно. Человека ли?

Опять блеснули огоньки в тени надвинутого на лицо капюшона. Человек молча смотрел на пляшущее в камине пламя. Как всегда в этот день. В покинутом много веков назад мире сегодня пятое марта всё того же тысяча девятьсот пятьдесят третьего года.

Рука сгребла со стола пожелтевшие листы. Они совсем ветхие и могут рассыпаться даже от неловкого движения. Пусть… пусть летят в огонь. Кому нужны записи неудавшегося Замещения?

Впрочем, неудавшегося не для всех. Правда, Эрлих Белоглазый постарался бы оспорить это утверждение, но где и в каких мирах искать его заблудившуюся душу, выбитую из тела новым жильцом? Да и кто теперь помнит прошлого Владыку? Есть только один, он же и прошлый, и настоящий, и будущий.

Великого Замещения тоже нет, но знать об этом никому не нужно. Теперь всё проще. Не лучше, но проще. И Зеркало Времён рассыпалось, а новые не хотят показывать иные миры. Эрлих Белоглазый унёс секрет изготовления. Навсегда?

Остались Камни. Проклятые Камни, сами выбирающие кандидата. Уже не для Великого Замещения, которого нет и не будет. Выбирают добровольца, готового отдать душу Родении и Владыке. Именно в таком порядке, ибо страна важнее.

И до наступления этого момента ровно четыре года. А это даже для бессмертного очень много. Почти вечность.

На неизвестном перекрёстке неизвестных дорог шёл бой. Один из многих боёв, полыхающих сейчас по всей линии северо-западной границы Родении. И для кого-то он стал последним.

Фух-х-х!

Очередной клубок пламени, расплескавшийся о бруствер окопа, заставил рядового Еремея Баргузина ещё сильнее вжаться в раскалённую каменистую землю. Вжаться, матерясь от ненависти и поганого чувства бессилия хоть как-то помешать происходящему. Когда над тобой, встав в атакующий круг и порой едва не задевая голову крыльями, крутятся в бешеной, смертоносной карусели не меньше трёх десятков пиктийских драконов, на язык приходят, казалось бы, прочно забытые в детстве слова. Пикирующая оскаленная морда, струя пламени или ледяное копьё… и вот уже от трёх полноценных десятков, не дошедших до передовой, а внезапно столкнувшихся с ней и насмерть вцепившихся в опушку безымянной рощи, осталось всего два бойца.

А ты лежишь и ничего не можешь сделать. Чем достать чешуйчатую тварь? Мечом или копьём? Даже не смешно.

Сюда бы пару трубок с «Громом небесным». Хотя бы одну!

Еремей пошарил в отрытой в стенке окопа нише скорее по привычке, чем надеясь на чудо. Чудеса кончились ещё вчера, когда старший десятник Матвей Барабаш каким-то образом сумел связаться со штабом манипулы и вытребовал ящик противодраконьих метателей. Тысяцкий бы и больше прислал, если бы оно было, это больше.

Но как же радуется душа при виде удачного попадания — пиктийская тварь вдруг взрывается изнутри, а с высоты на землю падают фигурки в алых мундирах. Падают, нанизываясь в полёте на обугленные сучья деревьев… немногих, оставшихся от той самой рощи. Приятно посмотреть, чума их забери! И плевать, что метатель — штука одноразовая, и после выстрела его картонной трубой даже неодоспешенного супостата не оглушить.

«Глянь-ка… так и висят, раки варёные…»

Ещё два месяца назад Еремей не замечал за собой такой кровожадности. Да и откуда она возьмётся у солидного профессора Роденийского университета, заведующего кафедрой навийской словесности и известного специалиста по древнебиармийскому шаманизму? Конечно, как и всякий уважающий себя подданный Владыки и — по совместительству — рядовой боец ополчения второй очереди, он с удовольствием проводил три месяца в году на обязательных военных сборах, тем более что штабным переводчикам не выпадало сомнительное счастье совершать недельные переходы в полной выкладке. Так, в охотку помахать мечом с вежливыми и предупредительными наставниками… Ещё нравилось сидеть тёплым летним вечером у палатки полевого клуба для рядовых и обсуждать с коллегами особенности применения боевых артефактов. Разумеется, чисто теоретически — кто же в здравом уме доверит штабным что-то серьёзнее «Безумной радуги».

И всё это рухнуло в одночасье. Университет, сборы, посиделки… Прошлое. Два месяца, кажущиеся жизнью.

— Улетели ублюдки? — голос старшего десятника еле пробивался сквозь звон в ушах. — Еремей, ты там живой?

Матвей Барабаш как раз из тех вежливых наставников. Интересно, куда подевалась вся его вежливость, когда ополченцев второй очереди в срочном порядке согнали во временные команды, раскидали по действующим полкам и бросили в мясорубку? А звания и опыта профессора, не отлынивавшего от сборов и занятий, как раз хватило на то, чтобы попасть не в обоз, а в обычную пехотную манипулу. «Примерно соответствует боевым требованиям», как сказал принимающий пополнение хмурый младший сотник в порванной в нескольких местах и тщательно собранной свежими — ещё блестящими — кольцами кольчуге.

Вот, правда, десятник так и остался десятником, неожиданно превратившись в лютого зверя. Не потому ли они до сих пор живы?

— Да куда я денусь? — Еремей растёр по лицу перемешанный с грязью пот. — Попить бы.

— Лови! — кожаная четвертьведёрная фляга упала перед профессором. — Хлебни напоследок.

— Думаешь, здесь и останемся?

Они перешли на «ты» после первого же боя, что, впрочем, не избавляло рядового Баргузина от постоянных придирок старшего десятника.

— Считаешь иначе? — Барабаш захрустел сухарём. — После драконьего налёта завсегда головожопых выпускают. Потому как сами пиктийцы об нас мараться брезгуют. Блаародныя!

Обычная тактика Империи — гнать на прорыв «драконьи консервы», набранные в колониях и зависимых территориях. Чего жалеть этих полудобровольцев-полунаёмников, получивших не самые благозвучные прозвища по обе стороны фронта? Неужели потомственные маги должны сходиться в рукопашной с мужиками — быдлом и хамами?

Легки на помине, чума их забери! Глорхийцы — как на парад шагают, будто не они вчера прорывали линию обороны шестнадцатого полка, оставив на ядовитом перекати-поле заграждения половину атакующей волны. Три десятка Матвея Барабаша как раз были посланы в подмогу соратникам — командование пыталось хоть чем-нибудь заткнуть брешь, собирая бойцов где только возможно. Посланы, но не дошли…

— Профессор, ты женат? — неожиданно поинтересовался старший десятник.

— Нет, а что? — вскинулся Баргузин.

— Хорошо это, — Матвей задумчиво кивнул.

— Почему? — что, кроме удивления, может вызвать такое умозаключение у обычного человека? Вот и у профессора вызвало.

— Не люблю, когда на могилах кто-то плачет, — ответил десятник и отвернулся.

Еремей пожал плечами и тихонько, чтобы не услышал командир, хмыкнул. Мёртвому разве не всё равно? Тем более могил, надо полагать, у них и не будет — пиктийцы славятся экономностью, мясо для варров нынче дорого, а своих «консервов» у аристократов вечно не хватает.

Кажется, Матвей подумал о том же самом, потому что спросил:

— Кстати, а почему в Империи драконов варрами называют?

— Не всех, только гэльскую породу… — Баргузин приготовился было дать привычный развёрнутый ответ, но осёкся и оборвал фразу.

— А-а-а, — протянул старший десятник и щелчком вставил в огнеплюйку свежий кристалл. — Я-то думал…

Рядовой вздохнул и отвернулся — говорить об особенностях пиктийского языка лучше в более спокойных местах.

— Из штаба есть что, командир?

— Тебе какое дело? — неожиданно рявкнул Барабаш. И тут же добавил спокойным тоном: — Заряды хоть остались?

— Два полных и ещё треть в одном.

— Береги.

И здесь Матвей прав — пока кристаллы в огнеплюйках полностью не разрядились, они живы. Против драконов штука бесполезная по причине полной нечувствительности тварей к этой разновидности огня, а вот латной пехоте мало не покажется. Лишь бы не увлечься и палить одиночными.

Пших-х-х… раскалённый шарик вылетел откуда-то слева. Что, там ещё кто-то живой остался?

— Прекратить! — заорал старший десятник, приподнимаясь на локте. — Подпускаем на тридцать шагов!

Он что, сдурел? Даже на оборудованных и подготовленных к обороне позициях, когда наступающий противник натыкается на перекати-поле и взрывающиеся под ногами горшки гремучего студня, даже тогда стреляют на пределе, на пятидесяти шагах. Иначе сомнут прежде, чем головожопые обратят внимание на потери.

Но с командиром не поспоришь, и невидимый стрелок слева затих. Вместо него откликнулись справа:

— Чего глотку дерёшь, Матвей?

— Выберемся — на кухне сгною! — пообещал не узнанному по голосу бойцу старший десятник и улыбнулся. — А ты бы хотел сейчас в наряд, Еремей?

Баргузин много куда хотел. И много чего. Например, в данный момент он отдал бы десять минут жизни из пятнадцати оставшихся за полный подсумок с заряженными кристаллами. И за два полка «Левиафанов» за спиной. И ещё кое за что…

— Да иди ты в задницу! — больше всего в последние дни Еремей хотел произнести именно эти слова.

— Чего? — на лице десятника расцвело такое недоумение, как если бы он вдруг увидал бунт овощного гарнира против острого мяса по-рокски.

— Чего слышал. Придурок дубиноголовый! — бывший профессор скорчил командиру обидную гримасу и со странным спокойствием прижался щекой к деревянному прикладу огнеплюйки. Вот теперь можно спокойно умирать. Через пятнадцать долгих минут. Через семьдесят зарядов.

Не хочется. Но нужно. А кому ещё, если не ему?

Краешком сознания уловил голос в голове. Даже слабую тень голоса. Шёпот.

«Ты живой? Но как?»

«Ты кто?»

«Почему ты живой?»

Серая пыль, вечная спутница роденийских дорог и их же проклятие, скрипела на зубах и оставляла во рту солёный привкус. Или не оставляла? — соль чувствовалась постоянно, а происхождение её оставалось неясным. То ли это кровь из распухшего и изрезанного об обломки зубов языка, то ли начинает проявляться тихое помешательство. Интересно, покойники сходят с ума?

Еремей Баргузин перестал считать себя живым месяц назад, когда принял бой на перекрёстке дорог у безымянной рощицы. Двое их осталось, из всего отряда, остальные так и легли в землю без похорон и отпевания. Они теперь не живут, так можно ли самому быть живым?

— Шевели мослами, Ерёма! — старший десятник Барабаш оглянулся на еле переставляющего ноги товарища и неожиданно усмехнулся. — И это, Еремей… рожу попроще сделай.

— Что? — бывший профессор среагировал не сразу, оторвавшись от невесёлых мыслей.

— Да ничего, просто у тебя профессорство прямо на лице написано. Не может такого быть у нормального глорхийца.

— А сам? — Баргузин на ходу поправил ненавистный трофейный шлем, постоянно норовивший съехать на нос.

— А я не совсем нормальный, — усмехнулся Матвей и хлопнул ладонью по нагруднику доспеха.

Доспех тот он лично снял с командира вражеского разъезда, позавчера «удачно» заночевавшего у небольшого костерка. На кольчуге до сих пор заметны пятна крови, облетающие сейчас пересохшими мелкими чешуйками. Но где её отмыть в степных предгорьях? Вода здесь вообще величайшая ценность, за которую могут незатейливо убить. Или затейливо — тут уж по обстоятельствам. Собственно, так и произошло — глорхийцы расположились на ночёвку около единственного на два дня пути колодца. Три человека — «а люди ли они?» — умерли во сне, в счастливом неведении, а вот четвёртый и пятый немного задержались на белом свете. Совсем чуть-чуть задержались — старшему десятнику не понадобилось много времени на допрос. Кстати, он же и заставил Еремея перевести то, что осталось от пленных, в окончательно неживое состояние.

Дело, конечно, важное и нужное, но до этого ни разу не приходилось вот так… Из огнеплюйки проще. Проще, да… только последний кристалл разрядился к Эрлиху Белоглазому ещё две недели назад, а новых не предвидится. Если только повезёт. Повезёт?

— Ты чего бубнишь, профессор?

Еремей вздрогнул от неожиданности. Он что, разговаривал вслух?

— Огнеплюйки, говорю.

— Будут! — уверенно заявил Барабаш.

— Откуда?

Матвей обеспокоенно оглядел единственного оставшегося в живых подчинённого:

— Ты ничего не помнишь?

— Что я должен помнить?

— Однако, — старший десятник, не далее как час назад втолковывавший Еремею боевую задачу, удивлённо покачал головой.

Впрочем, и у самого память работает избирательно, милосердно затирая целые куски. Особенно про попадавшиеся по пути деревеньки, где пиктийские боевые маги восполняли запасы энергии. Если закалённый разум старого вояки отказывался воспринимать увиденное, то что говорить о практически мирном человеке, ещё недавно протиравшем мантию в университете?

— Будут тебе огнеплюйки.

— Откуда? — повторил вопрос Баргузин.

Барабаш посмотрел на зависшее в зените солнце, вздохнул и указал Еремею на чахлые заросли каких-то колючих кустов в четверти версты от дороги. Привал?

Да, привал. Почти голые ветки со свернувшимися от зноя листьями всё равно создавали маломальскую тень, и казалось, будто бы жара отступает и можно хоть чуть-чуть перевести дыхание.

— Хреново, Ерёма?

Вместо ответа бывший профессор попытался залихватски сплюнуть, показывая, как настоящий роденийский солдат относится к трудностям похода, — «или бегства?» — но в пересохшем рту не нашлось слюны.

— Терпимо, Матвей.

— Ага, — оживился старший десятник и достал из-за голенища сапога сложенную карту. — Вот смотри.

Грязный палец с обкусанным ногтем ткнулся куда-то в переплетение замысловатых линий и непонятных значков.

— Видишь?

— Вижу, — согласился Еремей. — А что тут?

— Соляная шахта.

— И что?

— А то самое! — ноготь сдвинулся выше и левее. — А вот здесь наши «добрые друзья» устроили склад трофеев.

— Зачем? — недоумение Баргузина звучало искренне.

— Как это — зачем? Без трофеев войны не бывает, — Матвей для вящей назидательности даже поднял вверх указательный палец.

— Так пиктийцы нашим оружием пользоваться не могут, — обоснованно возразил Еремей.

— Хм… — Барабаш снял шлем и почесал затылок. — А вдруг головожопых захотят вооружить?

Сказал, и сам не поверил в собственные слова. Скорее небо упадёт на землю, чем надменные пиктийские аристократы доверят дикарям хоть что-то магическое. Магия — удел избранных. И негоже всяким там вонючим и кривоногим сынам степей лапать грязными руками чистое и светлое… Недостойны, короче! Ведь никому же не придёт в голову дать огнеплюйку волосатому зверю аблизьяну с Эриванских островов? Нет, не придёт, ибо неофициальным девизом Империи с давних времён стало высказывание одного из их правителей: «За хребтом людей нет!»

Надо заметить, что Пиктия всегда существовала наособицу. Отделённая от остального мира Калейским хребтом и омываемая холодными водами Хмурого моря, она чувствовала себя в полной безопасности. А что — немногочисленные перевалы намертво перекрыты сторожевыми крепостями с сильными гарнизонами, флот охраняет побережье, а дракониры внимательно следят за небом. Чем не жизнь? Тем более что у главного соперника и вечного противника, Родении, драконы как-то не прижились. Сколько ни старались их укоренить соратники Владыки — всё впустую! От одного вида роденийского правителя несчастные рептилоиды начинали чахнуть, пухнуть… и дохнуть — в итоге.

— Ерёма, ты меня слушаешь?

— Так ты же молчишь, — удивился Еремей.

— Да? — несколько смущённо произнёс старший десятник и вернулся к карте. — Вот, значится… Заночуем в шахте.

— А утром на разведку?

— Зачем утром? Ночью и пойдём.

— Но…

— Солдат ночует тогда, когда позволяет обстановка, и это не зависит от времени суток! — Барабаш ободряюще хлопнул подчинённого по плечу. — Не боись, Ерёма, сделаю из тебя справного воина. Хочешь в пластуны?

В пластуны Баргузин не хотел. Те ребята, конечно, все как один личности легендарные, но он-то мирный человек и всю жизнь служить не собирается. Да и кончилась та жизнь. Совсем кончилась. Хорошо бы после войны вернуться в родной университет: к бестолковым студентам, к сволочному ректору, к пыльным свиткам биармийских рукописей… Но невысказанное желание проходило по разряду сказок, где-то между говорящими рыбами и кашей из топора.

Матвею, кажется, тоже безразлично, останется он в живых или нет. Может, и не кажется, может, оно так и есть на самом деле.

— Не хочешь, значит, — старший десятник правильно понял молчание Еремея. — Ну что, дальше топаем?

Вечер принёс новые знания и новые ощущения — Еремей первый раз в жизни оказался в шахте. В настоящей шахте, на многие вёрсты уходящей глубоко в землю. В камень, если точнее сказать. Будучи человеком сугубо городским, бывший профессор предпочитал чувствовать под ногами мощённые булыжником улицы, или доски тротуаров… или паркет университетских кабинетов, а под седалищем — мягкое кресло вместо трухлявого, выпавшего из крепи бруса. Вот не нравилась ему дикая природа, пусть и несущая на себе следы трудовой деятельности многих поколений. Даже дружеские выезды за пределы столичных стен, когда на вертеле над углями румянится хрустящей корочкой молочный поросёнок, а в ледяной воде ближайшего ручья остужаются бутыли ракии, и те не любил. Скорее — терпел, да… Но всегда считал бездарной тратой времени и с огромным облегчением возвращался домой, к рукописям — ставшим родными и близкими. И заменившим родных и близких, что уж скрывать-то.

А вот в последние месяцы концентрация трогательного единения с природой, вплоть до спешного насильственного слияния — сугубо в целях выживания, стала настолько велика, что ну её к Белоглазому! Даже облегчиться по-людски нельзя — всё смотришь, как бы змея за самое дорогое не укусила. Суета срамная, в общем, а не отправление естественных надобностей.

— Соль? — Баргузин дотронулся до низкого свода рукотворной пещеры, поблёскивающего в слабом свете спрятанного под стеклянным колпаком сгустка огня, и лизнул палец. — Точно соль.

— Ты марципанов ждал? — ирония десятника опасно приблизилась к отметке «сарказм», но бывший профессор на удивление спокойно отреагировал на новую подначку.

— Я же не видел, как её добывают.

— Ага, прямо в мешках в земле родится, — но и этот «укол» Матвея не достиг цели.

Насмешки старшего десятника стали привычным ритуалом и больше не вызывали обид или раздражения. Такой уж он уродился, ничего не поделаешь.

— Много её.

— И это хорошо, — Барабаш заворочался, устраиваясь удобнее на расстеленном трофейном плаще. — Ни одна благородная сволочь нас не учует.

— Почему?

— Так соль же, — Матвей замолчал, полагая, будто единственного слова достаточно для объяснения.

— И чего? — повторил вопрос Еремей, у которого природная любознательность учёного пересиливала чувства усталости, голода и жажды. — Они же не кровососы?

— Есть какая-то разница? — пожал плечами старший десятник. — На ихнюю магию соль, чеснок и осина действуют точь-в-точь как на упырей.

— Э-э-э…

— Правду тебе говорю. Серебро, конечно, их не убивает, а в остальном очень похоже.

— Этого не может быть! — Еремей, никогда раньше не интересовавшийся особенностями пиктийского колдовства, сейчас пребывал в некоторой растерянности. — Они же тёмными нас называют, а не себя.

— Ну и что? — ухмыльнулся во весь щербатый рот старший десятник. — Меня вот бабы как только не называли… и знаешь, до сих пор ни лаять не начал, ни хвост не вырос, ни… хм-м… остальное. Разве дело в названиях?

— В чём же?

— Ну как тебе объяснить? Ты, Ерёма, маг?

— Нет.

— Вот видишь! А вовсю пользуешься магическими артефактами, огнеплюйками в том числе. Или взять вот эту лампу…

— В огнеплюйках энергия Владыки!

— А я про что толкую? Сами ничего не умеем, а магию успешно применяем. А ведь мы с тобой, по мнению пиктийцев, и есть тёмные людишки. Тундра неогороженная, так сказать.

Если у бывшего профессора и было иное мнение, то вслух оно не прозвучало. А старший десятник привстал, прислонился спиной к белесой от выступившей соли стене и продолжил крайне познавательную лекцию:

— Да, Ерёма, в Родении любой житель может купить в ближайшей лавке магическую хреновину и пользоваться в собственное удовольствие. У тебя дома кухарка была?

— Я в трактире столовался, — признался Баргузин. — Но какое отношение имеет кухарка к магии?

— Самое обыкновенное. Все эти подогревающие шкафы, самокрутные мясорубки и прочее… даже хлебопечки, в конце-то концов.

— Уж не хочешь ли ты сказать, будто Владыка самолично занимается подобными мелочами? — с оскорблённым видом заметил Еремей.

— Зачем самолично? — Матвей уже не удивлялся дремучей невежественности профессора в любых вопросах, кроме древнего шаманизма северных народов. — На заводах всё делают.

— Без магии?

— Ну! Потом только кристаллы вставляй, и оно работает.

— Как?

— На энергии, дурень!

То, что всё работает на энергии, Еремей знал и раньше. Но кто же её засовывает в магические кристаллы?

— Слушай, а у пиктийцев разве всё иначе?

Старший десятник нахмурился и произнёс застывшим, «мёрзлым» голосом:

— Деревни, через которые мы проходили, помнишь?

Баргузин вздрогнул и что есть силы зажмурился. Бесполезно — перед глазами всё равно вставали образы и воспоминания. Высушенные до состояния мумий тела на улицах… приколоченные подковными гвоздями к стенам собственных домов женщины, из ран которых не текла кровь… обугленные столбы, на которых в переплетении цепей едва угадывалось то, что ещё недавно было человеком… Нет, лучше бы это забыть. Но получится ли?

— Магия?

— Она самая. Видишь ли, в чём дело, — Матвей задумался, подбирая правильные слова. — Пиктийцы работают с энергией напрямую, собирая её внутри и пропуская через себя. Пропускают они, суки… И могут забирать из живого человека. Пока ещё живого человека… твари…

— Но как…

— Каком кверху! — неожиданно разозлился Барабаш. — Мы с тобой для них всего лишь жратва.

Еремей прикусил губу. Биармийские шаманы в незапамятные времена использовали жертвоприношения для увеличения силы, но то были овцы, козы, олени. Корову — редкую в тех краях — в сложных случаях могли пожертвовать. Но не людей же? Хотя если посмотреть с другой стороны…

— К Белоглазому такую сторону! — прозвучало вслух.

— Что?

— Так, задумался, — пояснил Баргузин. — А пытки, значит, для более полного выхода энергии?

— Аристократы Империи славятся бережливостью, — кивнул старший десятник и предложил: — Давай спать, Ерёма, а то скоро выходить.

— Видишь его, командир? — шёпот бывшего профессора прозвучал на грани восприятия, но обострённому слуху старшего десятника он показался подобным грохоту идущих в атаку «Левиафанов».

— Не слепой, — бросил Матвей.

Действительно, пляшущую за мерцающей синим светом завесой фигурку не смог бы разглядеть только безглазый степной кошкокрот, но откуда ему тут взяться? Отсиживается в своей норе за сотни вёрст отсюда и не забивает себе голову проблемами каких-то там людишек. Шаман за завесой, кстати, немного похож на кошкокрота, только очень грязного.

— Ерёма, сможешь что-нибудь сделать? — в голосе Барабаша звучала странная надежда.

— Я же не колдун, — ответил Еремей.

— Жалко…

Профессору тоже было жалко — проклятое свечение начиналось за сотню шагов от бьющего в бубен глорхийца и не пропускало ничего и никого. Сунувшийся десятник отделался лёгким испугом и торчащими дыбом волосами, щёлкающей синими искрами кольчугой да мучительной икотой, не прекращающейся довольно длительное время. А попасть туда, в освещённый круг, очень нужно — если обвешанный амулетами шут успеет закончить обряд, то полог невидимости закроет деревню, и тогда… И тогда они останутся без оружия и жратвы за многие переходы от линии фронта. Плохо, это будет больше чем плохо.

— А если… — Еремей посмотрел на командира.

— Дурак? — Барабаш машинально схватился за карман, где лежал последний шарик с гремучим студнем. — Тебя хоть чему-то учили в твоём чокнутом Университете? На народные деньги, между прочим.

Баргузин не стал оправдываться и объяснять, что Университет содержится на личные средства Владыки. Также не решился спрашивать о том, какая связь должна быть между учёбой и гранатой. Наверное, какая-то есть. А вот мысль в голове после слов появилась настырная, хоть и бредовая.

Вот она вроде бы хвостик показала. Нет, вильнула, зараза, тем местом, откуда хвостик растёт, и убежала. Не совсем убежала — мелькает где-то на краю сознания, дразнится, чуть ли не язык показывает. У мыслей есть язык? Вроде бы нет, но всё равно показывает.

О чём это старший десятник говорил? Точно, об учёбе!

— Командир, — Еремей смущённо кашлянул и замолчал.

— Отставить чинопочитание!

— А?

— По имени обращайся.

Столь грубое попрание воинской дисциплины, да ещё со стороны человека, который сам же её и вдалбливал, подействовало на бывшего профессора ошеломляюще. Он захлопал блеснувшими в свете завесы глазами, но всё же пересилил себя:

— Матвей… хм… тут такое дело.

— Да?

— Когда я ещё сам учился… Ну ты понимаешь?

— Что не сразу профессором родился? Конечно, понимаю.

— Извини, это присказка. Привычка с лекций.

— Понятно.

— Так вот, Матвей, — Баргузин испугался собственной смелости, но, заметив поощрительный кивок старшего десятника, продолжил: — Когда я был студентом, то мне как-то попалась забавная рукопись. Она лежала в библиотеке на полке исторических курьёзов, но… Ну ты понимаешь?

Барабаш промолчал.

— Ну, я и прочитал, — вздохнул Еремей. — Там как раз про подобное.

— А говоришь, не учили!

— Не про то говорю. В том свитке значилось, что для снятия сферы непреодолимости, неважно каким способом поставленной, достаточно окропить видимое сияние мочой стального лягушонка. Представляешь хохму?

— Чего-чего?

— Забавно, правда? В старых источниках и не такое встречается.

— Погоди, — Матвей вдруг стал хмур и сосредоточен. — Не мельтеши.

— Да я разве…

Старший десятник ответил не сразу. Видно было, что его гнетёт что-то непонятное. Воспоминания или угрызения совести? Скорее первое, так как с совестью у старого вояки давно был заключён почётный мир, не предусматривающий взаимных упрёков. Наконец, после долгого раздумья, выдавил:

— Мама в детстве называла меня лягушонком.

— Гы!

— А в рожу?

— За что?

— Просто так и на будущее.

— Так я молчу.

— Вот и молчи! — Барабаш повысил голос, но тут же перешёл на шёпот: — А в когорте меня прозвали Железным Матом.

— Как звали?

— Не звали, а прозвали, дурень! — рассердился старший десятник. — Почувствуй разницу.

Но бывший профессор уже не обращал внимания на угрозы — что-то бормотал под нос, размахивал руками, доказывая самому себе прописные истины, и едва не подпрыгивал на месте. Впрочем, последнее пресекалось строгим командиром, дабы случайный звон кольчуги не смог выдать неприятелю их расположение.

— Я нашёл это, Матвей! Как говорили древние пелейцы — эврика!

— Так ты, сволочь, предлагаешь… — задохнувшийся от возмущения командир не нашёл подходящих слов, но красноречивым жестом показал, что именно имеется в виду.

— Что?

— Я тебе не кобель блохастый, чтобы лапу на каждый столбик задирать.

— Зачем её задирать? — не сразу сообразил Еремей. Потом до него кое-что дошло, и профессор удивлённо вскинул брови. — Ты собираешься пописать на глорхийского шамана?

— Сам же говорил…

— Я просто привёл пример исторического курьёза и вовсе не хотел… А ты в самом деле решил, что… хм… ладно, забыли.

Барабаш молча скрипнул зубами и кивнул — забыли так забыли. Но если милостью Триады повезёт выбраться к своим живыми, то уж не взыщи, Еремеюшка!

— Дело в том, — продолжил не подозревающий о грядущих неприятностях Баргузин, — что обычно такие завесы служат лишь для того, чтобы никто не смог помешать шаману провести ритуал. Знаешь, кочевники с подозрением относятся к любому колдовству…

— В морду дадут?

— Это вряд ли. А вот нарушить начертанные на земле линии или загасить пару светильников вполне способны. Из обычной зловредности. Бросит каменюку издалека и смоется неузнанным. А бедолагу колдуну, если на месте неуправляемым потоком силы не вывернет наизнанку, то всё равно крупные неприятности обеспечены. Вплоть до полного паралича на ближайшие полгода. Кому охота?

— Красиво рассказываешь, Ерёма, — оценил Барабаш. — Красиво, но бестолково и длинно. Покороче не можешь?

— Куда уж короче-то? Вот у нас в Университете был преподаватель теории стихосложения…

— Ерёма… — старший десятник протянул с укоряющей и угрожающей интонацией одновременно. — Как человек крайне добрый и вежливый, я бы посоветовал заткнуть пасть и говорить только по существу вопроса.

— Копать надо, — бывший профессор внял убеждениям и последующие слова подбирал с осторожностью. — Подкопаемся под сферу где-нибудь в огороде, там земля помягче, и проберёмся внутрь.

— Так просто? — удивился Матвей.

— Кочевники же! Кому придёт в голову слезть с коня и копошиться в грязи? Степняки, они ведь не суслики.

Барабаш коротко рассмеялся:

— А у нас сусликом назначаешься ты. Вперёд, Ерёма!

Горные совы в отличие от равнинных пернатых собратьев и сестёр, ведут дневной образ жизни. Попробуй засни, если наглые и жадные вороны, извечные соперники и конкуренты, слетятся со всей округи на давно облюбованную добычу и всё сожрут. Сволочи они, эти вороны.

— Кыш, проклятые! — Матвей бросил камень в падальщика, нацелившегося клювом на блестящие от слёз глаза Мозгол-нойона. — Кыш, уроды лупоглазые! Вот сдохнет, тогда и прилетайте.

Степняка растянули между вбитыми в землю колышками — после увиденного в деревне было бы неоправданным милосердием даровать ему лёгкую смерть. Когда-то старшего десятника учили подобному, и если наказуемый умирал быстрее трёх дней… но то в молодости, в неопытной молодости. А вот этот жирный кочевник может рассчитывать на неделю. Уж столько-то Матвей Барабаш сможет удержать его на грани жизни и смерти.

— И охота тебе, командир, с дерьмом возиться?

— Отстань! — Старший десятник проводил взглядом уходящего профессора и крикнул в спину: — Оружие почистить не забудь!

— Не забуду, — буркнул Еремей и скривился от воспоминаний прошедшего утра. Неприятных воспоминаний.

Баргузин явственно представил утренний бой. Нет, не бой… бойня, скорее всего. Когда по спящим в походных шатрах глорхийцам бьет ДШК, а спасающихся степняков встречают меткие выстрелы ручных огнеплюек, то это трудно назвать боем. Резня? Может быть, и резня. Может, если бы дело дошло до белого оружия. Нет, вопящих кочевников, выскакивающих из горящих шатров, уничтожили на расстоянии, брезгуя сходиться врукопашную. И лишь потом, когда всё закончилось, роденийцы ходили по полю, добивая стонущих раненых.

Странное единение с огнеплюйкой чувствовал сегодня Еремей. Он выбирал цель, а она делала всё, чтобы попавшая в прорезь прицела мишень не ушла. Огненные шары совершали немыслимые пируэты, попирали все законы магии и физики, но всё равно находили жертв. Лежащих, бегающих, поднявших руки… Благородная ярость не нуждается в пленных.

Единственный, кого взяли живьём, был застигнут врасплох пограничным старшиной Свистоплясом в самом начале случившейся заварухи. Выползающему из самого большого и яркого шатра нойону дали по башке, стянули ремнями по рукам и ногам да бросили в ближайшую канаву, дабы никто случайно не прикончил бедолагу. Под «никто» подразумевался старший десятник Барабаш, самозабвенно поливавший стоянку кочевников из всех шести стволов станковой огнеплюйки. А утром Пашу Мозгула отыскали… к большому разочарованию последнего, напрасно надеявшегося на шальной огнешар.

— А не желает ли блистательный кагул облегчить душу беседой о превратностях военных судеб? — с преувеличенной вежливостью обратился Матвей к пленнику. И, не услышав ответа, пнул того под рёбра. — Поговорим?

Степняк скрипнул зубами — назвать воина кагулом, то есть винторогой свиньёй, не брезгающей падалью, означало смертельно оскорбить. Такое смывается кровью обидчика, а ещё лучше — заставить его сожрать собственные кишки…

— Нам не о чем говорить.

— Ну как же? — удивился Барабаш. — Есть многое на свете, что может заинтересовать такого любознательного человека, как я.

— Убей.

— Ты куда-то торопишься? Ближайшие пять дней я совершенно свободен.

— У тебя не будет этих пяти дней. И двух не будет. Сегодня… — глорхиец прикусил язык, сообразив, что сказал лишнего.

— Да? Забавно-забавно… Вот с этого места давай-ка поподробнее.

Огромные поленья драгоценного кайенского белого дуба полыхали в камине, давая столь необходимое в вечном тумане столицы тепло. Горит благородное дерево, за одно полено которого пиктийскому виллану нужно было бы работать года три. Только зачем это обычному виллану? У говорящих животных, от темна до темна копошащихся в земле, нет чувства прекрасного. Быдло не способно оценить всю прелесть замысловатой игры язычков пламени и тонкий аромат древесины, впитавшей соль и солнце далёких островов.

На столике — игристое легойское в кубках тонкого стекла, оправленного в красное золото Гийони. Юный паж застыл в почтительном ожидании. Сколько ему? Десять? Двенадцать? Благородный неудачник из хорошей семьи — в его возрасте многие уже ведут дракона в атаку и упиваются могуществом боевых заклинаний, впервые испробованных на противнике. Этот бездарен. Так бывает — среди аристократов иногда рождаются лишённые дара уроды с древней, но бесполезной кровью в жилах. До эпохи Альбина Великого таких попросту убивали, но с тех пор милостью Благого Вестника общество стало добрее. Пусть живут и приносят хоть какую-то пользу.

— Прошу простить за дурные вести, великодушная мониа, — эрл Эрдалер склонил голову, не вставая с кресла.

Наедине можно пренебречь древней привилегией стоять в присутствии Повелительницы. Это всё ничего не значащие условности. Правда, называть императрицу по имени лорд-протектор не стал, хотя о помолвке было объявлено ещё во время Большого Смотра, ставшего прелюдией к вторжению в Родению.

— Говори, Филиорн, — в голосе усталость и шорох осыпающегося инея. Война дорого обходится Элизии Пиктийской. — Говори.

— Наши войска намертво застряли на подступах кроденийской столице, великодушная мониа, а мои источники в Цитадели сообщают, что Владыка справился с болезнью и постепенно набирает былую мощь.

— И что же? — тонкая бровь на бледном лице вопросительно изогнулась. Показательно — обычно императрица невозмутима. — Насколько я помню, шахты энергетических кристаллов захвачены в первые недели войны. Сейчас вам противостоит вооружённый копьями и мечами сброд. Разве не смешно — вилланы с палками и длинными ножами сдерживают напор имперских магов?

— Всё не так просто, — лорд-протектор говорил негромко, но решительно. — Роденийцы выходят из положения, заменяя энергию алхимией. Гэльский полк огневой поддержки потерял двадцать семь драконов, сбитых стрелами огромных арбалетов.

— Оружие голытьбы.

— Да, но если полый наконечник снаряжён гремучим студнем… А глорхийскую пехоту рвёт в клочья заложенными на дорогах минами, и мы не в состоянии их обнаружить. Там нет ни магии, ни энергии. Даже малой толики.

— Всегда можно послать вперёд других. С каких пор ты стал жалеть кочевников, Филиорн?

Эрдалер мысленно послал глупую бабу к Эрлиху Белоглазому, но вслух постарался объяснить предельно вежливо:

— Лето закончилось.

— Я знаю.

— Сезон штормов не позволит перебросить подкрепления не то что вовремя, а вообще. Захват части портов северного побережья Родении не принёс стратегической выгоды. От ста тридцати тысяч задействованных в войне глорхийцев осталась едва ли половина, и потери увеличиваются с каждым днём. Разбить противника в приграничных сражениях — мало, нужно ещё и контролировать его территорию. Кто из благородных д'оров добровольно согласится сидеть в тылу, когда с поднявшегося в небо дракона уже видны стены роденийской Цитадели?

— Отправь приказом.

— Ещё хуже.

— Почему?

Лорд-протектор нервно дёрнул щекой и горько усмехнулся:

— Потери среди дракониров в нашем тылу ещё больше. Вы думаете, великодушная мониа, я не приказывал? А теперь сам не хочу этого делать — они пропадают бесследно.

— Что, совсем?

— Бесследно и означает совсем. Причины пока не выяснены, но посланные на поиск звенья тоже не возвращаются.

— Сколько?

— Пятьдесят четыре.

— Восемнадцать троек?

— Да, великодушная мониа. И если учесть, что меньше шести драконов одновременно не вылетают, то мы имеем дело с чем-то мощным и страшным.

— Тёмные не могли изобрести новое оружие?

— Могли, — согласился Эрдалер. — Но они бы в первую очередь использовали его при обороне своей столицы, а не отправили в забытые Благим Вестником предгорья. Тем более они не смогут протащить его незаметно на занятую нашими войсками территорию — судя по результатам, это что-то огромное и внушительное, гораздо больше пресловутых «Левиафанов».

Теперь настала очередь Императрицы поморщиться — расположенные у границы бронеходы попортили немало крови наступающей пиктийской армии, и лишь недостаток боеприпасов и кристаллов для двигателей заставлял экипажи сжигать железных черепах и уходить с позиций. Тогда войска вторжения потеряли три с лишним сотни драконов, половину от общих потерь за всё прошедшее с начала войны время.

Позже это аукнулось и тем и другим — обозлённые имперцы не брали пленных, тем самым лишив себя возможности пополнять запасы энергии сразу после боёв. Пришлось вмешиваться и Высочайшим указом прерывать порочную практику, из-за чего до сих пор злобно косятся требующие мести родственники погибших. Какая им разница, если взятые в плен роденийцы умрут чуть позже, но послужат правому делу?

— Твои источники могут как-то объяснить ситуацию, Филиорн?

Лорд-канцлер развёл руками, что выдавало крайнюю степень раздражения:

— Они не Благой Вестник, чьё учение верно и потому всесильно. Мои источники — обычные люди, великодушная мониа, и не могут проникнуть в мысли Темного Властелина.

— Красного…

— Что?

— С некоторых пор он предпочитает называть себя Красным Властелином. Об этом твои источники не сообщили? — в голосе Элизии Пиктийской проскользнули нотки злорадства. — Что это может означать, Филиорн?

— Только одно — при очередном замещении у старика окончательно выбило остатки мозгов, — эрл предпочёл не заметить камня в свой огород, но не удержался от язвительности в адрес отсутствующего противника. — После этих замещений всегда что-то происходит. И в большинстве случаев очень неприятное для нас.

— Да, — согласилась императрица. — Я читала в «Хрониках Ильдара Безземельного» о временах, когда граница с тёмными проходила чуть ли не под окнами императорского дворца.

Лорд-протектор опять поморщился — в Пиктии не любили вспоминать о поражениях. Более того, упомянутые «Хроники» существовали в единственном экземпляре, и об их наличии в библиотеке Повелительницы знали не более пяти человек. Империя должна жить славой побед, тем более с появлением Благого Вестника, даровавшего Альбину Великому власть над драконами, дела удалось значительно поправить и выбить роденийцев с полуострова.

Что готовит это перерождение Тёмного Владыки? Какие беды принесёт он Империи? Собственно, уже принёс, если не лгать самому себе. И застрявшая в тот момент, когда всё предвещало победу, армия — наглядное тому подтверждение.

— Мы должны усилить бомбардировки Цитадели, великодушная мониа, — Эрдалер осторожно опустил сжатый кулак на столик, что обозначало сильный гнев. — Мы втопчем их в дикость!

— Разве имперские алхимики изобрели что-то похожее на гремучий студень, Филиорн? И почему я узнаю о таком важном событии в последнюю очередь?

— Нет, пока не придумали. Но разбрасываемые драконирами железные стрелки с ядом не такой уж плохой заменитель — гремучий студень производит разрушения, а нам всё достанется нетронутым.

Хорошая мина при отвратительной игре… Алхимией занимались лишённые дара неудачники вроде вот этого пажа, и, несмотря на щедро сыплющееся золото, успехами они похвастаться не могли. Потом летели головы с плеч шарлатанов, опять выделялись значительные средства… чтобы через какое-то время история повторилась. И всё меньше находилось желающих отправиться на площадь Седого Утра после всего лишь пары лет беззаботной жизни.

Несколько веков назад вроде бы повезло — удалось захватить роденийского мастера и с помощью некоторых не самых аппетитных мероприятий добиться согласия поделиться секретом. Он и поделился… приготовил зелье — много приготовил, кстати сказать — и подробно объяснил все действия внимательно записывающим ученикам. Но кто же знал, что получившееся вещество окажется настолько нестойким? Наверное, только сам мастер и знал… и злорадно хохотал, наблюдая с небес за разгребающими развалины императорского дворца пиктийцами.

Новый Повелитель построил новый дворец, а среди огороженных забором руин до сих пор светятся по ночам зловещие синие огни, напоминая о коварстве проклятых роденийцев.

— Значит, бомбардировки? — лицо императрицы стало задумчивым и отрешённым. — Владыка не захочет ответить чем-нибудь подобным?

— Это из области фантазий, дорогая! — Эрдалер наконец-то позволил себе вспомнить, что сидящая напротив красивая женщина в ближайшем будущем станет его женой. — Тёмные ничего не смогут сделать. Мы отрезали их от моря, а везти десант с южного побережья станет изощрённой попыткой самоубийства. В сезон штормов ни один корабль не обогнёт почти половину обитаемого мира.

В словах лорда-канцлера чувствовалась твёрдая убеждённость, и пиктийская повелительница с ним согласилась. Действительно, вытянувшейся на большую часть материка Родении требуется подождать полгода, прежде чем начать представлять хоть какую-то угрозу Империи с моря. Бешеные зимние ураганы надёжно защитят полуостров от нападения, а горы закроют от ветров патрулирующие небо и прибрежные воды драконьи тройки. Даже если среди тёмных найдутся безумцы… Нет, не найдутся.

— Ураганы не помешают штурму Цитадели?

— Нисколько. Дующие с осени до весны южные ветра упираются в Синский хребет, и почти над всей Роденийской равниной стоит хорошая погода. Проклятые отродья тьмы нашли удачное место для своей страны.

Императрица оценила шутку благосклонным взглядом.

— Тогда, может быть, стоит перебросить на подкрепление шесть полков из охраны побережья?

Эрдалер улыбнулся — щедрое предложение превосходило самые радужные его надежды. Тысяча двести драконов. Две тысячи четыреста боевых магов. И пусть многие из них ещё ни разу не принимали участия в штурме больших городов, а некоторые вообще не покидали пределов Пиктии, полки окажутся весьма неприятным сюрпризом для тёмных. Невелика наука — пролететь над Цитаделью вне досягаемости арбалетных стрел и высыпать маленькие, но от этого не ставшие менее смертоносными подарки. А с огневым налётом можно подождать. И с охраной побережья…

От кого охранять? От роденийцев, забери их Эрлих Белоглазый? Не смешите — загнанный в угол зверь если и сможет укусить, но не на таком громадном расстоянии. Как там они сами говорят — «Видит око, да зуб неймёт»? А тут и не видит, и не достаёт.

— В вас пропадает талант великого полководца, великодушная мониа! — эрл вновь перешёл на официальный тон. — Шести полков достаточно. Разрешите выполнять?

— Иди, Филиорн, — злая улыбка тронула холодные губы императрицы. — Иди и убей всех! Такова моя воля!

Чуть подрагивала в темноте стрелка, указывающая направление, и давно стих свист срывающегося с кончиков крыльев воздуха. Планер встал на курс, и можно чуточку расслабиться, совсем немного, а то заснёшь в звенящей тишине полёта и упустишь из виду парящий на расстоянии локтя от лица артефакт. Тогда всё… Он как-то завязан, нет, не завязан… настроен на состояние управляющего аппаратом лётчика и при потере сознания самоуничтожается. Глупый камень может и на сон отреагировать — глупый же, ему-то что.

О подобной возможности предупреждал преподаватель в последний день обучения. Голос сотника сразу стал каким-то виноватым, и не верить ему не было никаких оснований. Указатель обязательно самоуничтожится, причём, со всей вероятностью, прихватит с собой лётчика. Оно и к лучшему — пусть так, чем попасть живым в руки пиктийцев.

И всё равно сейчас легче, чем первые четыре часа полёта. Прекратилась жуткая болтанка над горным хребтом, с севера именуемым Пиктийским (имперцы от скромности никогда не страдали), а с южной, с роденийской стороны — Калейским, по имени древнего народа, жившего здесь когда-то. Вот в болтанке пришлось туго — рука сама собой тянулась к рычагу включения алхимических ускорителей, и большого труда стоило её удержать. Да, готов погибнуть, для того и вызвался добровольцем, но если есть шанс вернуться и продолжить бить врага… Ускорители тот шанс давали.

Здорово помог сюрприз, приготовленный на месте старта — вместо запуска катапультой им предложили использовать изобретение роденийских мануфактур. Вернее, вместе с катапультами, так как надоевший в учебном лагере сотник, вдруг оказавшийся младшим воеводой с весьма многообещающим знаком ока на форменной накидке, произвёл какие-то расчёты и посоветовал изобретателям отправиться в задницу к винторогому кагулу.

Так и взлетали — сначала по старинке, потом, удачно поймав поток восходящего воздуха, долго кружили с набором высоты и лишь на подходе к горам включили так называемые двигатели. Вроде простая хреновина, формой напоминающая выросшую в человеческий рост дыню и закрепленная под брюхом планера, а как выручила! Ощущения смешные — шипит, плюётся, пердит прямо под сиденьем… Чего мудрецы туда напихали? Не иначе отожравшихся гороховых слизней, предварительно вымоченных в уксусе.

Михась улыбнулся удачной шутке и плавно сдвинул ручку управления. Хитрый механизм послушно качнул крыльями, но указатель предупреждающе засветился красным — что, мол, делаешь, придурок? Или он не ругается? А чего это у нас внизу?

А внизу всё спокойно, то есть темно, как в желудке эриванского аблизьяна. Кое-где точки огоньков, наверное пиктийские вилланы при свете факелов воруют остатки урожая с господских полей. Или просто отрабатывают барщину. Они ведь эти… как их там… в школе ещё говорили… А, вспомнил, крепостные! Рабы, короче. Питаются лебедой, крапивой, брюквой и разваренным в воде овсом. А аристократы питаются ими. Тьфу, пакость!

Кстати, если плюнуть сверху, то можно в кого-нибудь попасть? Нет, не долетит… Значит, и не нужно, лучше песню спеть, тем более один, и отсутствие голоса со слухом не вызовет негодование неблагодарных слушателей.

Артефакт способностей Кочика тоже не оценил и запульсировал ярко-алым. Михась спохватился — к Эрлиху песни, у драконов слух такой, что степные ушаны обзавидуются. Эти твари способны отличить писк мыши в норке от свиста суслика за восемь вёрст, а он орёт на всё небо в полной тишине. Ну не дурак ли? Пиктийские патрули наверняка в воздухе, и ночь для них не такая уж большая помеха. Пары-тройки звеньев хватит, чтобы от роденийского отряда оставить рожки да ножки. И это в лучшем случае, в худшем же вообще ничего не оставят — сядут и с аппетитом сожрут упавших. Нет, нам такие песни не нужны!

А внизу опять темно. Специально выбирали день, вернее ночь, когда не восходят обе луны. Такое бывает примерно раз в три месяца, и вот подгадали… Астрономия есть точная наука, как говорил оказавшийся младшим воеводой сотник.

Летящих где-то неподалёку товарищей тоже не видно и не слышно, хотя устройство дальней связи настроено на приём на общей волне, а кристалл повышенной ёмкости гарантирует бесперебойную работу в течение трёх недель. Командиры чудят… о каких неделях может идти речь? Наверное, по-другому не получилось — в Родении всё принято делать с запасом прочности. Даже если вот на этот планер посмотреть… С виду — плод свального греха воздушного змея со сковородкой и этажеркой, но пропитанная лаком ткань не боится огня, а тонкие планки силового набора изготовили из авивского дерева, по лёгкости спорящего с утренним туманом. И оно тоже не горит. Хорошее утешение! Как раз для запекаемого в глине гуся — не потеряешь ни одной капли питательного и полезного жира.

— Отставить смех, рядовой Кочик! — Михась одёрнул себя голосом преподавателя, которому за время обучения научился подражать, по мнению товарищей по несчастью, почти в совершенстве. — Молчать, я спрашиваю! Миллион нарядов вне очереди!

Удивительно, но самовнушение помогло и даже немного успокоило. За шуткой всегда можно спрятать страх. Спрятать и сделать вид, что его и не было никогда. Руки подрагивают? Не городите ерунды, это от напряжения. Сердце громко колотится? И опять вы неправы — на высоте просто трудно дышать, вот оно и торопится гонять кровь. И про бледность не надо, договорились?

У роденийской столицы нет названия, и местные жители говорили о ней попросту — Цитадель, подразумевая, в зависимости от интонации, или сам город, или возвышающуюся над ним крепость. Иностранцы же, незнакомые с тонкостями произношения, часто попадали впросак, и бывали случаи, когда чужеземные купцы колотили в ворота, на полном серьёзе уверяя, что в резиденции Владыки жить не могут без пары-другой телег с солёной рыбой или целого обоза со шкурками большеухих тушканчиков. У охраны даже существовало соревнование — кто таких гостей пошлёт дальше и изощрённее.

Да, это вам не пиктийский захолустный Ситэ, где не знающие солнечного цвета улицы давно превратились в топкие болота, здесь всё иначе. В первую очередь удивление вызывают приподнятые пешеходные дорожки, выложенные тёсаным камнем, а в гладком покрытии проезжей части виднеются забранные частыми решётками прямоугольные отверстия ливнёвок. Полезное, между прочим, изобретение, особенно при частых в этих местах грозах. Удобно, только иногда ругаются столичные модницы, сломавшие тонкие каблуки, но общая полезность окупает мелкие частные неприятности.

Сегодня нет обычного многолюдья, и крытые серой черепицей дома выглядят хмурыми и даже сердитыми, будто обиделись неизвестно на что. На некоторых видны следы пожаров, иные стоят с обрушившимися крышами и выбитыми окнами — да чтоб они сдохли, эти пиктийцы, почти целую неделю подряд атакующие город.

Маленькая девочка, размахивающая укрытой салфеткой корзинкой, помнила о наказах мамы и старалась держаться как можно ближе к стенам, готовая в любой момент нырнуть в первую попавшуюся дверь — недавний Указ предписывал держать их открытыми как раз для такого случая.

— Стой! — строгий голос с противоположной стороны улицы заставил юную путешественницу повернуть голову. — Почему без сопровождения взрослых?

— Ой, здравствуйте, дяденьки! — девочка поправила постоянно сползающую на глаза красную шапочку и доверчиво улыбнулась догоняющему её армейскому патрулю. — А вы из «Волчьей сотни»?

— Да, — десятник в серой форменной накидке с изображением оскалившегося волка приветливо кивнул. — И ты здравствуй. Пирожки несёшь?

— А вы откуда знаете?

— Мы всё знаем. Пирожки для больной бабушки?

— А вот и не угадали! — обладательница красной шапки высунула язык. — Бе-е-е…

— Оторву, — пряча улыбку в седых усах, пригрозил десятник.

— А бабушка мне его обратно пришьёт, вот!

— Она портниха?

— Нет, она Матильда Жайворонок.

— Понятно… такие бабушки никогда не болеют.

Имя начальницы целительской службы роденийской столицы в последнее время стало известно каждому и внушало уважительное почтение. Попасть в её руки считалось удачей, а недавняя операция по приживлению оторванной попаданием «ледяного копья» ноги принесла целительнице славу почти всесильной волшебницы. Эта сможет язык на место пришить.

— Постой, а ты, получается, Милена?

— Ага, и тоже Жайворонок.

— Дочь командира третьей батареи?

— Я их не считала, — девочка пожала плечами. — Так я пойду, дяденьки? Там папка с утра голодный.

— Им еду прямо в башню привозят, — возразил десятник.

— Так это еду! А я пирожки несу. Настоящие.

— Ну, если настоящие… Яромир, проводи барышню и сдай отцу.

— Слушаюсь, товарищ десятник! — один из бойцов щёлкнул каблуками и протянул Милене руку. — Пойдём?

Та посмотрела на широкую ладонь и покачала головой:

— Как ты будешь оружие держать?

— Уж как-нибудь удержу.

— Как-нибудь не надо. Папа говорит, что военному делу нужно учиться настоящим образом. Или ты плохо учился? Двоечник, да?

— Я отличник, — улыбнулся солдат.

— С отличником пойду, — кивнула Милена. — Хочешь пирожок?

— Ну что, командир, будем готовиться встречать гостей? — Еремей только что вышел из полутёмной землянки и сейчас щурился от яркого света. — Скоро появятся.

— Ага, в прошлый раз почти весь день прождали. Точно прилетят?

— Сам спроси, — бывший профессор с непонятным злорадством ухмыльнулся и повёл носом. — Что у нас на завтрак?

Теперь наступила очередь старшего десятника повеселиться:

— Седло молодого барашка под соусом тартар.

— А серьёзно?

— Ерёма, — Барабаш укоризненно покачал головой, — после войны я угощу тебя обедом из пятидесяти блюд в лучшей харчевне Родении, но пока придётся жрать только то, что добудем. Нет у нас разносолов, понимаешь?

— Понимаю, — согласился Баргузин. — Но кушать всё равно хочется.

— Тогда постарайся колдовать поаккуратнее.

— Это не колдовство, — поморщился Еремей. — И, думаешь, я не стараюсь поаккуратнее?

— Ошмётки аж на три версты вокруг…

— Сам попробуй, — буркнул бывший профессор и замолчал.

Да уж… чего жаловаться, если в случившейся голодовке виноват только сам, и никто другой? Так случилось, что новое боевое заклинание против драконов, составленное из дикой смеси древнебиармийских шаманских песен и современного ро-денийского матерного языка, действует на летающих тварей столь избирательно? Удар невидимого кулака вызывал у крылатых ящериц разлитие желчи и чёрной слизи во всём организме, сопровождающееся взрывом внутренних органов. И, к большому сожалению, и без того жёсткое невкусное мясо становилось настолько горьким, что лишь некоторые части упавшего дракона можно было считать условно-съедобными. Да и то после долгого отваривания с острыми травами, тушения не менее половины дня, и обязательно с диким чесноком, хоть как-то отбивающим резкий запах. Да, канули в прошлое блаженные вечера с жареной печёнкой под самодельное вино из медвежьей ягоды… Даже семь с лишним десятков сбитых не греют душу… О какой душе может идти речь, если пустой желудок присыхает к спине?

— Ерёма, может, скажешь Большой Земле, чтобы хоть хлеба планером прислали? Пудов десять аппарат поднимет?

— Сам попросить не хочешь?

— Да пошёл ты… — обиделся старший десятник.

Он уже несколько раз приближался к сооружённому из трёх переговорных устройств агрегату, причём последний случай произошёл вчера вечером, и больше с продуктом извращённой творческой мысли бывшего профессора никаких дел иметь не желал. Неровный столбик из поставленных друг на друга переговорников позволял ежедневно связываться с Цитаделью, но никого, кроме своего создателя, слушаться не собирался. Может, тому виной были многочисленные амулеты, наспех сделанные Еремеем из драконьих косточек, их же засушенных глаз, кривых веточек и разноцветных камешков, разбросанных в кажущемся беспорядке, но попытки посторонних войти в землянку пресекались грубо и решительно. Изобретение Баргузина не только угрожающе гудело и светилось в темноте, но и больно било синими искрами, да так, что кольчуга раскалялась, угрожая зажарить владельца живьём. Одним словом, сволочь, а не профессор!

— Значит, хлеба не попросишь? Тогда завтра съедим твои сапоги!

— Иди к кагулу, Матвей! В Цитадели и без наших просьб полон рот забот, а мы тут ещё… Летунов бы наших проверил, что ли.

— А чего летуны? Нормальные бойцы.

— Дети ещё они.

— Твои? — изумился Барабаш, но не смог удержать серьёзное выражение лица и заржал. — Так вот ты чем в университете занимался! Ладно, не переживай, я никому не расскажу.

Старший десятник погрозил Баргузину пальцем и ушёл в прекрасном расположении духа, мурлыкая под нос песенку популярного до войны исполнителя Колывана Попочки:

На лётчиков, с недавних пор ставших полноценными бойцами сборного отряда, вид поющего командира произвёл впечатление не меньшее, чем если бы заговорил памятник легендарному воеводе Богдану Нечипайло в роденийской столице. Не иначе готовит какой-то подвох.

— Ну как, орлы бескрылые, к подвигу готовы?

— Так точно, товарищ старший десятник! — за всех ответил Михась Кочик. — Всегда готовы! И это… не посрамим… Да!

— Ещё бы вы посрамили, щеглы пестрожо… хм… в смысле, герои.

Добродушию Барабаша можно было верить. А можно и не верить, но даже насмешливая похвала приятна. Заслужили! Вот на прошлой неделе отловили десяток глорхийских дезертиров, неизвестно какими путями попавших в предгорья, и положили кочевников раньше, чем те успели испугаться. Правда, усовершенствованная профессором Баргузином огнеплюйка била теперь на двести шагов и прошибала противника навылет. А при удачном попадании вообще отрывала голову, но разве это умаляет победу? А ещё недавно дракона убили. То есть добили. Он с высоты в полторы версты упал, но всё-таки…

— Значит, так, ребятки, — Матвей присел на корточки у костра, постаравшись, чтобы запах от висевшего над огнём котелка сносило ветром в сторону. — Погодите, вы где дров раздобыли?

Вопрос не праздный — здесь даже кусты горного шиповника растут неохотно, да и те Еремей просил не трогать для маскировки. А у летунов полыхает так, будто среди леса расположились. Только вот поленья какие-то странные.

— Это засушенные драконьи пальцы, с одной лапы на полдня хватает, — пояснил Михась. — Если их обмазать мозгами и положить на солнце…

— Чьими мозгами?

— Э-э-э…

— А, ну да. Это вы хорошо придумали.

— Профессор подсказал.

— Он откуда узнал?

Впрочем, о причине появления у Еремея неожиданных знаний можно было и не спрашивать. С того памятного боя в Большом Лабазе Баргузин изменился, а вот в лучшую или худшую сторону… Скажем так, в полезную. Ладно, ещё глаза вновь стали нормальными и заполняются тусклым серебром лишь в случае опасности. Поначалу это пугало, зато теперь о приближении пиктийских драконов узнавали заранее, ещё до появления их в прямой видимости. Да и прочие умения, в большинстве своём пугающие неожиданностью и разрушительной силой.

— Да кагул с ними, с дровами, — махнул рукой старший десятник. — Для вас есть дело.

— Будем есть дело, — согласился Михась.

— Что?

— То есть мы готовы. На всё готовы.

— Это хорошо, — Матвей многообещающе улыбнулся. — Станете приманкой для драконов.

— Опять? — удивился обычно молчаливый Ефим. — Второй раз за неделю.

— Ну и замечательно! Опыт есть, опять же. И это приказ.

— Вот так всегда.

— А ты как хотел? Геройство, в отличие от подвига, явление не одноразовое и требует постоянной тренировки.

Но Михася сейчас больше интересовало другое:

— Много их будет, командир?

Старший десятник вздохнул:

— С Большой Земли передали, что в небе над столицей потрепали Гэльский полк огневой поддержки, который как раз сегодня и перебрасывают обратно в Пиктию для пополнения и лечения уцелевших драконов.

— Гвардия?

— Вроде того, — Матвей протянул руки к огню. — По данным разведки, там почти сотня осталась. Так что… Да не стучи зубами, летун, мы этих гэльцев уже гоняли в хвост и в… ну пусть будет в гриву. У профессора своего спроси, уж он-то не даст соврать.

— Не-е-е, — помотал головой Михась, — он такой занятой человек. Да и неудобно как-то.

— Боишься?

— Я? — оскорбленно воскликнул лётчик, но потом немного подумал и кивнул. — Опасаюсь. Вдруг в жабу превратит? В университете про его рассеянность легенды ходили.

Иногда боль, ломающая тело, ненадолго отступала, и Еремею снились странные сны. Странные, но красочные и до того живые, что, казалось, сделай шаг, и окажешься там. Там, это в кабинете с ковром на полу и необычной лампой, чей рассеянный абажуром свет ложится на раскрытую книгу с подчёркнутыми строчками и заметками на полях… На площадке невысокой пирамиды из полированного камня, к подножию которой солдаты в парадных мундирах бросают знамёна поверженного врага… В зале с колоннами, в обществе маленького человека в инвалидном кресле и похожего на кагула толстяка с чем-то непонятным во рту… Вроде бы это называется сигарой? Странный способ курения, в Родении обычно используют трубки. Да, трубка тоже есть. Она лежит рядом с открытой коробкой… как их там… папирос?

А сегодня сны дополнились голосом. Знакомым голосом, тем самым, что обвинил в дезертирстве и не пустил к сияющим вратам Великого Ничто.

— Как вы себя чувствуете, товарищ профессор?

— Бывший профессор, — поправил Еремей неизвестного собеседника.

— Заблуждаетесь, товарищ Баргузин, — с явственно различимой усмешкой произнёс тот. — Более того, мы посоветовались и решили присвоить тебе звание академика.

— Что такое академик?

— Тот же профессор, только самый умный.

— Смеёшься? — Еремей по примеру голоса тоже перешёл на «ты».

— Смех продлевает жизнь.

— Какое тебе дело до моей жизни? И кто ты вообще?

— Придёшь в гости, узнаешь.

— Если захочу.

— Захочешь. Кстати, ты долго ещё собираешься лежать?

— Есть другие предложения?

— Излечи себя.

— Каким образом?

— Странно слышать такие слова от самого Эрлиха Белоглазого.

— Попрошу без оскорблений.

— Какие тут оскорбления? Так оно и есть, просто прими к сведению. Ну… ну и живи, конечно. Думаю, тебе повезёт больше, чем мне когда-то. Понимаешь… молодой был, глупый.

Внезапная догадка, озарившая Еремея, вдруг потребовала немедленного разъяснения:

— Кто-то говорил, что я — это ты.

— Да, говорил.

— Тогда получается, что Эрлих Белоглазый…

— Был когда-то им, не спорю. Но теперь эта почётная должность перешла… Извини, не специально же так получилось. И не спеши делать выводы — не всё, что мы называем трагической случайностью, таковой является. Вдруг не так трагично и совсем не случайно?

— Значит, моим именем станут пугать непослушных детей? Спасибо за подарок!

— Не стоит благодарности! Память восстанавливать будем?

— Чью?

— Ну не мою же. Закрой глаза и сосчитай до десяти.

— Как я закрою глаза, если и так сплю?

— Это неважно, просто представь себя с закрытыми глазами.

— Во сне?

— Да что же ты такой бестолковый? Весь в меня… Пойми, на нашем уровне уже нет никакой разницы между сном и явью. Образно, конечно, выражаясь. По бабам, во всяком случае, ходить не получится. В качестве привидения если только, но роль стороннего наблюдателя вряд ли тебя устроит, не так ли? Считай до десяти, дурень!

— В этом году суровая зима, великодушная мониа, — эрл Эрдалер смотрел на покрытую льдом Эмду.

— Беспокоишься о налогах? — императрица встала рядом и скользнула равнодушным взглядом по копошившейся на реке черни. — Налоги никуда не денутся.

Лорд-протектор улыбнулся. Действительно, пусть торговцам кажется, что их хитрость нашла способ избежать пошлины на ярмарки, проводимые на имперской земле. Наивные короткоживущие… Они думают, что за несколько тысяч лет пиктийской истории никому не приходила в голову такая мысль? В нужный момент архивариусы сдуют пыль со старых свитков с законами, и тогда… Земли много, а лёд бывает редко, и его использование обойдётся куда как дороже. Но это потом, пока пусть нагуляют жирок, упиваясь собственной мудростью.

Сейчас же всесильного эрла беспокоило другое, и он всё утро пытался убедить в своей правоте императрицу. А эта… эта… О Благой Вестник, и Элизия ещё одна из самых умных женщин, с которыми приходилось иметь дело. Нет, не в постели, там ум только мешает.

— Суровая зима.

— Ты не первый раз напоминаешь о ней, Филиорн, — тонкая ладонь ложится на плечо, скользит по груди и пытается пробраться под мундир. — Неужели нет более интересных тем, как думаешь?

Эрдалер не обращал внимания на подобные покушения — повелительница имеет право на некоторые слабости. Но всему свое время, о чём он недвусмысленно дал понять, упрямо возвращаясь к разговору.

— Мы не можем воевать зимой.

— Почему? Разве наши войска не наступают?

— Нет, не наступают и даже отошли кое-где.

— Спрямление линии фронта?

— Это тебе объяснили идиоты из Военного Совета?

— Но разве не так?

У эрла непроизвольно дёрнулась щека.

— Красивое название есть даже у беспорядочного бегства. Нас попросту пинком отшвырнули от роденийской столицы, и Владыка наверняка радостно потирает руки, подсчитывая понесённые нашей армией потери. Тебе докладывали о состоянии дел в драконирских полках?

— Всё так плохо?

— И даже хуже. Там в каждом меньше половины от положенного состава. И ещё вот это, — Эрдалер кивнул в сторону окна. — Видишь людей на Эмде?

— Чернь.

— Да, чернь. Но она тоже хочет есть, великодушная мониа. Уже сегодня стоимость одной эдинбургской меры зерна превышает золотой аурелий, а если так дальше пойдёт, то стоимость обыкновенной крысы будет исчисляться её весом в золоте.

— Крысы? — императрицу передёрнуло от отвращения.

— Да, дорогая. После налёта роденийских машин на наши склады, в городе нет ни хлеба, ни мяса… И у кого эта чернь их потребует? Ну ладно, не потребует, а попросит… Результат одинаковый — голодный бунт.

Лорд-протектор сознательно сгущал краски, подталкивая Элизию к правильному решению. Он не боялся восстания каких-то там вилланов… это как раз решаемо. Двух-трёх десятков боевых магов достаточно, чтобы бунтовщики рассеялись по столице тонким слоем пепла, причём в буквальном смысле. Да и вряд ли кто решится — послушание вбивалось в пиктийцев поколениями, и угроза голодной смерти ещё не повод к ропоту и возмущениям. Нет, беспокоило другое.

Беспокоило бессмысленное сжигание армии в предпринятых Военным Советом империи попытках отвоевать потерянные при отступлении территории. И он, фактический главнокомандующий, ничего не мог с этим поделать. Казнить увлёкшегося командира полка? Но если тот действовал по просьбе высокопоставленного родственника? И таких командиров — каждый первый, если жив остался, конечно. Кивает, подлец, стоит по стойке «смирно» перед лордом-протектором, но… Проклятая семейственность! Калёным железом её, а потом к Эрлиху!

— Что ты предлагаешь, Филиорн? — императрица оставила попытки справиться с непослушными пуговицами и взяла со стола бокал с вином. — У тебя есть ответ?

— Мы должны отвести дракониров в Пиктию.

— Как, уйти совсем? — тонкое стекло выскользнуло из внезапно задрожавших пальцев. Кинувшийся собирать осколки паж был отброшен сильным ударом изящной туфельки. — Пошёл вон, щенок!

Мальчик с недоумением смотрел на ковёр, где капли крови из разбитого носа мешались с красным вином…

— Вон! Чтобы на глаза мне не показывался, грязный выродок!

Эрл Эрдалер подождал, пока императрица справится с приступом гнева, и, тщательно подбирая слова, пояснил:

— Не совсем, дорогая. Оставим там глорхийцев — пусть дрянное, но всё же войско. И поверь, Родения до весны никак не сможет с ними справиться. Понесёт потери… А наши драконы тем временем сделают новые кладки — питомник в Ситэ сгорел вместе с молодняком, а в Эдинбурге не хватает опытных наставников… Трёх-четырёх месяцев будет достаточно, чтобы собраться с силами и вновь ударить по тёмным. И на этот раз окончательно решить вопрос! Закрыть его!

— В твоих предложениях есть определённый смысл, Филиорн, — императрица успокоилась, и на её раскрасневшееся было лицо вернулась привычная благородная бледность. — Собираем Военный Совет?

Более проницательный человек смог бы заметить скрытое торжество в глазах эрла, но таковых здесь не наблюдалось. Вот он, момент истины! Старые пердуны непременно будут протестовать против отвода драконьих полков с роденийской территории, мотивируя тем, что до Цитадели рукой подать… да, будут! И тогда он предложит им самим возглавить очередное решительное наступление — остальное прекрасно сделают воины Владыки, провалиться тому сквозь землю! Элизия хоть и императрица, но всего лишь женщина и должна слушать мужа, а не каких-то там замшелых старцев. У Империи есть только один повелитель! Да, и повелительница, конечно же…

Осталось найти нужные слова. Найти? Они уже есть!

— В Родении нет религии как таковой. В сопредельных странах, там да, там есть. Пиктийцы поклоняются Благому Вестнику, даровавшему когда-то императору Альбину Великому власть над драконами и разделившему людей на магов и копошащихся в грязи червей. В Глорхии молятся духам предков, половина из которых просто злые духи, а другая — очень злые. У легойцев единобожие, и имя тому богу — Бакхус. Неудивительно, что он занят исключительно заботами о виноградной лозе, каковую сам же и даровал в незапамятные времена. Потому занятия виноделием и виноторговлей в Легойе не только почётны, но и священны. Далеко за южными горами живут совсем дикие племена, выбравшие в качестве объекта поклонения мифического шестилапого зверя аблизьяна с глазом во лбу, прозывающегося Висмут. Дикий народец, да…

— А у нас? — перебил профессора любопытный Михась.

— У нас? — переспросил Еремей. — А сам не знаешь?

— Триада, — неуверенно пробормотал лётчик. — Но ведь мы ей не поклоняемся!

— Правильно, юноша. Не поклоняемся, но уважаем. Ум, честь и совесть — это то, что должно быть у каждого человека, и, согласись, было бы глупо возносить молитвы самому себе. Во-первых, нескромно, а во-вторых, несколько неприлично.

— Кот Воркот ещё!

Еремей с досадой дёрнул щекой и заметил вполголоса:

— Встречу суку, убью.

— Что?

— Ничего, тебе показалось.

— Наверное… Тогда кто же создал мир? — Михась с самого раннего утра требовал от Баргузина ответа на прямо поставленный вопрос и отставать не собирался.

— Учёные ещё не пришли к единому мнению.

— А Владыка?

— Что Владыка?

— У него мнение есть?

— Не только мнение, но и знание. Вот только, боюсь, тебе оно не понравится.

— Почему?

— Не дорос ты до настоящего знания, Миха.

Кочик на несколько мгновений замолчал, делая выбор между обидой и любопытством, но второе чувство оказалось сильнее.

— А кто дорос?

— Когда-нибудь узнаешь… если не побоишься утратить имя.

Старший десятник Барабаш, до того момента пропускавший мимо ушей высокоучёную белиберду, изрекаемую товарищами, вдруг решил вмешаться в разговор:

— Нет, что ни говорите, а создание Родении никак не обошлось без вмешательства высших сил.

Профессор остановился и с удивлением посмотрел на Матвея, ранее не увлекавшегося высокими материями:

— И что тебя наводит на подобные мысли?

Барабаш пожал плечами:

— Да вот всё это вокруг.

— В каком смысле?

— В прямом. Сам посмотри, неужели такая красота получилась сама собой?

Еремей покрутил головой, но ничего необычного не увидел. Да, степь, да, зелёная… она зимой всегда такая. Ведь не Пиктия же, где сейчас поди всё снегом замело по самые крыши, и не выжженная солнцем хаканатская пустыня. Летом, конечно, трава пожелтеет от зноя, да и то не вся — по берегам многочисленных ручейков и речек всё равно останется свежей и сочной. Эка невидаль.

— Где красота?

— Везде, дурень! — Матвей рассердился на непонятливого профессора. — Да куда уж вам, городским жителям… Останься жив Свистопляс, он бы оценил.

— И я ценю, — Баргузин, не желая спорить с другом, поспешил согласиться. — Действительно хорошо, ветерок приятный обдувает, цикады стрекочут, птички в небе парят, жареным на углях кябабом пахнет…

— Чем пахнет? — Барабаш потянул носом. — Ага, точно кябаб.

— И это не птички! — Михась рванул с плеча огнеплюйку. — Это на нас драконы пикируют!

Упорядоченная суета военного лагеря никогда не мешала сотнику Елизару Мартину думать и уж тем более никогда не надоедала. Мартин — это фамилия такая, а не собственное имя, если кто не знает. Впрочем, вряд ли в Родении кто-нибудь не слышал про неё, так как Елизар происходил из достаточно древнего и известного славными делами рода. В иных государствах дюки с беками не могли похвастаться столь выдающимися предками. Да, они не могли, а сотник просто не хвастался — родословная должна начинаться сверху, а не снизу. То есть чем лучше потомки, тем выше слава их пращуров. И наоборот, разумеется… один подонок в состоянии испортить репутацию не только родителей, но и бросить тень на прадедов.

Собственно, сейчас в обязанности Мартина как раз и входила задача по отделению немногочисленных подонков от общей массы вышедших из окружения нормальных бойцов. Из нескольких окружений, честно сказать, — война для Родении началась немного неудачно, и пиктийцы прорвались, оставив в собственном тылу вполне боеспособные на тот момент роденийские части. Торопились поскорее штурмовать Цитадель.

И до сих пор через линию фронта, где с боем, а где тайком, возвращались к своим разрозненные отряды. Оборванные, голодные, с только лишь холодным оружием, но чаще всего не сломленные и горящие желанием… Хм, про желания лучше вслух не говорить, ибо выражены они настолько грубо и разнообразно, что даже отрядные жеребцы восхищённо ржут, стучат копытами и закатывают глаза, тоже мечтая вступить в извращённую связь с пиктийской императрицей при помощи подручных средств, включая совковую лопату, набор пожарных багров и шестиствольную станковую огнеплюйку. Воображение у бойцов богатое, но нездоровое. Охальники, одним словом.

Но встречались и другие. Редко, но встречались. Среди тех, кто побывал в плену. Нет, они не заколдованы — имперская магия не совместима с силой Владыки, и в таких случаях даже обыкновенная огнеплюйка выдаст находящегося под чужим внушением человека, попросту взорвавшись у него в руках. Тут сложнее. Аристократы выискивают идейных, готовых отомстить… и всего лишь убирают желание жить. На войне такое у многих, особенно если видел пикирующего на родной дом дракона. И не отличить.

Это не подавление воли и не вмешательство во внутреннюю сущность человека, и это не магия. Мало ли недовольных среди проворовавшихся и отправленных на фронт тыловых жуликов? Или городских воров, поставленных перед выбором между войной и верёвкой?

Не лазутчики и не соглядатаи — передать сведенья пиктийцам невозможно. А вот в подходящий момент выстрелить в спину командиру или сыпануть отравы в полевую кухню перед самым наступлением… Так месяц назад погиб двоюродный брат Елизара, младший воевода Фердинанд Грохот — удар копья в живот… и всё.

— Десятник! — позвал Мартин.

— Я, — полог палатки чуть отошёл в сторону. Опытный и хорошо знающий командира боец немногословен, обходясь без предписанных Наставлениями приветствий. В бою отвык говорить длинными фразами, а для заградительного отряда бой не заканчивается никогда.

— Приведи вчерашних. Их покормили?

— Да.

— Всех троих веди.

— Хорошо.

Не удивляется и не возражает. Уверен, что в случае опасности сотник легко справится с тройкой оголодавших окруженцев. Если, конечно, этой самой опасности представится удобный случай — Елизар не похож на прекраснодушного идиота. Без похвальбы.

— Ну что же ты его со всей дури-то, а? — Барабаш со злостью сплюнул. — Чай, не глорхийских головожопцев бьёшь.

Профессор в ответ лишь засопел в темноте и подсунул под голову лежащему без сознания часовому обмотанное чистой портянкой полено, использованное в качестве оружия. Ну, не рассчитал немного, с кем не бывает? Тем более в таком деле опыта нет и лучше перестраховаться, чем попасться с поличным из-за неуместной жалости. Ведь старший сотник доходчиво объяснил, на что они идут и чем это грозит в случае неудачи.

А вот, кстати, и сам Медведик появился. Удивительно, но внушительное брюхо совсем не мешает ему ползать, а бесшумности движений позавидовала бы даже кошка. Обычно жизнерадостный командир недоволен:

— Почему так долго возитесь?

— Да вот… — Матвей показал на часового.

— Ну и что? Я за это время двоих сделал.

— Совсем?

— Ага, до смены постов не очухаются. Ну что, орлы, полетели?

На ограбление склада бывший старший десятник Матвей Барабаш согласился сразу. Ну, не совсем сразу, а после того, как командир манипулы заверил, что его интересует лишь нормальное оружие, новое обмундирование и провиант на тридцать два человека. Как раз на вверенное ему подразделение. И ничего лишнего, ровно столько, сколько положено по нормам военного времени, плюс троекратный запас на всякий непредвиденный случай. Так и сказал — мол, полагается, так отдайте, а заморозить людей или допустить голодные обмороки не позволяет фамильная честь потомственного… Тут Медведик спохватился и сделал вид, что закашлялся. Заканчивать фразу он не стал.

Склад располагался ровно на половине пути между лагерем заградительного отряда сотника Мартина и ближайшей станцией самоходов. После успешной операции командир манипулы планировал заявиться к военному коменданту этой самой станции, дабы ближайшим рейсом отбыть в городок Масюковщину, где и формировался их полк. Не самое лучшее средство передвижения, однако, но самое быстрое. До войны младшие братья «Левиафанов» не пользовались популярностью у путешественников из-за жуткой тряски при отсутствующих удобствах. И лишь нехватка времени заставляла людей сесть на открытую восьмиколёсную платформу с сиденьями, вместе с десятком других таскаемую лязгающим железом чудовищем. Со стороны это напоминало длинную связку сосисок, которую с урчанием прёт убегающий с ворованным богатством бездомный кот.

Впрочем, между самоходной поездкой и пешим маршем разумный человек всегда сделает выбор в пользу скорости. Матвей себя к таковым причислил после некоторого раздумья.

— Не отставайте, — командир проскользнул к воротам внушительного, заглублённого в землю амбара. — Смотри, какой забавный здесь замок.

Барабаш не находил в замке ничего забавного. Здоровенная штуковина весом в четверть пуда и с толстой дужкой — такой сбивать замучаешься, если вообще что-нибудь получится. Только охрану на ноги поднимешь… Вот бы где пригодились утраченные Баргузином способности.

Вольдемар Медведик смотрел на вещи проще. Покопавшись в карманах, он вытащил нож, подозрительно напоминающий такой же, висевший на поясе у командира заградотряда, и поковырял им в скважине. Выругался шёпотом и на замену ножу достал хитро загнутую проволоку.

— А если так? — в замке что-то громко щёлкнуло, заставив Барабаша вздрогнуть, и довольный старший сотник выдохнул. — Ну и во-о-от… Защита от честных людей, мать их.

— А мы?

— Мы самые честные, от нас никакая защита не спасёт. Открываем?

Матвей потянул створку, всей душой надеясь, что местные тыловики не стали экономить на смазке петель. И на самом деле не экономили…

— Профессор, не стойте столбом, проходите, — Медведик сделал приглашающий жест и первым шагнул внутрь. — И чем нас Триада вознаградит за беспримерную храбрость?

Михась купался в лучах славы. Наконец-то Родения узнала своего героя и воздаёт ему заслуженные почести. И пусть основное внимание пехотинцев приходится на долю самохода и пластунского обмундирования, но всё равно приятно. Можно даже представить, что бойцы Северной армии узнали о его подвиге в небе над пиктийской столицей и с нетерпением ждут рассказов живого очевидца и непосредственного участника. А что пластуны? Ну ходят о них легенды, да и пусть ходят. Лётчики, между прочим, не менее легендарны, но более засекречены. Кому не знакомо понятие военной тайны?

И не забывать отгонять от самохода особо любопытных — пехтура и техника суть вещи несовместимые. Дай им лом, и его сломают. То ли дело военно-воздушные герои, пусть даже вынужденные временно пребывать на земле!

— Миха, пойдём к командиру, — внезапно появившийся Барабаш отвесил Михасю лёгкий подзатыльник. — Да не сопрут твою механизьму, не беспокойся.

— А вдруг? — Кочик погладил тёплый железный борт.

— Тогда начнём ноги всем выдёргивать, — Матвей обвёл мгновенно засмущавшихся пехотинцев холодным взглядом. — Или кастрируем.

Вокруг самохода как-то очень быстро обезлюдело. Видимо, никто не хотел искушать судьбу и связываться со скорбными головой пластунами. Они же, поговаривают, ночью спать не могут, если в течение дня двух-трёх пиктийских колдунов до смерти не замучают. Всей манипулой, конечно… Глорхов, тех никак не менее десятка требуется. Живодёры, однако. Достойные преемники Эрлиха Белоглазого.

— Вот и ладушки, — сам себе кивнул Барабаш и потянул Михася за рукав. — Пошевеливай крыльями, орёл.

Сотник Ставр Блюминг (кстати, почему все особисты так любят это звание?) задёрган командованием, иссушен войной, побит жизнью, но всё это вместе взятое не мешает начальнику особого отдела Двенадцатого легиона Северной армии напевать вполголоса привязавшуюся аж сутки назад песенку:

На самом деле Блюминг терпеть не мог прославленного композитора и искренне ненавидел легойскую кухню. А уж модного до войны исполнителя готов был придушить собственными руками. Но, тем не менее, постоянно прорывалось:

Михась вслушивался в песенку с нескрываемым интересом. Ну разве мог два года назад страдающий похмельем и безденежьем студент предполагать сверхпопулярность написанного после дружеского застолья стихотворения? Нет, не мог. Кстати, главный редактор «Роденийских ведомостей», оценивший хорошую шутку и пустивший её в печать, не поскупился с гонораром. Добрейшей души человек — полученного хватило на две недели вдумчивого загула. Потом, правда, всей дружной компанией подметали столичные улицы под присмотром весёлой и доброжелательной городской стражи… Расквашенную морду не желающего делиться славой исполнителя вспоминали всю половину месяца, проведённую на исправительных работах.

Весело было, да. Весело даже сейчас, когда руки связаны за спиной, болят отбитые бока и от непроизвольной улыбки лопается тонкая корочка запёкшейся крови на разбитых губах.

— О чём вы говорили с мастер-воеводой Копошилой в день своего прибытия? — голос сотника звучал монотонно и обыденно, в нём отсутствовало любопытство. — Может быть, ты расскажешь?

— Не пошёл бы ты к винторогому кагулу в гузно, сынок, — стоявший справа от Михася Вольдемар Медведик скосил взгляд на торчащие нитки, оставшиеся от сорванных нашивок, и добавил: — В носе у тебя ещё не кругло, чтоб старших по званию допрашивать.

— Продолжаем запираться, значит, — вздохнул Блюминг. — Но всё равно попробуйте объяснить, почему после взрыва на той высоте вы остались целыми и невредимыми, а лично возглавивший атаку мастер-воевода Серафим Копошила убит ударом копья в спину? Единственная потеря! И кто? Сам командующий армией! Странное совпадение, не находите?

— Если военачальник забывает о своих обязанностях и лезет в первые линии, то такие совпадения просто неизбежны, — Медведик сплюнул на земляной пол. — Ему бы головой думать. А не мечом.

— Да-да, — согласился особист. — Неизбежные на войне случайности.

— Так и есть.

— Совершенно правильно! И поддельные документы пиктийцы подбросили. Какие, однако, негодяи!

Вольдемар поморщился и нахмурился, что при опухшем и отливающем синевой лице вышло как-то блёкло и неубедительно. Перестарались особисты при аресте, с-с-суки… Зато как было приятно засветить в рыло тому наглому десятнику, схватившемуся за огнеплюйку. Аж подбитые медными гвоздиками подошвы сапог взлетели до уровня глаз. Чужих сапог, естественно. А мгновение спустя Матвей с Михасем бросили безвольное тело профессора Баргузина и присоединились к празднику жизни. Ведь бить особиста — это как песня, чаще всего лебединая, но оттого не ставшая менее привлекательной.

Веселье продолжалось недолго, как раз до того момента, как к нему подключились пехотинцы. К большому сожалению — на стороне противника. Неужели завидно стало? Скорее всего так оно и есть… жлобы.

А что до документов… Да поцелует Блюминг маму винторогого кагула, если к документам можно предъявить хоть какие-то претензии. Впрочем, пусть целует и без оных — печати подлинные, бумага с соответствующими знаками, а дальняя связь после ночных подвигов Еремея долго еще будет выдавать шипение и треск вместо внятных звуков. Выдумывает сотник про подделку, как есть выдумывает!

Медведик открыл рот, чтобы сообщить свою точку зрения на Северную армию вообще и Двенадцатый легион в частности, но всё испортил не вовремя пришедший в сознание профессор Баргузин. До того он спокойно лежал в углу, предусмотрительно связанный по рукам и ногам, и дёрнула же его нелёгкая открыть левый глаз и громко произнести:

— Ш-ш-шайзе!

— Что он сказал? — с нездоровым интересом переспросил особист. — Колдует?

— Шаманит, — со знанием дела пояснил Барабаш. — Это же знаменитый знаток древнебиармийского шаманизма.

— Да? И как же сей учёный оказался на фронте?

— Известно как, по призыву резервистов. Только ведь древности древностями, но я бы не стал с ним шутить. Вот, давеча Ерёма как дал в бубен…

— И?..

— И поносное проклятие сразу на три драконьих полка! Ты, сынок, неприятности в желудке ещё не ощущаешь? Мы-то к профессору привычные, на нас не действует, но попервой ой как несладко приходилось. И чего мне цвет твоего лица не нравится? Не иначе, как съел что-то негодящее. Или Ерёма… того самого…

— Натюрлихь! — Баргузин открыл второй глаз. — Дас ист фантастиш!

Сотник Блюминг побагровел и потянулся к огнеплюйке на поясе, но его рука на половине пути остановилась. А сам он замер, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Что-то в них не понравилось, и особист крикнул во весь голос:

— Караул!

— Ты чего? — удивился Матвей. — Не бойся, не смертельно же…

Появившаяся в землянке охрана как бы намекала, что Барабаш несколько ошибся с выводами.

— Расследование закончено, увести мерзавцев! Заседание Особого Совещания вечером. И не развязывать!

Громада корабля впечатляла и поражала. Когда-то по долгу службы Медведику приходилось иметь дело с флотом — в том смысле, что высокое искусство самофинансирования разведчиков не ограничивается одними только вражескими карманами, а подразумевает в том числе и внимательное обследование чужих трюмов… Да, но там всё было деревянное и значительно меньших размеров, эти же великаны способны перевозить человек по пятьсот, не считая экипажа. Замечательное изобретение, и неважно, что формой и общим видом напоминает смесь биармийского лаптя с ржавым угольным утюгом.

И становится понятным, почему формирование особой бригады проводили в относительной тайне. У пиктийцев ведь тоже не дураки сидят в командовании и в состоянии сопоставить слухи о появлении морских десантных частей с постройкой не боящихся штормов кораблей. Званием обычного полка маскировали, ага…

В Роденийской армии вообще запутанное наименование подразделений, да ещё после каждого Великого Замещения появляются новые термины без отмены прежних. Сам Эрлих Белоглазый мозги сломает, буде у него появится желание разобраться со всеми этими манипулами, баталиями, компаниями, полками, бригадами, дивизиями и прочими легионами. У пластунов с недавних пор проще всего — пятёрка, десяток, полусотня, сотня и тысяча. Три тысячи составляют полк.

В бригаде специального назначения пошли по этому же пути, только три полусотни обозвали ротой, а численность тысячи вопреки всем законам математики увеличили почти в полтора раза, как раз для удобства размещения на десантных кораблях.

— Итак, граждане бойцы, сегодня мы выходим в море для отработки высадки на неподготовленный берег в условиях небольшого шторма. Есть те, кто не умеет плавать? — старший сотник Медведик слегка прищурился, оглядывая неровный строй своей роты. — Нет, шаг вперёд делать не требуется, всё равно не поможет. Так как пополнения не предвидится. Утонувших на тренировках из списков вычёркивать не будем, и их дурацкая гибель существенно увеличит паёк оставшихся в живых. Кто хочет проявить заботу о желудках своих товарищей?

— Граждан, — поправил Барабаш, стоявший во главе второй полусотни.

— Нет, Матвей, граждане они для нас с тобой и для Родении, а между собой… Вот это мы скоро и выясним.

Строй молчал, переваривая слова командира роты. Улыбка Вольдемара, может быть, и позволила бы воспринять их как шутку, но висевший над каждым приговор заставлял сомневаться в естественности той несерьёзности. Предоставленное право сдохнуть с честью не подразумевает жалости.

— Сотник Баргузин!

— Я! — откликнулся взлетевший по карьерной лестнице профессор.

— Ваша полусотня грузится первой. Командуйте.

Сегодня ночью немного жарковато. Не в смысле погоды, хотя холодный северный ветер поутих, сменившись лёгким тёплым бризом. Так, кажется, моряки называют то, что дует со стороны берега? Вот им и надуло на «Эльпидифор» три с лишним десятка драконов, закружившихся над кораблём в стремительном и завораживающем танце. Атакующие тройки вываливались из крута, поливая железную палубу и надстройки огнём и засыпая боевыми заклинаниями. Всё как всегда — «ледяные копья», град из острых и твёрдых осколков всё того же льда, «воздушные кулаки» и «пожиратели душ». От последних спасала сплошная стена огня из ДШК — пиктийскому колдовству нет разницы, откуда высасывать энергию, а её переизбыток вызывал взрыв и сильнейший откат по магу. Два дракона уже рухнули в воду, а третьего просто разметало на куски, когда заклятие поймало и пыталось переварить снаряд главного калибра.

Роденийцев у Эдингташа ждали. Вчерашний ублюдок на не менее ублюдочной крылатой ящерице успел передать сведенья начальству, а время позволило подготовить достойную встречу. Будь на месте «Эльпидифора» обыкновенный деревянный ветродав, то давно бы лежали на дне обгорелые обломки. Чёрное дерево корпусов стойко к гниению и морской воде, выдерживает таранный удар в борт, но хорошо горит и совсем не способно плавать. Чем-то приходится жертвовать в угоду прочности.

Закреплённый на палубе самоход противодраконьей обороны не остался в стороне от всеобщего веселья. Михась только успевал поворачивать платформу, вылавливая в прицел выдающие пиктийцев языки пламени, и в ночное небо уходили всё новые и новые снаряды «Грома небесного».

— Второй готов! — заорал Барабаш, когда очередным выстрелом проломило магический щит, и выходящему из пикирования дракону оторвало голову. Заорал и тут же замолчал, ударившись лицом о приёмный лоток установки.

— Заряжай! — Михась покосился на профессора Баргузина, стоявшего рядом, подняв руки со слабо светящимися ладонями, и прикрикнул на Матвея: — Давай!

Стрела, оставляющая дымный след сгорающего алхимического зелья, взорвалась под брюхом летающей ящерицы, заставив её кувыркнуться вниз, полоща по ветру выпущенными кишками.

— Приходи, кума, любоваться!

— Не отвлекайся! — старший сотник Медведик вскрыл новый ящик с зарядами и посмотрел в сторону. — Ты что творишь, гнида?

— Я???

— Нет, — отмахнулся Вольдемар. — Воевода наш…

В чём схожи пикты с глорхийцами, так это в любви к внешним эффектам. Но если у головожопых всё происходит довольно скромно и уныло, если не считать диких воплей, то имперцы помпезны и пафосны до неприличия. Одни только развёрнутые знамёна чего стоят. И барабанная дробь. И флейты. Не война, а парад. Хотя, если присмотреться повнимательнее, можно увидеть грязь на кружевных воротниках. Следы штопки и плохо застиранной крови на мундирах, посеревшие от усталости лица. Третья атака за сегодня и шестнадцатая за прошедшую неделю. Нескончаемую неделю, когда часы кажутся десятилетиями, а дни — веками. Сколько тысяч лет пролетело с момента высадки? Много… и для многих.

Десант держался на упрямстве — остального больше нет. Кончилось. Нет сил, нет злости, нет желания жить… есть только упрямство и заряды к огнеплюйкам. Двести человек в строю, включая раненых. Ровно двести… круглое число образовалось только что — Медведику доложили о смерти особиста, метавшегося в бреду со вчерашнего вечера И то долго продержался с пробитым ледяным копьём животом. Командир «Эльпидифора» погиб вчера. Славная смерть — подорвать себя кристаллом от корабельной пушки в гуще вражеского строя. Земля ему пухом, раз не получилось упокоиться в море. И вечная память.

— Михась, передай расчётам станкачей, чтобы пропустили фалангу над собой. И пусть не увлекаются голытьбой, как в прошлый раз.

Кочик виновато улыбнулся. Именно он при отражении утренней атаки положил из ДШК толпу вооружённых горожан, выпущенную колдунами впереди строя. Сами напросились! Если бы побросали дреколье да ржавые мечи и разбежались… Кто им теперь лекарь? Как говорит профессор Баргузин: «Есть пиктиец — есть проблема, нет пиктийца — нет проблемы».

Ерёма тысячу раз прав. Кстати, он успел сделать обещанные амулеты? Без них боезапас обеих станковых огнеплюек, замаскированных в выкопанных наспех укрытиях, рванёт так, что мало не покажется никому. Кристаллы не совместимы с пиктийской магией, разве что одноразовые из соляных кристаллов, но их подмочили ещё при переходе, и кроме как на засолку драконьего мяса они не годятся. Зато заключённая в них энергия придаёт драконятине особый привкус и не позволяет портиться.

— Ты меня слушаешь? — старший сотник заглянул задумавшемуся Михасю в лицо.

— Уже ушёл, товарищ командир!

Вольдемар проводил убегающего десятника задумчивым взглядом и усмехнулся — ещё не наигрался парнишка в войну, хотя хлебнул того варева в горячем и холодном виде. Может, и лучше вот так-то? Наверное, да — лучше умереть, пребывая в свойственной юности твёрдой уверенности в собственном бессмертии. И никогда не узнаешь, что был неправ.

Фыркнула огнеплюйка на левом фланге.

— Вторая рота, мать вашу, куда палите?

До противника больше половины версты. Опять фаланга под развёрнутыми знамёнами. Правильно, лучшего построения для поддержания защиты не существует, а тесные ряды позволяют удерживать даже купол. Впрочем, вряд ли пиктийцы его установят — защищать верх не от кого, а в тылу собственный город. Пока только город, будем надеяться.

Идею замаскировать станковые огнеплюйки таким образом, чтобы они оказались за спиной наступающих колдунов, подал начальник штаба тысячи. Младший воевода Назар Горехват отказался от командования десантом, хотя как старший по званию должен был возглавить его по одной простой причине — попытка прикончить тысяцкого Алечио Ченчика ударом циркуля в ухо закончилась карцером и сломанной ногой. Принудительное падение в трюм со связанными за спиной руками… мелкая месть со стороны командира тысячи. Вот для того, чтобы мелкая не переросла в крупную, начальник штаба и не рискнул остаться на «Эльпидифоре». Бережёного Триада бережёт, а не бережёного… Мало ли что может случиться в пути?

— Никто Баргузина с Барабашем не видел? — Вопрос старшего сотника остался без ответа — уж если сам командир не ведает, где находятся его подчинённые, то откуда знать простым бойцам? Небось, опять развлекаются охотой на колдунов — пиктийцы приходят в ярость, когда видят в глубине роденийских позиций вкопанный столб с приколоченными ушами и подвешенными амулетами. И то и другое отдельно от бывших владельцев. Жестоко и бесчеловечно? Может быть… но покойникам уже всё равно, зато остриё атаки предсказуемо направлено именно туда. Вернувшийся Михась внёс ясность:

— Амулеты готовы, профессор просил не беспокоиться и начинать без него. Он будет позже.

— А Матвей?

— С ним.

— Вот же…

— Что-то они задумали, товарищ старший сотник, нутром чую. И это что-то колдунам очень не понравится.

До войны Эдингташ считался глубоким захолустьем. Впрочем, он продолжал оставаться таковым и после её начала, но появление в городе большого количества имперской аристократии немного развеяло извечную провинциальную скуку и придало некоторый блеск обществу. Ранее здешний высший свет состоял лишь из капитана береговой стражи, происходившего из захудалого и лишённого дара рода с севера Империи, да десятка очень старых дев, решивших поправить здоровье морским воздухом вдали от докучливой молодёжи.

Почтенные девушки первыми пострадали от изменений — среди кадетов драконирской школы почиталась за удаль тайная ловля мопсов, мосек и болонок, с последующим скармливанием блохоносцев драконам. И даже существовало негласное соревнование по количеству.

А что делать, если в свободное от патрулирования время заняться нечем? Не балы же устраивать? Престарелые прелестницы и не против бы, но… И это «но» сводило на нет все остальные доводы. А если нет балов, то нет и приличных музыкантов.

— Барабанщики совсем ритм не чувствуют, а духовые так вообще… — когда-то профессор Баргузин не пропускал ни одной премьеры в столичной опере, и воспитанному на произведениях великого Саввы Бахуса слуху трудно переносить визгливые пиктийские флейты. — За фальшивые ноты убивать нужно!

— Да мы вроде бы так и собираемся сделать, — ухмыльнулся Матвей, не отличавший скерцо от адажио и из всей музыки уважавший лишь колокольный звон. — Или пленных брать будем?

Таскать языков Барабашу надоело. Тем более к колдунам, имеющим представление о планах командования, не подобраться, а городские ополченцы могут только нечленораздельно мычать и испуганно вращать глазами. Как же бедолаг запугали страшными и жестокими роденийцами! Такому после допроса даже глотку жалко перерезать.

— Нет, пленники нам пока не нужны, вот чуть попозже… — профессор сосредоточенно втыкал меч в склон неглубокого оврага. И когда клинок упёрся во что-то твёрдое, с удовлетворением кивнул. — Ну вот, а ты говорил, что не найдём.

— Я говорил? Я даже не знал, что мы чего-то ищем.

— Это неважно, — Баргузин отстегнул от пояса лопатку. — Копай.

Матвей пожал плечами, но инструмент взял — за последние полгода привык к тому, что Ерёма ничего не делает просто так. И если тому захотелось найти что-то закопанное в земле, то так оно и нужно. Только вот зачем?

Когда заработали ударившие фаланге в тыл станковые огнеплюйки, профессор приподнялся на локте и выплюнул измочаленную зубами травинку:

— И не отвлекайся, там без нас справятся.

Барабаш не отвлекался, только изредка вытирал пот со лба рукавом кольчуги. От волнения, наверное. Только спросил, кивая на показавшийся серый камень:

— Если это подземный ход в город, то как-то странно выглядит. Заметил, он на могильную плиту похож?

— Она и есть, — Еремей поднялся, подошёл, осторожно положил руку, нащупывая едва заметные буквы, и повторил: — Да, она.

Матвей озадаченно посмотрел на товарища — осквернителем гробниц ему бывать ещё не приходилось.

— Может, ты без меня? Знаешь, чужие могилы как-то…

— Чужие? — по лицу профессора пробежала лёгкая тень. — Не беспокойся, это моя.

— А-а-а… а в каком смысле?

— В прямом. Когда Эрлиха Белоглазого убили в первый раз…

— Не понял, — Барабаш почесал лопаткой затылок. — Был ещё и второй?

— И даже восьмой. Девятый стал бы последним, но… — Баргузин запнулся и продолжил совсем не в тему: — Великие Перерождения надёжнее — они не кончаются в отличие от жизней. Снимаем крышку!

Матвей ухватился за выемки сбоку, будто специально для того выдолбленные, и дёрнул вверх:

— Какого хрена?

Массивная и тяжёлая на вид плита подалась неожиданно легко, а когда её отпустили, то зависла в воздухе, чуть покачиваясь, как плот на волнах. Еремей пояснил:

— Антигравитация. Ересь, конечно, с точки зрения фундаментальной науки, но кое-что получалось. Ага, на уровне фокусов.

— Слушай, Ерёма, — Барабаш опять почесал лопаткой голову и заглянул в открывшийся тёмный провал, — а чего это тебя в овраге закопали?

— Не меня — Эрлиха Белоглазого.

— Какая разница?

— Тогда — очень большая. В смысле, в то время.

— И всё же?

— Я сам.

— Закопался?

— Нет, сам закопал… тьфу! То есть похоронил. А точнее, сам Эрлих, который был ещё не я и который долго не станет мной.

Матвей округлил глаза:

— Сам-то хоть понял, что сказал?

Профессор хмыкнул и спрыгнул в могилу:

— Спускайся, а то сейчас колдуны обратно побегут, всего кровавыми соплями забрызгают. Или драконы на голову нагадят.

— Их в городе штуки три осталось, не больше.

— Тебе и одного хватит. Идёшь или нет?

— Куда я денусь?

Как Барабаш и ожидал, скелета в могиле не оказалось. Да и откуда ему там взяться, если наглядное подтверждение того, что слухи о смерти Эрлиха Белоглазого несколько преувеличены, больше полугода перед глазами? Профессор и сейчас живее всех живых, что уж там говорить о прошлом! По утверждениям легенд, у древнего злодея, как у кошки, девять жизней, и Еремей только что это подтвердил.

— Ерёма, а ты сейчас которую по счёту жизнь живёшь?

Камень, ничем не отличающийся от соседних в кладке, повернулся под рукой Баргузина, и он бросил через плечо:

— Надо же, работает. — И добавил, немного помолчав: — Первая она у меня, Матвей. Опять первая.

Барабаш поверил сразу, хотя раньше никогда не считал себя специалистом по Эрлихам. Или того, кого поминают страшилки и детские сказки больше не существует, и остался только один, правильный? Наверное, так оно и есть, потому что все поступки профессора Баргузина приносят неприятности исключительно пиктийцам. Куда уж правильнее-то? Проход в выложенной камнем стене открылся бесшумно, и Еремей с непонятной гордостью сообщил:

— Умели раньше работать, не то что нынче! Триста золотых грошей за механизм отдал.

Сколько это будет в сегодняшних ценах, Матвей выяснять не стал, да и гроши давно не в ходу. Но понятно, что очень дорого. Кстати, а если найти покупателя и… Ещё можно после войны сюда любопытных возить за хорошие деньги. Почему бы нет?

— Догоняй. — Баргузин скрылся в проходе, и Барабашу пришлось шагнуть следом.

Вспыхнули светильники под низким сводом, разогнав веками копившуюся темноту. Она отступала неохотно и так и не ушла совсем, затаившись в углах клубящимся чёрным туманом. Казалось бы, откуда углы в небольшом, шагов десять в поперечнике, круглом помещении, а вот поди ж ты… нашлись. Не иначе профессор что-то начудил в своё время. В самом центре, на пересечении светящихся линий, стоял железный ящик со странной надписью на боку: «Горьковская железная дорога. Инвентарный номер 5276649». Буквы роденийские, а слова непонятные. Наверное, заклинание какое-то! На лицевой стороне выпирает круглая нашлёпка с нанесёнными цифрами. Часы?

— Ни разу сейфа не видел? — профессор подмигнул Барабашу и принялся колдовать над ящиком. — У нас таких не делают.

— А где делают?

— Представления не имею, это нужно у Эрлиха спрашивать.

— Так я и спрашиваю.

— У того, у прошлого, — нашлёпка, оказавшаяся хитрым замком, щёлкнула, и Еремей потянул за ручку. — Ага, на месте, родимая!

Внутри пусто, если не считать крохотной, с мизинец размером, стеклянной ёмкости и большой прозрачной бутылки с жёлто-красной этикеткой. Рядом два стакана и кусок хлеба, посыпанный крупной солью.

— Колбасу он не рискнул оставлять, — пояснил профессор. — Остановленное время плохо влияет на закуску.

— Он — это ты? А с хлебом ничего не случилось?

— Сейчас узнаем, — пальцы привычно подцепили язычок на пробке. — Арзамасский ликёро-водочный завод, цена три рубля шестьдесят две копейки… Будешь?

После первой в голове приятно зашумело, по телу пробежала горячая волна, и древняя магия перестала казаться страшной. А после второй Матвей осмелел настолько, что протянул руку за маленькой ёмкостью:

— Это тоже можно пить?

— Угу, — кивнул Баргузин. — Только один раз в жизни — он же станет последним.

— Ой… — Барабаш спрятал руки за спину.

— Бубонную чуму знаешь?

— Какую?

— Ничего, скоро все узнают. Ты не представляешь, как надоело это чистоплюйство! И на слезинку ребёнка мне насрать! В конце-то концов, я легендарный злодей или мать Тереза?

— Хреновый из тебя злодей, Ерёма, — глубокомысленно заметил Матвей. — Добрый какой-то.

— И это пройдёт, как говорил один мой старый друг. И насчёт доброты мы ещё посмотрим! — пообещал профессор и спрятал склянку в карман. — Наливай.

Час спустя.

В окопах царило воодушевление. Эту атаку удалось отбить с минимальными потерями — всего пятеро погибших, зато пиктийцы оставили на поле боя не менее пятидесяти ополченцев и десятка полтора колдунов. Не выдержали тонкие аристократические натуры удара в спину, и хвалёные имперские маги позорно бежали, бросив раненых, но прихватив знамёна. Как же… людей у императрицы много!

— Не рано ли празднуешь победу? — старший сотник Медведик принюхался к исходившему от Барабаша запаху. — Что за дрянь ты пил?

— Мы и тебе оставили, — оправдывался Матвей. — Чудодейственное лекарство по фамильному рецепту профессора Баргузина. В лечебно-профилактических целях, да…

— Понятно. А сам он где опять пропадает?

— Пошёл лечить пленных настойкой какой-то чумы. Вроде бы бубонной. Или что-то в этом роде.

— Не знаю такую.

— Я тоже недавно про неё услышал. Ерёма говорит, что скоро все узнают.

— Добрый он у нас.

— Ага, есть немного.

Упомянутый профессор появился, как из-под земли, и строго кашлянул:

— Кто тут про меня гадости рассказывает? — а потом без всякого предисловия: — Слушай, Вольдемар, я твоей властью приказал пленных отпустить.

— И колдунов? — ахнул Медведик.

— Их в первую очередь.

В последующие дни десанту пришлось выдержать ещё несколько атак, но с каждым разом напор пиктийцев становился всё слабее и слабее — то ли силы колдунов подошли к пределу, то ли ещё какая тому причина. Матвей всё посматривал на мрачного профессора, явно чего-то ожидающего, но это что-то обманывало его ожидания — слишком уж чётко читалось разочарование на лице Еремея.

А если прислушаться, то можно услышать недовольное бурчание:

— Должно было сработать на следующий же день, а эти ещё воевали… Выдохлась, сволочь. Сам чуть не подох, добывая, а тут не действует… Вроде всё правильно делал.

Дело дошло до того, что обеспокоенный состоянием товарища Вольдемар предложил Баргузину немного развеяться и ещё раз сходить в город, дабы узнать о противнике что-нибудь новое.

— Да и так ясно, что в Эдингташе ждут подмогу, а замысел у них один — утопить нас в море, — отмахнулся профессор. — Но сходить нужно, заодно и проверю кое-что. Матвея со мной отпустишь?

Медведик не стал возражать, потому что в противном случае Баргузин забрал бы Барабаша без всякого разрешения. Он вообще в последнее время держался как-то отстранённо, переложив заботу о полусотне на Михася Кочика, и чувствовалось, что профессор привык к большим масштабам, чем командование пятьюдесятью бойцами. После десяти дней боёв — тридцатью.

Старший сотник не удержался и пошутил:

— Слушай, Ерёма, ты в прошлой жизни не был Верховным Главнокомандующим?

Баргузин вздрогнул, хотел что-то ответить, но лишь махнул рукой и отвернулся. Ну, совсем отсутствует чувство юмора у человека!

В город Матвей с профессором попали через распахнутые настежь ворота, охраняемые всего лишь двумя стражниками самого похабного вида. Переваливающиеся через ремень животы, доспехи со следами плохо отчищенной ржавчины, шлемы отсутствуют вообще, а из вооружения лишь короткие копья.

Столь приятное сердцу зрелище не оставило Барабаша равнодушным, и он толкнул товарища в бок.

— Смотри, Ерёма, у колдунов даже стража закончилась. То-то они со вчерашнего дня из-за стен не вылезают.

Но Баргузина увиденное скорее расстроило, чем обрадовало, о чём он не замедлил высказаться:

— И ты считаешь нормальным, что мы вошли в Эдингташ, как в собственный дом?

— Ну и что? Ведь «полог невидимости»…

— В прошлый раз нас всё же увидели. Здесь две с лишним сотни магов, из них половина ветераны, так что вычислят на раз.

— Тогда какого кагула попёрлись? — Барабаш с беспокойством закрутил головой по сторонам.

— Но ведь никого нет!

— Это меня и тревожит. А ещё чёртовы барабаны…

Матвей прислушался — рокочущий звук почти не проходит сквозь потрескивание «полога» и ощущается скорее кожей, чем ушами. И сердце вдруг заколотилось быстро-быстро.

— Посмотрим?

— Обязательно.

На площади перед ратушей толпа, и не сказать, что собравшаяся добровольно — пути отхода перекрыты уже не стражниками. Улыбчивые дракониры вежливо отгоняют от переулков всех желающих покинуть столь представительное общество, и около десятка трупов указывают на серьёзность их намерений. В самом центре эшафот — привычное украшение пиктийского городского пейзажа. Виселица не пустует, но болтающиеся в петлях иссохшие мумии больше дань традиции, чем средство устрашения. Да, когда-то, ещё до Благой Вести, преступников и бунтовщиков в Империи вешали, но сегодня такая привилегия полагается лишь высшей аристократии — все прочие сначала отдают жизненную силу и лишь потом удостаиваются петли. Слева от эшафота сколочена небольшая трибуна. Человек на ней исполнен достоинства и уверенности в собственной правоте — жесты скупы и выверены, а в голосе угадываются оттенки презрения и превосходства.

— Какого хрена здесь делают благовестники? — удивился профессор. — Они же никогда не вылезают из молитвенных домов!

Было чему удивляться — служители Благого Вестника и в самом деле не вмешивались во внутренние дела Империи (во внешние тем более), а уж публичными проповедями отродясь не увлекались. Скорее сама императрица Элизия начнёт подрабатывать срамными танцами в легойских кабаках, чем благовестник выйдет на трибуну перед толпой. Но вот поди ж ты…

— …и ещё раз повторю! — унизанный перстнями палец указал на виселицы. — Побывав в плену, эти люди не только оскорбили Империю, но и принесли с собой проклятье Тёмного Владыки! И лишь вмешательство нашего небесного покровителя, благоволящего пиктийскому народу, избавило нас от страшной участи!

Еремей невольно дёрнул щекой и процедил сквозь зубы:

— Неужели нашли вакцину, уроды?

Между тем благовестник продолжал:

— Предатели принесли проклятье в наш город! Принесли на нашу благословенную землю! Оно в ваших телах и душах! Имя ему — чёрная смерть! Да, вы все умрёте!

Толпа охнула и заволновалась, а кое-где для её успокоения пришлось применить боевые заклинания.

— Умрёте, да! Но одно дело — сдохнуть бесславно, возрадовав душу тёмного тирана, и совсем другое — возложить жизни на алтарь победы, возродившись потом у подножия трона Благого Вестника!

Барабаш с озадаченным видом обернулся к профессору:

— Слушай, Ерёма, они всех сожрать хотят?

Баргузин не ответил, а благовестник на трибуне воздел руки к небу и отдал короткую команду. Прокатившийся над площадью вздох сменился коротким стоном… и оборвался.

— Что за… — Матвей упал на колени, прижав ладони к ушам. — С-с-суки.

Еремей с трудом устоял на ногах, но нашёл в себе силы поставить щит поверх полога невидимости. И тут же пожалел об этом.

— Вот они! — голос благовестника гремел и отдавался болью в голове. — Убейте!

— Что… такое… происходит?.. — прохрипел Барабаш.

— Кирдык пришёл, — Баргузин размял кисти, будто готовился к хорошей драке. — Извини, но я, кажется, подарил ублюдкам вундерваффе.

— Кого?

— Забудь… А умирать не страшно. Не страшно, понял?

— А ведь ты, Ерёма, был полностью прав, — Барабаш обломком меча разогнал шестиногих слизней, пытающихся сожрать левый сапог, и с кряхтением прислонился к сырой, обросшей светящимся мхом стене. — Умирать не страшно, а обидно.

— Это почему же? — профессор пинком отшвырнул ближайшего коренного жителя подземелья, но прикасаться к чему-либо поостерёгся.

— Как представил, что помру, не увидев рожу нашего тысяцкого…

— Соскучился?

— Ага. Даже спать не могу, так хочу его придушить.

— Зачем?

— Чтоб другим неповадно было.

Баргузин пожал плечами и отправил в полёт ещё одного слизня. Нет, не из вредности характера… просто сопливые твари поставили перед собой задачу съесть сапоги, а шляться без обуви в этих лабиринтах как-то не хочется. Матвею повезло — вляпался правой ногой в неизвестное науке дерьмо и отбивает атаки только с одной стороны.

— А ты не думал, что Ченчика специально назначили командовать нашей тысячей? Зная его характер… Идеальный отвлекающий удар. Я уверен, что настоящая высадка десанта прошла в другом месте, а мы как чирей на пиктийской заднице — мешаем не только нормально ходить, но и сидеть.

— Хороший лекарь вскроет любой чирей.

— Ага, к этому и клоню — на все задницы лекарей не хватит.

— Слабое утешение тем, кого завтра сбросят в море. Если уже это не сделали.

— Война… Ну что, передохнул?

— Да, потопали дальше. Только вот куда?

Пошли вторые сутки с того момента, как Еремей с Матвеем попали в заброшенную канализацию, о которой в самом Эдингташе давным-давно забыли. Или местные жители вообще о ней не знали, о чём со всем основанием предполагал Барабаш. Профессор же на прямой вопрос ответил туманными намёками на древнюю цивилизацию, якобы предшествующую нынешней, но верилось с трудом. Ведь всем известно, что человек произошёл от удара молнии в стаю диких островных аблизьян всего восемь тысяч лет назад, и эти самые аблизьяны в строительстве канализаций не замечены. Какие такие древние цивилизации?

Проход сюда открылся случайно, если можно считать случайностью одновременную атаку нескольких сотен пиктийских колдунов. Защита, поставленная профессором, выдержала, а вот земля под роденийцами нет. Как Матвею показалось, провалилась примерно половина ратушной площади, в том числе трибуна со служителем Благой Вести и большая часть имперских магов. Барабашу и Баргузину повезло — упали не в подземное озеро с едкой дрянью, а чуть в стороне, так что взрыв среагировавшего на колдовство месива лишь оглушил их, но не нанёс значительного ущерба. Меч вот вместе с ножнами сломало отлетевшим камнем, а профессор вообще свой потерял… Но участь остальных куда как печальнее!

Вот и бродили с тех пор в поисках выхода наверх, потихоньку воюя с безобидными, но прожорливыми и неравнодушными к сапогам слизнями. Пару раз натыкались на странного вида скелеты, неизвестно почему развеселившие профессора. Про последний он вообще выразился непонятно:

— Пиктия — родина кенгуру.

Да кагул с ними, с кенгурами… вот если бы подобное встретить живьём! Или прикажете жрать слизней? И сырыми? А профессор жарить сопливчиков с помощью магии отказывается категорически, ссылаясь на морально-этические принципы. Скорее всего боится нового взрыва, но старается этого не показать. Стесняется, что ли? Так Матвей и сам…

Додумывать мысль Барабаш не стал — отряхнул с рукава светящиеся комочки мха, прислушался к жалобам голодного желудка и сплюнул вязкую слюну на хвост ближайшему соплюну:

— Я готов.

— Обратная амбаркация, друг мой Вольдемар, вещь настолько интимная, что современной военной наукой почти не изучается. Постыдный процесс, так сказать. Нечто между отправлением естественных надобностей и исполнением супружеского долга. Да, согласен, вроде бы все это делают, но обсуждать вслух сию потребность не принято за полным её неприличием.

Профессор Баргузин говорил убеждённо, восполняя недостаток доказательств энергичными жестами, и зажатая в руке баранья мотолыга с капающим соком вполне заменяла указку университетского преподавателя. Ещё бы сбрить двухнедельную щетину и немного отмыть… хоть прямо сейчас обратно за кафедру.

Но это потом, после победы, а пока Еремей придерживался теории о том, что лучшим украшением героев являются их подвиги, но никак не внешний вид. Насекомые по белью не ползают, и хорошо. Лишь бы оружие содержалось в порядке и исправности.

— Да какая же в отступлении интимность?

Старший сотник Медведик тоже выглядел сущим разбойником. Собственно, с точки зрения пиктийцев, безуспешно пытающихся поймать безобразничающий в тылах отряд, остатки роденийского десанта таковыми и являются. Все двадцать четыре человека, уцелевшие после высадки под Эдингташем. Под бывшим Эдингташем, если говорить честно.

Профессор, один из предполагаемых виновников уничтожения города, на вопрос Вольдемара ответил коротким смешком и пояснением:

— Обратная амбаркация означает полную неудачу планов, а они не предусматривают поспешный драп.

— Мы не драпали. Мы вообще не спешили.

— Ага, за полным отсутствием противника и средств эвакуации. Тем более кто из нас имеет достаточно нескромности, чтобы назвать себя военачальником?

Медведик скривился, восприняв шутку как упрёк в огромных потерях. И пусть вина выдуманная, но жизни бойцов, оставшихся лежать в пиктийской земле, тяжёлым грузом давили на душу и совесть. И просили отомстить. Нет, не взывали к отмщению, как любят выражаться авторы героических романов… просто просили. Отказать нельзя. Не хочется отказывать.

Увидев посмурневшее лицо старшего сотника, профессор сменил тему:

— Что или кто у нас на очереди, командир? Как вчера?

Вчера хорошо получилось. Хлебный склад с годовым запасом зерна для всей Эдингширской провинции охранялся всего лишь полусотней ополченцев под командованием престарелого колдуна, а тот не смог противопоставить роденийцам почти ничего. Пиктийский маг сгорел вместе с караулкой — трудно воспользоваться эвакуационным порталом со связанными за спиной руками, а насильно набранные в стражу горожане при попытке бегства наткнулись на засаду. Там и остались — в свидетелях и пленных отряд не нуждался. Хлеб тоже сожгли, оставив себе небольшой запас для обмена на мясо с местными крестьянами. Честный обмен — один фунт на одно стадо.

Поначалу переживали, бросая в болота и ручьи забитых овец, но, когда сбежавшиеся со всей округи волки пару раз злобным воем предупредили о погоне, приняв её за появление соперников, оценили. Редкий случай совпадения военной необходимости и личной пользы.

Медведик уловку профессора раскусил:

— Так и скажи, что на серьёзные дела у нас людей не хватит.

— Не скажу, — помотал головой Баргузин. — Воюют не числом, а умением.

— Хорошо сказано, обязательно запомню.

— Не мои слова, к сожалению. Но умнейший был человек, между прочим.

— Твои предложения?

Еремей прищурился:

— А кто у нас командир?

— Тот, кто не первую тысячу лет воюет.

— Мне ещё сорока нет.

— А Эрлиху?

— Его и спрашивай.

— Шевели булками, скотина! — Михась кольнул копьём пленного пиктийца в задницу, отчего тот рванул вперёд, сильно натянув верёвку. — И под ноги смотри, мозгляк!

Пиктиец смотрел. А что оставалось делать Йохану Брисберну, оруженосцу конта Браггиса? А ничего… разве что возблагодарить Благого Вестника за случайно услышанные важные сведения, из-за которых тёмные оставили его в живых. А пятеро стражей так и остались валяться в лесу…

Как всё хорошо начиналось — разъезд Йохана застал роденийцев на открытой со всех сторон поляне и тут же пошёл в атаку, подняв магические щиты. Магические, да… Кто же знал, что у тех давным-давно закончились заряды к огнеплюйкам и всё их вооружение состоит из мечей и самострелов? Как раз на болты защита и не рассчитывалась. Может быть, опытные дракониры и ставят её против всего, но…

Это «но» и сгубило.

Залп в упор вышиб из сёдел сразу четверых, а самому Йохану досталась обыкновенная верёвка с привязанными на концах камнями. Бросивший её родениец с серебряными глазами выкрикнул что-то непонятное, и мир для свалившегося с коня оруженосца померк, вернувшись лишь к концу дня.

Очнувшись, юный Страж Тумана обнаружил себя примотанным к дереву, украшенному повешенными вверх ногами патрульными. А рядом — три небольших холмика с пирамидками из свежесрезанных веток. Далее последовал короткий допрос, закончившийся предложением обменять жизнь на информацию. Третьего варианта не было.

— Миха, ты с ним аккуратнее, — профессор шёл сзади, что придавало пиктийцу прыти. — Ноги переломает.

— Не. Не переломает, — откликнулся Кочик. — Он теперь к своим попасть боится больше, чем с нами остаться.

Йохан обиженно засопел, но промолчал. Родениец прав — Стражи Тумана не простят предательства и не станут выслушивать оправдания. Остался в живых? Предатель! И просто повешением не отделаться — у опытных палачей можно умирать месяцами.

В Корпусе — опытные.

Бывший оруженосец пиктийского конта прислушался к грохоту далёкого обвала и с тайным удовлетворением отметил, что шансы вновь увидеть недавних сослуживцев уменьшились ещё немного. Какая по счёту ловушка сработала? Восьмая, если память не подводит. И в организации всех их пришлось принять участие в качестве подсобной силы.

Тёмные вообще поражают своей жестокой хитроумностью — не вступая в бой, уничтожили чуть ли не половину брошенных на перехват туманников. Те ничего не смогли противопоставить грамотно направленной стихии. Какой магический щит сможет удержать камнепад? Он лишь отсрочит смерть, оставив целым и невредимым умирать под грудой обломков без всякой надежды воспользоваться эвакуационным порталом за неимением такового. Жители Империи не любят горы, и горы отвечают им взаимностью.

Роденийцы же, судя по всему, чувствуют себя как дома. Особенно вон тот, именуемый спутниками профессором. Прыгает молодым и резвым франком, а на реплики товарищей отвечает совсем непонятно:

— Да наша прогулка и на вторую категорию не тянет! Вперёд и с песней, юные туристы!

Почему военные строители, специализирующиеся на возведении крепостей, должны петь, Йохан так и не понял. [4]Да и сил не осталось хоть что-то понимать.

— Всё, не могу больше! — старший сотник Медведик сбросил с плеч лямки тяжёлого мешка. — Ерёма, хоть расстреливай, но дай перед этим отдохнуть.

Барабаш тоже избавился от ноши и требовательно посмотрел на профессора. Тот с досадой махнул рукой:

— Да что с вами, слабаками, поделаешь… Останавливаемся на обед.

— С дремотой? — с надеждой в голосе спросил один из бойцов, попавший в штрафную тысячу за то, что спросонья пристрелил добытого пластунами языка. — Всё равно ночью не уснём.

Мысль об очередной ночёвке в горах отравляла жизнь многим. На такой высоте деревья с кустами почти не растут, так что на костёр можно не рассчитывать, и от холода к утру даже колбаса в заплечных мешках замерзает. Хорошая роденийская колбаса, сделанная из пиктийской баранины на пиктийской же территории.

Йохана тоже пытались ею накормить, но он отказался, сославшись на обет не вкушать мясную пищу до совершеннолетия, которое наступит лишь через год. Отстали, пожимая плечами. Мол, самим больше достанется. Да и пусть достанется, потому как оруженосец, с детства воспитанный на рассказах о роденийских обычаях, опасался быть съеденным в случае нехватки продуктов. Лучше уж экономить на собственном желудке, чем попасть в чужой…

Конт Браггис не оставлял надежды догнать и уничтожить роденийских разбойников. Стражи Тумана шли за ними по пятам, но, увы, всегда отставали на полдня. Горы, это всё горы, прокляни их Благой Вестник! Если тёмные успеют выйти на перевал Тысячи Черепов, то могут считать себя в безопасности — место, где много веков назад Эрлих Белоглазый уничтожил армию императора Пипина Буйного, идеально приспособлено для обороны самой природой.

— Я задницей чувствую близость роденийцев! — новый оруженосец конта изо всех сил изображал охотничий азарт, скрывая за ним страх, и не заметил двусмысленности фразы.

На неё обратил внимание сам Браггис.

— Юноша, сейчас не время предаваться фантазиям, да и вряд ли тёмных соблазнят ваши натёртые седлом прелести. Что с нашими ранеными?

— Ещё четверо ушли к Благому Вестнику, мой конт!

Это хорошо — у отрядного медикуса лёгкая рука, и переход в мир иной происходит безболезненно. Но разбойники заплатят за всё! За раздавленных камнепадами, за снесённых в пропасти осыпями, за ужаленных горными скорпионами, за… Да, за всё!

— Что сообщают передовые дозоры, юноша?

Пешие дозоры, между прочим. Лошадей пришлось оставить в предгорьях, взяв с собой лишь десяток в качестве запаса продовольствия. Семь штук уже съели, и если бы не стремительно сокращающееся количество едоков…

— Роденийцы устроили привал, мой конт! Ветер доносит запах жареного мяса.

— Они нашли дрова?

— Не могу знать, мой конт!

— Так идите и узнайте!

В самом деле, откуда у тёмных топливо для костров? Неужели среди них есть маги, способные поджигать камни? Но это же сказки!

Матвей Барабаш крутил пиктийские трофейные шпаги с насаженными кусками колбасы и время от времени покрикивал на Кочика:

— Добавь жару! Стоп, убавь чуть-чуть! Вот так хорошо!

Способ приготовления горячей пищи предложил бывший лётчик. Михась вспомнил некоторые подробности их боя перед самым выходом из окружения и заявил:

— А если попробовать кристаллы от огнеплюек?

Его тут же подняли на смех, так как единственная сохранившаяся в отряде огнеплюйка служила скорее украшением, чем оружием, — огнеприпас израсходовали ещё под Эдингташем, а последние заряды от ДШК к ней не подходили.

— Да если бы и подходили, — объяснял Вольдемар Медведик. — За сожжённый мешок с колбасой я тебе сам глотку перегрызу.

Но профессор как человек науки сразу понял суть предложения и согласился на эксперимент, состоявший в том, чтобы правильно определить расстояние, на котором кристаллы разогреваются под воздействием магии пленного пиктийца, но ещё не взрываются. Йохана заставили подойти к куче камней, а Михась при помощи копья и верёвки двигал оруженосца вперёд и назад, руководствуясь командами Барабаша.

— Не подгорит? — беспокоились ожидающие пайки бойцы.

— Учить меня будете, — проворчал Матвей. — Слушай, Ерёма, а этих пиктийцев можно дома вместо печки использовать.

— Вместо дров, — усмехнулся профессор и прикрикнул на побледневшего пленника: — А ну не дёргайся, полено!

— Товарищи командиры, ползут!

Запыхавшийся боец довольно улыбался, но вместо благодарности получил выговор от старшего сотника:

— Ты, Митяй, хотя бы паузы между словами делай. Частишь, как ДШК, и поэтому у тебя вместо пиктийцев товарищи командиры ползают.

— И они тоже, — согласился посыльный. — Младший сотник Барабаш и ползёт.

— Куда?

— Колдунам навстречу.

— Зачем?

— Вроде как сказал, что всех убьёт — один останется.

— Идиот, — сделал вывод Медведик. — Но идиот храбрый.

Человек с укрытым капюшоном лицом опять сидел у камина. Новая привычка? Может быть… Но лёгкое, едва слышное потрескивание поленьев успокаивает, а запах сгорающей сайберианской сосны настраивает на философский лад. В прошлой жизни, а Владыка постоянно ловил себя на мысли, что именно та, оборвавшаяся холодным мартовским утром, и была самой настоящей из всех прожитых, у камина сидеть не доводилось. Там вообще многого не было. А жаль.

Зато сейчас есть человек, с которым можно поговорить честно и откровенно, как с самим собой. Пусть пока только мысленно. Не нужно лукавить, не нужны недомолвки, умолчания, иносказания — его не обмануть. Себя не обмануть. Но кто тот человек, звавшийся когда-то Эрлихом Белоглазым и возродившийся через много веков профессором Еремеем Баргузином? Кто он?

— Ответ «конь в пальто» тебя, конечно же, не устроит? — голос Еремея злой и весёлый. — Чего звал?

Владыка улыбнулся — бесцеремонность профессора на фоне всеобщего поклонения подобна свежему ветерку в жаркий день. Иногда, правда, она похожа на лютый мороз, но тоже неплохо. Бодрит и не даёт расслабиться.

— Ты как?

— Великолепно! Позвоночник вдребезги, ноги переломаны, кишки в клочья… Но живой, что не может не радовать.

— Ну так не в первый раз? Бывало, что вообще убивали. — Живучесть Эрлиха давно вошла в поговорку. — Месяца на лечение хватит?

— Что-то срочное?

— У нас всё срочное.

— Ага, только крота в своём окружении поймать не торопишься. Время терпит, да?

— Думаешь?..

— Я всегда теперь думаю, да. Или считаешь провал десанта случайностью? По соплям у Холмской излучины тоже случайно огребли? Извини, товарищ Владыка, но уж от тебя я подобной наивности не ожидал. Теряешь хватку?

— Про крота знаю. Но пока польза от передаваемой пиктийцам дезинформации выше понесённого нами ущерба.

— Ущерб, говоришь? А не желаешь приехать в госпиталь и заглянуть в глаза этому ущербу? А что, в торжественной обстановке вручишь героям новые руки и ноги… деревянные, зато с дарственной надписью. Ты перестал видеть людей в сводках потерь, Владыка?

— Потому и хочу, чтобы ты пришёл.

— Добровольцем на обряд Замещения? Хрен тебе!

— Добровольцем стану я.

— Ты спятил?

— Родении нужен новый Владыка, и некий профессор станет им.

— Нашёл дурака. Сам заварил эту кашу, сам и расхлёбывай. Тем более коней на переправе не меняют.

— Незаменимых людей нет.

— Ага, где-то я это уже слышал. Не в этом мире, но от тебя.

— Я устал и хочу уйти.

— И это слышал, но уже от другого человека. Неси сам свой крест, понял?

— Эрлих, ты…

— Еремей Баргузин. А Эрлиха давно уже нет. Неси свой крест, Владыка. Я помогу… куда же мы теперь денемся?

— Покажите язык.

— Бе-е-е… — Михась скорчил смешную, как ему показалось, рожу.

— Замечательно, — седая женщина со значками в виде обвивающих чашу змей на петлицах улыбнулась невинной шутке Кочика. — Думаю, что восемь или десять очистительных клизм окончательно поправят ваше здоровье.

Бывший лётчик от испуга икнул, дёрнул рукой и сшиб стоявшие у кровати костыли. Он вообще не любил лечебницы, а некоторые процедуры всё больше и больше укрепляли его в этом мнении. Вот скажите, каким образом по высунутому языку можно определить правильность срастания костей в переломанных ногах? Неужели странные конструкции из спиц и обручей как-то влияют на его цвет и влажность? Вот ракия влияет, да… Но вроде бы вчера употребили в меру, без этого, как Еремей говорит… без фанатизма. И закусывали хорошо — Вольдемар постарался.

Медведик, как наименее пострадавший (сквозную дыру в кишках заштопали ещё в полковой лечебнице), тоже не любил лечиться и скрашивал госпитальную скуку самовольными отлучками. Нет, не подумайте ничего дурного, у него в столице жена и трое детей! Как не навестить семью несмотря на все запреты? А на обратном пути, естественно, заглянуть в кабачок на углу Зелёного проспекта и улицы Пантелеймона Целителя. Отставной десятник, что там заведует, для раненых товарищей делает солидную скидку. Понимающий человек.

Тем временем седая лекарка продолжала исследовать Михася. Зачем-то заглянула в глаза, оттянув поочерёдно нижние веки, заставила посмотреть на молоточек, потыкала пальцем в живот, ещё раз заставила высунуть язык…

— Жить будете.

— Спасибо!

— Не стоит благодарности, — усталое лицо на краткий миг осветилось слабой улыбкой. — Это случится совсем не скоро.

— А когда? — с надеждой спросил Михась, которому до смерти надоели железные капканы на ногах.

— Всему своё время. Отдыхайте пока.

Кочик откинулся на подушки. В глубине души он боялся этой женщины с застывшими во взгляде колючими льдинками. По госпиталю ходили слухи, будто Матильда Жайворонок может не только вернуть человека к жизни, но и высказать в лицо собственные мысли о нём, причём не смотрит ни на звание, ни на должность. Поговаривают, что она самого Начальника Генерального Штаба однажды гоняла по забитым ранеными коридорам, а парочку проворовавшихся каптенармусов лично расстреляла из наградной огнеплюйки. Серьёзная женщина! И что Матвей в ней нашёл? Нет же, наплевал на все предупреждения и засыпает комплиментами…

Самое странное — профессор Баргузин действия Барабаша полностью одобряет и поддерживает. Более того, он вчера вечером заставил Вольдемара, как единственного ходячего, принести цветы из госпитального парка. Тот и принёс, маскируя в букетах бутылки с ракией. Они все, наверное, посходили сума.

— А вы как себя чувствуете? — Матильда осторожно положила ладонь на лоб Матвея, проверяя температуру. Ртутные тепломеры определяли её точнее, но почему-то всегда хотелось дотронуться до…

Отдёрнула руку, боясь признаться самой себе, что простое прикосновение отдаётся щемящей болью в сердце. Нельзя признаваться… нельзя. Злая судьба ревнива и вот уже который год наносит удары, забирая любимых людей одного за другим. С потерей мужа, погибшего на границе с каганатом, смирилась… или просто за прошедшие с того момента пятнадцать лет притерпелась. А в прошлом году война унесла сразу и сына, и внучку. Нет, больше такого не случится, потому что терять уже нечего.

— Это вам, товарищ младший воевода! — чуть слышный шорох, и из-под кровати будто сам собой вылетел букет роз, неведомым чудом сохранивший на лепестках капельки утренней росы.

От обращения к Матильде по званию Барабаша отговаривали все, и он согласился… чтобы в решительную минуту позабыть обо всём.

— Спасибо, — Матильда вдохнула давным-давно позабытый запах. — Спасибо, Матвей.

И она уже не замечала ничего. Не видела, как профессор подхватил костыли, сунул кулак под нос Михасю Кочику, заставляя того укрыться одеялом с головой, и, поддерживаемый Медведиком, вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Сложно смотреть на мир, когда в глазах стоят слёзы, а в ушах звучит музыка, слышная только двоим.

— На прогулку, товарищи? — человек в форменной накидке без знаков различия махнул рукой, и ещё один, точно такой же боец с добрым лицом прирождённого головореза, подкатил кресло на колёсиках. — Карета подана, товарищ профессор!

За прошедший месяц Еремей привык к ненавязчивой опеке, состоявшей из постоянного вооружённого караула у дверей палаты, сопровождения на расстоянии даже на прогулках в госпитальном парке, и не протестовал против этого. Нужно, — значит, нужно… У людей работа такая, не хуже прочих, и жаловаться бесполезно, да и некому. Уже некому — невидимый собеседник на вопрос об охране выразился грубо и просил не обращать на них внимания, даже если те захотят лично проводить охраняемый объект до толчка.

Вольдемар помог профессору усесться в каталку, оглянулся по сторонам и прошептал прямо в ухо:

— Слушай, Ерёма, я тут одно местечко знаю… Посоветовали… Как думаешь, твои мордовороты нас не сдадут?

— Кому?

— Матильде, кому же ещё.

— Смотря что мы будем делать.

— Я же говорю — местечко. Оргий с энейскими гетерами не обещаю, но скучно не будет, зуб даю!

— На сладкое потянуло? Клубнички со сливками захотелось?

Медведик сделал вид, что обиделся:

— Всё благопристойно будет. Ну… почти. Я же женатый человек! И ты немножко развлечёшься.

Да, в столице сейчас с развлечениями туго, только выпивка и осталась. Указом Верховного все театры закрыты, хипподромы отданы в распоряжение армии, а уличных акробатов вообще отправили на фронт, предварительно почистив от пиктийских шпионов. Впрочем, и те и другие в результате оказались в составе того самого десанта.

— В таком виде пойдём? То есть поедем? — Еремей оглядел Медведика и задержал взгляд на исподних штанах, выглядывающих из-под длинного стёганого халата. — Красавчики!

— Нам что, жениться, что ли? Тем более раненых героев должны обслуживать со скидкой.

Финансовый вопрос заботил профессора меньше всего — за пребывание в пиктийском тылу денежное содержание насчитали в тройном размере, добавили премию за каждого уничтоженного дракона, приплюсовали наградные за командование десантом… Вексель Роденийского Народного банка внушал почтение итоговой суммой, а кошелёк с наличностью с трудом помещался в карман. Интересно, зачем наличные в госпитале?

— Одежду приличную найдёшь?

Вольдемар, довольный тем, что уговорил профессора на самоволку, махнул рукой старшему из охранников:

— Товарищ Густав, ваши бойцы не желают приятно провести время за наш счёт?

Стихи Матвея Барабаша, перевод с роденийского.

Роденийское исчисление времени соответствует принятому в нашем мире, поэтому термины приведены в привычном нам виде.

ДШК — Дырокол Шлюкса-Кульбарта. Станковая огнеплюйка большого калибра.

Турист — от пиктийскогоtour (башня). В имперской армии — фортификатор.

В роденийских легендах высказывается предположение о происхождении пиктийцев от винторогих парнокопытных падальщиков. Профессор Баргузин, как человек высокообразованный, твёрдо уверен, что так оно и есть на самом деле.