К Марсу не подходит слово «пейзаж». Здесь скорее годится слово «панорама».

Итак, панорама была пронизана скромным драматизмом. Вулканы в этой части Фарсиды невелики и беспорядочно разбросаны. Место для поселения на Фарсидском щите выбрали за доступ к подземным источникам воды и относительно малые перепады высот. На восток тянулась короткая, хорошо утоптанная тропинка. По ней плечом к плечу шли мужчина и женщина, высоко подбрасывая колени из-за уменьшенной силы тяжести. На них были многослойные, толстые комбинезоны и дыхательные маски, коль скоро они находились вне атмосферной границы поселка.

Эта прогулка, сама по себе вполне примечательная, явилась следствием непростых событий и мероприятий, которые, в свою очередь, были вдохновлены открытиями марсохода «Кьюриосити», сделанными в 2012 от Р.Х. — когда ни одного из этих новых марсиан не было еще и в проекте.

Роой и Айми совершали свой ежедневный моцион. Здесь, в аскетическом лоне бесплодной планеты, они обнаружили то, чего никак не могли отыскать доселе. Отсутствие воздуха, стопроцентную видимость, ясность взора и ума, марсианскую оранжево-серую стерильность. Темнокожая, острая на язычок Айми любила называть Марс физическим проявлением системы жизнеобеспечения подсознательного.

Их окружал великий простор мира без морей. Та вода, что здесь имелась, текла невидимо, под землей. Как всегда, новые марсиане продолжали свой путь, пока из-за горизонта, будто проблеск разума, не показалась макушка горы Олимп.

Сейчас они находились между двумя потухшими вулканами — Павлином на севере и Арсией к югу, причем до морщинистого подножия Павлина было рукой подать. В одной из здешних трещин обнаружилась крошечная колония сине-зеленых водорослей, что скрасило прогулку. Молодые люди решили, что это свидетельство древнего подземного русла.

Продвижение было небыстрым: левую голень Рооя покрывал гипс, чтобы не тревожить место перелома.

Маленький шарик Фобоса, взошедший на западе, сейчас стоял над Щитом, но его не было видно из-за ветра, поднявшего мельчайший песок. Далекая звезда Солнце, висевшая низко над горизонтом, заливала окрестности тусклым золотом.

— Меня беспокоит наше радостное настроение, — пожаловалась Айми. — А вдруг нас тянет сюда какая-то странная сила? Или мы вообще не здесь, а сидим где-то и галлюцинируем? Сам знаешь, какая тут тоскливая реальность.

— Да не только тут, — фыркнув, отозвался Роой.

На Земле один из скримеров провел опрос насчет шести марсианских башен, и вот что получилось:

— Может, есть что-то в выдумках по ходу дела, — заметила Айми. — Откуда им вообще известно, как тут живется?

— Хорошо еще, мы до сих пор в новостях, пусть и высосанных из пальца.

— Лучше уж во вставных номерах.

— А я вот каждое утро глаза открываю и восторгаюсь, — сообщил Роой.

— А потом ложишься каждый вечер и храпишь.

— Знаешь, в двадцатом веке был такой писатель, он как-то сказал: «Смейся — и весь мир будет смеяться вместе с тобой; храпи — и будешь храпеть в одиночестве».

— Энтони Берджесс [1]. Ты уже рассказывал.

Повисло молчание. Было что-то в окружающей панораме, что требовало тишины. Кому-то это казалось подозрительным, кто-то этим восторгался — пусть и сам не понимал, чем именно.

Первым не выдержал Роой.

— Знаешь, чего мне больше всего не хватает? — спросил он. — Раджастана.

— Раджастан! — воскликнула Айми. Она сама родилась там, в семье индусов привилегированной касты. — А вот мне Фарсида его чем-то напоминает. Местами.

Она имела в виду лишь песчаные пустоши Раджастана, где на глаза попадется разве что заплутавший козел. И речи не могло быть о плодородных долинах, где олени устраивают гон в сени акаций.

Впереди высился могучий силуэт Западной башни. Впрочем, она не стояла одиноким перстом. Все шесть башен были возведены в пределах прямой видимости: не так уж скученно, чтобы создать иллюзию некой «общности», но, во всяком случае, достаточно близко друг к дружке, чтобы их можно было принять за своего рода «декларацию о намерениях» — вот, дескать, человечество наконец-то сюда пожаловало и теперь пытается стать нечто бо́льшим, нежели глас вопиющего в пустыне.

Кстати, о голосах. СУ — Соединенные Университеты — создали каждое поселение не на политической, а на лингвистической основе.

В подземелья Западной башни вели трубы, подававшие воду, которую с год тому назад разведала поисковая партия под кодовым названием операция «Горизонт». Пары метана, истекавшие сквозь трещины планетарной коры, теперь улавливались и шли на кухонные и обогревательные нужды. Что сами башни, что марсианский проект в целом со всем своим хозяйством финансировались из средств СУ. Быт колонистов, таким образом, в полной мере зависел от щедрости землян.

Щедрость. Еще одна переменная в нескончаемой борьбе за власть на старушке Терра: краник, который запросто перекрыть.

Поглядывая на серую башню, Роой проворчал:

— И снова здравствуй, жизнь подземная… — Он был механиком и подавляющую часть времени проводил ниже поверхности грунта.

Оказавшись внутри зоны воздушной локализации, Роой с Айми смогли наконец снять маски и дышать без них, пусть и неглубоко. Через год-два — ну может, три — скромная подкупольная атмосфера достигнет нормальных показателей. Все шесть башен стояли внутри этой зоны, накрытые колоссальной чашей, чьи сегменты соединялись фрикционной сваркой. Местный воздух состоял по большей части из азота, куда подмешали 21,15 % кислорода. Периферийные уплотнения почти полностью удерживали атмосферу внутри, но все равно лишь немногие колонисты отваживались подолгу находиться вне башен без дыхательных масок.

Вбивая код, Айми заметила:

— И опять нам нужно новое слово. «Подземный» на Марсе не годится.

Шлюз открыл смотритель по имени Фипп; нахмурившись, он знаками приказал молодым людям поторапливаться. Должность начальника досмотрового тамбура при воздушном шлюзе считалась очень ответственной. Прежде чем впустить кого-либо внутрь, автоматические экспресс-анализаторы проверяли кровь, пульс и зрение, что чем-то напоминало блок-пост в зоне боев.

На все про все уходило пятьдесят пять секунд, если, конечно, автоматика не решала, что требуется вмешательство человека и, может статься, даже лечение. Впрочем, широкие массы колонистов презирали эту разумную предосторожность. Презирали, хотя Марс накладывал свои собственные ограничения на ход времени. Взявшись за руки, Айми и Роой ждали открытия шлюза.

— «Sub specie aeternitatis» [2]— это мы, — сказала Ноэль, занимавшая выборную должность коменданта Западной башни. — Хорошо еще, что этой «aeternitatis» кругом сколько угодно. Наша функция: заполнять — что? — пустоту. И обсуждать те абстрактно-жизненно-важные вопросы, которыми человечество задается… м-м… в общем, с того дня, когда с четвертичного дерева свалился первый крошка гуманоид. Итак, кто желает начать?

Женщина, которую земной компьютер наделил именем Шия, спросила:

— Так мы кто, Ноэль: элита или отребье?

Комендант надломила изящную бровь.

— Я предпочитаю называть нас элитой.

— Вот мы расположились на Фарсидском щите, набившись в шесть башен. Ах, как мы гордились, что попали в круг избранных… Но в самом ли деле это такая уж честь? Может, нас попросту вывезли сюда, чтобы мы не лезли в гнусности, которые затевают на Земле?

— Вопрос риторический, и задаваться им смысла не имеет, — последовал ответ. Ноэль говорила намеренно легким, небрежным тоном, зная, через что Шии придется пройти во время беременности.

Перспективы мудрого и спокойного земного будущего рассы́пались как карточный домик под ударами судьбы и исторических случайностей. Лишь изредка встречается страна, живущая в мире с собой и с соседями. Преследование счастья — занятие само по себе не такое уж и благородное — в общем и целом уступило место жажде разгула и смертоубийства. На свет явились оголтелые и мстительные нации, кишащие безграмотными рабами из ветхозаветных писаний.

Чем сварливее нация, тем примитивнее ее проповеди.

Порой наталкиваешься на страну, где царит вроде бы тишь да гладь, — в своем большинстве это полицейские государства, где несогласие безжалостно подавляется, и лишь у самой верхушки есть некое подобие свободы передвижения.

На планете Марс все иначе.

С другой стороны, Марс не перенаселен.

Людскую колонию на Марсе не обошли стороной людские напасти. Но здесь в кои-то веки победило благоразумие — может, оттого, что у местных башен невелика численность жителей, которых к тому же тщательно просеяли.

По ночам, лежа в постели, Ноэль всегда вспоминает великого Мангаляна.

Те избранные, что поселились на Щите, должны либо преуспеть, либо сгинуть. Они подписали договор и уже никогда не вернутся на планету, с которой — то ли во имя прогресса, то ли в поисках приключений — они самих себя отправили в ссылку.

Здесь, на Марсе, есть множество мелких ограничений. Скажем, все подлежит повторной утилизации, даже человеческие экскременты. Или, например, домашним любимцам в башнях не место. Психотропные субстанции недоступны, и даже если их как-то раздобудешь, то употребление категорически запрещено.

Вполне возможно, что марсианский проект своей стабильностью обязан нехватке кислорода и увеличенному расстоянию до непредсказуемого Солнца. Психология здешних ссыльных, как мы с вами увидим, вышла из-под гнета веры в диктат непостижимого Бога.

Оказаться на Марсе…

Этот едва ли не эволюционный скачок обязан своим существованием небольшой группе просвещенных мужчин и женщин. Последовав совету выдающегося Герберта ибн Сауд Мангаляна, учебно-научные институты развитого мира объединились в конце прошлого столетия в рамках хартии, которая, по сути, возвестила о создании могучей корпорации мудрецов, а именно Соединенных Университетов. Первым делом СУ отправили к нашему планетарному соседу парочку гидрологов.

Распутная юность Мангаляна [3]прошла в Сан-Сальвадоре, островном государстве поблизости от Кубы, где он помог нескольким женщинам обзавестись детьми. Его вдохновлял божественный наказ «раститеся и множитеся». Лишь после официальной женитьбы на Бет Гал — оба с радостью предались этой устаревшей церемонии — он сам себя перевоспитал под влиянием ее очаровательного, но несговорчивого характера. На некоторое время они с Бет прервали всяческие контакты с окружающими. Занимались чтением и самообразованием, вели увлекательную жизнь затворников.

Сообща написали книгу, имевшую масштабнейшие последствия. Называлась она «Неустановившийся режим, или Начнем все заново» [4]. Согласно обычаям той эпохи, в произведение были встроены видеофильм и несколько скримерных снимков. Авторы утверждали, что живущее на Земле человечество обречено на гибель. Единственный выход — отправить лучших из лучших туда, где они смогут приложить все усилия ради создания цивилизации в истинном смысле этого слова. Скажем, на Марс и так далее. Мысль, рассчитанная в первую очередь на сенсационный эффект, но оттого не менее убедительная.

Заявление взбудоражило немало западных умов и привело в ярость еще большее число обитателей Ближнего Востока, как оно, собственно, и бывает, стоит только сказать правду в глаза. Широкая общественность обратила свой взор на Мангаляна.

Это был приятный молодой человек, рослый, подтянутый, с гривой иссиня-черных волос — и несомненным даром трепать языком.

Впрочем, по-настоящему люди взялись читать его книжку, а сам он прославился лишь после знаменитой сентенции: «Ни легких, ни пенисов не сосчитаешь. Да у нас скорее кислород кончится, чем семенная жидкость!» В ходе одного из интервью Мангалян пояснил: «Сперма всегда в моде».

«Симпатяга» — именно так многие выражали на своих разнообразнейших наречиях восхищение Мангаляном и черную к нему зависть. Взяв его книгу за источник вдохновения и руководство к действию, горстка интеллектуалов предприняла попытку объединить вузы, сочтя это первым шагом на пути к новой, удаленной цивилизации. Не приходилось сомневаться, что Мангалян был первейшим и важнейшим пропагандистом слияния в СУ.

Хотя многим эта идея пришлась по вкусу, отыскалось ничуть не меньше тех — в основном из числа старожилов трущоб, трейлерных поселков и районов для малоимущих, — кто пришел в бешенство от заложенной в эту концепцию идеи элитаризма.

Пришлось юному Мангаляну, не обремененному университетским дипломом, стать главой — правда, номинальной — вновь сформированных СУ. Он отлично понимал, что каким бы ярким светилом ни взошло всеобщее внимание, интерес толпы быстро закатывается за горизонт. Приехав по приглашению в Англию, он созвал представителей трех ведущих вузов и обрушил на них ворох проблем, связанных с объединением.

— Всякий знает, что ваша нация без ума от футбола, но QPR и QED [5]вовсе не обречены на антагонизм. Мяч в сетке — вещь замечательная, однако набрасывать сеть на новые факты ничем не хуже.

Он излагал поверхностно и тем не менее заработал себе выигрышное очко. Три первых вуза подняли порфирно-голубой флаг СУ.

Впрочем, кто-то из политиков-лефтистов не преминул заметить: «Слова подыскивает Оксфорд, зато деньги дает Китай…» И то правда, пусть об этом не любят говорить, что нынче проекты НАСА держатся на плаву благодаря пекинской валюте; маловероятно, чтобы в случае СУ хоть что-то изменилось.

Понукаемые юным импресарио по имени Мангалян, многие вузы согласились присоединиться к первой тройке, создав нечто вроде государства-общины новых эрудитов-олимпийцев. Мангалян заговорил о колонизации Марса. «МАРС, — заявил он, — означает Место Абсолютно Разумного Совершенства». Кто-то рассмеялся, кто-то показал язык, но колесики наконец закрутились.

Еще до того как университеты поставили свои подписи на бумажках объединяющего договора, на Марс был выслан дуэт исследователей-разведчиков. Поверхность планеты уже давно сняли на пленку, но вот ступить на нее пока что никому не довелось.

Разведгруппа операция «Горизонт» состояла из двух мужчин и робокара. При всей своей скромности эта экспедиция была тем фундаментом, на котором строилось будущее марсианского предприятия в целом. Если удастся обнаружить воду, да еще в достаточном количестве, то проекту дадут отмашку; в противном случае великая инициатива СУ пойдет ко дну с той же неизбежностью, что и «Титаник». Все зависело от двух знатоков-гидрологов и новомодного робокара-марсохода.

С этим механическим вьючным мулом можно было общаться голосом через скример на дальности до одного километра. Он нес на себе снаряжение. Кроме того, робокар укрывал людей от холода на период сна, а также позволял заправить баллоны кислородом.

Пока мудрецы-электронщики и юноши с инженерными дипломами и горящими глазами колдовали над марсоходом, вовсю шел отбор гидрологов. Удача улыбнулась пятидесятишестилетнему Роберту Прествику и шестидесятиоднолетнему Генри Симпсону, который прославился проектом лунного купола. Прествик обладал мясистой фигурой и выбритым до синевы подбородком. Симпсон отличался не столь мощным телосложением и был на голову ниже своего товарища. А про марсоход я уже намекал, что он был с иголочки.

Гидрологи были знакомы вот уже лет тридцать, порой сообща трудясь над разными проектами. Впервые они встретились в Чили, на Паранальской обсерватории, которая некоторое время страдала от наводнений. Сейчас они шутили: дескать, смотри-ка, теперь гидрологов решили бросить на безводную планету…

Поначалу все именно так и выглядело. Первым делом разведчики выполнили гидрологическую съемку самой выдающейся черты марсианского ландшафта, а именно так называемых долин Маринера — колоссальной раны глубиной в одну и протяженностью чуть ли не две тысячи миль. Завывающие ветра, мчавшиеся по колоссальной расщелине с востока на запад, несли с собой песчаные бури. Эта неприветливая местность заставила людей обратить взор к северу, на куда более перспективную область. Робокар доставил группу к Фарсидскому щиту, что лежал к югу от древнего исполина, потухшего вулкана Олимп, чей тезка некогда считался обителью богов. Если разведка увенчается успехом, путь на Марс будет заказан любому, кто верит в Бога.

— Дома такое увидишь разве что в декабре, где-нибудь полпятого вечера. Стало быть, у нас тут полночь, — неодобрительно буркнул Генри Симпсон на сгустившиеся сумерки.

— Не ворчи, — отозвался Прествик. — Бог по крайней мере дал нам эту планету, чтоб мы ее употребили на пользу… Стой! Кажется, унюхали воду!

Он ткнул рукой в дисплей, и его настроение полностью переменилось. Робокар шел медленно; на его мониторе змеилась зеленая мерцающая жилка. Группа остановилась для углубленной проверки.

— Девять и четыре десятых фута под землей.

Прествик на миг задумался, на что была бы похожа жизнь, если здесь поселиться. Ему уже приходилось бывать в крайне неуютных местах на родной планете. А тут как раз ничего и нет, кроме унылой пустыни, хоть с водой, хоть без…

Приблизился Симпсон, уставился на монитор поверх плеча своего коллеги.

— Ага, неплохо! Чем ближе к поверхности, тем лучше, но она не должна быть льдом.

При очередном проходе зеленые галочки слились в сплошную полоску. Полоска начала бледнеть, а потом и вовсе пропала. Симпсон почесал в затылке.

— Вышли за границу простирания, — произнес он на удивление спокойным тоном.

Затормозив, Прествик деловито предложил:

— Ну что, двинемся назад?

К обоим гидрологам вернулась привычная невозмутимость.

— Не спеши… Тут что-то…

Симпсон наморщил лоб. Ему показалось, что доносится еле слышный гул и какое-то капанье, словно из подтекающего крана. Шумы исчезли, затем вернулись, причем на сей раз капало громче.

— Определенно здесь что-то есть. Вероятно, вода. — Симпсон поежился: звуки к себе не очень-то располагали. — Не лошадь же мочится по соседству, в самом деле, — кисло добавил он.

Сейчас и у Прествика лоб собрался в складки. Переглянувшись с напарником, он скривился. Оба отлично понимали, что заброшены на недружелюбную планету, а это открытие автоматически продлевает срок их командировки. Обидно: еще бы с недельку бесплодных поисков, и они уже мчались бы домой. Как раз к Рождеству. Увы, теперь грозит переработка, пусть и очень хорошо оплачиваемая.

— Подай-ка вперед, — обратился Симпсон к марсоходу. — Только потихоньку, понял?

Хрустя щебнем, они поползли дальше, не сводя взгляд с монитора. На экран опять вдруг выскочила зеленая полоска, раздалась в ширине. От нее ответвилась тонкая жилка, уходившая за край изображения. Изменился и звук: сейчас к нему подмешивалось гудение, будто кто-то немузыкально мычал себе под нос.

Полоска расширилась еще больше, напоминая вену.

— Сколько до зеркала? — спросил Симпсон.

— До-верхней-границы-эхосигнала-девятнадцать-запятая-девять-футов, — бесстрастно откликнулся робот.

Гидролог вздохнул.

— А до дна?

— До-нижней-границы-эхосигнала-двадцать-восемь… поправка… двадцать-девять-футов.

Напарники переглянулись.

— Целое озерцо? Неплохо.

— Только не забудь пометить, а закартографировать подробнее еще успеем.

Они выбрались наружу и стояли с подветренной стороны вездехода, пока тот устанавливал цветной маркер с внутренней кодировкой, которую мог считывать любой другой робот, если, конечно, он тут хоть когда-нибудь появится.

Безрадостная мысль. И вообще вся эта экспедиция сплошная тоска. Должно быть, здесь так и останется пустыня на веки вечные. Симпсона передернуло.

Гидрологи приступили к трассировке. Когда карта была готова, на разведчиков смотрело пятно в форме паука, от озерца-живота которого тянулись многочисленные лапки. Разведчики не испытали ни радости, ни огорчения. Они просто решили устроить привал.

— Мы с тобой уже не первой молодости — даже ты, — вздохнул Прествик.

— Шутить изволите.

Втиснуться в узкие карманы лежаков было нелегко, тем более что спать приходилось, в чем были одеты: в утепленных комбинезонах, с дыхательными масками и сапогами. Симпсон вылез наружу и, привстав на цыпочки, заглянул поверх крыши вездехода. Марс походил на старинную черно-белую иллюстрацию, одну из тех, что печатали в давно отмерших бумажных газетах начала двадцатого века. Там и сям торчали немногочисленные загадочно-угрожающие силуэты непонятно чего — эмблемы некоего космического беспорядка. В нескольких шагах от Симпсона стояла его жена Кати.

Он было окликнул ее, однако звук замер, не долетев. Чем ближе Симпсон придвигался, тем бо́льшим свинцом наливались ноги. Над макушкой мельтешило что-то белое, но голова отказывалась смотреть вверх.

— Бог ты мой, до чего здесь гладко… — Ему хотелось сказать «гадко», но не получилось. — Фсе ижжа главитации, — пояснил он сам себе. — Убы одлябли.

Где-то впереди торчала гора Олимп. Как титька. Как у жены.

— Кати! — крикнул он. В нарушение законов перспективы она отдалялась с каждым его шагом. Голова будто перевернутая сосулька. Без лица. На плечах плащ с длинным шлейфом. Симпсон пустился бегом. — Постой! Постой!

А она и не думала двигаться. Просто стояла и таяла.

На месте Кати высился ледяной палец-«монах». Скалистый шпиль, закутанный в многослойную мантию из инея. Вещь негодная для любви, разве что для ненависти.

— О-о, не надо так… — взмолился Симпсон.

Мир был пуст. В зените висела крошечная далекая искорка.

— Ужас по имени Деймос… — Симпсон перешел на шепот. Он подписался на все это предприятие, лишь бы убежать от собственного одиночества, что нахлынуло после смерти жены. А в результате? Да здесь вся планета гудит эхом одиночества…

Его жена уже никогда не ступит на Марс. Об этом месте и сам Господь не слыхивал. Вот почему оно оставалось незанятым и нежеланным. «Продам в хорошие руки». Симпсон рухнул на колени.

Словами не выразить, насколько перевернулось все его существование со смертью Кати.

Он лежал, застигнутый своего рода параличом. Глупо утверждать, что он не горевал по ней. И точно так же будет глупо умолчать, до чего… интереснее… стало жить.

А что, если это и впрямь была Кати? Что, если это онсейчас умирает? На снежном смертном одре…

Над ним склонялся Прествик. Донеслось озабоченное:

— Дружище, что с тобой?

Симпсон пришел в себя — будто всплыл из пучин океана.

— Приснится же такое… Что за жуткое местечко — Марс! С какой стати кому-то вообще захочется тут жить? Как на кладбище, честное слово!

Прествик объяснил, что его коллега издавал во сне странные звуки, и посоветовал принимать на одну снотворную пилюлю больше, после чего вообще сменил тему.

— Помнишь, в свое время астрономы считали, будто за орбитой Плутона есть еще одна крупная планета? Потом они заявили: мол, нет там ничего, хотя позже обнаружилась Эрида. Вот к ней теперь и устремятся. Она лежит за поясом Койпера.

Симпсон ничего не понял; в голове по-прежнему бултыхалась жижа сновидения.

— Господи, с каким удовольствием я бы сейчас выпил… Этим сволочам что, жалко было дать нам в дорогу бутылочку рома?

— А-а, так ведь ром стоит денег. И нас сюда заслали не пьянствовать.

— Я бы этих трезвенников…

Наступила мрачная тишина, пока Прествик не нажал наконец кнопку на панели:

— Робот, пару чашек кофе.

— Одну-минуту.

Когда Прествик заговорил вновь, его голос звучал не столь уверенно:

— За эту работу нам платят хорошо, спору нет. Я, к примеру, до сих пор рассчитываюсь с колледжами за обучение сыновей. С другой стороны, у нынешнего задания есть очень неприятные особенности. Если этот СУ-проект выгорит, религию поставят вне закона по всей планете. Понаедут сплошные атеисты.

— Да плевать. Пусть хоть черту сбагрят этот Марс.

Престон присел на лежаке, обхватив руками колени.

— Не скажи. Я серьезно. Понимаешь, с годами начинаешь смотреть на вещи глубже. Потребности, сожаления, желания… То, как работает импрессионный участок мозга… Я по молодости только и был озабочен, как бы с кем-то переспать. Помнишь ту работу в Чили? Я тогда подцепил… а может, это она меня подцепила?.. В общем, была такая Кармен. Я-то думал, развлечемся ночку да разбежимся, а оно возьми и затянись… Странная это вещь. То были сами по себе, а то вдруг вместе, да еще как… Она так мило умела смеяться… — Престон задумчиво умолк. «А ведь еще никто и никогда не смеялся на Марсе». — Кармен! Помнится, до ее дома добирались на древнем автобусе. Она держала меня за руку, ладонь шершавая. А у меня гладкая-прегладкая — встреча двух миров, — даже неудобно стало. Все заморское брало за душу. Хлебом не корми, дай только отыметь кого-то из местных… Она жила в маленьком поселке под Сантьяго. В город подалась на время; услышала, мол, туристы-иностранцы при деньгах, вот и решила слегка подзаработать, ерзая на спине. Так оно и вышло. Но знаешь, ее дом… Господи, я и не думал, что на свете бывает такая нищета. Она жила в лачуге, а сбоку типа навеса… как бы сарай, что ли, с крышей из жестяной гофры, где держали осла с тележкой…

— Ты мне все уши прожужжал своими ненаписаными мемуарами! — насмешливо отозвался Симпсон. — Хорошо еще, не про хронический запор и боль в гонадах, как прошлый раз. Извращенец.

— …Передать не могу, как было здорово находиться рядом с ней. Вот он, подлинный мир — до того всамделишный, что у меня после нее даже краник подтекать начал. Спали на голом матрасе. У нее был какой-то мужик, но он свалил, едва родился ребенок. На время отлучек за дитем присматривала бабка. Она же и осла кормила. Уж эта старушка знала, каким сволочным бывает племя в штанах… А Кармен все нипочем. Характер от природы — во! — не прошибешь. Тяжеленькие такие, аккуратные титьки, немножко с растяжками. Заранее ждала от мужиков, что они будут бросать своих баб, пускай те как знают сводят концы с концами да детей растят. Вкалывала как про́клятая, развозила что-то на осле этом с тележкой… Ладно, извини. Увлекся. Просто знаешь… ну… уж очень богатый жизненный опыт.

— Интересно, какая доля женщин живет примерно как Кармен? — отозвался Симпсон. — Сдается мне, отыщется немало местечек похуже, чем Сантьяго.

— Видел бы ты ее взгляд по утрам… Чистая львица, ей-богу… Тьфу ты, вот я завелся, спасу нет! Седьмой десяток не за горами, вроде уже не мальчик. Но есть женщины, которых хоть убей не забудешь.

— Вольному воля, — позевывая, сказал Симпсон. — Что до меня, то я в Сантьяго предпочитал снимать гостиничных девок классом повыше. То что надо для койки и полнейший ноль для души. Тепленькая внутри, холодная снаружи.

Появился кофе в двух запечатанных пластиковых чашечках.

— Я к тому клоню, — продолжал Прествик, отхлебывая безвкусную жидкость, — что Кармен ничего не знала. Ни крошечки из той груды умствований, которая нам так знакома. Всяческие городские премудрости. И при этом разбиралась в вещах, нам недоступных. Когда дадут электричество на один час, в каком месте можно зачерпнуть чистой воды из реки, как сегодня чувствует себя старый ослик, как починить колесную ось, как пользоваться уличным сортиром, никому не мешая, как поддерживать огонь в очаге, чтобы не спалить всю хибару, как печь лепешки… всего не перечислишь. Наука выживания. Или как поддерживать отношения с местным священником. Я его, кстати, встретил. О них любят посплетничать, но это был воистину святой. Не задумываясь, помог бы Кармен, если б, скажем, у ее осла появилась копытная гниль… А всякий раз, когда они с матерью начинали жаловаться на жизнь, он отвечал: «Ничего страшного. Христа — и того распяли…» Мне довелось с ним пересечься. Его звали Феста, или что-то в этом духе. И знаешь, я до сих пор не забыл тот разговор. Так вот он заявил, что мужики идиоты. Потому как не ценят женщин, а ведь те дарят жизнь. Сказал, что есть женщины с особыми качествами. И для примера назвал Кармен. Дескать, появляется чувство уюта — так и сказал: именно уюта, — стоит только о ней подумать. Он не имел в виду сексапильность, потому что им, священникам, не положено испытывать половое влечение. Но даже вдали от нее ощущался уют… Гм, уют… Мы сидели, пили местное вино. И вот он говорит, священник этот, мол, просыпаюсь порой по ночам, весь горю, уж так ее хочется… А я-то с ней спал. Отлично понимал, о чем бормочет этот бедолага… — Прествик на секунду умолк. — А с другой стороны, у массы баб… — Он не договорил, и слова растаяли в безбожной ночи. — Нутром чую, промашку мы дали. У нас, на Западе. По-другому бы надо…

Он вновь помолчал.

— Меня послушать, так можно решить, я в том поселке годами жил. А провел-то всего два дня. Крысы меня доставали. Мы такие изнеженные… Но Кармен — да почитай, все местные — уж не знаю как, но у меня мозги по-другому заработали.

Симпсон просто ответил:

— Завидую. Честно.

— Эх, Кармен…

Между ними упало молчание, только слышалось, как губы отхлебывают жидкость.

— Я понимаю, о чем ты, — наконец сказал Симпсон. — Серьезно. Прямо-таки декорация к фильму «Простая жизнь». А если твои дети заболеют? Или ты сам? Кстати, этот ее бывший мужик, скот двуногий. Что там с ее триппером? К врачу ходила?

— Да не мог я там оставаться. Ты бы тоже не смог. Меня-то подлечили, когда я вернулся.

Симпсона уже не тянуло на продолжение беседы.

— Слушай, давай отключим запись, а? — предложил он, но Прествик будто не услышал.

— Я не мог… мы не могли жить в Чили. Если честно, жуткая страна, жуткая политика. За все спасибо Хартии вольностей. Но ты задумайся, в каком мире мы вообще живем? Сами себе мозги промываем и за это же себя корим. Да и то, насколько известно, наши мозги лепились по ходу дела: сначала какие-то морские чудища, чтоб им пусто было, потом вышло нечто вроде обезьяны. И тут как ни тужься…

Симпсон застонал:

— Боб, хватит, я тебя прошу. Уже тошнит от вечных напоминаний: дескать, мы все спустились с деревьев. Во-первых, мы давно не обезьяны. Тут, знаешь, большая разница. И во-вторых, ты хоть раз видел обезьяну-гидролога? Президент банка — еще куда ни шло, но чтоб она была гидрологом?

— Да нет же, дружище, я не об этом. Просто хотел сказать, что спасибо Дарвину со товарищи, нас освободили от Ветхого Завета. Я в восторге. Некогда мы были простой деревенщиной, считали Землю центром мироздания. Эволюционные перспективы куда волнительнее, чем любая из всех прочих теорий. Но… такое впечатление, что нам до сих пор требуется вера. Вера, понимаешь? Любая. Сдается мне, наши с тобой мозги — пардон, мозги современного человека — под завязочку забиты ошибочной верой. Конторской макулатурой. Верой в информацию. Обо всем и ни о чем. Может статься, родилась эта вера в день бомбардировки Хиросимы, чему сто лет в обед. Так вот с тех самых пор мы алкаем знаний: про квантовую теорию, массу, энергию, пространство и время, ДНК, нейроны-протоны, космологию-геологию, кредитную карточку и элементарный скример. Про все биты информации, рассыпанные по нашим столам. Вот в чем наша вера. Бог-отец, Бог-сын и прочие отправлены в ссылку взамен чего? А вот чего: Ее Величества Экономики, безбожной и неблагодарной Экономики. И как всякий верующий — где угодно, в любую эпоху, — мы сами не догадываемся, во что это обошлось человеческому духу… Кармен — католичка. Она расплатилась триппером. А мы, носители ментальной гонореи, депортируемся на Марс…

«Тебя уже несет», — хотел сказать Симпсон, но не решился.

Генри не привык к подобным разговорам. Конечно, после смерти жены он уже не так часто играл в гольф, отдав предпочтение артистическому клубу, где обсуждались самые разные вещи, но даже сейчас ему не хотелось спорить с Прествиком. Вместо этого — сам понимая слабость аргумента — он заметил:

— В этом есть и немало преимуществ. У меня, например, диагностировали болезнь Альцгеймера — и вылечили. Да Бог с ним, с прошлым; смотри какие у нас нынешние выгоды.

— А-а, тебе не нравятся напоминания о прошлом? Как и о прародителях-обезьянах?

Симпсону уже становилось не по себе. Он ответил, начиная заводиться:

— Я читаю современные романы. Не думаю, что возьму в руки роман десятого века — если они вообще существуют.

Прествик достал старомодную книгу в бумажной обложке и поднял яркость своего фонарика.

— Генри, ничего, если я тебе кое-что прочитаю вслух? Это про одну женщину времен двенадцатого столетия, хотя биография написана позднее, после ее смерти. Вот взял с собой, и это при том, что пару раз ее уже читал. А все потому, что здесь описана разительно иная жизнь. Все по-другому и в то же время похоже… Ее звали Кристина Маркиэйтская.

— Не удивляйся, если я засну, — предупредил Симпсон.

— Ничего, если что, взбодрю пинками. Так вот эта юная особа, нареченная при рождении, между прочим, Феодорой, прожила свою жизнь девственницей. Не как нынче, не как моя Кармен. Не важно. В общем, ей так хотелось. И вот она стала невестой Христовой. Пусть даже сам Он не обращал на нее никакого внимания… Девушка она была умная, самостоятельная, но родителям — точь-в-точь как сейчас — втемяшилось в голову замужество. Обручили нашу глубоко религиозную скромницу с неким Беортредом, причем хитростью. Она и поклялась, что ни за что не даст себя испоганить. Сравни с нашими временами… Отец притаскивает ее к настоятелю, и тот спрашивает: «Как смеешь ты позорить родителей?»

Симпсон глядел в марсианскую тьму, где горели звезды, и молчал.

— Она возразила очень достойно: «Все чтят вас за знатока Святого Писания, вот и ответьте мне, будет ли злом брак, куда меня загоняют силой, если я сама против и к тому же нарушу при этом клятву, которую принесла Господу нашему Христу еще в детстве?»

Прикрывая зевок, Симпсон сказал:

— Язык у нее подвешен, спорить не буду, но жили-то они из ошибочных предпосылок. Для двенадцатого века сойдет, однако не для нас же.

— Я что хочу этим сказать… Да, они ошибались, но чем современные догматы лучше? Читаем дальше?

Прествик перелистнул страницу.

— По словам книги, «ее родители не умели видеть дальше богатств мира сего». Звучит вполне современно, не так ли? Несмотря на всю черствость родителей и тяготы, Кристина оставалась, как о том всегда и говорила, Христовой невестой. Сиречь девственницей.

— В наши дни ее бы сводили к психиатру, лечить фригидность, — ухмыляясь, заметил Симпсон. — Слушай, как тут все же тесно. Даже задницу не почесать.

— Вот именно, причем сейчас ее родителей судили бы за жестокое обращение с дочерью, которая так и так пострадала бы. В скримерах полно аналогичных историй.

— Короче, дальше что?

— Продажных епископов хватало во все времена. Заручившись поддержкой одного из них, Беортред объявляет о законном браке с Кристиной и в час триумфа открыто над ней потешается. Тогда она спрашивает: «Скажи мне, Беортред, и да пребудет с тобой милость Господня, что бы ты сделал, если б вдруг пришел кто-то, отнял меня у тебя и женился бы на мне?» На это он ответил с яростью: «И минуты не стал бы терпеть, не сойти мне с этого места. Коли надо, убил бы его голыми руками». А она ему — люблю это место — она ему говорит: «А ведь ты Христову невесту похитить задумал. Смотри, кабы в гневе своем Он тебя не прихлопнул».

Симпсон хмыкнул:

— Положим, она была не дура. Но Христова невеста… Кто нынче этому поверит?

Прествик грустно ответил:

— В том-то и дело, что никто. Сегодняшние девочки-подростки на Западе теряют невинность годам к пятнадцати, да еще гордятся этим.

— Так и что с этой твоей Кристиной? Поди, в монастырь подалась?

— А куда еще ей было идти, в те-то дни? Да и сейчас тоже…

Они вновь помолчали. Затем Симпсон произнес:

— Мы хотя бы с ними лучше теперь обращаемся.

И решил, что заработал очко.

Разведмиссия «Горизонт» представила совету директоров Соединенных Университетов отчет с положительными выводами. Выполнена успешная картография подземных рек, обнаружен также резервуар H ₂O с неустановленными характеристиками. К отчету прилагалась карта Фарсиды, где синими жилками ветвилась сетка водоводов.

Оба гидролога пришли к заключению, что эта область вполне годится для заселения, во всяком случае, с точки зрения водоснабжения.

Отчет стал тем импульсом, которого недоставало для решительного старта беспрецедентного проекта: колонизации Марса.

Тут же был нанят маркшейдер по имени Моисей Баррин, которому поручили проработку участков под запланированные марсианские жилища, именуемые башнями. От него требовалось разграничить площади этих небольших поселений. Работал он по картам, составленным как миссией «Горизонт», так и по данным, которые собирал еще марсоход «Кьюриосити». Позднее Баррин попал в число первых колонистов.

Издаваемая Ватиканом газета «Послание» предупредила об опасности морального разложения на планете, где не ступала нога Христа.

В кое-каких скримерах появились мультфильмы, где бродит одинокий Иисус, бормоча себе под нос: «Эх, кого бы тут спасти…»

Сообщение про подземные марсианские воды во многом подогрело интерес общественности к этому проекту и заставило университеты заняться им плотнее. Уже не так громко звучали заявления, что полеты на Красную планету были чистым помешательством. В Китае новые заводы занимались выпуском космопланов.

Соединенные Университеты, поначалу представленные тройкой вузов, расширили свой состав до тридцати одного члена, главным образом из США, Британии, Континентальной Европы и Китая. Они словно магнит притягивали к себе новых участников, которых в первую очередь заинтриговал гидрологический отчет про Фарсиду.

В скором времени появилась глобальная организация, чья мощь и разветвленность росла как на дрожжах. Она выступала в поддержку вещей, которые тогдашний британский премьер-министр назвал новым средневековьем технопроказ. С подачи Пекина объединяющую хартию пересмотрели, добавив свежие ограничения: помимо запрета летать на Марс любому, кого заметили во флирте с религией, перекрыли дорогу всем старше сорока пяти (за очень редким исключением). Подписанты хартии обязывались каждые полгода делать отчисления в некий центральный фонд. В обмен они получали право прямого и незамедлительного доступа к любым научным находкам на той планете.

Новость об открытии, совершенном гидрологами, неслась куда быстрее их корабля. СМИ уже успели позабыть имена Симпсона и Прествика, когда лунный аванпост наконец принял позывной автоматического транспондера их крошечной скорлупки. Луна дала добро на проход в околоземное пространство.

В ответ — тишина.

Выслали аварийную партию. Ее космоплан был изготовлен за девять дней в городе Ченгон, урбанистическом поселении с сорокапятимиллионным населением.

Тем временем «Аквабатик», несший в своем чреве двух гидрологов, продолжал разгоняться, держа курс прямиком на Солнце. Спасатели пристыковались к его корпусу и подали серию вызывных сигналов. Вновь никакого ответа.

Обратились за указаниями к аванпосту; там, в свою очередь, переадресовали вопрос в Чикаго-Кризис, и уже те рекомендовали немедленное проникновение внутрь со спецоборудованием.

В корпусе «Аквабатика» вырезали лаз, куда и запустили человека по имени Уилл Донован, одетого в подходящий скафандр. В тесном жилом отсеке он обнаружил тела гидрологов: Симпсон ничком лежал на полу, Прествик — в своей койке; оба мертвы уже несколько недель. Кожа синюшного оттенка, что на туловищах, что на лицах.

Между спасателями и ситуативным центром завязался спор: то ли оставить все как есть и пусть погибшие с миром завершат свой последний вояж внутрь Солнца — раз уж ни к чему волновать общественность этими неожиданными смертями, — то ли запечатать трупы в герметичные контейнеры и скрытно доставить на лунную медбазу для изучения.

Последняя точка зрения и победила. Тела перегрузили на спасательный корабль. Прижизненная запись их щекотливых бесед так и осталась на «Аквабатике», который уже без дальнейших помех продолжил свой путь на Солнце.

Загадочная болезнь, поразившая гидрологов, послужила напоминанием, что не только пустота грозит опасностями. Человечество само несло на себе множество метаболических организмов, которые до сих пор избежали допроса.

Как бы то ни было, сей прискорбный инцидент вынудил более тщательно подходить к подготовке крупных экспедиций, бросавших вызов космическим безднам. Всех членов экипажа отныне сажали в карантин, где их безжалостно проверяли медики.

Ракета «Зубрин» была вторым образчиком космической техники СУ, пересекшей пятьдесят миллионов миль до Марса. Все пуски, включая этот, проводились с учетом наиболее выгодного взаиморасположения планетарных орбит. Корабль (более совершенный в сравнении с капсулой гидрологов) не нес на борту живых организмов; присутствовал лишь андроидный робот. Он выдержал как перелет, так и посадку, по завершении которой приступил к разгрузке стройматериалов, кислородных баллонов и коробок с аварийным спецпитанием, готовясь встретить будущих поселенцев.

Засим — «А теперь прошу уважаемую публику оценить мой новый фокус», — сказал бы андроид, обладай он хоть зачатками юмора — «Зубрин» превратился в буровую вышку и принялся долбить реголит в надежде наткнуться на подземную воду.

Все эти шаги были нужны для подготовки плацдарма под высадку людей, несчастных биоконструктов-слабачков, которые нуждались в воде, не говоря уже про многое другое. Но об этом чуть позже… И вообще политика живет отсрочками.

Для начала СУ, до сих пор разраставшиеся и уже вобравшие в себя московский госуниверситет, инициировали программу НИОКР-Р-Р (где последние две буквы означали «расстояния и риски»). Проблема расстояния рассматривалась как курс суровых испытаний, рассчитанный на десять месяцев, а иногда и меньше. Его полагалось пройти между Землей и Марсом. Новые, более скоростные космопланы укорачивали срок перелета. Люди еще в эпоху палеолита приучили себя иметь дело с расстояниями, коль скоро охота и собирательство понуждали к беспрерывному перемещению групп и племен. На вызов, брошенный космическими дистанциями, они ответили плазменным двигателем, который в сравнении с химическим приводом делал путешествие безопаснее и короче.

Оставался еще вопрос о рисках лучевой болезни в ходе полета. Человечество знало три вида излучений в межпланетном пространстве: протоны солнечного ветра, тяжелые ионы космических лучей и недавно открытый нормон, исходивший от облака Оорта. (В тот момент нормон считался не просто полезным, а прямо-таки неоценимым явлением, сыграв роль вектора, который осеменил юную Землю спорами микроскопической жизни.)

Если на космоплан навешивали дополнительную радиационную броню, его скорость снижалась и тем самым росла продолжительность облучения. Как онкология, так и катаракты по-прежнему имели место. Уйдет не меньше столетия, прежде чем полеты на Марс перестанут считаться билетом в один конец. Одному лишь Баррину удалось проделать весь путь туда и обратно.

Все же выискивались те — причем не обязательно из числа безрассудных авантюристов, — кто ратовал за побег с Земли, которая к этому времени буквально кишела угрозами, как ветхий домишко — жуками-точильщиками, глашатаями чей-то близкой кончины, если верить деревенским предрассудкам. Взять, к примеру, безудержное размножение (ныне признанное очередным фактором глобального потепления), доселе невиданные микробы-сверхинфекты, ракетно-ядерные системы, а также агрессивно-параноидальные диктатуры. Ну положим, доведется колонистам умереть на Марсе, что с того? Они и так уже пребывали, как выразился принц датский, в безвестном краю, откуда нет возврата земным скитальцам. Трупы завернут в полиэтилен и вынесут за внешнюю стену — мумифицироваться.

Первая партия колонистов, проспонсированная из фондов СУ, обнаружила, что страдает от множества мелких недугов, врачеванию которых низкая сила тяжести Красной планеты мало чем способствовала. Отважным сердцам не было причины изо всех сил качать кровь при полете в невесомости. Несмотря на интенсивную программу физических упражнений, строго-настрого предписанную на борту, костно-мышечная атрофия процветала.

Нередкие переломы никого уже не удивляли — но! «О чудо! Я же стою на Марсе! Хотя бы и с костылем…» Космические малокровки, жертвы пониженного числа эритроцитов, соперничали за больничные койки временного лазарета с хромыми и косорукими инвалидами. И тем не менее они упрямо продолжали управлять машинами, которые строили постоянные базы — все под недремлющим оком Баррина.

И вот на Фарсидском нагорье встали шесть башен: Китайская, Западная, Руссовосточная, Сингатайская, Скандская и Зюйдамерская. Одни повыше да постройнее, другие покряжистее, в зависимости от уровня поддержки СУ. Между этими аванпостами человечества имелась сеть связей и, разумеется, определенная настороженность — последыш былой вражды. В наиболее тесных и дружеских отношениях состояли западники и китайцы.

Оставшиеся до́ма с таким же интересом разглядывали снимки застроенной Фарсиды, как и картинки Земли над лунным горизонтом в свое время — или вечно популярных котят с бантиками.

Выбор места поселения и даже глобальная продажа его фотоснимков прошли не без участия Мангаляна. Под его руководством марсианское СУ-предприятие прогрессировало быстрыми темпами.

К этому он имел несомненный талант. Смычка НАСА-Пекин обладала устойчивой организационной базой для терпеливого профессионального планирования проектов, чей период плодоношения наступит лишь годы спустя. СУ вступили в альянс с НАСА и выиграли от этих проектировочных ресурсов. Тандем НАСА-СУ инициировал уйму интервью и экспертиз, посвященных непрерывному отбору тех представителей обоих полов, которые были готовы доказать свою пригодность на роль добропорядочных граждан далекой планеты. Заявки принимались только от интеллектуалов и любителей всяческих авантюр — «от очкастых нудил и отвязных чудил», как любили выражаться в новостных визгунах.

Прошедших отбор вузовский союз наделил невозвратными сертификатами. Многие уже оценили собственные перспективы на жизнь в фарсидских башнях и смирились с невозможностью вернуться на Землю. Поток кандидатов в отряд колонистов не иссякал.

Через четыре года одна из ответственных сотрудниц штаб-квартиры Мангаляна лично прибыла на Марс. Звали ее Розмари Кавендиш, однако она предпочла взять имя поскромнее да покороче — Ноэль. Дело в том, что один из свежеиспеченных отделов НАСА-СУ выступил с инициативой менять земные имена на новые, сгенерированные компьютером специально для использования на Марсе. Своего рода символ свежего старта, к тому же ожидалась некоторая экономия денежных средств. Первое время система была в ходу, однако потом ее свернули из-за неразберихи: слишком многие отказывались откликаться на новые прозвища.

Розмари/Ноэль играла важную роль в мангалянском марсотеатре. Сразу по прибытии ее назначили комендантом Западной башни.

Словом, колонизационный процесс уверенно шел к своему замечательному апофеозу.

Минуло сколько-то лет. На подмостки истории вышли Бернард Тиббет и его партнесса Лулань. В прошлом Лулань занимала пост президента Гарвардского университета, а Бернард соответственно был главой Гарвардской бизнес-школы. Теперь его выбрали официальным банкиром [6]и президентом СУМ, Соединенных Университетов Мира. Невысокого росточка, но с мертвой хваткой, он за свою настырность получил прозвище Терьер. Его партнессу — даму, не терпевшую слабостей, — за глаза называли Серой Волчицей. Человечеству — или Великому Некастрату, как его именовала сама Серая Волчица, — совсем не подобает скорбеть на похоронах. Напротив, это повод для праздника: минус еще один любитель размножаться и лишний рот.

Эта внушающая трепет парочка инвестировала в марсианские башни не только свои деньги или общественный статус. У Терьера имелась младшая сестра, некогда известная под именем Долорес, а ныне обретавшаяся на Марсе и перекрещенная в Шию. Терьеру сообщили, что она беременна, хотя Шия пробыла на Красной планете всего-то пару-другую месяцев, причем, как ни странно, имя оплодотворителя осталось за скобками. Будущую маму окружили доброй врачебной заботой, переселили в пренатальное отделение и посадили на спецдиету. Все надеялись на благополучные роды.

Новость о родовых схватках сестры-колонистки застала Тиббета в разгар публичного выступления. Он тут же обеспокоился состоянием ее здоровья, однако был вынужден остаться на мероприятии.

Шло плановое совещание. В тот день присутствовал также один почетный гость, а именно Баррин. Перед делегатами он появился в инвалидном кресле. Человек побывал на Марсе и успешно вернулся домой. Английский король пожаловал его медалью, чеканенной исключительно в честь этого события. Баррин поклялся, что вновь присоединится к своим коллегам на Марсе, но с этим не хотели соглашаться его ноги. Мало того, что-то неладное творилось с дыханием. Его легкие, к примеру, уже успели оснастить химическим насосом.

— Нас в СУМе, — говорил Тиббет, хмуро потирая подбородок, — ни на минуту не оставляет озабоченность теми расходами, в которые выливается марсианская операция. Нужны новые транспортные средства, дополнительный космофлот для доставки более крупных партий груза. Не исключено, что как раз эта стратегия позволит радикально снизить количество рейсов, тем самым сократив число дорогостоящих ракет, которые просто лежат на Марсе и ничего не делают. О, если хотя бы половину военного бюджета — коль скоро этически неоправданное, близорукое вторжение в Казахстан и бомбардировка Алматы, слава Богу, уже в прошлом — можно было вложить в строительство улучшенных планетолетов с двигателями повышенной эффективности… Ну как вы сами знаете, на Ченгонском заводе уже идут эксперименты. Готовится и соответствующий рекламный буклет. Мы просто обязаны протолкнуть его в СМИ, всучить визгунам и пискунам, не то новость будет задавлена. Напоминаю, что мы уже находимся на этапе планирования.

После коротенького кофе-брейка на трибуну поднялся ректор Южноафриканского университета, чтобы выразить несогласие с политикой запрета на возвращение с Марса.

— Я считаю, что это пунитивная статья договора. К нам пришло бы гораздо больше желающих слетать на Марс, если бы им разрешили вернуться домой по истечении… ну, скажем, шестимесячного срока пребывания.

Ответное слово взял представитель Оксфорда:

— Те, кто принимает решение переселиться на Марс, обязаны покидать Землю как изгои. Категорически невозможно профинансировать предлагаемые вами поездки туда-обратно; затраты торпедируют все наши цели. Кроме того, введенный запрет автоматически отсеивает слабонервных. А нам как раз нужны только смелые да умные. Совсем скоро, смею надеяться, на Фарсиде запищат младенцы. Вот кому быть гарантами серьезности наших намерений.

Зал одобрительно загудел. Ну как же, как же: младенцы! Куда же без них? Ни тебе будущего, ни долгосрочного планирования.

Увы, здесь-то и таились корни трагедии.

Другие вопросы тоже вызвали разногласия. Тиббет подвел черту под одним из разгоревшихся споров.

— Мы приветствуем решительные меры, предпринятые нашими южнокитайскими коллегами в отношении чрезмерного прироста населения. Я знаю, что когда госпожа Бань Му-гай сменит меня на этом посту в октябре, она поддержит и даже дополнительно акцентирует наш недавний доклад о ситуации в субсахарской Африке, которая до сих пор лидирует по темпам размножения и скоротечности жизни.

С кресла немедленно сорвалась представительница Гавайского университета и горячо запротестовала: дескать, надо попросту активнее заниматься ликбезом женщин Черного континента.

Тиббета заявление не тронуло.

— Как показывает опыт девятнадцатого века, колониальные вторжения в Африку лишь усугубили ситуацию. Этот регион должен сам решать свои проблемы. В прошлом туда вбухали миллионы на программы помощи, а толку почти никакого. Швырять деньгами в коррупционеров не просто бесполезно, а прямо-таки вредно. Любые интервенции и вмешательства, хоть криминального свойства, хоть филантропического, следует запретить под страхом уголовного наказания и неподъемного штрафа.

Тут с места раздался еще один голос. Руку вскинул не кто иной, как Баррин.

— Сэр, я прилетел с Марса, чтобы принять участие в этом совещании, а также других всемирных форумах. Мое имя Баррин. Если я правильно понял, вы призываете СУ покинуть Африку, и пусть она в одиночку разбирается со своими бедами. Боюсь, что столь безжалостный прецедент не даст и нам, марсианам, спокойно спать по ночам: а вдруг мы тоже лишимся финансовой поддержки?

— Мы вам рады, сэр, — промолвил Терьер, обращаясь к Баррину. — Хочу заверить, что ваши опасения беспочвенны. Марсианский проект, предложенный Мангаляном и поддержанный НАСА-Пекином, в повестке дня Соединенных Университетов всегда стоял пунктом номер один. И будет стоять. Ведь от его успеха зависит и будущее сей замученной планеты. Позвольте напомнить — не только вам, но и всем присутствующим, — что к объединению нас подвигнули как раз ускоряющиеся темпы прироста населения. Человечество растет числом еще с середины четырнадцатого века, но лишь в прошлом столетии — за что спасибо медицине и удлинению детородного периода — этот процесс принял угрожающие… Да куда там! Поистине невыносимые пропорции. Мы живем как сельди в бочке, ходим друг у дружки по головам. Существование превратилось в муку. Как однажды выразился наш коллега Ли Гуань-ши — и эта фраза стала крылатой: «Ребята, пора валить!»

Шелест удовольствия облетел аудиторию. В тот период, когда накал борьбы за создание марсианской базы достиг своего апогея, этот нестареющий лозунг помог выиграть битву.

Затем, обращаясь непосредственно к Баррину, Терьер сказал:

— Ваш предварительный отчет запланирован на послеобеденную сессию. Возможность выступить представится ровно в четыре пополудни. — После этого он вернулся к основной теме: — Проблемы множатся день ото дня. Североамериканский филиал нашего Статистического бюро сообщает об учащении случаев распространения микробов-сверхинфектов, о дальнейшем росте дефицита продовольствия и питьевой воды. Кроме того, как известно, почти полностью вымерла популяция пчел, а попытки воспроизвести их экологическую роль искусственным путем провалились. Между тем продолжительность жизни на Западе продолжает расти, и одновременно с этим падает уровень социальной толерантности к особям старше девяноста пяти лет. Мы категорически должны принять резолюцию по данному вопросу и… Прошу прощения!

Сработал его визгун. Поднося аппаратик к уху, Тиббет напомнил ему, что уже давал распоряжение не беспокоить.

Сообщение было доставлено в беззвучной форме. Тиббет застыл, уткнувшись взглядом в стол. Затем, словно беря себя в руки, встрепенулся и знаком пригласил к подиуму Баррина. Шепча тому на ухо, он прикрывал рот рукой.

— Думаю, объявление лучше сделать вам. Сестра-то моя, но епархия ваша. Итак, отличная весточка. Давайте мы ею скомпенсируем новости плохие.

Баррин запротестовал. Терьер настоял.

Развернувшись вместе с инвалидным креслом, Баррин обратился лицом к аудитории. Говорил он с дрожью в голосе:

— Эта семья знакома мне по Фарсиде. Партнессу зовут Шия. А его — Фипп. Шия только что разрешилась от бремени живым младенцем. Живым младенцем! Мы бесконечно рады этому известию.

Реакция зала была неоднозначной. Многие приятно улыбнулись. Немногие, но лучше информированные, скептически поджали губы.

Баррин тем временем продолжал:

— Кое-кто из вашего высокоученого сообщества давно уже в курсе, однако тысячи обычных людей до сих пор держали в неведении… Сейчас, однако, я должен открыто сообщить, что вплоть до этого момента все роды на Фарсиде заканчивались неудачами. Плоды появлялись на свет с переломанными костями, деформированные, бездыханные…

Он сглотнул слезы.

— Да-да, переломанные и бездыханные, кто-то безногий, кто-то с черепной коробкой толщиной с яичную скорлупу, кто-то без головного мозга… Ваш президент сказал, что именно мне следует обнародовать фактические цифры. В Западной башне состоялось лишь восемьдесят пять родов. Точнее, мертворождений.

В зале раздались ошеломленные возгласы.

— Вот именно. Мертворождения. Восемьдесят пять патологически деформированных мертвых младенцев. Я… я не могу вам передать, до чего это страшно.

С места выкрикнула какая-то женщина:

— Как? Почему? Как вообще такое допустили?!

Баррин успел потерять дар речи. Инициативу принял на себя Тиббет — он продолжил тему, силясь сдержать эмоции:

— Число подобных несчастий за последние годы значительно снизилось, но лишь потому, что фарсидки теперь отказываются беременеть из страха, зная, к чему это практически наверняка приведет. Мы все считаем, что Шия вытянула невероятно счастливый билет. Ее ребенок жив. Он появился на свет лишь пару часов назад. К сожалению, с некоторой патологией. В этой части мы сохраним конфиденциальность, не станем предавать огласке. И все-таки самое главное: у нас наконец-то появился живой марсианский ребенок!

Большинство присутствующих встретили эти слова бурей оваций и стоя. Затем посыпались вопросы. Восемьдесят пять мертворождений! Как так вышло?

В небольшом дворике за одним из корпусов Сорбонны стоял дубовый стол. Знаменательная новость о появлении ребенка еще не достигла Парижа, и Мангалян в полном неведении сидел на лавочке, наслаждаясь минутой покоя. По приглашению университета он выступал здесь перед слушателями курса наук о Земле, читая лекции о колонизации и тех достоинствах, которые несла с собой жизнь на Марсе, или, как он выражался, «в новом старом мире». После обеда имел место диспут между Мангаляном и Адрианом Амбуазом, с одной стороны, и группой немецких и китайских ученых — с другой. Тема: необходимость марсианского проекта в целом.

Солнечные лучи омывали дворик мягким светом и теплом. Из стыков каменных плит, которыми он был замощен, пробивались мелкие былинки. У ноги Мангаляна тянулся к небу тоненький желтый цветок с крошечными игольчатыми лепестками и мохнатой сердцевинкой размером с младенческий ноготь.

Сам Мангалян был занят безмятежным разглядыванием божьей коровки. Жучок по листьям переполз на плиту и заторопился перебраться на очередной стебелек. Достигнув его, он взобрался повыше, расправил крылышки и улетел.

Мангалян задался вопросом: а что двигает этим насекомым? Способно ли оно испытывать довольство или досаду? Чем питается? Как умирает? Ему еще не доводилось изучать подобные вопросы, хотя он подозревал, что в общем и целом насекомые проходят путь от личинки до взрослой особи, которую он только что наблюдал. Кстати, что испытываешь, претерпевая такое превращение? И подвергнется ли человечество столь же радикальной трансформации на Марсе? Что может произойти с Розмари — той самой, что упорхнула отсюда под стать божьей коровке?

В это мгновение — пока к нему со стороны учебного корпуса направлялся какой-то человек — он вдруг сообразил, что у жучка не было крапинок на панцире. Странно. Раньше ему казалось, что у всех божьих коровок обязательно бывают крапинки. Должно быть, очередной эволюционный шаг: приспособление к жизни в Париже…

Подошедший мужчина с улыбкой стоял перед Мангаляном. Это и был Адриан Амбуаз, профессор медицины при Сорбонне. В возрасте около сорока пяти, поджарый, с небольшими усиками. В мантии. Его отец в свое время работал в мюнхенском Институте Макса Планка, где полюбил, а затем сделал своей женой элегантную немку, чьи исследования привели позднее к открытию нормона.

Мангалян восхищался отцом Адриана, равно как и его интеллектуально развитой матерью. И как правило, наслаждался беседами с самим Адрианом. Сейчас, однако, он хотел лишь, чтобы его на часок оставили в покое. Впрочем, он поднялся навстречу, и мужчины обменялись рукопожатием.

— Извините, что помешал вашим грезам.

— Ничего страшного. Я всего-то размышлял о божьих коровках.

Адриан недоуменно заморгал и после секундного замешательства сообщил:

— Мне тоже нравятся женщины.

— Чем могу быть полезен? Может быть, хотите подать мне заявление о приеме в марсианскую команду?

Мангалян говорил в шутливом тоне, уже расслабившись на солнышке и не испытывая тяги к беседе. Он вспоминал Розмари Кавендиш, сожалел о собственной неприступности. С другой стороны, и в ее поведении читалась своего рода заносчивость. Ну да чего теперь рядить, было да прошло, словно сон… Пять лет уж минуло, как Розмари оставила Землю ради своих фарсидских занятий.

— Увы, месье, я пришел к заключению, что идея о жизни на Марсе есть не что иное, как химера. — Адриан Амбуаз старательно демонстрировал сожаление, в том числе изящной, полной личного достоинства позой. В официальной профессорской мантии, с вежливой улыбкой на устах, он стоял и сверху вниз выжидательно глядел на Мангаляна, который и не думал подниматься со своего места. — Я поддержал вас в диспуте, но вот личное участие… Нет уж, увольте. Пусть здесь, на Земле, вечная сумятица, путаница и междоусобица, ну а на Марсе что? Вечная скука? И неразрешимая проблема мертворождений?

— И все-таки, Адриан, стоять на той молчаливой планете… Разве это не успех, не достижение прикладной науки? Ведь эту мечту лелеяли столетиями, и сейчас она уже не просто мечта — это скорее сон наяву, который вот-вот…

— Да-да, конечно. В свое время люди сочиняли истории с привидениями, однако уже лет двести пишут рассказы, которые вы, наверное, поспешите окрестить научной фантастикой — сплошные надуманные приключения, о чем зачастую свидетельствует их невдохновленный стиль.

— Ах вот как? Вы, стало быть, не только врач, но и литературный критик? — скривив губы, ответствовал Мангалян, глядя куда-то вдаль.

— Нет-нет, я просто хочу сказать, что в этих повестях не видно подлинной работы мысли, они всего лишь пытаются развлечь сенсационностью неких завоеваний или катастроф. Несерьезное, поверхностное сочинительство.

Мангалян не мог допустить столь огульного охаивания.

— А знаете, сэр, мне в детстве — я в ту пору еще жил на Сан-Сальвадоре — попала на глаза одна книжка, сочиненная неким Гербертом Уэллсом. Позднее я узнал, что он был знаменит и весьма уважаем, пусть даже писал о несуществующих вещах. Конкретно та книжка называлась «Война миров», хотя лично я назвал бы ее «Война против Уокинга», о котором я до той поры и слыхом не слыхивал. Так вот эта история еще как критикует человечество. Если угодно, считайте это наказанием, поркой. Вот вам пример настоящей художественной прозы, или аналогии. Без героя — потому как если он и сыщется, то окажется болезнетворной бациллой.

Амбуаз сверлил взглядом небо, словно надеялся, что раздражение уйдет столбом пара в тропосферу.

— Уэллс был исключением. Наказанием, как вы изволили выразиться. И чего бы там ни утверждала поговорка, это вовсе не подтверждает правило. Сразу по выходу книги Уэллса один из американских журналистов написал продолжение, в котором целая флотилия ракет под командованием не кого-нибудь, а самого Томаса Алвы Эдисона вылетела к Марсу и… как там говорится по-английски?.. и разодрала им всем задницу? Изволите видеть, никакого морализаторства, одно лишь насилие. Уэллсовская ирония потонула в агрессии.

Мангалян ничего не ответил, только вдохнул. Наступила тишина.

Амбуаз с тревогой решил, что гость мог обидеться.

— Пожалуйста, поймите, я ничего не имею против фантазии как таковой. Если на то пошло, я сам в детстве зачитывался «Шпагой Рианнона», чье действие развертывается как раз на Марсе. Романтика в чистом виде, из всех целей — просто создание изящной истории. Кстати, если мне не изменяет память, там не было ни одного сложноподчиненного предложения. Я не сноб. Мне нравилась эта книга.

У Мангаляна окаменело лицо.

— Еще какие темы желаете обсудить?

— Прошу прощения, — ответил Амбуаз. Впрочем, руки он сунул при этом в карманы, намекая тем самым, что извиняется не вполне искренне. — Я просто хотел сказать, что насквозь фальшива любая идея о том, что человечеству — включая женщин, которых мы с вами так обожаем, — следует перебраться на Красную планету. Ведь при этом людскому роду грозит не только верное вымирание, но и более серьезная опасность.

— Другими словами?

— Постараюсь коротко. Вы в своих Соединенных Университетах внедрили селекционную процедуру, согласно которой в полет отправятся лишь интеллектуалы да смельчаки с уравновешенной психикой, и, стало быть, наш мир их потеряет. А ведь они страшно необходимы здесь. Именно в таких людях мы и нуждаемся, месье. У нас, знаете ли, дефицит отважных и добрых.

С ближайшей стены спрыгнул полосатый кот и уселся напротив, держа лапки вместе и внимательно разглядывая собеседников, будто собрался вершить над ними суд.

— Я понимаю, о чем вы, — ответил Мангалян, — а вот, скажем, университеты Бордо и Тулузы — нет, раз уже присоединились к СУ.

Амбуаз отмахнулся и от Бордо, и от Тулузы.

— Замечательные люди необходимы как раз тут, если мы хотим хоть на что-то уповать. Они являются залогом более здорового будущего. Дайте нам не ракетно-ядерные системы, а системы цивилизованного существования. Вот в чем состоит моя надежда.

— Надежда? Так ведь именно надежда и преодолевает все препоны и влечет на Марс. Колония уже продержалась… десять лет. Согласен, пока что, увы, ни одного живого младенца, но… Вы надеетесь чуть ли не на чудо, потому как видите, что этот наш мир — старый, изношенный мир — по-прежнему лишен здравомыслия или равновесия, несмотря на всех тех мудрецов и доброхотов, что в штанах, что в юбке, которые в нем отличились за минувшие столетия.

Амбуаз вздохнул:

— Да. И не будем забывать о миллионах, ведущих тихое скромное существование. Кто выполняет мелкую, но нужную работу ради невезучих. Скажем, кормит с ложечки инвалидов или читает вслух безграмотным в каких-нибудь скверах, на улицах или прямо у них в халупах. Но ведь они, может статься, и не утруждают себя надеждами, живут одним днем.

— А вот это, сэр, сущее расточительство ресурсов. Растительное прозябание. Куда лучше жить пессимистом, печься о судьбах мира, алкать чего-то другого, надеяться на новый шанс, быть вечно неудовлетворенным. — Мангалян умолк, на секунду захваченный воспоминаниями. Упустил Розмари, дал ей уйти; от нее осталось только имя… — Знаете, я вырос в большой семье, среди братьев и сестер. Мы были счастливыми сорванцами. Жаловались: мол, не хватает нам простора, приходится жить на крошечном Сан-Сальвадоре. Отличные пловцы, о да, но никудышные мыслители. Пожалуй, это и подстегнуло меня в зрелом возрасте восстать против оков нашей маленькой планеты.

— Марс-то еще меньше, — напомнил Амбуаз, притворно улыбаясь.

— Зато площадь его поверхности почти совпадает с площадью суши у нас.

Не вынимая рук из карманов, Амбуаз задумчиво прошелся туда-сюда, порой наступая на собственную изломанную тень. Кот опасливо подался в сторонку.

— Мы топчемся чуть ли не на месте, мистер Мангалян. Альберт Эйнштейн как-то заметил: «Извлекай уроки из прошлого, живи ради сегодняшнего, надейся на завтрашнее». Моя надежда тоже относится к будущему: пусть СУ останутся на месте, они действительно полезны, но перестаньте отправлять в ссылку людей, которые составляют нашу надежду на завтрашнее.

Мангалян раздраженно бросил:

— Какая же это надежда? Сплошной алогизм. Вы вообще, сдается мне, ни на что не надеетесь. Вы попросту боитесь. Если я и согласен с этим вашим Альбертом, то как раз в той части, что я действительно надеюсь, стремлюсь, тружусь ради нового и лучшего существования на нашем соседе.

Амбуаз натянуто рассмеялся:

— А вот я, будучи любителем верховой езды, ни за какие коврижки не перееду на Марс. Говорят, там жуткая нехватка луговой травы.

Мангалян дернул плечом:

— Возможно, наши потомки со временем найдут себе место далеко-далеко от скромненького марсианского мира. Человек всегда будет стремиться к лучшему пониманию. Да, мы знаем, что поначалу условия будут не ахти какими, но нас ждет безусловный триумф.

— «Не ахти какими»? Да они попросту невыносимые!

— Вот видите? Нет у вас никакой надежды. Так или иначе, я не в силах остановить то, что вышло за рамки моего контроля. Свои страхи вам следует озвучить где-то в другом месте. Загляните на очередное заседание в СУ. Мне надо идти. Договоренности, знаете ли.

Он сухо кивнул профессору медицины, поднялся и покинул дворик. Кот сопроводил его до самых ворот.

Снаружи Мангаляна поджидал вооруженный охранник по имени Ят. Он заботился о своем подопечном, как родитель о ребенке.

А Мангалян в пору своего босоногого детства, задолго до того, как в голову пришла мысль начать охотиться за юбками, безусловно, любил своего отца.

На маленьком острове Сан-Сальвадор выращивают сахарный тростник. Отец Мангаляна подвизался издольщиком, которому по достижении шестидесяти лет дали пинка без пенсии и даже без выходного пособия — как, собственно, и было принято в ту пору. Он ходил, опираясь на выкрашенный в белое посох выше собственного роста. Передвигался медленно, чтобы за ним мог поспевать сын.

Отцу нравилось прогуливаться у моря. Вдвоем они вышагивали по набережной, вдоль вереницы лавочек с тростниковой крышей, и наконец достигали самого последнего домика, где располагалось небольшое кафе.

Там они усаживались под внушительным тентом. Отец заказывал колу. Иногда они беседовали. Отец любил сыпать старыми поговорками, например: «Дурак не всегда глупее других». Или: «Если человек готов на все, вовсе не значит, что он ни к чему не годен».

Вцепившись обеими руками в посох, он мог часами сидеть и слушать крики чаек или смотреть на прибой.

Во время одной из таких прогулок Мангалян прошлепал босыми ногами внутрь заведения, чтобы купить вторую бутылочку колы. На полке за барной стойкой жестяным голосом бубнило радио. Передавали последние новости:

«Астрономы-капиталисты из Тампы, штат Флорида, только что объявили, что мы не одиноки. По их словам, мы живем в бинарной системе и сестринская карликовая звезда находится за облаком Оорта. Между тем полиция сообщает о задержании Толстомордика, который был схвачен прошлой ночью при попытке удрать на катере на Кубу. В ответ на предъявленное обвинение в убийстве стриптизерши Франчески Паньеза арестованный заявил…»

Держа бутылочку перед собой, Мангалян подошел к отцу.

— Пап, что такое бинарная система?

— Сынок, это когда чего-то по два. К слову, чем больше знаешь, тем больше появляется непонятного.

Над головой словно в издевку орали чайки.

Мальчик уставился на песок между голыми пальцами. Позднее, уже в зрелом возрасте, Мангалян любил повторять, что якобы именно в этот момент твердо решил покинуть остров, перестать ходить босиком и приступить к изучению астрономии и прочих вещей, которыми, судя по всему, капиталистический мир был набит под завязку.

Да, он любил об этом рассказывать. Утверждал, что до сих пор чувствует на языке вкус той колы. Впрочем, память — штука ненадежная, хотя сама эта побасенка приходилась очень кстати на светских приемах и прочих грандиозных мероприятиях.

Вот с какими заголовками вышли визгуны и пискуны по всему миру, задвинув другую захватывающую новость: в итальянских водах вблизи Катанцаро расстреляны девятьсот беженцев из Африки, нелегально пробиравшихся в Европу.

Потихоньку начали появляться иные известия, хотя Марс по-прежнему фигурировал на первых полосах.

По правде сказать, фарсидская колония не так уж бурно и радовалась, о чем Терьер узнал в ходе беседы по визгуну. А дело в том, что в Западную башню прибыла с поздравлениями китайская делегация. Еле подавляя клокотавшую ярость, Фипп встретил китайцев у шлюза. Из местных ему передавали приветы и добрые пожелания лишь те, кто был не в курсе или просто хотел поиздеваться: Шия-то давно с ним рассталась и завела себе другого любовника. Чудо-ребенка сделал ей некто пожелавший остаться неизвестным.

Шия отказывалась сообщать имя отца, к тому же находилась в ослабленном состоянии, требовавшем врачебного ухода. Младенец лежал рядом. Желтого цвета и с родовой патологией. Через маску из оргстекла его подпитывали кислородом.

— Да, но как там сама Долорес? — спросил Терьер.

Слова летели до Марса двадцать минут, после чего еще двадцать уходило на ожидание ответа.

«Несколько подавлена, но держится молодцом. Ребенок до сих пор жив. Хотя по-прежнему без сознания», — вот что сообщила сиделка, которая затем нажала кнопку отбоя.

Тиббет понял, что должен немедленно выпить чего-то покрепче.

Дэйз и Пигги, младшие из трех детей, которых Шия родила еще на Земле, сидели у ее больничной койки, встревоженно перешептываясь. Сквиррел, старший из всех, пока что не объявлялся.

Когда Фипп ввел делегацию внутрь, один из китайцев адресовал ему любопытствующий взгляд. Вспыльчивый смотритель шлюза тут же ощерился:

— В чем дело?

— Да так, ничего, — пожал тот плечами. — Вас надо поздравить, ведь ребенок живой. Отчего же вы не радуетесь?

Вместо ответа Фипп схватил его за горло и затряс как грушу.

Всеобщая суматоха. В палату ворвались охранники. Китаец ударил своего обидчика, а затем, сколько Фипп ни отбивался, его выволокли в коридор.

— Ты что себе позволяешь, кретин? Китайцы наши друзья!.. Были.

— Слушайте, какой-то скот увел мою партнессу. Вот я и подумал: а вдруг это он? Вы бы видели, как он на меня пялился! Можно сказать, ржал прямо в лицо!

— У тебя паранойя. Чего ради она пустит китайцев к себе в постель? А потом, ты для Шии не хозяин и не рабовладелец. У нас такие вещи не проходят. Считай наш разговор сеансом психоанализа… Ах да, чуть не забыл: ты уволен.

Новость об инциденте тут же облетела поселение. Никто так не радовался аресту Фиппа, как его сын Сквиррел. Тем не менее паренек никак не мог найти в себе силы навестить мать в больнице. Подумать только: всего лишь полчасика запретного удовольствия — и он опозорен на веки веков. Да-да, опозорен, пусть даже именно ему Марс обязан первым живым младенцем.

Поди теперь расскажи кому…

В карете «скорой помощи» Бернард и Лулань сопроводили Баррина до больницы Святого Томаса в самом центре Лондона. Их гость вдруг потерял сознание, едва совещание закончилось. Здания больничного комплекса были обнесены сплошной бетонной стеной высотой под три метра. С крыш выглядывали вооруженные люди. Террористы-смертники принялись атаковать больницу чуть ли не с момента доставки Баррина, не обращая никакого внимания на случайные жертвы.

Эти правоверные действовали в полном соответствии со словами Корана, а именно: «…вы не ослабите ничего на земле и небе; и нет вам помимо Аллаха заступников и помощников! А те, которые не веруют в знамения Аллаха и встречу с Ним, — они отчаялись в Моей милости. Они — те, для которых мучительное наказание» [7].

И было ответом его народа на появление марсианина только то, что они сказали: «Убейте его или сожгите!»

Баррина поместили в отдельную палату; медики немедленно взялись за сердце и легкие больного. Пока шел анализ, пациент лежал, подключенный к аппарату искусственного дыхания, а ниже поясницы действовал местный наркоз. Как выяснилось, сердце слишком ослабло и не могло качать кровь в условиях повышенного земного притяжения.

— Боюсь, не получится… — прошептал он женщине-врачу, которая им занималась. Баррин не ослеп, но не мог сфокусировать зрение. Рядом с ним сидела расплывчатая тень. — …выжить, — наконец выдавил он.

— Вас надо немножко подремонтировать, — ободряюще промолвила врач. — Вы смелый человек. Смотрите-ка, даже с медалью. Межпланетные путешествия ударяют и по организму, и по интеллекту.

— О нет, мадам, только не по интеллекту. — Наступали его личные сумерки. — Космос для того и создан, чтобы по нему летать. — На последнем слове голос Баррина замер: не хватало дыхания. — В ко-о-нце концов… мы все… продукт космоса. — Сказал ли он то, что действительно хотел? Речь превратилась в сплошное мучение. — Продукт компаса, — пробормотал он, решившись на новую попытку. В горле свистело и клокотало.

— Про… — еле выдавил он. И затем: —…клятие, — голосом человека, катящегося по смертному склону.

Взяв больного за руку, врач подарила ему внимательный взгляд.

— Хотите сказать, что мы в какой-то степени мечта космоса? Пусть это противоречит моей профессии — я имею в виду лечение людей, — порой я ловлю себя на мысли, что мы, в сущности, иллюзорны.

Баррин лишь хлопал глазами, словно намекая, что сам является первейшим примером чего-то иллюзорного.

— В конце концов, те религии, которые не требуют поклоняться истуканам, предписывают молиться на иллюзорных богов, неких чудищ, которых не видно и не слышно, которые очень напоминают выдумку, хотя по идее должны управлять всем миром. Взять хотя бы христианского Бога. Может статься, в каком-то смысле и мы для него иллюзорны. Создали его по своему образу и подобию, а вовсе не наоборот, как утверждает Библия.

Баррин смежил веки. Он не настолько здоров, чтобы выслушивать подобные избитости. В ушах гулко бухала кровь.

— Но ведь… — начал было он и задохнулся. Даже не знал, чем закончить предложение, — …ведь…

Влажной салфеткой врач обтерла ему лоб.

— Меня всегда удивлял один пассаж из платоновского «Государства». Насчет теней в пещере? Вы-то наверняка помните.

Окончательно раздражаясь, он прошептал, что и слыхом не слыхивал о Платоне, в надежде, что она заткнется.

Врач явно держала его за очень важную персону, тем более отмеченную королевской медалью. Слетал на Марс и обратно — это ли не причина для уважения? Хотя ей и казалось, что за этим иррациональным (как она считала) поведением стоит иллюзия.

Пока она пересказывала платоновскую аналогию, Баррин погружался в дрему.

Аналогия и впрямь поразительная, причем настолько, что прожила двадцать пять столетий. Итак, группу людей держали в пещере с малых лет. Мало того, они не могли вертеть головой и были вынуждены все время смотреть вперед. («Прямо как мы», — добавила она.) За спиной у них горели яркие огни, а между этими огнями и узниками располагался приподнятый мостик. По нему ходили свободные люди, отбрасывая тени на стену, куда и были вынуждены все время пялиться несчастные. В рассуждениях о жизни они ссылались на эти тени как на реальные — единственно реальные — предметы. Какими только смыслами они их не наделяли…

— Как видите, дорогой мой Баррин, истина может оказаться на поверку всего лишь тенью.

Он ничего не ответил. Врач пощупала его запястье. Пульса не было.

— Вот и я разговариваю с тобой, а от тебя осталась только тень, — с печалью добавила она.

По возвращении с работы врач сидела со своим партнером у фонтана в саду, грустно ковыряясь в легком ужине. В зарослях буддлеи затаились бабочки, а на кусте рододендрона — поползень.

Она промолвила:

— Баррин был первым — и единственным — человеком, сумевшим вернуться с Марса. Как ты думаешь, не следует ли начать сбор пожертвований ему на статую? Это лучше чем медаль, которую почти никто не видел… Ты не считаешь его достижение выдающимся?

— Дорогая, гаспачо едят холодным.

Кончина Баррина заняла массу эфирного времени и пространства. Другим претендентом на всеобщее внимание была внезапная оккупация Гренландии руссомузильскими силами. Впрочем, претендентом несущественным: как ни крути, а особо популярным туристическим курортом Гренландию не назовешь. Лидером вторжения, а ныне президентом страны, был некий полковник Кетель Майбаржи. Он заявил буквально следующее: «Мы взяли Гренландию под контроль во имя духовных ценностей, что, как мы искренне считаем, пойдет местным жителям только на пользу».

Другие государства, по горло увязшие в собственных проблемах, охотно согласились поверить этим словам, — понятия не имея, что оставшихся гренландцев уже можно пересчитать по пальцам.

Визгуны без устали выдавали неприятные известия.

На Ближнем Востоке президент Идуита Ганэ признался — скорее даже похвастался, — что именно по его приказу фанатики осквернили Вестминстерское аббатство: оно якобы превратилось в прибежище для геев. Пришла и более серьезная новость: небольшой университет в тибетской Лхасе по собственному почину вышел из состава СУ, ссылаясь на дефицит средств. Поскольку вуз находился под прямым китайским влиянием, все сочли этот поступок первой птичкой отмщения за нападение на делегата в Западной башне.

Пришло сообщение и о контрмерах. Группа флоридских университетов, входившая в СУ как целостное объединение под названием «Тампа», провозгласила начало юбилейных торжеств по случаю открытия Немезиды, сестринской звезды нашего Солнца. В качестве жеста доброй воли они посулили Лхасе материальную помощь. «Предложение рассматривается».

Крошечными буквами в самом низу новостной «молнии» говорилось о том, что пропали кое-какие личные вещи «отважного» Баррина.

И действительно, Терьер на пару с Серой Волчицей поспешили прибрать к рукам старенький визгун Баррина, оставив без внимания его золотую медаль. Аппаратик хранил в себе нечто вроде напутствия, которое Терьер дал Баррину, пока тот готовился к возвращению на Марс. Фактически это была тайком сделанная запись неофициальной беседы, в которой приняли участие очень немногие, особо доверенные коллеги. Темой обсуждения был сам Баррин, а состоялось оно непосредственно перед совещанием, оказавшимся для Баррина последним.

Сейчас эта запись вновь звучала на закрытом заседании Совета СУ.

Речь Тиббета открывалась вопросом, который он предпочел не выносить в широкие массы.

— Доселе правительства считали нашу с вами организацию достойной осмеяния. Нечто вроде эксцентричной выдумки, обреченной на короткий век. С другой стороны, начали появляться и признаки одобрения, коль скоро марсианская экспедиция создала рабочие места и дала второе дыхание слабеющей экономике. Должен предупредить вас, что мнение Вашингтона поменялось после избрания нового президента. Их аналитики, военные и прочие советники уже обсуждают, как бы взять СУ под госконтроль. Нет, каковы субчики, а? И я уж не говорю про Пентагон… Мы принимаем все меры, чтобы лишить их иллюзий, и готовы пойти на самые радикальные шаги, разве что не резать глотку президенту… Сохраняйте бдительность и не забывайте, что СУ отнюдь не единое целое, а скорее сообщество мудрых, иногда амбициозных, а порой и откровенно осатаневших руководителей учебно-научных учреждений. У нас тут с вами не церковь, неделимая и дружная, хотя мы, конечно же, высоко ценим наш союз. Ректоры кое-каких вузов подали заявления о выходе из него под предлогом обнищания. Они заявляют, что за свои деньги не получили никаких новых знаний. Выискались и такие, кто угрожает срезать ассигнования или перечислять средства гораздо реже.

Наш высокоученый, пусть и близорукий, коллега из Стокгольма предложил обратиться за поддержкой к правительствам. Хотя мы и ценим руку помощи, мы уже достаточно пожили на свете и знаем, что кое-какие руки правильнее бы назвать тисками. Вы, дорогой мой Баррин, несомненно поймете, что нам меньше всего хотелось попасть под указку правительства, которое практически наверняка превратит наш мирный конгломерат жилых башен в некий военный аванпост.

В ряде случаев преобладают политические мотивы, не имеющие с нами ничего общего. Порой… взять, к примеру, индонезийские университеты… так вот, порой вузы входят в наш союз по каким-то запутанным причинам, но всегда в личных интересах, изрядно пострадав от всяческих геологических катаклизмов вроде землетрясений вдоль линий тектонических разломов и последующих цунами. Кстати, по возвращении на Марс вы, возможно, сочтете полезным лишний раз подчеркнуть, что Красная планета не страдает от тектонических разломов. Да и цунами, мягко говоря, маловероятны.

Тиббет улыбнулся, хотя аудитория не нашла его шутку очень уж изящной.

— Задействуйте все рычаги, какие только сможете. К примеру, сообщение о том, что мы живем в двойной звездной системе, заставило широкую общественность по-новому взглянуть на наш космический статус. Если на то пошло, изменило наш умвельт [8].

Вместе с тем вы должны по-прежнему подчеркивать бытовые и прочие трудности Фарсиды, в особенности тот факт, что колония и впредь будет целиком и полностью зависеть от научной, финансовой и иной поддержки, которой обеспечивают СУ. Далее, при всякой возможности напирайте на свое желание стать полностью автономными — пропагандируйте… ну, не знаю… скажем, стратегии переработки содержимого ночных горшков для удобрения картофельных грядок и прочее. Это нужно для того, чтобы консорциум СУ не вбил себе в голову, будто помощь придется оказывать бесконечно.

Не забывайте, что и башни порой высылают экспедиции на разведку марсианских пустынь в надежде отыскать следы былой жизни.

Пока Баррин брал себя в руки, все выжидательно молчали.

— А как вы предлагаете поступить с религией, буде возникнет такой вопрос? — донеслось наконец с его инвалидного кресла. Баррин по всем статьям выглядел больным, совершенно неспособным перенести хотя бы полет на Луну, не говоря уже про Марс.

Терьер взял паузу, чтобы высморкаться, а может, и потянуть с ответом.

Задержкой не преминул воспользоваться кто-то из местных шутников:

— Не удвоят ли налоги, раз у нас теперь двойная звездная система?

Не обращая внимания на смешки, в обсуждение вступила и Серая Волчица.

— Коль скоро никто не счел нужным высказаться по поводу поиска следов ранней жизни на Марсе, я рассматриваю это как свидетельство всеобщего недоверия к самой теме. С другой стороны, еще в начале двадцатого века профессор Лоуэлл пропагандировал свою гипотезу, которую с характерной для себя эксцентричностью назвал «Марс как вместилище жизни». Какой-то период эта идея была довольно популярна и даже модна. «Марсиане» стали предметом серьезных дискуссий. Затем к делу подключились комиксы, и сама концепция зеленых человечков превратилась в мишень для острот на протяжении нескольких десятилетий.

— А уж сейчас тем более, — буркнул Баррин.

— О да, — кивнула Серая Волчица. — Хотя жизнь как таковая — вещь нешуточная.

Эстафету принял Терьер:

— Возвращаясь к вашему вопросу, уважаемый Баррин… Вера в то, что жизнь существует где-то еще, сродни религии. Ведь в подавляющем числе случаев религия прямо-таки постулирует эту самую «жизнь в иных пределах». Очевидно, религиозные верования вновь проявятся и на Марсе, в компании с прочими метафизическими ребусами. Разумеется, мы в СУ знаем, что все колонисты являются атеистами или по меньшей мере агностиками. Не будем забывать, что про обязательность атеизма черным по белому сказано в нашей хартии.

Вот вам одна из причин, отчего мы — увы! — не могли дать мусульманам доступ к Марсу. Впрочем, не могу сказать, что нашлось много мусульманских университетов, пожелавших бы оказать нам содействие. Не спорю, есть кое-какие исламские сообщества, скажем, Малайзия, которых мы были бы рады видеть в своих рядах. Или, к примеру, мусульманские диссиденты и сепаратисты в китайском… как там бишь его?.. Урумчи.

— В таком случае, господин президент, как вы предлагаете отбиваться, если нас обвинят в дискриминации значительной доли земного населения? — поинтересовался Баррин.

— Они сами себя дискриминировали…

И здесь, на незавершенной сентенции Терьера, запись обрывалась.

Сидя за чашкой кофе после совещания, Серая Волчица вновь услышала вопрос про религию. На сей раз он был задан непосредственно ей. Улыбнувшись, она принялась загибать пальцы:

— Во-первых, человечество в своем подавляющем большинстве напрочь отказывается сунуть туда нос. Люди боятся как перелета, так и собственно Марса. Вдруг обнаружится, что планета уже кем-то заселена? — Второй палец. — Вдруг окажется, что, напротив, там вообще жить невозможно и надо возвращаться? — Третий палец. — Как бы то ни было, хартия СУ категорически запрещает иметь религию на Марсе. Я еще в секретаршах ходила, когда писали нашу хартию, и, помнится, совет сильно беспокоился, как бы не возникла новая вера, которая того и гляди приживется, укоренится да и станет причиной раздоров похлеще былых религиозных войн.

Разволновавшись, она позабыла о своих пальцах.

Заговорил кто-то из сотрудников архива:

— Боюсь, вы так и не ответили на вопрос о том, что из колонизации была исключена существенная доля человечества. В конце концов, сторонников прогресса можно встретить где угодно. Многие были бы счастливы к нам присоединиться.

— Вот вам и придется объяснить им, до чего ограничены кое-какие ресурсы нашей марсианской базы.

Одна из представительниц поискового отдела не сдержала улыбки:

— Вы про санитарные удобства? Помилуйте, тысячи мусульман вполне себе живут без туалетов. Так же как и африканцы. И…

— Прекратите. Да, у нас были на первых порах кое-какие неурядицы из-за нехватки воды. Но эту проблему решили в традиционном китайском духе, путем утилизации содержимого ночных горшков и тому подобное. И впредь я просила бы вас не замыкаться на второстепенном. Главное, не забывайте о чудовищных последствиях глобальных войн и тех гражданских волнений, которые наблюдаются повсеместно. Подавление инакомыслия, массовый дефицит, расизм, межплеменная вражда, дискриминация по половому признаку, хищнические разграбления, ну и, конечно же, калейдоскоп религий — все это превратило существование большинства землян в подлинный ад.

— Старая, давно известная проблема легких и пенисов, — заметил кто-то из мужчин.

Серая Волчица не дала сбить себя со следа.

— Подобные вопросы интересуют лишь помытых, причесанных, припудренных и прожженных политиканов. Если желаете оказать помощь, пойдите и уговорите их делать взносы. Только не вздумайте вымаливать или, наоборот, бахвалиться. Да, и поинтересуйтесь, как у них идут дела с разработкой ускоренной доставки грузов на Фарсиду.

Вместо прощального рукопожатия Серая Волчица прижалась впалой щекой к колючим бакенбардам Терьера.

Обитатели башен занимались физкультурой. Особой популярностью пользовался теннис. Впрочем, спорт не так уж много давал пищи для головного мозга. С другой стороны, у многих на уме была некая тайна. Можно сказать, даже одержимость. Присвоить ей конкретное название довольно сложно, но то, что она имела место, — факт несомненный.

Как выразился кто-то, «Жизнь все равно что невидимый слон в твоей комнате».

Эта загадка прочно угнездилась в головах людей.

Вот, допустим, человек. Спустилась ночь, и он сидит у костерка где-то в лесу. Уже осень, с каждым днем становится прохладнее. Рядом лежит его самка; не то чтобы спит, но, во всяком случае, ничего не говорит, даже не шевелится. У этого человека есть полуволк, полусобака; тварь сидит на веревке, беспокойно поводя ушами.

Три живых существа на почти что незаселенном континенте. Кругом полным-полно лесов. Деревья высятся прямые, стройные как на подбор, будто молчаливо объявили соревнование. Человек обламывает их сучья для костра: надо же греться. Сидит у огня, выставив руки перед собой.

Он размышляет. Пытается обдумать тайну.

Даже имя дать ей не может, но твердо знает: она рядом.

Колоссальные отрезки времени, целые эпохи, неподвластные человеческому воображению, лежат между сегодняшним днем и тем мигом, когда Вселенная взорвалась из ничего. Ничего, кстати, человек тоже не в состоянии вообразить. Иллюминация того далекого начала утонула чуть ли не в кромешной ночи. Дрова прогорели.

И все же пыль и хлам первого мгновения продолжают разлетаться во все стороны. Вселенная — давайте уж пользоваться выражением, которое почти что понятно, — итак, Вселенная продолжает расширяться. Кое-какие кучки пылающего материала назвали галактиками. В них вовсю горят звезды, хотя и не проливают никого света на смысл их существования.

Допустим, нет у галактик никакого смысла и мы лишь попусту теряем время. Нет смысла в галактиках — или во Вселенной в целом? А кто сказал, что смысл должен быть? Странно, что на свете есть люди, ломающие голову над этим вопросом. Может статься, наш ум попросту приписывает смыслы чему ни попадя. Не в этом ли его задача? Мы рождаемся и умираем; ни то ни другое не назовешь процессом по личному выбору. И тем не менее мы считаем важным, осмысленным то, что происходит между двумя этими событиями.

Хитрая белка, тварь явно смышленая, предпочитает сидеть на дереве. А вот мы со своего дерева слезли, чтобы в одиночку и лицом к лицу встретить — или изобрести — пресловутую тайну.

Вообразим на секунду, что есть смысл в человеческом существовании. Означает ли это, что и вирусы обладают смыслом, коль скоро они тоже существуют? У животных определенно есть разум. Но никакой концепции Разума.

Нынче мы можем разложить эту тайну по научным, религиозным и философским ящичкам — даже если верим в то, что эти ящичка в совокупности образуют собой невидимого слона в нашем мышлении.

Даже двух слонов. Телескоп в Тампа сумел-таки углядеть Немезиду [9], так называемого массивного солнечного компаньона, а на деле тусклого карлика. Это открытие доказывает, что на протяжении всех исторических и доисторических эпох наша Земля была компонентом двойной звездной системы — а мы об этом и не подозревали.

Ну а когда нет понимания, о каком смысле человеческого существования можно вести речь? А положим, у Вселенной есть смысл — какой-то свой собственный — так от этого в жизни человека тоже появляется смысл? И как быть, если у слова «смысл» вообще нет смысла?

Вот вопросы, которыми — не всегда, правда, да и в менее наивной форме — задаются в марсианской колонии тихими, умиротворенными вечерами, за исключением Сингатайской башни, чьи обитатели самозабвенно увлечены танцами.

Мы надеемся, что эти вопросы точнее прозондируют нашу тайну, нежели ум человека, который ночной порой сидит на корточках у костра на том диком континенте. Но ближе ли они к сущности тайны?

Некий математик по имени Даарк сидит за компьютером Ноэль. За время жизни у него изрядно изменился характер. Некогда была у Даарка партнесса, даже двое детей, но карьера пошла под откос. Угрызения совести сделали его отщепенцем и на Фарсиде. Именно он развил логические посылки мадам Амбуаз и обнаружил нормон. Составил уравнение, чей корень дал понять, что Вселенная сама по себе является формой жизни.

Доказательство встретили в штыки. Другие умные люди взялись его опровергнуть.

Один человек, некто Норс, совершил самоубийство, желая наглядно продемонстрировать, что если выкладки Даарка верны и Вселенная жива, то самоубийство оказалось бы нереализуемым.

Когда сработал визгун, Серая Волчица с Терьером находились в своем харпстедском доме.

«Здравствуйте. С великим прискорбием вынуждены сообщить печальное известие. К сожалению, Шиин младенец скончался в возрасте семи дней. Ребенок страдал множественными повреждениями внутренних органов. Мать в добром здравии, но, разумеется, крайне расстроена, как и все мы. Просим организовать консультацию с гинекологами земных клиник».

— О Долорес! Моя дражайшая Долорес! — всхлипнул Терьер, назвав сестру ее детским именем.

— Я так и думала, — заметила Волчица, сворачиваясь калачиком вокруг своего партнера и не мешая ему выплакать горючие слезы. — Бедные, бедные марсианские детишки. Никому из них не выжить.

Ноэль сидела в палате, утешая Шию, когда бригада из трех врачей — полный медицинский контингент — забрала мертвого младенца на исследование. Ребенок напоминал небольшую, ощипанную, однако пока что не зажаренную индейку. При родах ассистировала доктор Жиор.

— Он был жив, когда появился, пусть даже с плохо сформированной грудной клеткой. Пульс прощупывался, не было только самостоятельного дыхания.

Под голос акушерки глаза Ноэль наполнялись слезами.

— Как вам, возможно, неизвестно, — взял слово доктор Куд, сцепив пальцы на столе перед собой, — сердце способно функционировать даже при неработающем мозге. Во всяком случае, какое-то время. Я подключил ребенка к аппарату искусственного дыхания, а вот сердечная мышца продолжала сокращаться самостоятельно. Увы, в этот момент сестра-повитуха, потеряв голову от радости и возбуждения, решила обнародовать новость: младенец-де жив. Признаюсь, мы допустили ошибку, не исправив необдуманный поступок младшего медперсонала. Ребенок продолжал существовать еще неделю, да и то на искусственном дыхании, в то время как мозг был мертв. Вот так и получилось… кхм… что мир пришел в заблуждение.

Доктор Нивеч согласно кивнул:

— Проблема лежала в основании головного мозга, в том месте, где он стыкуется со спинным. Эта нейросвязь разрушилась либо при родах, либо непосредственно перед ними. В результате последовала незамедлительная смерть головного мозга, хотя легкие еще пару-тройку минут продолжали работать… Что будем делать в сложившейся ситуации?

Куд уныло вздохнул:

— Помните, как некий идиот в Сорбонне… как его звали-то?.. Адриан Амбуаз?.. не важно, в общем, он предложил возвращать всех беременных на Землю, класть их в тамошние роддома. Но даже если бы удалось сократить время перелета, его тяготы почти наверняка убили бы мать и плод!

— Чушь, — согласилась Жиор.

— Курам на смех, — подхватил Нивеч.

— Чего еще ждать от этих теллурян? — подвел черту Куд.

Ноэль издала горький смешок и напомнила, что компьютат все записывает. Пожурила врачей за болтовню и общие места, в то время как требовались голые медицинские факты.

Вновь заговорила Жиор, напомнив, что непатологическая беременность у гомо сапиенс протекает сорок недель. На Земле плод, рожденный ранее тридцать седьмой недели, считается недоношенным. А вот на Фарсиде роды за малым исключением происходят на тридцать шестой неделе.

Далее она сообщила, что работает над теорией, согласно которой дело не ограничивается одной лишь пониженной гравитацией, пусть даже это очень серьезный фактор. У женщин обнаружено понижение температуры матки, по-видимому, из-за перенесенных трудностей во время перелета на Красную планету. Если добавить сюда и неполноценную атмосферу, вредный эффект может оказаться куда более длительным и глубоким. Мало того, есть основания подозревать, что руку приложили и перипневмониеподобные микроорганизмы. В свое время для отсрочки родов пытались применять антибиотики, однако нынче эта практика под запретом. Ну и, как всегда, сказывается нехватка медоборудования.

Считалось, что стероидные препараты хоть немножко укрепят легкие и кости плода. Шии прописали такой курс, но…

С этими словами Жиор выразительно развела руками.

Обтирая лысину, доктор Куд заметил:

— Мы по-прежнему бьемся над этой проблемой как мухи о стекло. Кто бы мог подумать, что подобный кризис вообще возникнет? А выясняется, нет ничего важнее.

Нивеч закивал, бормоча себе под нос:

— Если задачу не удастся решить, само существование нашей марсианской колонии окажется под вопросом. Не удивлюсь, если в результате мы потеряем поддержку со стороны СУ.

— И что тогда? — прищурилась Ноэль.

Ответить решился только Нивеч:

— Надо подумать…

В половине седьмого утра проходил очередной осветлитель, сиречь, летучка с участием экспертов, где они в неофициальной обстановке обменивались информацией. Размышлениями. И даже шуточками.

— Отчего марсианки такие веселые?

— Оттого что сбросили килограммов в два с лишком раза.

— А почему их мужчины такие мрачные?

— Горюют, что кое-какой орган уже не столь весомый.

Над столом висел гул голосов. Айми первой решила призвать коллег к тишине.

— Вообще-то это не моя специальность, но у меня из головы не выходят грузовые ракеты, которые просто валяются куда ни плюнь. Как мусор! А мы тут последний цент растягиваем до невозможности… Отчего бы не отослать эти ракеты, скажем, на лунную орбиту? Пусть их там переоборудуют и заново пустят в дело.

— Айми, да у нас и стартовых столов нет, — басом сказал Трод, главный инженер.

— Так давайте построим! А другие башни нам помогут.

— Гм… Возможно, в этом что-то есть, — кивнул Даарк. Айми перевела на него взгляд, и ее ресницы затрепетали, выражая благодарность за поддержку. — После начальных затрат… — умелыми пальцами он вбивал цифры в часопьютер, — возведение стартового комплекса и тому подобное… о да, СУ вполне могут сэкономить за счет повторной утилизации бывших грузовых ракет. Порядка семи с половиной миллионов на каждом запуске. И тогда, может статься, нас будут кормить получше, — добавил он, уже не нуждаясь в дополнительных подсчетах.

Айми расцвела в восторге от собственной сообразительности.

Кулинарное замечание Даарка пустило вокруг стола смешки и улыбки, пока не вскинула руку темноволосая, изящная и, как всегда, безупречно ухоженная Ноэль, которую за глаза именовали всезнайкой. Ноэль была двоюродной сестрой Баррина, ныне гостившего на Земле. Кстати говоря, она не считала нужным сообщить, что, судя по медицинским отчетам, Баррин был при смерти.

Она сказала, что просит товарищей сосредоточиться на фарсидском кризисе деторождений.

Тут же спустилась тишина. Все понимали, до чего важной является эта тема — во всяком случае, куда более насущной и тревожной, нежели ракетный металлолом.

— Здесь у каждого есть как минимум одна знакомая, чей младенец погиб при родах или незадолго до них. Мы люди занятые, у нас на уме огромное число разнообразных вещей, и, боюсь, еще не все прочувствовали, что в нашей башне не появилось ни одного живого младенца. Живого в полном смысле этого слова, без подключения к системам жизнеобеспечения, способного продержаться самостоятельно… Ни одного живого младенца, — повторила она, постукивая по столешнице указательным пальцем. — И это самая трагическая проблема. Все плоды оказались либо мертворожденными, либо погибали по прошествии четырех, максимум пятнадцати, минут после появления на свет. Жизнь ребенка Шии продлили искусственным путем. Он родился ничуть не более здоровым, чем другие. Погибло восемьдесят шесть наших потомков.

— А вам не кажется, что просто нужно время для адаптации? Смотрите, мы уже приспособились в других аспектах, скажем, мне стало намного легче дышать, нежели по прибытии. — Даарк хмурился, произнося эти слова, будто не решался поверить собственному оптимизму.

— Намекаете, пусть все идет, как идет? Дескать, все сложится само собой? А если женщины к тому моменту успеют выйти из детородного возраста?

Раздался единый мучительный стон.

— Ноэль, вы уверены, что ваши данные не врут?

— Как же так?! Куда смотрят повитухи?

— Врачебная ошибка?

— Неквалифицированные акушеры?

— Папаша подкачал?

— Или мамаша?

— Как пить дать неумеха!

— Ересь какая-то. Быть не может, — буркнул кто-то из астрономов, всем своим тоном и видом показывая, что не хочет верить услышанному. Его соседка тут же вскинулась:

— Ах вот как? А я вам вот что скажу: мой собственный мальчик умер за неделю до намеченных родов! Вы даже вообразить не можете, через что я прошла…

Теперь говорили уже все, не слушая и перебивая друг друга. Информация о столь большом числе неудачных родов была закрытой даже для своих. Образ Марса как девственно-чистого места, великой пустыни, традиционно близкой святости, рассыпался на глазах, которые уже видели высушенные трупы, разбросанные там и сям, будто раковины передохших садовых улиток.

По дороге в дортуар Лок и Ума доказывали друг другу, что необходимо заручиться поддержкой других башен, когда им на глаза попалась Тирн, рыдавшая в углу как маленькая.

— Что с тобой? — спросила Ума. — Ты, часом, не беременна?

— Я… я никому из здешних мужчин не нужна. Слишком за… застенчивая, чтобы вот так просто… А им бы только… — Она заревела в голос. — Хочу обратно, на Зе-е-емлю!

— Вот глупости-то, уши вянут, — фыркнула Лок, которая родилась в Эстонии. — Ты здесь в безопасности, а на Земле непрерывная война. То в одном месте громыхнет, то в другом.

— А и правда… я не подумала… — шмыгнула носом Тирн. — Что же мне делать?

— Да ты вообще хоть когда-то о чем-то думала?

И добрые подруги пошли дальше.

Минули месяцы, все вернулось на круги своя. Разве что запасы провианта и медикаментов таяли на глазах. Впрочем, обсерватория заверяла, что судно-колосс «Конфу» уже готовится стартовать с окололунной орбиты, чтобы отправиться в очередное путешествие на Красную планету.

Если в этом и заключалась надежда, ее обратной стороной была причина для тревоги.

Иррациональное вдруг полезло из всех щелей, да не где-нибудь, а на ежеутренних осветлителях. Колонистка, откликавшаяся на имя Вуки, внесла предложение: коль скоро на Фарсиде столь выражен численный перевес женщин, давайте заведем язык, который предназначен исключительно для них. А если понадобится литература, то она лично готова взяться за перевод великой повести Сэмюэла Джонсона «Расселас, принц Абиссинский».

Последовала шумная неразбериха из одобрений и порицаний. Точку поставила дама, которая решительно встала из-за стола и напористо заявила: дескать, подобный язык существовал с давних пор, назывался нюй-шу и цвел пышным цветом в китайской провинции Хунань. Он был в ходу столетиями, однако вымер. А появился нюй-шу — в первую очередь в ответ на дискриминацию женщин.

Тут подала голос некая Иггог:

— Нюй-шу? Он-то здесь при чем? Это вообще фрагмент из другого умвельта! Мы тут изо всех сил пытаемся выжить в совершенно иной среде, совладать с репродуктивной катастрофой — а если ничего не выйдет, то весь наш проект окажется мертворожденным!

Ума одобрительно кивнула.

— Отсюда вопрос: кого сглазили? Плод или мать? На это у нас есть ответ? Что, если перелет на Марс и впрямь необратимо влияет на наше кровообращение и работу сердца? Эх, ничего мы не знаем…

Зал накрыла гнетущая тишина.

Иггог, дама невысокого росточка и неопределенного возраста, обладала резковатыми манерами и имела склонность пускать недобрые сплетни, зато на удивление мягко относилась к тем женщинам, кто прибегал к ней поделиться тревогами по поводу вечно обсуждаемой темы патологических родов.

— Ох, мои милые, еще неизвестно, есть ли от этого лекарство вообще. Не забывайте, вы очень сложные создания. Где-то на каменистой дороге эволюции люди подхватили бактерии, которые вошли с нами в симбиоз. Поселились — уж извините за такие подробности — у нас в кишках. Даже те, кто миниатюрней меня, — здесь Иггог поиграла бровями, — напичканы ими под завязку. И кто знает? Вдруг эти бактерии не умеют быстро подстраиваться, тем самым вредно действуя на нашу репродуктивную систему?

— А сколько же им надо времени? — спросил кто-то.

— Говорят… сама я, понятное дело, не подсчитывала… так вот, говорят, что даже в самом изящном дамском животике обитают триллионы бифидобактерий. Они помогают нам жить и развиваться, но вот куда эти малютки развиваются сами, этого мы сказать не можем. Как и они. Лично я считаю, что их расстроил длительный перелет.

Если в подсчет включить и бактерии, то в кишках — хоть мужских, хоть женских — хранится больше генетической информации, нежели в геноме человека. Важность дезоксирибонуклеиновой кислоты, или ДНК, — еще один вопрос, горячо обсуждавшийся встревоженными дамами. Вполне может статься, что длинная молекулярная цепочка была второпях нацарапана на клетке человека каким-то полубогом или вроде того (хоть упоминания об этом вы не найдете ни в одной священной книжке). Главное, что эта надпись вполне себе работала, копировалась и передавалась из поколения в поколение.

Тут мы вновь натыкаемся на завораживающие и обескураживающие вопросы. А что вышло бы, если ДНК была чуточку другой? И почему она такая, какая есть?

Считается, что ДНК необходима для продолжения жизни. И все же средь того хлама, который кружится в космосе, обнаруживаются следы аминокислоты под названием глицин, которая легким дождичком сыпется на планеты Солнечной системы.

Глицин является фундаментальным строительным материалом для белков, без которых наша форма жизни попросту невозможна.

Допустим, глициновый дождик идет повсюду. Тогда не исключено, что далекие галактики кишат жизнью. Может, лесные костры куда ярче горят в туманности Андромеды, там и ум свежее и острее… Евгеника под новым ракурсом, верность которого нам никогда не проверить.

— Ночью прислали сводку. Гренландские руссы оккупировали Ньюфаундленд.

— Ах-ах, что вы говорите…

— Были б вы оттуда родом, запели бы иначе.

У человеческого мозга есть свои пределы. Возможно, великая евгеническая тайна так и останется неразгаданной. Вопросы ждут ответов. Сыр уже в мышеловке. Есть надежда, что кое-какие подходы к кое-каким ответам можно найти на безводных берегах планеты Марс.

Между тем человечеству надо бы задуматься над открытием сестринской звезды, чья орбита отстоит от нашего старого солнца на полтора световых года. Давно известно, что многие звездные системы двойные, но отчего да почему — неясно. Человек жил-поживал, добра наживал — или, вернее, горя — столетиями, а сам того не ведал, что обитает в двойной системе. Интересно, сколько еще открытий подобного масштаба нас ожидает?

Как раз оттого, что мозг способен далеко не на все, нет единоначалия в Западной башне. Здесь бал правит нерешительность, хотя Ноэль — будем пользоваться ее комп-именем — с давних пор числится комендантом и главным советником. У компутата найдутся ушки в каждой каюте, не говоря уже про визгунов и пискунов. А с жильем до того туго, что Ноэль пришлось перетащить свою койку прямо на центральный компутатный пост. Вот почему она первой узнает новости, что, понятное дело, играет ей на руку.

Вообще-то Ноэль малообщительна. Она выросла в приюте для девочек и всегда считала себя одинокой в перенаселенном мире. Еще подростком связалась с едва знакомым мужчиной. Не то чтобы по любви, но из готовности стать внимательной партнессой. Затем обнаружила, что он драчлив, а в сексе брутален — из тех, у кого кулаки чешутся. Стала работать на Мангаляна, который был мягок и любил ублажать слабый пол. Обратила на себя его внимание, после чего под его же влиянием подключилась к СУ-проекту. Напряженно работала и в конечном итоге выдержала все испытания для марсианской ссылки, тем самым удрав от своего малоприятного сожителя.

На Марсе завела себе другую компанию, многие из которой — как она сама — пережили в юности отчужденность и затворничество, а посему приспособились к прохладе одиночества. Ноэль была заворожена Марсом — вернее сказать, не самой планетой, а тем фактом, что она на ней живет. Ее скрытная натура откликнулась на зов еще более обособленного Фарсидского щита.

В настоящий момент перед ней стояла задача подавить волну депрессии, которая уже захлестывала Западную башню в связи с невозможностью завести детей. Младенцы, едва покинув чрево матери, погибали. Один за другим. Каждый был поражен родовой патологией, каждый нес с собой скорбь и горе.

Никто не ожидал такой гинекологической трагедии.

Компутат прошептал о множестве людей, которые дошли до такого состояния, что уже ничего не могут делать, а просто сидят и горюют о стольких младенческих смертях.

— Особенно внимательно я слежу за молодым человеком по имени Сквиррел. Он постоянно уединяется. Судя по моим датчикам, Сквиррел испытывает предельную скорбь и, вероятно, даже вину. Не исключено, что он замышляет самоубийство. Рекомендую, чтобы кто-то вступил с ним в контакт. В настоящий момент он находится на вашем ярусе близ каюты номер шесть.

— Спасибо, комп.

Ноэль решила сама поговорить со Сквиррелом, но не успела она подойти к двери, как снаружи позвонили. Она открыла.

На пороге стоял переполненный чувствами юноша, который от возбуждения едва не приплясывал. Судя по всему, это и был Сквиррел, хотя он никак не отвечал скорбному образу, нарисованному компутатом. Ноэль издала возглас недоумения.

— Я хотел бы поговорить с компутатом, можно? У меня отличная идея! Вот только что пришла в голову!

— Сквиррел, ты же знаешь, что домашние любимцы запрещены. Это противозаконно. Нам самим еды не хватает.

— Да не в этом дело. Тут кое-что похитрее.

Разумеется, Ноэль предоставила ему доступ к вычислителю. Подросток с ходу заявил, что надо соорудить нечто вроде центрифуги или карусели. Пусть беременных на ней катают… ну, скажем, часа по два в сутки. В условиях искусственной гравитации плод получит более крепкие кости и сердце.

— Два часа кряду на карусели?! Да кто такое выдержит?

— Тогда пусть будет часик утром и часик вечером.

— Гм… Пойдем-ка посоветуемся с нашим главным инженером. Интересно, что он на это скажет.

Главный инженер Трод выслушал Сквиррела, задумчиво поджав губы и не произнося ни слова. Поразмыслив, он объявил, что центрифуга вполне может быть ответом на проблему.

— Предлагаю смоделировать ее на компутате, и тогда все станет ясно. Впрочем, юноша, обольщаться не стоит.

Через пару часов он вызвал Сквиррела к себе.

— Так и быть, соорудим сначала прототип. Беда в том, что он будет жрать уйму энергии… Да, кстати, мой тебе совет: не вздумай хвастать на каждом углу. И вообще, придержи язычок на время. Если нам станет не хватать электричества, всю твою идею выброшу на свалку, понял?

Распорядок дня начинался с осветлителя. Все, кто не был занят на ответственных дежурствах, собирались по утрам посудачить о жизни и делах. А название «осветлитель» пошло оттого, что подобные встречи по идее призваны разгонять мрак одиночества или отчаяния. В пику угрюмым новостям о бесконечных младенческих смертях полагалось вести себя жизнерадостно и в позитивном ключе, обсуждать варианты на будущее. Приветствовались также разговоры о том, как все-таки трудно было жить на Земле.

Тем, кто страдал от неких текущих проблем, предписывалось забыть о них на время и демонстрировать наиболее яркую сторону собственной индивидуальности. Как выяснилось, маски — если не сказать целые комбинезоны — надевались запросто. Кое-кто из женщин их вообще перестал снимать. Но при всем при этом депрессия вползала в разговоры, как змея, тихая и незаметная, пока не приходило время ужалить.

Сегодня шла речь об очередной команде Геринта. Этот человек руководил ежемесячной отправкой поисково-разведывательных партий в глубь марсианских пустынь. Вот и сейчас он был занят организацией новой экспедиции. Сыскались, впрочем, и такие, кто до сих пор страшился безвоздушной запустелости внешнего мира. Народ сидел на своих местах, предпочитая их бесплодным пустошам Фарсидского щита и прочих местностей Красной планеты.

Слово взяла женщина средних лет по имени Тирн, которая держала ларек на первом этаже, где желающие могли обменять СУ-жетоны:

— В пору моей юности была у меня лавочка на пляже. Чем я только ни торговала: и ведерками, и совочками, и леденцами на палочке. Все расхватывали. Младший братишка мне помогал. А уж веселья сколько! Приезжие еле-еле своих детишек от прилавка оттаскивали… Я была тогда очень застенчивой штучкой. — Она хихикнула. — Как и сейчас. Однажды завела себе ухажера. Звали его Терри Виллингтон. Раз я его наконец до себя допустила. В чулане… Все как-то очень быстро кончилось. Думаю, не любил он меня.

СУ-вещания проходили на Земле еженедельно и в каком-то смысле были аналогом марсианских осветлителей. В тот конкретно день один из пунктов повестки начался с медицинского доклада. Говоря точнее, на обсуждение вынесли почти что — на первый взгляд — неуместную, десятилетней давности историю, а именно гибель Симпсона и Прествика от дерматомиозита. Полного объяснения этот инцидент так и не получил. Напасть поразила сердце, захватила легкие и вызвала летальный исход во время возвращения экипажа с Марса. Ранее выдвигалось предположение, что вирус они таскали на себе с самого первого дня. Практически наверняка речь шла о кумулятивном стрессе за время перелета.

Хотя жизни Симпсона и Прествика, безусловно, закончились, их тени застыли на страницах истории, а кенотафом служил нержавеющий марсоход, который остался стоять на песках Фарсидского щита.

Адриан Амбуаз всегда держался подальше от любых умозрительных рассуждений на тему упомянутого инцидента. Он принял на себя роль директора по вопросам селекционного отбора, а его должностные обязанности в том и заключались, чтобы в марсианскую колонию попадали лишь образованные и психически уравновешенные личности. Гибель двух вышепоименованных мужчин его не интересовала. Их время пришло и ушло задолго до его собственного. Совсем иные вопросы привлекали к себе внимание Амбуаза.

Он был заядлым и умелым любителем верховой езды. Держал даже собственную лошадь по кличке Черный Рейтар. Отдыхая на время от тягот службы, Амбуаз со своим приятелем, католическим епископом Клодом Метайлье, объезжал нагорья Центрального массива. Там дули теплые ветра и никто не мешал. Порой друзья едва ли обменивались парой слов; беседы начинались только за ужином и вином, которые они получали в том или ином постоялом дворе. Как правило, темой разговоров было присутствие Бога, в которого епископ верил, а вот Амбуаз — нет.

В то утро он вошел в совещательный зал с твердым намерением высказаться как раз по данному вопросу.

Вслед за медицинскими дебатами объявили коротенький перерыв, после которого слово предоставили директору по отбору.

Он не стал ходить вокруг да около.

— Пару дней назад мы с другом остановились на ночлег в деревушке под названием Леду. Там отыскался скромный, но достаточно уютный постоялый двор с конюшней. Туда мы добрались верхом и, прежде чем самим принять душ и сесть за ужин, проследили, чтобы к нашим лошадям была проявлена вся полагающаяся забота. Глухой ночью меня разбудил загадочный шум. Потом я сообразил, что это лошадь бьет копытом в деревянную перегородку стойла, тем более что конюшня располагалась как раз под нашим номером. Стук то стихал, то возобновлялся с новой силой. Я взял фонарик и спустился проверить, что там не нравится моему Черному Рейтару…

— Прошу прощения, сэр, но какое отношение это имеет к отбору кандидатов? — нахмурилась одна из женщин, членов совета.

— Самое непосредственное, как вы вскоре убедитесь.

Амбуаз продолжил повествование, и все узнали, что он свернул от лестницы влево, откуда к двери в конюшню вел недлинный мощеный коридор. Положив руку на засов, Амбуаз вдруг испытал странное ощущение, в котором слились восторженное ожидание и испуг. Эти чувства лязгнули друг о друга, как медные тарелки, когда он толкнул дверь и увидел, что его скакун поднялся на дыбы, машет перед грудью передними копытами, сверкает маслинами глаз и дышит пеной из распахнутой пасти. Кое-что из этой пены угодило Амбуазу на щеку и шею, и он от неожиданности выпустил из рук фонарик. Электрический лучик слабо осветил влажные камни и нетерпеливо переступающие копыта.

Сил у Амбуаза хватило лишь на то, чтобы прошептать кличку скакуна.

В ответ тот заржал:

— Я есть к тебе пришедший.

По счастью, рядом обнаружилась слега; Амбуаз вцепился в нее что есть мочи и проблеял:

— Кто ты?

— Скверна пребывает во многих. Умствования суть союзник скверны. Скверна произрастает зеленым пшеничным колосом! — Дикий, ржущий голос, которым изъяснялся конь, заставил Амбуаза вжаться лопатками в стену. — Скверна множится. Разносится умствованиями. И невинному не уберечься. Разве нет книги, где сказано человеку, что он поставлен над всеми другими тварями? Разве не страдаем мы от такого зла, не кровоточим и не умираем ли?

Силясь перекричать жуткий рев, Амбуаз возразил:

— А разве я не любил тебя, не кормил, не заботился?

— О трижды нет. Ты лишь употреблял и злоупотреблял мною во имя своих прихотей.

Фонарик попал под копыта, мигнул раз, другой — и потух. Только изящный лучик лунного света проникал сейчас в стойло, вырывая из тьмы то могучую ляжку, то растрепанную гриву. Порой подкова высекала искру, но в общем царил мрак.

То и дело мотая мордой, Черный Рейтар перешел на сбивчивый шепот, объясняя, что человек выдумал — и тем самым вызвал из небытия — преисподнюю.

— Но несть ада иль рая. Даже в этом стойле, где осужден я томиться в неволе. Такие вещи обретаются лишь в уме человека.

Трясущемуся представителю вершины творения показалось, что эти слова — «ум человека» — пошли догонять друг друга нескончаемым эхом, пока бледнел и таял лунный свет.

Гривастая морда ткнула его в грудь, после чего заявила, что недавно человечество открыло для себя новый ад, за освоение которого бодро взялось. Что оно лезет из кожи вон, дабы сослать туда людей, коим предстоит лишь прозябать — и создавать, множить, распространять новую скверну.

По сигналу председателя к подиуму подскочил охранник и крепко взял Амбуаза под локоть.

— Сэр, вам нездоровится, мы поможем доехать до больницы. Прошу не сопротивляться, и все будет хорошо.

Однако Амбуаз не послушался. Извиваясь, как пойманная рыба, он все кричал и визжал: я-де обязан досказать, что громадный зверь говорил голосом Бога, что в пахучей тьме, среди вони прелой соломы, потников и лошадиной мочи разнесся глас Господень.

Там Всемогущий заявил, что отнюдь не всемогущ. Что, подобно распятому сыну, он тоже обладает лишь силой, пребывающей в людских руках и головах. А сейчас он столкнулся с новой научной ересью, которая возбраняла святым и верующим во спасение покидать Землю. В сей черный список угодили также те, кто сражался со злом во имя добра, кто стремился помогать людям, кто не лупил кнутом ни лошадей, ни братьев по разуму, кто облачался в покаянные ризы и свидетельствовал о собственной скверне — короче, им всем предписывалось безвылазно сидеть на некогда зеленом шарике, который нынче превратился в пылающий сумасшедший дом.

И все это подчинялось Амбуазу. Сам Господь, кстати, погибал в сем пламени.

— Скверна! Моя скверна! Я слышал это из уст моего собственного коня! Хочу в отставку! И подаю в отставку! Не желаю более жить и знать, что преимущество, ради которого я…

Уже вчетвером — трое мужчин вызвались помочь охраннику — его оттащили прочь, и председатель набрал номер психлечебницы, чтобы предупредить о скором прибытии нового пациента.

После чего все расселись по местам и принялись молча разглядывать резную столешницу.

— Бедолага совсем свихнулся, — наконец промолвил кто-то из советников.

Никто из присутствующих не рискнул высказать собственное мнение.

Лишь после долгого молчания председатель заявил, будто ставил точку:

— Мне сообщили, что небезызвестного коня пристрелят завтра на рассвете.

Заседание на этом прервалось, и члены комитета побрели в холл, чтобы там посудачить о диковатой выходке Амбуаза.

Олбрик Ли из Сычуаньского университета сказал:

— Думаю, селекционный директор пережил приступ галлюцинации. Если бы Бог и существовал, он не стал бы изъясняться через лошадь.

Впрочем, представитель Тамильского реституционного университета держался другой точки зрения:

— Мы, индусы, уважаем Ганешу, покровителя знаний. А ведь Ганеша — слон, сын Шивы и Парвати, пусть и с отломанным бивнем. Кроме того, у нас в большом почете Хануман, бог-обезьяна, так отчего бы Господу не быть лошадью?

Олбрик Ли презрительно вздернул нос:

— Это все бабкины сказки. Разве можно к ним относиться серьезно? — И добавил: — Я вот в церковь не хожу. Зато очень люблю природу.

— Не сказала бы, что о природе хоть кто-то заботится, — заметила Джуди Белленджер, инспектор колледжей. — В противном случае мы бы ее не испоганили. Что касается религиозного чувства, мы и его угробили. Сейчас религия стакнулась с патриотизмом — или прибежищем негодяев, как выразился, если не ошибаюсь, Сэмюэль Джонсон. Бог — христианский Бог — превратился в некое подобие политического беженца. Вернется ли он?

Белленджер и сама заскучала от собственного вопроса, так как знала, что на него не будет ответа. Подперев рукой подбородок, она уставилась в окно. По улице двигалась манифестация с транспарантами, не давая ходу автомобилям. На плакатах читалось: «Долой сенсации!» Вдоль тротуара тянулась шеренга полисменов — неподвижных, с автоматами на изготовку. Ей пришло в голову: «Какая разница, вернется ли Бог или он покинул нас навсегда? Главное, в людях как был, так и останется порок…»

Тут она призадумалась о боли в собственном левом боку.

— Да плюньте вы на эту дурацкую теологию, — сказала Белленджер. — Ответьте-ка лучше, что будем делать с нашим коллегой Амбуазом и его говорящей лошадью?

— Или со всеми нами, — подхватил мужчина из Инсбрукской лаборатории, опуская кофейную чашку.

— Или с Богом, — добавила Джуди Белленджер. — На Марсе он ни к чему. У них и так хлопот полон рот.

Определенный разлад наблюдался и в ходе марсианского осветлителя.

Слово держала Ума. Ее темные распущенные волосы каскадом струились по лицу и плечам, будто она была наядой-утопленницей.

Низким сипловатым голосом она говорила:

— Мы, изгнанники, вынужденно оказались в совершенно нереальной ситуации. А час осветления лишь дополнительно укореняет в нашем сознании фальшивость происходящего. Тирн, ты рассказывала нам про свою лавчонку у моря, будто это был рай, да и только. Уж извини, но я на такое не ведусь. Что, твои покупатели никогда не оттаскивали орущих детей за уши? Да и ты сама… Так ли уж ты была довольна, сидя там, торгуя всяческим хламом до позднего вечера? Мелковато что-то для рая.

Ноэль решила уточнить, к чему Ума клонит.

— Да не нападаю я на нее! Просто мне кажется, что положеньице у нас хуже некуда. С какой стати вообще столько разглагольствовать о счастье и прогрессе? Ну почему? А потому, что эти вещи нам недоступны. Зато печалей и утрат хоть лопатой греби. Вот и давайте примем их как нашу участь. Тогда есть надежда, что жизнь станет нечто бо́льшим, чем притворство. Хотя стоицизм и скептицизм — великие качества.

Тирн прищурилась:

— А кто тебе сказал, что ты все знаешь о жизни? Мели что вздумается, но я любила свою лавочку. И братишку. И моего кавалера.

— Ах, ну конечно! Как же тебе без кавалера! Что, после него других мужиков не было?

— Эх, зря я с вами поделилась сокровенным… — Тирн готова была разрыдаться.

Не обращая на нее внимания, Ума напирала дальше:

— Во мне течет шведская кровь. По крайней мере прадедушка точно был шведом. Или по меньшей мере полукровкой. Поговаривали, что он изрядный бабник, но к тому же и поэт полубелого стиха. Многие из его сочинений посвящены жизни, людским порокам, и вот почему пользовались большим успехом — за высказанную правду, если не за слог. В те деньки порок уважали. А вот ты, Тирн, страдала-страдала, да и померла совсем молодой. Свен Лангкрист — так звали моего прадеда — удостоился премии от сообщества, которое высоко почиталось в ту эпоху. Они звали себя «Солдатами декаданса» и презирали стихи о цветочках и пейзажиках. Прадед немало странствовал и в конечном итоге женился на английской шлюхе — доброй женщине, как всегда говорили о ней в нашей семье. Куда бы Свен ни пришел, повсюду находил одно и то же: не очень-то счастливых людей, которые жили как могли.

С вашего разрешения, я воспроизведу его призовую поэму. Нынче-то она слегка устарела, однако все равно отражает то разложение былых устоев, на которое, как мне кажется, мы пытаемся закрыть глаза, ко всеобщей беде. Эту поэму я записала на мой визгун еще до отлета с Земли. Действие, по-видимому, происходит на столь дорогом сердцу Свена Востоке. Не исключено, что в Куала-Лумпуре.

И Ума нажала кнопку.

— Здесь жизнь вовсе не такая, — возмущенно вскинув подбородок, заявила Иггог.

— То-то и оно, — подхватил Геринт. — При кислородном голодании реальность тоже не факт.

— Да ну, типичная скандинавская заумь, — отмахнулась Иггог.

В ответ оскорбленная Ума сказала следующее:

— Зато чистая правда. Возьмите хоть Вордсворта, хоть иного британского автора — никто не писал с такой силой о бесцельно растрачиваемой жизни.

Впоследствии, поджидая лифт, Иггог все же не удержалась:

— Этот парень, что сочинил поэму… Да он просто пользовался женщинами, как я не знаю…

— Нет-нет, — покачал головой Даарк, — он держал их при деле. Кабы не он, помирать бы им с голоду. Слушай, не сердись, но мне кажется, ты просто взъелась на пустом месте. Подумай хорошенько, и сама увидишь, что поэт утопал в боли, сам себя казнил наслаждением.

Из-под густых бровей Иггог задумчиво воззрилась на Даарка:

— Думаю, это надо будет при случае обсудить в деталях.

Математик сдержанно поклонился. В свое время ему довелось открыть нормон; он и не такое выдержит.

В общем и целом можно отметить, что большинство осталось недовольно навязанными стишками.

И вообще, поэзия так и не добралась до Марса. Эта река успела пересохнуть.

Геринт, средневозрастной молчальник, предпочитавший проводить время за возней с картами окрестностей поселения, не так давно взялся отращивать бороду. Ему вообще хотелось побольше походить на русского. В Руссовосточной башне у него жил друг, которого Геринт частенько навещал.

Русские организовали свое марсианское самоизгнание независимо от остальных. С самого начала они отказались от смены личных имен на новые прозвища. Что касается компьютеров, то их использовали для климат-контроля внутри башни. Здесь имелась даже библиотечка, во всяком случае, не меньше двух полок, где стояли книги — по большей части труды Льва Толстого, — причем в старомодном, бумажном виде. Кроме того, в башне размещалась арт-студия, где создавали гравюры, офорты и рисунки пастелью. Кое-какие из этих работ удавалось даже обменивать в других башнях на СУ-жетоны.

Как раз в связи с таким обменом Геринт и познакомился с тамошним библиотекарем. Вспыхнул взаимный интерес, коль скоро между ними было немало общего.

Друг Геринта увлекался исследованиями русской истории. Звали его Владимир Гопман. Он показал Геринту поразительную книгу о петербургском Эрмитаже, где хранилось свыше трех миллионов предметов искусства. Мужчины плечом к плечу перелистывали страницы этого альбома сокровищ.

— Отлично представлен Матисс, — заметил Владимир.

— Да. Но я не вижу Гогена, хотя точно помню, что в Эрмитаже был грандиозный зал, полный Гогена… А вот Пикассо просто чудесен. Его «Женщина с веером» умопомрачительна, согласитесь?

Собеседник согласился.

— Да и Караваджо великолепен…

— Положа руку на сердце, — вздохнул Владимир, — по этой красоте я тоскую, как по родному дому. Повторится ли такой триумф искусства, вот вопрос. К тому же Россия успела распасться на четыре части…

— Многие из художников, изображавших подобную роскошь и утонченность, сами были не богаче церковных мышей. У нас тут на Фарсиде бедность чуть ли не предписана, но ведь искусство никогда не проявится без реального прототипа. Вот о чем я горько сожалею.

— И вот почему мы стали друзьями, — напомнил Владимир. — Это общность чего-то и в чем-то. Хотя пришлось отправиться на Марс, чтобы это «что-то» отыскать.

В его словах Геринту почудился намек на грустную недосказанность.

— Владимир, я вот что хотел вас спросить… Время течет быстро. Скажите, вам знакома чу́дная симфоническая картина Бородина «В Средней Азии»? Невероятно, можно подумать, она была написана про Марс!

Владимир покачал кудлатой головой:

— Признаться, никогда не слышал. Средняя Азия, говорите? Может, Бородин кого-то оскорбил и его туда сослали? Как бы то ни было, большинству из наших плевать на искусство.

Геринт кивнул:

— У нас то же самое. Все заняты чем-то «ответственным». Вопросами о персоналиях и реалиях. В чем, буде позволено так выразиться, заключена истинная природа… Но спросите их про искусство — и вам подарят до того тупой взгляд… Давеча одна дама рискнула было прочесть нам поэму. Встретили, мягко говоря, с прохладцей. Конечно, она, может, вовсе не такая уж хорошая была, эта поэма, но мне понравилась… А через пару дней я отправляюсь в новую экспедицию в глубь Фарсиды, хоть и сильно сомневаюсь, что удастся сыскать там новый Эрмитаж.

— А вот нам запрещают экспедиции — боятся, что мы удерем!

Оба фыркнули.

— Оказаться сосланным, уже будучи изгнанником, — это нечто новенькое.

В каюту сунул голову смотритель.

— Извините, ребята, время вышло.

На свидания давали только полчаса.

Пока Геринт брел обратно в Западную башню, он бормотал себе под нос, словно Владимир по-прежнему был рядом:

— Я перебежчик. Пусть я закоренелый распутник и дикарь, все равно тоскую по христианству. Не по проповедям, а по дивному искусству и музыке, что родились из христианской веры за минувшие столетия. Здесь же днем с огнем подобного не сыщешь.

Вот уже несколько месяцев общение с Китайской башней носило ограниченный и напряженный характер. Шли бурные дебаты в связи с тем ударом, который Фипп нанес по отношениям Китая и Запада. В конечном итоге было решено направить в Китайскую башню небольшое посольство с заданием покаяться и, если извинения примут, приступить к переговорам на предмет сближения и налаживания более тесных контактов.

Фиппа восстановили на работе, но лишь оттого, что все остальные были по горло заняты и не желали дежурить у воздушного шлюза. Хотя это решение и означало выход из каталажки, Фипп — который и раньше-то не пользовался популярностью — окончательно превратился в изгоя.

Как-то раз, когда питьевая вода в его каютке неожиданно потеряла свою хрустальную чистоту, Фипп отважился напомнить о себе и с глубокомысленным видом сказал Роою:

— Водо, еси хлеб жизни…

— Уж как бедняга тужился, лишь бы выдать чего поумнее, — смеялся потом Роой. — Ай да «еси хлеб».

Со смешками эту претенциозную сентенцию на давно вымершем языке передавали с яруса на ярус, пока она не достигла астрономов, среди которых веселье не очень-то поощрялось.

Факт оставался фактом: когда привычка одержала верх над экзистенциальным восторгом, в который некогда впадал человек, ступив на другую планету, былое ликование уступило место рутине. А уж рутина на па́ру с вечным вопросом насчет мертворождений и позволила скуке расцвести пышным цветом.

В один из дней осветлитель в Западной башне целиком прошел под руководством Шапы, женщины-астронома, которая выступила с лекцией о нормоне.

Она пятерней пригладила волосы и начала:

— Текущий кризис, разумеется, состоит в том, что здесь, на Фарсиде, гибнут дети, они попросту не в состоянии выжить. Наш корпоративный разум страдает от этого так, словно сам является родителем, потерявшим ребенка. Но я должна говорить не об этом, а об астронауке, которой занимаюсь профессионально. — Шапа умолкла, вновь погладила себя по макушке, глубоко вздохнула и продолжила: — Итак, нормон. Любая новая концепция требует проверки временем. Порой само название феномена и то может измениться. Прежде чем «Нейчур» возьмется публиковать ту или иную статью, ученые не раз и не два повторяют контрольные эксперименты. Пока что мы заручились поддержкой только со стороны Шундерхофского института в Нью-Дели, где Набло Мукержи пришел к тому же выводу, что и мы. И речь вовсе не о бозоне Хиггса. В течение поразительно долгого времени человечество полагало, что ничто не может двигаться быстрее скорости света. Сейчас, однако, мы считаем иначе. Внутри — или, если угодно, параллельно — лучу света вытягивается дорожка, которая хоть и связана с этим светом, но скорость на ней куда выше. Это и есть наш нормон. Его правильней называть струной, нежели частицей, как мы думали поначалу… Собранные на текущий момент данные свидетельствуют, что нормон представлен самыми разными видами. Похоже, что мы выявили один из них, который тянется к Марсу, а потом изгибается и уходит в глубь Галактики.

Один из слушателей вскинул руку.

— И если сесть на такой нормон, мы сможем вернуться в прошлое?

— Пока что непонятно, — призналась Шапа. — Ясно одно: как однажды кто-то выразился, Вселенная — странная штука, мы и вообразить себе не можем, до чего она странная. Жаль, что у нас до сих пор в ходу словечко «пустота» — ужас до чего старомодное, — которым мы обозначаем окружающий нас космический океан.

После этого она перешла к техническим подробностям, заговорила медленнее, явно наслаждаясь тонкостями своих исследований. Фипп покинул совещательный зал. Через минуту его примеру последовал кто-то другой, затем еще и еще… Наконец лекция закончилась и оставшиеся слушатели выбрались в коридор.

Ноэль внимала выступлению в компании Иггог и главного инженера Трода.

— Ей недостает навыков опытного оратора, — улыбаясь, заметил Трод.

Иггог кивнула:

— Всех прямо усыпила… А ведь чего проще: пойди да возьми пару уроков лекторского мастерства. И вообще, надо быть человечнее к людям. Могла бы и рассказать, откуда такое название и кем он был, этот ее Норман.

На пороге своей двери Ноэль задержалась.

— Надеюсь, вы оба понимаете, что Шапа пытается привить новую, чрезвычайно неудобную концепцию… Да-да, я лично нахожу ее очень неудобной, даже пугающей! Шапа-то отлично видит, что если ее гипотеза верна, то мы живем отнюдь не в той Вселенной, как считали раньше. А совсем-совсем в другой. И, сдается мне, Шапа хочет как-то завуалировать эту мысль, дабы не деморализовать солдатню…

Одним из пресловутой «солдатни» был некто Тад, свежеиспеченный колонист, который прибыл с марсианским конвоем незадолго до трагической смерти последнего младенца. Начало его истории было типичным для любого поселенца…

Тад Тадл стоял со своей партнессой по имени Ида Прешэз в уютной комнатушке, где гладкоцветные нейлоновые занавески спускались до полированного паркета. На угловом столике располагался визгун, имелся также цифровой телевизор. С улицы доносился гул большого города. Возле высокого окна висела клетка с канарейкой; крылья птички трепетали, словно она хотела улететь прочь от наблюдаемой сцены.

А происходило вот что: Тад и Ида, собравшиеся купить дом, не сошлись во мнениях. Тад настаивал, что спит и видит Марс. «Я из нового поколения! Они уже пробыли там чуть ли не десяток лет! Колонисты отлично прижились!»

Поначалу Ида соглашалась, памятуя о том, что в какой-то книжке было написано, мол, благодаря эволюции зрения взошла заря разума, а разум возьми да потребуй, чтобы человек расселил своего соседа по космосу. В тех же биовидах, которые оказались слепы — к примеру, у растений или грибов, не говоря уже про многих прочих, — разум вовсе не развился.

— Все так и есть, — горячился Тад. — Только среди позвоночных и можно найти мышление. Впрочем, кто знает… Может, среди каких-то микробов, которых мы наверняка привезем с собой на Марс, тоже разовьется разум? Вот уж дела пойдут по-другому.

— Как интересно! Как увлекательно! — сказала она. Да, было такое.

Тад положил ладонь ей на грудь и жадно захрюкал.

Человеческая рука, медвежья лапа, птичье крыло — все они связаны эволюцией, все служат мотивированному поведению. Однако на Луне найти можно лишь руку человека.

Западная рецессия тянулась к тому времени уже третий год, до сих пор углублялась и сказывалась даже на банковских управляющих. Как следствие лунные запуски сократили с привычных полугодовых до одной ракеты в десять месяцев. Тад давным-давно забронировал места для обоих, приглядев один из новеньких, изящных космопланов, которые сходили с китайских верфей. А теперь, получается, ему выпало лететь на Луну в одиночку, без Иды. Впрочем, о ней он старался не думать.

За несколько дней до старта партнесса будто дара речи лишилась. Уж чего только Тад не предпринимал, чтобы ее растормошить. Увы, Ида лишь закрывала глаза и молча качала головой из стороны в сторону. Из объятий вырывалась.

Наконец ее прорвало.

— Нет. Не хочу. Не желаю я лететь на твой дурацкий Марс! Да кому он вообще нужен? Ну ответь, там есть уличные кафешки, а? Кинотеатры? Может, отыщутся парки, улицы, гостиницы? Музыка? Хоть что-то живое или живописное? Ни черта там нету! Уж прости, Тад, но лети один, коли так приспичило!

А у нее, видите ли, работа. И карьера. В каком-то вшивом банке.

Сейчас он сидел в переполненной ракете. Мужчины, женщины, по большей части от двадцати до сорока лет. Разговаривали мало, кое-кто держался за руки — и все до единого понимали, что впереди их ждут трудности. Вернее, трудности уже начались.

В то время как массивные, сложноструктурированные комки, составленные из белков и жиров — другими словами, их головные мозги, — содержали в себе знания о том эпохальном приключении, в котором предстоит принять участие, тела путешественников были охвачены страхом и сомнением. Лунный космоплан трясло от переживаний.

Пассажиры уже обменяли свои деньги на СУ-жетоны. Прощания с родными состоялись, последние объятия позади. Эти люди уже начали навсегда расставаться с Землей.

Луна оказалась суетливым местечком. Ее выходящая на Землю сторона была исполосована скоростными магистралями, испещрена заводами и туристическими гостиницами. По прикидкам, сейчас на Луне обитало порядка четырех миллионов человек, хотя находиться там разрешалось не более девяноста дней: за этот срок сверхмалая гравитация не успевала сказаться на здоровье.

Тад Тадл и его спутники были размещены в спартанском «Адиос-отеле», что находился в узловом поселении Армстронг. Питание становилось скуднее день ото дня.

Проститься с сыном и посмотреть на эпохальный запуск приехали и ближайшие родственники Тада. Обоим младшим братьям не сиделось на месте от возбуждения и зависти. Мать сглатывала слезы, но все же нашла в себе силы поздравить его со смелым решением. Отца заранее предупредили, чтобы он не вздумал выражать неодобрение. Горбоносый, крепко сбитый мужчина был вынужден пойти на поводу у жены. «Жаль, что семья тебя теряет», — вот и все, чем он смог выразить свои подлинные чувства. Тад снисходительно похлопал отца по спине:

— Тебе не угодишь, это я еще в детстве понял. Ничего, вот улечу, вам всем сразу полегчает.

— Ох, сынок, мы теперь по ночам и глаз не сомкнем, — сказала мать.

Отец отмолчался. Просто стоял и быстро-быстро моргал. Когда ракета ушла в космос, родители дали волю слезам.

А чувство утраты так и осталось в них жить.

В ожидании выхода марсианского космоплана на окололунную орбиту будущие эмигранты занимались физическими упражнениями и слушали лекции.

Старшим преподавателем был жизнерадостный толстяк по имени Морган Рис. Он ходил в футболке с надписью «ТА ЖЕ ФИГНЯ? НЕТ! НОВАЯ ФИГНЯ!»

— Да, я Морган Рис, и я счастливчик. А знаете почему? Потому что оставлю за собой обе половинки моего имени, — заявил он. — В то время как вы все утратите фамилию, а кое-кому вообще дадут новое, придуманное компьютером прозвище. Так, видите ли, проще вести вам учет в новом мире. Кроме того, у вас будет меньше причин думать о собственных семьях. Ностальгия ни к чему хорошему не ведет. Не пройдет и недели, как вы отправитесь на Марс, оставив прежние имена позади. Эдакие призраки воспоминаний о былом существовании… Да-да, мисс Томпкинс, это и к вам относится.

Сегодня я хотел бы воспользоваться предоставленной мне возможностью, чтобы напомнить о вещах, которые вам скорее всего известны. Так что прошу запастись терпением.

Я начну с высказывания Бертрана Рассела, одного из философов двадцатого столетия, который, к слову, после себя оставил оба своих имени. Итак, старина Бертран заявил вот что: «Человек — это продукт причин, которые понятия не имели о своей цели». Очень верное определение. В противном случае мы бы уже давно летали к другим планетам на стрекозиных крылышках. А пока что порхаем вслепую, если говорить с точки зрения эволюции. Только не надо думать, что дальнейшее развитие заглохло напрочь. Вовсе нет. Система-то функционирует совсем по-другому.

Одна из причин, отчего вы навострили лыжи на Марс, в том и заключается, что вы уже не верите в вещи, которые перестали работать. В отличие от большинства местных кретинов.

Кто-то, понимаешь, помер за наши грехи пару тысчонок лет назад. Ну и что, сработало?

То-то же. Пораскиньте мозгами, да пошире. Вы ведь и так уже начинаете мыслить по-иному, раз отважились на опасный перелет в грозную неизвестность. Я лишь надеюсь добавить кое-какие штрихи к общей картине, рассказав непосредственно о Вселенной.

Мысль и разум оказались на острие атаки. Китай вынужден отбиваться от ядерной агрессии со стороны Северной Кореи. Ингушетия лежит в руинах. Ливийцы умудрились самих себя подорвать… Ну с кем не бывает, особливо если ты достаточно туп. Дивный остров Бали превратился в поле сражений. Половина Вестминстерского аббатства взлетела на воздух, о чем вы и без меня отлично знаете. С другой стороны, в новостях почти ничего не говорят о том, что Венгрия, Словакия и Болгария ввязались в войну. Одна половина ирландцев бьет и режет другую. Продолжить перечень? Племенные междоусобицы как были, так и остались в Сомали, Конго и так далее. Вот вам очередное Средневековье в долгом ряду тех, что уже были. Похоже, с человеческой глупостью ничто не может совладать.

И все же мы знаем, до чего драгоценен разум, на какие жертвы шли люди, чтобы его факел продолжал гореть в веках. Бегство с Земли — поступок смелый и разумный. Почему наш проект так сложен в осуществлении? Да потому, что после двух столетий поисков мы по-прежнему спрашиваем: а вот эта планетка, наша Земля — она в самом деле является единственным пристанищем разума? Пока что дела выглядят именно так, несмотря на игры в догадки, в которых мы столь поднаторели. — Здесь Морган Рис умолк на секунду, соображая, как бы яснее донести следующую мысль. — И коли так, получается, что все звезды во Вселенной — а их порядка десяти миллиардов триллионов — существуют исключительно ради нашего разума и нашего довольно ограниченного образа жизни. Это ж кем надо быть, чтобы в такое поверить?

В своей следующей лекции я углублюсь в технические детали, а сегодня у нас лишь прелюдия к этой пытке. Уже сейчас мы можем сказать, что размер галактики связан с продолжительностью срока ее существования. Этого времени более чем достаточно, чтобы в ней образовалась целая куча углерода, который является основой всех форм жизни. Отсюда вопрос: так кто-то задумал или все получилось само собой? В обороте элементов кислорода намного меньше, чем углерода. Тоже неплохо, скажу я, не то, глядишь, от звездного огня вся наша схема мира полыхнет синим пламенем.

С нашей колокольни это невезение, что сейчас на Марсе нет кислорода, и не важно, как обстояло дело раньше. Есть еще немало вещей, которых мы не понимаем. Живя непосредственно там, вы сделаете множество открытий. Много чего поймете. Ни кислорода, ни воды. А вот на Земле воды хватало вдоволь, но только до текущего столетия, когда планета оказалась перенаселена до невозможности. И если задуматься, вода ведет себя чуть ли не в пику природе. В общем и целом твердая фаза всегда тяжелее жидкой и уж тем более газообразной, какой материал ни возьми. А у воды не так. Лед легче воды. Ну не странно ли? Что, скажете, чистая случайность, везение? Было бы иначе, лед стал бы тонуть. Чем вода холоднее, тем она опускается ниже — вот и начал бы нарастать лед. Все океаны были бы насквозь проморожены. И через несколько лет у нас на руках остался бы мир-льдышка, на котором не то что разум — сама жизнь невозможна!

Не означает ли это, что определенные химические реакции были специально, так сказать, «подкручены», чтобы мы могли существовать? Вот уж всем вопросам вопрос. Почему у нас принято, чтобы молодежь покидала отчий дом и куда-то шла? А потому, что ей предстоит открыть большой мир.

Та же фигня? Нет, говорю я: новая фигня…

Тад задумался, выполняли ли банки какую-то полезную функцию для перехода на более высокий уровень знаний. Еще его одолевала тоска по Иде. Вскоре она и ее трижды проклятое кредитное учреждение останутся в миллионах километров за спиной.

Каждый кого-то терял: кто любимого человека, кто целую семью.

Наконец группу мужчин и женщин переместили из поселка Армстронг на борт космоплана «Конфу», который находился на окололунной орбите. «Конфу» весил девяносто тысяч тонн, что чуть ли не вдвое превышает тоннаж «Титаника», затонувшего несколько столетий назад.

Значимость всего этого предприятия до сих пор была отражением той бури восторгов и проклятий, что разразилась при отбытии самой первой ракеты с колонистами на Красную планету, чему уже с десяток лет. В первый вояж отправилась отважная и предприимчивая элита, подписавшая отказ от возвращения на родную Землю. Да, они понимали, что будет трудно, но столкнуться с перспективой полного упадка и гибели…

Многие наблюдатели так и не пришли к единому мнению, чем было это долгое прощание с точки зрения Истории. Потерей или приобретением? Да и будущее предлагало дилемму почти того же свойства: пессимисты ждали его с унынием, а оптимисты надеялись, что вот-вот материализуются некие замечательные вещи. Что же касается земных дел, там можно было найти основания и для того и для другого.

Словно бросая вызов судьбе — тем более что речь шла о чужой судьбе, — на главной площади Армстронга стоял духовой оркестр и вовсю выдувал бравурно-милитаристские ноты. Впрочем, не было вопящей толпы, чье ликование сопровождало бы начало эпохального вояжа. А все потому, что такая прорва легких ополовинила бы и без того ограниченные запасы кислорода. Лишь глазки́ записывающей аппаратуры внимали историческому событию.

Орбитальный челнок перенес новых изгнанников из Армстронга на «Конфу», который поджидал на орбите. Согласно новой конструкторской задумке, под машинным отделением размещался еще один челнок. Как только «Конфу» ляжет на околомарсианскую орбиту, этот челнок и доставит поселенцев в их новый дом, а заодно и необходимый груз медикаментов, топлива и провизии. И все это придумано для того, чтобы «Конфу» смог вернуться к Луне, где его подремонтируют и заправят для очередного перелета на Марс.

Итак, «Конфу». Жилая палуба была поистине прибежищем аскета и располагалась в самом сердце корабля, под многослойной защитой от разрушительного действия радиации. Внешний ярус, по сути, являлся средоточием коммунальных служб и находился под обшивкой, напоминая, как кто-то выразился, яйцо изнутри. А уже под этими помещениями лежали дортуары, где каждую койку окружала масса блестящей, полированной аппаратуры.

Кое-кто из добровольных изгнанников счел скафандры-хуахeны чрезмерно тяжелыми, однако надо отметить и положительные качества этих защитных одеяний. Во-первых, они были практически вечными и, во-вторых, действительно задерживали космическое излучение. В какой-то степени.

Эмигрантов разместили в спальных ложементах под прямыми углами к вектору движения корабля. Под скафандрами, которые почти никогда не снимали, находилась сетка трубочек с жидким теплоносителем, который отводил генерируемое телом тепло и утилизировал его… ну, скажем, для подогрева кофе, который все с удовольствием пили во время редких периодов бодрствования.

— Ого, ловко придумано! — одобрительно воскликнула одна из женщин.

— Да ну, кустарщина, — отмахнулась ее соседка.

— Кустарщина? Поглядим, что ты на Марсе запоешь, — фыркнула девушка, недавно переименованная в Иггог.

Соседнее помещение было отведено под спортзал, щедро оснащенный всевозможным оборудованием. Еще дальше от спального отсека располагался коридор, через который можно было попасть в душевые и туалетные кабинки. Все это хозяйство, как вскоре стало ясно, проектировали чуть ли не для лилипутов, до того тесно был устроен быт. Зато умно.

Впрочем, они уже на борту. И даже на пути к цели.

Приглушенный голос, заранее записанный где-то в компьютере, зачитал им типовой распорядок полета. Легкий перекус, затем индуцированный сон, после чего не менее принудительное пробуждение и обязательная физзарядка. Желающие могут освежиться в душе, хотя вода будет раз за разом повторно утилизироваться. Вновь легкий перекус, принудительный сон, побудка, спортзал…

И так далее, цикл за циклом, причем время и интенсивность физических упражнений будут постепенно нарастать. На экранах кают-компании предполагается постоянно демонстрировать картинки с Марса, каждая длительностью по четыре минуты.

Некоторые изгнанники начинали чувствовать себя подопытными кроликами. А вот Тад, который на срок этого затянувшегося путешествия сохранил за собой первоначальное имя, страдал от одного и того же сна. В видениях ему представлялась давным-давно прошедшая эпоха. Он с товарищами плыл по винноцветным водам, где кишели морские гады и прочие чудища. Команда как раз дождалась свежего попутного ветра, и над головами носились чайки, визгливые, как штормовой порыв в снастях.

Мужчины подняли мачтовое бревно, надежно закрепили его оттяжками. Взметнулся пузатый коричневый парус, крепко прихваченный тросами. Все это время Тад стоял над ними как командир — длинные пряди волос плещутся на ветру, хищногорбатый отцовский нос, тяжелый взгляд следит за волнами, что шипят под кормой.

По куцей зыби, по водной толчее — но вперед. Только вперед.

И ни разу даже признака суши, Итаки.

До них это продолжительное путешествие уже не раз повторили предшественники. Башни понемногу заполнялись обитателями. Марс был уже не тот.

Репортажи о запусках транслировались практически всеми визгунами и пискунами. Постепенно ажиотаж утих, человечество вернулось к своим привычным занятиям: поучать других уму-разуму, глазеть на футбол, достигать святости, чистить кому-то морду, коллекционировать антикварные издания, читать новомодных писателей, стихоплетствовать, заливать за воротник, ширяться, писать картины и высекать статуи, уважать, презирать или любить ближнего своего, размышлять, фантазировать, находить партнера для совокуплений или показывать ему фигу, болеть, врачевать, умствовать, вести себя последней сволочью, смеяться, рыдать и умирать. Короче, на что было способно, то и вытворяло.

Лишь на «Конфу» оно проделывало невозможное.

Пассажиров будили сменами по шесть человек в каждой. После разминки в спортзале им давали двадцатиминутный перерыв, в течение которого они могли сидеть и пить кофе, нагретый теплом их собственной крови. Разрешалось также разговаривать. Или молчать.

— Я мечтал попасть на Марс. Не могу сказать, что преуспел в жизни, — говорил мужчина по имени Фихт; довольно унылая личность, сутулый и потертый человечек. Речь его была весьма лапидарна. — Я астроном. По слухам, на Марсе отличные условия. Для наблюдений. Очень хочется чего-то достичь. Хоть в кои-то веки. Или научиться новому. — Он бросил взгляд на соседа. — Вы, должно быть, презираете меня за эти слова? А вот вы… Чем вы занимаетесь?

— Я Доран. И мне до лампочки, у кого что болит. Пусть плачутся в жилетку, ежели невтерпеж. Лично я последнее время безвылазно торчал в Антарктиде, вернее, на том огрызке, который остался от шельфового ледника Росса. А еще раньше рисовал комиксы. И любил блондинок.

— Слушайте, чего вы все воду в ступе толчете? — вмешался третий мужчина, которого звали Хэддод. — Или у вас уже СВН проявляется, м-м?

Не обращая на него внимания, Доран вальяжно продолжал:

— Сегодня я проснулся и восхищенно подумал: с какой все-таки скоростью мы обучаемся! Взять хотя бы комиксы; в свое время я сделал целую серию под названием «Судебные штучки». Сидишь себе, рисуешь всякие загогулины внутри квадратиков. Хочешь, следующий квадратик заглянет в судьбы героев через микросекунду, а хочешь — хоть через миллион лет. Чудно́, правда? Плевое дело: перевести взгляд на новый квадратик, — а прыжок вперед может быть сколь угодно далеким. И мы, что интересно, тут же к этому привыкаем. Вот я говорю: чертовски быстро учимся.

— Стерпится — слюбится, — мрачно изрек Хэддод.

— Так а я о чем?

Фихт гнул свое:

— Понимаете, пространство как бы пропорционально времени. Все равно что этот наш полет на Марс. В любой момент может прозвучать гонг. И мы заснем. А когда проснемся, куда-то исчезнет тысяча… или две? три тысячи? миль пространства…

Не успел он договорить, как действительно раздался мягкий гул. Спутники улыбнулись друг другу и кивнули. Комиксы-квадратики. Полеты на Марс…

Все забрались в свои спальные ложементы. Краткий период бодрствования подошел к концу.

Родиться на свет — это самый удобный и общепринятый способ влиться в чью-то семью. Есть, конечно, и другие методики; скажем, можно стать кому-то родственником уже в зрелые годы. Точно так же тебе могут дать пинка. Так или иначе, институт семьи доказал свою устойчивость на протяжении веков. В царстве животных дела обстоят по-разному в зависимости от конкретного вида. Слоны соблюдают родственные связи. Тигровый молодняк, когда приходит срок, навсегда покидает лоно семьи. Необходимость в охоте и пропитании играет крайне серьезную роль. Даже семья бедняка, усевшись перед экраном визгуна, пустит по кругу жареную рыбу с картошкой или пиццу. Причем совсем не обязательно, чтобы человек был счастлив, даже имея семью. Зачастую хватает приспособляться или всего-то не выделяться.

Так оно и было с новой банковской менеджерессой. Сейчас, когда ее любовник уже летел к Марсу, Ида Прешэз вернулась к своим. Другими словами, к родителям, обоим братьям (едва-едва сводившим концы с концами, подвизаясь музыкантами) и младшей сестре Айви, личности угрюмой и надутой, которая трудилась в отделе рекламаций крупного мебельного магазина-сетевика. Если у вас лопнет шов на диване или вовсе отвалится его ножка, вы как пить дать уткнетесь в эту Айви.

Жилище семейства Прешэз было просторным, во всяком случае, просторным до такой степени, что одну из задних комнат сдавали жильцу. Звали его Майк Мэйплторп, был он человеком хоть религиозным, но жизнерадостным. Так вот Ида все чаще и чаще общалась с Майком по вечерам, когда возвращалась домой, наслушавшись хруста банкнот и плача отдаваемых под суд должников. Если на то пошло, именно Майк убедил Иду, что чувство вины, которое она испытывала, бросив Тада Тадла, можно укротить хождением на воскресную службу в местный храм.

Когда паства не была занята распеванием псалмов, Ида — вся такая элегантная и скромная — сидела на деревянной скамье, набожно склонив голову и порой держа Майка за руку. Она послушно внимала викарию, который рассказывал диковатые и положительно невозможные вещи, вроде истории о том, как Бог сотворил мир за семь суток, или про Иисуса, который своей смертью на Кресте якобы спасал от Греха поколение за поколением на протяжении последних двух тысяч лет. Ида удивлялась про себя, как так вышло, что подобные россказни до сих пор в ходу и их еще не причислили к подрывной пропаганде.

Майк проследил, чтобы после службы викарий окликнул Иду, когда она уже стояла в дверях. Приходской священник был мужчина среднего роста, сухопарый, слегка за сорок, с немалой толикой седины. Лицом костляв, глазами добродушен. Он приблизился к ней в облаке развевающихся черных и белых юбок.

— Осмелюсь надеяться, я не слишком вторгаюсь в ваши сокровенные думы, дитя мое, но ваш облик отмечен печатью грусти. Не могу ли я чем-то помочь…

Ида метнула на него взгляд, который, впрочем, вряд ли можно назвать откровенно недружелюбным.

— Все в порядке, благодарю вас.

— В трудную минуту утешение дарит Спаситель, который всегда рядом.

Ида машинально оглянулась. Никого.

— Конечно же, я изъяснялся метафорически, милая барышня. Наши жизни воистину суть лишь метафоры, пока мы не окажемся пред очами Его. Это и есть реальность обетованная. Вот когда мы узреем Его лицом к лицу.

Иду так и подмывало спросить, сколько же затем предполагается стоять и на Него таращиться, однако она просто ответила:

— Боюсь, ничему из этого я не верю. Смерть — жизни венец, тут и сказочке конец.

— А, вот теперь я понимаю, отчего ваш лик столь безотраден.

Они шли по дорожке в сени растений. Розы по правую руку были особенно великолепны. За цветами просматривались могильные камни, часть из которых стояла здесь уже лет триста. На них были высечены слова нежности: «всегда в наших сердцах», «горячо любимый», «супруга вышепоименованного», «никогда не забуду». Те, кто повелел нанести эти надписи, сами успели покинуть сей мир, ушли из памяти последующих поколений.

Томно поглядывая на священника, Ида сообщила:

— Я печальна по довольно приземленной причине. Близкий друг улетел на Марс без меня. Да и я в последний момент отказалась за ним следовать.

— В таком случае вас надлежит похвалить и поздравить, дитя мое, — ответил викарий. На дорожку перед ними выбрался голубь. Едва не угодив под епископальную туфлю, птица тяжело поднялась в воздух. И глазом не моргнув, священник продолжал: — Про́кляты те, кто возжелал покинуть мир сей, Господом благословенный. Ибо сказано в Писании: «При наступлении вечера Исаак вышел в поле поразмыслить; и возвел очи свои, и увидел: вот, идут верблюды…» Вот и мы тоже можем возвести очи и увидеть Марс… Но возжелать прогуляться там — это грех. Сей мир даровал нам Всевышний, дабы мы ходили по нему. Ни словом не обмолвился Он о прогулках по неосвященным планетам. О да, у вас вполне есть причина скорбеть по греховному поступку, который допустил ваш друг!

Она простонала как от зубной боли.

— Извините, господин священник, но вы все перевернули с ног на голову. О чем я сожалею, так это о собственном поведении. Вместо того чтобы присоединиться к моему молодому человеку, я уступила меркантильному позыву: как бы не упустить продвижение по службе. Да еще в заштатном банке.

Возле калитки церковной ограды викарий мягко промолвил:

— Приходите еще, дитя мое, помолитесь вместе с нами, и путь ваш станет ясным.

— Увы, мне и так уже ясно: я попросту карьеристка. Но все равно спасибо.

Ида пошла своей дорогой, бормоча про себя:

— О Господи… Хотя дядька вроде ничего.

Среди самых интеллектуально развитых изгнанников на Марсе имелась женщина, которую все звали Вуки. В свое время она была профессором философии в ближайшем к Северному полюсу университете. На Фарсиде ей поручили беспокоиться за ход вещей и записывать свои переживания посредством визгограмм — на случай, если они кому-то когда-то вдруг понадобятся.

Вот она и волновалась за проблему мертворождений, хотя над ней уже работали специально выделенные сотрудники. Не важно, Вуки переживала, даже скорбела, тем более сама оказалась в числе первых, у кого умер младенец. С тех самых пор она внимательно слушала, что на эту тему говорили ее подруги по несчастью.

Более всего ее тревожила покорность судьбе — «так было предначертано», напоминавшая зарождение новой религии.

В тот день Вуки мрачно размышляла над утверждением, прозвучавшем в «Расселасе» Сэмюэла Джонсона. Там принц обращается к некоему мужчине, который скорбит по умершей дочери. Он говорит ему: «Учти, что вещи поверхностные по самой своей природе изменчивы, а вот истина и здравомыслие всегда те же».

Не в силах принять, что здесь Джонсон дал маху, Вуки решила остудить голову прогулкой за пределами поселения. Она предложила своей секретарше пройтись вместе, и теперь та плелась молчком, опасаясь нарушить раздумья начальницы.

Вуки миновала стылый панцирь экструзивных пород, оставив их немножко к северу. Она скучала по своей колли, которую при всей ее сообразительности и любвеобильности пришлось бросить дома. Сейчас было уже общепризнанно, что у собак, кошек и свиней имелся по меньшей мере свой собственный, самобытный разум и интуиция. Теперь наука допускала, что старинные небылицы с говорящими волками и медведями в чем-то были правы и не являлись порождением воспаленного ума. Подобные воззрения частично формировали нынешний интеллектуальный умвельт, сиречь среду знания и понимания. Существенная часть человеческой истории была занята концепциями — другими словами, умвельтами, — которые диктовали поведение людей и при этом сохраняли незыблемость. К примеру, термин «Вселенная» долгое время считался отражением идеи неподвижной Земли, поставленной в центре всего и вся, где звезды были просто светящимися точками в некоем потолке.

Нынче же просвещенная часть мира сделала скачок в новую среду. Не исключено также, что свой умвельт они несли на собственных плечах. И вновь Вуки вступила в противоборство с собственным умом, чтобы убежать от чего-то, от какой-то вещи, которую не получалось даже вычленить.

Йога… неужели лишь в медитации можно отыскать лазейку из текущей ограниченности?

Озеро всех этих раздумий пошло кругами новой жизни, когда Вуки с секретаршей вдруг наткнулись на старый, почти полностью занесенный песком и обломками марсоход, припаркованный под отвесной лавовой стенкой.

— Господи! — воскликнула Вуки. — Ну-ка, подсоби…

И они вдвоем принялись отбрасывать куски реголита в сторону. Вуки забралась в кабину. Кое-какие приборы работали до сих пор. Она знала, что этот робот-вездеход обладал исторической ценностью: ведь для молодой колонии даже десятилетие — немалый срок. Все-таки речь шла о машине, которой пользовались прославленные гидрологи Прествик и Симпсон, когда вели разведку, от результатов которой зависело все марсианское предприятие. Хотя нынче об этом предпочитали умалчивать, именно их открытия сделали возможной реализацию планов СУ.

Секретарша напомнила, что мужчины скончались на обратном пути с Марса.

Наугад пощелкав тумблерами, Вуки включила запись разговора про давно умершую женщину. Эта странная особа, которую поначалу звали Феодорой, завела дружбу с неким аббатом. Сей факт в сочетании с вящей святостью героини стал фундаментом для своего рода биографической повести. Непонятная история, настоящая головоломка.

И вот эта Феодора возьми да поменяй имя на Кристину. Принесла обет вечной девственности и недоступности для мужчин-смертных, не будучи при этом лесбиянкой. Себя она считала некоей «Христовой невестой». Дело было в двенадцатом веке.

Кристина перенесла множество лишений и тягот, о чем, собственно, и шла речь в повествовании, озаглавленном «Жизнеописание Кристины Маркиэйтской». Двенадцатый век! Интересно, как они там жили?

«Стоит задуматься, тут же мурашки по коже, — подумала она про себя. — Тьфу, грязища…»

Вот целый умвельт былых воззрений, по большей части — в глазах Вуки — неверных, и тем не менее, смотрите-ка, все у них работало. Каждый верил в свои догмы и шел вперед. Раз за разом, эпоха за эпохой.

Без всяких гарантий, что истина и здравомыслие — одно и то же.

Что ж, получается, она поймала Джонсона на философской ошибке. Вуки испытывала одновременно и гордость, и стыд — стыд за то, что самодовольно похлопала себя по плечу за такое открытие.

— Ой-ой-ой! — воскликнула она, обнаружив, что в буквальном смысле оконфузилась от восторга. Ну да ничего, капелька всего-то вытекла; скоро просохнет. Мелкие постыдные досады, обусловленные местными условиями, еще больше стали докучать после трагической беременности, не принесший ничего, кроме потерь.

Она отметила про себя, что в самом начале космического века, когда горсточка землян ступила на поверхность Луны, нашлись такие — да немалым числом! — кто с пеной у рта доказывал: мол, это все враки, никто туда не летал. Этим людям просто не хотелось переезжать в новый умвельт. Вот и сейчас имелись фомы неверующие, которые заявляли, что Марс по-прежнему необитаем, предпочитая врать самим, нежели приучаться жить в новом умвельте.

И так по всей Земле… Уж не в этом ли корень проблемы? По планете рассыпаны разные умвельты; каждый из них свято верит в собственную форму истины, каждый царапает соседа своей непохожестью.

Нынче признано существование мультиверсума, то бишь параллельных вселенных. Но истина ли это? А взять Солнечную систему, которая, оказывается, двойная… В истории поиска истины это, прямо скажем, совсем недавняя находка. А поди ж ты, до сих пор половина земных кретинов напрочь отказываются в нее поверить.

Изгнанники, которые сами себя сослали из умвельтов Земли, совершали бегство от Бога и религии.

Истина и здравомыслие по необходимости идентичны. Вуки отключила воспроизведение странной повести и вместе с секретаршей повернула назад, домой, чтобы доложить о находке брошенного вездехода.

Похоже, поднималась очередная песчаная буря.

— Надеюсь, получится перетащить марсоход и привести его в порядок, — сказала секретарша, поглядывая на Вуки сквозь стекло кислородной маски. — Он ведь нам очень пригодится, правда? — И, помолчав, добавила: — Опять же, повод для вечеринки…

Вуки ничего не ответила.

Она только что нашла себе новую заботу.

Айми и Роой вновь вышли на привычную прогулку в бесконечных сумерках. Здесь, за пределами поселения, царила приятная тишина. Порой на ум приходила какая-то своеобычная мысль; так, Айми со смешком заметила: «Ты только вспомни, сколько понадобилось сил и техники, чтобы нас сюда забросить. А мы чуть ли не вернулись в буколический век!»

Он дернул ее за руку, требуя остановиться.

Глаза привыкли к полутьме, и оба ясно видели распластанную на песке фигуру. Оба пришли в изумление. Бросились вперед.

Человек был в кислородной маске. Айми потянулась пощупать его пульс, и лежащий перевернулся на спину и едва слышно пролепетал: «Умираю… мой Создатель… по стопам Спасителя нашего…» Здесь он закашлялся; воздух явно подходил к концу.

Роой сорвал с лица маску и поделился ею с бедолагой. Мужчина застонал. Из последних сил прошептал пару слов: «…слишком… поздно…»

— Его надо срочно домой. Помоги-ка.

Говоря это, Роой уже поднимал злосчастного колониста на ноги. Айми подставила плечо под вялую руку, ее спутник сделал то же самое, и вдвоем они смогли удержать мужчину в более или менее прямостоящем положении.

Нельзя сказать, чтобы он шел; скорее, его тащили на подгибающихся ватных ногах. Мужчина вдруг зашмыгал носом, будто собрался разрыдаться. И точно, через секунду молодые люди уже слышали всхлипы, с которыми он глотал сопли, слезы и слова.

— Я просто… следовал… за Иисусом. Он впереди, а я… я за ним…

Айми с Рооем доставили его к Западной башне, подали сигнал вызова. Роой стоял и тяжко отдувался.

Шлюз открыл Фипп и вытаращился на троицу. Окинул среднюю фигуру настороженным взглядом.

— А-а, — протянул он. — Один из этих… как это… бывра?

— Ты давай нас пропускай скорей, — потребовала Айми. — Не видишь, врач нужен? Человек едва не задохнулся.

Втроем они забрались в кабину лифта и в конечном итоге попали в медсанчасть, что располагалась на втором ярусе. Пока найденного раздевали и укладывали на койку, тот стонал без передышки. Кислородную маску с него не сняли. Роою тоже сунули в руку кислородный шланг, велели сесть в уголке на стульчик и посасывать живительный газ.

Когда Айми лично убедилась, что мужчины под надежным присмотром, она кивнула партнеру и заторопилась к себе в каюту, которая находилась на том же ярусе.

— Эй, ты куда? Я еще не помер. — Роой с усилием встал и взял ее за руку. Девушка обернула к молодому человеку обрадованное лицо, где читалось облегчение. Они нежно поцеловались.

Позднее Роой спустился на нижние ярусы, где находилось его рабочее место: сектор мехатроники, который отвечал за техническое содержание и функционирование башни.

Сегодня трудовая вахта началась с того, что ему поручили отправить в мусоросжигательную печь тельце мертворожденного уродца — и поменьше об этом распространяться.

На двери каюты Айми висела небольшая табличка:

Айми копалась в архивных файлах про только что найденный вездеход, когда кто-то постучался в дверь.

На пороге с ног на ногу переминался крупный мужчина в комбинезоне. Коротко подстриженные волосы чуть ли не щетиной торчали у него на голове. В левой мочке болталась серьга с искусственной жемчужиной.

Айми пригласила гостя зайти в тихий крошечный закуток — ее каюту — и предложила чашку кофе. Мужчина немножко успокоился.

— Мисс, мне сказали, что вы психотерапевт. Это правда? Ах да, простите… Вы меня тогда спасли, снаружи, помните?

— О-о! Я и вправду вас не узнала! Вы сильно изменились, теперь гораздо лучше выглядите… Надо же как быстро вас поставили на ноги.

— Рука Божественного Провидения, мисс. Это она направила вас и вашего друга, дабы спасти меня. Сый Предвечный не допустил моей смерти, ибо не весь мой труд исполнен в полноте своей.

Айми недоуменно нахмурилась:

— «Предвечный сый»? Вы имеете в виду санитара в медсанчасти?

— Я про Господа Бога, мисс. Про Вседержителя.

Девушка досадливо поморщилась:

— Ну вот что, давайте-ка по порядку, и прежде всего: как вас зовут?

— Так ведь я Херб, мисс.

Ей показалось, что прозвучало это не без гордости. Внеся его имя в личный визгун, она сказала:

— Можете звать меня Айми.

Оставив ее предложение без внимания, Херб продолжил:

— Я бывра, мисс. Господь направил меня на Марс быть на подхвате.

Айми вполне себе представляла, кто такой бывра, или «бывший рабочий». В стремлении хоть как-то снизить процент безработных на Земле или по крайней мере сделать вид, что меры принимаются, ряд экономически бесполезных людей направили сюда, на Фарсидский щит, где им могло найтись занятие. Колонисты встретили это решение в штыки: ведь сами они были исключительно добровольцами, принадлежали к «элите», а посему держали бывр за тупиц. Впрочем, даже этих низкоинтеллектуальных «марсиан» отбирали ничуть не менее тщательно.

«Чем-то напоминает Британию, которая в свое время ссылала своих преступников в Австралию», — как-то раз заметил Мангалян.

К тому времени перелеты на Марс вошли в обыкновение, однако на одном из космопланов, перевозившем полтысячи бывр, произошло ЧП. Во время полета погибли все, кроме троих, да и то двое из них скончались при посадке. Лунную космоверфь быстренько национализировали, а инцидент скрыли от общественности, чтобы не отпугнуть других потенциальных путешественников.

Пока Айми размышляла над событиями прошлого, Херб не спускал с нее глаз, держа кружку возле рта.

— Получается, вы единственный, кто уцелел из всех присланных бывр. Должно быть, пережитое не очень-то пришлось вам по вкусу, — заметила девушка, старательно пряча сарказм.

— Господь счел, что я ему нужен.

— А все прочие оказались ему без надобности?

Он слегка повел плечом.

— Пути Господни неисповедимы.

Его самодовольная безапелляционность начинала раздражать.

— Моя дверная табличка пригласила вас поделиться своими тревогами, так что, выходит, даже вашему Богу изредка требуется помощь.

— Он зовет меня на Землю.

Айми ответила, что это невозможно. Хотя контракты с быврами действительно отличались от условий, на которые согласились добровольцы, даже для них возвращение домой откладывалось до окончания назначенного срока — и пока что пассажирских ракет в наличии не имелось.

Это его не остановило.

— Прямо сейчас на Земле находится некто Баррин, — заявил Херб. — Как же он там очутился? А потом, я слышал, он опять сюда летит. Во всяком случае, собирался. Вот я и спрашиваю: почему только он? Как насчет других?

— Баррин — случай особый. Он знаменитость и герой. Кроме того, перелет на Землю подорвал ему здоровье. Баррин скончался, так и не успев к нам вернуться.

Херб вновь оставил ее слова без внимания и принялся рассказывать о том, как жил с родителями в плавучем доме на реке Нин. Его семья, видите ли, из поколения в поколение занималась изготовлением прогулочных катеров. «Ивняк, тина да речная вода — вот и весь наш мир». Увы, случился пожар, унесший не только имущество, но и жизнь отца, который пытался сбить пламя. Когда семья пришла за страховкой, им отказали: мол, это все равно что самоубийство.

— Вот так-то, мисс. В этой жизни все против человека.

— То же самое можно сказать и про нас на Фарсиде. Доказательств пруд пруди, то, что мы именуем обстоятельствами, вроде бы работает против нас. Однако мы с таким отношением к жизни боремся. Разговоры о Боге тут не помогут. Сам не плошай, а остальное приложится.

— Вы извините, мисс, но на что вообще можно надеяться, когда здесь даже священника нет?

Айми на минутку призадумалась.

— Найдется множество людей, которые упрямо цепляются за совершенно бесполезные и даже деструктивные взгляды, не позволяющие найти в самом себе силы противостоять невзгодам и как следствие зажить более полной и счастливой жизнью. Наверное, любому доводилось испытывать чувство, будто весь мир сговорился против нас. Но продолжать считать себя вечной жертвой вселенской недоброжелательности — значит самому себе рыть яму, из которой еще неизвестно, удастся ли выбраться. Другими словами, нас топит отнюдь не «весь мир», а исключительно наша собственная перверзивность.

Херб нахохлился и развел руками.

— Хотя говорите вы чересчур заумно, меня этим не запугаешь. Я, может, прост, да не туп. Господь — Пастырь мой.

— Я всего лишь надеялась помочь. Здешняя жизнь нелегка, но в ней есть и свои преимущества. И вы не овца, которую надо пасти.

— Иисусе Христе! — вдруг воскликнул он, шлепая себя по лбу. — Да как же вы не поймете? Ведь на Марсе нет рек! Ну как можно вынести место, где ни одной речушки?! Еще немного, и я рехнусь. Печенками чую. Господь требует меня на Землю. Может статься, вновь займусь своим прежним ремеслом. У реки, понимаете?

— Херб, на этот случай есть специальные законы. Бывра получает право вернуться на Землю только по истечении восьми лет. Земных лет. Боюсь, вам придется как-то приспособиться и потерпеть. Не исключаю даже, что вам здесь понравится. Правда — уж не сердитесь, — размышления о божественном придется забыть.

— Это нечестно! Я что, слепой? Не вижу, сколько ракет понапрасну валяется в пустыне? Разве трудно одну из них выделить для меня?

— А как мы ее запустим? У нас даже машин таких нет. В общем, советую начать привыкать, да поскорее. Загляните ко мне через месяц, узнаем, как вам живется на новом месте.

Впервые Херб выказал раздражение:

— Господь наделил меня силой, которой нет у других. Пророческим даром, если хотите. Так вот, придет день, когда здесь появятся странные люди со странными голосами — и с такими возможностями, какие вам и не снились. Я обязан улететь раньше.

Сухо поклонившись, он ушел, не забыв хлопнуть дверью.

Все эти короткие людские жизни были всего лишь частью грандиозной драмы того столетия, когда отдельные группки представителей человечества начали появляться в новом мире, на другой, давно желанной планете — на Марсе. Даже открытие, что люди живут в двойной звездной системе, не очень-то повлияло на ход вещей.

Здоровяку с сережкой из поддельного жемчуга повезло. Он всего лишь хотел вернуться домой. Айми поделилась с Рооем состоявшейся беседой. Юноша рассмеялся:

— Ай да прощелыга! Пошел плести про Бога, думал на испуг тебя взять.

— Да, но что там такое про инопланетян?

— Брось, этот кретин хотел сбить тебя с толку.

И он заключил девушку в объятия.

Когда Херб покинул «кабинет» Айми, она невидящими глазами уставилась перед собой, погрузившись в непрошеные воспоминания. Как-то раз во время каникул родители свозили ее, воспитанницу западной цивилизации, в Раджастан. Семейство остановилось в гостинице на берегу одного из притоков реки Карай. Там Айми на па́ру с сестренкой в полной мере узнала, что такое «ивняк, тина да речная вода», о которых толковал Херб.

Ах да, и еще цветы, цветы на берегу, цветы сочного, красновато-золотистого тона, можно сказать, целые чащи цветов. И бабочки.

Ох уж эти бабочки…

Но что проку в ностальгии? Есть же чем заняться, хотя бы только что найденным вездеходом, который еще надо как-то подтянуть к башням…

Осветлители рисковали потерять свое предназначение: быть источником жизнерадостности. Тему деторождений старательно избегали, но в разговорах все чаще и чаще всплывали жалобы на постепенный отказ других физиологических функций.

— Всем приходится терпеть разные напасти и хвори, — раздраженно бросила Ноэль. — Да, нам отлично известно, что вы, мужчины, после перелета еще долго страдали от болей в семенниках и запоров.

Сиплая Ума поспешила добавить:

— Ноэль, я все же хочу напомнить, что и среди женщин найдется немало тех, кто мучается как бы «куриной слепотой», а все потому, что свет здесь очень уж приглушенный. Сетчатка будто переключается в режим сна.

— Замечание принято, спасибо, — вполне миролюбиво отозвалась Ноэль. — Вообще-то… очень не хочется, но придется… я должна сообщить, что у нас, похоже, начали развиваться новые болезни, характерные только для Марса. К примеру, экстремальная форма катаракты. Патологическая рассеянность. И я уж не говорю про СВН, синдром вытесняемой ностальгии. Многие колонисты подвержены этому… как бы получше выразиться… ментальному конфликту, когда одна часть нашего «я» хочет вспомнить умиротворяющую сценку из детства на Земле или, к примеру, нашу первую любовь и тому подобное. А вот вторая половина «я» не желает этого вспоминать — и получается какой-то тянитолкай, чувство полувосхищения и полуомерзения, аберрантная форма тоски по родному дому. И не важно, чем считать СВН: плюсом или минусом. Главное, что он ни чуточки не помогает нам здесь, на Фарсиде, где мы намерены реализовать свое предначертание.

Ума попыталась было вновь что-то вставить насчет поэмы родного деда, но ее прервала Айми:

— В прошлом точно что-то есть. Пусть даже не лекарство, хотя бы успокаивающая мазь. Смотрите, не далее как час назад я вспоминала речушку в Раджастане, берега, усыпанные тысячами цветов. И это ничуть мне не повредило.

— А если бы тебя охватила жгучая тоска? — спросила Ноэль.

— Сердечко щемило, спорить не буду. Однако пятиминутное томление по былому вряд ли чем-то грозит, — фыркнула Айми.

Затем выступил Даарк, чьи слова дали некоторую надежду, а именно: кризис деторождения вполне может сам себя изжить, когда организм окончательно привыкнет к пониженной марсианской гравитации.

— Если угодно, своего рода очередной эволюционный шаг. А эволюционные шаги порой делаются на удивление быстро.

В качестве примера Даарк привел африканских слонов, чьи бивни стали укорачиваться в ответ на массовое истребление охотниками за слоновой костью.

Здесь, явно застеснявшись, он поторопился сменить тему:

— Еще одну поднятую проблему мы вполне можем поставить себе на службу. Я не понимаю, зачем мириться с возможной атрофией наших воспоминаний о Земле? Предлагаю организовать цикл вечеров, на которых каждый из нас будет рассказать о былом, а мы это запишем. К примеру, я оставил дома жену и ребенка, и это не дает мне покоя. Если угодно, такие вечера можно считать чем-то вроде психотерапевтических занятий. Дадим каждому… ну, не знаю, по пятнадцать минут? Не всю же биографию пересказывать, верно?

По общему мнению, в предложении Даарка имелось рациональное зерно.

— Те дивные цветы на речном берегу, о которых ты упомянула… — промолвила Тирн, наконец преодолев стеснительность. — Грустно подумать, что от них, наверное, и следа не осталось…

Тад, который работал коммунальным ассенизатором, подхватил нить:

— Да, воспоминания о цветах тебе не повредили. Пока что. Не забывай, что после недавнего индораджастанского конфликта, когда походя уничтожили столько людей и столько жилищ, цветы могли навсегда исчезнуть. Вместе с берегом. По-моему, все предпосылки для СВН налицо.

— Что бы там ни случилось, мои детские воспоминания счастливые, — упрямо возразила Айми. Про себя, однако, девушка отметила, что знай она заранее, насколько пострадала та местность в войне, не стала бы вести себя столь безапелляционно.

Кто-то обратился к Ноэль:

— А как насчет будущего? Туда тоже опасно заглядывать?

— Боюсь, оно даже хуже, чем прошлое, — ответила комендант, вызвав горькие смешки.

Старый вездеход перетащили на пустырь перед башнями. Звукозапись про Христову невесту вызвала в колонии волну определенного интереса. Устроили даже нечто вроде мемориального вечера в память гидрологов, куда пригласили всех без исключения.

Это мероприятие было лишь предлогом для восстановления нормальных отношений с соседями, ведь после стычки Фиппа с китайцами обитатели прочих башен тоже повели себя отчужденно. Минул чуть ли не год, а к западникам почти никто не обращался по собственной инициативе. Зато теперь созвали совещание, под которое выделили зал для межбашенных видеоконференций. Почти мгновенно разговор переключился с гидрологов на злобу дня.

Руссовосточники не стали ходить вокруг да около:

— Будем с вами откровенны. У нас два месяца кряду были запрещены совокупления. После демонстраций протеста пришлось их разрешить, но с оговоркой про строжайший режим контрацепции. Это, впрочем, не помогло. Будем рады обмену опытом.

Сингатайская башня повела себя не столь напористо:

— С горечью вынуждены признать, что можем сообщить лишь о мертворождениях. Мы старались не афишировать масштабы бедствия, полагая, что всему виной некое вирусное заболевание. Наши гинекологи до сих пор заняты исследованиями. Если у кого-то есть что сказать по этому поводу, просим поделиться информацией. И мы рады, что наконец началось обсуждение столь болезненной темы.

Из Скандской башни доложили о пятидесяти девяти младенцах, переживших непосредственно роды. Все оказались с чудовищной патологией, все погибли в пределах первых пяти минут. Акушеры твердо считали, что во всем виновата пониженная гравитация, к которой матери не привыкли. Прогнозы неутешительные, хотя имеется определенная надежда, что если удастся выжить хотя бы одной разнополой паре детей, они со временем могут дать превосходное, здоровое потомство. Опять же нельзя исключать вероятность, что детородные органы со временем все-таки акклиматизируются.

Зюйдамерская башня заявила: дескать, сам вопрос носит столь шокирующий характер, что его невозможно обсуждать. Со своей стороны они пообещали горячо и искренне молиться, видя единственную надежду в религии. Их представительница по имени Сью Суто говорила о чудесной силе молебна, нервно расхаживая туда-сюда по какому-то заросшему помещению, наверное теплице.

— Да снизойдет благодать Господня на каждого в этой юдоли слез, — сказала она в заключение.

Когда зюйдамерцы отключили канал, малышка Дэйз, сидевшая у Шии на коленях, вдруг пропищала:

— Мамочка, мамочка, я слышала птичку! У них есть птичка!

— Ну что ты, глупенькая, — ответила мать. — Откуда же ей там взяться? Это просто помехи в телекамере.

Дэйз затрясла крохотными кулачками:

— Неправда! Неправда! Я сама ее слышала! Я ведь родилась на Земле, там много птичек!

Первой сторону ребенка приняла Ума, а затем и другие, которые подтвердили, что тоже слышали птичий щебет.

— Если это правда, — заявила Ноэль, — то налицо грубейшее нарушение СУ-контракта. Мы все подписывались под правилом «На Марсе домашним любимцам не место».

Кто-то из мужчин заметил, что вообще-то в палате для беременных было бы неплохо завести хоть пташку, хоть кошку. Мол, бабы — они и есть бабы, какие правила не вводи.

Одна юная и ярко накрашенная особа из архива возмутилась:

— Вы, мужчины, даже близко не представляете, через что нам приходится проходить!

Ей напомнили, что гендерно-дискриминирующие высказывания не приветствуются. Во всяком случае, в стенах поселения.

Ноэль приказала компутату вызвать весь медперсонал на текущее совещание, а для уже присутствующих добавила:

— Есть еще одна норма, предписанная нашим уставом: не вмешиваться без спросу в дела других башен. Мы обязаны взглянуть фактам в лицо. Это мы умеем. Мы вообще, можно сказать, прилетели на Марс смотреть фактам в лицо. Вот вам факт, от которого никуда не деться: или мы вплотную беремся за эту проблему, или нам ее вовек не решить. Причем мы такие не одни. Похоже, новорожденные в принципе не могут выжить на Фарсиде. Такова реальность. По меньшей мере на текущий момент. Погибшие младенцы находятся либо в морге, либо вообще вне стен башни. Мы по возможности ускорим подготовку подробнейшего медицинского заключения по данному вопросу. Ну и разумеется, вынуждена напомнить, что никому из вас не разрешен доступ в морг.

Молодая женщина по имени Туот подала голос:

— Я беременна. Думаю, у меня есть силы взглянуть фактам в лицо, но перед этим хотелось бы уточнить, каковы они.

Не успела она договорить, не успел сидящий по соседству мужчина взять ее за руку, как одновременно отреагировали три врача.

В целом они обращались ко всем присутствующим, открыто признавая, что и близко не подобрались к решению детородного кризиса.

— Милая Туот, — сказал затем один из них, — мы сделаем для вас все, что в наших силах. Предлагаю сразу после совещания провести медосмотр и консультацию.

— И для меня, пожалуйста, тоже, — сказала тут еще одна юная дама, заливаясь румянцем.

— И для меня, — подхватила третья.

Эти молоденькие создания принадлежали к так называемым «активисткам», вернее даже, «активисткам третьего яруса». Дело в том, что Западная башня никогда не запрещала секс. С другой стороны, колонисты договорились как-то упорядочить половую деятельность, и на эти цели были отведены специальные уютные закутки. Как раз на третьем ярусе. Ну а поскольку такими местечками пользовались часто, термин для простоты сократили на два слова. После первоначального сообщения о мертворождениях активность на третьем ярусе поутихла; перспектива родить мертвого уродца стала заслоном на пути к совокуплениям как в глазах женщин, так и мужчин. Хотя не у всех. Ох, не у всех…

Люди молча покинули конференц-зал, только один мужчина средних лет, краснощекий и утробистый из-за пивного живота, задержался и взял Ноэль под локоть.

— Можно на пару слов?..

Мужчина изо всех сил демонстрировал обаятельную улыбку. С нулевым успехом. Комендант выдернула руку.

В коридоре было людно. Пропустив Ноэль вперед, мужчина пошел следом на небольшом расстоянии, чтобы никто не решил, что они вместе. Она жестом пригласила его в свой кабинет и сама закрыла дверь.

— Я вас узнала. Вы ведь на шлюзе дежурите, так? Филипп, если не ошибаюсь?

— Фипп, мадам. Фипп. Все верно, я действительно охраняю досмотровый тамбур и горжусь своей работой. — Большим пальцем он ткнул себя в грудь. — А еще я терпеть не могу, когда морочат голову.

— Оно и видно, что китайские церемонии не для вас.

Ноэль до сих пор испытывала раздражение, что он так бесцеремонно к ней прикоснулся. Наглец какой.

Фипп напустил на себя пристыженный вид.

— Виноват, не спорю. Но у меня к вам серьезнейшее дело, вы даже не поверите, до чего я…

На мгновение она все-таки потеряла самоконтроль. И не удивительно, после всех этих чудовищных новостей из соседских башен.

— Ах, да что вы говорите? Бедненький вы наш. То есть морг, забитый младенческими трупиками, для вас как бы и не проблема?

Он вытаращился на нее, затем недоуменно пожал плечами:

— Так… э-э… ну да. Мертвая планета, мертвые дети. Чего тут странного?

— Пошел вон! — крикнула Ноэль. Вспомнив через секунду о своей функции советника, взяла себя в руки и предложила заглянуть через пару часов.

Фипп уже доказал, что на совесть несет службу по охране шлюза. Важнейшим аспектом его деятельности был контроль за автоматическим экспресс-анализатором. Впрочем, эта работа по идее занимала лишь дневные часы, потому что по ночам колонистам полагалось сидеть в башне. Вот здесь-то и проявлялась оборотная сторона Фипповой должности, которая была ему по вкусу. Мужчины и женщины, то в одиночку, то парами, решали вдруг выбраться наружу с наступлением темноты. Их путь лежал к ближайшей башне, буквально пять сотен метров по прямой. Здесь жили китайцы, которые — при всей показной холодности, демонстрируемой на дипломатическом уровне, — оказывали неофициальным гостям теплый прием.

Ночная жизнь в Китайской башне давала фору всем прочим поселениям. Музыка здесь была завлекательнее, веселее и громче. Ходили слухи, что в подвале у них растет всамделишный лес. Иногда женские самодеятельные коллективы устраивали представления. Кроме того, там вкусно кормили — правда, только за СУ-жетоны, — а еще имелось на удивление неплохое вино.

Администрация на подобные визиты смотрела косо. Как-то раз юноша из бригады коммунальных ассенизаторов тайком выбрался в Китайскую башню, где, как поговаривали, он обзавелся подружкой. Два марсианских рассвета спустя его обнаженный и промерзший труп был найден в одном из скальных казематов. В общем, хотя дипломатический обмен между двумя башнями сохранялся, личные визиты — за исключением формальных оказий — категорически запрещались.

И все же народ рвался наружу, путь даже нарушителей чаще всего выявляли по возвращении, когда досмотр показывал, что их кислородные баллоны опустошены далеко не в той степени, как следовало бы, если судить по времени отсутствия. Уличенных чаще всего встречал кулак Фиппа. Он не только был злой и драчливый, но и изрядно поднаторел в этом деле.

Короче говоря, человек нашел себя в жизни, испытывал радость труда. И все бы хорошо, но — как он уже пытался донести до комендантши — его преследовала одна забористая проблема. Дело в том, что Шия, его партнесса, родила ему трех детей — еще на Земле, до того как их обоих отобрали в отряд марсианских кандидатов, а после перелета на Фарсиду имела место серьезная семейная сцена.

— Это ты в Новой Шотландии мной командовал, — заявила Шия. — Здесь все будет по-другому. Совсем уж отношения рвать не стану, но ты мне больше не начальник и, уж конечно, не хозяин. И еще, насчет общей постели можешь забыть. Все понял?

Да, Фипп все понял. Место охранника у шлюза его устраивало. Да и появились причины завести новых баб.

Год назад Шия родила от кого-то еще. Сучка прыгнула в койку к другому. И поделом ей, что последыш сдох.

Фипп поклялся, что прикончит сволочь, который опоганил его жену — пусть и бывшую. В этом он поклялся снова, к тому же вслух, когда вторично пришел в кабинет Ноэль для беседы.

Сейчас она невозмутимо разглядывала его из-под длинных ресниц.

— Я не знаю, в курсе ли вы, в каких масштабах идет на Земле бойня. Западный мир с головой погряз в терроризме, а мы живем здесь в полнейшей безопасности. Даже простое упоминание слова «убийство» противоречит нашей марсианской идеологии. Неужели это так трудно понять?

Стиснув кулаки, Фипп подался вперед.

— Послушайте-ка, — ощетинился он. — Я, можно сказать, вытащил ее из помойки. Ей хватало денег только на учебу, и все. Хоть с голодухи помирай. А я ее взял под крыло, приглядывал, подкармливал. У меня же свояк на продуктовом складе работал, так мы с ним…

— Что-что? Вытащили из помойки? Наши данные говорят об ином. Ее земная семья очень хорошо устроена в жизни; к примеру, родной брат — президент Гарвардской бизнес-школы. Они богаты. — Ноэль сдержала позыв в глаза назвать Фиппа лжецом. — Так как, вы говорите, вы с ней познакомились?

— У меня девок было — во! Так и вешались на шею. Понятное дело, сильный мужик всем по нутру. А вот Шия… Она была другая. Если честно, я и сам не пойму, чего ей хотелось.

— Намекаете, что она вас как-то использовала?

Он откинулся на спинку стула.

— Слушайте, я ей все позволял! Понимаете? Я вижу, что не верите, но это чистая правда. А ее братец всегда был против меня. Хотя мы жили нормально, трех детей завели еще до полета на Марс…

Ноэль непроизвольно вздохнула:

— Да ясно, ясно. Кстати, что сейчас с детьми?

Ее должность требовала дать людям выговориться. Ничего приятного в таких разговорах она не видела, но все же старалась не судить с кондачка.

— Как — что… С собой привезли, что же еще. Сквиррел — он старший. Потом Дэйзи… мы зовем ее Дэйз… И малыш Пигги… не знаю… лет шесть ему?

— И за всеми тремя смотрит одна Шия?

— Так у меня же работа! На минутку отлучиться нельзя. Я человек ответственный.

— Повторяю свой вопрос. За детьми смотрит только Шия?

— А чего ей не смотреть-то? Она ж и так беременная была, все равно делать нечего… Эх, мне бы только этого гаденыша вычислить, я б ему…

— Вот что, Фипп, мой вам совет: держите себя в руках. Как все мы. Нам по уставу предписано сохранять жизнерадостный, безмятежный вид — и не важно, что творится на сердце.

Ноэль была чистюлей. Ходила ухоженной, тщательно причесанной, всегда сохраняла выдержку и хорошие манеры. Следовала собственной рекомендации: держи себя в руках. За ее решением перебраться на Марс скрывалась печальная повесть о неласковой матери и муже-тиране. Даже на Фарсиде, где у нее была важная, ответственная должность, Ноэль никогда не забывала о тяготах былой жизни. Как раз это и делало ее столь терпеливой и снисходительной к чужим недостаткам.

Однако она не сдержала крик негодования, когда в нее врезался Пигги. Ребенок во весь дух мчал по коридору на велосипеде и не смог вовремя затормозить.

— Пигги, ты уже большой мальчик! Пора бы думать и о других!

— Да я раньше вокруг бассейна и катался. Такая скука, не могу. А почему у нас нет птичек? В Зюйдамерской башне есть, а у нас нет? А у них много-много птичек!

— Пигги, дорогой мой, мы только одну птичку и слышали.

— Как же, я сам их видел. Там, на ветках, когда зюйдамерская тетенька разговаривала. Только они какие-то странные.

Ноэль уставилась ребенку в лицо. Бледненькая кожа, честный взгляд.

— Ты уверен?

— Кабы не был уверен, и говорить бы не стал.

— А что же молчал раньше?

Мальчишка презрительно фыркнул:

— Ну да! Вам чего не скажи, вечно все поперек. Только и делаете, что спорите. Взрослые, называется…

Вернувшись в кабинет, Ноэль попросила Йерату, свою секретаршу, вновь проиграть видеозапись сообщения зюйдамерцев. Увиденное заставило ее вызвать доктора Нивеча. Комендант знала, что в молодости, еще до окончательного выбора медицинской профессии, Нивеч служил смотрителем птичьего вольера при калифорнийском зоопарке. В ту пору он носил буйную рыжую шевелюру. Увы, годы прошлись по ней побелкой, а на плечи взвалили тяжкий груз.

Ноэль проиграла для него запись.

— Конечно, наше внимание было приковано к даме, державшей речь про религию. Нас не только потрясли ее слова, но и ошеломила очаровательная внешность.

И он подарил ей долгий взгляд искоса. Ноэль отмолчалась. Затем:

— Что это там, на заднем фоне?

Мужчина пригляделся.

— А, ну да. Раз, два… три… четыре. Я вижу четырех птиц. Сидят неподвижно… причем по меньшей мере три больные. Вон, видите, да? Глаза гноятся, аж коростой покрылись. У той, что слева, это проявляется ярче всего. — Нивеч показал пальцем. — Совсем, должно быть, ослепла.

— СУ-контракт запрещает держать птиц и прочих домашних животных по совершенно очевидным причинам. Во-первых, самим еды не хватает. Опять же, антисанитария.

— Согласен. Хотя птиц, конечно, запросто могли протащить контрабандой. Тех, что мы здесь видим, ждет скорая смерть. Причина… м-м… думаю, это микоплазматический конъюнктивит, а может, и птичья оспа. Без обследования трудно сказать… Ну и что предлагаете делать?

Ноэль твердо заявила, что де-юре они связаны по рукам и ногам.

Когда Нивеч с явной неохотой покинул ее кабинет, она отправила в СУ шифрограмму, адресованную Мангаляну: «В Зюйдамерской выявлены птицы. По-видимому, зараженные. Не исключаю наличие других животных. Кроме того, зюйдамерцы ударились в религию. Следует ли мне вмешаться? Или вы обратитесь к ним напрямую? Ноэль».

Это опосредованное общение казалось до боли искусственным. Ноэль жутко тосковала по Мангаляну и порой даже нескромно фантазировала о нем. О единственном мужчине, которого она любила и который находился в миллионах километрах от нее.

Далеко не первый день велись обсуждения, как именно следует поставить точку в фиппско-китайском инциденте. Во-первых, страдали дипломатические отношения. Во-вторых, всегда имелась ненулевая вероятность, что если запоздает доставка продовольствия с Земли, в Западной башне может начаться голод, что автоматически означало обход соседей с протянутой рукой.

В итоге решили направить трех человек на поклон китайцам, просить прощения.

Послом мира назначили Тада, коль скоро он владел парой десятков китайских слов. Мужчина был страшно рад своей новой роли, ведь пока что ему не удалось набрать социальных очков в Западной башне. Он симпатизировал китайцам, а посему с нетерпением желал внести посильный вклад в развитие сообщества, частью которого нынче являлся.

Он старательно умылся, причесался и в компании двух сопровождающих направил стопы в Китайскую башню, дабы загладить чужую вину за дерзкое нападение и принести запоздалые извинения.

Чуть в стороне от китайского шлюза высилась какая-то глыба, которая походила на исполинскую могильную плиту, поставленную на попа. Мрачноватое впечатление рассеивал живописный дракон, изображенный в самом верху камня, а ниже шли какие-то витиеватые закорючки, по-видимому, надписи.

Посланников впустили без проволочек. Сняв кислородные маски, они обнаружили, что здесь пахнет совсем иначе. Под потолком были развешаны алые полотнища, чуть ли не подметавшие пол. На высоте второго этажа вдоль всех стен шел круговой балкон, на котором настороженно замерли люди, явно стражники, отчего эффект гостеприимства был несколько смазан.

Однако настоящий сюрприз поджидал в роще, куда их провел местный служка. Троица услыхала птичьи трели. Деревья, их стволы, кора, листья — все это поначалу казалось настоящим. Впрочем, при всей внешней схожести антураж на поверку оказался целиком пластиковым, да и пение птиц было не менее искусственным.

Служка сопроводил гостей в небольшую комнату, где на столе выставили нехитрый ужин. В бокалах — какая-то рубиновая жидкость. Царила полутьма, разгоняемая лишь настольной лампой. «Должно быть, свет экономят…» — негромко поделился мыслями один из дипломатов.

Делегация неловко переминалась с ноги на ногу, пока служка не догадался знаками пригласить гостей к столу. Они уселись, но к еде не притронулись. Пока Тад жадно впитывал в себя новую атмосферу, его коллеги тихо страдали от культурного шока.

В воздухе плыли умиротворяющие ноты, исполняемые, по-видимому, на двух лютнях, именуемых «пипа́». Музыка неподвижности, немногословности…

Появился еще один служка, более пышно одетый, нежели его предшественник, и молча поманил их за собой. Музыка переполнила Тада чувствами и унесла его в прошлое, когда он — совсем еще молодым человеком, задолго до встречи с Идой — работал в пекинском посольстве.

Гостей провели в очередную комнатку, на сей раз с редкостным, богатым убранством, но столь же скудно освещенную. Здесь пришлось остаться на ногах. Прозвучал гонг, и через дверь за их спиной вошла женщина. В струящихся шелках; черная коса перевязана алым бантиком и переброшена на грудь через левое плечо. Ресницы длинные, губы алые. Овал лица изящен, ненапомажен.

Сцепив перед собой опущенные руки, она молча разглядывала посетителей. Служка-секретарь сказал:

— Вас приветствует Чан Му-гунча.

Тад с коллегами поклонился, не зная, что делать дальше.

Чан Му-гунча заговорила по-английски с легким акцентом. Ее приветствие вышло подчеркнуто учтивым; она также добавила, что была бы рада видеть более тесные и, «конечно же, исключительно мирные» связи с Западной башней.

При вопросе о численности местного населения Гунча ответила «нас мало, меньше сотни», после чего присовокупила: «Кроме того, мы старались отбирать сюда в основном миниатюрных женщин. Небольшой вес наших пассажирок позволяет сократить время перелета и тем самым влечет меньший вред для здоровья».

Затем Гунча предложила гостям перекусить или по желанию осмотреть галерею искусств. У нее как раз был свободный час перед важным совещанием.

На экскурсию вызвался Тад; его спутников, предпочетших отведать предложенный ранее ужин, отвели в соседнюю комнату.

Тад был в восторге, что остался в компании Гунча с глазу на глаз. Он поинтересовался, что написано на глыбе возле входного шлюза.

Ответом была цитата из аналектов Конфуция:

«Цзы-ся сказал: “Хоть это и меньшие пути, они все же стоят внимания. Однако благородный муж этими путями не ходит из страха, что, испачкавшись их глиной, измажет потом ею свои будущие дороги”».

Галерея искусств оказалась полна странных артефактов: одни вырезаны из застывшей эпоксидки, другие сделаны из ткани, третьи и вовсе нарисованы на стенах.

Тад признался, что чрезвычайно впечатлен.

— А вот у нас нет искусства, — сказал он. — В нашей башне такого не увидишь.

В ответ последовала небрежная ремарка: дескать, искусство — это способ занять свободное время.

— Гм… Полагаю, здесь таится нечто большее. На Земле искусство ценилось высоко.

Гунча искоса бросила на него насмешливый взгляд, затем сменила тему:

— Вот вы минут десять назад сделали комплимент по поводу моего английского. Должна сказать, мне выпал удачный шанс многому научиться. В университете Ченду я заведовала… м-м… если переводить дословно, я заведовала кафедрой великих-которые-уже-не-с-нами.

— Кафедрой знаменитых мертвецов?

— Если угодно. Хотя мы намного реже пользуемся последним из ваших слов. Мне повезло в том смысле, что именно на мою долю выпала честь представлять наш университет на переговорах по формированию СУ. Там, в Чикаго, я увидела по-настоящему живой город. Не спорю, он едва стоял на ногах из-за гражданских беспорядков, однако для большинства его обитателей жизнь оставалась во многом прежней.

Тад не преминул напомнить, что Чикаго уже уничтожен.

— Опять-таки к счастью, я к этому времени успела его покинуть, — ответила Гунча с мелодичным смешком, — потому что загорелась СУ-идеями и марсианским проектом.

— Прямо как я! Вы знаете, я даже порвал со своей партнессой. Уж очень ей хотелось сделать банковскую карьеру.

Они переглянулись, вначале серьезно и глубокомысленно, после чего прыснули со смеху.

Гунча сказала:

— Наверное, банковская служба ей интереснее здешней действительности. — Затем, опустив взгляд долу, добавила негромко: — Все и вправду так много надежд возлагали на наш проект: мол, нас ждет великое приключение, человечество выходит на большой путь. А получилось, что вышло оно… — Китаянка не договорила.

У Тада сильней забилось сердце.

— …в затхлую и душную тьму?

Алые губы приоткрылись, демонстрируя жемчуг зубов.

— Что, если нам и впрямь как воздух нужно великое и сумасбродное приключение…

Будь у меда язык, его речь не звучала бы слаще услышанных Тадом слов.

— А давайте… давайте организуем кружок любителей искусства? Я бы очень хотел научиться кое-чему новому…

— Я тоже уверена, что мы отлично сработаемся, — промолвила она и коснулась его руки.

Ее ладонь он накрыл своей.

Тада, бредущего по желто-коричневым пескам Фарсиды, чуть ли не трясло от вихря чувств, где воедино слились молитвенный восторг и телесное желание. Плотско-грубое и возвышенное. Кислородная маска дышала ароматом ее благовоний, ему грезилось ее нагое тело… Блеклая местность перед глазами превратилась в бурю роскошных, чувственных красок и форм…

О Чан Му-гунча… как сладостно твое имя… словно песня пипа́, нежный плач жуаньсяня, столь покорно звучащий при каждом щипке…

На следующем совещании у западников, едва начал работу осветлитель, Тад поднял вопрос об организации клуба изящных искусств, чем вызвал изрядное ворчание. Йерата, которая была любовницей Баррина, заявила: «У нас и так ресурсов в обрез, а ты хочешь пустить их на какие-то кустарные поделки?»

— Китайцы ведь сумели найти выход? — возразил Тад. — В умелых руках, к примеру, обрезок доски превратится в какого-нибудь божка.

— Может, китайцам и нужно искусство, — вмешалась беременная женщина по имени Блер. — А нам, как я считаю, оно ни к чему. Вернее сказать, мы и так уже вовсю заняты искусством выживания в этом муравейнике. Зачем нам какое-то новое искусство?

— Нет-нет, — затряс головой Тад, — ты говоришь про естественный образ поведения. Мы вежливы, воспитанны и стараемся, чтобы наш великий эксперимент удался. Зато подлинное искусство… это нечто иное. Своеобразное притворство — как сказка, если свести все к самой примитивной форме, — что не дает забыть о глубинном смысле, который мы в противном случае могли бы и не заметить.

Слово взял Сквиррел:

— Не обижайтесь, но я думаю, Тад в чем-то прав. Скажем, отчего бы не разыграть любительский спектакль? Я лично «за». Если на то пошло, могу даже сценарий написать. И роль тоже мне дайте…

Несколько голосов поддержали юношу: дескать, пускай молодежь себя проявит, нечего ей мешать. Сквиррел зарделся от удовольствия.

Женщина по имени Дэйм, работавшая вместе с Ноэль, нетерпеливо напомнила, что в повестке дня есть вопросы и поважнее.

— А чем искусство хуже? — оскорбился Тад.

Пропустив ремарку мимо ушей, Дэйм сообщила, что на Земле по-прежнему продолжается так называемая Пентагональная битва. Пока что фарсидцы не обращали на нее почти никакого внимания: как ни крути, а вооруженные конфликты происходили повсеместно. Вот из-за них-то, в частности, колонисты и оказались на Марсе: ради безопасности и возможного распространения мудрости.

Из подавляющего числа уголков Земли поступали новости одна другой мрачнее. Например, где-то с год тому назад руссомузильские войска оккупировали Гренландию. Мир, под завязку напичканный проблемами, этого почти и не заметил. Американский президент, правда, выступил с гневным осуждением, но армия США была занята на Ближнем Востоке и в отдельных районах Индонезии.

Гренландия оставалась руссомузильской лишь один год. Затем наступила очередь Ньюфаундленда, который удалось захватить относительно легко. Уже шли переговоры, когда удар обрушился на Мэйн. Этот штат тоже в итоге пал.

Американский президент подал в отставку. К власти пришла военная хунта и вызвала авиационную поддержку с Явы. Новое руссомузильское наступление, в ходе которого активно применялись тактические ядерные боеприпасы, оставило в руках врага почти весь Нью-Хэмпшир. На волне этого успеха к интервентам присоединилась Западная Россия, известная также под названием Беломинск, которое она получила, когда российские просторы развалились на четыре отдельных государства.

После массированного наступления пало почти все атлантическое побережье, но тут американские силы при поддержке войск Голландии и Британии сформировали оборонительную линию, которая остановила продвижение неприятеля в южном направлении. При этом ядерная бомбардировка Портленда стерла город с лица земли.

Под удар попал и Портлендский университет, член СУ. Как следствие Западная башня потеряла один из источников финансирования.

Это удручающее известие поставило точку в любых дискуссиях по поводу искусства.

Даарк возвращался со смены и по дороге заглянул в коммунальную столовую, выпить чашечку напитка, который здесь выдавали за кофе. Вошла Иггог. Мужчина приветственно кивнул, молча приглашая посидеть за компанию.

— Как поживает Вселенная? — шутливо поинтересовалась Иггог.

— В недавно обнаруженном нормоне выявлена аминокислота. В остальном никаких следов биоматериала, хотя наблюдаются единичные примеры групповых сцеплений, структурно напоминающих цепочки ДНК. Судя по всему, нормоны локализуются главным образом на полидистантных марсианских орбитах, что, в свою очередь, наводит на мысль о…

— Стоп, стоп, стоп! — вскинула руку Иггог. — С ума сошел? Ты за кого меня принимаешь?

Она принялась подкрашивать губки.

— Ты спросила, я ответил… Старайся учиться. Вот смотри: частота ареоконтальных нормонов дает основания полагать, что на Марсе уже формировалось нечто вроде ДНК, когда планету постигла какая-то катастрофа, в результате чего резко упала вероятность биогенезиса. Не исключено, впрочем, что нормоны еще будут коалесцировать. И тогда Вселенную — по крайней мере наш локальный участок — можно будет считать «живой».

Даарк откинулся на спинку стула и воззрился на Иггог в ожидании реакции.

— Тебе виднее, — ответила та, почесывая переносицу.

Они расселись по местам, чтобы обсудить последние известия. Итак, Фипп — тот самый Фипп, который успел прослыть возмутителем спокойствия, — вздумал приставать к женщине, вернувшейся из Китайской башни без кавалера. По словам Трода, в ту минуту оказавшегося рядом со шлюзом, оскорбленная дама «вмазала ему в бубен».

— Но самое смешное, — Иггог всегда почему-то знала больше других, — что бубенщицей была Ума. Ума! Все в курсе, что она сменила пол? Что раньше это был парень?

Даарк признался, что и не догадывался.

— Вот, а я о чем! Его звали Томпкинс — в смысле, до операции.

Даарк счел себя обязанным задать очевидный вопрос:

— Да откуда тебе все известно?

— Это еще цветочки. Он, короче, был из отребья, а я в ту пору служила в полиции, — сказала Иггог. — Работа не очень нравилась, зато давала возможность увидеть, как живут другие. Не забыли еще, как перед посадкой на «Конфу» нам читал лекции некий Морган Как-там-бишь-его? А футболку его помните? С новой фигней? Он-то знал про операцию. Однажды так и сказал: мол, «мисс Томпкинс», ха-ха…

Даарку не то чтобы нравился весь этот разговор, да и не хотелось признаваться в полнейшем социальном невежестве этой любительнице посплетничать, но верх одержало любопытство.

— В нем… ней? Уравновешенности как пить дать не на синь пороха. — Иггог скорчила гримаску. — Интересно, с чего вдруг этой Уме выдали пропуск на корабль? Нас же сюда отбирали, чтобы мы были самыми из самых! — Она позволила себе лукаво-презрительно улыбнуться. — Хотите знать почему? Тогда слушайте… Короче, вашего любимого Мангаляна надули по первое число. Что, удивлены? Без денежек-то ничего не обходится. А тут их раздавали тоннами. Например, для подкупа экспертов, которые изобретали критерии отбора. Они возьми да заяви: «А давайте пропустим нескольких подонков». В том смысле, чтобы сплавить их с планеты подальше. А иначе не получалось. Ведь самые-то умные, сообразительные, интеллектуально развитые отлично понимали, что нет смысла лезть в эту экспедицию, превращаться в изгнанников, пусть даже на Земле тоже несладко. Вот им и пришлось заполнять квоту недоучками вроде меня!

Даарк было хохотнул, да осекся.

— Что, ты и не догадывался?

— Не может быть… Не верю…

Иггог грудью навалилась на столешницу:

— А возьми самую лучшую из них, эту твою Ноэль… или Розмари Кавендиш, как ее раньше звали. Говорят, Мангалян был женат на внучке не кого-нибудь, а самой Президентши Земли Бань Му-гай. А заодно пользовался услугами Розмари, которая работала у него в штате. Так вот когда он почуял, что скелет вот-вот вылезет из шкафа — а так всегда бывает, раз уж людишки страсть как любят сшибать деньгу на чужих скандалах, — Мангалян упал на грудь Бань Му-гай и во всем, понимаешь, признался. И тогда великая Бань ткнула пальцем в Розмари и сказала: «Чтоб ноги ее больше не было на моей планете…»

— Шутишь? Ни за что не поверю!

В Даарке вскипал гнев. Он возмущенно осушил картонную чашечку с остатками кофе.

Иггог показала ему язык.

— Это называется коррупция, мой хороший. Она куда угодно пролезет. Как плесень. Хочешь верь, хочешь нет, мне все равно. Но я тебе вот что скажу. Когда Бань поняла, что Мангаляну тоже нет веры, к тому же всплыло, что внучатый зять в молодости был, мягко выражаясь, первостатейным бабником, она не могла оставить преступление без наказания. Выслала пару крепких ребят, и те пустили Мангаляну кишки. Труп так и не отыскали… я уж не говорю, что кое-кто этого очень не хотел.

«Быть не может. Случись подобное, мы и на Марсе бы узнали…» — подумал про себя Даарк, но вслух говорить этого не стал, а только промычал: дескать, от таких новостей язык немеет.

— Вали все на паршивый кофе, — предложила Иггог, хихикнув, как школьница.

Когда отношения вновь стали теплыми, группа историков-любителей, набранных по всем шести башням, инициировала цикл ежемесячных встреч. Свой кружок они назвали Фисторическим клубом, дабы подчеркнуть определенное дистанцирование от земных событий, которые не имели непосредственного отношения к пост-«Кьюриоситской» планете, то бишь Марсу, а еще конкретнее — к Фарсиде. В повестке текущего заседания стояло обсуждение СУ и той роли, которую «знание» играло во всем марсианском проекте. Предпринятый Соединенными Университетами шаг в неизведанное — или как минимум в малообследованное — был совершен во имя знания и прогресса человечества. Разумеется, не утихали споры, как именно следует трактовать понятие «знание» и что в точности представляет собой пресловутый «прогресс».

Слушали и постановили:

а) что знание и прогресс — или «Большой ЗИП», как принято выражаться в народе, — является неотделимой частью интеллекта, который играет существенную роль в человеческом самосознании;

б) что имеются такие типы Большого ЗИПа, которые обслуживают лишь малые аспекты рассудочной деятельности, например, знание того, в какой стране есть столица Тирана, или кто сейчас владеет титулом «Долгожитель(-ница) планеты», или, скажем, как зовут самого титулованного игрока в гольф. Все подобные биты и байты информации можно классифицировать по категории «эрудированность для спортивной раздевалки» или «багаж завсегдатая телевикторин»;

в) что «знание того, как» и «знание того, когда» являются существенными компонентами Большого ЗИПа — в частности, знание того, как именно и когда именно стали возможны полеты на Марс — с тем чтобы подобное знание можно было утилизировать и (что вероятно) расширять;

г) что термин Чистый ЗИП рекомендуется изъять из обращения, коль скоро дальнейшие исследования вполне могут привести к открытию доселе неизвестных форм чувственных восприятий и областей мыслительной деятельности. К этой же категории относится так называемый Абстрактный ЗИП, раз уже существует как минимум один аспект, в котором Большой ЗИП сам по себе реализуется абстрактно;

д) что Большой ЗИП требует наличия определенной организационной структуры — к примеру, по типу университетской, — в рамках которой элементы прошлого могут быть транспонированы в будущее, зачастую для создания новых футуропутей (в таких областях, как госуправление, философия и конструктивное наслаждение). Вместе с тем признается, что исключительные гении также способны развивать знание в одиночку, причем зачастую революционным образом [10];

е) что «незнаемое», выступающее объектом исследования, по необходимости является существенной компонентой Большого ЗИПа;

ж) что на этом заканчивается дефиниция Большого ЗИПа и вузы могут перейти теперь к более насущным вопросам.

По мнению остряков, врожденные компромиссы, приводящие к искаженным и неверным заключениям о природе знания, были позднее проиллюстрированы уродцами, которых рожали на Красной планете.

Как отмечали фисторики в своих протоколах, на редкость короткий срок минул с момента работы гидрологической разведпартии до отгрузки людей в промышленных масштабах сквозь миллионы миль буйной стихии, доселе именуемой «космической пустотой». Практически тут же были возведены и частично заселены башни-обиталища с соответствующей материальной базой и складами бионаучнотестированной провизии.

Многие выражали изумление, что сей грандиозный вызов был вообще принят, не говоря уже про столь поспешную реакцию…

То там, то сям — даже в этот отчаянный период, когда планета Земля изнемогала под бременем перенаселенности и тихо тлеющих войн — выискивались все же отдельные интеллектуалы, в памяти которых всплывали слова давно почившего шотландского поэта [11]: «Лучшие планы мышей и людей часто идут сикось-накось».

Как раз вынужденное сквалыжничество и лимиты на все и вся, ставшие немедленным следствием «сикось-накосьности» текущего бытия, и вынудили Шию спать в женском крыле дортуара вместо крошечной, но уютной каютки, — хотя справедливости ради надо отметить, что доступ любовника к ее приветливому ложу не возбранялся.

Каждой колонистке в женском дортуаре отводили личную кровать, которая отделялась от других занавесками. Сооружение отдельных кают еще только стояло в планах, тем более что материал для них требовалось импортировать. Временные дортуары каждой башни располагались на верхних ярусах, кроме самого последнего, куда попасть можно было только на сквозном безостановочном лифте из погребов.

На самом верху размещалась Астрономическая служба с разнообразнейшими телескопами, камерами, компьютерами и прочими научными причиндалами. Астрономы Западной башни, к примеру, были в первую очередь заняты исследованием планеты Зена.

По ночам здесь царила деловитая суета: распахивались ставни, поднимались жалюзи. Этажом ниже Шия и ее товарки лежали, объятые безмятежным покоем. Иногда, впрочем, предприимчивый кавалер договаривался с вахтершей у двери и пробирался в гостеприимную кровать с вполне бодрствующей хозяйкой. Как оно, собственно, и случилось в случае Шии — скоротечное происшествие с пугливыми участниками, хотя о его последствиях узна́ет весь обследованный космос.

И не то чтобы вздохи ее наслаждения выступали в солирующей партии. О нет. Другие инструменты, в других уголках того же дортуара, параллельно играли по своим собственным нотам. Карманы вахтерши распирало от жетонов.

Отнюдь не все земные страстишки удается оставить за собой как сброшенную кожу.

Дэйз и Пигги не скучали. Спать их укладывали в гамаках, которые превращались то в космопланы, то в субмарины, то в раскидистые кроны деревьев, которые детям еще смутно помнились. У них имелись надувные разноцветные шары, а также электронный жук, который шнырял по стене, ловко увертываясь от любых попыток себя прихлопнуть.

Иногда дети для потехи издевались над Тирн, потому что та была застенчива и вечно забита.

— Тетя Тирн, — обступали они ее, — а вы знаете, мы-то на самом деле на Сатурне!

— Оставьте меня в покое, — ныла та. — Мне сейчас не до этого. У меня брат воюет в Пешаваре.

— Ха-ха! Да разве такая планета бывает?!

Пятнадцатилетний Сквиррел лишь недавно перестал участвовать в этих забавах. Нынче он слонялся по коридорам, изнывая от последствий половой зрелости и тестостерона.

Забредя в коммунальную столовую, которая попутно служила банком, он сидел теперь, нахохлившись над кружкой кофе, не отпив ни глотка, с ничего не выражающим лицом. В дверь мельком заглянула его сестренка Дэйзи, состроила брату смешную рожицу и убежала.

— Что с тобой? — спросила Йерата, буфетчица.

— А что со мной? — буркнул Сквиррел.

В ответ она показала ему рожицу под стать Дэйзи.

— Да уж найдется причина, я думаю, — насмешливо сказала она, отходя к другому столику.

За содержательным обменом информацией наблюдала управляющая банкостоловой по имени Строй — сердечная, отзывчивая женщина, пухленькая и приятная глазу, с вечной улыбкой на устах.

В свою очередь, она приблизилась к Сквиррелу.

— Тебе скучно, паренек? Скука невозможна, в нашей библиотеке есть все книги мира, начиная от Платона!

— Платон! — презрительным эхом отозвался подросток.

— Это я ради примера. Но даже у него можно найти сногсшибательные вещи.

Сквиррел отмолчался. Строй удалилась, выбросив его из головы. Ей вот-вот предстояло совершить свой собственный маневр. Для астрослужбы уже подготовили поднос с едой. Обычно его забирала официантка. Строй давно хотела полюбопытствовать на тамошнюю обстановку и поэтому решила лично отнести туда обед.

На верхний ярус ее доставил безостановочный лифт. Из-за опущенных жалюзи зал был полон глубокой тени. В углу на койках-этажерках покоились три спящие фигуры. Строй и забыла, что астрономы ведут активный образ жизни по ночам.

Когда она заглянула в обсерваторию, к ней приблизился гомо сапиенс мужского пола — годами долог, власьями тож, — забрал поднос и, улыбаясь, мягко промолвил:

— А ведь мы раньше не встречались.

Пока он источал приветливость, Строй подметила в его ярко-голубых глазах бледную и нездоровую отрешенность. Ей показалось, что на нее смотрит крайне необычная личность.

— А я здесь раньше и не была. Не осмеливалась вам мешать. Меня зовут Строй.

— Понимаю-понимаю. Елена Строянская.

— Извините, что порции такие маленькие. Знаете, почти все подъели… Придется, видно, переходить на ужатый рацион, пока не прибудет очередной беспилотник.

— Не суть важно. — Он кашлянул и потряс длинными седыми локонами — слегка, чисто для эффекта. — Философия гласит, что плоть менее существенна, нежели нам мнится. Ваш покорный слуга, безусловно, нуждается в переходе к сей перцепционной парадигме… пусть и не вполне убежден в ее валидности.

— Гм… А можно спросить, над чем вы тут работаете? Изучаете Немезиду, сестринскую звезду нашего Солнца?

— Это уже не в моде.

— А как насчет поиска новых объектов вроде Немезиды?

Хмыкнув, ученый ответил:

— Новых… Да у них возраст — будь здоров. В Коране, правда, не упоминаются. Или в Библии. Вот уж действительно, «…да будут светила на тверди небесной…». — Он неодобрительно покачал головой. — Что поделаешь, всем нужно во что-то верить. Так что чем древнее, тем лучше.

— В старину об этом и понятия не имели, — заметила Строй тоном, который намекал на полнейшее совпадение их взглядов.

Прищурившись, ученый внимательно взглянул ей в лицо.

— Даже не могу сказать, кого я больше презираю: тех, кто понятия не имеет, или тех, кто отказывается такое понятие приобрести.

Она спохватилась:

— Да-да, я про этих, про последних.

— В таком случае благодарю за помощь в решении сей дилеммы, — ответил он с легкой иронией. — Ну а что до Немезиды, то у нас здесь просто нет достаточно мощного телескопа.

— Жаль, что в совете директоров на Земле маловато астрономов.

— Есть вероятность, что они могли бы оказаться нашими конкурентами, — возразил ученый, косясь на поднос с обедом. — Наверное, всему виной боги… или зарплаты. Пусть наш главный телескоп и достался в подарок от НАСА, его разрешения не хватает, чтобы разглядеть Немезиду с Фарсиды. Так что я по необходимости увлечен Эридой… Этот поднос — одно из моих утешений. — Он наставительно покачал пальцем. — Но мы отнюдь не погрязли в праздности. Соединенные Университеты погоняют нас железной рукой… Однако я совсем забыл правила хорошего тона. Итак, сударыня, моя фамилия Фихт. Здравствуйте. Wie geht? [12]На родине, в Германии, я был профессором; на Фарсиде мы отказались от титулов — и правильно сделали. Я родился в герцогстве Вюрцбургском, младшим из двух сыновей. Отношения с братом всегда оставляли желать лучшего. Отец был очень состоятельным адвокатом и нами не занимался. Мама скончалась от венерического заболевания, когда я был совсем крохой, и это сформировало мой характер. Или, вернее, деформировало… — Он вновь откашлялся, прочищая глотку. — А как у вас прошло детство? Была ли эта пора забавной или в чем-то трагической?

Голубые глаза так и впились в нее. «Съест, чего доброго», — подумала Строй. Испытывая изрядную неловкость, она ответила:

— Я выросла в славном провинциальном городке Хампден-Феррерс, что в Уилтшире, сэр. Точнее сказать, он был славным, пока у нас не открыли хлебобулочный комбинат. Туда нанимали сплошь гастарбайтеров, и вот когда начались проблемы… Ну, дальше понятно.

С раздражением, если не сказать презрением, Фихт заметил:

— Полагаю, у вас имелись родители?

— Мои родители, а также отчим были довольно зажиточными. Они иммигрировали из Баварии. Отправили меня учиться в Кибл-колледж. Это в Оксфорде, сэр.

— Отчего же они иммигрировали? Уж не по сексуальным ли причинам?

Словно не услышав вопроса, Строй продолжала:

— Пока я училась, на родителей однажды ночью напали, а дом сожгли дотла. Отец погиб, и мама сразу же вышла замуж.

Тут она сама удивилась, отчего столь многое рассказывает этому человеку.

Фихт без видимого интереса отнесся к семейной истории и поменял тему:

— Ах, значит, вам привили любовь к культуре? Оксфорд понравился?

— Да, кажется. В особенности меня увлекли картины Холмана Ханта. Впоследствии я написала о нем книгу.

— Нет-нет, я именно про культуру. Вы уж извините, но этот Хант выеденного яйца не стоит. Дух — если можно так выразиться — дух человека, факел… где он у него? Единство всех наук, разъединение человечества. Чем выделяется наше аномальное бытие на фоне неорганического мира?

— По-моему, это уж слишком претенциозно… В общем, я хотела сказать, что в жизни Холмана Ханта можно найти борьбу… ну… чтобы быть самим собой и творить. Творить изо всех сил…

Фихт отвернулся. Из-под туники выпирали костлявые лопатки.

Вновь откашлялся. Обернулся.

— Меня влечет ваша юность и задор, и вот почему так хочется произвести впечатление. Мои искренние извинения, барышня. Вы интересовались давеча, чем мы тут занимаемся. Пойдемте, я покажу.

Он направился к одному из телескопов. Строй последовала за ним.

Смотреть, как выяснилось, надо было не в окуляр, а на экран, куда выводилось изображение.

Светилось нечто бурое, испещренное какими-то оспинами, порой идеально круглыми, а по большей части неправильной формы. В целом, словно глобус с работающей внутри лампочкой. Его голая поверхность была чем-то заляпана.

— Это, дорогая моя, и есть объект две тысячи три УБ триста тринадцать. Жемчужина небес.

О своей жизни Фихт говорил бесстрастным тоном, зато сейчас его голос дрожал от наплыва чувств. Доселе невозмутимое выражение лица сменилось на невольную улыбку удовольствия.

— Видите? Чудесное незнаемое. Непознаваемое.

Он кашлянул.

Следуя безотчетному порыву, Строй обняла его рукой поддержки и сочувствия, ощутила как он слегка вздрогнул, хотя во всем прочем и виду не подал.

— УБ триста тринадцать… Эрида, некогда известная как Зена. Вы слышали о ней?

— Если не ошибаюсь, ее орбита лежит в поясе Койпера?

Он выпрямился и, описав рукой круг, промолвил:

— Вам, безусловно, известно, что вся наша незначительная Солнечная система погружена в так называемое облако Оорта, где содержатся миллиарды небесных тел, комет и прочего рассеянного материала. Большинству людей и невдомек, что такое облако вообще существует. Прямо скажем, им на него наплевать. Потому их жизненная психология извращена, а картина мира неполна.

Последняя сентенция показалась Строй слишком туманной, хотя насмехаться над ней она не стала, понимая, что на свете есть множество вещей, смысл которых ей недоступен.

— Возможно, наши жизни слишком незначительны и суетны, чтобы… — Фихт выставил ладонь, словно ожидал рукопожатия. — Я ощущаю ваш ум, Строй. И конечно же, скромность. О, как бы желал я, чтобы мы стали ближе и я смог по-отечески учить вас. — И добавил: — Но всегда приходится отказывать себе… — он помолчал, глядя в сторону, — в любых человеческих контактах…

Строй ощутила неискренность в словах Фихта и приписала это повышенной, хотя и тщательно скрываемой половой возбудимости. Отшагнула в сторону от него и — возможно — от собственной неопределенности. Внутренний голос сказал ей, что она не в восторге от Фихта.

— Я бы посоветовала вам побольше уделить внимания физкультуре. Если хотите, можем прогуляться вокруг башни.

— За весь прошлый год я ни разу не покинул это помещение. Должно быть, здесь меня все устраивает.

Вероятно, он уловил снисходительность в ее голосе.

— И все-таки снаружи вам может понравиться.

Не успела она закончить высказывание, как ей на ум пришло новое, сложносоставное слово: «зельбстхильфлосцванг». «Вот-вот, — подумала Строй, — беспомощное самопринуждение». Она и сама была ему частенько подвержена. Если на то пошло, этим абсурдным словечком она заставила себя записаться на Марс — главным образом для того, чтобы сбежать от баварских родителей-увальней, прежде всего отчима. Не исключено, что это слово особенно хорошо подходит для Фарсиды.

Она выбросила «зельбстхильфлосцванг» из головы и сопроводила Фихта к лифтовой кабинке.

Когда они добрались до шлюза, то увидели, что смотритель Фипп бранится с каким-то малорослым быврой: обзывает его на чем свет стоит, не дает слова вставить.

Поблизости находился и Сквиррел, старший сын Фиппа.

— Стопудово, от тебя! — визжал он. — От бывр чего хочешь можно ждать!

Краснорожий распаленный Фипп проорал:

— Что, съел? Даже малые дети и те знают! Вали отсюда! Еще раз увижу, наваляю по рогам!

Коротышка поплелся прочь, преследуемый — на почтительном расстоянии — Сквиррелом. Фипп обернулся, увидел подошедших, и человека словно подменили.

— Прошу прощения, сэр. Извините за задержку. Вот сюда, пожалуйста, в эту дверку…

— Ты как-то взволнован, — заметила Строй, не в силах устоять перед соблазном.

— Да уж есть из-за чего, — отмахнулся Фипп. — Представляешь, я торчу тут на дежурстве, моя партнесса сидит наверху, а этот гад к ней повадился… Нет, ты вдумайся: он ее оприходовал, она рожает — а мне-то каково?

— Это нас не касается, — сказал Фихт своей спутнице, когда они вышли наружу. Под закатное солнце. На воздух. Со сверхмалым содержанием кислорода. Земли не видно.

Не успели они пройти и дюжину шагов, как Фихт вдруг вцепился в руку Строй и замер. Забормотал — то ли себе, то ли на публику:

— Разнузданный человек! Злой человек! Да, злой и разнузданный… Как вообще он может быть уверен, что тот мужчина осеменил его жену? В смысле, партнессу.

— Так ведь и его сын так считает. — Строй отметила про себя, что инцидент отчего-то взволновал астронома. — Может, им просто нравится такое воображать?

Бледный закат профильтровывался длинными горизонтальными полосками меж двух ближайших башен, Зюйдамерской и Китайской. Строй нашла эту панораму красивой, чем-то напоминающей мизансцену из спектакля, который в юности ей довелось посмотреть на Земле. В памяти всплыли строчки из древней поэмы:

Не важно. Дело давнее, к тому же теперь ей вряд ли когда удастся вновь увидеть фиалку.

Фихт и бровью не повел. Он стоял истуканом, сверля глазами истоптанный реголит. Что-то пробурчал насчет агорафобии. Затем: «Под звездным светом обольщенья присоска — враг передвиженья…»

— Полноте, Фихт! Какая у вас может быть агорафобия, когда вы всю жизнь заглядывали в пространство на миллиарды световых лет? Разве с ними может сравниться наш клочок земли?

Строй сомкнула пальцы вокруг прутика его руки и решительно потянула за собой.

— Нет-нет, я должен вернуться. Вы не понимаете. Я ничто… я ни в чем не участник. И вообще, по… по какому праву вы мной командуете?

Ей пришло в голову, что сейчас он ведет себя как сущий ребенок.

— Отведите меня, пожалуйста, обратно. Я хочу вам кое-что показать.

— О-ох, час от часу… Зельбстхильфлосцванг.

Стараясь не расплескать выдержку, она провела Фихта через шлюз. На выходе играла Дэйз. Девочка подбежала и уставилась на взрослых, особенно на Фихта.

— Ему что, не нравится на Марсе? — спросила она.

Бросив взгляд на часы, Строй отметила, что пора возвращаться в столовую. Только сначала надо бы отвести Фихта в медсанчасть. Ловким маневром она загнала его в подъемник спецъяруса.

Он не сводил с нее глаз.

— Строй, я бы хотел с вами совокупиться. Сейчас, в преклонном возрасте, должен сказать, что за всю прошедшую жизнь мне так и не довелось совокупиться. Ни разу. Силюсь вообразить, как это происходит. Могу ли я узнать, нравится ли вам такое занятие?

Строй растерялась:

— Как прикажете понимать? Вы делаете мне предложение? А не хотите узнать сначала, что об этом думают у нас в больнице? Может, вам организуют какую-нибудь особо заботливую санитарку?

— Нет-нет, вы не понимаете. Это мой лебенсангст [14].

«Эх, скорей бы уже…» — подумала Строй, зная, что лифт, предназначенный для доставки пострадавших, был специально рассчитан на медленный подъем.

— Понимаете, я за всю жизнь так и не сумел добиться эрекции. — Он говорил задумчиво, не сводя взгляда с ее лица. Кашлянул. — Забавно, правда? Все, что у меня есть, — это длинный мягкий шланг для избавления от мочи. И я жалею, что никогда не смогу совокупиться с таким восхитительным созданием… Позвольте, я вам его покажу?

— Извините, Фихт, не здесь.

Лифт остановился, скользнула открывающаяся дверь.

Строй сдала Фихта на руки дежурному. Астроном наверняка уже понял: это сцена прощания навсегда. Не сказал ни слова. Пока Фихта уводили, слезы катились из его глаз, как ртутные капли.

Строй зашла за ширму, присела на табурет и расплакалась.

Херрит, заведующая медсанчастью, была из новичков. Ее доставили сюда на последнем транспорте с людским карго. Даже при пониженной марсианской гравитации ей поначалу требовалась помощь, коль скоро перелет вызвал сердечную недостаточность, отчего Херрит все время хватала воздух как рыба и норовила упасть в обморок. Лишь тщательно составленный план регулярных физических нагрузок, да еще под надзором кардиолога, помог ей вернуть здоровье. Именно эта женщина занялась Фихтом. Наконец-то ей представилась возможность позаботиться о тех, кто страдает больше ее.

Она заметила плачущую Строй. Решила не вмешиваться. В больничных палатах и без того хватает рыданий.

Уборщик, как всегда, обрабатывал помещения. Он въехал в медсанчасть на своем самокатном пылесосе и улыбкой поприветствовал заведующую:

— Как ваше сердечко, Херрит? Надеюсь, получше?

— При виде вас, Разир, все хвори как рукой снимает.

Кожа Разира блестела, словно отполированное эбеновое дерево. Стройный, как мальчик. Налысо бритый череп. Вечно хмурое выражение лица, кроме тех минут, когда он улыбался — как сейчас, потому что Херрит ему нравилась.

Она кокетливо поинтересовалась:

— Вы, значит, так и спите в обсерватории? Не хотите ли куда-то перебраться?

— Да ведь оттуда до лестницы рукой подать. К тому же я не храплю. Вот они меня и не выставляют за дверь.

Сверкнула улыбка.

Херрит постаралась отогнать мысль, на что это похоже — оказаться с таким в одной постели.

— Что новенького показывают телескопы? Стрекоз еще не нашли?

Разир покачал головой:

— Похоже, мы ошиблись местом. Не водятся они здесь.

Разговор о стрекозах был не более чем мрачноватой шуткой из категории «между нами девочками».

До отлета, в Африке, эту историю Разир рассказал Херрит, когда она еле живой высадилась на Фарсиде — он жил со своей семьей в деревушке на берегу реки Касаи, в трех днях пути от Киншасы. Жизненных неурядиц хватало с избытком, и кое-какие члены семейного клана пошли своим путем. Назвались «Борцами за свободу», получили автомат, и порой на их долю перепадало что-то из общего котла.

«Какая у тебя может быть свобода, пока ты воюешь? Свобода доступна только в мирное время», — любил говорить Разиру старый и мудрый отец, чей брат вступил в ряды местной армии головорезов. А говорил он это каждое утро, когда после ночного отдыха отправлялся на реку отлить. Понятное дело, в ту пору Разира звали совсем по-другому, у него не было никаких устремлений, хотя отца он держал за святого.

Как-то раз мать велела ему сходить в Киншасу и принести лекарство: у отца заболело горло.

По дороге Разир углубился в некое подобие леса, где его повстречали «Борцы за свободу». И, к восторгу юноши, среди них он увидел родного дядю, который к тому моменту взял себе новое, боевое прозвище Бинжа-ля — дальше непечатно. Разир устремился к нему, широко распахнув руки для сердечных объятий и ласково зовя дядюшку его прежним, семейным именем.

Бинжа тоже поспешил навстречу племяннику.

Когда Разир приблизился, родственник врезал ему в лицо прикладом.

Разир рухнул на землю без чувств. Распластался в пыли. Когда пришел в себя, поблизости не увидел ни души — если не считать стрекозы, которая сидела на его перемазанной грязью и кровью руке. Туловище прозрачное, как синеватая дымка, цвет до того нежный, что ни одна модница и мечтать не смей. Крылышки пронизаны тончайшей золотой сканью, чье кружево беспрестанно дрожит. Вытаращенные глазки сияют точеными изумрудиками.

Множество аналогичных насекомых видел Разир доселе, но никогда в такой близи, допускающей столь подробное исследование. Стоило юноше шевельнуться, как стрекоза взмыла в воздух, описала над головой круг почета и удалилась в направлении реки. Разир следил за ней, пока она не скрылась из виду.

Специально для Херрит он объяснил, что сие удивительное создание было духовным посланником, который раскрыл юноше глаза на тот факт, что есть место, где не бывает нищеты и невежества и где родственник родственнику не враг.

Он встал на ноги и пошел в Киншасу. Чтобы работать. И учиться. Пусть даже нос еще кровоточил.

Порции еды становились все меньше, но хотя бы за воду не надо было беспокоиться. Вернее, беспокоиться никто не считал нужным: промеры показали, что пещера с подземным резервуаром была колоссальных размеров.

Жалоб на воду не поступало, пока в ней не появилась какая-то муть. Народ занервничал: уж не выпили ли мы всю подземную реку? После известного обсуждения пришли к выводу, что в пещеру надо запустить добровольца, и пусть он доложит, как там и что.

На разведку вызвалась Тирн, та самая, что некогда держала лавчонку у моря. В юности ей много приходилось плавать по ночам.

— Нет, — негромко возразил ей Сквиррел, — пойти должен я. Чтобы доказать. А то все считают меня ни на что не годным.

Она холодно взглянула на мальчишку:

— А чему тут удивляться? Ты же с родной матерью переспал… И не надо таких глаз! Она сама мне рассказала. Ничего, не волнуйся: я никому не выдам. Но исключительно ради нее, а не из-за тебя.

— Ей этого хотелось не меньше, чем мне.

Ничуть не впечатлившись, Тирн ответила:

— Ну, знаешь, мне тоже много чего хочется, так что заткнись да помалкивай, понял?

Бледные лучи дня застали группу людей, бредущих со стороны Западной башни.

Неподалеку от поселения, на диком и неровном пустыре, виднелся зияющий, недавно выкопанный лаз в пещеру. Рядышком переминалась с ноги на ногу парочка охранников. К ним подошла Тирн и остановилась, поеживаясь.

— Да не трясись ты так, подружка, — ободряюще сказал ей один из мужчин. — Никто там тебя не тронет. Нет там ничего.

— Это еще бабушка надвое сказала, — ответила она. — Ох и дура же я, что вызвалась…

Собралась толпа, желавшая посмотреть, как Тирн будут спускать в таинственные недра. Настроение праздничным не назвать, но в мертвом мире любое происшествие — событие. Кто-то даже взялся аплодировать, когда Тирн опускали в яму. Затем упала тишина — и едва ли не тотчас же бесстрашная дама издала звук, походивший на многократно отраженную и усиленную стенками пещеры отрыжку. Вслед за этим последовал уже семантически оформленный вопль с требованием немедленно тащить вверх. Едва голова показалась над поверхностью, Тирн прокричала — нет, не слова трусости, а настоятельную просьбу наделить ее сачком.

— Штуковины! — вопила она. — Сачок мне! Живей! Там какие-то… ну… здоровенные!

Безотлагательность в ее голосе была столь отчаянной, что многие кинулись в башню специфическим марсианским аллюром, высоко задирая колени. И как бы по волшебству — особо обратим внимание на это «как бы», потому что волшебство на Марсе поставлено вне закона, — словом, возник сачок.

Тирн хищно в него вцепилась и потребовала вновь спустить ее в подземелье. Голова в очередной раз скрылась в яме.

Все принялись ждать. Чего, спрашивается? Толпу накрыла тревожная тишина.

Визг и плеск, усиленные резонирующей пещерной полостью, напоминали надсадное отхаркивание великана. Затем последовал звонкий и членораздельный смех триумфатора:

— Попался, гаденыш!

— Эй, ты как там? — крикнули те, кто держал веревку.

— Тащи давай! Навались! — последовало снизу.

И они навалились. То, что появилось над поверхностью, походило на толстенькую ящерицу-переростка, которая отчаянно билась в сачке. Или… секундочку… или это две ящерицы?

Точно! Две штуки — а вслед за ними вылезла и Тирн, жадно глотая воздух и ежась, как мокрая псина. На нее набросили полотенце. Кто-то из охранников протянул ей дыхательную маску. Тирн закутала свои героические плечи в махровую ткань, беспрестанно ворча что-то про озноб.

Толпа переключила внимание на парочку барахтающихся существ. Не из особого научного интереса, коли что-то можно съесть. Пойманных тварей унесли в башню — прямиком на кухню. Продравшись сквозь возбужденную толпу, появилась Ноэль, невозмутимая, как парниковый огурец.

— Я запрещаю убивать эти создания. Первое слово науке. Пошли все прочь!

— Но это же пища! — запротестовала Строй.

Ноэль подарила ей взгляд, которым можно разбить кирпич.

— Пища!.. Да вы спятили? Совсем ничего не соображаете? Мы обнаружили жизнь на Марсе! Жизнь на Марсе! Не просто микроорганизмы. А целые существа! В этом наше спасение, неужто не понятно?

Народ приуныл и стал разбредаться.

— Это я их нашла, не забудьте, — сказала Тирн, до сих пор завернутая в полотенце.

— Вы совершенно правы, мадам, — заявил Нивеч, адресуя свои слова коменданту. — Благодарю вас. Открытие жизни на Марсе докажет правоту Соединенных Университетов в глазах всего мира. Нам надо лишь правильно классифицировать обнаруженных зверей. С виду ничего приятного в них нет.

— Вот именно: в них! Целых две штуки! Строй, заприте эти создания в контейнер и немедленно доставьте в научный отсек.

Так сказала Ноэль, и ее приказу повиновались. Комендант с чувством ухватила Нивеча за руку.

— Замечательно! — воскликнула она. — Великолепно!.. И вы, Тирн, вы тоже.

— Скорее уж, все мы… — пробормотал Нивеч. — Когда до Земли дойдет это известие, такое начнется…

Тирн, сейчас переодетая в свой вечный комбинезон, сидела в углу лаборатории. На груди у нее висел самодельный плакатик с надписью: «Это я открыла жизнь на Марсе!» Благодаря новому статусу ей и позволили заглянуть в научный отсек.

Зверьков, которых она отловила, поместили в прозрачные, заполненные водой аквариумы и выставили на стол. Пленники по большей части вели себя неподвижно, но порой вдруг вскидывались и бешено скребли пластиковые стенки в отчаянной попытке сбежать. Головы у них были продолговатые и костистые, глаза — крупные и белесые. «Яйцо в мешочек, да и только», — пробормотал Куд. Четыре лапы, плоские и широкие, как плавники, прижимались к чешуйчатому тельцу. В длину порядка полуметра.

Тельце заканчивалось тупоконечным хвостом. Наибольшая ширина спины не превышала десяти сантиметров, а рост в холке составлял сантиметров пятнадцать. Чешуя — или что-то очень на нее похожее — черная и блестящая, с зеленоватым отливом. Если перевернуть на спину, то взгляду открывалось гладкое, твердое и фаянсово-белое брюшко.

Зверьки умели рычать и показывать острые загнутые клыки. Еще у них имелись коренные зубы — по две штуки с каждой стороны серогубой пасти.

— Смотрите-ка, ведут себя более или менее спокойно и дышат нашим воздухом, — заметил Куд. — Подозреваю, впрочем, что от рыб-прародителей их отделяет лишь горсточка поколений. А вы как считаете?

Нивеч поинтересовался у Тирн, чем занимались зверьки в момент поимки.

— Да на них уже свои охотились или атаковали, но тут я появилась, — сообщила Тирн. — Эти двое сидели на камне, который торчал из воды.

— Ну а в воде точно такие же были создания или какой-то другой породы?

— Наверняка сказать не могу. Темно было, да и уплыли они тут же. Там был такой туннель, они в него — раз! Этих двоих я поймала без особых проблем; они были какие-то уставшие. И дышали воздухом. Кажись, там под землей есть кислород.

— Благодарю вас. Доклад ясный, четкий и понятный по всем статьям, — поклонился Нивеч.

— Ну так! Я же не дура.

Грандиозное открытие, как тряпкой, смахнуло былую застенчивость Тирн.

Куд сказал:

— Кое-что прослеживается из истории. Хотя, стоп… из доистории, хотел я сказать. Радиометрия датирует конец пермского периода отметкой двести пятьдесят миллионов лет назад. Земных лет, разумеется. Пермь пережила серьезную катастрофу. Что-то — в единственном, а может, и во множественном числе — по нам врезало… в смысле, по Земле, и на восстановление биомассы ушло еще несколько миллионов лет. Но из той братской могилы полезли…

— Секунду, — придержал Нивеч доктора Куда за локоть. — Послушайте, такие вещи надо рассказывать на общебашенном собрании, да по телемосту с другими поселениями. Все фарсидцы без исключения должны знать, чего мы тут добились. Мое личное мнение, что это самая колоссальная новость по части дарвинизма, верно?

— Согласен.

— Я тоже хочу! — закричала Тирн, вскакивая со стульчика.

В коммунальном зале негде было яблоку упасть. Собранием руководила Ноэль.

Все огорчения как рукой сняло. Каждый испытал прилив сил благодаря открытию жизни на Марсе, которая доселе считалась попросту одной из полоумных выдумок научной фантастики.

В президиум посадили двух местных врачей, Нивеча и Куда. Рядом с ними можно было видеть и Тирн — то в профиль, то в анфас.

Первое слово взял Нивеч:

— Благодаря отваге нашей Тирн — вот она — сейчас мы можем с уверенностью заявить: да, на этой планете есть нативная жизнь, сколь бы она ни отличалась от той, что была предвосхищена профессором Персивалем Лоуэллом столетия тому назад. А сейчас я с коллегами хотел бы представить вашему вниманию научную подоплеку нашего открытия… насколько мы видим ее на текущем этапе.

Затем он рассказал о ПТК, Пермско-триасовом катаклизме, когда четверть миллиарда лет назад погибла большая доля морских и сухопутных биовидов. Скорее всего причиной сей гекатомбы явилась массовая космическая бомбардировка. И маловероятно, что болиды, пронзавшие Солнечную систему, угодили в одну лишь Землю.

Нивеч подчеркнул, что излагает лишь гипотезу, однако и на Марсе мог иметь место аналогичный катаклизм.

Масштаб земной катастрофы можно видеть хотя бы из того факта, что на восстановление биоразнообразия потребовалось не менее тридцати миллионов лет. А вот Марс так и не оправился от удара.

Из расстрельного рва эволюции полезли терапсиды, а позднее цинодонты, эдакие ящеры, предки млекопитающих. Цинодонты и положили начало длинной цепочки, которая привела к появлению человека.

Далее Нивеч сообщил, что наблюдается возможное сходство между некоторыми терапсидами и существами, только что обнаруженными под Фарсидским щитом.

— Это я! Это я их обнаружила! — закричала Тирн, вскакивая со стула и размахивая руками над головой. Кто-то в зале рассмеялся, кто-то зааплодировал.

Нивеч не смог сдержать улыбки.

— Да-да, этого мы вам не забудем. — И он продолжил выступление, напирая на главный тезис: — Терапсиды развивались, а эволюция как была, так и остается непрерывной. О да, наши предки спустились с деревьев, зато их предки, в свою очередь, повылезали из могилы пермской катастрофы, чтобы забраться на деревья. Заодно не забывайте, что прежде всего должна была появиться растительность. Однако на Марсе, коль скоро он меньше по массе и расположен на самой окраине зоны климатического комфорта нашего Солнца, эволюция, как мы подозреваем, шла более мучительным путем. Существа, которых мы только что обнаружили — да-да, Тирн, мы помним, успокойтесь наконец — так вот, эти существа суть марсианские эквиваленты терапсид, живое свидетельство того системного бедствия, которое Земля давно перешагнула. Всегда имейте в виду, что научные копании в прошлом вполне могут просветить нас на предмет текущих событий. А паче всего не забывайте, что потенциальная съедобность сегодняшней находки не должна нас ослеплять, ведь мы вот-вот обязаны доложить о ней всему миру!

Кое-кого на лекции недоставало. Тад переехал в Китайскую башню, к Гунча, а та, не желая отвлекаться, перепоручила все дела своей заместительнице.

Для Тада и Гунча было важно, чтобы он целовал ее чарующие ямочки над ягодицами. Впрочем, он и так целовал практически все, что мог, порой задумчиво, а порой без единой мысли в голове.

Гунча пылко на это откликалась, иногда даже акробатически.

— Я расположена быть так положена, — хихикала она. — Ты не против, если я поиграю словами?

— О, ты можешь играть чем и как хочешь — даже способами, какие мы еще не пробовали.

Она перевернулась на спину, чтобы поудобнее ухватиться за его инструмент.

— Бедненький, совсем про тебя забыли… Я должна немедленно дать ему пристанище!

Озорно улыбаясь, она воплотила свои слова на деле, только медленно-премедленно.

Тад притянул ее поплотнее.

— О! О! О! Гунча, дражайшая моя, ты и есть доказательство жизни на Марсе. Настоящей жизни…

Впрочем, отнюдь не только секс занимал мысли Чан Му-гунча. Из Западной башни прислали приглашение посмотреть на зверьков, пойманных в подземной реке, что протекала между Западом и Китаем в неизвестном направлении.

Гунча приняла приглашение и в назначенный час появилась в компании Чинь Хуа, своего зама по науке, и ряда других сановников. Возле входного шлюза их уже поджидала Ноэль вместе с западным ученым. Оказывая китайской комендантше всевозможные знаки почета, Ноэль провела Гунча и Чинь Хуа по местным лабораториям, где обоих отловленных рыбозверьков уже переместили в общий объемистый резервуар. Позаботились и приглушить свет, дабы воссоздать предполагаемо-предпочтительную обстановку для квазитерапсид.

Появился Нивеч — учтиво-прохладный. Он вкратце обрисовал суть открытия и историю поимки сих образчиков ареофауны, старательно избегая любого упоминания имени Тирн. Специально для Чан Му-гунча тезисно изложил теорию, согласно которой эти животные — частью рептилии, а частью млекопитающие — были эквивалентами земных терапсид, а позднее и цинодонтов, которые существовали где-то 260 миллионов лет назад. Что именно могло получиться из пойманных экземпляров, он оставил за скобками.

Зашел разговор об организации экспедиции по отлову дополнительных биообразцов.

На этом Нивеч раскланялся, оставив Гунча и Чинь Хуа наедине с их думами.

Дощечку, выделенную из запасов стройуправления, зверьки приспособили себе под насест. Наполовину высунувшись из воды, они улеглись на деревяшку головогрудью — и замерли; пока Гунча медленно обходила аквариум, за ней непрерывно следили их глазки-пуговицы. В остальном пленники сохраняли полнейшую неподвижность, удрученно склонив костистые головы на импровизированную плаху. Широкие плавникоподобные конечности судорожно вцепились коготками в дерево.

Чинь Хуа вносил заметки в свой часопьютер и бормотал:

— Классификация данных животных как древних пермийцев преждевременна… Исследования не проводились… У нас нет никаких доказательств, что терапсиды были чешуйчатыми… Эти создания должны обитать в воде, чтобы получать требуемую долю кислорода…

Чан Му-гунча едва обращала на него внимание. Она стояла и молча разглядывала плененных рыбообразных. Те таращились в ответ. Не передавая ни крохи эмпатии — как и она им. Никакого, впрочем, омерзения с обеих сторон.

Положив ладонь на стенку аквариума, Гунча размышляла.

Им трудно. Они силятся выжить. Размножиться. Продолжить начатое. Ну и разумеется, когда-нибудь придется умереть. Что бы ни творилось у них в голове, это была реакция на окружающую среду.

Что же в этом представляется ей таким страшным, таким живучим, таким неизъяснимым? Разве не правда, что эти качества, сколь бы темными, древними и чужими они ни были — все эти качества, вдруг возникшие перед ее внутренним взором без приглашения, — были частью ее самой? Что их разделяло все человечество, загнанное в ловушку времени?

Наконец она обернулась к Чинь Хуа.

— Пометьте у себя, что мы видели их живьем.

Подготовка к ежемесячной экспедиции, которой был занят Геринт, шла полным ходом. Не тот он человек, чтобы позволить растреклятым терапсидам выбить себя из наезженной колеи.

Первая разведмиссия проверила подземный источник воды, на который в свое время наткнулся робот-вездеход. В скважину опустили отвес. Вода оказалась на значительной глубине, однако размеры подземной полости установить не удалось. Вопрос об отправке ныряльщика, что тем самым предполагало бурение куда более широкой скважины, откладывался раз за разом, а потом и вовсе был позабыт.

Геринт ничего не сказал — даже своей партнессе, доктору Жиор, — но про себя пылал бешенством, что упустил шанс погрузиться в местную водяную пучину. Ведь мог бы пожать лавры первооткрывателя марсианской жизни. Вместо этой тупой самки Тирн. Дура неотесанная.

Тем временем под его руководством в путь вышла группа из пары дюжин мужчин и женщин, надлежащим образом экипированных и снабженных кислородными масками. Одна из поставленных задач предполагала поддержание контакта с самой планетой. Ну и была еще надежда наткнуться на некий ответ или новый вопрос, которым можно было заинтриговать научное сообщество на Земле… и тем самым не дать иссякнуть притоку СУ-инвестиций.

Экспедиция вышла в путь во сколько-то часов марсианского пополудни. Сначала члены поисковых партий держали друг дружку на коротком поводке: легком, но прочном тросике. Оказалось, что это неудобно. Сейчас сотрудники экспедиции были вольны рассыпаться по сторонам, но при этом полагалось находиться в пределах видимости. И не из страха — как они шутили — перед зелеными человечками, а исключительно ради борьбы с чувством предельной уединенности. Закатные тени сгущались, усугубляя ощущение заброшенности. Экспедиция уходила в доселе неизведанные края.

Человек — животное социальное. Здесь, на пустынных взгорьях, на него наваливается тоскливое одиночество. Даже когда сосед под рукой.

…Они шли, загребая ногами пыль, в направлении вулкана Керавнский купол. На пути попадались небольшие круглые ямки, созданные прилетевшими из космоса камнями. Каждое такое блюдце подвергалось осмотру.

В то время как Земля носится вокруг Солнца, описывая чуть ли не идеальный круг, орбита Марса намного более вытянута. Расстояние между этими планетами все время меняется. Так, например, когда они находятся в верхнем соединении — то бишь, с противоположных от Солнца сторон, — дистанция составляет порядка пятидесяти пяти миллионов миль. А когда Земля проскакивает между Марсом и нашим центральным светилом, то есть в так называемой оппозиции, это расстояние может сократиться аж до четырех миллионов. Другими словами, моменты, когда Земля то светлеет, то бледнеет на марсианском небосклоне, определяются законами орбитального движения обеих планет.

Ничего простого тут нет. В смысле тут, на Марсе. Пыльные бури уже не раз срывали планы по отправке очередной поисковой экспедиции. В данном случае разведпартия вышла в путь ближе к концу весны, когда кругом тихо, а в небе чисто. Сияло солнышко — крошечный диск, украдкой кативший за горизонт. Малая луна Деймос висела высоко и была едва заметна на фоне звездной россыпи. Вскоре должен был взойти и Фобос.

Ни бурь. Ни ветров. Ни звука. Тишина подобно вечности. Едва нарушаемая хрустом щебня под подошвами пары дюжин сапог, топчущих реголит.

Мужчины и женщины экспедиции передвигались в меланхолическом ритме, потихоньку углубляясь куда-то к северу. Большинство из них сходилось во мнении, что окружающая панорама не без красоты и вызывает некое, еще не имеющее названия чувство, спаянное из сожаления и восторга. Сила этого впечатления оказалась такой, что среди участников похода расплылось молчание. Хотя сюда их заманило безразличие к религии, сакральность обстановки переполняла душу.

Позднее, вернувшись в башню и скинув тяжелые облачения, им предстояло обсудить эту неопределенную и неопределяемую эмоцию, а главное — по возможности — окрестить ее. Пока что было выдвинуто только одно словечко-кандидат, да и то составленное из греческих корней «сожаление» и «величественность». Метанипоко.

Выйдя к Керавнскому куполу, они полезли по его западному склону. В авангарде шел сам Геринт. На пути встретилась широкая расселина, послужившая им своего рода путепроводной галереей. На Земле подобное восхождение стало бы пыткой. Здесь… так, детский сад на прогулке. В общем, они лезли, лезли — и вылезли на подветре… нет, лучше сказать, на подзакатную сторону.

Вблизи зазубренной кромки жерла отыскались изрядные запасы лавовых наплывов. Еще чуть-чуть — и вот уже глазам открылись параллельные полосы разноцветных пород, внешне напоминавшие нанизанные бусины.

— Ой! Что это? — воскликнула вдруг Вуки. — Никак, рыбка?!

Все сгрудились вокруг находки, силясь нагнуться пониже — насколько позволяли жестковатые гармошки скафандров-хуахэнов. И не зря: в одном из полосчатых слоев обнаженной породы действительно виднелся рыбообразный отпечаток. Без детальной проработки, ни головы, ни плавников, но ошибиться невозможно… Уж не детеныш ли терапсиды?

Посветили фонариком. Вуки закричала:

— Да! Да! Нашли! Былая жизнь! Ур-ра! Ах, какое везение! Почти столь же важная находка, как та парочка зверьков.

Какая-то женщина взялась ковырять камень перочинным ножом.

— Лично я, моя голуба, не торопилась бы с такими заявлениями. Вот вам еще один отпечаток, в форме листа. И не рыба это вовсе…

— А я говорю, рыба! — кипятилась Вуки. — Да что ж ты такая непонятливая! Чего одинокому листу делать на вулкане, а?

К беседе присоединился мужчина, поинтересовавшийся, чего ради одинокой рыбе лезть в жерло. Возник спор. Учтивый, в меру прохладный, но быстро закипавший.

И тут Вуки вдруг поменяла точку зрения.

— А и впрямь, — удивилась она, — как эта рыбешка умудрилась заскочить внутрь вулканического жерла?

Надежда на научное открытие вскружила Вуки голову. Вот она и ошиблась. Тысяча извинений.

— Тут насмотришься на этих… как они… терапсиды… думаешь, того и гляди еще что-то новенькое обнаружится… Ведь кто знает… В общем, извините.

— Пустяки, — отмахнулся Геринт.

Все стояли молча, запеленатые неподвижностью, разглядывая мыски собственных сапог или отвернувшись куда-то в пространство.

Над головами — роскошный бархат бесконечной тьмы, бледный зодиакальный свет. Где-то там летела комета, все глубже забираясь в местную звездную систему, ближе к Солнцу…

В назначенный срок они вернулись в Западную башню. Надежда — какая все же презренная слабость. Вылезает, когда ее меньше всего ждешь.

Не пойми откуда — но к Солнцу. Как та комета…

После возвращения экспедиции оба пола приняли совместный душ. Затем состоялось плановое корпоративное совещание. Кое-какое время убили за спорами о рыбовидной находке, обсудив архетипические формы окаменелостей. Затем переключились на вопрос, как следует именовать новую эмоцию, которую многие из них пережили в только что состоявшемся походе. В итоге договорились остановиться на метанипоко. На сочетании сожаления и восторга повышенной интенсивности.

Строй ратовала за свой зельбстхильфлосцванг. Словечко обсудили, но отвергли. Тогда заведующей столовой пришло в голову, что людям попросту не нравится признавать, что они порой сами себя принуждают.

После совещания к ней подошло несколько человек со словами поддержки: мол, нам-то ваше предложение понравилось и жаль, что его не приняли. Кое-кто признался даже, что это непроизносимое слово напрямую относится к ним.

Нейробиолог и по совместительству научный советник по имени Лок заявила:

— Мы уже знаем, через какой механизм квантовая когерентность реализует свою роль в биологических системах. Нейроны плюс межнейронные синапсы функционируют подобно транзисторам. Последовательное изменение окружающей среды может в конечном итоге сработать как тумблер, переключив наш разум в режим расширенного сознания — под которым я подразумеваю усвоение новых данных и гиперстимулированную умственную деятельность. Против метанипоконе возражаю, оговорив заранее, что для надлежащего восприятия нового образа жизни нам потребуется целый ворох неологизмов.

Дзынь!

Керн напрягла связки и, перекричав других, напомнила, что после отлета с Земли человеческая нейроанатомия уже в какой-то степени иная; для описания незнакомых аспектов надобна новая фразеология.

Ноэль грохнула кулаком по столу.

— Мы должны смотреть вперед. На нас, здесь живущих, распространяется новый порядок, к которому мы обязаны адаптироваться. Это нелегко. Мы склонны путать булыжник с рыбкой или древесным листочком, хотя нам «известно» — в кавычках, — что ни того ни другого на Марсе отродясь не было.

Лок согласно кивнула.

— Наши новейшие открытия нельзя с полным правом именовать терапсидами. Терапсиды обитали только на Земле, к тому же страшно давно. У них нет ничего общего с местными тварями. Вспомните, как человек в минувшие эпохи тщился подогнать мир небесных тел под свой собственный порядок. К примеру, мы до сих пор толкуем про галактики. Но разве слово «галактика» в своем исходном смысле не означало молоко, брызнувшее из груди какой-то ветреной греческой богини?

Бум!

Умная беседа проходила под звон и стук с нижних ярусов.

Слово взяла Шия:

— Итак, Марс подчиняет нас своему собственному порядку. Так может, нам тут вообще не место? Мы рассуждаем… а если нет, то давно пора начать… рассуждаем о беспощадности природы. Так называемые терапсиды способны размножаться, это совершенно очевидно, но ведь они местные, тут их родной дом. А вот намприрода не позволяет иметь живых детей. Она как бы говорит: «Ишь чего удумали, голубчики! А ну брысь отсюда!»

Бах!

— Шия, мы все глубоко тебе сочувствуем. Мы знаем, до чего болезненна такая потеря, — заговорил один из техников-смотрителей. — Однако прислушайтесь на секундочку! Вы знаете, что это такое? Что там стучит да бренчит? Это наши ребята клепают центрифугу для беременных! Или карусель, если кто хочет словечко повеселее. Короче, всех беременных баб туда посадим — и пускай себе катаются на здоровье, центробежной силой детишек вынашивают. А потом как пойдут рожать крепеньких да здоровеньких, только держись!

Летели дни, а с ними вахты.

Ноэль беседовала с Даарком у себя в комнате, сидя друг напротив друга за рабочим столом.

— Я про квазитерапсид. Эпохальное открытие, вы не находите?

— Пермь во плоти, — кивнул Даарк. — Открывает новые пути в науках.

— Теперь нас ждет свежая головная боль, — подхватила Ноэль, — так что предупреждаю заранее. Ученые мужи всех мастей вот-вот заявят, чтобы мы отослали наших питомцев на Землю. Там-де им самое место: изучение, классификация…

— Не говоря уже про зверинцы, — вставил Даарк.

— Словом, открытие хоть куда. И еще неизвестно, какие другие сюрпризы могут нас ждать в подземном водопроводе. Что, если научная элита решит прислать спецгруппу для изучения этих тварей in situ? Наш долг — выжать из находки все, что только можно. Может, есть смысл выторговать себе в обмен побольше еды?.. Я не отрицаю, что у нас ресурсы ограничены, и с научной точки зрения этих тварей лучше отправить в какой-нибудь земной, отлично оснащенный наукоград.

Даарк задумчиво грыз собственный ноготь.

— Не уверен, что вопрос вообще можно так ставить. В конце концов, мы подчиняемся… вернее, с потрохами принадлежим Соединенным Университетам. Разве они не вправе попросту приказать нам безо всяких компенсаций?

— Значит, надо тянуть время, клянчить и выцыганивать лучшие условия.

Они помолчали.

Мысли Даарка вдруг пошли новым путем. Там, на Земле, за окном его рабочего кабинета росли лютики. Листочки как сердечки, только темно-зеленые. Влажные, в капельках росы, за миг до нежного прикосновения осени-волшебницы…

Нынче, имея на вооружении — спасибо Иггог! — новые знания, он думал (или это делали за него?) о Ноэль, о Розмари Кавендиш, о ее теле, характере, улыбке, жестах. О том, на что это похоже — состоять с ней в интимной близости. Вот они сидят сейчас рядышком, разговаривают о находках, о вещах древних-предревних. Интересно, а у нее есть предмет тоски? Объект желаний, обрести который она надеется еще до того, как осень коснется ее собственных листочков?

На краю столешницы покоится ее рука… вернее, ладонь. Сколь многое дозволялось этой ладони проделывать с ее телом… Зачем они вообще сюда прилетели, в мертвое, простерилизованное место? От чего бежали? Почему? На что возлагали самые сокровенные, самые глубинные надежды? Не прозябать же им суждено, подобно лютику; наоборот, должно быть нечто побудительное, затаенное, нечто неизъяснимое и вместе с тем оглушающе громкое — вот как эта тишина, что пролегла между ними, между их устремленными друг на друга взглядами…

Он накрыл ее ладонь своею.

Заулыбавшись и трепеща ресницами, она отдернула руку. Не теряя улыбки, пробормотала: «Невеста Христова…»

И тогда Даарк промолвил:

— Есть еще один вопрос, который я желал бы с вами обсудить. — Он и сам понимал, до чего глухо и тускло звучал сейчас его голос. — Недавно я побывал участником весьма тревожной беседы. С нашей «всезнайкой». Нет-нет, я не про вас. Про другую… Так вот из ее слов — которые, впрочем, не всегда отражают истину, — выходило, что отбор кандидатов на Марс был подтасован. Что мы отнюдь не элита, а отребье. Под тем или иным углом зрения. Что вы на это скажете?

— Так. Секундочку. Еще какие домыслы?

Даарк хмуро разглядывал столешницу.

— Ну-у… Еще она заявила — я и на минуту в это не поверил! — что… кхм… прошу прощения, многоуважаемая Ноэль: за что купил, за то и… в общем, у вас с Мангаляном были-де отношения…

Ноэль поставила локоть на стол и подперла лоб раскрытой ладонью. После длительного молчания горько усмехнулась:

— Жаль, что она ошиблась… Да, я любила этого человека. Но он был женат. И мне приходилось прятать мои чувства. Наверное, зря…

Они вновь помолчали.

— Эта ваша сплетница, — продолжила Ноэль, — кстати, я, кажется, знаю, о ком вы, — так вот в чем-то ее можно понять. У нас с Мангаляном действительно было кое-что особенное, а именно, некий проект, который шел параллельно курсу декларируемых целей СУ. Мы о нем помалкивали, ибо речь шла о… скажем так, об инстинкте и интуиции. Есть все основания изучать эти качества даже в наших условиях, и я до сих пор отчитываюсь за такую работу. Вот почему мы, возможно, производили впечатление близкой пары.

— Как-как? — недоуменно переспросил Даарк. — Интуиция, говорите?

— Если угодно, речь идет о нашей инстинктивной реакции на других, как на незнакомцев, так и на тех, кого мы любим. Допустим, идете вы по улице. Кто-то приближается. Незнакомец. И в одно мгновение вы принимаете решение, как себя вести. Если поздороваться, то как именно: «Привет!», или «Здравствуйте!», или «Добрый день». А может, просто «Здрс-с-с-с»? Или вообще продефилировать мимо в гордом молчании. Но почему и как, что за механизм тут срабатывает? Не восходит ли он к тем временам, когда каждый встречный и поперечный мог прятать за спиной суковатую дубину?

— Гм… И нечто похожее мы наблюдаем в разговорах, вы к этому клоните?

Ноэль повела плечом.

— У нас в университете был один профессор — немец — так вот он изучал амигдалу, миндалевидное тело. По его мнению, в каждой из ситуаций, о которых я говорила, миндалина как бы перебрасывает нас в прошлое, только умозрительно. Он утверждал, что пока не появился неокортекс, именно миндалина выполняла функции головного мозга. И знаете, мы ведь и вправду способны мысленно переноситься в прошлое…

«Вот тебе и лютик», — подумал Даарк.

Ноэль тем временем продолжала:

— …что заодно позволяет объяснить нашу любовь к историческим романам.

Тут сработал ее визгун.

— Ноэль? Звонили астрономы, говорят, ЧП на горизонте.

Вернувшись к работе, Фихт изучал все тот же загадочный шар в недрах облака Оорта. Стоял третий час ночи. Его товарищи уже отошли ко сну. А он только что обнаружил, что вокруг Эриды вроде бы обращается еще один крошечный спутник, второй по счету. Страшным усилием воли астроном сдержал позыв разбудить коллег и объявить об открытии. Стиснув виски ладонями, Фихт описывал круги по обсерватории — и тут краешком глаза заметил искорку. Он кашлянул.

Уставился на неожиданное сияющее пятнышко к северу. Нет, это не комета. Тогда что? Близко. И километра не будет. Фихт не мог, не осмеливался высказать догадку.

Он поднял Разира, и тот сразу насторожился. Они вместе принялись разглядывать источник света.

Судя по азимуту, ответ может быть только один. Это Зюйдамерская башня, и она полыхает. Языки пламени крыльями выбивались из верхних ярусов, чтобы тут же погаснуть как обрезанные. Огонь жил на башенном кислороде, но погибал без воздуха, которого не имелось снаружи.

Пока Фихт трясся как от озноба, Разир метнулся к рубильнику сирены гражданской тревоги, после чего заскочил в скоростной лифт и понесся вниз.

Вой сирены разбудил ярусы, и сейчас в коридорах толпился встревоженный народ. Херб крикнул:

— Что, если нас засыплет искрами и мы тоже полыхнем?!

— А-а, да брось ты, — отмахнулась Ума. — Как это вообще возможно? Забыл разве: тут пламя не передается.

Лок ее поддержала.

— Внимание всем! Эй! Сюда слушайте! Ситуация чрезвычайная — понятное дело, для зюйдамерцев, но и для нас тоже. Что будем делать? И если у кого нет идей, пусть держит рот на замке.

— Да разве им поможешь? — ныла Керн. — У нас и так воды не хватает. Я уж не говорю про шланги. Нет, пожарники из нас никакие.

— Спешу обратить ваше внимание, — вставил циничный Доран, — что огонь успеет уничтожить весь тамошний кислород раньше, чем туда доскачет призовой рысак.

— Значит, они все обречены! — воскликнула Строй.

— Благодарю вас, — поклонился Доран. — Вы лучше меня знаете, что я хотел сказать.

— Некоторые могут выбраться, надев дыхательные маски, — заметила только что подошедшая Ноэль.

Толпа застыла с разинутыми ртами. Творилось нечто новое и внушающее смутную тревогу.

Сан-Диего был одновременно городом и портом на юго-западном побережье Северной Америки. От вездесущей рецессии он пострадал меньше других, коль скоро судоходство осталось на плаву. А все оттого, что тем, кто верил в авиаперевозки, грозила вечная опасность от рук террористов, которые наизобретали всяческих ракет, чтобы поджигать ими топливные баки самолетов. Даже с превеликого расстояния, например, со льдов северо-западной Канады.

Перемещения на скоростных автокарах тоже не были подарком: мины, от которых раньше страдал весь прочий мир, нынче добрались и до Штатов. И это несмотря на постоянное патрулирование полицией (которая после недавнего инцидента сама успела попасть под подозрение).

Никогда еще Штаты не оказывались в столь плачевном положении. И все же Мангалян — чья преждевременная кончина оказалась глупой выдумкой — держал перед конференц-залом Дома собраний Сан-Диего речь, полную оптимизма и выражений на чистейшем испанском языке.

— Эта великая страна превозможет любые невзгоды, как уже не раз доказывала своими победами над врагами и обстоятельствами. Да, сейчас война пришла к вам в дом… я имею в виду восточные штаты… но вы все равно оде́ржите верх и лишь окрепнете в борьбе, в чем я ничуть не сомневаюсь. Ваш долг состоит не только в том, чтобы помогать войскам, но и сохранять все те либеральные ценности, за которые вас так уважает мир. Позвольте один пример. Он более чем кстати. Речь идет о вашей — нашей — колонизации Марса. В глазах многих финансирование сего беспрецедентного проекта лишь обескровливает лучшие вузы. А я утверждаю, что наша заявка на Марс в роли обиталища человека представляет собой естественный шаг, который надо делать, пока есть силы. Впрочем, выход на научную тропу отнюдь не означает отказ от моральной ответственности. Нам уже открылась новая страница марсианской истории, которая много чего поведала о ранимости всей Солнечной системы. С обретением дополнительных сведений мы станем лучше понимать ордовикский период и его фауну.

Однако прежде необходимо обратиться к более насущному вопросу.

Одна из башен нарушила правила внутреннего распорядка, которые мы с вами установили после всестороннего обсуждения — и в результате сама же и пострадала. Случился пожар, уничтоживший Зюйдамерскую колонию, чьи жители проштрафились. Мы тем не менее не видим себя в роли судей. Напротив, считаем своим долгом приходить на помощь там, где только возможно. В связи с этим я приказал Западной башне принять и разместить всех уцелевших, и я знаю, что наши отважные колонисты выполнят мое распоряжение.

А теперь к следующему пункту повестки дня…

Мангалян сделал секундную паузу, с удовольствием отмечая одобрительный гул, которым было встречено его заявление, — и не обращая внимания на всех тех, кто хмуро воздержался от аплодисментов.

Когда встреча завершилась, Мангалян со своей охраной выскользнул через боковую дверь грандиозного конференц-зала. Он не собирался отвечать на вопросы, тем более давать интервью прессе, и не мешкая устремился по плохо освещенному коридору.

Его телохранитель, Рэй Саскач по прозвищу «Носорог», был новичком в своем деле, однако проявил настоящий профессионализм.

— Сюда! — скомандовал Носорог, придерживая босса за рукав. — Лучше свернуть в этот проход, так безопаснее. Машина уже ждет.

Следуя указаниям, Мангалян забирался все глубже и глубже в закоулки Дома собраний. Освещение и здесь оставляло желать лучшего. В дальнем конце маячил некий силуэт, что-то вроде человека в униформе.

И тут Мангаляна вдруг пробило чувство опасности. Он замер. Не исключено, что это миндалина зашептала ему на ушко.

— Ах, я оставил свой блокнот…

Не успел он развернуться, чтобы бегом кинуться обратно, как Носорог обвил его шею могучей рукой, вздернул повыше и всадил колено в почку. Человек в униформе помчался на подмогу предателю.

Вдвоем они оттащили барахтавшегося Мангаляна к ближайшей двери, что выходила на задний двор Дома собраний, где стоял рычащий грузовик.

— Будешь знать, как доить вузы… — пыхтел Носорог. — Тоже мне, раскомандовался…

Мангаляна швырнули в кузов и захлопнули дверцу.

Больше его живым не видели.

Оглушающее известие о гибели Мангаляна — на сей раз, увы, всамделишной — еще не успело достичь Фарсиды, когда перед колонистами встал крохотный, но срочный вопрос. А все потому, что Шия заявилась в медсанчасть с приличным «фонарем». Мало того, врачи опасались, что поврежден зрачок. Вот уже больше года минуло с потери младенца, а Шия так и не вышла из депрессии; сочувствие, проявленное санитарками, заставило ее разрыдаться.

Слухи тем временем множились.

— Тут и гадать нечего: Фиппова работенка, — заявила Лок, которая еще во время перелета проявила себя закоренелой мужененавистницей. — В кутузку его, подлеца.

— Его тоже можно понять. Старая рана, — возразила Херрит. — Шия так и не призналась, кто был папашей. Вот Фипп и не выдержал. Заехал ей от души.

— Эх, страдает человек… Ревность!

— Ага, типичный самец, — съехидничал Разир. — Ежели что не по нам, сразу в глаз. От нас, мужиков, вечные неприятности. А вот китайцы — молодцы. У них в башне девяносто процентов женщин.

— Зато их начальница, Гунча, втюрилась в одного из наших, — заметила Строй. — У самцов одна и та же проблема: переизбыток тестостерона. Навыращивали себе гонад, вот и неймется им.

— А ты, кажется, чуть было не вошла в плотный контакт с самым длинным хоботком на Марсе?

Строй расхохоталась:

— Чуть-чуть не считается! Эх, промашка вышла: он предлагал посмотреть, да я отказалась. У него, как я понимаю, с одной стороны нехватка мужского гормона, а с другой — слоновая болезнь.

— Причем в остальных отношениях Фихт вполне нормальный мужчина, к тому же с высоким показателем интеллекта. Зачем же он носится со своим шлангом и всем предлагает на него взглянуть? Тут отчаяние или тщеславие?

— Обычно мужики это делают из гордости или похоти.

— А чем вы недовольны? Дело-то естественное, — откликнулся Разир.

— Меня всегда мучил вопрос: бывают ли мужики разочарованы, когда видят наш заветный секрет, — поделилась Строй.

Думы Ноэль были на совсем ином уровне.

— Женщины редко когда дерутся между собой, хотя такое и встречается. Мужчины сильнее, что, вероятно, указывает на их предназначение: быть охотниками. Мужчины бьются. У них есть потребность кое-чего достичь, а именно возмужалости. Воинская служба традиционно считается исключительно мужским занятием. Для смельчаков. Своего рода инициация, пропуск в мужское сообщество, по всей видимости, рудимент древнейших ритуалов африканских племен, где юноша должен убить льва голыми руками или отыметь самку гориллы…

— Вот-вот, с члена все и начинается.

Строй вскинула руку.

— Я всегда считала, что в мужской и женской психике скорее больше общего, чем несхожего. Вот отчего разные характеры могут сливаться в счастливом единении — например, в любовной интрижке. По крайней мере на время.

Ноэль сухо кивнула и отправилась к себе. В комнату подселили еще одну женщину, и комендант башни не очень-то приветствовала утрату личного пространства.

Разир выказал интерес к разговору на тему разных психологий.

— Проследим, к примеру, за поведением Тада и Гунча, — начал он.

Раздались смешки — кое-где даже завистливые.

— Что значит «проследим»? Ты что, любитель подглядывать?

— А жаль, что не бывает третьего пола, — вздохнула Строй. — Чем больше участников, тем интереснее.

— И чем бы этот третий пол занимался?

— Вел счет? Как на матче…

— Ой, меня тошнило, как… я не знаю… кого на свете больше всего рвет?.. короче, развезло как свинью. В жизни больше туда не залезу, — говорила Туот, жалуясь Даарку на катание в новехонькой центрифуге для беременных. Она во всех красках и звуках изобразила, как именно тошнило ее, после чего взялась повторять это от имени своих товарок. — А вообще, это очень странно. Смотри, Марс ведь тоже крутится? Отчего же мы не блюем?

— Надо спуститься в погреб и поговорить с инженерами. Может, дело в регулировке скорости?

Туот картинно дернула плечиком:

— Все равно не полезу туда, ни за какие коврижки в мире. Хотя бы и с китайским чаем… Ой, а ты слыхал новость про этого шельмеца… как его… Сквиррел?

Через сутки после пожара и начала марсианского лета кое-какие зюйдамерские погорельцы еще сидели под дверями соседских башен, сгрудившись вокруг воздушных баллонов, которые они либо притащили с собой, либо получили по гуманитарной помощи. Непонятно отчего, но все эти бедолаги казались лишь облачком на горизонте — в сравнении с самим фактом катастрофы, которая легла на Западную башню грозовой тучей. Айми порывалась обсудить ситуацию, понимая, до чего насущным является скорейшее принятие решения.

— Мы все расстроены бедой с Зюйдамерской башней. Погибли многие, а ведь они такие же люди, как и мы. Хотя мы обязаны что-то предпринять, мы просто сидим сложа руки и ждем каких-то распоряжений. С чего это вдруг? Неужели сострадание появляется по указке? — Она фыркнула. — Сидим и делаем вид, что слишком заняты ремонтом фильтра на водозаборнике, куда написали местные рыбозверьки…

— И не будем забывать, что в той воде искупалась Тирн! — крикнул кто-то с места.

— А как насчет куда более серьезной головной боли, а именно нашей неспособности размножаться на сей отсталой планете? Смерть в огне прямо сейчас или же смерть по прошествии некоего времени… Да весь этот проект яйца выеденного не стоит, если у нас не будет детей! Парадигма освоения Солнечной системы целиком зиждется на плечах будущего поколения — родившегося вне Земли. Незадолго до нашего вылета с Луны, — продолжала Айми, — я сходила в оперу под названием «Але, Сатурн! Сталь на проводе». Музыка просто фантастическая, но сюжет, как сплошь и рядом бывает с операми, ни в какие ворота не лезет. Наш герой влюбляется в таинственную незнакомку, которая прибыла на Землю с одной из сатурнянских лун. Между тем сын героя, Кандо, пропадает где-то в космосе, и о нем ни слуху, ни духу… Разыгрывается кошмарная буря — дзынь! соло на тарелках, — наш герой спасает загадочную красавицу от утопления. Романтическое соитие, и лишь по его окончании гостья Земли раскрывает тайну: она, оказывается, создание металлическое. У них рождается полностью железный мальчик, и вся троица летит на Титан, ту самую сатурнянскую луну, где обитают ее соплеменники. И там наш герой встречает блудного сына. Всеобщая радость и умиление! Занавес.

Многие не сдержали презрительного фырканья.

Айми не унималась:

— Я это к чему? А к тому, что хотя пение было замечательное, музыка супер и декорации не подкачали, более нелепого сюжета и вообразить трудно. Скажем, Лев Толстой в своем эссе «Что такое искусство?» высмеял оперу с похожим — по духу — содержанием. Необходимо стать ряженым, чтобы зрителя можно было протащить через все три акта. Но задумайтесь еще разок про «Але, Сатурн!». Нет ли тут потаенного смысла? Что, если для заселения далеких планет нам действительно надо изменить себя? Мутировать? Как знать, может, мы уже переживаем пресловутую бурю, гибель наших драгоценных младенцев, и лишь после нее, приобретя нужную форму для дальнейшей — надеемся мы — экспансии, хотя бы и на Юпитер с его лунами. Эволюция — процесс непрерывный. Примеров тому не сосчитаешь. Ну-ка, кто может привести хотя бы один?

Быстрее всех оказался Доран.

— Вышло так, что на свет меня произвели в стране, которая тоже претерпевала своего рода эволюцию. Некогда ее называли Югославией. Куда ни кинь, сплошной хаос, и родители решили перебраться со мной на некий хорватский островок. Там жили ящерицы, у которых захват челюстей — другими словами, укус — намного превосходил способности ящериц на соседских островах. Из-за более пышной и прочной растительности. Этому я сам свидетель: одна из них меня цапнула. — Как всегда, Доран изъяснялся без особых церемоний. Пока слушатели хмыкали, он добавил: — Вот вам пример моей личной боли, за которую следует винить эволюцию, хотя есть случаи похлеще. Например, африканские слоны с их укороченными бивнями, о чем как-то раз упоминал Даарк.

Кто-то принялся выкрикивать с места, что и бактерии с дикой скоростью мутируют, приобретая резистентность к антибиотикам.

Айми вскинула над головой обе руки:

— Ну хватит, хватит. Подведем итоги. Подождите всего-то лет пять. Наши матки приспособятся к местным условиям. Ну чем матка хуже слоновьего бивня! Наши плоды тоже сообразят, что к чему. Да мы будем ходить по пояс в младенцах! На спор?

К ее изумлению, аудитория взорвалась восторгом.

Будто других дел нет.

К полнейшему изумлению Айми, никто из ее товарищей — даже самых образованных — не удосужился прочесть дарвиновский труд «О происхождении видов», пусть даже они поняли и приняли умозаключение Дорана как само собой разумеющееся. У Айми на диске нашлось старинное издание книги Алана Мурхеда, и она проигрывала запись любым желающим, многие из которых особенно интересовались описанием тех открытий, которые Дарвин сделал на Галапагосах.

«Вьюрки оказались невзрачными и пели отчаянно немузыкальными голосами. Все как один с куцыми хвостиками. Они строили гнезда с навесами и откладывали по четыре яйца в пунцовых крапинках. Оперение относительно разнообразное: от черного как смоль до зеленого, согласно территории обитания… Но в первую очередь Дарвина изумило многообразие форм их клювов. Было очевидно, что на разных островах птицам были доступны несхожие виды пищи. К тому моменту он, должно быть, уже понял, что оказался у истоков ошеломительного и тревожного открытия…»

— Смотрите, — говорила Айми, — мы все равно что те вьюрки, «согласно территории обитания» пребывающие на пороге эволюционного скачка. Какие там терапсиды! Тьфу, древность допотопная. Зато мы — новый этап. Гордитесь!

Среди неучастников собрания имелось три лица, представляющих известный интерес, как-то: Ноэль, которая упорно ждала СУ-ответа на предмет погорельцев-зюйдамерцев; Фихт, который сменился с вахты и уже спал в койке-этажерке, уложив свой пенис вдоль ноги как дрессированную гадюку; и Тад, который обнимался со своей сливочно-кремовой любовью по имени Чан Му-гунча лицом к лицу, всасывая ее дыхание и прелесть.

Вряд ли эта парочка любовников, столь прикипевших друг к другу, с энтузиазмом принялась бы читать дарвиновское «Происхождение человека» — а зря: они узнали бы, что «…духовная сторона [рас] представляет тоже много различий, главным образом, как кажется, в эмоциональном отношении, но также и по умственным способностям».

Что до их физических и сексуальных несхожестей, то взаимная притягательность была обязана в первую очередь экзотике: ксенофобия стояла на ушах.

Лок была женщиной тихой, но тут и она не выдержала, на последнюю ремарку Айми заявив вот что:

— Когда человек вышел из Африки, одни племена отправились в Европу, другие — в Азию. Те, кто взял курс на закат, нашли себе лесистую местность. А те, кто двигался встречь солнцу, наткнулись на заросли бамбука, бесценного растения, годящегося на что угодно. Обе группы были крайне разобщены — да они едва имели друг о друге представление — на протяжении тьмы веков. Но наконец они встретились: голландцы и британцы с одной стороны, китайцы — с другой. Если бы встреча задержалась еще на горсточку тысячелетий, география позаботилась бы о возникновении двух различных подвидов. Что это значит? А вот что: сожительство и совокупления были бы возможны, а дети — может, да, а может, и нет. Прямо как в нашем случае. Всякий раз, когда между Востоком и Западом имеет место соитие, оно демонстрирует и празднует союз двух контрастирующих сред обитания…

В зале раздался женский голос, просивший уточнить, чем дело обернулось для ушедших на север вместо запада или востока.

Лок вдруг припомнила рискованный анекдот, услышанный еще в детстве, когда она ходила в эстонскую школу. Взяв на вооружение прибалтийский акцент, Лок буркнула:

— Эх, повезло Андрусу. Он в самой середке…

Очередная экспедиция готовилась к выходу, причем через задний шлюз, чтобы не попасть на глаза сидевшим под башней погорельцам. Причина: стыд за многодневное ничегонеделание. Ноэль, уже проинформированная о гибели Мангаляна, вдруг получила от него личное сообщение на персональный визгун. Должно быть, какая-то мелкая сошка или вовсе временно нанятая трудовая единица позабыла отправить эту запись вовремя. Помучившись сомнениями открывать ли, Ноэль наконец проиграла файл, и ее сердечко застучало быстрее. Несмотря на назидательный тон, в послании почудился ответ на ее любовь к Мангаляну, единственному мужчине, в чей адрес она испытывала внутреннюю сексуальную теплоту.

В сообщении говорилось следующее:

«Ты не хуже остальных понимаешь необходимость изменить, улучшить человеческую расу, особенно по части моральных качеств. Разумеется, мы отдаем себе отчет в том, что контакт с зюйдамерскими птицелюбами грозит риском заражения. И все же такова суть нашей надежды, нашей тоски — которую, знаю я, ты тоже разделяешь, дражайшая Ноэль — по моральному прогрессу, и вот почему Запад должен, прямо-таки категорически обязан, предоставить выжившим приют, причем незамедлительно, к каким бы плачевным последствиям это ни привело в результате. Мои чаяния и мое сердце с тобой. Мангалян».

Его голос затих.

Ноэль хватила коробочкой о стену. Подскочила и еще врезала пяткой.

— Лицемер проклятый! — завизжала она. — Да с какой стати мы, чистенькие и здоровенькие, должны обниматься чуть ли не с прокаженными?! Нам что, своих опасностей не хватает? Нет уж, дудки! Тащи свой героизм к себе в могилу!

Позже она объявила всем и каждому, что от СУ поступили строжайшие указания не допускать в башню ни единого зюйдамерца:

— Они сами себя подставили под удар, сознательно нарушив правила содержания животных. Вот пусть теперь и расплачиваются. А у нас жизнь и без того не сахар.

Заявление было встречено, в общем-то, вздохом облегчения, хотя выискались и те, кто счел сей эдикт вопиющим попранием всех тех ценностей, за которые ратовала подлинная цивилизованность.

Дальше — хуже. Прибыла немногословная информсводка о двойном самоподрыве террористов-смертников в корпусах Гарвардского университета. Этот старейший вуз Америки, основанный еще в семнадцатом столетии одним из английских поселенцев, был вынужден захлопнуть свои двери в связи с масштабным ремонтом. Все внешнее финансирование временно заморозили, включая регулярные взносы в СУ, которые полагалось делать раз в два года.

Через несколько минут доставили еще одну сводку. В ней сухо сообщалось, что результаты вскрытия Герберта ибн Сауд Мангаляна показали, что его пытали перед смертью.

Прочтя это, Ноэль исполнилась чувства, будто ее саму разорвали пополам. Подобрав с пола покореженный визгун, она поцеловала его и бережно убрала в ящик стола.

Многие жители башни оплакали смерть Мангаляна — кто-то украдкой, другие напоказ.

Как марсианская колония, так и собственно СУ пребывали сейчас в глубоком кризисе, несмотря на ошеломительное известие о подтверждении жизни на Марсе.

Зябко обняв себя за плечи, Хэддод маялся в обсерватории.

— Мы пропали, да? Теперь-то им точно до нас нет дела…

— А позорней всего, — отвечал Фихт, — что за этим проектом, из-за которого мы тут очутились, все-таки стояла надежда — и даже обоснованное ожидание! — в конечном итоге добраться до юпитерянских лун. Еще бы парочку поколений научно-технического прогресса, и, думаю, у нас бы получилось.

— Ха! А сейчас-то как быть? — Хэддод спрашивал скорее риторически, но у Фихта сыскался ответ: «Насколько я понимаю, есть только две альтернативы. Либо нас всех — или почти всех — вывозят обратно на Землю… так сказать, спасают… либо просто оставляют за бортом. Как на необитаемом острове. Причем второй путь представляется куда более вероятным».

На всех ярусах обитатели приходили к тому же выводу. Робинзон Крузо отделался малой кровью.

Жизнь, как выяснилось, не бесконечна, а сейчас вообще, похоже, завершится позорнейшим фиаско. Многие остро ощущали собственное одиночество, даже в толпе, и, наверное, бормотали себе под нос нечто вроде:

А вот Геринт был человеком одержимым, упрямо гнул свое. Подготовка к следующей экспедиции почти завершилась. Оставалось только непосредственно перед выходом заправить кислородные баллоны. Подозревая, что другой такой возможности не представится, Геринт решил сам пойти с группой.

— Веселей, девчата! Нас ждет нечто незабываемое! — бросил он себе за плечо, затаскивая доктора Жиор, личную партнессу, в собственный кабинет. Запер дверь. Жиор уже выпутывалась из комбинезона.

— Родная! — промолвил он, и они бросились друг другу в объятия.

— Сначала ты мне, — сказала она.

Геринт послушно опустился на колени.

Надев дыхательные маски, облачившись в прочные скафандры-хуахэны, экспедиционная партия — семь женщин, четверо мужчин — вышла в путь. Покинув поселение через задний шлюз, они наткнулись на человека, который сидел, подпирая башню спиной.

— Он болен, — заметил Роой.

— Он мертв, — уточнила доктор Жиор, не испытывавшая никакого сочувствия из-за гормонов секса, которые роились у нее в голове.

Пнув тело мыском сапога, Роой увидел, что одежда зюйдамерца по большей части сгорела. В условиях почти полного вакуума разложение пойдет ох как медленно.

Оставив Олимп за спиной, группа двинулась на юго-восток, пересекая аллювиальную равнину, восходящую к Гесперийскому периоду. Хотя в этом направлении никто еще не делал вылазок, полгруппы считало, что ничего нового они тут не найдут.

Многие древние русла сохранились на протяжении доброй мили, а то и больше. Кое-где они даже сливались, образуя широкие плоские ленты, значительно облегчавшие передвижение. Порой русла перемежались площадками, где рассыпающиеся стенки метеоритных кратеров напоминали руины земных средневековых замков. Здесь дорога становилась опасной: мало того что тени мешали ориентироваться, так можно было еще провалиться в полуприсыпанную канаву. Даже Геринт, поглощенный своими мыслями, умудрился ухнуть в одну из таких ловушек. Над местом падения поднялся султан пыли.

Как только другие члены экспедиции удостоверились, что начальник не пострадал, они поспешили отойти назад, подальше от пылевого облака. Геринт выполз самостоятельно, опустившись на четвереньки. Ладонь угодила на россыпь каких-то зеленоватых голышей. Взяв один, он вскинул его к глазам, подставляя под неверный свет дня.

Геринт уже собирался отшвырнуть камешек прочь, когда Строй вдруг подала голос, прося не торопиться. Она спрыгнула к нему в канаву.

— Может, они ценные, — сказала Строй.

— Только не на Марсе!

— Да нет же… Это… как их… вот проклятие, забыла!

Она принялась рыть обеими руками. Через мгновение вытащила еще один зеленый камень, похожий на первый, только покрупнее.

Очередной нырок в пыль, и на свет появился голубоватый самоцвет, за ним другой. Строй посмотрела оба кристалла на просвет. Богатый лиловый оттенок.

— Тебе известное, что это такое? — спросила она. — Танзанит! Да-да! Если только я не ошибаюсь, вот эта лиловая стекляшечка называется танзанит. Я такие видела в Джайпуре, когда там работала. Дорогая штучка. Давайте все здесь соберем и принесем в башню. За них можно неплохо выручить.

Выбираясь из канавы, Геринт заметил:

— Здесь они ничего не стоят.

— А про экспортный бизнес слышать не доводилось?

Разведпартия не стала идти дальше. Все повернули домой.

Зюйдамерский труп так и продолжал сидеть на своем месте возле заднего шлюза, весьма элегантный в смерти.

Строй вывалила кристаллы на столешницу. Жиор взяла один, потерла о рукав и поднесла к глазам.

Прожужжал вакипурр, выводя научные данные о камнях.

«Цаворит, или зеленый гроссуляр, — редкая разновидность граната, чья цена недавно достигла отметки в девять тысяч долларов за карат (что в тысячу раз дороже алмаза).

Танзанит — геммологическое название разновидности циозита; встречается синих, лиловых или желтых тонов в зависимости от угла освещения. На Земле цена кристаллов танзанита достигает четырех тысяч долларов за карат, несмотря на экономический спад и дефляцию.

Ряд геологов полагает, что возраст этих редких минералов превышает пятьсот восемьдесят миллионов лет».

Свет был вполне бледным, звездочки искрились в жирной тьме над макушкой — раз уж на Марсе нет неба в привычном понимании.

Гунча и Тад ехали на тракторетке, позаимствованной в техотделе Китайской башни. Их ждал Олимп, вечный ориентир на Марсе, который заметен аж с Земли: вулкан с колоссальным ореолом.

— Мне он напоминает мою же титьку, — улыбаясь, сообщила Гунча. — Что, в свою очередь, напоминает об удивительно странном сне, который я видела прошлой ночью. Вообрази себе уличную толчею; тротуар буквально кишит народом. Сквозь толпу медленно продирается старомодная коляска типа ландо. А в нем — принцесса красоты несказанной… Тад! Ты вообще слушаешь или нет?

— Ой, прости, пожалуйста. Да-да, и?

— Ты был рядом. И в моем сне я тебе рассказывала свой же сон, как бы надиктовывала, а ты постоянно меня прерывал: дескать, хватит долдонить одно и то же. Но коляска продолжала ехать, и я тебе об этом говорила, а толпа вся такая — «А-ааа!» — только негромко, на выдохе. И еще было странно, что теперь коляска почему-то катила в противоположную сторону. Хотя народ этого не замечал… А я тебе все говорила и говорила… А ты опять за свое: мол, это уже слышал… — Вздохнув, Гунча помолчала. — Глупость, конечно. Только я отчего-то была уверена, что это важно.

— М-м. Угу.

— Хоть бы для приличия вид сделал, что слушаешь, — сказала она без особой обиды.

Тад вдруг выключил мотор.

— Постой… какой-то звук… Ну ладно. Так и что твой сон? Дело было на Марсе?

Его вдруг пробила нервная дрожь.

— А, да! Только не на нашем Марсе.

— Стой! Вот, опять! Слышишь?

Из-за разреженной атмосферы звук здесь не распространялся. На сей раз, однако, вышло исключение. Донеслись две ноты.

И тут… Ба-а! Что такое?

Над головой завис летучий корабль в форме доски для серфинга, только снизу он был весь в пупырышках, как осьминожье щупальце — в присосках. Корабль выскочил из-за вечно лезущего в глаза Олимпа. Пара колонистов словно впала в детство, цепляясь друг за дружку.

— Он садится, садится! Тад! Что нам делать?!

Ее голос был полон восторженного любопытства, приправленного тревогой.

Тад велел ей слезть на грунт. Затем последовал примеру подруги, и они встали возле тракторетки. Гунча не отпускала его руку.

— А что тут вообще можно сделать? — добавил Тад. Впрочем, говоря это, он беспрестанно обшаривал взглядом свою машинку: нет ли чего-нибудь, что сойдет за оружие. Напрасные надежды. — Если это враги… ну, назад в башню все равно не успеем. Просто стой и делай вид, что тебе все нипочем.

Хрустальный смех Гунча оцарапал нервы.

— Но это же не земной ракетоплан?

— Ты шутишь?

Не успел Тад расстаться со словами, как в голове промелькнуло: «Батюшки-светы, а ведь он и вправду может быть откуда угодно…»

Загадочная машина повисла в нескольких шагах от нашей пары и через несколько секунд с гулом опустилась на землю, подняв вихрь песка и пыли. Окрестности залил резкий свет.

— Тс-с, замри! — шепнул Тад, судорожно вцепившись в запястье Гунча.

— Ты всерьез думаешь, что нас примут за мертвых и не тронут?

Нечто вроде исполинского языка вылезло из открывшейся двери. Показались три фигуры. Неспешно спустились по пандусу. Поначалу различить можно было только их силуэты, но чем дальше они отходили от своего летательного аппарата, тем больше деталей становилось доступно взгляду. Троица развернулась в унисон. На них было нечто вроде куцых жакеток и бесформенных штанишек до колен. Пузо голое. На ушах по серебристому приборчику в форме древесного листа. Кожа призрачно-бледная, зато волосы темные. Стрижка ежиком. Как один скуластенькие. Главное внимание, впрочем, обращали на себя отнюдь не их диковинные мордочки, а две палки, походившие на тяжелые копья и направленные на Тада с Гунча.

Невооруженный член сего триумвирата вскинул лапку — возможно, в приветствии — и промолвил нечто неповторимое.

— Пардон, — ответил Тад, чувствуя как кости превращаются в студень. — Мы… мы понимаем… ой! Мы не понимаем, чего вы мяукаете. — Еще не успев договорить, его передернуло от возбуждения — страха? волнения? — когда пришло осознание, что он обращается — подумать только! — к существу из иного мира.

Тогда речь повела Гунча:

— Мы очарованы вашим появлением. Только знаете, у нас есть свой собственный язык, и зря вы думаете, что мы поймем ваше наречие. Общаться будет нелегко, да и вряд ли вообще возможно. Поэтому… — она стеснительно прикусила нижнюю губку, — не могли бы вы улететь обратно? Пожалуйста, а?

И она помахала руками как птица, словно говоря: видите? Несложное же дело!

Троица вновь прибывших вроде бы расхохоталась, ничем не выдав своего веселья.

Тад отметил про себя необычность формы их черепной коробки: лоб выпирал козырьком над глазами размером со зрелую сливу. Он еще млел над сей невиданной красотой, когда визитеры принялись с ним общаться без слов.

Его словно накрыло звездами, планетами, ветрами, океанами, течениями, городами-муравейниками, подушками облаков и полетом едва оперившихся птах, роскошью и нищетой от колыбели до могилы, детством и наследством — и много чем еще, для Тада непостижимым, хотя он и признавал неизбежность собственной ограниченности.

О, что за манеры вести беседу!

Сей снег на голову, обрушившийся из крутых лбов, вполне сносно донес мысль, что гости являются Наследниками. Мучительные потуги человечества разродиться на чужой планете наконец принесли плоды. Это произойдет через каких-то два года. Амниотическая коррекция — правда, спустя многие поколения — и привела к появлению странных визитеров. Да-да, вот этих самых, что стоят сейчас на мощенных лавою просторах Фарсиды.

И та, кого любил Тад, дитя другой страны — она тоже получила свою порцию волшебно-загадочной инфопосылки. Обуреваемые восторгом, Гунча и Тад прильнули друг к другу.

— Они меня зателепатировали на пекинском диалекте! — задыхаясь от упоения, сообщила Гунча.

Ничего, кроме исступленного счастья и потрясения. Ибо при всем величии армий, художников, олигархов и королей — инфопослание сделало сей вывод очевидным до невозможности — так вот, несмотря на все это, человечество было лишь одной из форм жизни среди многих прочих.

Тад взял себя в руки и вновь обратился к гостям:

— Мы ошеломлены. Если вы и вправду те, за кого себя выдаете, то наша встреча… архетипична. Вот. Поразительно, до чего мы похожи. Много-много поколений назад наши пра-прадеды произошли от обезьян. Не исключено, что с вами та же история… Извините. Опять занесло… Думаю, вы ошиблись, решив, что мы говорим на языке «А», хотя в действительности мы всю дорогу изъяснялись на языке «Б». Но коль скоро именно мы являемся резидентами этой планеты, считаю, что будет только справедливым, если и вы перейдете на язык «Б» в беседах с нами.

Гунча обеспокоенно всплеснула руками:

— Тебе плохо? Скажи мне правду!

В ответ он смежил веки, до сих пор не в силах поверить происходящему.

— Ничего не понимаю… Как в том сне. — Гунча беспомощно озиралась по сторонам. — Что же нам делать? После всех… э-э… картинок, которые вы нам передали?

Обменявшись парой мыслей, двое визитеров вернулись в свою машину. По прошествии нескольких минут — явно посвященных решению озвученной задачи на экстраполяцию, — они вернулись, неся с собой нечто вроде стеклянной рекламной брошюры. Штучка заговорила на превосходном китайском и английском.

— Спасибо за теплую встречу. Мы видим, что вы безоружны. Отлично. Быстренько ведите нас к себе, в жилые помещения.

— Вернее, в то, что от них осталось… — буркнул Тад, поворачиваясь лицом к башням. Гости, не проронив ни слова, зашагали следом. А уже за ними двинулся и их корабль. Тихо. По-инопланетному. На волосок от грунта.

Тад взял Гунча за руку.

— Нет, ты подумай! Может, у нас расстройство психики?

Она не сводила с визитеров глаз.

— Что, если это судьба? Мне хочется их потрогать. Что, если в этом-то и состояла та неодолимая тяга — не ведомая и не видимая никому из нас, — из-за которой мы появились на Марсе?

— Не понимаю.

Тут, внезапно оживившись, она заявила:

— А представь только, что они сейчас ка-ак набросятся, нас поубивают — а ты до самого последнего вздоха будешь знать, что я тебя любила!

— И я, я тоже! О, милая!.. Да, но они ведь лингвисты. Лингвисты не убивают. Или как?

— Откуда мне знать? — пожала она плечами. — Но как минимум тот телепатический обмен научил нас: есть многое на свете, чего нам не понять — даже о самой жизни…

А тракторетка так и осталась стоять, где ее бросили.

Их уже ждали. Из шлюзов пяти оставшихся башен посыпались многочисленные колонисты, влекомые любопытством, опаской или их сочетанием. Над ними, над башнями, над Фарсидой левитировала титаническая серая машина, чей бок сверкал в лучах солнца. Она напоминала срезанную макушку дыни, только очень-очень большой. Это был корабль-матка, летучий улей, а рабочей пчелкой являлся тот челнок, на который Тад с Гунча наткнулись.

Если сей корабль внеземного происхождения, что было очевидно хотя бы по его внешнему виду, то откуда же он взялся? Поди, недруги? Из него вылезло несколько гуманоидов, которые спустились на грунт в могучем лифте, желая осмотреться.

Из Западной и Китайской башен продолжали выбираться люди, к которым присоединились их товарищи из дальних поселений. Все были немножко испуганы и кучковались малыми группами, что-то негромко обсуждая. Похоже, каждого успело обдать телепатической волной.

Тишина. Наконец скользнула дверь лифта и вышел человечек в шафрановой тоге. Его голову венчала корона, откуда взмывали языки виртуального пламени. На груди висела картонка с огненной надписью:

Толпа загудела.

— Ага, — скривился Доран. — Еще неизвестно, как эти сынки относятся к своим папашам и мамашам.

— Но что, если это правда? — Голосок Туот звенел от душевного подъема. — Получается, кризис деторождения преодолен!

Эта конструктивная мысль подверглась обсуждению позднее, потому что прямо сейчас всеобщее внимание было приковано к величественной процессии, показавшейся из гостевого корабля.

Включилось нечто вроде солнечной тени, которую один из визитеров держал над самой высокой фигурой.

Эта внушительная личность, как ни странно, обратилась к народу на его родном языке. И первой откликнулась Ума, которая провизжала:

— Вы слышали? Нет, вы слышали?! Он сказал метанипоко! Наше слово! Это мы его придумали!

Великан поперхнулся, затем расплылся в улыбке и повторил:

— Метанипоко.

Мало того, он выбежал вперед и обнял Уму за плечи. Не сгибая, впрочем, руки в локтях.

Под эту минуту и подгадали Тад с Гунча, появившись со своим эскортом.

Ноэль приблизилась к Таду и узнала, что с пришельцами удалось вступить в контакт; однако комендант не могла взять в толк, откуда гостям известно про метанипоко, которое изобрели на Фарсиде.

— Да брось ты ковыряться в мелочах, — посоветовал ей кто-то из-за спины. — Подумаешь, задачка! Смотри лучше, как все мы ошарашены, в каком восторге!

При помощи толмаческой коробки предводитель визитеров опять обратился к толпе, которая пока что не желала расходиться. Одним показалось, что он говорит по-английски, зато в ушах Гунча и других онемевших от удивления представителей Китайской башни его речь звучала на чистом пекинском диалекте.

— Нам приятно вас найти… Я буду рассказывать про вещи великого значения. Возможно, вы и не догадываетесь, что концепция «Вселенной» является рудиментом докоперниковского мышления. Земля в ту эпоху считалась центром коловращения так называемых небесных светил. Даже после того, как научный прогресс доказал серьезные просчеты сей точки зрения, вы, древние, продолжали пользоваться упомянутым термином из лени. Действительность много шире и куда более расплывчата, нежели вы себе представляете. Даже Эйнштейн давным-давно возвестил в своей специальной теории относительности, что растяжение времени возможно. С точки зрения неподвижного наблюдателя время в быстро летящих ракетах течет по-другому. На наших кораблях мы замедляем его чуть ли не до полной остановки. Фундамент для нового понимания реальности был заложен еще вашим современником по имени Нома.

Пару столетий спустя — только, боюсь, не ваших, а наших столетий — великий Галлован рассудил, что есть способы, посредством которых высокоскоростной объект способен оседлать ударную темпоральную волну и на ее гребне унестись далеко вперед — или, если на то пошло, назад. Эта катахреза, которую мы именуем Матрицей уравнений Голована, в просторечии «муга», есть логическое распространение теоретических посылок Нома. На разъяснение уравнений уйдет белый день и темная ночь, к тому же я вообще сомневаюсь, что у вас хватит мозгов в них разобраться. Тут, знаете, требуется подготовочка.

— Нахал какой! — воскликнула Дэйз. Процесс, замедливший старение поселенцев чуть ли не до точки бессмертия, уронил и скорость достижения половой зрелости. Впрочем, Дэйз уже не первый век числилась взрослым, полноправным и трудящимся членом марсианской колонии.

— Хотя, пожалуй, он прав, — шмыгнул носом Пигги.

Дэйз вскинула руку, желая задать вопрос.

— А кто он, этот Нома? Или мы даже этого понять не в силах?

Благородный гость улыбнулся и с подчеркнутой вежливостью ответствовал:

— Возможно, вы и в самом деле чересчур примитивны для множества вещей, однако уверен, что даже вам доводилось слышать про японского астрофизика, который первым из людей отворил калитку в Реальностное пространство. Его-то и звали Нома Никасаки. — Он вновь продемонстрировал зубы и продолжил свой дискурс: — Преобразования муги и ее прикладные аспекты привели к созданию небольшой машинки-прототипа, которая была запущена в прошлое. Оттуда она прислала сигнал, подтвердивший, что наши расчеты верны. Что дорожка, по которой можно мчаться быстрее скорости света, и впрямь существует. Именно она скрепляет швы реальности… Но это было еще до того, как машинка пропала.

Гунча внимала рассказу и попутно разглядывала Тада. Ее партнер слушал с отвисшей челюстью. Заметив внимание спутницы, он зашептал:

— Какая мощь! Какая сила! Как думаешь, они заберут нас в будущее, если напроситься?

Она дернула плечиком, думая про себя: «А интересно, что его заводит? Власть или вкус к приключениям? Похоже, рано или поздно мы с ним разбежимся. Увы-увы. Ну да ладно… Все равно он начинает действовать мне на нервы».

И Гунча вновь настроилась на речь благородного пришельца.

— …стройка корабля приличных габаритов, который прямо сейчас доступен вашему вниманию. Вот он. Завис. Если его хорошенько разогнать, он запросто выскочит за так называемый световой порог. Правда, не без помощи гравитационной колеи, которая петляет между всеми твердыми и тяжелыми телами. В общем, путешествовать можно где угодно, лишь бы рядом была какая-нибудь звездная система. В том числе в прошлое. Как вы сами изволите видеть…

У Жиор тряслись коленки и стучали зубы. Это же апофеоз эволюции! Славной докторше очень хотелось, чтобы сей экстраординарный момент сопровождался самыми доблестными, серебряными нотами — и вот, пожалуйста, ее желание исполнилось.

— Слушай, может, им подарок какой сделать? — шепнула она Геринту. — Не ровен час обидятся да нас прихлопнут…

— Что же у нас есть, чтобы не показаться нищими до смехоты? — резонно возразил Геринт.

Благородный посол тем временем пошел по второму кругу, на случай, если кто не понял с первого раза:

— Благодаря преобразованиям Галлована и его последователей сейчас мы в состоянии переноситься в далекое-предалекое прошлое. Без каких-либо отрицательных последствий для самих себя. Вы, друзья мои, пусть и первобытные донельзя, но все же наши предки. Хоть это вам понятно, нет? Повторяю: вы наше предшествующее звено в достославной цепи существований. Мы развились еще дальше, как физически, так и психически. Кстати, раз уж зашла речь об умственном аспекте, то знайте, что когда мы беседуем, то шлем друг другу телепатокартинки или, если угодно, идеограммы по типу китайского письма. Их мы можем окрашивать в тона неясности или фактичности согласно требованиям момента. Ваши далекие отпрыски виртуозно владеют всеми оттенками языковых вариаций, коих насчитывается… — тут он многозначительно поиграл бровями, — аж полсотни штук. А может, и все пятьдесят пять. Что касается телесного развития, то здесь очень кстати будет публичная демонстрация. Я вам сейчас покажу…

С этими словами он расстегнул ширинку своих диковинных штанишек.

Узрев нагую плоть пришельца, толпа зашлась изумленным вздохом. Морщинистую — как слоновий хобот — кожу рассекала вертикальная щель, чьи края смыкались сочными губами, явно способными приоткрываться, буде возникнет такая надобность.

Хмыканье, фырканье, хихиканье…

— Я щас сблюю! — пробормотал Фипп.

Вновь прикрыв свою непростую анатомию штанишками, благородный потомок заявил:

— Воспользовавшись законами дедуктивной логики, вы можете прийти к заключению, что между вашей и нашей эпохой прошло много-много лет. Я уж не буду говорить об измененной среде обитания. — Его слова звучали бесстрастно, чуть ли не безразлично. — Эволюция есть процесс непрерывный и направленный на повышение процента выживших.

Толпа заворочалась и загудела.

— Он забыл упомянуть, что потерялся стыд! — прыснул кто-то.

— Ти-хо! — рявкнула Херрит. — Мы тоже не питекантропы. Дайте человеку договорить. Эй, але там! Я вижу, вам неинтересно?

— Да ну, наплел с три короба…

— А чего ему вообще надо?

— Эх, одним глазком бы глянуть, как он оттенками телепатоязыка виртуозит…

— Тьфу, пакость!

— Ой, мамочки, это во что же мы превратились…

— Сам такой!

А также иные высказывания неоднородной семасиологии.

Благородный посол дождался, пока шум утихнет, после чего продолжил:

— Мы научились прозорливости. Беспрестанное размножение нашего вида отнюдь не является биологическим императивом. Спрос не должен превышать предложения… Так, секундочку, я ничего не перепутал?.. Короче, когда слишком много, тоже нехорошо. Человек уже не поделен на два отдельных пола — в отличие от вас и ваших предков в темной глуби веков. Нет, мы пошли другим путем: теперь мы оба пола носим с собой. На полгода вперед вырывается мужская сущность, затем в игру вступает женская. Извечный конфликт полов, некогда причинявший изрядные неудобства, сошел на нет. Сейчас мы испытываем эмоции и ощущения, присущие обеим сторонам. Так, в моей гинекоипостаси я способна рожать, чем и занимаюсь. Такова текущая реальность.

Его не задели возгласы изумления; он продолжал стоять — высокий и недвижный, как истукан.

— Полагаю, что даже в эту эпоху — ваше «сегодня», которое тащит вас с собой, как вода мусор — сплошь и рядом можно встретить что-то женское в мужчине, и наоборот. Причем человека держат за вполне нормального. Удивляться тут нечему. С течением времени эта ментальная особенность реализовалась и на физиологическом уровне. Произошло это задолго до появления на свет отцематки вашего покорного слуги. Полагаю, вы меня поняли? В общем, все течет. Меняется как ветер. — Помолчав, посол добавил: — Поначалу мы даже удивились, застав эту планету необитаемой. Если б вы знали, как легко угодить в коллизионную жилу реальности…

На этом его речь завершилась, однако он не унимался и с улыбкой сообщил:

— Как вам, так и нам выпала доля влачить коротенькое и скромненькое существование на протяжении четырех сотен лет, после чего лавочка закрывается раз и навсегда. Как вам, так и нам хорошо ведом смысл метанипоко…

Благородный предводитель и оба его сотоварища были с почестями препровождены в Китайскую башню, коль скоро она считалась самой нарядной из всех. Здесь герой дня объявил, что его именуют Ангул-сотор-арет-била Билан. От предложенной пищи посол отказался, пояснив, что у них едят, как он выразился, «в зените хрупкой недели». Толмаческую шкатулку поставили на стол, и все уселись.

— Поучительно видеть планету Марс в состоянии почти не тронутой девственности. Вас следует поздравить.

Ноэль выразила признательность за проявленные чувства.

Геринт обратился к Ангул-сотор-арет-била Билану с вопросом, сколь много планет посетил высокоуважаемый гость.

— Вплоть до сегодняшнего дня мне не доводилось ступать на какую-либо планету, — последовал ответ. — Я был рожден на борту нашего корабля. Хотя ваш паркет вздулся и горбат, пребывание здесь я считаю ценным жизненным опытом.

Гунча выразила удивление:

— И вы были счастливы, всю жизнь проведя в заточении на корабле?

— Да, был. У нас понятие счастья входит обязательной константой в узус. Оно означает «умеренность». Я видел многие солнца, планеты и иные проявления космоса; мне также была предоставлена возможность приобретать знания. В частности, кое-какие сведения про реальность. — Здесь он поторопился себя поправить: — Вернее, зыбучие пески реальности…

— И вам никогда не становилось грустно?

Он издал короткий смешок.

— Я впал в меланхолию, когда мы нашли планету, чьи жители питались местными зверями и рыбами, драгоценными автохтонами их же среды обитания. Эти люди тратили свою жизнь на охоту и убийства, в том числе массовые; последствия ощущались на всех уровнях сообществ. Мы не стали там задерживаться. Не то, чего доброго, они и нас бы съели. Культ ножа у них был очень развит.

Тад прошептал Гунча, что успел утомиться от «всей этой бредятины». Ему хотелось поразмышлять над грандиозным телепатосообщением, обретенным давеча возле тракторетки. Гунча, однако, была настроена иначе: ее жгла потребность ответить на заявления маститого гостя. Из главного калибра.

— А вот я считаю, что мы правильно делаем, что плотоядствуем при всякой возможности. Во всяком случае, в нашем поколении. Травоядные слишком много времени тратят на пастьбу или дремотное пищеварение, а посему не в состоянии обрести разум. Кроме того, все травоядные тяготеют к гастрономической специализации и, следовательно, держатся подальше от территорий, где не произрастает излюбленная пища. А зря. Ведь это делает их более уязвимыми в случае неурожая или наводнений. Скажем, у нас в Китае имелись так называемые панды, представители семейства Ursidae. Их рацион почти на сто процентов состоял из побегов бамбука, хотя некоторые особи, попав в неволю, соглашались также на рыбу и яйца. Из-за столь жесткой ограниченности своего стола они и вымерли.

— Да нет же, их просто поубивали, чтобы съесть, — резко заявила доктор Жиор.

— Понятное дело, при повальном голоде панда была легкой добычей, но ведь затем мы из кожи вылезли, чтобы их сохранить. Отметьте, однако, что их крайне стесненная зона обитания никогда не могла составить нам конкуренцию. Мы, а вовсе не панды, стали марсианами. Марсианцами. Обитателями Марса, короче.

— Человека правильнее всего считать всеядным, — сказала Жиор. — Этим частично и объясняется успешность нашего распространения. С другой стороны, возникает отчетливое впечатление, что чем крепче держишься за фруктово-овощную диету, тем ниже риск онкологии, сердечно-сосудистых заболеваний и гипертонии. Помните, как британцы в свое время на все лады воспевали «ростбиф по-староанглийски»? Это мясо они сплошь и рядом употребляли под пиво. Результат? Преждевременная смерть.

— Хотя вынужден заметить, — как всегда прямолинейно поделился воспоминаниями Доран, — как-то раз мне вздумалось отобедать в вегетарианской столовой одного из университетов в Штатах, так они на уши встали, чтобы раздобыть для меня ростбиф, но сервировали его со стаканом воды. Знаете, в горло не полезло. Нет, скажу я вам: мне, пожалуйста, вино к мясу. Или даже без оного. Только человек умеет стряпать — или подавать вино к мясному отрубу.

Ангул-сотор-арет-била Билан от этой беседы выглядел несколько ошалевшим.

— Ты же не станешь спорить, — влез Тад, — что длина кишок у плотоядных…

Ноэль не позволила ему закончить мысль. Ее раздражало, что приходится чествовать гостей, с такой очевидностью побивающих хозяев по всем статьям. Обратившись к Ангул-сотор-арет-била Билану напрямую, она промолвила:

— Мы, конечно же, рады вас тут видеть, сэр, но не могли бы вы пояснить суть своего визита?

— Да тут и думать нечего, — хмуро заявил Сквиррел. — Мы для Ихней Светлости не иначе как пещерные люди. Они к нам с археологической экскурсией пожаловали.

Ни капельки не потревоженный сарказмом, Ангул-сотор-арет-била Билан сообщил:

— Мне доводилось слышать, что чужеземцев порой подозревают в недобрых намерениях. В нашем случае все обстоит иначе. У нас есть все причины протянуть вам руку дружбы и помощи.

С этими словами он в буквальном смысле дал отмашку одному из своих коллег, который повел свою речь:

— Мы отметили, что вам удалось выработать как раз достаточно кислорода для покрытия собственных нужд. Несмотря — вы уж извините за прямоту — несмотря на всю примитивность вашей технологии. В связи с чем презентуем вам новейший кислородокопатель. Желающие могут обозреть его на улице. Он автоматически отыскивает и бурит обогащенные кислородом недра, что поспособствует рождению здоровой малышни, а заодно позволит вынести детородный бум, который вас накроет примерно через три года. Кроме того, хотелось бы подарить набор семян и черенков различных форм растительной жизни, которая отлично приживется на Марсе и, кстати говоря, воспоспешествует вашей дальнейшей адаптации к этой планете. Благодарю за внимание.

И вместе со своими товарищами — товарками? — Ангул-сотор-арет-била Билан отвесил церемонный поклон в ответ на восторженное рукоплескание.

Айми, принимавшая участие лишь в роли ротозейки, стояла подле Рооя. Ей вспомнилось давнишнее пророчество того чудаковатого парня, что звался Хербом. А кстати, что с ним приключилось? Он предсказывал, что появятся-де странные существа. И они впрямь появились. Неужели он действительно обладал даром предвидения? Отсюда следует, что его Бог, которого на Марсе никто не признавал… уж не существует ли он? Все без исключения живые организмы, сами того не ведая, на протяжении миллионов лет жили себе, поживали в двойной звездной системе. И только за последние два столетия стало известно, что их Солнце-то не одно. Пока сами не увидели, верить отказывались. Так можно ли утверждать, что это единственная вещь, в которой они, ничтоже сумняшеся, думали, что разбираются досконально?

Что, если Бог, столь чтимый Хербом, в самом деле существует? Просто его не дано видеть глазами смертных…

«Пожалуй, есть смысл поинтересоваться у Ангул-сотор-арет-била Билана», — решила она.

Кислородокопатель установили, и он тут же начал работать. Семена с черенками поделили между башнями. Гости степенно попрощались, милостиво допустили до себя толпу и даже позволили задавать вопросы. Улыбались с печалью во взоре. Было много вопросов, порой даже звучали ответы, но — увы! — без дальнейших откровений.

Марсианцы-изгнанники проводили глазами полет серфингового шаттла до зависшей над башнями космоматки.

Одну секунду корабль был на месте, в другую его не стало: унесся по Реальной колее.

— Я рада, что никто не додумался ляпнуть про танзанит, — сказала Вуки. — В далеком будущем он наверняка еще больше ценится.

— Нет. Настоящий ресурс — это мы, — мотнула головой Ноэль. Она выглядела на редкость серьезной.

Лишь уже юркнув под одеяло той ночью, комендант сообразила, до чего оказалась права. Ангул-сотор-арет-била Билан со своей командой пересек все эти миллионы световых лет и веков, чтобы помочь крошечной фарсидской колонии лишь оттого — и Ноэль сразу распознала здесь одну из головоломных истин неразрывной нити существования, — что в случае неудачи, в случае гибели поселения — не будет ни Ангул-сотор-арет-била Билана, ни надежды, ни будущего.

Расчувствовавшись от собственной прозорливости, она вылезла из одинокой постели. Уставилась в узкую бойницу окна. Там, на улице, расстилалась панорама — молча, будто выжидая чего-то.

— Мы самый главный ресурс, — напомнила Ноэль самой себе.

Человек развился, насколько вышло, а дальше ни шагу.

Не так давно считалось, что мир состоит из двух блоков: Восток и Запад. Пока Запад не разбогател настолько, что государства в его составе перестали враждовать между собой, он устраивал войны как территориальные, так религиозные или династические — а порой по всем трем направлениям сразу. В любой момент что-то было достойно восхваления, а что-то — осуждения.

Кое-кто на Западе видел в Китае, гордом представителе Востока, мирное начало; другие же считали его чистым злом. Обе фракции, мало чего зная о той культуре, оказались жертвой иллюзий. В противоположность Западу Китай, безусловно, не отличался обращенной вовне пытливостью; здесь приветствовали мудрость, но тем не менее выискали объект для подавления, скажем, посредством таких обычаев как пеленание женских ступней, не говоря уже про иные средства более тюремного свойства. А презрение к женскому счастью — презрение, которое встречается и в других обществах, — всегда стоит на пути более благородной культуры. При всем при этом Китай успешно крепнул экономически.

В галионах-скорлупках давно минувшей эпохи Запад пустился с берегов Темзы и Тибра на сбор знаний и покорение нового мира. Достаточно сказать, что европейцы открыли для себя картофель, бесценную продовольственную культуру, но при этом наткнулись и на табак.

Есть основания предположить, что ресторан, этот замечательный подарок цивилизации, был изобретен в начале династии Мин. Сидя за столиками, посетители могли не только насыщаться, но и беседовать, обмениваться сплетнями и соображениями. Позднее Запад жадно ухватился за этот вид коммунально-бытового удобства, который, за редким исключением, стал чуть ли не синонимом обжорства, а обжорство породнилось с ожирением. Больницы западного мира захлестнул поток несовершеннолетних алкоголиков. На исламском Ближнем Востоке не пьянствовали, но не было и больниц, достойных этого названия, да и санитария оставляла желать лучшего.

Как часто попытка сделать добро оборачивается злом! Сердечности, благим делам, заботе, дружбе найдется место везде, что на Востоке, что на Западе; и тем не менее до газетных заголовков добирается одно лишь зло. Неужто для нас зло все равно что коту валерьянка?

Как между народами пролегают пропасти, так есть и водораздел между богатыми и бедными внутри одного народа. Параллельно росту населения углубляется — по экспоненте — разрыв между экономическим процветанием и пауперизмом. В свое время разница в доходах между богатыми и бедными была не столь высока, но сейчас она расширяется из года в год: даже восточные страны, в частности, Индия и Китай могут теперь похвастаться миллиардерами.

Бытует мнение, что Британская империя носила чисто авторитарный характер. Сегодня можно видеть, что страны, скинувшие ярмо британского владычества — взять хотя бы Бирму, — оказались во власти куда более жестокой тирании. Даже в условиях советской и российской систем подавления злосчастное население могло как-то себя прокормить в случае неурожая, а что творится сейчас? В таких странах, как Туркменистан, продукты питания поступают из источников, финансируемых из средств ЮНИСЕФ и ЮНЕСКО. При всех своих благих намерениях эти организации лишь усугубляют пассивность местного населения.

Большинство усилий поднять сельское хозяйство заканчиваются неудачей. Те, кто создал каналы, забирающие воду из Арала, не только уничтожили само море, но и отравили соседние земли.

Попытки поднять уровень жизни в Африке потерпели по большей части поражение. Солдат-ребенок до сих пор является символом этого континента, несмотря на все усилия и средства двадцать первого столетия. Тирания, кровопролитие, изнасилования, повальный голод, болезни встречаются практически повсеместно. Там, где женщина считается чуть ли не рабыней, вряд ли стоит ожидать прогресса. А там, где женщина обрела больше свобод (как на Западе, да и то это случилось лишь недавно) какое-то движение вперед есть, только черепашьими темпами.

Перенаселенность, нехватка питьевой воды, рост численности непроизводительных слоев населения касаются обоих полов.

Несмотря на отдельные поразительные успехи, скажем, в медицине, общего прогресса человечества не наблюдается. Мы развились из существ, чьими целями были выживание любой ценой и дальнейшее воспроизводство биологического вида; несмотря на грандиозные постройки, возвышенные речи и даже потрясающие проекты, наши главные цели, по сути, остались теми же. И вот мы лезем из кожи вон. Изнываем от язв телесных и социальных вроде коррупции. Мир и довольство нам только снятся.

Какой же вывод можно сделать из представленного набора данных? Что эта двуногая тварь, без зазрения совести уделавшая всю планету, вполне заслуженно навлекла на себя такую участь?

Не получается у нас улучшаться. Дела идут — и будут идти — только хуже, пока не наступит некая окончательная катастрофа. Мы должны отделить по-настоящему просвещенных от подавляющего большинства. Это можно сделать лишь путем трансплантации лучших из нас и энергичнейшей работы — на Марсе и далее — для создания подлинной цивилизации. Трудности и лишения могут привести нас к более удовлетворенному и улучшенному человечеству.

Неточная цитата, должно быть: «…храпи — и будешь спать в одиночестве». В свою очередь, Берджесс обыграл высказывание американской поэтессы Эллы Уилкокс (1850–1919): «Смейся — и весь мир будет смеяться вместе с тобой; плачь — и будешь плакать в одиночестве». — Здесь и далее примеч. пер., если не оговорено иного.

Игра слов. При точном переводе с латыни это выражение означает «с точки зрения вечности». С другой стороны, для англоговорящего читателя оно звучит почти как «вечный подвид».

Между прочим, на санскрите «мангаляна» дословно означает «марсианская колесница».

Краткий обзор этого труда приведен в конце данного текста. — Примеч. авт.

Футбольный клуб «Куинз парк рейнджерс» и quad erat demonstrandum, «что и требовалось доказать», традиционная латинская формула, завершающая доказательство. — Примеч. авт.

В том смысле, что он был хранителем всевозможных завещаний и приказов. — Примеч. авт.

Пер. И.Ю. Крачковского.

Умвельт ( нем.Umwelt: «окружающая среда») — понятие науки этологии, окружающий мир в восприятии конкретным организмом.

В 1984 году журнал «Нейчур» опубликовал серию статей на тему подозрительной периодичности массовых вымираний на нашей планете, которые вроде бы происходят каждые 26 миллионов лет. В попытке объяснить этот феномен постулируется существование карликовой звезды с крайне эллиптической орбитой. Приближаясь к Солнцу, она увлекает за собой кометы из облака Оорта, что ведет к учащению их столкновений с Землей. Гипотетическая звезда получила название «Немезида» в честь древнегреческой богини возмездия.

Здесь мы ссылаемся на пример Эхнатона, Чарлза Дарвина, Константина Циолковского, Альберта Эйнштейна и др. — Примеч. авт.

Роберт Бернс.

Как дела? ( нем.)

Шекспир, «Гамлет».

Страх жизни ( нем.).