Ночь кончалась. Все было погружено в сон в прелестной, веселой Осаке. Только пронзительная перекличка часовых на валу раздавалась по временам в тишине, которую нарушал лишь отдаленный рокот моря в заливе.

Над темной массой дворцов и садов сегуна медленно меркла звезда. Утренние сумерки дрожали в воздухе. Волнистые очертания верхушек леса стали яснее вырисовываться на синеве неба.

Скоро бледный свет озарил самые высокие деревья и проскользнул между ветвей и листвы до земли. Тогда выступили туманные аллеи царских садов, наполненные цветущим терновником. По траве разлился изумрудный цвет. На клумбе пионов заблистали роскошные цветы. В конце аллеи из тумана выступила белая лестница.

Наконец, небо сразу зарделось. Потоки света, пробегая по кустарникам, зажгли капельки росы на листьях. Фазан тяжело опустился на землю; журавль распустил свои белоснежные крылья и с протяжным криком медленно поднялся ввысь, тогда как земля дымилась, как курильница, а птицы во весь голос приветствовали восходящее солнце.

Как только божественное светило поднялось над горизонтом, раздался звон гонга. Звуки были однообразны, докучливо-печальны: четыре сильных, четыре слабых удара, и так без конца.

Звонили, приветствуя день и возвещая об утренних молитвах.

Внезапно раздался молодой, звонкий смех, на минуту заглушивший этот благочестивый звон, и на площадке белой лестницы появились два человека; они казались темными на светлом небе.

Они остановились на минуту на верхней ступеньке, чтобы полюбоваться очаровательной чащей кустарников, папоротников и цветущих кустов, из которых состояли перила лестницы.

Потом они медленно спустились по ступеням, на которые ветви отбрасывали причудливые тени.

Дойдя до подножия лестницы, они быстро отступили, чтобы не задавить черепаху, которая ползла по нижней ступеньке. Верхний щит этой черепахи был позолочен, но позолота немного потускнела от сырой травы.

Оба человека пошли по аллее.

Младшему из гуляющих было не более двадцати лет, но ему можно было дать больше по гордому выражению его лица и по уверенности взгляда; когда же он смеялся, он казался ребенком; впрочем, он смеялся мало, и какая-то гордая печаль омрачала его прелестный лоб.

Его костюм был очень прост: на нем было платье из серого крепа и голубое атласное пальто без всякого шитья; в руках он держал раскрытый веер.

Наряд его товарища, наоборот, был в высшей степени изыскан. Платье состояло из белого, мягкого шелка, слегка голубоватого, как будто сохранявшего отблеск луны; оно ниспадало мелкими складками до ног, и по талии было перехвачено черным бархатным кушаком. Обладателю его было двадцать четыре года. Он был безукоризненно красив. Странной прелестью дышало его разгоряченное, бледное лицо, его мягкие насмешливые глаза, а главное, все его существо, проникнутое какой-то презрительной небрежностью. Он опирался рукой на богатую рукоятку одной из своих сабель, концы которых поднимали складки его черного бархатного пальто с болтающимися рукавами, накинутого на плечи.

У обоих гулявших головы были непокрыты, и их волосы были связаны узлами на макушке.

— Но куда же ты меня, наконец, ведешь, милостивый господин? — воскликнул вдруг старший из молодых людей.

— Вот уже в третий раз ты мне задаешь этот вопрос с тех пор, как мы вышли из дворца, Ивакура.

— Но ты мне ничего ни ответил, слава моих очей!

— Ну, так я хочу сделать тебе сюрприз. Закрой глаза и дай мне руку.

Ивакура повиновался, и спутник его заставил сделать несколько шагов по траве.

— Теперь смотри! — сказал он.

Ивакура открыл глаза — и слегка вскрикнул от удивления.

Перед ним простиралась лимонная роща, вся в цвету. Каждое деревце, каждый кустарник казался покрытым инеем; на более высоких стволах занимавшееся утро разливало розовые краски и золото. Все ветви гнулись под душистым бременем; цветущие кисти клонились к земле, которой касались слишком тяжелые ветви.

Среди этого белого цвета, распространявшего чудную свежесть, там и сям высовывались пучки нежной зелени.

— Видишь, — сказал младший из гуляющих, улыбаясь, — я хотел разделить с тобой, мой любимец, удовольствие видеть раньше всех этот чудесный расцвет. Когда я приходил вчера, роща казалась жемчужным кустом, сегодня все цветы раскрылись.

— При виде этой рощи я думаю об одном изречении поэта о цветах персика, — сказал Ивакура: — «На это дерево пролился дождь из бабочкиных крыльев, которые, пролетая по утреннему небу, окрасились в розовый цвет».

— Ах! — воскликнул младший, вздыхая. — Я бы хотел погрузиться в середину этих цветов, как в ванну, и опьянить себя до смерти их сильным запахом!

Ивакура, полюбовавшись, принял слегка разочарованный вид.

— Еще более роскошные цветы готовы были распуститься в моих мечтах, — сказал он, подавляя зевоту. — Господин, зачем ты меня заставил так рано встать?

— Полно, принц Нагато! — сказал молодой человек, кладя руку на плечо своего спутника. — Я не заставлял тебя встать, ты не ложился в эту ночь!

— Что ты говоришь? — вскричал Ивакура. — Где доказательство?

— Твоя бледность, друг, и твои усталые глаза.

— Разве я не всегда такой?

— Одежда на тебе была бы слишком роскошна даже для петушиного часа; а посмотри, солнце едва встает, и теперь кроличий час[1].

— Для того, чтобы почтить такого господина, как ты, нет слишком раннего часа.

— А это тоже для того, чтобы почтить меня, неверный подданный, ты являешься передо мной вооруженным? Эти две сабли, забытые у пояса, выдают тебя; ты только что вернулся во дворец, когда я велел позвать тебя.

Виновный склонил голову, отказываясь от оправданий.

— Но что у тебя на руке? — вскричал вдруг младший, видя тоненькую белую перевязку, которая виднелась из-под рукава Ивакуры.

Последний спрятал эту руку за спину и показал другую.

— Ничего нет, — сказал он.

Но его спутник схватил руку, которую он спрятал. Принц Нагато вскрикнул от боли.

— Ты ранен, неправда ли? В один прекрасный день придут и доложат мне, что Нагато убит в пустячной ссоре. Что ты еще наделал, неисправимый смельчак?

— Когда к тебе явится правитель Гиэяс, это тебе станет слишком хорошо известно, — сказал принц. — Ты узнаешь удивительные вещи, о знаменитый друг, о твоем недостойном любимце. Мне кажется, что я уже слышу страшный голос этого человека, от которого ничто не скроется: «Фидэ-Йори, начальник Японии, сын великого Таико-Сама, перед памятью которого я благоговею, великие беспорядки смутили в эту ночь Осаку!..»

Принц Нагато так хорошо подражал голосу Гиэяса, что молодой сегун не мог удержаться от улыбки.

— А что это за беспорядки? — скажешь ты. — «Разломанные ворота, стук, шум, скандалы». — Известны ли зачинщики этого злодеяния? — «Предводитель один виноват, и я знаю этого виновного». — Кто же это? — «Кто же, как не тот, что попадается во всяких происшествиях, во всех ночных драках? Кто же, какие принц Нагато, ужас честных семей, гроза мирных людей»? А так как ты простишь меня, о всемилостивейший, то Гиэяс упрекнет тебя в слабости, прозвонив о ней очень далеко — так, чтобы эта слабость повредила сегуну и послужила бы в пользу правителю.

— Но если я, наконец, рассержусь на твое поведение, Нагато, — сказал сегун, — если я отправлю тебя на год в твою провинцию?

— Я пойду туда безропотно, господин.

— Да, а кто же будет любить меня здесь? — печально сказал Фидэ-Йори. — Я вижу кругом себя большую преданность, но не любовь, подобную твоей. Но, может быть, я неправ, — прибавил он, — я одного тебя люблю, и наверно, поэтому-то мне и кажется, что меня никто не любит, кроме тебя.

Нагато поднял на принца взор, полный благодарности.

— Ты чувствуешь, что я простил тебя, не правда ли? — сказал, улыбаясь, Фидэ-Йори. — Но постарайся избавить меня от упреков правителя; ты знаешь, как они тяжелы для меня. Иди приветствовать его: он скоро встанет. Мы увидимся на совете.

— Значит, нужно будет приветствовать этого урода? — проворчал Нагато.

Но он должен был идти. Он поклонился сегуну и удалился с недовольным видом.

Фидэ-Йори продолжал прогуливаться по аллее, но вскоре вернулся в лимонную рощу. Он остановился еще раз перед ней, чтобы полюбоваться, и сорвал свежую веточку, покрытую цветами. Вдруг листва зашелестела, как от сильного ветра. Ветви раздвинулись от резкого движения — и среди цветов появилась молодая девушка.

Принц быстро отступил и чуть не вскрикнул; он подумал, что ему представилось видение.

— Кто ты? — вскричал он. — Может быть, дух этого леса?

— О, нет! — сказала молодая девушка дрожащим голосом. — Но я очень смелая женщина.

Она вышла из рощи, осыпанная дождем белых лепестков, и бросилась на колени в траве, протягивая руки к царю.

Фидэ-Йори склонился к ней и стал с любопытством рассматривать ее. Она была восхитительно хороша: маленькая, грациозная, она как бы тонула в своих широких одеждах. Можно было подумать, что тяжесть шелков заставила ее стать на колени. В ее больших, чистых глазах, похожих на глаза ребенка, виднелись робость и мольба; бархатистые, как крылышки бабочек, щеки слегка раскраснелись; маленький полуоткрытый от восхищения ротик позволял видеть блестящие зубки, белые, как капельки молока.

— Прости меня, — говорила она, — прости, что я нахожусь перед тобой без твоего разрешения.

— Я прощаю тебя, бедная трепещущая птичка, — сказал Фидэ-Йори, — потому что, если бы я знал тебя и знал бы, чего ты хочешь, я пожелал бы тебя видеть. Чего ты хочешь от меня? В моей ли власти сделать тебя счастливой?

— О, господин! — вскричала молодая девушка с восторгом. — Одним словом ты можешь сделать меня более счастливой, чем Тен-Сио-Дай-Тзин, дочь Солнца.

— Что же это за слово?

— Поклянись мне, что ты не пойдешь завтра на праздник Духа моря.

— К чему эта клятва? — спросил сегун, удивленный такой странной просьбой.

— Потому что, — сказала молодая девушка, дрожа у ноги царя, — мост внезапно обрушится, и вечером у Японии не будет государя.

— Ты, без сомнения, открыла заговор? — сказал, улыбаясь, Фидэ-Йори.

При этой недоверчивой улыбке молодая девушка побледнела, и глаза ее наполнились слезами.

— О, чистый круг светила! — вскричала она. — Он не верит мне! Все, что я сделала до сих пор, ничто. Вот ужасное препятствие, а я о нем и не подумала. Слушаются голоса кузнечика, возвещающего жару, прислушиваются к кваканью лягушки, предвещающей дождь, но молодую девушку, которая кричит вам: «Берегитесь! Я видела западню, смерть на вашем пути!» — не слушают и идут прямо в западню. Все-таки это невозможно, ты должен был мне поверить. Хочешь, я убью себя у твоих ног? Моя смерть будет залогом моей искренности. Впрочем, если б я и ошиблась, что тебе за дело! Ты все-таки можешь не пойти па праздник. Послушай, я пришла издалека, из дальней провинции; одна под тяжестью моей печальной тайны, я перехитрила самых тонких шпионов, я победила свой ужас и слабость. Мой отец думает, что я отправилась на богомолье в Киото, и видишь: я в твоем городе, в ограде твоих дворцов. Однако часовые бдительны, рвы широки, стены высоки. Посмотри, мои руки в крови, меня сжигает лихорадка! Сейчас я думала, что не в состоянии буду говорить: так мое ослабшее сердце трепетало при виде тебя; а также от радости спасти тебя. Но теперь я чувствую головокружение, кровь стынет у меня в жилах: ты мне не веришь!

— Я верю тебе и клянусь повиноваться тебе, — сказал царь, тронутый отчаяньем, которое звучало в ее голосе. — Я не пойду на праздник Духа моря.

Молодая девушка испустила крик радости и с благодарностью посмотрела на солнце, восходившее над деревьями.

— Но скажи мне, как ты открыла этот заговор, — продолжал сегун, — и кто его зачинщики?

— О, не приказывай мне говорить тебе этого! Все это бесчестное сооружение, которое я разрушаю, обрушится на меня же.

— Хорошо, девушка, сохрани свою тайну, но скажи мне, по крайней мере, откуда у тебя эта великая преданность и почему моя жизнь так дорога тебе?

Молодая девушка медленно подняла глаза на царя, потом опустила их и покраснела, но ничего не ответила. Смутное волнение охватило сердце принца. Он замолчал и поддался этому впечатлению, полному сладости. Он хотел бы долго простоять так, в молчании, среди этого пения птиц, этого благоухания, перед этим коленопреклоненным ребенком.

— Скажи мне, кто ты, которая спасаешь меня от смерти, — сказал он наконец, — и укажи вознаграждение, достойное твоей отваги.

— Меня зовут Омити, — отвечала молодая девушка. — Больше я ничего не могу сказать тебе. Дай мне цветок, который ты держишь в руке: это все, чего я от тебя хочу.

Фидэ-Йори протянул ей лимонную ветвь; Омити схватила ее и скрылась в роще.

Сегун долго неподвижно стоял на одном месте, озабоченный, смотря на траву, измятую легким телом Омити.

Принц Нагато возвратился в свой дворец.

Он спал, растянувшись на груде тонких циновок. Царила почти полная темнота, так как шторы были спущены и перед окнами стояли большие ширмы. Только некоторые стенки, покрытые черным лаком, блестели в. темноте, и смутно отражали, как тусклые зеркала, бледную голову принца, закинутую на подушки.

Нагато не удалось видеть Гиэяса: правитель был занят очень спешным делом, как ему сказали. Радуясь этому обстоятельству, молодой принц поспешил пойти отдохнуть несколько часов, которые оставались до совета.

В комнатах, соседних с той, в которой он спал, слуги тихо ходили взад-вперед, приготовляя принадлежности туалета своего господина. Они ступали осторожно, чтобы не скрипнул пол, и говорили между собой вполголоса.

— Наш бедный господин неразумен, — говорила пожилая женщина, опрыскивая духами парадное пальто.

— Постоянно празднества, ночные прогулки, никогда нет отдыха: он погубит себя.

— О нет! Удовольствия не убивают, — сказал юноша с дерзким лицом, одетый в яркое платье.

— Что ты, тля, понимаешь? — возразила служанка. — Разве не скажут, что он проводит свою жизнь в развлечениях, как вельможа? Не рассуждай так смело о вещах, которых не знаешь!

— Я, может быть, получше тебя знаю их, — сказал ребенок, скорчив гримасу, — тебя, которая еще не вышла замуж, несмотря на свои зрелые года и удивительную красоту.

Служанка выплеснула содержимое флакона в лицо подростку, но тот закрылся серебряным зеркалом, которое он чистил, чтобы сделать его прозрачнее, и духи пролились на пол. Слуга высунул голову, когда миновала опасность.

— Хочешь, я на тебе женюсь? — сказал он. — Ты прибавишь к моим годам твои, и вместе мы составим молодую парочку!

Служанка в гневе повысила голос.

— Замолчишь ли ты, наконец? — сказал другой слуга, грозя ей кулаком.

— Но невозможно же слушать этого молодого негодяя, не приходя в ярость и не краснея!

— Красней, сколько тебе угодно, — сказал подросток, — это не производит шума.

— Ну, замолчи же, Лоо! — сказал лакей.

Лоо пожал плечами и надулся, потом беспечно принялся тереть зеркало.

В эту минуту в комнату вошел человек.

— Мне нужно говорить с Ивакурой, принцем Нагато, — сказал он громко.

Все слуги замахали руками на вновь прибывшего, чтобы водворить тишину. Лоо бросился к нему и приложил к его губам тряпку, которой вытирал зеркало; но человек резко оттолкнул его.

— Что все это значит? — сказал он. — С ума вы сошли, что ли? Я хочу говорить с господином, которому вы служите, с известным даймио, который царит над провинцией Нагато. Предупредите его и перестаньте дурачиться.

— Он спит, — прошептал слуга.

— Его нельзя будить, — сказал другой.

— Он ужасно устал, — сказал Лоо, приложив палец к губам.

— Несмотря на свою усталость, он будет рад меня видеть, — сказал незнакомец.

— Нам приказано разбудить его только за несколько минут до часа, когда начнется совет, — сказала служанка.

— Я ни за что не возьмусь разбудить его, — сказал Лоо, приблизив губы к его уху.

— И я тоже, — сказала старуха.

— Я пойду сам, если хотите, — сказал посланный. — К тому же час совета приближается: я только что видел, как принц Арима направлялся в залу Тысячи Циновок.

— Принц Д'Арима! — вскричал Лоо. — Он, который всегда опаздывает!

— Увы! — сказала служанка. — Успеем ли мы одеть нашего господина?

Лоо раздвинул перегородку и открыл узкий проход; потом он тихо вошел в комнату Нагато.

В этой комнате было свежо, и тонкий запах камфары и мускуса наполнял воздух.

— Господин, господин! — говорил вполголоса Лоо. — Пора, и потом там посланный.

— Посланный! — вскричал Нагато, поднимаясь на локти. — Какой он с виду?

— Он одет, как самурай: за кушаком у него сабли.

— Скорей впустите его! — сказал принц дрожащим голосом.

Лоо побежал позвать посланного, который распростерся на пороге комнаты.

— Подойди! — сказал Нагато.

Но так как посланный не мог двигаться в этой темноте, то Лоо отодвинул одну половинку ширмы. Полоса света ворвалась в комнату. Она осветила тонкую ткань циновки, разостланной на полу, и озарила на стене серебристого аиста с изогнутой шеей и распущенными крыльями.

Посланный приблизился к принцу и протянул ему тонкий сверток бумаги, закрытый шелковым лоскутком, потом вышел из комнаты, пятясь задом.

Нагато быстро развернул бумагу и прочел следующее:

«Ты пришел, знаменитый, я это знаю. Но к чему это безумие и эта тайна? Я не могу понять твоих поступков. Я получила серьезный выговор от моей государыни из-за тебя. Ты знаешь: я шла по саду, провожая ее до дворца, как вдруг увидела, что ты прислонился к дереву. Я не могла сдержать крик, и она обернулась и посмотрела по направлению моего взгляда.

— А! — сказала она. — Так это ты из-за Нагато так вскрикиваешь? Разве ты не могла, по крайней мере, удержаться и не делать меня свидетельницей твоего бесстыдства?

Потом она несколько раз оглядывалась на тебя. Гнев, сверкавший в ее глазах, наводил на меня страх. Я не посмею показаться ей завтра на глаза и отправляю к тебе это послание, чтоб упросить не возобновлять этих странных появлений, так как они влекут за собой гибельные для меня последствия. Увы! Разве ты не знаешь, что я люблю тебя? И нужно ли тебе это говорить? — я стану твоей женой, когда ты захочешь… Но тебе нравится обожать меня, как богиню пагоды Тридцати трех тысяч трех сотен тридцати трех. Если б ты много раз не рисковал своей жизнью только для того, чтобы увидеть меня, я подумала бы, что ты шутишь надо мной. Умоляю тебя, не подвергай меня больше подобным выговорам, и не забывай, что я готова признать тебя моим господином, и что мое самое пламенное желание — жить подле тебя».

Нагато улыбнулся и медленно свернул послание. Он устремил взор на светлую полосу, которая падала из окна на пол, и глубоко задумался.

Молодой Лоо был сильно разочарован: он пробовал было читать через плечо своего господина, но послание было написано китайскими буквами, а он не знал этого языка. Он довольно хорошо понимал катакану, и даже был отчасти знаком с гираа-каной[2], но китайского письма он, к несчастью, не знал. Чтобы скрыть свою досаду, он подошел к окну и, приподняв один край шторы, посмотрел на улицу.

— А! — воскликнул он. — Принц Сатсума и принц Аки прибыли вместе; люди их свиты бросают друг на друга косые взгляды. А! Сатсума идет впереди. О! Вот и правитель идет по аллее; он смотрит сюда и смеется, видя, что свита принца Нагато стоит еще у дверей. Он еще не так засмеялся бы, если бы знал, что туалет моего господина еще не начинался.

— Пусть смеется, Лоо, а ты подойди сюда, — сказал принц, и, отвязав от пояса кисть и сверток бумаги, он написал наскоро несколько слов. — Беги к царю и отдай ему эту бумагу.

Лоо пустился со всех ног, с удовольствием опрокидывая всех, кто попадался ему на пути.

— А теперь, — сказал Ивакура, — одевайте меня живей.

Слуги засуетились, и скоро принц уже надел свои широкие панталоны, которые волочились по земле, так что казалось, будто их обладатель идет на коленях; потом ему надели пышное парадное пальто, отягченное вышитыми на рукавах знаками отличия. Знаки Нагато состояли из черной полосы над тремя шарами, которые составляли пирамиду.

Молодой человек, обыкновенно очень внимательный к своему наряду, не обратил никакого внимания на труд своих слуг; он даже не взглянул в зеркало, так хорошо вычищенное Лоо, когда ему надели на голову высокую остроконечную шапку, подвязав ее золотыми тесемками.

Как только туалет его был окончен, Нагато вышел из дворца; но он был так погружен в свои размышления, что вместо того, чтобы сесть в норимоно[3], которое ожидало его среди провожатых, он пошел пешком под палящим солнцем, волоча по песку свои огромные панталоны. Свита, испуганная этим нарушением этикета, последовала за ним в величайшем смятении, а шпионы, обязанные следить за поступками принца, поспешили доложить своим начальникам об этом необычайном событии.

Резиденция Осака была ограждена широкими и высокими стенами, прерывавшимися время от времени полукруглыми башнями; стены представляли огромный квадрат, в котором заключалось множество дворцов и обширных садов. С юго-запада крепость примыкала к городу; на севере река, которая протекает по Осаке, расширялась и образовывала у подножия стены огромный ров; на востоке ее омывала более узкая река. На верхах стен виднелся ряд столетних кедров с темной зеленью, которые простирали над зубцами свои плоские и горизонтальные ветви. Внутри, за рвом, втора стена заключала в себе парки и дворцы, предназначенные для государя и его семьи. Между этой стеной и валом находились помещения для чиновников и солдат. Третья стена окружала сам дворец сегуна, который возвышался на холме. Это было обширное здание, отличавшееся простотой и благородством постройки. Над ним там и сям возвышались четырехугольные башни с многоэтажными крышами. К наружным галереям поднимались мраморные лестницы, с легкими лакированными перилами, украшенные у основания двумя бронзовыми чудовищами или двумя большими фаянсовыми вазами. Площадка перед дворцом была усыпана гравием и белым песком, который блестел на солнце.

Посреди здания возвышалась четырехугольная широкая башня, очень высокая и великолепно украшенная. На ней было семь крыш с загнутыми кверху краями. На верхней крыше блестели две чудовищные золотые рыбы, которые были видны со всех концов города.

В этой-то части дворца, рядом с этой башней, и находилась зала Тысячи Циновок, где собирался совет.

Вельможи прибывали со всех сторон; они поднимались на холм и направлялись к портику дворца, за которым длинная галерея вела прямо в залу Тысячи Циновок.

Эта огромная, высокая зала была совсем без мебели. Подвижные перегородки, раздвигающиеся по желобкам, наполняли ее, и когда их сдвигали, то получались комнаты разных размеров. Но перегородки всегда были широко раздвинуты, так что получался красивый вид вдаль. Стенки у одних ширм были покрыты черным лаком с золотыми разводами, у других — красным лаком или сделаны из дерева жезери, жилки которого сами по себе образовывали красивые узоры.

Одна перегородка была раскрашена известным мастером, а обратная сторона ее была затянута белым шелком, расшитым крупными цветами. У другой — на матовом золотом фоне персиковое дерево в розовых цветах протягивало свои узловатые ветви, или просто по темному дереву были разбросаны в беспорядке белые, красные, черные кружки. Пол был покрыт белоснежными циновками с серебряными каймами.

Вельможи, в широких, волочившихся по земле панталонах, казалось, шли на коленях, а материя шуршала по циновкам, напоминая отдаленное журчание водопада. Впрочем, присутствующие благоговейно молчали. Гаттамоты, позднейшие дворяне, возникшие по воле правителя, сидели на корточках в самых отдаленных углах, тогда как самураи, старинные дворяне, владельцы поместий и вассалы принцев, проходили мимо этих новых вельмож, бросая на них презрительные взгляды; они довольно близко подходили к большой спущенной завесе, которая скрывала трон сегуна. Владыки земли, владетельные принцы, образовали большой полукруг перед троном, оставив свободное место для тринадцати членов совета.

Вскоре пришли советники; они кланялись друг другу и обменивались вполголоса несколькими словами, потом садились на свои места.

Налево, боком к спущенной занавеске, помещался высший совет. Он состоял из пяти человек, но налицо было только четверо. Ближе всех к трону сидел принц Сатсума, добрейший, почтенный старец с длинной бородой; перед ним лежала циновка отсутствующего. За ним сидел принц Сатакэ, который кусал губы, тщательно расправляя складки своей одежды. Он был молод, с темной кожей, с необыкновенно живыми черными глазами. Перед ним помещался принц Уэзуги, человек немного полный и беззаботный. Последним был принц Изида, низенький и некрасивый.

Семь низших советников, сидевшие на корточках напротив трона, были принцы: Арима, Фито, Ваказа, Аки, Тоза, Иссэ и Курода.

У входа произошло движение, и все головы склонились к земле. В залу вошел правитель. Он шел быстро, нестесненный, как принцы, длиннейшими панталонами, и сел, скрестив ноги, на кучу циновок, по правую сторону трона.

Гиэяс был тогда слегка сгорбленным старцем, но широкоплечим и мускулистым. На его наполовину бритой голове выдавался большой лоб, на котором сильно выдавались дуги бровей. Его тонкие губы, с опущенными глубокими углами, свидетельствовали о жестоком и властном характере; его скулы сильно выдавались вперед, узкие глаза навыкат метали злые и неискренние взгляды.

Войдя, он бросил недобрый взор, сопровождаемый полуулыбкой, в сторону незанятого места принца Нагато. Но вот взвилась завеса и показался сегун, опиравшийся одной рукой на плечо советника. Правитель нахмурил брови.

Все присутствующие распростерлись, уткнувшись лбом в пол. Когда все поднялись, принц Нагато был на своем месте, как и все прочие.

Фидэ-Йори сел и сделал знак Гиэясу, что он может говорить.

Тогда правитель прочел несколько неважных донесений о назначении членов городской думы, о движении войск на границах, о перенесении резиденции губернатора, когда кончится срок его правления. Гиэяс кратко и горячо излагал свои побудительные причины. Советники пробегали глазами рукописи и, не имея ничего возразить, жестом изъявляли свое согласие. Но вскоре правитель свернул все эти бумаги и передал их секретарю, стоявшему рядом; потом, откашлявшись, он продолжал:

— Я созвал сегодня этот чрезвычайный совет, чтобы сообщить о моих опасениях насчет спокойствия государства. Я узнал, что строгий надзор, установленный над европейскими бонзами и японцами, которые приняли иностранную веру, заметно ослабел, и что они снова принялись за свои происки, опасные для общественного спокойствия. Поэтому я и явился сюда, чтобы просить ввести в силу закон об истреблении всех христиан.

По собранию пронесся странный ропот, в котором смешивались одобрение, удивление, крики ужаса и гнева.

— Так ты хочешь воскресить кровавые и мерзкие картины, о которых все вспоминают с ужасом? — вскричал принц Сатакэ с обычной живостью.

— Странно утверждать, что бедные люди, которые проповедуют только добродетель и согласие, могут нарушить покой страны, — сказал Нагато.

— Даймио говорит правильно, — сказал принц Сатсума. — Невозможно, чтобы европейские бонзы имели какое-нибудь влияние на спокойствие государства. Следовательно, их нечего трогать.

Но Гиэяс обратился прямо к Фидэ-Йори.

— Государь! — сказал он. — Так как мое беспокойство не хотят разделить, то я должен сказать тебе, что среди благородных и народа ходят страшные слухи…

Он на минуту остановился, чтобы придать больше торжественности своим словам.

— Говорят, что тот, кто находится еще под моей опекой, будущий глава Японии, наш всемилостивейший государь, Фидэ-Йори, принял христианство.

Глубокое молчание наступило при этих словах. Присутствующие обменивались взглядами, которые ясно говорили, что они знали об этом слухе, не лишенном, может быть, основания.

Фидэ-Йори заговорил.

— Разве невинным следует мстить за клевету, которую распространили злонамеренные люди? — сказал он. — Я приказываю, чтобы христиан ни под каким видом не смели трогать. Мой отец, к сожалению, считал нужным преследовать своим гневом и истреблять этих несчастных; но я клянусь, что, пока я жив, ни одна капля их крови не будет пролита.

Гиэяс был поражен решительным тоном молодого сегуна, который в первый раз говорил и приказывал как государь. Он поклонился в знак покорности и ничего не возразил. Фидэ-Йори достиг совершеннолетия, и если он еще не был провозглашен сегуном, то потому только, что Гиэяс не спешил сложить с себя власть. Последний не хотел вступать в открытую борьбу со своим питомцем. Он тотчас оставил этот вопрос и перешел к другим предметам.

— Мне донесли, — сказал он, — что в эту ночь, по дороге в Киото, один вельможа подвергся нападению и был ранен. Мне еще неизвестно имя этого вельможи: принц Нагато, который был этой ночью в Киото, слышал что-нибудь об этом приключении?

— А! Тебе известно, что я был в Киото, — пробормотал принц. — Теперь я понимаю, почему на моем пути оказались убийцы.

— Как же Нагато мог быть одновременно и в Осаке, и в Киото? — спросил принц Сатакэ. — Сегодня утром только и говорят о празднике воды, который он давал этой ночью и который так весело кончился битвой вельмож с береговыми матросами.

— Я даже получил царапину в стычке, — сказал Нагато улыбаясь.

— Принц пробегает в несколько минут путь, на который другим понадобился бы час, — сказал Гиэяс, — вот и все. Только он плохо бережет своих лошадей: каждый раз, когда он возвращается во дворец, животное падает и издыхает.

Принц Нагато побледнел и стал искать у пояса отсутствующей сабли.

— Я не думал, что твоя заботливость простирается даже на животных государства, — сказал он с оскорбительной иронией. — Благодарю тебя от имени моих покойных лошадей.

Сегун, полный беспокойства, бросал умоляющие взгляды на Нагато. Но казалось, на этот раз терпение правителя было неистощимо. Он улыбнулся и ничего не ответил.

Между тем, Фидэ-Йори видел, как в груди его друга бушевал гнев, и, боясь новой вспышки, он положил конец заседанию, удалившись.

Почти сейчас же один из дворцовой стражи пришел уведомить принца Нагато, что сегун зовет его. Принц дружески раскланялся со многими вельможами и удалился, не повернув головы в сторону Гиэяса.

Когда принц вошел к сегуну, он услышал женский голос, раздраженный и в то же время жалобный. Речь шла о нем.

— Мне все известно, — говорил этот голос, — и твой отказ на предложение правителя, которого ты позволил на своих глазах оскорбить принцу Нагато с неслыханной дерзостью, и удивительное терпение Гиэяса, который не ударил обидчика из уважения к тебе и из жалости к тому, которого ты считаешь своим другом, по твоему неведению людей.

Нагато узнал в говорящей мать сегуна, прелестную и надменную Йодожими.

— Мать! — сказал сегун. — Занимайся вышиванием и нарядами: это дело женщин.

Нагато быстро вошел, чтобы не быть дольше нескромным.

Йодожими обернулась и слегка покраснела, увидев принца, который низко кланялся ей.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал сегун.

— В таком случае я удаляюсь, — с горечью сказала Йодожими, — и возвращаюсь к своим рукоделиям.

Она медленно прошла через комнату, шумя своими длинными шелковыми платьями, и вышла, бросив на Нагато странный взгляд: в нем смешивались вызов и ненависть.

— Ты слышал мою мать? — спросил Фидэ-Йори.

— Да, — сказал Нагато.

— Вот, хотят отстранить тебя от меня, друг. Что за причина этому?

— Твоя мать ослеплена какой-нибудь клеветой, — сказал принц. — А другие видят во мне прозорливого врага, который умеет разрушать составленные против тебя заговоры.

— Я как раз хотел поговорить с тобой о заговоре.

— Против твоей жизни?

— Именно. Он стал известен мне странным образом, так что мне даже трудно поверить этому. Тем не менее, я не могу отделаться от какого-то беспокойства. Завтра, на празднике Духа моря, под моими ногами должен провалиться мост.

— Какой ужас! — вскричал Нагато. — Надеюсь, ты не пойдешь на этот праздник?

— Если я не пойду туда, — сказал Фидэ-Йори, — то так и не узнаю истины, так как заговор не будет приведен в исполнение. Но если я пойду на праздник, — продолжал он, улыбаясь, — и если действительно существует заговор, то правду придется почувствовать слишком тяжело.

— Конечно, — сказал Нагато, — тем не менее, нужно рассеять сомнения, нужно как-нибудь изловчиться. Назначен ли маршрут, которому ты должен следовать?

— Гиэяс вручил мне его.

Фидэ-Йори взял с этажерки сверток бумаги. Они прочли: «Набережная Йодо-Гавы, площадь Рыбного рынка, дорога сикомор, взморье. Обратный путь через холм Бамбуков, мост Ласточек»…

Негодяи! — вскричал Ивакура. — Это висячий мост через долину!

— Место, действительно, недурно выбрано, — сказал сегун.

— Без сомнения, речь идет об этом мосте. Те мосты, что перекинуты через многочисленные каналы города, не грозили бы тебе смертью, обрушившись под твоими ногами; самое большое — они доставили бы тебе неприятную ванну.

— Это правда, — сказал Фидэ-Йори, — а с моста Ласточек все полетели бы на скалы.

— Веришь ли ты вполне в мою дружбу к тебе? — спросил принц Нагато, подумав с минуту.

— Можешь ли ты сомневаться в этом, Ивакура? — спросил сегун.

— Ну, так не бойся ничего! Притворись, что ничего не знаешь, дай себя повести, и иди прямо на мост. Я нашел средство спасти тебя, открыв в то же время истину.

— Я вполне полагаюсь на тебя, друг мой.

— В таком случае, отпусти меня. Я должен торопиться, чтобы привести в исполнение мой план.

— Иди, принц, я, не колеблясь, вверяю тебе мою жизнь, — сказал сегун.

Нагато быстро вышел, поклонившись царю, который ответил ему дружелюбным жестом.

На другой день с рассвета улицы Осаки были полны движения и веселья. Готовились к празднику, заранее радуясь предстоящим удовольствиям. Торговые дома, мастерские, жилища простонародья были широко раскрыты на улицу, позволяя видеть незатейливое внутреннее убранство, которое состояло из нескольких ярких ширм.

Слышались голоса, крики; иногда своенравный ребенок вырывался из рук матери, которая одевала его в лучшие одежды, и начинал прыгать и скакать от радости по деревянным ступенькам дома, которые вели на улицу. Тогда изнутри слышался притворно раздраженный голос отца, и ребенок снова попадал в руки матери, дрожа от нетерпения.

Иногда кто-нибудь из них кричал:

— Мама! Мама! Вот шествие!

— Ты шутишь, — говорила мать, — священники еще и одеваться не кончили.

Но, тем не менее, она шла к переднему фасаду и свешивалась через легкие перила, чтобы посмотреть на улицу.

Нагие курьеры, только с лоскутком материи вокруг бедер, бежали со всех ног, держа на плечах стебель бамбука, верхушка которого сгибалась под тяжестью пачки писем. Они спешили к дворцу сегуна.

Перед лавочками цирюльников толпился народ. Мальчики не успевали брить все подбородки, причесывать все головы. Ожидающие очереди весело болтали между собой у входа.

Некоторые из них были уже в праздничных одеждах ярких цветов, покрытых шитьем. Другие, более аккуратные, были обнажены до пояса и предпочитали окончить свой туалет после того, как их причешут. Продавцы овощей и рыбы сновали взад и вперед и расхваливали громкими криками свой товар, который они несли на плечах в двух лоханках, висевших на деревянном коромысле.

Повсюду украшали дома флагами и шитыми материями, покрытыми золотыми китайскими надписями на черном или красном фоне; прикрепляли фонарики, цветущие ветви.

По мере того, как день продвигался вперед, улицы все больше и больше наполнялись веселым шумом. Носильщики норимоно, одетые в легкие рубашки, подпоясанные у талии, в широких шляпах, похожих на щиты, кричали, чтобы очистили дорогу. Проезжали верхом самураи, впереди которых бежали гонцы, опустив голову и вытянув руки, чтобы разгонять толпу. Под широкими зонтиками останавливались кучки народа, чтобы поболтать, и казались неподвижными островками среди шумной толпы гуляющих. Тут же спешил доктор, важно обмахиваясь веером, в сопровождении двух помощников, которые несли ящик с лекарствами.

— Знаменитый муж, разве вы не пойдете на праздник? — кричали ему по пути.

— Больным нет дела до праздников, — отвечал он со вздохом. — А так как их нет для них, то нет и для нас.

На берегах Йодогавы оживление было еще больше. Река буквально исчезла под тысячами лодок. Мачты стояли, но паруса были еще не спущены, готовые, впрочем, развернуться, как крылья. Шелковые и атласные навесы и развевавшиеся на носу флаги, золотая бахрома которых окуналась в воду, блестели на солнце, отчего лазурь реки покрылась радужной зыбью.

Толпы молодых, нарядных женщин спускались по белым ступеням в виде лестницы в крутом высоком берегу. Они направлялись к изящным лодкам из камфорного дерева, со скульптурными и медными украшениями, и наполняли их цветами, которые распространяли в воздух жгучий запах.

С высоты Киобассы, этого прекрасного моста, который походил на натянутый лук, спускались куски газа, крепа или легкого шелка самых ярких цветов, покрытые надписями. Легкий морской ветерок нежно волновал эти прекрасные материи, которые раздвигались, чтобы пропустить сновавшие взад и вперед лодки. Издали блестела высокая башня дворца и две чудовищные золотые рыбы, которые украшали ее верхушку. При входе в город, по правую и левую сторону реки, тянулись два великолепные бастиона, ведущие к морю. На каждой башне и на каждом углу стен развевались национальные флаги, белые с красным кружком посредине, — эмблемой в восходящем утреннем тумане солнца. Несколько пагод возвышалось над деревьями, простирая к сияющему небу свои многоэтажные крыши с поднятыми по китайской моде краями.

В этот день, главным образом, внимание привлекала пагода Ебиса, духа моря: не то чтобы ее башни были выше других или ее священные двери многочисленнее, чем у соседних храмов; но из ее садов должно было выйти священное шествие, которого народ ждал с нетерпением.

Наконец вдали забил барабан. Все стали прислушиваться к хорошо знакомому священному бою несколько сильных, редких ударов. Потом — быстрый раскат, замиравший и терявшийся вдали, и снова громкие удары.

Могучий, радостный крик раздался из толпы, которая сейчас же выстроилась вдоль домов, по обе стороны улицы, по которым должно было пройти шествие.

Каширы, квартальные, быстро протянули веревки и прикрепили их к кольям, чтобы народ не выступал на середину дороги. Шествие тронулось. Оно действительно, прошло через священный портик, который возвышался перед пагодой Ебиса, и вскоре потянулось перед нетерпеливой толпой.

Впереди шли гуськом шестнадцать стрелков, в два ряда. На них были надеты доспехи из черной роговой чешуи, скрепленные красной шерстью. За поясом у них были заткнуты две сабли; за плечами торчали перья стрел, а в руках они держали большой черный лакированный лук с позолотой.

За ними шел отряд слуг, с длинными древками, на концах которых были прикреплены пучки шелка. Потом появились татарские музыканты, которые возвестили о себе веселой трескотней. Время от времени раздавались металлические звуки гонга, неистовый барабанный бой, звон кимвалов, торжественные звуки, издаваемые створками морских раковин, пронзительный свист флейты и раздирающие звуки труб. Все это производило такой шум, что ближайшие зрители моргали глазами и были как бы ошеломлены.

Вслед за музыкантами, на высокой площадке несли великана лангуста, на котором сидел бонза. Вокруг огромного рака развевались флаги всех цветов, длинные и узкие, с гербами города; их несли мальчики. Потом шли пятьдесят копьеносцев в круглых лакированных шапках. Они несли на плече копье, украшенное красной шишкой. За ними двое слуг вели лошадь, покрытую великолепной попоной, с выпущенной поверх заплетенной гривой наподобие богатого галуна. За этим конем двигались знаменосцы; знамена были голубые с золотыми буквами. Потом следовали два огромных тигра из Кореи, с открытой пастью и налитыми кровью глазами. В толпе раздались испуганные крики детей, но тигры были сделаны из картона и двигались благодаря людям, спрятанным в их лапах. За ними двое бонз несли огромный барабан в виде цилиндра; третий шел сбоку и часто бил по барабану сжатыми кулаками.

Вот, наконец, показались семь молодых, великолепно одетых женщин, веселый гул сопровождал их. Это — самые красивые и известные в городе куртизанки. Они выступали рядом, величаво, преисполненные гордости, в сопровождении прислужницы и слуги, которые держали над ними широкий шелковый зонтик. Народ, хорошо знавший их, указывал на них, когда они проходили мимо, называя их по именам или прозвищам.

— Вот женщина с серебряными чирками!

Две таких птички были вышиты на широких рукавах просторного пальто красотки, надетого сверх многочисленных платьев, воротники которых скрещивались не ее груди один над другим. Это пальто было из зеленого атласа, вышитого белым шелком с серебром. Прическа женщины была вся усеяна огромными черепаховыми булавками, которые образовали вокруг ее лица настоящий полукруг.

— А это — женщина с морскими водорослями!

Эта прекрасная трава своими шелковыми корнями вплеталась в вышитые узоры пальто и висела наружу, разлетаясь по ветру.

Затем шла красавица с золотыми дельфинами, красавица с миндальными цветами, красавицы с лебедями, павлинами, голубыми обезьянами. К их голым ногам были привязаны высокие подошвы из черного дерева, что увеличивало их рост. Головы их были усеяны блестящими булавками, и искусно нарумяненные лица казались молодыми и прелестными в мягкой полутени зонтика.

За куртизанками шли мужчины с ивовыми ветвями. Потом целая толпа священников несла на носилках или в красивых палатках с позолоченными крышами церковную утварь, украшения и обстановку, которая проветривалась во время шествия.

Наконец показалась рака Ебиса, бога моря, неутомимого рыболова, который по целым дням стоит, окутанный сетями, с удочкой в руках, на скале, выступающей из моря. Ее несли двадцать бонз, обнаженных до талии, и она казалась квадратным домиком. Ее крыша, с четырьмя срезанными скатами, была покрыта серебром и лазурью, с жемчужной бахромой, и увенчана огромной птицей с распущенными крыльями.

Бог Ебис невидим внутри своей раки, наглухо закрытой.

На носилках несли великолепную рыбу, посвященную Ебису, акамэ, или красную женщину, которая составляла лакомое блюдо всех гастрономов. Тридцать всадников, вооруженных пиками, замыкали шествие.

Шествие проследовало через город в сопровождении всей толпы, которая двигалась за ними, достигло предместьев и после довольно долгого перехода вышло на морской берег. Вместе с ней у устьев Йодогавы появилось множество лодок, которые река тихо несла в море. Распустились паруса, весла всплеснули по воде, флаги развились по ветру, а поднятые голубые волны блестели на солнце тысячами огней.

Фидэ-Йори также прибыл на морской берег по дороге вдоль реки. Он остановил лошадь и стоял неподвижно среди своей немногочисленной свиты, так как правитель не хотел затмевать религиозную процессию царской роскошью.

Гиэяса, по его приказанию, несли в норимоно, также как мать и супругу сегуна. Он сказался больным.

Пятьдесят солдат, несколько знаменосцев и два гонца составляли всю свиту.

С появлением молодого принца внимание толпы разделилось; уже не одно шествие Ебиса привлекало взгляды. По царскому головному убору в виде золотой продолговатой шапочки Фидэ-Йори можно было узнать издали.

Вскоре священное шествие медленно прошло перед сегуном. Затем бонзы, которые несли раку, выступили из ряда и подошли совсем близко к морю.

Тогда вдруг прибежали с берега рыбаки, лодочники, и с криком, прыгая и скача, набросились на несших Ебиса. Они затеяли примерную битву, испуская все более и более пронзительные крики. Священники притворно сопротивлялись, но вскоре рака перешла с их плеч на плечи могучих матросов. Тогда последние, с радостным воем, вошли в море и долго прогуливались по прозрачным водам своего любимого бога, под веселые звуки оркестра, который разместился на джонках, бороздивших море. Наконец, матросы возвратились на берег, среди радостных криков толпы, которая вскоре рассеялась, чтобы поскорей вернуться в город, где ее ожидали другие развлечения — зрелища на открытом воздухе, торговля всякой всячиной, театральные представления, пиры и возлияния сакэ.

Фидэ-Йори, в свою очередь, покинул берег с двумя скороходами впереди и со своей свитой. Они вошли в маленькую, свежую, прелестную долину и направились по отлогому склону к вершине холма. Эта дорога была совсем пустынна, так как еще накануне народу запретили ходить по ней.

Фидэ-Йори думал о заговоре, о мосте, который должен быть разрушиться и низвергнуть его в пропасть. Царь всю ночь с тоской размышлял об этом, но под солнцем, которое так открыто блестело среди этой мирной природы, он не мог больше верить в человеческую злость. Тем не менее, путь для возвращения был выбран странный. «Эту дорогу избрали, чтобы избежать толпы», сказал Гиэяс; но народу можно было запретить идти и по другой дороге, и императору не пришлось бы делать этого странного обхода, чтобы вернуться во дворец.

Фидэ-Йори искал глазами Нагато, но его нигде не было видно. С утра он уже двадцать раз спрашивал о нем. Принца нигде не могли найти.

Тяжелая тоска охватила молодого сегуна. Вдруг он задал себе вопрос, почему его свита так малочисленна и почему впереди только два скорохода? Он оглянулся, и ему показалось, что носильщики норимоно замедляют шаг.

Взошли на вершину холма, и вскоре в конце дороги показался мост Ласточки. Видя его, Фидэ-Йори невольно удержал свою лошадь; сердце его сильно билось. Этот хрупкий мост был смело перекинут с одного холма на другой над очень глубокой долиной. Река, быстрая как поток, прыгала по скалам с глухим, непрерывным шумом. Тем не менее, мост, казалось, как всегда, твердо опирается на плоские скалы, вздымавшиеся под ним.

Скороходы двигались вперед твердым шагом. Если и существовал заговор, то они о нем не знали. Молодой царь не смел остановиться. Ему все еще чудились слова Нагато: «Иди смело к мосту».

Но умоляющий голос Омити тоже звучал в его ушах, и он вспоминал о данной им клятве. Больше всего его ужасало молчание Нагато. Сколько препятствий мог встретить план принца! Может быть, окруженный привычными шпионами, которые следили за его малейшим движением, он был похищен и лишен возможности поддерживать связь с царем? Все эти мысли толпились в голове Фидэ-Йори; последнее предположение заставило его побледнеть. Потом, в силу какой-то причудливости мысли, которая встречается часто в крайнем положении, он вдруг вспомнил одну песенку, которую пел, будучи ребенком, чтобы освоиться с главными звуками японского языка. Он машинально проговорил ее:

— Цвет, запах исчезают… Что в этом свете постоянно? Прошедший день потонул в бездне ничтожества. Это был как бы отблеск сна… Его отсутствие не вызвало ни малейшего смущения.

«Вот чему я учился, когда был ребенком, — говорил себе император, — а сегодня я отступаю и колеблюсь перед возможной смертью».

Пристыженный своей слабостью, он отпустил повода.

Но в эту минуту, по другую сторону моста, послышался страшный шум, показались бешеные лошади, с растрепанными гривами, налитыми кровью глазами и, круто повернув, понеслись с тележкой, наполненной древесными стволами. Они бросились на мост и их копыта неистово зазвенели, с удвоенным шумом, по деревянной настилке.

Вся свита Фидэ-Йори, при виде летевших на нее лошадей, закричала от ужаса. Носильщики покинули норимоно, из которых вышли испуганные женщины и, подобрав свои пышные платья, бросились бежать со всех ног. Скороходы, которые уже вступали на мост, отскочили, и Фидэ-Йори инстинктивно бросился в сторону. Но вдруг, подобно тому, как лопается слишком туго натянутая веревка, мост провалился со страшным треском. Сначала он сломался посредине, потом и оба обломка разрушились, так что со всех сторон посыпался целый дождь щепок. Лошади и повозка полетели в реку. Одна лошадь в течение нескольких минут висела, запенившись сбруей, и билась над пропастью; но ремни оборвались, и она тоже упала. Шумящая река понесла к морю лошадей, плывущие стволы деревьев и осколки моста.

— О Омити! — вскричал царь, неподвижный от ужаса. — Ты не обманула меня. Так вот какая участь ожидала меня! Если б не твоя преданность, нежная девушка, мое разбитое тело прыгало бы со скалы на скалу.

— Ну, государь, теперь ты знаешь, что тебе хотелось узнать? — раздался вдруг голос подле царя.

Последний обернулся: он был один, все слуги покинули его. Но из долины показалась голова. Царь узнал в ней Нагато, который быстро карабкался по крутым склонам и вскоре очутился подле него.

— Ах, друг мой! Брат мой! — воскликнул Фидэ-Йори, который не мог удержаться от слез. — Как я мог внушить столько ненависти! Кто этот несчастный, которого угнетает моя жизнь и который хочет сжить меня со света?

— Ты хочешь знать, кто этот злодей, ты хочешь знать имя виновного? — спросил Нагато, нахмурив брови.

— Ты знаешь, друг? Скажи мне!

— Гиэяс!

Стояло самое жаркое время дня. Все комнаты дворца в Киото были погружены в прохладный мрак благодаря спущенным шторам и поставленным перед окнами ширмам.

Киото — столица, священный город, местопребывание изгнанного на землю бога, прямого потомка небесных основателей Японии, самодержавного властелина, главы всех религий, господствующих в стране восходящего солнца, — одним словом, микадо. Сегун только первый среди подданных микадо; но последний, подавленный собственным величием, ослепленный сверхчеловеческим блеском, предоставлял заботы о земных делах сегуну, который царствовал вместо него, тогда как микадо одиноко погрузился в созерцание собственной божественности.

Среди парков дворца, в одном из павильонов, предназначенных для придворных вельмож, на полу, покрытом тонкими циновками, лежала женщина. Она приподнялась на локте и запустила маленькие пальцы в черные пряди своих волос. Недалеко от нее сидела на корточках ее наперсница и играла с хорошенькой собачкой редкой породы, которая походила на два спутанных пучка черного и белого шелка. На полу, на котором не стояло никакой мебели, лежали: готто, музыкальный инструмент с тринадцатью струнами, чернильница, сверток бумаги, веер и ящичек, полный сластей. Стены были украшены резьбой из кедрового дерева или покрыты блестящими рисунками, с золотом и серебром. Сквозь наполовину раздвинутые перегородки открывался вид на целый ряд комнат.

— Госпожа, ты печальна, — сказала наперсница… — Хочешь, я заставлю звенеть струны готто и спою тебе песенку, чтобы развлечь тебя?

Госпожа покачала головой.

— Как! — продолжала подруга. — Фаткура не любит больше музыки? Разве она забыла, что она ей обязана тем, что видит свет? Когда богиня солнца, разгневавшись на богов, удалилась в пещеру, только божественная музыка, которую она услышала в первый раз, вернула ее снова на небо.

Фаткура вздохнула и ничего не ответила.

— Хочешь, я тебе натру чернил? Вот уже сколько времени, как твоя бумага так же бела, как снег горы Фузии. Если у тебя есть горе, излей его в стихах, и ты освободишься от него.

— Нет, Тика, от любви не освободишься! Это — жгучая болезнь, которая терзает день и ночь и никогда не дремлет.

— Может быть, несчастная любовь, но ты любима, госпожа! — сказала Тика, подходя.

— Не знаю, какая змея, скрытая в глубине моего сердца, говорит мне, что я нелюбима.

— Как! — сказала удивленная Тика. — Разве он не выказал своей глубокой страсти тысячью безумств? Разве он не приходил еще на этих днях, чтобы увидеть тебя на минуту, рискуя жизнью, так как гнев Кизаки мог быть для него гибельным?

— Да, и он скрылся, не обменявшись со мной ни одним словом… Тика! — прибавила Фаткура, нервно схватив за руки молодую девушку. — Он даже не посмотрел не меня.

— Это невозможно! — вскричала Тика. — Разве он не говорил, что любит тебя?

— Он мне сказал, и я поверила ему, так мне хотелось верить… Но теперь я больше не верю.

— Почему?

— Потому что если бы он любил меня, то давно женился бы на мне и увез бы в свои владения.

— Но его любовь к государю удерживает его при дворе Осаки!

— Он именно это и говорит. Но разве это голос любви? Чем бы я не пожертвовала ради него!.. Увы! Я жажду видеть его! Его горделивое и в то же время кроткое лицо стоит передо мной. Я хочу впиться в него глазами, но оно ускользает. Ах! Только несколько счастливых месяцев провести бы подле него — и потом я умерла бы, заснув с моей любовью, и прошедшее счастье было бы для меня саваном.

Фаткура разразилась рыданиями и закрыла лицо руками. Тика пробовала успокоить ее; она обняла ее и говорила ей тысячу нежных слов, но не могла утешить ее.

Вдруг в глубине комнаты послышался шум. Маленькая собака начала визгливо лаять.

Тика быстро встала и бросилась вон из комнаты, чтобы помешать слугам войти и увидеть волнение своей госпожи. Вскоре она вернулась вся сияющая.

— Это он! Это он! — вскричала она. — Он там, пришел навестить тебя.

— Не говори глупостей, Тика! — сказала Фаткура, вставая.

— Вот его визитная карточка.

И она протянула бумагу Фаткуре, которая одним взглядом прочла: «Ивакура Терумото Мори, принц Нагато, просит чести быть допущенным в твое присутствие».

— Мое зеркало! — вскричала она вне себя. — Я в ужасном виде, глаза опухли, волосы в беспорядке, в простом платье, без шитья. Увы! Вместо того, чтобы жаловаться, я должна была предвидеть его приход и с восходом солнца заняться туалетом!

Тика принесла зеркало из полированного металла, круглое, как полная луна, и ящик с косметикой и духами.

Фаткура взяла кисточку и подвела глаза, но рука ее дрожала: она слишком нажала, потом, чтобы поправить беду, только хуже запачкала всю щеку черным. Тогда она гневно сжала руки и заскрежетала зубами. Тика пришла ей на помощь и уничтожила следы неловкости. Она наложила на нижнюю губу немного зеленой краски, которая при соприкосновении с кожей становится розовой. Вместо тщательно выдернутых бровей она навела две широкие черные полосы высоко на лбу, чтобы удлинить овал лица; скулы она посыпала розовой пудрой, потом быстро убрала все принадлежности туалета и накинула на плечи своей госпожи великолепный киримон[4]. Затем наперсница выбежала из комнаты.

Трепетная Фаткура стояла подле брошенного на пол готто, поддерживая одной рукой одежду, отягченную украшениями, и с жадностью устремила взор к входу в комнату.

Наконец появился Нагато. Он приблизился, опираясь рукой на золотую рукоять одной из двух сабель, и, поклонившись с благородной грацией, сказал:

— Прости меня, прекрасная Фаткура, что я пришел сюда, как гроза, что появляется на небе без облаков-предвестников.

— Ты для меня — восходящее над морем солнце, — сказала Фаткура, — и всегда желанный гость. Вот как раз здесь я плакала из-за тебя. Посмотри, глаза мои еще красны.

— Твои глаза подобны вечерней и утренней звезде, — сказал принц. — Но зачем лучи их купаются в слезах? Разве я причинил тебе какое-нибудь горе?

— Ты здесь, и я забыла причину моего горя, — сказала Фаткура, смеясь. — Может быть, я плакала потому, что ты был далеко от меня.

— Отчего я не могу быть всегда здесь! — вскричал Нагато так искренно, что молодая женщина почувствовала, как исчезли опасения, и луч счастья озарил ее лицо. Но все-таки, может быть, она ошибалась в смысле слов принца.

— Приди ко мне, — сказала она, — отдохни на этих циновках. Тика подаст нам чаю и лакомств.

— Не могу ли я прежде доставить Кизаке тайную просьбу чрезвычайной важности? — спросил Нагато. — Я воспользовался предлогом доставить это драгоценное послание, чтобы удалиться из Осаки, — прибавил он, видя, как омрачился лоб Фаткуры.

— Я нахожусь в немилости у повелительницы, с твоего последнего появления; я не смею приблизиться к ней, ни послать к ее дворцу кого-либо из моих слуг.

— Тем не менее, это послание должно попасть в ее руки и в самом скором времени, — сказал Нагато, незаметно хмуря брови.

— Что же делать? — сказала Фаткура, от которой не ускользнул этот легкий знак неудовольствия. — Хочешь отправиться со мной к одному моему знатному другу, — благородной Иза-Фаруно-Ками? Она в данное время в милости: может быть, она поможет нам.

— Идем к ней немедля, — сказал принц.

— Пойдем, — сказала Фаткура со вздохом.

Молодая женщина позвала Тику, которая находилась в соседней комнате, и сделала ей знак раздвинуть одну перегородку, которая выходила на наружную галерею, окружавшую павильон.

— Ты выходишь, госпожа? — спросила Тика. — Не нужно ли предупредить твою свиту?

— Мы отправляемся тайком, Тика, чтобы прогуляться во фруктовом саду. На самом же деле, — сказала она, приложив палец к губам, — мы идем к благородной Иза-Фару.

Тика кивнула в знак того, что поняла.

Фаткура храбро ступила на галерею, но, вскрикнув, быстро отскочила назад.

— Это просто пекло! — сказала она.

Нагато поднял с пола веер.

— Смелей, — сказал он. — Я буду обмахивать твое лицо.

Тика открыла над головой своей госпожи широкий веер, а Нагато стал махать им. Они пустились в путь. Сначала следовали под тенью крыши. Фаткура шла впереди; время от времени она прикасалась кончиками пальцев к перилам резного кедра и вскрикивала от их горячего прикосновения. Хорошенькая собачка с шелковистой шерстью, считавшая своим долгом присоединиться к гуляющим, плелась на расстоянии, ворча, без сомнения, на безрассудство прогулки в подобный час.

Они завернули за угол дома и очутились со стороны фасада, на площадке широкой лестницы, которая вела в сад; перила ее были украшены медными шарами. Лестница эта разделялась на две части третьими перилами посредине.

Несмотря на невыносимую жару и яркий свет, от которого ослепительно блестела земля, Фаткура и принц Нагато делали вид, будто прогуливаются исключительно с целью сорвать несколько цветков и полюбоваться прелестными видами, которые открывались на каждом шагу. Несмотря на то, что сад казался пустынным, они знали, что глаз шпиона не дремлет. Они поспешили в тенистую аллею, вскоре дошли до группы роскошных павильонов, разбросанных среди сада и соединенных между собой крытыми галереями.

— Здесь! — сказала Фаткура, и, не обращаясь в сторону зданий, на которые указывала, склонилась над маленьким прудом, наполненным такой прозрачной водой, что ее почти не было видно.

— Посмотри на эту красивую рыбку, — сказала она, с намерением возвысив голос. — Она как будто выточена из куска янтаря, а эта походит на рубин, покрытый золотым песком; можно подумать, что она висит в воздухе — так прозрачна вода. Посмотри, ее плавники будто из черного газа, а глаза подобны огненным шарам. Без сомнения, во всем дворце только Иза-Фару обладает такими прекрасными рыбами.

— Как! Фаткура! — раздался женский голос из одного павильона. — Ты вышла в такой час? Разве потому, что ты вдова, ты так мало заботишься о цвете своего лица и позволяешь солнцу портить его?

Штора наполовину поднялась, и Иза-Фару высунула свою красивую головку, всю утыканную железными шпильками.

— А! — сказала принцесса. — Принц Нагато! Вы не пройдете мимо моего дома, не сделаете мне чести своим посещением?

— Мы зайдем с удовольствием: я очень благодарна случаю, который привел нас сюда, — отвечала Фаткура.

Они поднялись по лестнице павильона и пошли среди цветов, которыми была переполнена галерея.

Иза-Фару шла впереди.

— Что ты хочешь мне сказать? — спросила она вполголоса свою подругу, грациозно кланяясь принцу.

— Ты мне нужна, — сказала Фаткура. — Ты знаешь, что я в немилости.

— Знаю. Так я должна вымолить тебе помилование! Но разве я могу уверить государыню, что ты снова не провинишься в том, чем так прогневала ее? — спросила Иза-Фару, лукаво взглянув на Нагато.

— Я один виноват, — сказал принц, улыбаясь. — Фаткура не может отвечать за поступки таких безумцев, как я.

— Принц! Я думаю, она гордится тем, что служит причиной, как ты говоришь, безумств, и многие женщины завидуют ей.

— Не смейтесь надо мной, — сказал Нагато. — Я довольно наказан тем, что навлек на благородную Фаткуру гнев государыни.

— Но дело не в том! — вскричала Фаткура. — У принца Нагато есть важное послание, которое он хотел бы тайным образом доставить Кизаки. Сначала он обратился ко мне, но так как я в данную минуту не могу приблизиться к государыне, то и подумала о твоей благосклонной дружбе.

— Доверь мне это послание, — сказала Иза-Фару, обращаясь к принцу. — Через несколько минут оно будет в руках нашей знаменитой повелительницы.

— Не знаю, как благодарить вас, — сказал Нагато, доставая спрятанный на груди белый шелковый конверт, в котором заключалось послание.

— Подождите меня здесь, я скоро возвращусь.

Иза-Фару взяла письмо и ввела своих гостей в прохладную, темную комнату, где и оставила их одних.

— Эти павильоны сообщаются с дворцом Кизаки, — сказала Фаткура. — Мой благородный друг может пройти к государыне незамеченной. Да смилуются боги, чтобы посланница принесла благоприятный ответ и чтобы я не видела тучи, которая омрачает твое чело.

Принц действительно казался сосредоточенным и озабоченным и кусал кончик веера, ходя взад и вперед по комнате. Фаткура следила за ним глазами, и невольно сердце ее сжималось. Она снова почувствовала страшную тоску, которая вызвала у нее слезы несколько минут тому назад и которую присутствие возлюбленного быстро успокоило.

— Он не любит меня, — с отчаяньем шептала она. — Когда он смотрит на меня, леденящее, почти ненавистное выражение его глаз пугает меня.

Нагато словно забыл о присутствии молодой женщины; он облокотился на наполовину раздвинутую перегородку, и, казалось, наслаждался сладкой и в то же время жгучей мечтой.

Шуршание платья по циновкам, которыми был устлан пол, вывело его из задумчивости. Иза-Фару возвращалась; она, казалось, торопилась и скоро появилась из-за угла галереи; за ней следовали два мальчика в великолепных одеждах.

— Вот что сказала божественная Кизаки, — обратилась она к Нагато, подойдя к нему ближе: — «Пусть проситель сам придет просить о том, чего он хочет».

При этих словах Нагато так побледнел, что Иза-Фару испугалась, думая, что он лишится чувств, и бросилась к нему, чтобы поддержать его.

— Принц, — вскричала она, — приди в себя! Такая милость, действительно, способна сильно взволновать, но разве ты не привык к всевозможным почестям?

— Это невозможно, — пробормотал Нагато, едва внятным голосом. — Я не могу предстать перед ее очами.

— Как! — сказала Иза-Фару. — Так ты хочешь ослушаться ее приказания?

— Я не в придворном платье, — сказал принц.

— Она избавляет тебя на этот раз от церемониала: прием тайный. Не заставляй ее больше ждать.

— Идем, веди меня! — вскричал вдруг Нагато, который, казалось, пересилил свое волнение.

— Эти два пажа проведут тебя, — сказала Иза-Фару.

Нагато быстро удалился вслед за двумя слугами Кизаки, но мог еще расслышать сдержанный крик, сорвавшийся с губ Фаткуры.

Пройдя по галереям и залам дворца, которых он не заметил, Нагато очутился перед большой белой атласной завесой с золотым шитьем, широкие складки которой то блестели серебром при ярком свете, то отливали свинцом в полумраке и густо ложились на пол.

Пажи раздвинули эту завесу, принц прошел — и трепещущие волны атласа снова упали за ним.

Стены комнаты, куда он вошел, тускло блестели в полумраке, отбрасывая золотистый, сероватый и красный отблеск; в воздухе чувствовался тонкий аромат. В глубине комнаты, под драпировкой, подобранной золотыми шнурками, сидела лучезарная царица среди шелковистых волн своих красных одежд; на лбу ее красовались три золотые пластинки — знак всемогущества. Принц окинул ее невольным взглядом, потом, опустив глаза, как будто посмотрел на полуденное солнце, он дошел до середины комнаты и упал на колени, затем медленно склонил голову до земли.

— Ивакура! — сказала Кизаки после долгого молчания. — То, о чем ты просишь меня, очень важно: я хочу услышать из твоих уст некоторые объяснения, прежде чем передать твое прошение великому владыке, сыну богов, моему супругу.

Принц поднялся наполовину и попытался заговорить, но это ему не удалось; ему казалось, что грудь его разорвется, — так сильно билось его сердце. Слова замерли на его губах, и он стоял с опущенными глазами, бледный, как мертвец.

— Разве ты думаешь, что я рассердилась на тебя, что так сильно испугался?.. — спросила царица, несколько минут с удивлением смотревшая на принца. — Я могу простить тебя, так как твое преступление, в сущности, не важное. Ты любишь одну из моих придворных, вот и все.

— Нет, я не люблю ее! — вскричал Нагато, который, как бы потеряв рассудок, поднял глаза на государыню.

— Что мне за дело, — коротко сказала Кизаки.

С минуту они смотрели друг на друга; но Нагато закрыл свои виноватые глаза и, дрожа за свою дерзость, ждал наказания.

Но после некоторого молчания Кизаки продолжала спокойным голосом:

— Твое письмо открывает мне ужасную тайну; и если то, что ты подозреваешь — правда, спокойствие государства может быть сильно поколеблено.

— Поэтому-то, божественная сестра солнца, я и дерзнул просить твоего всемогущего заступничества, — сказал принц с невольной дрожью в голосе. — Если ты снизойдешь на мою просьбу, если исполнится то, о чем я прошу, большие несчастья будут предупреждены.

— Ты знаешь, Ивакура, божественный микадо благосклонен к Гиэясу. Захочет ли он поверить этому преступлению, в котором ты обвиняешь его любимца? Да и ты сам захочешь ли подтвердить всенародно это, пока тайное обвинение?

— Я подтвержу это в глаза самому Гиэясу, — твердо сказал Нагато. — Он виновник ужасного заговора, который чуть было не стоил жизни моему молодому государю.

— Подобное подтверждение подвергнет твою жизнь опасности. Подумал ли ты об этом?

— Что моя жизнь! — сказал принц. — К тому же одной моей преданности Фидэ-Йори достаточно, чтобы навлечь на меня ненависть правителя. Меня чуть не убили люди, посланные им несколько дней тому назад, когда я ехал из Киото.

— Как, принц! Возможно ли это? — вскричала Кизаки.

— Я говорю об этом неважном случае, — продолжал Нагато, — только чтобы показать тебе, что преступление свойственно этому человеку и что он хочет отделаться от тех, кто мешает его честолюбивым замыслам.

— Но как же ты спасся от убийц? — спросила царица, которая, казалось, принимала живое участие в этом происшествии.

— Хорошо отточенное лезвие моей сабли и твердость руки спасли мою жизнь. Но возможно ли, чтобы ты останавливала свою божественную мысль на таком пустом случае?

— А много было убийц? — продолжала она с любопытством.

— Десять, может быть, двенадцать; нескольких я убил, потом погнал свою лошадь и вскоре очутился на достаточном расстоянии от них.

— Как! — сказала задумчиво Кизаки. — Этот человек, которому доверяет мой божественный супруг, так вероломен и жесток! Я разделяю твои опасения, Ивакура, и меня охватывает печальное предчувствие; но смогу ли я убедить микадо, что твои предположения небезосновательны? По крайней мере, я попытаюсь, ради блага моего народа и спасения государства. Иди, принц, и будь сегодня на вечернем приеме; я переговорю с владыкой вселенной.

Принц распростерся на полу, затем поднялся и с опущенной головой удалился, пятясь задом. Он дошел до атласного занавеса. Еще раз он невольно взглянул на государыню, которая провожала его взором. Но завеса упала, и очаровательное видение скрылось.

Пажи отвели Ивакуру в один из дворцов, предназначенных для владетельных принцев, пребывающих в Киото. Радуясь, что остался один, он растянулся на подушках и, еще очень взволнованный, погрузился в сладкую думу.

«Ах! — бормотал он. — Какая странная радость охватывает меня! Я опьянел. Может быть, потому, что я подышал воздухом, который окружал ее? Ах, ужасное безумие, безнадежное желание, которое доставляет мне такое сладкое страдание, насколько ты теперь усилишься после этого неожиданного свидания! Я бежал из Осаки без памяти, подобно водолазу, которому не хватает воздуха, чтобы созерцать дворцы, скрывающие ее от взоров, или чтобы увидеть издали, как она стоит, облокотившись на перила, или проходит в кругу своих женщин по аллее сада; и тогда я уносил с собой запас счастья. Но теперь я вдыхал ее аромат, ее голос ласкал мой слух, я слышал свое имя из ее уст. Сумею ли удовольствоваться тем, что раньше наполняло мою жизнь? Я пропал, моя жизнь разбита этой невозможной любовью, и, тем не менее, я счастлив.

Сейчас я еще раз увижу ее, но в стеснительной обстановке политической аудиенции, но буду в состоянии вволю налюбоваться красотой. Хватит ли у меня силы скрыть мое волнение и мою преступную любовь? Да, божественная царица, только перед тобой склоняется моя гордая душа, и мечта моя возносится к тебе, как туман к солнцу. Богиня, я обожаю тебя с ужасом и почтением; но, увы! Я люблю тебя также с безумной нежностью, как будто бы ты была просто женщина!»

Наступила ночь. Приятная свежесть сменила дневной зной, и цветы в клумбах благоухали, омытые росой.

Галереи перед залами дворца, предназначенные для вечерних развлечений, были освещены и полны гостей, которые с наслаждением вдыхали вечерний воздух.

Принц Нагато вошел по почетной лестнице, по обеим сторонам которой стояла живая изгородь из красивых пажей; каждый из них держал в руках по золоченому стержню, на конце которого мерцал круглый фонарь.

Принц медленно пробирался через толпу по галереям. Кланяясь при встрече с придворными вельможами и приветствуя любезными фразами равных себе принцев, он дошел до тронной залы. Она блестела огнями тысячи фонариков и ламп. Веселый шум наполнял ее так же, как и соседние помещения, видневшиеся через широко раздвинутые перегородки.

Статс-дамы шептались между собой, и голоса их смешивались с легким шелестом платьев, когда они расправляли их широкие складки. Принцессы сидели группами, по правую и левую сторону трона. Каждая группа располагалась по порядку старшинства и имела свой особый цвет.

Женщины одной группы были в светло-голубых одеждах, расшитых серебром, другие — в зеленых, лиловых и палевых.

Посреди эстрады, устланной мягкими коврами, сияла Кизаки, средь волн атласа, газа и серебряной парчи, из которых состояли ее пышные красные и белые платья, усеянные драгоценными камнями. Три отвесные пластинки, которые возвышались над венцом, украшавшим ее голову, казались тремя золотыми лучами.

Несколько принцесс поднялись по ступенькам трона и, опустившись на колени на самой высокой, весело разговаривали с государыней. Последняя несколько раз принималась смеяться, чем возмущала одного старого, молчаливого принца, верного хранителя правил этикета. Но царица была так молода — ей было всего двадцать лет — что ей охотно прощали временное забвение тяжести венца. И ее смех вызывал кругом веселье, как утренние лучи солнца — пение птиц.

— Хвала верховным богам! — сказала вполголоса одна принцесса своим подругам. — Наконец-то исчезла озабоченность, которая печалила нашу царицу: сегодня она веселей, чем когда-либо.

— В каком она хорошем расположении духа! — сказала другая. — Вот и Фаткура снова вошла в ее милость. Она входит по ступенькам трона. Кизаки позвала ее.

Действительно, Фаткура стояла на последней ступеньке царской эстрады, но мрачное выражение ее лица, сосредоточенность ее блуждающего взгляда составляли резкую противоположность с радостным, светлым выражением лиц всех окружающих. Она поблагодарила Кизаки за возвращенные милости таким заунывным и расстроенным голосом, что молодая царица вздрогнула и подняла глаза на свою прежнюю любимицу.

— Ты больна? — спросила она, удивленная изменившимися чертами молодой женщины.

— Может быть, от радости, что ты простила меня, — пробормотала Фаткура.

— Если ты страдаешь, я увольняю тебя от празднеств.

— Благодарю, — сказала Фаткура, низко поклонившись.

Она удалилась и смешалась с толпой.

Вскоре раздались звуки скрытого оркестра, и представление началось.

На перегородке, против трона, взвился занавес и открылся прелестный вид.

В глубине возвышалась гора Фузии, и ее снежная вершина выступала над поясом облаков. У подножия горы расстилалось темно-синее море, с разбросанными кое-где белыми парусами. На первом плане между деревьями и цветущими кустарниками вилась дорожка.

Вот появился молодой человек; он идет, поникнув головой, и кажется усталым и печальным. Оркестр смолкает. Молодой человек возвышает голос. Он рассказывает о том, как его преследует несчастье; мать его умерла от горя, видя, как поля, возделанные ее мужем, все больше и больше пустеют; он проводил со слезами гроб матери, потом стал тяжело работать, чтобы поддержать своего старого отца. Но отец, в свою очередь, умер и оставил сына в такой нужде, что ему не на что было похоронить его. Тогда сын сам продался в рабство и ценою свободы получил возможность отдать последний долг отцу. Теперь он шел к своему хозяину, чтобы исполнить условия договора. Он уже собирался уйти, как на дороге появилась чрезвычайно красивая женщина. Молодой человек с восторгом смотрел на нее.

— Я хочу просить тебя об одной милости, — сказала женщина. — Я одна и покинута, возьми меня в жены, я буду тебе предана и верна.

— Увы! — сказал молодой человек. — У меня ничего нет, и я сам не принадлежу себе. Я продался одному господину, к которому и иду.

— Я умею ловко ткать шелковые материи, — сказала незнакомка. — Возьми меня к твоему господину, я сумею быть полезной.

— Соглашаюсь от всего сердца, — сказал молодой человек. — Но как же такая прекрасная женщина, как ты, может взять в мужья такого бедного человека, как я?

— Красота ничто перед душевными качествами, — сказала женщина.

В следующей части зрители видят обоих супругов за работой в садах их господина. Муж сажал цветы, женщина вышивала великолепную материю, сотканную ею. Господин прогуливался, наблюдая за рабами; он подошел к молодой женщине и посмотрел на ее работу.

— О! Роскошная материя, — вскричал он. — Она бесценна.

— Я хотела предложить ее тебе в обмен на нашу свободу.

Господин согласился на сделку и позволил им уйти.

Тогда муж бросился, к ногам жены. Он горячо благодарил ее, что она освободила его, таким образом, от рабства. Но женщина преобразилась; она стала такой сияющей, что молодой человек, ослепленный, не мог больше смотреть на нее.

— Я небесная ткачиха, — сказала она. — Твое трудолюбие и сыновняя любовь тронули меня, и, видя тебя несчастным, я сошла с небес, чтобы помочь тебе. Все, что ты ни предпримешь с этих пор, удастся тебе, если ты никогда не сойдешь с пути добродетели.

Сказав это, божественная ткачиха поднялась на небо и заняла свое место в шелковичном коконе[5].

В это время оркестр заиграл танец. Занавес опустился, потом вскоре снова поднялся. Появился сад пагоды с его бамбуковыми рощицами, легкими строениями, с широкими крышами, которые поддерживал ряд разноцветных колонн. Тогда начались сцены пантомим, не имеющие между собой связи. Представлялись религиозные или воинственные легенды. Тут были сказочные герои, символические личности в древних костюмах; на одних были мирты в форме яйца, на других туники с длинными разрезными рукавами, старинные каски без шишака, с золотыми украшениями, которые защищали затылок, или же фантастические шапки — широкие, высокие, в виде золотой пирамиды, украшенные бахромой и бубенчиками. У актеров были в руках ветки, сабли, зеркала и всевозможные символические предметы. Но часто их смысл был забыт и никто их не понимал. Их наружный вид сохранился в течение веков, но он представлял запертый ящик, от которого потерян ключ. Вот герой, который убил ужасного дракона, жившего в течение многих лет в самом дворце микадо. Вот Цангу, царственная воительница, которая завоевала Корею. Вот непобедимая Ятцицонэ с веером вместо щита; вот знаменитый принц, который ослеп, оплакивая смерть своей возлюбленной. Все они проходили перед глазами в связи с главными событиями их жизни.

Потом сцена опустела, и после прелюдии, сыгранной оркестром, появились молодые очаровательные танцовщицы в ослепительных одеждах, с крылышками птиц или бабочек и длинными усиками на лбу, которые тихо дрожали над их золотым прозрачным венцом. Они исполнили медленный, плавный танец, полный гибких движений и покачиваний; окончив его, они стали по обе стороны сцены, чтобы пропустить комических танцоров с фальшивыми носами, в причудливых костюмах. Они закончили представление буйной пляской, с дракой и свалкой.

С тех пор как началось представление, принц Нагато стоял, прислонившись к стене, подле театра, наполовину скрытый складками драпировки; в то время как взгляды всех были устремлены на сцену, он безумно любовался улыбающейся и сияющей царицей.

Казалось, будто она почувствовала этот устремленный на нее пламенный и упорный взгляд, один раз она обернулась и остановила свой взгляд на принце.

Последний не опускал глаз, его околдовала всемогущая прелесть; этот взгляд, упавший на него, как луч солнца, жег его. Одно время он думал, что сходит с ума, ему показалось, что Кизаки незаметно улыбалась ему. Она тотчас же опустила глаза и стала внимательно рассматривать цветы, вышитые на ее рукаве, потом, подняв голову, казалось, внимательно следила за ходом представления.

Когда занавес опустился в последний раз, среди шумных разговоров, возобновившихся после долгого молчания, когда оживление сменило тишину, перед Нагато остановилась женщина.

— Я знаю твою тайну, принц, — сказала она ему шепотом, полным угрозы.

— Что ты хочешь сказать? — вскричал Нагато. — Я не понимаю тебя, Фаткура.

— Ты очень хорошо понимаешь, — возразила Фаткура, пристально глядя на него. — И тебе есть отчего бледнеть, потому что твоя жизнь в моих руках.

— Моя жизнь? — пробормотал принц. — Я благословлю того, кто отнимет ее у меня.

Молодая женщина удалилась, но в стороне царицы поднялось сильное движение: все придворные дамы встали, и среди присутствующих водворилась тишина.

Кизаки спускалась по ступенькам трона. Она медленно продвигалась по зале, увлекая за собой волны атласа.

Принцессы толпами, по чину, следовали за ней на расстоянии, останавливаясь, когда она останавливалась. Все присутствующие низко кланялись, когда она проходила; она говорила несколько слов какому-нибудь знатному даймио или какой-нибудь высокорожденной Даме, потом продолжала шествие. Так дошла она до Нагато.

— Ивакура! — сказала она, доставая с груди запечатанное письмо, завернутое в кусочек зеленого атласа. — Передай от меня эту бумагу матери сегуна. — Потом она прибавила тихо: — Это — то, о чем ты просил. Микадо приказывает, чтобы ты воспользовался этим письмом только тогда, когда будешь уверен, что Гиэяс хочет нарушить присягу.

— Твои приказания будут верно исполнены, — сказал Нагато, взяв письмо дрожащей рукой. — Я в эту же ночь возвращусь в Осаку.

— Счастливого пути! — сказала Кизаки необыкновенно нежным голосом.

Потом она пошла дальше. Еще с минуту принц слышал шуршание ее платья по коврам.

Час спустя Нагато покинул Даири[6] и отправился в путь. Проезжая через город, он должен был сдерживать свою лошадь, чтобы не раздавить веселую толпу, которая запрудила улицы. Со всех сторон сверкали огромные фонари, стеклянные, бумажные, шелковые, газовые. Их разноцветный свет бросал странный отблеск на лица гуляющих, которые, по мере того, как продвигались, казались то розовыми, то голубыми, то лиловыми, то зелеными. Лошадь немного пугалась глухого шума, который царил в Киото.

Тут был и смех женщин, столпившихся перед кукольными театрами; и беспрерывный грохот тамбурина, под который труппа клоунов проделывала необыкновенные штуки; слышались крики спора, который переходил в драку, серебристый звон колокольчиков, которым оракул отвечал чародею, предсказывавшему судьбу внимательному кругу слушателей, пронзительное пение священников Оджигонгамы[7], которые исполняли священный танец в саду одной пагоды. Тут же раздавались голоса целой армии нищих; одни из них ходили на ходулях, другие были наряжены в исторические костюмы или несли на голове вместо шляпы вазу, в которой распускался цветущий куст.

Там стояли монахи, собиратели подаяний, в красных одеждах, с наголо выбритыми головами; надув щеки, они извлекали из серебряных свистков пронзительные звуки, покрывавшие шум и раздиравшие уши. Здесь жрицы национальной религии проходили с песнями, размахивая белыми бумажными кропильницами, символом чистоты. Десяток молодых бонз играли на всевозможных инструментах, напрягая слух, чтобы услышать друг друга и не потерять такта исполняемой мелодии, вопреки всеобщему гаму. Немного дальше заклинатель черепах быстро бил в там-там, а слепые, сидя у входа в храм, звонили в колокола, утыканные бронзовыми шишечками.

Время от времени придворные вельможи микадо рассекали толпу; они шли тайком в театр или чайные домики, которые были открыты всю ночь: там они, свободные от строгостей этикета, могли вволю пить и развлекаться.

Нагато также путешествовал тайком и один; перед ним даже не бежал скороход, чтобы разгонять толпу. Тем не менее, он выехал из города, никого не ранив. Тогда он отпустил поводья, и нетерпеливый конь поскакал галопом по великолепной аллее сикоморов[8], с пагодами, храмами, часовнями, которые мелькали перед принцем по правую и левую сторону, из которых доносились обрывки молитв и священного пения. Один раз Ивакура обернулся и долго смотрел назад. Он заметил между ветвей могилу Таико-Самы, отца Фидэ-Йори; он подумал, что прах этого великого государя должен был задрожать от радости, когда мимо него проезжал человек, везший спасение его сыну. Нагато миновал предместья и въехал на небольшой холм.

Он бросил последний взгляд на город, который был так дорог его сердцу. Киото был окутан светящейся дымкой и бросал красноватый отблеск среди голубого света, который проливала луна на окружающие его горы. По склонам, между деревьев, блестели, как зеркала, крыши пагод. Позолоченная хризантема над вратами даири горела лучом, как звезда над городом. Но все исчезло за изгибом холма, последний шум Киото смолк. Принц вздохнул, потом, разогнав лошадь, пустился как стрела через поля.

Он миновал много поселков, приютившихся у дороги, и через какой-нибудь час достиг Йодо[9]. Не замедляя хода, он проехал город и миновал замок, высокие башни которого были все залиты лунным светом; вода блестела во рвах.

Этот замок принадлежал Йодо-Жими, матери сегуна; тогда в нем жил один любимец этой принцессы, генерал Харунага.

— Я плохо верю в храбрость прекрасного воина, который спит за своими стенами, — пробормотал принц, бросив взгляд на молчаливый замок.

Минуту спустя он скакал по рисовому полю.

Кругом луна отражалась в лужах воды, из которых поднимались тонкие колосья; рисовое поле походило на обширное озеро; кое-где над самой землей скатертью расстилался тонкий белый туман. Несколько огромных черных буйволов мирно спали, наполовину погруженные в воду.

Нагато сдерживал задыхавшуюся лошадь; вскоре он бросил поводья ей на шею и, опустив голову, снова погрузился в неотвязчивую думу. Лошадь пошла шагом, и принц, поглощенный своей мечтой, предоставил ей идти, как знает.

Нагато снова видел блестящие залы дворца и приближающуюся к нему царицу; ему все еще чудился шорох ее платьев.

— Ах! — вскричал он вдруг. — Это письмо, которое покоилось у нее на груди, лежит теперь у меня на сердце и жжет меня.

Он быстро вынул письмо из-за пазухи.

— Увы! Нужно будет расстаться с этой бесценной святыней, — пробормотал он.

Он внезапно поднес его к губам. От прикосновения к этой нежной материи, от знакомого аромата, который она издавала, страстная дрожь охватила принца. Он закрыл глаза, упоенный очаровательной негой.

Беспокойное ржание лошади вывело его из восторженного состояния.

Он снова спрятал царское послание на груди и осмотрелся. В пятидесяти шагах перед ним дорогу пересекала тень, которую бросала кучка деревьев. Принцу показалось, что в тени что-то шевелится. Он схватился за пику, привязанную к седлу, и погнал лошадь, которая упиралась и неохотно шла вперед.

Вскоре не оставалось сомнения для Нагато: на пути его ждали вооруженные люди.

— Как, опять! — вскричал он. — Правителю-таки очень хочется избавиться от меня.

— И на этот раз он избавится! — ответил один из убийц, подскакав к принцу.

— Я еще не попался тебе в руки, — сказал Нагато, заставляя свою лошадь отскочить в сторону.

Его противник с разбега пролетел мимо, не задев его.

— И безумец же я! — бормотал принц. — Подвергать это драгоценное послание случайностям моей судьбы.

Вокруг него сверкали обнаженные сабли; нападающих было так много, что они не могли все сразу приблизиться к противнику.

Нагато был самым ловким стрелком во всем государстве, он обладал большой силой, хладнокровием и смелостью. Отмахиваясь своей пикой, он переломил несколько мечей, которые сверкали среди кровавого дождя. Потом внезапным скачком он уклонился на минуту от направленных на него ударов.

— Я, конечно, могу защищаться еще несколько минут, — думал он, — но я, без сомнения, погиб.

Разбуженный буйвол протяжно и печально промычал, затем слышался только лязг оружия и лошадиный топот.

Но вдруг среди ночи раздался голос.

— Смелей, принц! — кричал он. — Мы идем к тебе на помощь!

Нагато был покрыт кровью, но еще боролся. Этот голос придал ему новые силы и поразил убийц, которые с беспокойством переглядывались.

Послышался быстрый галоп, и, прежде чем они успели опомниться, отряд всадников обрушился на врагов принца.

Измученный Нагато отъехал немного в сторону и, не понимая хорошенько, что происходило, с удивлением смотрел на своих защитников, которые прибыли так кстати.

Эти люди были восхитительны, при свете луны, которая освещала богатое шитье их одежд и играла на легких касках с резными украшениями.

Принц узнал мундир Небесных Всадников — почетной стражи микадо. Вскоре от убийц, посланных правителем, остались только мертвые. Победители вытерли свое оружие, и начальник отряда приблизился к Нагато.

— Ты опасно ранен, принц? — спросил он.

— Не знаю, — отвечал Нагато, — в пылу битвы я ничего не чувствовал.

— Но твое лицо все в крови.

— Правда, — сказал принц, поднося руку к щеке.

— Не хочешь ли сойти с лошади?

— Нет, боюсь, что буду не в состоянии снова сесть на нее. Но не будем говорить больше обо мне. Позволь мне поблагодарить тебя за твое чудесное заступничество, которое спасло мне жизнь, и спросить тебя, по какому стечению обстоятельств вы очутились в этот час на этой дороге?

— Я тебе это скажу сейчас, — отвечал всадник, — но прежде перевяжи твою рану, а то из нее вытечет вся твоя кровь.

Из соседнего болота принесли воды и омыли лицо принца; на лбу, подле виска, обнаружилась довольно глубокая рана. Покуда наложили только плотную повязку на лоб.

— У тебя есть еще раны, не правда ли?

— Я думаю, но я в силах доехать до Осаки.

— Ну, так в дорогу! — сказал всадник. — Мы поговорим по пути.

Маленький отряд тронулся.

— Так, значит, вы сопровождаете меня? — спросил Нагато.

— Мы имеем приказание не покидать тебя более, принц, но исполнение этого долга доставляет нам только удовольствие.

— Не окажешь ли ты мне честь назвать твое славное имя? — спросил Нагато, кланяясь.

— Ты знаешь меня, Нагато: я Фару-Со-Шань, князь Тсусимы[10].

— Супруг прекрасной Иза-Фару, которую я имел честь видеть еще сегодня! — вскричал Нагато. — Прости меня, я должен был узнать тебя по ужасным ударам, которые ты наносил врагам, но я был ослеплен кровью.

— Я горжусь и счастлив тем, что меня выбрали для твоей охраны и для предотвращения тех тяжелых последствий, которые могла вызвать твоя беспечная смелость.

— Я действительно поступил непростительно опрометчиво, — сказал Нагато. — Я мог рисковать своей жизнью, но не драгоценным посланием, которое везу.

— Позволь сказать тебе, дорогой принц, что в пакете, который ты везешь, находится лишь белая бумага.

— Возможно ли! — вскричал Нагато. — Неужели мной играли? В таком случае… Я не могу пережить такого оскорбления.

— Успокойся, друг! — сказал принц Тсусима. — Выслушай меня. После сегодняшнего праздника, возвратяся в свои покои, божественная Кизаки тотчас же позвала меня. «Фару, сказала она мне, — сегодня ночью принц Нагато покидает Киото. Я знаю, что его хотят убить и что он может попасть в засаду; поэтому я дала ему вместо послания, которое он думает везти, пустой конверт. Настоящее же письмо здесь, — прибавила она, указывая на маленькую шкатулку. — Возьми с собой пятьдесят человек и следуй за принцем на некотором расстоянии; если на него нападут, бросайтесь к нему на помощь; если же нет — догоните его у ворот Осаки и вручите ему этот ящичек, не говоря ему, что вы сопровождали его». Но только ты обладаешь несравненными лошадьми, и мы чуть было не приехали слишком поздно к тебе на помощь.

Нагато был сильно взволнован этим известием. Он вспоминал, с какой нежностью царица пожелала ему счастливого пути, и не мог не видеть во всем происшедшем участия к его судьбе. Он думал также о том, что может сохранить это сокровище, — это письмо, которое она хранила в течение всего вечера у себя на груди.

Остальную часть пути проехали молча. Нагато охватила лихорадка; свежесть близкого рассвета заставляла его дрожать, и он почувствовал, что ослабевает от потери крови.

Когда достигли ворот Осаки, занимался день.

Тсусима вынул из луки седла маленький хрустальный ящичек, искусно завязанный шелковым шнурком.

— Вот, принц! — сказал он. — Драгоценное письмо заперто в этой коробочке. До свидания. Пусть твои раны поскорей заживут!

— До свидания, — сказал Нагато. — Еще раз благодарю за то, что ты рисковал своей драгоценной жизнью из-за моей, которая ничего не стоит.

Раскланявшись со всем маленьким отрядом всадников, Нагато скрылся в городских воротах и, пришпорив лошадь, скоро достиг дворца.

Когда Лоо увидел своего господина бледного, как привидение, и покрытого кровью, он упал на колени и стоял, обезумев от удивления.

— Ну-ну, — сказал принц — закрой свой разинутый рот и встань, я еще не умер. Позови моих слуг и беги за доктором.

Несколько часов спустя, на веранде дворца Гиэяса толпились придворные. Каждый хотел первым приветствовать настоящего властелина, и все ждали его пробуждения. Одни стояли, прислонившись к колонкам из кедрового дерева, которые поддерживали крышу, другие приняли горделивую позу, подбоченясь и смяв шелковистые складки широкого халата. Один из них рассказывал, без сомнения, очень занимательный анекдот, так как его внимательно слушали; иногда он вызывал взрывы смеха; но они тотчас же обрывались из почтения к сну такой знатной особы.

Рассказчиком был принц Тоза, а героем происшествия, о котором он рассказывал, — Нагато.

— Вчера, — говорил он, — солнце уже заходило, когда я услышал стук в ворота моего дворца. Я подошел к окну и увидел, что мои слуги спорят с кучкой слепцов. Последние, во что бы то ни стало, хотели войти, говорили все зараз и стучали по плитам своими палками. Слуги кричали, желая выгнать их, и никто никого не слушал. Эта сцена начинала раздражать меня, когда я увидел принца Нагато. Мои слуги тотчас же поклонились ему и, по его приказанию, впустили слепых в павильон, который служит конюшней для лошадей посетителей. Я пошел навстречу принцу из любопытства узнать, что означает вся эта комедия.

— Поспешим, — сказал он, входя ко мне в комнату и бросая на ковер сверток. — Снимем наши одежды и оденемся в это платье.

— К чему? — сказал я, смотря на наряд, который был мне совсем не по вкусу.

— Как! — воскликнул он. — Разве не пора уже сбросить скучную пышность нашего сана, чтобы снова стать веселыми и свободными людьми?

— Да, — сказал я, — но зачем пользоваться нашей свободой для того, чтобы закутываться в эти некрасивые одежды?

— Ты увидишь, у меня есть план, — сказал принц, уже раздевается, потом прибавил мне на ухо:

— Я женюсь этой ночью. Ты увидишь, какая свадьба!

— Как! Ты женишься? В этом наряде? — вскричал я, видя принца в жалкой одежде.

— Ну же, скорей! — сказал он. — Не то мы не застанем невесту.

Принц уже спускался по лестнице. Я спешил натянуть одежду, похожую на его, и, заинтригованный, последовал за ним.

— Ну, — крикнул я ему. — А все эти слепые, которых ты велел отвести в конюшню?

— Мы присоединимся к ним.

— В конюшне? — сказал я.

Я ничего не понимал, но верил в широкую фантазию принца, и решился подождать развязки. Слепые вышли на большой двор дворца, и я увидел, что мы одеты так же, как они. У несчастных был самый смешной вид: глаза без ресниц, плоские носы, толстые губы и бессмысленное, веселое выражение. Нагато взял палку в руки, крикнув:

— В дорогу!

Растворили ворота. Слепцы пустились в путь, стуча по земле палками и держа друг друга за полы. Нагато, сгорбившись, закрыв глаза, последовал за ними. Я понял, что должен делать то же, и подражать как нельзя лучше. Мы очутились на улицах, со свитой из слепцов. Я не мог удержаться, мною овладел приступ смеха, которым вскоре заразились все мои товарищи.

— Нагато окончательно потерял голову! — вскричали слушатели принца Тозы, разражаясь смехом.

— Мне кажется, что Тоза тоже не особенно-то благоразумен!

— Принц же Нагато не смеялся, — продолжал рассказчик, — он был очень рассержен. Я попробовал осведомиться у ближайшего слепого насчет намерений принца: он их не знал. Я узнал только, что общество, к которому я присоединился, принадлежало к той общине слепцов, ремеслом которых было ходить к бедным людям растирать слабых и больных. Я начал смутно догадываться о намерениях Нагато. Он хотел отправиться в этом грубом наряде в жилище честных торговцев. Мысль, что нам придется, может быть, растирать кого-нибудь, повергла меня в такое настроение, что, несмотря на все усилия сохранить в угоду принцу серьезный вид, я должен быть остановиться и сесть на тумбу, чтобы не надорваться от смеха.

Нагато был взбешен.

— Ты расстроишь мою свадьбу, — говорил он.

Я снова пустился в путь, жмуря глаза и подражая, насколько возможно, походке моих собратьев. Они стучали по земле своими палками, воспевая на известный мотив свою ловкость в растирании, и при этом пении из окон выставлялись человеческие фигуры и звали их. Таким образом мы прибыли к одному невзрачному домику; палки застучали с удвоенной силой. Голос позвал растиральшиков.

— Иди, — сказал мне Нагато. — Здесь!

Мы отделились от группы, поднялись на несколько ступенек и очутились в доме. Я увидел двух женщин, которым Нагато поклонился, повернувшись спиной. Я поспешил закрыть глаза и поклониться стене. Несмотря на это, я приоткрыл один глаз из любопытства. Я видел молодую девушку и старую женщину, без сомнения, ее мать.

— Сначала займитесь мной, — сказала она, — потом вы будете растирать моего мужа.

Она тотчас присела на землю и обнажила спину. Я понял, что на мою долю досталась старуха и что решительно нужно было заняться моим новым ремеслом. Нагато запутался в приветствиях.

— А, а, а! — восклицал он, как подчиненный, который приветствует особу высокого положения.

Я начал грубо тереть старую женщину, которая испускала жалобные стоны. Я делал все усилия, чтобы сдержать смех, который снова подступал к горлу и душил меня. Молодая девушка скромно, как будто мы были зрячие, обнажила плечо.

— Здесь, — говорила она. — Я ударилась, и доктор сказал, что растирание поможет мне.

Нагато принялся растирать молодую девушку с удивительной серьезностью, но вдруг он, казалось, забыл свою роль слепца.

— Какие у вас чудные волосы! — говорил он. — Без сомнения, чтобы сделать прическу благородных дам, вам не нужно, подобно им, прибегать к хитростям для удлинения волос.

Молодая девушка вскрикнула и обернулась; она увидела широко раскрытые глаза Нагато, которые смотрели на нее.

— Мама! — вскричала она. — Это ложные слепцы!

Мать как сидела, так и упала на пол. Удивление лишило ее всех способностей, и она не сделала никаких усилий, чтобы встать, но стала издавать необыкновенно визгливые крики.

Прибежал перепуганный отец.

Я же дал полную волю моему смеху и покатился вдоль стены комнаты, не владея больше собой. К моему великому удивлению, принц Нагато бросился к ногам мастерового.

— Прости нас! — сказал он. — Твоя дочь и я, мы хотим обвенчаться. А так как у меня нет денег, то я решил, по обычаю, увезти ее, чтобы избежать свадебных расходов. Как принято, ты простил бы нас, после некоторых упрашиваний.

— Я? Выйти замуж за этого человека? — говорила молодая девушка. — Но я его совсем не знаю!

— Ты думаешь, что моя дочь согласится взять себе в мужья подобного тебе разбойника! — вскричал отец. — Ну, вон отсюда как можно скорей, если ты не хочешь отведать моих кулаков!

Шум этого гневного голоса стал привлекать к дому толпу. Нагато глубоко вздохнул.

— Уйдешь ли ты! — вскричал простолюдин, красный от гнева.

И, среди самой грубой брани, он занес кулак над Нагато.

— Не бей того, кто будет твоим сыном, — сказал принц, отстраняя его руку.

— Ты — мой сын? Скорей ты увидишь цветы на снежных вершинах Фузии-Ямы.

— Клянусь тебе, но ты будешь моим тестем, — сказал принц, схватывая его поперек тела.

Последний отчаянно отбивался, но Нагато вынес его из дома. Тогда я подошел к решетке и увидел собравшуюся у дома толпу, которая расступалась перед скороходами, бежавшими впереди великолепного шествия: музыка, знамена, паланкины — все с гербом принца. Норимоно остановились перед домом, и Нагато втолкнул своего тестя в один из них, который и запер на замок. Я понял, что надо было делать: подхватил старуху и поместил ее в другой паланкин, тогда как Нагато пошел за молодой девушкой. Мы сами сели в два норимоно, шествие тронулось в путь при веселых звуках музыки. Вскоре мы прибыли к прелестному домику, расположенному среди красивейшего сада, который я когда-либо видел. Все было иллюминировано; слышались звуки оркестров, спрятанных в листве; суетливые слуги бегали взад и вперед.

— Что значит этот прелестный дворец? — спросил я Нагато.

— О, ничего! — презрительно ответил он. — Это — маленький домик, который я купил для моей новой жены.

«Он с ума сошел, — подумал я, — и совершенно разорится, но это меня не касается».

Нас провели в комнату, где мы оделись в великолепное платье, потом спустились в пиршественную залу. Там собрались все молодые друзья Нагато — Сатаке, Фунго, Аки и многие другие. Они встретили нас странными возгласами. Вскоре вошла невеста, в великолепном наряде, в сопровождении отца и матери, которые путались в складках шелковых одежд. Отец, казалось, совсем успокоился, мать была ошеломлена, а молодая девушка до того остолбенела, что стояла с широко открытым ртом. Нагато объявил, что берет ее себе в жены — и свадьба состоялась. Я никогда не видел такой веселой. Угощение было самое изысканное, все скоро напились. И я так же, как и все. Но к трем часам я велел привезти себя во дворец, чтобы отдохнуть, так как сегодня утром я хотел быть при пробуждении правителя.

— Этот самая безумная история, которую только я знаю, — сказал принц Фиго. — Действительно, только Нагато способен устраивать такие шутки.

— И он в самом деле женился? — спросил другой вельможа?

— Конечно, вполне достоверно, — сказал принц Тоза. — Свадьба законна, несмотря на низкое происхождение жены.

— Каждый день принц выдумывает новые безумства и задает блестящие празднества; без сомнения, его огромное состояние растратится, в конце концов.

— Если он разорится, это доставит удовольствие правителю, который совсем не любит его.

— Да, но это огорчит сегуна, который очень любит его и не потерпит, чтобы он нуждался в деньгах.

— Смотрите-ка! — вскричал принц Тоза. — Вот Нагато возвращается во дворец.

Действительно, по саду двигалось шествие. На знаменах и норимоно, которые несли двадцать человек, виднелись гербы принца: серая полоса над тремя шарами, расположенными в виде пирамиды. Шествие прошло довольно близко от веранды, на которой расположились вельможи, и сквозь занавески норимоно они увидели молодого человека, который дремал на подушках.

— Он, конечно, не придет к пробуждению правителя, — сказал один вельможа, — он побоится заснуть на плече Гиэяса.

— Нагато никогда не приходит приветствовать Гиэяса, он глубоко презирает его: это открытые враги.

— Такого врага совершенно нечего бояться, — сказал принц Тоза. — Возвращаясь после своих ночных безумств, он способен только спать.

— Не знаю, что думает об этом правитель.

— Если бы он иначе думал, неужели он стал бы переносить личные оскорбления, за которые принц заслуживает осуждения на харакири? Если Нагато еще жив, так этим он обязан мягкости Гиэяса.

— Или нежному покровительству Фидэ-Йори.

— Конечно, Гиэяс великодушен только из уважения к государю, но если б он не имел врагов, подобных Нагато, почел бы себя счастливым.

Пока придворные разговаривали таким образом в ожидании пробуждения Гиэяса, последний уже давно встал и ходил большими шагами по своей комнате, беспокойный и взволнованный; его озабоченное лицо носило следы бессонницы.

Подле правителя, прислонившись к стене, стоял человек и смотрел, как тот ходит взад и веред. Этот человек был старый конюх по имени Факсибо. Конюхи пользовались довольно большим уважением с тех пор, как была дана власть Таико-Саме, по происхождению конюху. Факсибо больше, чем кто-либо, вошел в доверие правителя, который ничего не скрывал от него и думал при нем вслух.

Гиэяс ежеминутно приподнимал у окна штору и смотрел на улицу.

— Ничего, — нетерпеливо говорил он, — ничего нового: это непонятно.

— Потерпи еще несколько минут, — говорил Факсибо. — Те, кого ты послал на дорогу в Киото, еще не могли возвратиться.

— Но другие! Их было сорок, и никто не возвращается. Если он и на этот раз ускользнул от меня, то можно с ума сойти.

— Ты преувеличиваешь, может быть, значение этого человека, — сказал Факсибо. — Какая-нибудь любовная интрига влечет его в Киото; голова его полна безумств.

— Ты так думаешь, а я уверяю тебя, что этот человек страшит меня, — твердо сказал правитель, останавливаясь перед Факсибо. — Никогда неизвестно, что он думает. Думают, что он тут, а он — там. Он обманывает самых бдительных шпионов: один утверждает, что видел его в Киото, а другой клянется, что ни на минуту не покидал его, и что Нагато не покидал Осаки; все эти друзья ужинали с ним, пока он дрался с посланными мною людьми, возвращаясь из столицы. Думаешь, что он спит или занимается любовными похождениями, но как только мой план готов исполниться, его рука обрушивается на меня в последнюю минуту. Без него империя давно была бы в наших руках; у меня много приверженцев, но его друзья также не менее сильны, и на его стороне право. Да вот кто разрушил этот план, который я так ловко составил, чтобы, под видом случайности, освободить страну от бездарного и безвольного государя, — этот план, благодаря которому власть была бы в моих руках? Какой проклятый кучер пустил на мост эту дьявольскую телегу? Нагато! Всегда он. Тем не менее, — прибавил Гиэяс, — кто-нибудь другой, один из моих союзников, должен был изменить, потому что невозможно, чтобы что-нибудь обнаружилось само собой. Ах, если бы я знал имя изменника! Я бы, по крайней мере, насладился ужасной местью.

— Я сообщил тебе, что успел открыть, — сказал Факсибо. — Во время крушения Фидэ-Йори воскликнул: «Омити, ты была права»!

— Омити! Кто это — Омити? Мне незнакомо это имя.

Правитель прошел в соседнюю залу, которая отделялась только широкой завесой от веранды, где вельможи ждали его пробуждения. Изнутри можно было видеть через эту завесу, не будучи видимым. Гиэяс услышал имя Нагато: он быстро подошел и сделал знак Факсибо подойти к нему. Таким образом, он услышал все повествование принца Тозы.

— Да, — бормотал Гиэяс, — я давно считал его за разнузданного человека, неважного в политическом отношении, поэтому-то я и покровительствовал сначала его дружбе с Фидэ-Йори: как я раскаиваюсь теперь, когда знаю, что он такое!

— Вы видите, господин, — сказал Факсибо, — что принц, без сомнения, предупрежденный о вашем плане, не покидал Осаки.

— А я тебе говорю, что он был в Киото и уехал оттуда только поздно ночью.

— Тем не менее, принц Тоза тоже расстался с ним очень поздно.

— Один из моих шпионов проследил за ним до Киото, он вошел туда средь бела дня и покинул его только в полночь.

— Это непонятно, — сказал Факсибо. — Смотрите, вот он возвращается, — прибавил он, заметя свиту Нагато.

— Да он ли сидит в носилках? — спросил Гиэяс, стараясь разглядеть его.

— Мне кажется, что я узнал его, — сказал Факсибо.

— Это невозможно, это не может быть принц Нагато, если только это не его труп.

В эту минуту кто-то вошел в комнату и распростерся на полу.

— Это мой посланный! — вскричал Гиэяс, быстро возвращаясь в первую залу. — Говори скорей, ну, что же ты узнал?

— Я отправился на то место дороги, куда ты мне указал, всемогущий господин, — сказал посланный. — На этом месте вся дорога усеяна мертвецами. Я насчитал сорок человек и пятнадцать лошадей. Вокруг мертвых толпились крестьяне; они щупали их, чтобы убедиться, что жизнь отлетела от них; другие гнались за ранеными лошадьми, которые бегали по рисовым полям. Я спросил, что здесь случилось. Мне сказали, что не знают. Между тем на восходе солнца видели отряд всадников божественного микадо, который ехал по направлению из Киото. Что же касается мертвых людей на дороге, окропленной их кровью, то на них были темные одежды, без всякого значка, и лица их были наполовину закрыты шапками, по обычаю разбойников или убийц.

— Довольно! — вскричал Гиэяс, нахмурив брови. — Иди!

Посланный удалился, или, вернее, убежал.

— Он и на этот раз ускользнул от меня, — сказал Гиэяс. — Хорошо же! Я сам убью его. Цель, к которой я стремлюсь, довольно благородна, чтобы мне колебаться перед жестокими средствами и не отстранить препятствия, которые стоят на моем пути. Факсибо, — прибавил он, обращаясь к бывшему конюху, — пусть войдут те, кто ждут. Может быть, их присутствие разгонит печальные предчувствия, которые осаждали меня всю ночь.

Факсибо поднял завесу, и вельможи вошли один за другим, чтобы приветствовать господина. Гиэяс заметил, что придворных меньше, чем обыкновенно; были только принцы, вполне преданные его делу, и несколько безразличных господ, которые явились просить милости правителя.

Гиэяс, разговаривая с вельможами, вышел на веранду и выглянул наружу.

Ему показалось, что на дворах дворца господствовало необыкновенное движение. Ежеминутно отправлялись гонцы и приезжали принцы в своих норимоно, несмотря на ранний час. Все направлялись к дворцу Фидэ-Йори.

— Что такое происходит? — сказал он. — Почему такое волнение? Что значат эти гонцы, которые разносят неизвестные мне приказания?

И, полный беспокойства, он жестом отпустил вельмож.

— Вы извините меня, не правда ли? — сказал он. — Заботы о стране отвлекают меня.

Но прежде, чем принцы успели уйти, в комнату вошел солдат.

— Сегун Фидэ-Йори просит знаменитого Гиэяса соблаговолить явиться сейчас к нему, — сказал он.

И, не дожидаясь ответа, он удалился.

Гиэяс остановил вельмож, которые собирались уходить.

— Подождите меня здесь, — сказал он. — Я не знаю, что такое готовится, но меня мучит беспокойство. Вы преданы мне, и, может быть, понадобитесь мне.

Он простился с ними жестом и, опустив голову, медленно вышел в сопровождении одного Факсибо.

Когда Гиэяс вошел в залу, где его ждал Фидэ-Йори, он понял, что должно произойти что-то важное.

В этой зале собрались все приверженцы сына Таико-Самы.

На Фидэ-Йори в первый раз был надет военный царский наряд, который мог носить только он один. На нем была черная роговая кольчуга, тяжелые набедренники из маленьких пластинок, соединенных красными шелковыми узелками, ниспадали на широкие парчовые панталоны, засунутые до колен в бархатные поножья. С обоих боков висело по сабле. На груди блестели три звезды; он опирался на железную трость.

Молодой человек сидел на стуле, как воины в своих палатках.

По правую сторону находилась его мать, прекрасная Йодожими, вся бледная и взволнованная, но великолепно одетая. По левую — принц Маяда, который правил вместе с Гиэясом; он был очень стар и давно болел, а потому держался в стороне от дел; несмотря на это, он наблюдал за Гиэясом и оберегал, насколько возможно, интересы Фидэ-Йори.

С одной стороны расположились принцы Сатсума, Сатакэ, Арима, Аки, Изида, с другой — воины: генерал Санада-Саемон-Йокэ-Мура, в военных доспехах, другие военачальники, Аруфза, Мотто-Тзуму, Харунага, Морицка, и один совсем молодой человек, прекрасный, как женщина, и очень серьезный, по имени Сигнэнари.

Все друзья молодого принца и смертельные враги правителя были в сборе, только Нагато отсутствовал.

Гиэяс обвел гордым взглядом всех присутствующих.

— Вот я! — сказал он вполне твердым голосом. — Я жду: что вам нужно от меня?

В ответ ему было глубокое молчание. Фидэ-Йори с ужасом отвернулся от него.

Наконец принц Маяда заговорил:

— Мы не хотим от тебя ничего, кроме справедливости. Мы хотим просто напомнить тебе одну вещь, которую ты, по-видимому, забыл. Твоя обязанность, как и моя, кончилась уже много месяцев тому назад, Гиэяс, а ты, в твоем рвении к управлению страной, забыл об этом. Сын Таико сам достиг теперь возраста, когда может управлять, значит, твое управление кончилось, и тебе остается только сложить твои полномочия к ногам государя и отдать ему отчет в твоих поступках, так же, как я отдал ему отчет в моих действиях за все время, пока он находился под нашей опекой.

— Ты не думаешь о том, что говоришь! — вскричал Гиэяс, вспыхнув от гнева. — Ты, вероятно, хочешь довести страну до гибели?

— Я говорил мягко, — возразил Маяда, — не заставляй меня переменить тон.

— Ты хочешь, чтобы неопытный ребенок, — продолжал Гиэяс, не обращая внимания на то, что его прервали, — не приучившись сначала к трудному положению главы государства, взял в руки власть?.. Да это все равно, как если бы ты дал тяжелую фарфоровую вазу в руки новорожденного; так он уронит ее на землю, и ваза разобьется на тысячу кусков.

— Ты оскорбляешь нашего сегуна! — вскричал принц Сатакэ.

— Нет! — сказал Гиэяс. — Фидэ-Йори сам согласится со мной. Нужно, чтобы я постепенно вводил его в мои занятия и указал на возможные решения разбираемых вопросов. Занимался ли он когда-нибудь делами страны? Его молодой ум еще не созрел, и я сумел отстранить от него заботы правления. Я один владею распоряжениями великого Таико, и я один могу продолжать гигантское дело, которое он предпринял. Оно еще не кончено. Следовательно, чтобы повиноваться этому почтенному главе, я должен, несмотря на твое желание, удержать в своих руках доверенную мне власть. Только чтобы показать тебе, что я считаюсь с твоими советами, с сегодняшнего же дня молодой Фидэ-Йори примет участие в важных занятиях, тяжесть которых я нес до сих пор один. Отвечай, Фидэ-Йори! — прибавил Гиэяс. — Объяви сам, что слова мои тебе по сердцу.

Фидэ-Йори медленно повернул к Гиэясу свое очень бледное лицо и очень пристально посмотрел на него. Потом, после минутного молчания, он сказал немного дрожащим, но полным ненависти голосом:

— Шум, который произвел обрушившийся у моих ног Ласточкин мост, сделал меня глухим к твоему голосу.

Гиэяс побледнел перед тем, кого он пробовал толкнуть на верную смерть, он был уничтожен своим преступлением. Его высокий ум страдал от этих пятен крови и грязи, которые попали на него. Он видел, как они в будущем омрачали его имя, которое он хотел видеть славным, уверенный, что его обязанность относительно страны заключалась в сохранении в своих руках власти, которой он был достоин больше, чем кто-либо другой. Он ощущал какой-то гнев, так как был принужден навязывать силой то, о чем его должны были настоятельно просить во имя общественных интересов. Тем не менее, решившись бороться до конца, он поднял голову, склонившуюся на минуту под тяжестью буйных мыслей, и обвел присутствующих строгим, властным взглядом.

После слов сегуна наступило грозное молчание; оно мучительно тянулось. Наконец принц Сатсума прервал его.

— Гиэяс! — сказал он. — Я требую именем моего государя, чтобы ты сложил с себя власть, которою облек тебя Таико-Сама.

— Я отказываюсь, — сказал Гиэяс.

Крик бешенства вырвался у всех вельмож. Принц Маяда поднялся, он медленно приблизился к Гиэясу и вынул из-за пазухи бумагу, пожелтевшую от времени.

— Узнаешь ты это? — спросил он, разворачивая письмо, которое поднес к глазам Гиэяса. — Не своей ли кровью ты начертал здесь твое изменническое имя, рядом с моим именем честного человека? Разве ты забыл клятвенное изречение: «Власть, которую ты доверяешь нам, мы возвратим ее твоему ребенку, когда он будет совершеннолетним, мы клянемся в этом душами наших предков, перед блестящим кругом солнца?» Таико спокойно уснул, увидев эти несколько красных строк. Теперь же он восстанет из своей могилы, чтобы проклясть тебя, клятвопреступник.

Старик, дрожа от гнева, скомкал в руках написанную кровью клятву и бросил ее в лицо Гиэясу.

— Ты в самом деле думаешь, что мы позволим так обобрать нашего ребенка на наших глазах? — продолжал он. — Думаешь ли ты, что, если не хочешь возвратить того, что взял, мы не отнимем у тебя этого? Преступления, которые ты замышляешь, затмили твой рассудок; у тебя нет больше ни души, ни чести, и ты смеешь стоять перед твоим господином, — перед тем, кого ты хотел убить!

— Он не только у меня хочет отнять жизнь, — сказал Фидэ-Йори. — Этот человек свирепее тигра: он велел убить этой ночью моего самого верного слугу, моего самого дорогого друга, принца Нагато.

Трепет ужаса пробежал по всему собранию, тогда как глаза Гиэяса загорелись радостью.

«Освободившись от этого опасного врага, — думал он, — мне легко будет овладеть Фидэ-Йори».

Как бы в ответ на его мысли, раздался голос Нагато.

— Не радуйся заранее, Гиэяс, — говорил он, — я жив и еще могу послужить государю.

Гиэяс быстро обернулся и увидел принца, который, подняв завесу, входил в залу.

Нагато походил на призрак; глаза его горели лихорадочным огнем и казались больше и чернее обыкновенного. Его лицо было так бледно, что с трудом можно было различить узенькую белую повязку на лбу, на которой виднелось несколько капель крови. По его телу пробегала болезненная дрожь, так что хрустальный ящик, блестевший в его руках, сильно дрожал.

Генерал Йокэ-Мура подбежал к нему.

— Какое безумие, принц! — вскричал он. — Ты встал и ходишь, потеряв столько крови и несмотря на запрещение доктора!

— Злой друг! — воскликнул Фидэ-Йори. — Когда же ты перестанешь играть своей жизнью!

— Я стану рабом врачей, чтобы заслужить то внимание, которое вы мне оказываете, и которого я не стою, — сказал принц, — когда закончу возложенное на меня поручение.

Гиэяс, полный беспокойства, упорно молчал, он наблюдал и ждал, часто посматривая на дверь, как бы желая убежать.

— Я должен на коленях подать тебе этот ящичек, и на коленях же ты должен принять его, — сказал принц, — так как в нем заключается послание от твоего и нашего государя, от того, который получил власть свыше, — от всемогущего микадо.

Нагато распростерся и передал шкатулку сегуну, который принял ее, преклонив колено.

Гиэяс почувствовал, что в этой шкатулке заключается его окончательная гибель, и подумал, что Нагато, по обыкновению, торжествовал над ним.

Между тем, Фидэ-Йори развернул послание микадо и пробежал его глазами. Радость осветила его лицо. Он поднял влажные глаза на Нагато, думая, в свою очередь, что это все благодаря нему он торжествовал.

— Принц Сатсума[11]! — сказал он немного погодя, протягивая письмо старому вельможе. — Прочти нам вслух содержание этого божественного послания.

Принц Сатсума прочел следующее:

«Я, прямой потомок богов, основателей Японии, опускаю свои взгляды на землю и вижу, что время идет со смерти верного слуги моей династии Таико-Самы, которого мой предшественник провозгласил главнокомандующим моего государства. Сыну этого знаменитого начальника, который оказал большие услуги государству, было шесть лет, когда умер его отец; но время шло для него так же, как и для других, и он теперь достиг возраста, когда может наследовать своему отцу: вот почему я, в свою очередь, провозглашаю его главнокомандующим государства.

Через несколько дней Небесные Всадники торжественно возвестят ему мою волю, чтобы всем было известно о ней.

Теперь, возлагая на Фидэ-Йори заботы управления, я снова погружаюсь в таинственную бездну моего сверхчеловеческого сна.

Дано в Даири, девятнадцатого года Ненго-Каи-Тио[12].

Го-Митсу-Но».

На берегу Тихого океана, на вершине скалистого холма, высится крепость принцев Овари. Ее стены, усыпанные бойницами, извиваются по неровностям почвы. Там и сям они скрываются за кучками деревьев и кустарников, свежая зелень которых составляет удачный контраст с расщелинами скал цвета ржавчины. Местами возвышаются четырехгранные башни, у основания расширенные наподобие пирамид и покрытые крышами с загнутыми вверх краями.

С крепости открывается чудесный вид. У самого подножия холма маленькая, кругленькая бухточка составляет верное убежище для джонок и барок, которые прорезывают прозрачную воду во всех направлениях. Дальше расстилаются голубые воды Тихого океана, которые кажутся на горизонте прямой темно-синей линией. С суши начинаются первые возвышенности горной цепи: скалы, покрытые бархатистым мхом, высокие холмы, местами обработанные до вершины. Между горами расстилается долина, в которой приютилась у ручья, в тени маленького леска, деревенька; вдали новые холмы замыкают долину.

Широкая и хорошо поддерживаемая дорога вьется по неровностям земли и проходит у подножия замка Овари. Эта дорога, которую называют Токаидо, построена Таико-Самой; она пересекает всю империю, проходит через владения даймио и находится в исключительном ведении сегуна.

Принц, который управлял провинцией Овари, жил тогда в своем замке.

Около трех часов пополудни, в тот день, когда Гиэяс бежал из Осаки, часовой, с самой высокой башни Овари, закричал, что он видит отряд всадников, который скачет по Токаидо. Принц находился в это время в одном из дворцов замка. Сидя на корточках, уперев руки в бока, он присутствовал на уроке харакири, который давался его маленькому сыну.

Ребенок, сидя на циновке посреди двора, держал обеими руками короткую, тупую саблю и смотрел, с наивным, но уже важным выражением, на учителя, который сидел напротив его. Сверху, с галерей, смотрели женщины, и их одежды выступали яркими пятнами на светлой деревянной резьбе. На их платьях были вышиты огромные бабочки, птицы, цветы или пестрые круги. Головы всех были утыканы шпильками из желтой черепахи. Они с очаровательным жеманством болтали между собой.

На дворе, прислонившись к столбу бронзового фонаря, стояла молодая девушка. Платье из небесно-голубого крепа плотно обтягивало ее, так что все складки падали вперед. Она рассеянно смотрела на юного государя; в руках она держала веер, на котором была нарисована птица колибри.

— Держи крепко саблю! — говорил учитель. — Ткни ею под ребра с левой стороны и смотри, чтобы острие лезвия было обращено в правую сторону. Теперь зажми хорошенько в руках рукоятку и нажми изо всех сил, потом быстро, не переставая нажимать, поставь оружие горизонтально к правой стороне: таким образом ты перережешь тело по всем правилам.

Ребенок с такой силой исполнил это действие, что разорвал себе одежду.

— Хорошо! Хорошо! — вскричал принц Овари, хлопая себя ладонями по ляжкам. — Мальчик обладает смелостью!

В то же время он поднял глаза к женщинам, склонившимся с галереи, и сообщил им свое впечатление кивком головы.

— Он будет смел и бесстрашен, как его отец, — сказала одна из них.

Как раз тогда пришли известить принца о появлении отряда всадников на дороге.

— Наверное, соседний вельможа едет навестить меня инкогнито, — сказал принц, — Или же эти всадники просто проезжие путешественники. Во всяком случае, незачем прерывать урока.

Тогда учитель стал перечислять своему ученику все случаи, которые обязывают человека благородного происхождения вспарывать живот: если заслужишь немилости сегуна или получишь от него публичный выговор; если будешь обесчещен или отомстишь за оскорбление убийством; если умышленно или нечаянно упустишь узника, доверенного твоей охране, и тысячу других тонкостей.

— Прибавьте, — сказал принц Овари, — если будет непочтителен к своему отцу. По моему мнению, сын, который оскорбляет своих родителей, может искупить свою вину, только прибегнув к харакири.

Он взглянул снова на женщин, и взгляд этот значил: хорошо внушать детям ужас перед родительской властью.

В эту минуту раздался сильный топот копыт по мостовой соседнего двора, и повелительный голос крикнул:

— Поднять подъемные мосты! Запереть ворота!

Принц Овари быстро вскочил.

— Кто это распоряжается у меня? — спросил он.

— Я! — ответил тот же голос.

В то же время толпа проникла во второй двор.

— Правитель! — вскричал принц Овари, распростершись.

— Встань, друг! — сказал Гиэяс с горькой улыбкой. — Я больше не имею права на почести, которые ты мне воздаешь: в данную минуту я твой равный.

— Что такое творится? — спросил принц с беспокойством.

— Отправь твоих женщин, — сказал Гиэяс.

Овари сделал знак, и женщины исчезли.

— Уведи своего брата, Омити, — сказал он молодой девушке, которая страшно побледнела при появлении Гиэяса.

— Твою дочь зовут Омити? — спросил тот, внезапно покраснев.

— Да, господин. К чему этот вопрос?

— Позови ее, пожалуйста.

Овари послушался. Молодая девушка вернулась, дрожа, с опущенными глазами.

Гиэяс пристально посмотрел на нее, с таким выражением лица, которого испугался бы всякий, кто знает этого человека. Между тем, молодая девушка подняла голову, и в ее глазах можно было прочитать непоколебимое бесстрашие, что-то вроде готовности пожертвовать собственной жизнью.

— Это ты нас выдала? — спросил Гиэяс глухим голосом.

— Да, — сказала она.

— Что это значит? — вскричал Овари, привскочив.

— Это значит, что она слышала и открыла заговор, так хорошо составленный в стенах этого замка и так таинственно скрытый от всех.

— Негодная! — вскричал принц, занося кулак над дочерью.

— Женщина, ребенок расстроил политический план! — продолжал Гиэяс. — Дрянной камень, о который вы спотыкаетесь и летите на землю, это смешно!

— Я убью тебя, — заревел Овари.

— Убейте, что ж из этого? — сказала молодая девушка. — Я спасла царя. Разве его жизнь не стоит моей? Я уже давно жду вашей мести.

— Тебе больше не придется ждать ее, — сказал принц, хватая ее за горло.

— Нет. Не убивай ее! — сказал Гиэяс. — Я беру на себя ее казнь.

— Хорошо, — сказал Овари, — я тебе ее предоставляю.

— Отлично, — воскликнул Гиэяс, сделав знак Факсибо, чтобы тот не терял из виду молодую девушку. — Но оставим прошлое и займемся будущим. По прежнему ли ты предан мне?

— Можешь ли ты сомневаться в этом, господин? И не должен ли я с этих пор стараться исправить вину, которую причинил тебе один из моих без моего ведома?

— Слушай же: заговор внезапно вырвал у меня власть. Я сумел избегнуть смерти, которая ждала меня, и бежал в мое княжество, Микаву. Твои владения расположены между Осакой и моей провинцией, твоя крепость возвышается над морем и может преградить дорогу солдатам из Осаки: вот почему я здесь остановился, чтобы просить тебя возможно скорее собрать твои войска и принять оборонительные меры. Запри накрепко замок. Я останусь здесь, защищенный от нападения, тогда как мой верный спутник, Ино-Камо-Но-Ками, поедет в замок Микаву, укрепит всю область и поднимет всех соседних принцев.

Говоря это, Гиэяс указал на одного вельможу из своей свиты, который отвесил низкий поклон Овари, отдавшему его, в свою очередь.

— Я твой раб, господин, — отвечал Овари, — располагай мной.

— Отдай же сейчас распоряжение твоим солдатам. Принц Овари удалился.

Слуги впустили гостей своего господина в прохладные, освеженные залы; они подали им чай и сладости, а также легкую закуску.

Вскоре Ино-Камо-Но-Ками, приняв от Гиэяса последние распоряжения, вышел в сопровождении двух вельмож, сел на лошадь и покинул замок.

Гиэяс подозвал Факсибо.

Последний был занят уничтожением медового пирога, не спуская глаз с Омити, которая сидела в углу залы.

— Сумеешь ли ты переодеться так, чтобы тебя никто не узнал? — спросил Гиэяс своего верного слугу.

— Так, что ты сам не узнаешь меня, — сказал Факсибо.

— Хорошо! Завтра утром ты вернешься в Осаку и узнаешь, что происходит во дворце. К тому же ты будешь путешествовать с женщиной.

Гиэяс наклонился к уху бывшего конюха и тихо говорил ему. Нехорошая улыбка скользнула по губам Факсибо.

— Хорошо, хорошо! — сказал он. — Завтра, на рассвете, я буду готов в путь.

В одном из предместий Осаки, недалеко от взморья, за гладкой белой песчаной полосой возвышалось большое здание, крыши которого, различной высоты, поднимались над соседними зданиями. Широко раскрытый главный вход выходил на многолюдную и шумную улицу.

На первом этаже широкие окна были завешены яркими шторами, которые часто отдувались от высовывавшихся любопытных молодых женщин, громко смеявшихся.

По углам крыш развевались узенькие флаги и спускались большие фонари, в виде ромба; нижний этаж состоял из широкой крытой галереи, выходившей на улицу. Три больших черных знака на позолоченной перегородке составляли вывеску заведения, которая гласила: Заря. Чай и Сакэ.

Около полудня галерея была переполнена посетителями. Они сидели, поджав ноги, на циновках, которыми был устлан пол, и пили сакэ или скрывались в облаках пара, который поднимался от чайных чашек, когда они на них дули. Кокетливо одетые и тщательно набеленные и нарумяненные женщины скользили между этими группами, разнося горячий напиток. В глубине виднелись дымившиеся печи и красивый фарфор, расставленный на этажерках красного дерева.

Прохожие, носильщики канго[13], люди с поклажей, останавливались на минуту, чтобы напиться, и шли дальше.

Иногда перед гостиницей завязывался спор и переходил в драку, к великому удовольствию гостей.

Вот как раз разносчик толкнул продавца осьминогов и раковин; корзина с рыбой перевернулась, и весь улов, выпачканный пылью, лежал на земле.

Оскорбления посыпались с той и с другой стороны, движение прекратилось, собралась толпа и стала выражать сочувствие тому или другому противнику, и вскоре оба лагеря готовы были вступить в драку.

Но присутствующие кричали со всех сторон:

— Канат, канат! Не нужно битвы. Пусть пойдут за канатом.

Несколько человек бросились бегом. Они ходили по домам, наконец нашли, что нужно, и вернулись с толстой веревкой. Тогда зрители выстроились вдоль домов, оставив свободное место для желающих бороться. Последние схватили веревку обеими руками; их было пятнадцать человек с одной стороны и столько же — с другой. Они начали тянуть изо всех сил. Веревка натянулась, задрожала, наконец, стала неподвижной.

— Смелей! Стойте твердо! Не отпускайте! — кричали со всех сторон. Однако после долгой борьбы одна сторона от усталости вдруг выпустила веревку. Победители одновременно повалились друг на дружку, вверх ногами. В толпе раздались крики и взрывы хохота.

Тем не менее, к ним бросились на помощь, помогли встать, и затем примирение обоих лагерей было скреплено возлиянием сакэ. Трактир переполнился народом, и служанки не знали, что делать.

В эту минуту подошел старик, ведя за руку молодую девушку. Он остановил за рукав проходившую служанку и сказал:

— Я желал бы поговорить с хозяином заведения.

— Вот так нашел время! — сказала служанка с хохотом.

Она грубо вырвалась из рук старика и удалилась, не слушая его больше.

— Я подожду, — сказал он.

Выбив дно у бочки с сакэ, веселые гуляки стали болтать и шумно смеяться. Но вдруг воцарилось молчание: послышалось звонкое пение флейты и дрожащие звуки струнного инструмента. Эта музыка шла из верхних покоев.

— Слушайте, слушайте! — говорили кругом.

Несколько прохожих остановились, прислушиваясь. Раздался женский голос. Можно было ясно расслышать слова песни:

«Когда Иза-На-Ги сошел на землю, его подруга Иза-На-Ми встретила его в саду.

— Какое счастье встретить такого прекрасного молодого человека! — воскликнула она.

Но недовольный бог отвечал:

— Неприлично женщине говорить первой. Иди снова мне навстречу.

Они разошлись и снова встретились.

— Как приятно встретить такую хорошенькую девушку! — сказал тогда Иза-На-Ги.

Кто из них заговорил первый?»

Голос умолк. Аккомпанемент продолжался еще несколько минут.

Среди гуляк поднялся спор. Они отвечали на вопрос, заданный певицей.

— Бога приветствовали первого, — говорили они.

— Нет, нет, богиню! — кричали другие. — По воле бога первое приветствие было уничтожено.

— Было ли оно уничтожено?

— Конечно, конечно! Они начали снова, как будто ничего не было.

— А все-таки, что было, то было: и женщина заговорила первая.

Спор начал разгораться, но все кончилось лишним количеством выпитых стаканов. Вскоре толпа разошлась, и в трактире настала тишина.

Тогда одна из служанок заметила старика, прислонившегося к колонне и продолжавшего держать за руку молодую девушку.

— Что вам угодно, чаю или сакэ? — спросила она.

— Я хочу говорить с хозяином дома, — сказал он.

Служанка окинула взором старца. На голове у него была большая шляпа из плетеного тростника, похожая на крышку круглой корзинки; его одежда, из коричневой бумажной ткани, была сильно поношена; в руках он держал веер, на котором были обозначены путь от Йедо до Осаки, расстояние от одной деревни до другой, число и важность гостиниц. Служанка посмотрела на девушку. Последняя была бедно одета. Ее вылинявшее голубое платье было разорвано и грязно. Кусочек белой материи, которым была обмотана ее голова, наполовину скрывала ее лицо. Она опиралась на черный с розовым зонтик, бумага которого была местами порвана. Но молодая девушка была необыкновенно красива и грациозна.

— Вы пришли с товаром? — спросила трактирная девушка.

Старик сделал утвердительный знак.

— Я скажу хозяину.

Она ушла и вскоре вернулась в сопровождении хозяина.

Это был человек отталкивающей наружности: его маленькие, черные, косые глаза едва виднелись сквозь узкие щелки забавно сжатых век; его беззубый рот находился на большом расстоянии от длинного угловатого носа; вместо усов торчало несколько жиденьких жестких волос; все это придавало жалкий и угрюмый вид его лицу, изрытому оспой.

— Ты хочешь отделаться от этой крошки? — спросил он, ворочая одним зрачком, тогда как другой скрывался в углу его носа.

— Отделаться от моего ребенка! — вскричал старик. — Я хочу расстаться с ней только ради того, чтобы спасти ее от нищеты.

— К несчастью, у меня женщин больше, чем нужно, и все, по крайней мере, так же красивы, как эта. Мой дом полон.

— Я попытаюсь в другом месте, — сказал старик, делая вид, что хочет уйти.

— Не торопись так, — сказал хозяин. — Если ты не очень требователен, мы можем сойтись.

Хозяин сделал ему знак войти в залу, у входа которой он стоял. Зала эта выходила в сад и была пуста.

— Ну, что же умеет делать девочка? — спросил ужасный кривой.

— Она умеет вышивать, петь, играть на разных инструментах; она даже может сочинять четверостишия.

— Ого! Неужели это правда? А какую цену ты хочешь?

— Четыре кобанга[14].

Трактирщик чуть было не вскрикнул: «Только-то!» Но удержался.

— Именно столько я хотел тебе предложить, — сказал он.

— Ну, так значит, это решено, — сказал старик. — Я тебе отдаю ее для всего, что ты захочешь из нее сделать, в течение двадцати лет.

Покупатель поспешил отыскать сверток бумаги и кисточки; он составил условие, которое старик, не колеблясь, подписал.

Молодая девушка стояла, как статуя; она ни разу не взглянула на старика, который проворно отер слезу, пряча кобанги.

Перед уходом он нагнулся к уху трактирщика и сказал ему:

— Остерегайся ее, наблюдай за ней: она будет стараться убежать.

Потом он покинул чайный домик «Заря», и если бы кто-нибудь видел, как он, завернув за угол, ускорил шаги, потирая руки и обгоняя прохожих, то, может быть, заподозрил бы подлинность его старости и седой бороды.

Принц Нагато лежал на черном атласном тюфяке; одним локтем он уперся в подушку, другую руку протянул доктору, сидевшему перед ним на корточках.

Доктор щупал ему пульс.

В головах принца, на куче циновок, сидел Фидэ-Йори и пристально, с беспокойством, смотрел на сморщенное, но непроницаемое лицо доктора.

Пара огромных очков, с совершенно круглыми стеклами, в черной оправе, придавала странное и забавное выражение серьезному лицу почтенного ученого.

У входа в комнату стоял на коленях Лоо, касаясь лбом пола, по случаю присутствия царя. Он занимался тем, что считал серебряные нити, из которых состояла бахрома ковра.

— Опасность миновала, — сказал наконец доктор. — Раны закрылись, но лихорадка еще держится, по непонятной мне причине.

— Так я объясню тебе это, — сказал принц, быстро отдергивая свою руку. — Это вследствие нетерпения, что я так долго прикован к этой постели и не могу свободно бегать на свежем воздухе.

— Как, друг! — сказал сегун. — Ты нетерпеливо ждешь свободы, даже когда я сам разделяю твое заключение?

— Ты хорошо знаешь, дорогой государь, что я спешу удалиться ради твоей же службы. Отправка посольства, которое ты направляешь в Киото, не может откладываться бесконечно.

— Почему ты, как Милости, просишь у меня стать во главе этого посольства?

— Разве счастье мое не заключается в службе тебе?

— Это не единственная причина, — сказал Фидэ-Йори, улыбаясь.

«Ты намекаешь на мою предполагаемую любовь к Фаткуре», — подумал Нагато и тоже улыбнулся.

— Если принц будет благоразумен и подавит чрезвычайное возбуждение, которое истощает его, он через три дня будет в состоянии ехать, — сказал доктор.

— Благодарю! — вскричал Нагато. — Это лучше всяких лекарств.

— Моими лекарствами не следует пренебрегать, — сказал доктор. — И ты примешь еще те, что я пришлю тебе.

Потом он низко поклонился императору и своему высокому больному и удалился.

— Ах! — вскричал Фидэ-Йори, когда он остался один со своим другом. — Твое нетерпение доказывает мне, что меня не обманули: ты влюблен, Ивакура, ты любим, ты счастлив!

И он глубоко и тяжело вздохнул.

Принц посмотрел на него, удивленный этим вздохом, и ждал признания, но молодой человек слегка покраснел и переменил разговор.

— Видишь ли, — сказал он, открывая том, который лежал у него на коленях, — я изучаю эту книгу законов, и смотрю, не нужно ли ее очистить, смягчить.

— В ней есть одна статья, которую я советую тебе уничтожить, — сказал Нагато.

— Какая?

— Та, в которой говорится о взаимном убийстве из-за любви.

— Что же это за статья? — спросил Фидэ-Йори, перелистывая книгу. — А, вот! «Если двое возлюбленных клянутся умереть вместе и вспарывают себе живот, их трупы поступают во власть правосудия. Если один из них не смертельно ранен, то он считается убийцей другого. Если оба остаются в живых после покушения на убийство, то на них смотрят, как на отверженных».

— Это несправедливо, — сказал Нагато. — Разве человек не имеет права путем смерти избегнуть слишком тяжелых страданий?

— Есть религия, которая говорит, что нет, — пробормотал Фидэ-Йори.

— Вера европейских бонз! Та, учение которой ты принял по всеобщим толкам, — сказал Нагато, стараясь читать в глазах своего друга.

— Я изучал эту веру, Ивакура, — сказал сегун. — Она трогательна и чиста, и священники, которые проповедуют ее, выказывают полное самоотвержение. В то время, как наши бонзы стараются только разбогатеть, те презирают богатства. И потом, видишь ли, я не могу забыть ни ужасной сцены, при которой я присутствовал когда-то, ни высокого мужества христиан, выносивших страшные мучения, которым подвергал их мой отец. Я был тогда ребенком: меня заставили присутствовать при их казни, чтобы научить меня, как нужно поступать с этими людьми. Это происходило около Нагасаки, на холме. Этот кошмар никогда не даст мне спокойно спать. По склону было расставлено такое множество крестов, что холм казался покрытым лесом из сухих деревьев. Среди жертв, которым обрезали носы и уши, шли трое юношей; мне кажется, я их еще вижу, обезображенных, окровавленных; они выказывали странную храбрость перед смертью. Несчастных всех привязали к крестам и проткнули им тела копьями. Кровь текла ручьями; жертвы не жаловались. Умирая, они молили небо простить их палачей. У присутствующих вырывались ужасные крики, и я, весь перепуганный, кричал вместе с ними и прятал лицо на груди принца Маяды, который держал меня на руках. Вскоре, несмотря на солдат, которые отталкивали копьями зрителей этой ужасной сцены, они бросились на холм, оспаривая друг у друга священные клочки одежды мучеников, которых оставляли голыми на крестах.

Во время разговора сегун продолжал перелистывать книгу.

— Вот как раз, — сказал он с содроганием, — указ, которым мой отец повелел избиение:

«Я, Таико-Сама, приговорил к смерти этих людей, потому что они пришли в Японию под видом посланников, хотя и не были ими, потому что они жили на моей земле без моего разрешения и проповедовали христианскую веру, несмотря на мое запрещение. Я хочу, чтобы они были распяты в Нагасаки».

Фидэ-Йори вырвал эту страницу и несколько следующих, содержавших законы против христиан.

— Я нашел, что нужно вычеркнуть в этой книге, — сказал он.

— Ты хорошо делаешь, государь, покровительствуя этим кротким и безобидным людям, — сказал Нага-то. — Но берегись, чтобы молва, которая переходит из уст в уста и обвиняет тебя в приверженности к христианству, не укрепилась, и чтобы твои враги не воспользовались ею против тебя.

— Ты прав, друг, я подожду, пока мое могущество не утвердится крепко, и тогда объявлю мои чувства и искуплю, насколько это возможно, пролитую на моих глазах кровь. Но я должен покинуть тебя, дорогой больной, ты утомляешься, а доктор предписал тебе покой. Будь терпелив, твое выздоровление близится к концу.

Сегун удалился, бросив на своего друга нежный взгляд.

Как только он вышел, Лоо наконец поднялся; он зевнул, потянулся и сделал тысячу гримас.

— Ну, Лоо, — сказал принц, — пойди, побегай немного по саду, но не бросай камнями в газелей и не пугай моих китайских уток.

Лоо исчез.

Оставшись один, Нагато быстро вынул из-под подушки бумажку, спрятанную в сумочку из зеленого атласа. Он положил ее на подушку, лег на нее щекой и закрыл глаза, чтобы заснуть.

Это был тот конверт, который дала ему Кизаки. Он берег его, как драгоценность, и его единственной радостью было вдыхать его легкий аромат. Но, к его великому сожалению, ему казалось, что запах за последние дни выдыхался. Может быть, привыкнув часто вдыхать его, он уже не ощущал его так сильно.

Вдруг принц приподнялся; ему пришло в голову, что внутри этот тонкий, приятный запах лучше сохранился. Он сломал печать, которой еще не трогал, думая, что конверт был пуст, но, к своему великому удивлению, он вынул оттуда исписанную бумажку.

Принц вскрикнул и попробовал прочесть, но напрасно. Красные круги бегали перед его глазами, в ушах шумело; он боялся потерять сознание и опустился на подушку. Однако он успокоился и снова стал смотреть на письмо. Это было изящно составленное четверостишие. Принц прочел его с невыразимым волнением.

— Это она назначает мне свидание, — вскричал принц, — дальше, позже, в другой жизни. Значит, она угадала мою любовь! Она меня любит! О, смерть, разве ты не можешь поторопиться? Не можешь приблизить божественный час нашего соединения?

Принц мог подумать, что он услышан, так как он потерял сознание, опрокинувшись на подушки.

В очаровательной местности, среди густого леса возвышались красивые золоченые крыши летней резиденции Кизаки. Густая листва необыкновенно высоких деревьев как бы с сожалением раздвигалась, чтобы дать место этим блестящим крышам, которые простираются со всех сторон вокруг дворца и накрывают широкую веранду, устланную коврами, с разбросанными шелковыми и атласными подушками, шитыми золотом.

Здесь нет свободного горизонта, и жилище как бы заключено в свежую прозрачную зелень. Узкие изумрудные листья стройных камышей развеваются, подобно лентам, и как будто хотят оторваться от стебля; над ними возвышается золотистый, пушистый султан. Апельсиновые кущи раскинулись рядом с высокими бамбуками, и их пахучие цветы смешиваются с красными цветами диких вишен. Дальше огромные камелии тянутся за деревьями; у их подножья стелются широкие красные листья, покрытые легким пушком, рядом с высоким тонким вереском, столь легким, что он кажется пучком зеленых перьев. Над этим перьевым слоем зелени возвышаются пальмы, банановые деревья, дубы, кедры; ветви их переплелись в непроницаемую сеть, через которую пробивается свет, окрашенный в тысячу оттенков.

По ложу из густого мха медленно течет ручей; его прозрачную поверхность слегка замутила водяная курица с красивыми перьями; она скользит по ней, преследуя стрекозу, тонкое тельце которой отливает металлическим блеском.

Но больше окружающих цветов, больше бархатистого мха и серебристых переливов ручья блистали костюмы принцесс, расположившихся на веранде.

Кизаки, окруженная своими любимцами и несколькими молодыми вельможами, самыми знатными при дворе, присутствовала при бое перепелок.

По случаю жары, на царице было легкое платье из шелкового газа, цвета горных голубей с зеленоватым оттенком, которое только она имела право носить. Вместо трех золотых пластинок венца она прикрепила к волосам три маргаритки с серебряными лепестками. Над левым ухом, на головке длинной булавки, воткнутой в прическу, висела золотая цепочка, с огромной, совершенно круглой жемчужиной редкой красоты.

Кизаки, склонившись через перила, внимательно следила за отчаянной борьбой двух перепелок, которые сражались уже давно.

Два мальчика-подростка в одинаковых костюмах, отличавшихся только цветом, сидели на корточках, один против другого, следили за поединком красивых птиц, готовые убрать мертвых и заменить их новыми бойцами.

— Как у меня мало надежды выиграть, — сказал один из вельмож с умным лицом, — у меня, дерзнувшего биться об заклад против моей государыни!

— Только ты один и осмелился, Симабара, — сказала Кизаки, — но если ты выиграешь в следующей битве, то я уверена, что все будут биться против меня.

— Он может отлично выиграть, — сказал принц Тзусима, муж прекрасной Иза-Фару-Но-Ками.

— Как! — вскричала Кизаки! — Разве я совсем уже проигрываю?

— Посмотри, твой боец слабеет.

— Смелей! Еще одно усилие! Смелей, маленький воин! — сказала царица.

Перепелки, с взъерошенными перьями, с вытянутыми шеями, остановились на минуту, неподвижно глядя друг на друга, потом возобновили нападение. Одна из них пала.

— Ах, кончено! — вскричала Кизаки, выпрямляясь. — Она умерла! Симабара выиграл.

Молодые девушки принесли сладости, всевозможные лакомства, чай, собранный на соседних горах, и игры на минуту прекратились.

Тогда к Кизаки подошел паж и сказал, что несколько минут тому назад прибыл гонец с новыми известиями из дворца.

— Пусть он войдет! — сказала царица.

Посланный приблизился и распростерся.

— Говори! — сказала Кизаки.

— Свет мира! — сказал человек. — Прибыло посольство сегуна.

— А! — живо сказала Кизаки. — А из каких принцев оно состоит?

— Из принцев Нагато, Сатсумы, Уэзуги и Сатакэ.

— Хорошо, — сказала Кизаки, отпуская жестом гонца. — Эти вельможи соскучатся в ожидании дня приема, — продолжила она, обращаясь к собравшимся вокруг нее принцам. — Микадо, мой божественный господин, со всеми своими женами и двором в летнем дворце; даири почти пусто. Тзусима, пойди-ка за этими принцами и приведи их сюда: они примут участие в наших играх. Пусть приготовят в их распоряжение несколько павильонов в ограде дворца, — прибавила она, обращаясь к своим женщинам.

Были отданы приказания по дому, и принц Тзусима удалился с глубоким поклоном.

Даири находился всего на полчаса ходьбы от летнего дворца; следовательно, чтобы сходить туда и обратно, Нужен был час.

— Приготовьте новых бойцов! — сказала Кизаки.

Птичники выкрикнули имена бойцов:

— Золотая шпора!

— Соперник молнии!

— Золотая шпора, — это новичок, — сказала царица. — Я держу пари за Соперника молнии. Я считаю его непобедимым: он убил Коралловый клюв, который сокрушил многих противников.

Все присутствующие присоединились к царице.

— Если так, — сказала она, смеясь, — я иду одна против вас всех; я стою за удачу Золотой шпоры.

Битва началась. Соперник молнии бросился с быстротой, которая заслужила ему имя. Обыкновенно с первого же удара он сшибал с ног противника, но на этот раз он отступил, оставив несколько перышек в клюве своего противника, в которого не попал.

— Хорошо, хорошо! — закричали со всех сторон. — Золотая шпора начал прекрасно!

Несколько вельмож уселись на корточках, чтобы поближе следить за боем.

Птицы снова налетели друг на друга. Но на этот раз ничего не было видно, кроме кучи взлетевших перьев, потом Соперник молнии упал с окровавленной головой, а Золотая шпора гордо попирал одной ногой побежденного врага.

— Победа! — вскричала Кизаки, захлопав в ладоши своими маленькими ручками молочного цвета. — Золотая шпора — царица дня, теперь ей принадлежит почетное ожерелье.

Одна из принцесс пошла за лакированным черным ящичком, в котором лежало золотое кольцо, украшенное рубинами и коралловыми бусинками; на нем висел хрустальный бубенчик.

Победительницу принесли к царице, которая взяла ожерелье и надела его птице на шею.

Было еще несколько битв, но Кизаки была очень рассеянна и едва обращала на них внимание: она прислушивалась к разнообразным лесным звукам; ее, казалось, раздражало журчание ручья, который мешал ей ясно расслышать слабый отдаленный шум. Может быть, это был легкий лязг сабель, висевших у пояса вельможи, скрип песка в аллеях под многочисленными ногами, шум раскрываемого и закрываемого веера. Пролетавшее насекомое или птица заглушали этот едва уловимый шум. Тем не менее, вскоре он стал яснее, и все расслышали его. К нему примешивались человеческие голоса.

— Вот посланники! — сказал Симабара.

Немного погодя послышался лязг оружия, которое отцепляли принцы, прежде чем явиться к царице.

Из дома вышел Тзусима и доложил о благородных посланниках, которые явились и распростерлись перед Кизаки.

— Встаньте, — живо сказала молодая женщина, — и узнайте правила, которые царят при нашем маленьком цветочном дворе. Отсюда изгнан церемониальный этикет, и на меня смотрят, как на старшую сестру. Каждый пользуется свободой без стеснения; единственное занятие — это выдумывать новые развлечения; здесь пароль — веселье.

Вельможи поднялись, их окружили и стали расспрашивать о последних событиях в Осаке.

Кизаки бросила быстрый взгляд на принца Нагато. Она была поражена болезненной слабостью, которая выражалась во всем существе молодого человека, но подметила в его глазах странный блеск, полный гордости и радости.

«Он прочел стихи, которые я ему дала, — подумала она. — Надо же быть такой безумной, чтобы писать подобные вещи!»

Тем не менее, она сделала ему знак подойти.

— Неосторожный! — сказала она ему. — Зачем ты отправился в путь такой слабый и еще больной?

— Ты соблаговолила взять под свое покровительство мою жизнь, божественная царица, — сказал принц. — Разве я могу дольше медлить засвидетельствовать тебе мою смиренную благодарность?

— Правда, моя дальновидность спасла тебя от смерти, но не могла предохранить тебя от ужасных ран, — сказала царица. — Кажется, будто кровь вытекла из твоих жил. Ты бледен, как эти цветы жасмина.

Она показала ему увядшую веточку, которую держала в руках.

— Ты, наверное, много страдал? — прибавила она.

— Ах! Смею уверить тебя, — вскричал Нагато, — что для меня физические страдания — облегчение. Есть другая рана, более мучительная, от которой я умираю и которая не дает мне покоя.

— Как! — сказала Кизаки, скрывая под улыбкой глубокое волнение. — Так-то ты исполняешь мою волю? Разве ты не слышал, что здесь царит только веселье. Не говори же больше ни о смерти, ни о тоске; дай твоей душе отдохнуть среди благоуханий этой прекрасной и живительной природы. Ты проведешь здесь несколько дней, и увидишь, какую мы ведем сельскую, прелестную жизнь в этом уголке. Мы соперничаем в простоте с нашими предками-пастухами, которые первые раскинули свои палатки на этой земле… Иза-Фару! — продолжалась она, обращаясь к принцессе, проходившей перед домом. — Мне хочется послушать рассказов, созови наших товарищей и положи конец их политическим спорам.

Вскоре собрались все избранные, составлявшие близкое общество царицы. Все вошли в первую залу дома. Кизаки поднялась на очень низенькую эстраду, покрытую коврами и подушками, и расположилась там полулежа. Женщины устроились по левую сторону, мужчины — по правую. Тотчас слуги поставили перед каждым по маленькому золотому подносу, уставленному сладостями и теплыми напитками.

Из всех раздвинутых ширм в эту довольно просторную комнату проникал воздух, напитанный благоуханием леса; в ней царил полумрак, зеленоватый от соседних деревьев. Стены были великолепно украшены: на синем, золотом или ярко-красном фоне выступали сказочные животные, птица фоо, единорог, священная черепаха. За возвышением стояли ширмы, со створками, раскрашенными под цвет бирюзы и засохших листьев. Мебели не было никакой: только мягкие ковры, подушки, шелковые драпировки с птицами, вышитыми в золотых кругах.

— Прежде всего, объявляю вам, что я не скажу ни слова, — промолвила Кизаки. — На меня напало томление и непреодолимая лень. Кроме того, я хочу слушать истории, а не рассказывать их.

Это решение вызвало шумные возражения.

— Это решено, — сказала царица смеясь. — Вы даже не услышите ни одного похвального слова по окончании рассказа.

— Все равно! — вскричал Симабара. — Я расскажу историю волка, превратившегося в молодую девушку.

— Да, да! — закричали женщины. — Мы одобряем заглавие.

— Один старый волк…

— Ах, он стар? — воскликнула одна из принцесс, с презрительной гримасой.

— Вы отлично знаете, что для того, чтобы приютить человеческую душу, животное должно быть старо.

— Это правда, правда! — закричали все. — Начинай!

— Один старый волк, — начал Симабара, — жил в пещере, подле многолюдной дороги. У этого волка был ненасытный аппетит, так что он часто выходил из своего логова, подходил к краю дороги и хватал прохожего. Но такой образ действий вовсе не нравился путешественникам; они перестали ходить по этой дороге, и мало-помалу она стала совсем пустынной. После долгих размышлений он нашел способ прекратить такой порядок вещей. Он вдруг исчез, и все думали, что он сдох. Несколько смельчаков рискнули пойти по этой дороге и увидели прелестную молодую девушку, которая, улыбаясь им, сказала:

— Не желаете ли пойти со мной немного отдохнуть в прохладном и прелестном уголке?

Ей, конечно, не отказали, но, как только они очутились далеко от дороги, молодая девушка снова обернулась старым волком и растерзала путешественников; потом волк принял опять грациозный облик и вернулся к дороге. С тех пор ни один путешественник не мог миновать волчьей пасти!

Принцы очень одобрили эту историю, но женщины возмутились.

— Значит, мы — опасная ловушка, скрытая цветами? — сказали они.

— Цветы так прекрасны, что мы никогда не заметим западни, — сказал принц Тзусима, смеясь.

— Ну, — сказала царица, — Симабара выпьет две чашки сакэ за то, что оскорбил женщин.

Симабара весело осушил чашки.

— Раньше, — сказала принцесса Иза-Фару, лукаво взглянув на Симабару, — было много героев: рассказывали про Азахину, который схватывал каждой рукой по вооруженному воину и отбрасывал далеко от себя; про Таметомо и его огромный лук; про Ятситсонэ, которому щитом служил раскрытый веер, и еще о многих! Только и говорили, что об их великих подвигах. Между прочим, утверждали, что однажды Сусижэ, всадник, не имевший себе соперников, возвращаясь с прогулки, заметил нескольких своих друзей на корточках вокруг шашечницы. Тогда он перескочил на лошади над их головами, и лошадь неподвижно стала на задних ногах посреди шашечницы. Изумленные игроки подумали, что этот всадник упал к ним с неба… Теперь я не слышала ничего подобного.

— Хорошо, хорошо! — вскричал Самбара. — Ты хочешь дать нам понять, что никто из нас не мог бы выказать такой ловкости в верховной езде и что время героев прошло?

— Действительно, я именно это и имела в виду, — сказала Иза-Фару, смеясь. — Разве я не должна была ответить вам чем-нибудь на ваш рассказ о дерзком волке?

— Она имела право отомстить за нас, — сказала Кизаки, — и не заслуживает никакого наказания.

— Цвет Тростника знает одну историю, но не хочет рассказывать ее! — воскликнула одна принцесса, которая с минуту уже перешептывалась со своей соседкой.

Цвет Тростника закрылась широким рукавом своего платья. Это была совсем молодая, еще немного застенчивая девушка.

— Ну же, говори, — сказала Кизаки, — и не бойся, мы не имеем ничего общего с волком Симабары.

— Ну вот! — сказала Цвет тростника, вдруг успокоившись. — На острове Езо жили молодой человек и молодая девушка, которые нежно любили друг друга. Они были с колыбели предназначены друг для друга и никогда не расставались. Молодой девушке было пятнадцать лет, молодому человеку — восемнадцать. Подумывали о дне их свадьбы. К. несчастью, сын одного богатого человека влюбился в молодую девушку и просил у ее отца ее руки. Тот, пренебрегая прежними обещаниями, дал ему свое согласие. Напрасно молодые люди упрашивали его; отец остался непреклонен. Тогда невеста пошла к своему неутешному жениху.

— Послушай! — сказала она ему. — Так как нас хотят разлучить в этом мире, пусть смерть соединит нас. Пойдем на могилу твоих предков и покончим с собой.

Они сделали, как она сказала; они легли на могилу и закололись. Но отвергнутый жених следовал за ними. Когда их голоса смолкли, он приблизился и увидел их распростертыми рядом, неподвижных, рука в руку.

Когда он склонился над ними, из могилы поднялись две бабочки и весело улетели, трепеща крылышками.

— Ах! — вскричал завистник с гневом. — Это они, они ускользают от меня, они убегают в свете, они счастливы, но я хочу преследовать их и в небе.

Он схватил брошенный кинжал и закололся, в свою очередь.

Тогда поднялась третья бабочка; но две первые были уже далеко, и эта никогда не могла догнать их.

— Еще и теперь посмотрите вверх: над цветами, когда настает весна, вы увидите двух крылатых влюбленных, близко один около другого. Посмотрите еще — и вы скоро заметите ревнивца, который преследует их и никогда не сможет настигнуть.

— Правда, — сказала Иза-Фару, — бабочки всегда так летают: две порхают рядом, а третья следует за ними на расстоянии.

— Я тоже замечала эту особенность, но не могла объяснить ее себе, — сказала Кизаки. — Это хорошенький рассказ, и я не знала его.

— Принц Сатсума должен рассказать нам что-нибудь, — заметила Цвет тростника.

— Я! — вскричал добрый старик, немного смущаясь. — Но я не знаю никаких историй.

— Нет, нет, вы знаете! — вскричали женщины. — Вы должны нам рассказать что-нибудь.

— В таком случае, я расскажу вам о происшествии, которое недавно случилось с поваром принца Фиго.

Это заявление вызвало всеобщий смех.

— Вы увидите, — сказал Сатсума, — что этот повар очень не глуп. Прежде всего, он очень искусен в своем деле, чем не следует пренебрегать. Кроме того, он относится чрезвычайно внимательно ко всем мелочам своей службы. Однако несколько дней тому назад, на одном пиршестве, на котором я присутствовал, слуги принесли сосуд с рисом и открыли его перед принцем Фиго. Каково же было его изумление, когда он увидел среди белизны риса черное насекомое, неподвижное, так как оно было вареное! Принц побледнел от гнева. Он велел позвать повара и, схватив концом своих палочек из слоновой кости гнусное насекомое, поднес его слуге с ужасающим взглядом. Несчастному ничего не оставалось, как вспороть себе живот как можно скорей. Но подобный образ действия, казалось, был ему не по вкусу, потому что он приблизился к своему господину с самым радостным видом, взял насекомое и съел его, делая вид, что принимает от принца, как честь, кусочек блюда. Такое остроумие вызвало смех у гостей. Сам принц Фиго не мог удержаться от улыбки — и повар был спасен от смерти.

— Хорошо, хорошо! — вскричали все присутствующие. — Вот рассказ, который никого не задевает.

— Теперь очередь Нагато, — сказал Тзусима. — Он должен знать прелестные истории.

Нагато вздрогнул, как будто его вывели из глубокой дремоты. Он ничего не слушал и ничего не слышал: принц весь ушел в наслаждение созерцанием богини, которую он обожал.

— Вы ждете рассказа? — спросил он, глядя на принцев и принцесс, как будто бы видел их в первый раз.

Он подумал несколько минут.

— Ну, хорошо, я вам расскажу один, — сказал он. — Был очень маленький прудик, который образовался однажды после дождя. Он родился на ложе изо мха и фиалок; кустики цветов окружали его и склонялись над ним. Его родители — облака, еще не успели рассеяться, как птички уже стали парить над ним, задевая крыльями воду, и оглашать его песнями. Он был счастлив и наслаждался жизнью, находя ее прекрасной. Но вот облака рассеялись, и что-то очаровательное, ослепительное появилось над прудиком. Его вода заискрилась, бриллиантовая рябь пробежала по его поверхности; он превратился в ларчик с драгоценностями. Но облачка снова набежали — видение скрылось. Прудик не находил больше прелести в ласках птиц. Он ненавидел окружение цветов и берегов. Все казалось ему гадким и мрачным. Наконец, небо снова прояснилось, и на этот раз надолго. Опять появилось лучезарное чудо, и прудик был снова проникнут жаром, блеском и радостью; но он почувствовал, что умирает под этими все более и более жгучими золотыми стрелами. Но когда легкая веточка защищала его своей тенью или легкий туман поднимался в виде щита, как он проклинал их за то, что они на одну минуту оттягивали его упоительное замирание! На третий день в нем не было уже ни капли воды: солнце выпило прудик.

Эта сказка навеяла на принцесс тихую задумчивость. Мужчины объявили, что Нагато создал новый род рассказов, что это сочинение можно было бы переложить в стихи.

Царица, которая поняла, что принц говорил для нее одной, невольно бросила на него печальный взгляд, полный нежности.

День кончался. Две принцессы опустились на колени перед Кизаки, чтобы получить распоряжения на следующий день.

— Завтра, — сказала она, подумав немного, — деревенский завтрак, состязание в стихотворстве в западном фруктовом саду.

Вскоре все разошлись, и посланников отвели в предназначенные для них павильоны, которые скрывались в зелени и цветах.

Когда на другой день принц Нагато проснулся, им овладело приятное, радостное чувство, которого он уже давно не испытывал. Наслаждаясь этой минутой беззаботного мечтания, похожего на зарю пробуждения, он следил взглядом за трепещущими снаружи листьями, которые под лучами солнца отражались на спущенных занавесках. Тысячи птиц пели и щебетали, и можно было подумать, что сам свет производил эту трескотню звонких голосов.

Принц думал о предстоящем счастливом дне. Это был оазис в бесплодной и жгучей пустыне его любви! Он отгонял мысль о предстоящем отъезде, с его спутником, печалью, чтобы вполне предаться прелести настоящего. Он был счастлив, спокоен.

Накануне, полный воспоминаний и волнений, он понял, что сон совершенно покинет его. Тогда он приготовил себе снотворный напиток. Затаенное чувство кокетства побуждало его избежать лихорадочной ночи. Принц знал, что он красив; ему говорили это сто раз, и взгляды женщин повторяли ему это каждый день. Разве изящество его телосложения и лица, прелесть, которою веяло от всего его существа, не способствовали благосклонному вниманию царицы? Значит, следовало охранять себя от приступов усталости и лихорадки.

Позвав слугу, он тотчас же велел подать себе зеркало и посмотрелся с беспокойной поспешностью.

Однако с первого же взгляда он успокоился.

Бледность сменилась румянцем, который отняла было у него болезнь, губы заалели, но глаза еще сохранили какой-то лихорадочный блеск.

Он с мелочной тщательностью отнесся к подробностям своего туалета, выбирал самые нежные духи, самые тонкие одежды, самые светлые оттенки своего любимого голубоватого цвета.

Когда он, наконец, вышел из своего павильона, приглашенные уже собрались перед дворцом Кизаки. Его появление произвело впечатление. Мужчины пришли в восторг от его костюма, женщины не смели высказываться, но их молчание было самое лестное, его можно было перевести так: этот достоян любви даже царицы, так как это вполне прекрасное тело — храм самого тонкого ума и благороднейшего во всем дворце сердца. Принцесса Иза-Фару-Но-Ками подошла к Нагато. — Вы не спросили меня о Фаткуре, принц, — сказала она.

Принц совершенно не думал о Фаткуре и даже не заметил ее отсутствия.

— Она была больна вчера, — продолжала принцесса, — но весть о вашем приезде возвратила ей здоровье. Как она печальна с некоторых пор! Может быть, ваше возвращение успокоит ее. Вы ее сейчас увидите, она подле Кизаки; эту неделю она дежурная. Что же вы ничего не говорите?

Принц не знал, что сказать. И в самом деле, имя Фаткуры пробуждало в нем угрызения совести и досаду. Он упрекал себя за то, что внушил любовь этой женщине, или, скорее, притворно отвечал любви, которую угадывал в ней. Он воспользовался этой ложной страстью, как ширмами между любопытными взглядами и светилом своей истинной любви. Но он не в силах был поддерживать роль влюбленного, и вместо сострадания и дружбы, которую он пытался вызвать к несчастной жертве, Фаткура внушала ему только глубокое равнодушие.

Появление Кизаки избавило его от ответа Иза-Фару. Царица шла по веранде, приветствуя милой улыбкой своих гостей, которые опускались на одно колено.

Так как предстояло взбираться на гору и идти по узким дорогам, Кизаки надела более узкое платье, чем обыкновенно. Платье это было из серовато-зеленого крепа, слегка волнистого, как поверхность пруда, подернутая рябью от ветра. Широкий кушак из золотистого полотна охватывал ее талию и был завязан сзади большим бантом. В одном конце этого кушака была вышита ветка цветущей хризантемы. В волосах царицы были две большие белые булавки тонкой работы, а надо лбом маленькое круглое зеркальце в жемчужной рамке.

Вскоре к дворцу подъехала великолепная коляска, запряженная двумя черными буйволами. Эта коляска, с навесом и вся золоченая, походила на павильон. Она была закрыта занавесками, которые Кизаки велела поднять.

Принцессы и принцы разместились в норимоно, которые несла масса роскошно одетых людей, и все весело тронулись в путь.

День был прекрасный. Легкий ветерок освежал воздух, жара не грозила утомить.

Сначала миновали сады резиденции. Коляска раздвигала причудливые ветви, которые раскинулись по аллеям, спугивала бабочек и срывала цветы. Затем достигли стены, окружавшей летний дворец, и проехали через ворота, которые поддерживала птица микадо, Фоо-Гуань — мифологическое животное времен сотворения мира. Потянулись вдоль наружной стороны стен, потом свернули на дорогу, усаженную высокими деревьями, которая вела к горам. Там все вышли, чтобы продолжать путь пешком. Разбились на кучки, слуги распустили зонтики — и все начали весело взбираться на гору. Кизаки шла впереди, легкая, веселая, как молодая девушка; временами она бежала, рвала дикие цветы у ручьев, потом, когда их набиралось слишком много, разбрасывала их на дороге. Завязался разговор, раздавался смех, каждый шел, как ему нравилось. Некоторые из вельмож сняли свои лакированные шляпы, похожие на круглые щиты, и привесили их к поясу; потом они укрепили открытые веера под волосами, связанными в пучок, так что у них надо лбом образовался как бы навес.

Иногда через просвет в кустах мелькал город, который как будто разворачивался по мере того, как поднимались; но полюбоваться им не останавливались, так как первая станция была назначена на площадке храма Кио-Мидз, то есть храма Чистой Воды, откуда открывался прелестный вид.

Храм этот с одной стороны опирался на чрезвычайно высокие деревянные столбы, которые спускались до подножия горы, с другой — упирался в остроконечную скалу. Под широкой крышей, выложенной голубыми фарфоровыми пластинками, находилось тысячерукое божество.

На площадке, вымощенной камнями, перед входом в храм расставили складные стулья, чтобы знатные путники могли отдохнуть и вдоволь налюбоваться видом.

Вскоре они пришли и расположились.

Под их ногами расстилался Киото со своими бесчисленными низенькими, но изящными домами, окружавшими огромный парк даири, — это зеленое озеро, из которого там и сям выступали, подобно островкам, широкие великолепные крыши. Можно было проследить глазами за светлой полосой стены вокруг парка.

С горной стороны города блестит на солнце река Идогова, за которой тянется богатая, хорошо обработанная равнина. Другая полоса воды, река Дикого Гуся, протекает посреди города, около крепости Низио-Нозиро, с высоким валом и четырехугольной башней с крышей, края которой загибались кверху.

За городом тянутся полукругом высокие холмы, покрытые растительностью и всевозможными храмами, которые высятся один над другим по склонам, как бы взбираясь на них, и наполовину прячутся в зелени и цветах. Вельможи указывают друг другу то на храм Язакки или Восьми Уступов, то на башню То-Тзе с пятиэтажной легкой крышей, то на часовню Гихон, в которой находится только металлическое круглое зеркало и которая окружена множеством красивых домиков, где пьют чай и сакэ. Далее, внизу, около долины, на дороге, которая ведет в Фузими[15], находится огромная пагода Дайбуд, очень высокая и красивая, в садах которой находится храм Тридцати Трех богов; здание это очень длинное и узкое.

Путники пришли в восторг от красоты пейзажа; им нравилось, что взор их терялся в запутанной сети городских улиц, наполненных блестящей толпой, оград, дворов, которые сверху походили на открытые коробки. Одним взглядом они окинули весь Киото. У реки они увидели большое, пустое, огороженное пространство — это плац для маневров небесных всадников; некоторые из них скакали в его ограде, сверкая золотым шитьем своих одежд, копьями, касками.

Темно-зеленые горы вырисовываются зубцами на яркой синеве небес; некоторые, более далекие остроконечные вершины имеют лиловатый оттенок. Воздух так чист, что можно ясно различить маленький город Йодо, соединенный с Киото длинной лентой дороги, которая вьется среди золотистых полей.

Кизаки встала.

— В путь! — воскликнула она. — Не будем долго останавливаться здесь. Пойдемте выше, пить воду из водопада Отоуа, которая, по мнению бонз, придает осторожность и мудрость.

— Нет ли источника, вода которого обладала бы способностью делать глупым и беззаботным? — спросил Симабара. — В том я охотнее намочил бы губы.

— Не вижу, чтобы ты от этого выиграл? — сказала одна из принцесс, смеясь. — Если источник, о котором ты говоришь, существует, то ты, наверное, уже испил из него.

— Если бы был такой, который давал забвенье жизни и погружал в непробудное мечтанье, — сказал принц Нагато, — я бы напился им.

— Я бы на твоем месте удовлетворилась тем, который дает мудрость, — сказала Фаткура, которая еще ни словом не перекинулась с Нагато.

Этот горький и насмешливый голос заставил принца горестно содрогнуться. Он ничего не ответил и поспешил догнать царицу, которая поднималась по лестнице из обтесанного камня, сделанной в откосе горы.

Эта лестница, окаймленная кустарниками, раскидистые ветви которых образовывали над ней зеленую сеть, вела к водопаду Отоуа. Уже слышен был шум воды, которая бросалась со скалы из трех расщелин и падала с довольно большой высоты в маленькое озеро.

Кизаки пришла первая. Она опустилась на траву и погрузила руки в чистую воду.

Прибежал молодой бонза с золотой чашей в руках, но царица движением руки отстранила ее и, вытянув губы, принялась пить воду, которую с трудом удерживала в своей горсти, потом она встала и отряхнула пальцы; несколько капель упало на ее платье.

— Теперь, — сказала она, смеясь, — я мудрее самого Будды.

— Ты смеешься, — сказал Симабара, — я же верю в качество этой воды и потому-то не буду ее пить.

Отправились по очень крутой тропинке. Один ее вид заставил дам вскрикнуть от беспокойства. Некоторые из них объявили, что ни за что не рискнут идти по такой дороге; вельможи пошли вперед и протянули более трусливым свои сложенные веера; таким образом, достигли вершины горы. Но там крики ужаса еще усилились. Перед ними прыгал по камням маленький поток, который нужно было перейти, перепрыгивая со скалы на скалу и рискуя, в случае неловкости, вымочить ноги.

Кизаки оперлась на плечо Нагато и перешла. Несколько из ее спутниц последовали за ней, и потом оборачивались, чтобы вдоволь посмеяться над теми, которые не решались перейти.

Одна молоденькая принцесса остановилась посреди потока; она стояла на скале, подобрав широкие складки своего платья; она и смеялась, и сердилась, не решаясь ни идти вперед, ни возвратиться. Наконец она решилась на опасный шаг, когда ей погрозили покинуть ее одну среди потока.

Осталось всего несколько шагов до западного фруктового сада, окруженного изгородью из чайных кустарников. Царица толкнула решетчатую дверь и проникла в ограду.

Это было самое очаровательное место, какое только можно себе представить. Весна на этой высоте немного запоздала, и в то время как в долине фруктовые деревья уже отцвели, здесь они были в полном цвету. На холмах волнистой почвы, покрытой густой травой, сливы, усеянные белыми звездочками, абрикосы, яблони, персиковые деревья с розовыми цветами, вишневые с красными, гнулись, извивались, раскидывали свои темные ветви, грубость которых составляла резкую противоположность с нежностью распустившихся лепестков.

Посреди сада, на траве, был растянут большой ковер; над ним колыхался навес из красного шелка, поддерживаемый вызолоченными мачтами. На этом ковре была приготовлена закуска на дорогом фарфоре.

Гости с удовольствием подсели к подносам с тонкими блюдами. Прогулка вызвала у всех аппетит. Женщины расположились по обе стороны Кизаки, мужчины — напротив, на почтительном расстоянии.

Вскоре среди благородного собрания воцарилось самое непринужденное веселье: смех слышался из всех уст; велись шумные разговоры, и никто не прислушивался к звукам оркестра, скрытого за ширмами из волокон тростника.

Одна Фаткура была пасмурна и молчалива. Принцесса Иза-Фару тихонько наблюдала за ней с возрастающим удивлением; время от времени она смотрела также на принца Нагато, который, казалось, был погружен в нежную мечтательность, но ни разу не бросил взгляда в сторону Фаткуры.

— Что же такое происходит? — бормотала принцесса. — Ясно, что он ее больше не любит. А я-то думала, что свадьба так близка!

Но вот кончилось угощенье, и Кизаки встала.

— Теперь, — сказала она, — за работу! Пусть каждый из нас вдохновится природой и сочинит четверостишие на китайском языке.

Все рассыпались под деревьями сада; каждый уединился и стал размышлять; одни остановились перед цветущей веткой, другие медленно прогуливались, опустив взоры на землю или подняв голову к небу, которое виднелось сквозь букеты белых или розовых цветов. Некоторые, более неподвижные, растянулись на траве и закрыли глаза.

Свежие, яркие цвета платьев весело выступали среди зелени и придавали новую прелесть картине.

Вскоре созвали всех поэтов. Срок, определенный на сочинение четверостишия, миновал. Все собрались и уселись на траву. Слуги принесли большой бронзовый сосуд, по бокам которого извивались резные драконы среди причудливых ветвей. Этот сосуд был полон белых вееров, украшенных только легкими рисунками на одном их углов. Наброски изображали или пучок ирисов, гибких тростников, или хижину у озера, над которыми склоняется плакучая ива, или птичку с цветущей веткой миндаля в когтях.

Каждый из состязающихся взял по вееру, на котором нужно было написать стихи. Принесли также кисточки и разведенные чернила. Вскоре на белизне вееров вытянулись четыре ряда черных букв; поэмы были окончены, и каждый поэт прочитал вслух свое произведение.

Начала принцесса Иза-Фару:

Эта поэма вызвала живейшее одобрение. Когда водворилась тишина, стал читать Симабара:

— Хорошо, хорошо! — вскричали слушатели.

Некоторые принцы повторяли последний стих, качая головой от удовольствия.

Прочли еще много четверостиший, потом Кизаки прочла свое:

— Ты наша учительница! — вскричали все от восхищения. — Что наши стихи перед твоими!

— Наш великий поэт Тзурэ-Юки ни разу не написал поэмы, совершеннее этой, — сказал Нагато.

— Я действительно вдохновилась этим поэтом, — сказала Кизаки, улыбаясь от удовольствия. — Но теперь твоя очередь, Ивакура, — прибавила она, поднимая глаза на принца.

Принц Нагато развернул свой веер и прочитал:

— Знаменитый Тикангэ мог бы быть твоим братом, — сказала Кизаки. — В его произведениях нет ни одного четверостишия лучше этого. Я хочу сохранить веер с твоими стихами. Прошу тебя, отдай мне его.

Нагато подошел к царице, опустился на колени и вручил ей веер.

Фаткура внезапно прочла сочиненное ею четверостишие:

Царица нахмурилась и слегка побледнела. Сердце ее задрожало от прилива гнева, так как она поняла, что Фаткура этой импровизацией хотела оскорбить клеветой принца Нагато и ее саму. Она обижала царицу со смелостью человека, для которого все потеряно и который защищается от мести одним щитом — отчаянием.

Кизаки была не в силах наказать; ее охватил смутный страх, и она подавила свой гнев. Понять обидный смысл слов Фаткуры не значило ли признаться в преступном увлечении, в недостойном внимании ее величества к любви, которую она внушила своей красотой одному из своих подданных?

Она похвалила Фаткуру за изящество ее поэмы совершенно спокойным голосом, потом вручила ей через пажа приз состязания. Это было прелестное собрание стихов, величиной не больше пальца: тогда была мода на книги возможно меньшей величины. Несколько часов спустя, когда принц Нагато, опершись на перила террасы, любовался с высоты гор на заходящее солнце, которое разливало по небу красноватый свет, к нему подошла Кизаки. Он поднял на нее глаза, думая, что она хочет заговорить с ним, но она молчала. Устремив вдаль взор, полный печали, она хранила торжественное молчание.

Отблеск заката мешал видеть ее бледность. Она подавляла мучительное волнение и хотела удержать слезы, которые дрожали у нее на ресницах и застилали ее взгляд.

Нагато почувствовал какой-то страх; он хорошо понимал, что она скажет ему что-нибудь ужасное, и хотел помешать ей говорить.

— Царица! — сказал он тихонько, как бы для того, чтобы отдалить опасность. — Небо похоже на большой лепесток от розы.

— Это последний лепесток осыпающегося дня, — сказала Кизаки, — дня, который уходит в прошлое, но о котором в нашем уме останется воспоминание как о дне радости и мира, быть может, последнем.

Она отвернулась, чтобы скрыть слезы, которые невольно струились из ее глаз.

У принца сердце сжалось от невыразимой тоски. Он походил на жертву, которая видит поднятый над своей головой нож; он не смел говорить, боясь ускорить жертвоприношение.

Вдруг Кизаки повернулась к нему.

— Принц! — сказала она. — Вот что я хотела тебе сказать: ты должен жениться на Фаткуре.

Нагато с ужасом посмотрел на царицу. Он видел ее мокрые от слез глаза, но полные спокойной и непоколебимой решимости. Он медленно опустил голову.

— Я повинуюсь, — пробормотал он.

И в то время, как она быстро удалялась, он закрыл лицо руками и дал волю рыданиям, которые душили его.

Верховный сын богов скучал. Он сидел, поджав ноги, на эстраде, покрытой коврами, среди волн золотой парчи, спускавшейся с потолка и подобранной с обеих сторон крупными складками. Перед его взором тянулся ряд комнат. Он думал о своем величии и зевал.

Сто девятый микадо, Го-Митсу-Но, был еще молодой человек, но чрезвычайно тучный, вероятно, от почти постоянной неподвижности. Его лицо с тройным подбородком было бледно; луч солнца никогда не касался его. Он утопал в складках своего пурпурного одеяния; на лбу у него красовалась высокая золотая пластинка. Направо от него лежали знаки его всемогущества: меч, зеркало, железная дощечка.

Микадо находит свою жизнь очень однообразной. Все ее течение предусмотрено заранее и должно следовать самым мельчайшим правилам. Если он хочет выйти из дворца, его сажают в великолепную повозку, запряженную буйволами; но ему душно в этом тесном ящике, и он предпочитает оставаться на троне. Если ему вздумается полюбоваться цветами в садах, он должен идти туда в сопровождении многочисленной свиты, и это событие записывается в летописи государства. Большую часть времени он должен проводить в размышлении; но, в сущности, он размышляет очень мало; его ум оцепенел. Когда он думает, его поражает странность мыслей, которые смутно роятся в его мозгу. Иногда ему приходят на ум преступные мысли, иногда шутовские. Последние забавляют его, но он не смеет смеяться, зная, что за ним наблюдают. Тогда он силится направить свой ум на божественное, но это утомляет его, и он возвращается к своим фантастическим мечтам. Иногда им овладевает непреодолимое желание двигаться, скакать, прыгать; но это не согласуется с молчаливой неподвижностью, в которой должен пребывать потомок богов. Тем не менее, однажды ночью он-таки исполнил таинственное свое желание: он юркнул с постели, когда все кругом спало, и стал выделывать па, какое взбрело ему на ум. Никто не узнал об этом; по крайней мере, он так думал. Так как микадо видел постоянно только согнутые спины своих подданных, то он, в самом деле, мог подумать, что он — высшей породы и что обыкновенные люди ходят на четвереньках. Однако ему кажется, что иногда с ним поступают, как с ребенком. У него отняли лук и стрелы, потому что однажды, когда несколько царских послов распростерлись у подножия его трона, он пустил стрелу в самого знатного из них. Несмотря на раздражение, которое иногда овладевало им, он не мог сметь восставать: постоянное общество женщин, которые одни могут служить ему, ослабило его мужество; он чувствует, что вполне зависит от своих министров и боится быть убитым.

Однако иногда его охватывает неизмеримая гордость. Он чувствует, что в его жилах течет божественная кровь; он сознает, что земля недостойна быть попранной его ногами, что люди не имеют права смотреть на его лицо; и он старается еще более спустить завесу, отделяющую его от мира. Затем, минуту спустя, он представляет себе, что истинное счастье состоит в том, чтобы свободно бегать по горам, трудиться на открытом воздухе, быть последним из людей. Тогда он впадает в смутное отчаяние, стонет, жалуется. Но его уверяют, что его печаль — ничто иное, как тоска по небу, его истинному отечеству.

В настоящую минуту микадо готовится принять посланных от Фидэ-Йори. Они явились засвидетельствовать от имени последнего благодарность верховному государю за дарование ему титула сегуна. Перед троном опустили штору, затем ввели принцев, которые распростерлись по полу, протянув вперед руки.

Через долгий промежуток времени штору подняли. В зале господствовала глубокая тишина, принцы лежали неподвижно на земле. Микадо рассматривал их с высоты своего трона; он размышлял про себя о том, как легки складки его одежды, о кончике пояса, который завернулся, так что видна подкладка. Он находил, что герб Сатсумы, крест в кругу, похож на окошечко, загороженное двумя бамбуковыми рейками.

Затем он подумал про себя: «А что сказали бы они, если бы я стал вдруг испускать крики ярости? Мне хотелось видеть, как они встанут с выражением удивления на лицах».

Несколько минут спустя штору опять спустили, и принцы стали уходить, пятясь задом. Не было произнесено ни слова.

После аудиенции микадо сошел с эстрады и с него сняли парадные одежды, которые слишком стесняли его. Переодевшись в более простое платье, микадо направился в залу, где он обыкновенно обедает. Го-Митсу-Но считал обеденный час самым приятным временем дня; он старался продолжить его, насколько возможно. Он любил хорошо покушать, у него есть любимые блюда. По поводу этих любимых кушаний сначала возникли странные затруднения. Естественно, что сын богов не может останавливать свою высокую мысль на мелочах кухни и указывать, какие блюда он желал бы кушать; но он не может также подчиняться фантазии своих поваров или министров. После долгого размышления микадо нашел способ примирить и то, и другое. Он приказал, чтобы ему готовили каждый день тридцать три обеда из различных блюд и подавали их в тридцати трех залах. Ему оставалось только обойти все эти залы и выбрать себе обед по вкусу.

Случалось иногда, что, съев один обед, он переходил в другую залу и съедал второй. Когда он переступал порог первой из трех зал, его встречали двенадцать знатнейших женщин замечательной красоты. Они одни имеют право ухаживать за ним. В присутствии государя их волосы должны быть распущены и рассыпаться по складкам их длинных платьев.

Но вот микадо сел на ковер перед обедом, который ему пришелся по вкусу, и начал есть. Вдруг без доклада вошла Кизаки: и она должна была распускать свои волосы перед верховным владыкой. Поэтому ее прекрасные черные колоссы волнами падали до пола. Микадо с удивлением посмотрел на нее и поспешил проглотить кусок, который держал во рту.

— Возлюбленная моя подруга! — сказал он. — Я не ожидал увидеть тебя.

— Божественный господин мой! — сказала она. — Я пришла к тебе, чтобы возвестить, что скоро я лишусь одной из моих женщин: красавица Фаткура выходит замуж.

— Отлично! Отлично! — сказал Микадо. — А за кого?

— За принца Нагато.

— Ага! Я согласен на брак.

— А какую ты мне назначишь принцессу взамен покидающей меня?

— Ту, на которую ты мне укажешь.

— Благодарю, государь, — сказала Кизаки. — Я удаляюсь из твоего божественного присутствия и прошу простить мне, что прервала твой обед.

— О, это ничего! — сказал Го-Митсу-Но, и как только ушла его супруга, он поспешил вознаградить потерянное время.

Несколько дней спустя после приема посланников, в десятом часу утра — змеиный час — молодой всадник скакал во весь опор по дороге, которая вела из Осаки в Киото.

В это время дня дорога запружена вьючными животными, разносчиками, мужчинами и женщинами из простонародья, которые снуют взад и вперед на всем ее протяжении. Крестьяне везли в соседние города произведения своих полей; они направлялись в Фузини, Йодо, Фиракку. Из Осаки в Киото везли всевозможные товары: рис, соленую рыбу, металлы, драгоценное дерево. А Киото отправляло в город сегуна чай, шелк, бронзовые вазы и полированные вещи.

Но молодому всаднику нет дела до тесноты; он отпустил поводья своего коня и понукает криком. Впрочем, путь перед ним всегда свободен; все торопливо сторонятся, заслышав топот этой бешеной скачки, и прохожие жмутся к домам, построенным из бука по обе стороны дороги. Всадник мчится так быстро, что, несмотря на все усилия, любопытные не могут разглядеть его лица.

— Это воин, — сказал кто-то, — я видел его блестящее оружие.

— Это нетрудно было видеть, — возразил другой, — при каждом его движении сверкает молния.

— Это воин высокого звания; я видел золотые ремни на его командирском хлысте.

— Пожалуй, генерал?

— Попроси пролетевшую ласточку посмотреть, блестят ли медные рога на его каске. Она одна может догнать этого всадника.

Доехав до Киото, молодой воин не замедлил своей скачки. Он промчался по городу быстрым галопом и вошел во дворец. Он спросил посланников сегуна.

— Они в летней резиденции, — отвечали ему, — или, лучше сказать, их там нет. Они сопровождают нашу божественную Кизаки на охоте и уехали с восходом солнца.

— В какой стороне назначена охота?

— На берегах озера Бива[16], у подошвы гор, — отвечал слуга. — Но, господин, разве ты хочешь догнать знатных охотников?

— Прикажи подать мне лошадь, — сказал холодно молодой человек, не отвечая на вопрос.

В то же время он сошел с коня, и слуга увел измученное животное. Скоро два конюха привели ему другую лошадь, уже взнузданную и горячую. Воин вскочил в седло и ускакал.

Озеро Бива находится за цепью холмов, окружающих Киото. Чтобы попасть туда, надо было проехать несколько долин и поворотов. Молодой человек не мог все время скакать галопом, так как ему приходилось подниматься и опускаться по склонам гор. Иногда вместо того, чтобы ехать по извилистой дороге, он скакал прямо по густой траве долины, чтобы сократить путь. Через час он прискакал к берегу озера, но не знал, в какую сторону направиться.

Голубое, как сапфир, озеро простиралось на необъятное пространство. Направо и налево маленькие рощицы, коричневые скалы, большие поляны мха и папоротника перемежались между собой без конца. Не было видно никакого следа охоты, ни одного признака, который указывал бы, в каком направлении ее следует искать. Молодой воин, по-видимому, не смутился этим обстоятельством. Он въехал на возвышенность и осмотрелся кругом. Тогда он увидел, среди бамбуковой рощи, крышу маленького храма, до половины скрытого листвой.

Он поскакал к этому храму и, не слезая с лошади, позвонил изо всей силы в призывный колокол. Звон разбудил сторожа, старого, лысого бонзу, с длинным, худым лицом. Он прибежал, протирая глаза.

— Не знаешь ли, в какую сторону направилась царская охота? — спросил молодой человек.

— Сегодня утром я слышал лай, ржанье и взрывы смеха, — отвечал бонза. — Но я ничего не видел. Охотники здесь не проезжали.

— Значит, они поехали направо, — сказал воин, бросая серебряную монету в кружку для нищих, прикрытую бамбуковой решеткой.

Он помчался галопом. Долго он скакал, останавливаясь временами, чтобы прислушаться. Наконец он услышал отдаленный лай, хотя на берегу никого не было видно. Лай раздавался со стороны гор, оттуда доносился также неясный топот лошадей. Вдруг сразу раздался сильный шум. Из узкого ущелья выскочили черные собаки, а за ними следом всадники.

Вся охота пронеслась мимо молодого человека. Он узнал Кизаки по ее красному газовому покрывалу, развевающемуся вокруг нее. Некоторые принцессы держали на левой руке запутанного сокола; вельможи нагнулись вперед, готовые спустить стрелу из огромных полированных луков.

Так как охотники подняли головы кверху, наблюдая в небе сокола, преследовавшего ястреба, то они проскакали, не заметив молодого воина, который последовал за ними.

Собаки выгнали из куста фазана, который вылетел с криком. Спустили нового сокола.

Продолжая скакать, воин искал среди вельмож принца Нагато и подъехал к нему.

— Ивакура, остановись! — закричал он. — Меня послал к тебе Фидэ-Йори.

Принц повернул голову и вздрогнул. Он остановился лошадь; они отстали.

— Сигнэнари! — воскликнул Нагато, узнавая молодого начальника. — Что случилось?

— Я привез важные и печальные вести, — сказал Сигнэнари. — Нам угрожает междоусобная война. Гиэяс взялся за оружие, он занял половину Японии. С поразительной быстротой он собрал значительные силы, которые превосходят наши. Грозит неминуемая опасность, и потому-то государь хочет собрать вокруг себя всех своих слуг.

— Увы, увы! — воскликнул Нагато. — Будущее ужасает меня; страна оросится кровью своих сынов! Что думает генерал Йокэ-Мура?

— Йокэ-Мура полон энергии и веры; он созвал военный совет. Но нас постигло еще другое горе. Принц Маяда умер.

— Он умер, дорогой старец! — воскликнул Нагато, поникнув головой. — Он один никогда не склонялся перед властолюбием Гиэяса! Если бы он был родным отцом Фидэ-Йори, то не мог бы любить его сильнее. Это он, по смерти Таико, принес его ребенком в зал Тысячи Циновок и представил принцам, которые поклялись ему в верности. Сколько их изменило ему с тех пор! И сколько еще изменят! Бедный Маяда, ты один внушал некоторый страх Гиэясу; теперь он ничего больше не боится.

— Он будет нас бояться, клянусь тебе! — вскричал Сигнэнари с геройским блеском в глазах.

— Ты прав, прости мне эту минутную слабость! — сказал принц, подняв голову. — Я так подавлен горем, что эта новая печаль ошеломила меня на минуту.

Охотники заметили отсутствие принца Нагато. Думая, что с ним что-нибудь случилось, забили тревогу, и весь двор вернулся назад. Вскоре увидели, что принц беседует с Сигнэнари. Подъехав к ним, их окружили и стали расспрашивать. Собаки лаяли, лошади становились на дыбы, сокольничьи созывали птиц, которые не слушались и продолжали гоняться за добычей.

— Что случилось? — спрашивали все.

— Это гонец.

— С известиями из Осаки?

— И с дурными!

Нагато повел Сигнэнари к Кизаки. Царица ехала на белой лошади, покрытой сеткой из жемчуга; на лбу у нее была шелковая кисточка.

— Вот храбрейший из твоих солдат! — сказал Нагато, указывая на Сигнэнари. — Он приехал из Осаки.

Сигнэнари низко поклонился, потом опять принял свою важную и сдержанную осанку.

— Говори! — сказала Кизаки.

— Божественная монархиня, мне грустно, что я нарушаю твои удовольствия, — сказал Сигнэнари, — но я должен возвестить тебе, что миру твоего государства угрожает опасность. Гиэяс поднял часть Японии и собирается напасть на Осаку, чтобы захватить власть, дарованную божественным микадо твоему слуге, Фидэ-Йори.

— Возможно ли! — воскликнула Кизаки — Как осмелился Гиэяс совершить подобное преступление! Значит, у этого человека есть сердце только для удовлетворения своего ненасытного честолюбия; он не боится поднять брата на брата и обагрить почву Японии кровью ее сынов? Верно ли то, что ты утверждаешь?

— Этой ночью в Осаку пришло известие от многих принцев, поспешивших отправить своих гонцов. Они торопятся укрепить свои земли. Аримский даймио прибыл сегодня утром на заре и подтвердил сообщенное гонцами. Тотчас же были отправлены в разные стороны разведчики, а мне сегун приказал как можно скорее позвать его посланников, чтобы составить совет.

— Вернемся во дворец! — сказала Кизаки.

Все молча двинулись в путь; только принцессы перешептывались между собой, глядя на молодого воина.

— Как он очарователен!

— Точно женщина!

— Да, но сколько энергии в его взгляде!

— И какая сдержанность! Его спокойная важность возбуждает тревогу и страх.

— Он должен быть страшен в битве.

— И также страшен для той, которая его полюбит; его сердце должно быть так же твердо, как его меч… Не надо на него так смотреть.

— Да, — сказала другая, — много женщин сходит по нему с ума; мне говорили, что ему так надоели любовные письма и поэмы, которые беспрестанно суют ему в рукава, что он стал носить разрезные: таким образом нежные послания падают на землю.

Нагато скакал подле королевы.

— Эти события задержат твою свадьбу, Ивакура? — сказала она как бы с радостным волнением.

— Да, царица, — отвечал принц, — а войны богаты случайностями: может быть, ей никогда не бывать. Но так как Фаткура объявлена моей невестой, то я желаю, чтобы она, в ожидании свадьбы, отправилась в мой замок Хаги, к моему отцу; если я умру, она наследует мое имя и провинцию Нагато.

— Ты поступишь правильно, — сказала Кизаки, — но смерть пощадит тебя. Я буду молиться, чтобы ты остался цел и невредим.

Нагато бросил на нее взгляд, полный упрека. Он не смел говорить, но этот взгляд выражал всю его мысль, а именно: «ты знаешь, что смерть будет мне приятнее твоих уз, которые ты на меня налагаешь».

Кизаки с волнением отвернула голову и пришпорила лошадь.

Все возвратились в даири. Когда микадо узнал о возможности войны, он был, по-видимому, огорчен; но в душе он порадовался: он не любил ни правителя, ни сегуна. Хотя микадо считался их верховным государем, но он смутно чувствовал, что они управляли им. Он знал, что тот и другой следили за ним, и боялся их. Поэтому он очень радовался при мысли, что они сами причинят себе то зло, которого он желал им обоим.

В тот же день посланные Фидэ-Йори покинули Киото и вернулись в Осаку.

Почти в два месяца, как сказал Сигнэнари, Гиэяс собрал огромные силы. Говорили, что у него под началом пятьсот тысяч человек. Провинции Сагами, Микава, Суруга, которые ему принадлежали, доставили значительное количество солдат. Князь Овари, один из самых преданных сторонников Гиэяса, призвал под знамена всех своих подданных, способных носить оружие, так что в его стране не осталось ни одного земледельца. Князь Тоза сильно укрепился на большом острове Сикофе, который находился на юге его владений, против залива Озаки, оттуда он грозил столице сегуна.

Большая часть владетельных князей Японии, доверяя счастью Гиэяса, оказывали ему помощь и держали свои армии наготове к его услугам.

Гиэяс укрепился в Йедо, тогда еще простом селении, прельстившись его стратегическим положением. Оно находилось посередине большого острова Нипона, в вершине залива, который глубоко врезывался в землю и был окружен высокими горами. Его легко было укрепить, и тогда оно было неодолимо. Кроме того, его положение в центре Японии, при незначительной ширине острова, давало возможность перерезать сухопутное сообщение между большим островом Йезо, северной частью Нипона и его южной частью, в которой находились Киото, Осака и владения приверженцев Фидэ-Йори. Таким образом, можно было обособить половину и заставить ее соблюдать нейтралитет или присоединиться к Гиэясу.

Бывший регент проявил беспримерную деятельность. Несмотря на свои преклонные лета и слабое здоровье, он появлялся везде, где, по его мнению, требовалось его влияние. Перед враждебными ему князьями он делал вид, будто сохранил прежнюю власть, и требовал с них то количество солдат, которое они должны были доставлять правительству во время войны. Затем он спешил послать эти войска в самые отдаленные места. В случае, если бы враги узнали истину, они были бы не в состоянии повредить ему.

Но, проведя в исполнение эти смелые планы и обеспечив себе возможность начать великую борьбу за власть, Гиэяс вдруг почувствовал такую слабость и такую мучительную боль, что вообразил, будто умирает. Он велел немедленно вызвать своего сына, проживавшего тогда в замке Микаве.

Сыну Гиэяса, Фидэ-Тадда, было тогда сорок пять лет. Это был человек без особых личных достоинств, но терпеливый и признававший старшинство более умных людей. К отцу своему он относился с безграничным почтением. Он явился к нему со своей младшей дочерью, прелестной девушкой пятнадцати лет.

Гиэяс жил в замке, который он строил много лет в Иедо и который еще не был вполне окончен. Из комнаты, в которой старик лежал на груде подушек, он видел в широкое окно дивную Фузии-Яму, с ее белоснежной вершиной, над которой вилось легкое облачко дыма.

— Это твоя дочь? — спросил Гиэяс, когда Фидэ-Тадда подошел к нему с девочкой.

— Да, знаменитый отец, это младшая сестра супруги сегуна.

— Сегуна, — повторил Гиэяс, качая головой и ухмыляясь, — она очень мила, эта малютка, — продолжал он, всматриваясь в течение нескольких минут в молодую девушка, которая, краснея, опустила свои длинные черные ресницы. — Береги ее, она мне понадобится.

Затем он сделал знак увести дитя.

— Быть может, я умру, сын мой, — сказал Гиэяс, оставшись один с Фидэ-Тадда. — Поэтому я и позвал тебя. Я хочу передать тебе мои последние распоряжения, начертать тебе жизненный путь, которому мы должен будешь следовать, когда меня не станет.

Услышав эти слова, Фидэ-Тадда не мог удержаться от слез.

— Погоди, погоди! — вскричал Гиэяс, улыбаясь. — Не плач, я еще не умер, и ты увидишь, что мой ум нисколько не помрачился, как утверждал старый Маяда. Выслушай меня и запомни мои слова.

— Каждое слово, исходящее из твоих уст, для меня все равно что жемчуг для скупого.

— Я буду краток, — сказал Гиэяс, — так как я устаю говорить. Прежде знай, сын мой, что предшественник Го-Митсу-Но, теперешнего микадо, даровал мне раньше титул сегуна. Это было после смерти Таико. Я не хвастался этим титулом, чтобы не огорчить друзей Фидэ-Йори. Я предоставлял принцам и народу называть меня по обыкновению правителем. Я не придавал значения имени, которым обозначались власть, лишь бы она была в моих руках. Но теперь звание сегуна для меня крайне важно, потому что оно наследуется, и я могу отречься в твою пользу. Ты сейчас говорил о сегуне. Сегун — я. Правда, Фидэ-Йори получил то же звание, и я не напомнил его дерзким советникам, что это звание принадлежит мне. Я поступил благоразумно. Я был в их руках; они убили бы меня. Но теперь знай, я предпринимаю эту войну, как единственный представитель законной власти. Я велел вышить на моих знаменах три листка хризантемы, которые составляют знаки моего достоинства, данные мне прежним микадо; и я веду свои войска от имени его преемника. Правда, я действую без его согласия, но как только я останусь победителем, он одобрит мои поступки.

Гиэяс замолчал на минуту и отпил глоток чая.

— Но, — заговорил он снова, — меня может постигнуть смерть, и я желаю, чтобы после меня мое дело было докончено. Вот почему я сегодня отрекаюсь в твою пользу. Ты будешь жить в замке Микава, защищенный от случайностей войны, заботясь о своей дочери, которая может послужить одному из моих планов, пока наши победоносные войска не провозгласят тебя государем Японии. Тогда ты устроишь столицу в Йедо — городе, занимающем наилучшее положение в государстве. Теперь я постараюсь пояснить тебе цели, которых ты должен достигнуть, управляя страной. Таико-Сама был человек гениальный, хотя и был сын крестьянина. Получив власть, он составил план превратить маленькие шестьдесят одно княжества, составляющие Японию, в единое государство с сегуном во главе. Но человеческой жизни не хватило, чтобы его выполнить; тем не менее, Таико мужественно принялся за исполнение своей задачи, тщательно скрывая свои намерения. Я один был поверенным его мыслей и до этого дня не открывал их никому. Когда Таико вовлек князьков в эту борьбу с Китаем, которая в глазах многих казалась сумасшествием, то сделал это для того, чтобы ослабить владетельных особ разорительной войной и удалить их на некоторое время из их княжеств. Пока он вел их на битву, я исполнял его распоряжения. Я велел построить Токаидо, эту широкую дорогу, которая смело прорезывает земли, подвластные раньше отдельным князьям; я привез в Осаку жен и детей отсутствующих властителей, под предлогом укрыть их от опасности в случае, если бы, по несчастью, китайские войска заняли страну. Когда князья вернулись, им отказались выдавать жен. Они должны были навсегда остаться в Осаке. Они и теперь там, как драгоценный залог верности князей страны. Так как Таико был также великим полководцем, то победа увенчала его смелое предприятие и утвердила его могущество…

Микадо уже давно совсем мало занимался государственными делами. Таико пожелал, чтобы он еще меньше ими занимался: он сделал его власть совсем призрачной… Послушай, сын мой, — продолжал Гиэяс, понижая голос. — Эту власть нужно еще ослабить; пусть у микадо останется только титул государя; осыпай его почестями, обоготворяй его все более и более, пока он не вознесет своих взоров на небо и не покинет окончательно земли. Смерть помешала Таико выполнить его дело; он только что начал его; князья еще могущественны и богаты. Продолжай это дело после меня, раздробляй княжества, поселяй раздоры между властителями. Если друзья владеют смежными землями, запрети им княжить одновременно в своих владениях. Если это два врага, напротив, сближай их владения, между ними вспыхнет война, и один из них будет, по крайней мере, ослаблен. Жен их постоянно держи в Йедо. Введи разорительную роскошь: женщины помогут тебе в этом. Истощая казну мужей, чтобы они были вынуждены продать свои земли. Если же найдется среди них богач, способный покрывать все эти издержки, сделай ему визит; и тогда, чтобы достойно принять такую честь, он должен будет истратить последнюю золотую монету. Тщательно закрывай Японию для иностранцев; князья могут войти с ними в опасный союз. Пусть ни один иностранный корабль, прибывший из дальних стран, не допускается в наши гавани. Разыскивай христиан и убивай их безжалостно; они способны вызвать непокорность и восстание. Ты хорошо меня понял, мой сын? Ты должен стараться превратить Японию в единое государство, подчиненное одному государю. Но это — дело трудное и долговременное, а жизнь человеческая коротка; поэтому время обелит сединами твою голову, ты призовешь своего сына, как я призвал тебя сегодня, и передашь ему мои слова. Я кончил.

— Отец! — сказал Фидэ-Тадда, становясь на колени перед Гиэясом. — Клянусь тебе в точности исполнять твою волю.

— Хорошо, дитя мое, но позови доктора, — сказал Гиэяс, тяжело дыша и задыхаясь от своей длинной речи.

Вошел доктор.

— Знаменитый ученый! — сказал Гиэяс, пристально глядя на него. — Разве я очень болен?

— Нет, государь, — сказал врач с некоторым колебанием.

— Я приказываю тебе говорить только правду. Очень ли я болен?

— Да, — сказал доктор.

— При смерти?

— Нет еще; но утомительная жизнь, какую ты ведешь, может ускорить конец.

— Увижу ли я конец предпринятой войны, если допустить, что она продлится шесть лун?

— О да! — сказал доктор. — Ты может продолжать войну еще более.

— Ну, так я богат! — сказал, смеясь, Гиэяс. — Мне нечего торопиться, и я могу отдохнуть несколько дней.

В замке Фидэ-Йори господствует чрезвычайное волнение. Через двери первой стены то и дело являются военачальники, покрытые тяжелыми доспехами; топот их коней раздается под высокими сводами. Они поспешно скачут к третьей ограде и проникают во дворец сегуна.

В зале, соседней с залой Тысячи Циновок, Фидэ-Йори держит военный совет с начальниками своих полков и с преданными ему князьями. Чело молодого сегуна омрачено заботами; он не скрывает своего беспокойства, и большинство воинов разделяет его. Но некоторые из них, полные отваги и веры, ободряют государя.

— Наше положение еще не безнадежно, — говорит генерал Санада-Саемон-Йокэ-Мура, самый искусный полководец в государстве. Нужно только отнестись к нему хладнокровно. У Гиэяса только одно преимущество перед нами: мы еще и не думаем о войне, а он уже собрал полки; мы не готовы, а он уже может начать борьбу, но через несколько дней он не будет иметь этого преимущества; наши войска будут снаряжены — и партии будут равны. А пока надо отвлекать врага ничтожными стычками, удерживая его подальше отсюда; тем временем мы соберем наши силы вокруг Осаки.

— По-моему, надо немедленно напасть на Гиэяса, а не давать ему наступать, — сказал генерал Гарунага, не имевший особых военных заслуг и возвысившийся только благодаря покровительству матери сегуна, Йодожими.

— Помилуй! — воскликнул молодой Сигнэнари. — Это значило бы допустить, чтобы наша армия была уничтожена за несколько часов войском, втрое сильнейшим. Нужно занять крепости и укрыться от внезапного нападения до тех пор, покуда все наши силы будут в сборе. Если тогда Гиэяс еще не нападет на нас, то мы успеем перейти в наступление.

— Я стою за мое предложение, — сказал Гарунага. — Мне думается, что армия Гиэяса далеко не так многочисленна, как воображают; как мог он за один месяц стать до такой степени сильным?

— Нельзя действовать на основании предположений, — сказал Йокэ-Мура. — Мы не может нападать: прежде всего, надо пополнить состав нашей армии.

— Сколько у нас в данную минуту солдат? — спросил Фидэ-Йори.

— Вот, — сказал Йокэ-Мура: Сигнэнари, которого, несмотря на его молодость, почтили чином генерала, командует двадцатью тысячами солдат: Гарунага — тоже, Мотто-Тзуму и Масса-Нори командуют каждый десятью тысячами. Под моим началом тридцать тысяч. Итого сто десять тысяч солдат.

— Каким образом увеличим мы эту армию? — спросил сегун.

— Ты забыл, государь, — сказал Йокэ-Мура, — что князья еще не прислали войск, которые они обязаны доставлять тебе во время войны, эти войска по крайней мере утроят цифру твоей армии.

— Однако не надо забывать, — заметил принц Аки, — что Гиэяс или его союзники непосредственно угрожают некоторым уделам и что эти уделы принуждены будут удержать своих солдат, иначе они будут немедленно завоеваны.

— Самая большая опасность грозит владениям Сатсумы, Нагато и Аки, так как они находятся по соседству с княжествами Фиго и Тозы.

— Как! — вскричал Фидэ-Йори. — Князья Фиго и Тоза меня покинули?

— Увы, друг! — сказал Нагато. — Ты этого не знал… А я уже давно намекал тебе об их измене, но твоя чистая душа не может поверить преступлению.

— Во всяком случае, — сказал сегун, — пусть князья удержат своих солдат и станут во главе их. И тебе придется покинуть меня, Ивакура.

— Я пошлю кого-нибудь вместо себя, — сказал Нагато. — Я решил остаться здесь. Но не будем говорить, надо скорее действовать и послать наших солдат на их посты. Не надо терять время на пустые слова.

— Я согласен с мнением Йокэ-Мура, — сказал сегун. — Пусть он задерживает врага вдали от Осаки, пока мы не соберем наших войск.

— Генерал Морицка отправится немедленно с пятнадцатью тысячами своих солдат в провинцию Иссе, — сказал Йокэ-Мура, — и сообщит князю, управляющему этой страной, планы защиты. Он должен оставить ему пять тысяч солдат с приказанием наблюдать за действиями его соседа, князя Овари, и, если возможно, обложить его крепость. Затем Морицка пересечет поперек Японию, оставит на границах восставших провинций необходимое число солдат, а сам отправится в княжество Ваказа и укрепится там. С войсками, собранными князьями этой области, у нас будет около сорока тысяч солдат на границе. Яма-Кава, со своими пятью тысячами солдат, расположится лагерем на берегах озера Бива, позади Киото; Небесные Всадники могут присоединиться к ним и занять высоты. Гарунага поведет свои войска в Ямазиро и будет защищать Осаку с севера. Сигнэнари займет остров Авазди на юге Осаки и будет сдерживать князей-изменников, Тозу и Фиго, нападение которых было бы в данную минуту особенно опасно. Остальное войско останется в окрестностях города, готовое к отправке в наиболее опасные места.

— На предложенный тобою план нечего возразить, — сказал сегун, — пусть твои распоряжения будут исполнены и как можно скорее.

Генералы один за другим преклонили колена перед сегуном и покинули залу.

— Князья! — сказал тогда сегун оставшимся возле него вельможам. — Возвратитесь в свои владения. Пусть те, странам которых угрожает опасность, оставят своих солдат у себя, а другие пусть немедленно вышлют мне столько, сколько смогут набрать.

Тогда и князья Сатсума, Уэзуги, Арима, Аки, Ваказа откланялись царю и вышли. Фидэ-Йори остался один с Нагато.

— Ивакура! — сказал он, глядя ему в глаза. — Что ты думаешь об этой войне?

— Я думаю, что она будет кровопролитна; но справедливость на нашей стороне; если даже мы будем побеждены, то благородство и слава останутся за нами; Гиэяс, хотя и победит, будет покрыт бесчестьем. У нас молодость, страсть и сила. Нами руководит надежда.

— Благодарю, друг, что ты своей верой поддерживаешь меня, потому, что моя душа полна тревоги.

— Прощай, государь! — сказал принц Нагато. — Я пойду набирать войско.

— Что ты хочешь сказать?

— Неужели ты думаешь, что я останусь здесь в бездействии? Неужели ты думаешь, что я буду смотреть, как другие будут убивать друг друга, и не вступлюсь в дело? У меня нет солдат, но я их найду.

— По крайней мере, не вызывай из своей провинции, чтобы не захватили твоих владений.

— Я и не думаю об этом, — сказал принц. — Я не отзову этих солдат, не потому, что дорожу моими владениями, но мой отец живет в замке Хаги, и с ним поселяется моя невеста: их драгоценные жизни я хочу охранить живой оградой из моей храброй армии. Ни одна душа не покинет провинцию Нагато.

— Ну так где же ты возьмешь ту армию, о которой говоришь? — спросил сегун.

— Это секрет, — сказал принц. — Когда эта армия совершит какой-нибудь подвиг, тогда я представлю ее тебе.

— Не догадываюсь о твоих планах, — сказал Фидэ-Йори, — но я уверен, что ты способен только на благородные и геройские поступки. Иди, друг.

Принц Нагато вернулся во дворец; он нашел там двадцать человек самураев, которые явились к нему за приказаниями.

— Будьте готовы к отъезду, — сказал им принц. — Соберите ваших слуг и приготовьте ваш багаж: я сообщу вам мою волю до заката солнца.

Нагато пошел в свои покои; но по мере того, как он приближался к ним, его ухо поразил странный шум.

— Что такое у меня происходит? — бормотал он.

Принц поспешил в соседнюю комнату. Тогда он увидел, что молодой Лоо один производил этот шум. Вооружившись зазубренной саблей, он метался вокруг ширмы, на которой были изображены воины во весь рост. Лоо топал ногами, издавал страшные крики, осыпал бранью этих неподвижных воинов и протыкал их безжалостно саблей.

— Что ты тут делаешь? — вскричал принц полусердито, полушутливо.

При виде своего господина Лоо бросил на пол оружие и стал на колени.

— Что это значит? — сказал Нагато. — Для чего ты портишь мебель?

— Я упражняюсь в сражении, — сказал Лоо, стараясь придать жалобный тон своему голосу. — Это, — сказал он, указывая на ширмы, — замок Овари с его солдатами, и я — армия сегуна.

Принц закусил губу, чтобы не рассмеяться.

— Будешь ли ты храбрым, Лоо? — спросил он.

— О да! — отвечал юноша. — Если бы у меня была острая сабля, я бы не побоялся никого.

— Я думаю, что, если бы эти воины были не шелковые, а живые, ты убежал бы со всех ног.

— Нисколько! — вскричал Лоо, садясь на пятки. — Я очень злой и часто дрался; раз я оторвал ухо участковому сторожу за то, что он не хотел пропустить меня, говоря, что уже поздно. Пока он звал на помощь, держась за щеку, я перепрыгнул через заставу. В другой раз я гнался за аистом, которого ранил камнем; он вбежал в воду за ограду, а я за ним. Но тут на меня бросилась огромная собака; я сдавил ей горло и укусил ее так больно, что она с визгом убежала. Однако я сердит на эту собаку, потому что аист улетел.

Принц соображал, слушая рассказы Лоо. Он вспомнил, что ему говорили об этих приключениях; ему советовали при этом не держать этого молодого слугу.

— Хочешь идти со мной на войну? — спросил он вдруг?

— О, господин! — вскричал Лоо, всплеснув руками. — Умоляю тебя, возьми меня; я гибче змеи, проворнее кошки; я могу всюду прокрасться; ты увидишь, как я буду полезен. Кроме того, как только я струшу, ты можешь отрубить мне голову.

— Решено! — сказал принц улыбаясь. — Пойди, надень простое, темное платье и будь готов следовать за мной. Ты мне понадобишься сегодня же вечером.

Нагато пошел к себе в комнату, а Лоо, вне себя от радости, побежал вприпрыжку. Принц собирался ударить в колокол, чтобы созвать своих слуг, как вдруг ему показалось, что пол слабо скрипнул. Он нагнулся и прислушался. Шум повторился яснее. Нагато пошел задвинуть ширмы вокруг комнаты, затем вернулся к тому месту пола, где слышался шум. Он поднял циновку и нащупал деревянную кнопку, которую нажал пальцем. Часть полка раздвинулась и открыла лестницу, терявшуюся в темноте. Какой-то человек всходил на последние ступеньки этой лестницы и вошел в комнату. При первом взгляде этот человек был похож на Нага-то. Он был как бы грубый слепок с изящной статуи, которую представлял собой принц.

— Что ты поделываешь, мой бедный Садо? — спросил принц. — Я совсем о тебе забыл.

— Я женился, я счастлив, — сказал Садо.

— Ах, да, помню! История принцев, переодетых слепцами, и похищения целой семьи! Ты умен, это приключение долго занимало праздных людей. Но чего ты хочешь от меня? У тебя много денег?

— Господин, я пришел тебе сказать, что стыжусь вести такую жизнь.

— Как? Разве ты забыл наши условия?

— Нет, государь, я ничего не забыл; я был преступник, которого хотели обезглавить и которого ты помиловал, потому что твой знаменитый отец, увидев меня, воскликнул: «Этот человек похож на тебя, Ивакура!»

— Я простил тебя также и потому, что твоя вина была ничтожна: ты отомстил за обиду, убив врага, вот и все. Но на каких условиях я помиловал тебя?

— Слепо тебе повиноваться и быть преданным до конца дней. Об этом-то я и хочу напомнить тебе сегодня.

— Как?

— До конца дней… — повторил Садо, делая ударения на каждом слове.

— Ну что же! Ведь ты еще жив и не освободился от своей клятвы.

— Господин! — сказал Садо строгим голосом. — Я благородного происхождения; мои предки были вассалами твоих предков, и до того дня, когда гнев довел меня до преступления, ни одно пятно не омрачало блеска нашего имени. Ты спас меня от смерти, и, вместо того, чтобы заставить меня искупить вину тяжелой жизнью, которая подняла бы меня в моих глазах, ты сделал из моего существования беспрерывный праздник. Я совершал твоим именем тысячу глупостей; я жил, допустив безумную роскошь; я наслаждался жизнью, богатством, почестями, как всемогущий принц!

— Ну что ж! Ты оказывал мне услугу, исполняя мои приказания, вот и все. Твое сходство со мной помогало мне обманывать моих врагов и дурачить их шпионов.

— Теперь ты прогнал своих врагов, — продолжал Садо, — и моя роль молодого безумца кончена; но подумай, государь, как я могу быть тебе полезен в начинающейся войне? Благодаря искусно составленным белилам мне удалось сделать из моего лица довольно верное подобие твоего; я привык подражать твоему голосу, твоей походке, многие из твоих друзей знают только меня; для них я настоящий принц Нагато. Какая выгода в битве иметь двойника! Я буду привлекать врага в одном месте, а ты будешь действовать в другом. Будут думать, что ты здесь, а ты будешь там. Я хорошо исполнил свою роль, когда надо было представляться беспутным и сорить золотом; я исполню ее еще лучше, когда потребуется быть храбрым и проливать за тебя мою кровь.

— Твое благородное происхождение сказывается в твоих словах, — отвечал принц, — и я настолько уважаю тебя, что принимаю твое предложение. Я знаю твою опытность в войне; она будет нам драгоценна. Но знай: эта борьба будет сопряжена со многими опасностями.

— Моя жизнь принадлежит тебе, не забывай этого, господин; и если я умру за тебя, то пятно с моего имени будет смыто.

— Ну, хорошо, — быстро сказал принц. — Ты поедешь в мои владения, которым серьезно угрожают соседние князья. Ты станешь во главе моих войск и будешь защищать мои земли. Но мое мнимое присутствие в моем государстве, по всей вероятности, привлечет к нему множество врагов. Гиэяс ненавидит меня лично. Сумей, во что бы то ни стало, поддержать честь моего имени. Помни, что для всех ты — принц Нагато.

— Я так привык подражать тебе, что усвоил частичку твоей души, — сказал Садо, — и клянусь тебе быть достойным тебя.

— Я полагаюсь на тебя, — сказал принц. — Знаю, как умно ты исполнял странную роль, которую я заставил тебя играть. Все приключения, которые ты затевал от моего имени, окончились к чести для меня. Потому-то я даю тебе теперь все мои полномочия. Ты отправишься отсюда, захватив с собой многочисленную свиту, а я отправлюсь подземной дорогой; объясни мне, куда она выходит.

— Она имеет два выхода, господин, — сказал Садо. — Один ведет к пустой рыбачьей хижине на берегу Йодогавы, другой — в дом моей жены. Ведь я, как сказал тебе, женился на прелестной молодой девушке, которую любил.

— Что с нею станет, если ты умрешь?

— Я отдаю ее под твое покровительство, государь.

— Распорядись сегодня же ее участью, — сказал принц. — Я могу тоже быть убит и не вернуться; мои сокровища к твоим услугам.

— Благодарю, великодушный принц, — сказал Садо, преклоняя на минуту колени перед Нагато. — Есть ли у тебя еще какие-нибудь предписания для меня?

— Ты доставишь сегуну письмо, которое я напишу.

Принц взял лист бумаги из бамбуковых волокон, на котором была нарисована лиана в цвету, и быстро написал:

«Государь, если тебе скажут, что я изменил намерение и отправился в свои владения, не верь этому, но не опровергай. Ивакура.»

Он вручил Садо записку.

— Теперь, — сказал он, — спрячься на минуту за этой ширмой, чтобы никто не видел нас вместе. Когда я уйду, ты будешь действовать, как я тебе приказал.

— Пусть счастье не покидает тебя! — сказал Садо, скрываясь.

— Благодарю за пожелание, — сказал принц, вздохнув.

Он отодвинул ширму и позвал Лоо. Молодой слуга прибежал, одетый подмастерьем, но у его пояса висела сабля. Он помог своему господину надеть простое платье без украшений; затем принц достал из сундука значительную сумму денег и завязал ее в свой пояс.

— Теперь в дорогу! — сказал он, подходя к подземелью.

Лоо не обнаружил ни малейшего изумления при виде открытого люка. На последней ступеньке лестницы стоял зажженный фонарь; он взял его и начал спускаться. Принц зашел за ним и закрыл люк. Сойдя пятьдесят ступеней вниз, они очутились среди маленького перекрестка, от которого расходились два узких коридора.

Здесь сильно пахло сырой землей и царил леденящий холод.

— В какую сторону мы направимся, господин? — спросил Лоо, глядя на расходящиеся дороги.

Принц минуту подумал.

— Пойдем направо, — сказал он.

Они вошли в узкую галерею, изредка подпертую толстыми столбами из черного дерева, и шли около получаса. Они пришли к подножию лестницы и стали по ней подниматься. Она вела в единственную комнату рыбачьей хижины.

— Мы пришли, — сказал Нагато, осматриваясь кругом.

Комната была почти пуста, и в ней никого не было. По стенам висело несколько почерневших сетей; в одном углу валялся на боку легкий челнок.

— Как здесь нехорошо! — сказал Лоо с презрительной гримасой.

Дверь была заперта изнутри железным болтом. Нагато вынул его и раздвинул стену. Солнце зашло, и ночь быстро наступала, но багровый закат еще отражался в реке. Несколько больших судов было привязано у высокого берега, другие барки возвращались с моря; матросы убирали паруса, сплетенные из тростника; слышен был шум кольца, скользившего вдоль мачты; несколько рыбаков взбирались по отвесной лестнице, таща мокрые сети, и спешили по домам. У фасадов чайных домиков уже зажигали большие фонари в виде длинного прямоугольника; из их садов и открытых комнат неслись веселые крики. Принц, в сопровождении Лоо, направился к самому шумному из всех заведений, и к его величайшему изумлению он был встречен восторженными возгласами, как только вошел в галерею, полную народа.

— Это молодцу Садо я обязан такой популярностью, — сказал он себе.

— Государь! Государь! — кричали со всех сторон.

— Пусть принесут сакэ! Опустошим бочки! Даймио желает, чтобы все были пьяны!

— Будем! Будем! Мы напьемся так, что не отличим луны от солнца!

— Но нужно много, много сакэ! Тогда мы споем старинную песню Дайногона-Оотомо.

И они хором затянули эту песню:

Однако один рыбак, голый до пояса, с широким и неприятным лицом, подошел к принцу.

— Мы выпьем потом, — сказал он. — В последний раз, как мы виделись, ты раскроил мне щеку кулаком; я хочу пощупать тебе ребра, а потом мы будем друзьями.

— Да знаешь ли ты, с кем говоришь? — вскричал с гневом Лоо, бросаясь к рыбаку.

Последний оттолкнул его, но юноша схватил его руку и укусил до крови. Рыбак вскрикнул от боли.

— Да это волк! — заревел он и бросился на Лоо с поднятыми кулаками, но принц схватил его за кисти рук.

— Оставь этого ребенка, — сказал он, — и будем драться, если хочешь. Как тебя зовут?

— Ты не знаешь моего имени?

— Я его забыл.

— Князь, конечно, может забыть имя простого рыбака! — закричали со всех сторон. — Его зовут Райдэн, как бога грозы.

— Итак, Райдэн, — сказал Нагато, — давай драться, так как ты жаждешь мести.

— Сначала выпусти меня, — сказал Райдэн, делая тщетные усилия вырваться.

Принц выпустил его. Тогда рыбак сжал кулаки, с минуту подстерегал своего противника, затем бросился на него; но Нагато одним ловким и сильным ударом отшвырнул его так, что он повалился кверху ногами. Посуда со звоном полетела на пол, и он очутился среди разбитых чашек и бутылок.

Присутствующие расхохотались.

— Ну вот ты и удовлетворен, — говорили они. — Ты наделал убытка больше, чем на кобанг; если князь не заплатит, тебе придется продать много рыбы, чтобы расплатиться.

— Я заплачу, — сказал принц. — Но скажи, Райдэн, хочешь ли продолжать битву?

— Нет, благодарю, — сказал Райдэн. — Я упал в горячий чай и обжегся; к тому же ты сегодня еще сильнее, чем обыкновенно, ты меня побьешь.

— Сакэ, сакэ! За окончание ссоры! — кричали присутствующие. — Скажи, князь, как мы будем веселиться сегодня вечером?

— Сначала выпьем! — сказал принц. — Теперь не время веселиться; во дворце получены печальные вести; все сердца переполнены тревогой, так как готовится междоусобная война. Наши забавы так же неуместны теперь, как цветы и листья при первом дуновении зимнего ветра.

Принесли сакэ. Водворилось глубокое молчание, все взоры были обращены на принца.

— Я пришел поговорить с вами, товарищами моих удовольствий, — начал он. — Вы любите борьбу, вы храбры, сильны. Хотите остаться моими товарищами и драться под моим начальством с врагами Фидэ-Йори?

— Мы не прочь, конечно! — вскричали некоторые из рыбаков.

— Но что станется с нашими женами, детьми?

— Кто будет кормить их в наше отсутствие?

— Вы хорошо знаете, что из моих рук золото льется, как из фонтана. Я не дам вам покинуть ваш промысел и рисковать вашей жизнью, не заплатив за это щедрой рукой. Сколько рыбак зарабатывает в день?

— Когда как: если погода дурная и море безжалостно, то не получишь и одного итцибу[17]; а удачный лов приносит иногда почти полкобанга.

— Ну, хорошо, я буду платить вам полкобанга в день во время войны.

— Это слишком много! — раздалось со всех сторон. — Наша кровь не стоит таких денег.

— Я не отступлюсь, — сказал принц.

— Но подумай только! — вскричал Райдэн. — Нас много, и если ты всем нам будешь давать такую плату, сумма выйдет огромная.

— Я умею считать, — сказал, улыбаясь, принц. — Мне нужно двести человек: это составит сто кобангов в день, три тысячи кобангов в месяц, тридцать шесть тысяч кобангов в год!

Райдэн вытаращил глаза.

— Где ты возьмешь столько денег?

— Вы не имеете понятия о богатстве князей, — сказал Нагато, изумленный этим странным спором. — Я едва почувствую этот расход; будьте спокойны.

— Хорошо! Хорошо! В таком случае, мы согласны! — закричали рыбаки.

— За такую плату ты можешь искрошить нас в пятьдесят кусков, — сказал Райдэн, который все еще не пришел в себя от изумления.

— Вам будут угрожать большие опасности, — сказал принц, — вы должны выказывать неустрашимость и преданность.

— Кто борется с морем, тот не боится людей, — сказал один рыбак. — Мы привыкли к опасностям.

— Послушайте, — сказал Нагато. — Выберите из ваших судов пятьдесят лучших барок, самых крепких, не изменяйте их мирного вида и снабдите их всеми принадлежностями рыбной ловли. Будьте готовы пуститься в море по первому знаку.

— Ладно, — сказал Райдэн.

— Я дам вам оружие, — сказал принц, — но вы должны его тщательно спрятать; пусть у вас будет вид рыбаков, а не воинов.

— Отлично! Понимаем! — вскричал Райдэн, который стоял, скрестив руки, и внимательно слушал принца.

— На этот раз мне больше нечего вам приказывать, — сказал Нагато, — только не проговоритесь о наших условиях.

— Мы не станем рассказывать о них даже морским чайкам.

Принц развернул свой пояс и высыпал на пол кучу золота.

— Для присутствующих здесь служба начинается с сегодняшнего дня, и я отсчитаю каждому из вас по сто кобангов. Вы наберете среди своих товарищей количество людей, необходимых, чтобы пополнить маленький отряд; приглашайте наиболее храбрых и скромных.

— Моряки не болтливы, — сказал Райдэн.

— В особенности рыбаки: шум пугает рыб.

— Ну, Лоо, — сказал принц, — иди считать деньги.

Лоо подошел и начал распределять по кучкам маленькие золотые пластинки. Все рыбаки подходили по очереди и называли свои имена, а Нагато записывал их на длинном листе бумаги. Принц с удовольствием всматривался в наивные, смелые лица этих людей, продавших ему свою жизнь. Он говорил себе, что при дворе он редко встречал такой честный взгляд, какой светится здесь во всех глазах. У большей части этих людей тело было обнажено до пояса, и можно было видеть их сильные мускулы. Принимая деньги, они смеялись от радости.

Вскоре принц покинул чайный домик и пошел вверх по реке. Долго еще слышал он смех и голоса рыбаков, которые за рюмкой сакэ пели во все горло песню Дайногона-Оотомо. Лоо слышал ее в первый раз и, стараясь припомнить слова, напевал, шагая сзади принца: «Если б я не был человеком, я хотел бы быть бочонком».

Красавица Йодожими была вся в слезах. Она стояла, прислонившись к черной полированной перегородке, горестно протянув одну руку. Ее пальцы судорожно опирались о гладкую, блестящую стенку, а голова была закинута и слегка склонялась к плечу — и в слезах она не забывала о своей красоте. Ей скоро наступит сорок лет. Кто бы поверил этому? Так она прелестна! Ее большие глаза еще полны блеска, губы ее свежи, цвет лица чист, и ее черная коса, как змея, сползает до пола. Принцесса, по обыкновению, была одета великолепно: дорогой пояс охватывал ее стройную талию; ее платье было покрыто шитьем чудесной работы.

В нескольких шагах от нее стоял ее возлюбленный, генерал Гарунага, в полном вооружении, держа в руках хлыст из золотого ремня. Он внимательно рассматривал пол и старался выдавить слезу из глаз, но это ему не удавалось. По временам он испускал глубокие вздохи.

— Увы! Увы! — вскричала Йодожими. — Ты уедешь, забудешь меня, может быть, умрешь!

— Я могу умереть, — сказал генерал, — но не забыть тебя.

— Умереть! Да где у тебя сердце, чтобы говорить мне о смерти? Мужчины жестоки. Они клянутся быть вам преданными и потом бросают вас из-за пустяков.

— Я не виноват: война заставляет меня идти в Ямазиро с моими солдатами.

— А если бы я приказала тебе остаться?

— Я не послушаюсь тебя, принцесса.

— Ты дерзко сознаешься в этом. Ну, так я запрещаю тебе ехать.

— Хорошо, — сказал генерал, — я не в силах противиться твоей воле, но сегодня же вечером я распорю себе живот.

— Потому что я тебе надоела?

— Нет, потому что я буду обесчещен и не имею права пережить свое бесчестье.

— Ах, я безумная! — сказала вдова Таико-Самы, вытирая слезы. — Я говорю, как ребенок, советуя тебе сделать низость. Иди, не щади своей крови; если ты умрешь, я также умру. Как ты прекрасен в своем наряде! — прибавила она, милостиво оглядывая его. — Неужели это для врагов так наряжаются?

— Таков обычай, — сказал Гарунага. — Кроме того, стрелы отскакивают от этих роговых чешуек, недоступных сабельным ударам.

— Не говори так: мне кажется, что я нахожусь на поле сражения! — вскричала Йодожими. — Я вижу, как летают стрелы, слышу лязг железа. Что будет со мною в эти долгие, томительные дни?

— Ямазиро недалеко от Осаки, — сказал генерал, — я часто буду присылать тебе вести из лагеря.

— О, да, конечно. Присылай каждый день гонца.

— Пусть он каждый день приносит мне хоть слово от тебя. Прощай, прекраснейшая из принцесс.

— Прощай, храбрый воин. Да будет угодно Небу, чтобы мы поскорее увиделись.

Гарунага удалился, и когда он проходил по двору, Йодожими высунулась из окна, чтобы еще раз взглянуть на него. Паж, который держал лошадь воина, помогая ему влезть в седло, сообщил генералу, что во дворце распространились самые тревожные слухи. Авангард неприятельской армии показался в Сумиоси, следовательно, в нескольких милях от Осаки, так что войскам сегуна не удалось перегородить остров Нипон в ширину, как предполагалась.

Гарунага поспешил к своему отряду, который ожидал его за стенами замка, готовый к отъезду. Несколько всадников скакали ему навстречу. Сегун только что приехал в лагерь и звал Гарунагу.

— Не ходи в Ямазиро, — сказал он ему, как только тот явился, — спеши в Сумиоси и постарайся раздавить бунтовщиков, если они действительно укрепились в этом месте.

— Лечу, государь, — сказал Гарунага, — и клянусь победить.

Несколько минут спустя он покинул Осаку со своим отрядом. В то же время множество рыбачьих лодок, пользуясь приливом, вышли из гавани и направились в открытое море, подгоняемые сильным ветром. Это была флотилия Нагато. Принц один из первых узнал о появлении в Сумиоси солдат Гиэяса. Он немедленно решил пуститься в море и крейсировать около угрожаемых берегов.

На каждой барке было по четыре человека; в той, где сидел Нагато, было одним больше: это был Лоо. Он поймал несколько рыб и с наивной жестокостью смотрел, как они корчились в предсмертных судорогах. На руле сидел Райдэн.

Лежа на дне барки, принц рассеянно смотрел вверх, на снасти и на большой серый парус, который скрипел, надуваясь; он мечтал. Все та же мечта наполняла его душу, подобную морю, которое вечно отражает небо. Всякое событие, всякое действие горестно отражались в душе принца; это были облака, застилавшие его любовь, мешавшие ему предаться ей всецело. Однако его благородный характер побуждал его преданно служить своему государю, пожертвовать для него своей кровью и спасти его, если возможно; но невольно он часто забывал войну, Гиэяса, интриги, преступления, подобно тому, как тишина, сменившая нарушивший ее шум, заставляет забыть его. Тогда он мысленно припоминал брошенный на него взгляд, оттенок голоса, складку покрывала, приподнятого ветром и коснувшегося его губ. Он вновь испытывал дрожь, вызванную в его крови этим легким прикосновением. Иногда он говорил себе, что, может быть, и она думала о нем, и взор его блуждал за этой мыслью.

Волны тихо качали его, как бы поощряя эти безумные мечты; парус, надутый ветром, походил на громадный серп луны; от быстрого хода вода хлестала в нос лодки.

— Я бросился в это странное предприятие, чтобы не удаляться от нее, — бормотал он. — Я рассчитываю на судьбу, которая доставит мне случай послужить моему государю, так как если бы меня попросили объяснить план моего похода, то я бы был в большом затруднении. Находиться в самых опасных местах, яростно сражаться, затем удалиться без огласки — вот моя цель. Все-таки, по мнению генерала Йокэ-Муры, маленький отряд волонтеров, явившихся среди битвы, может иногда дать перевес в сторону победы и оказать большие услуги… Я, кстати, вспомнил об этом, чтобы оправдать мое поведение, — прибавил с улыбкой принц.

Пятьдесят барок, составлявших флотилию, рассеялись по морю. Лоо говорил, что они похожи на рой бабочек, готовых погрузиться в воду. Около полудня приблизились к берегу. Так как Сумиоси был уже недалеко, то Нагато хотел выйти на сушу и собрать новые сведения о неприятельском войске. Барки пристали в маленькой бухте; большая часть осталась в открытом море, и только двадцать человек высадились с принцем. Они пошли по дороге, которая тянулась в ста шагах от берега, и направились к деревне. Они шли некоторое время, вдруг первые, которые уже завернули за угол, вернулись поспешно назад и закричали:

— Какой-то даймио, даймио!

— Ну так что ж? — сказал Нагато.

— Если мы не останемся на дороге, то пойдут через нас или отрежут нам голову, — сказал Райдэн.

— Поди-ка, посмотри, Лоо, — сказал принц, — чье имя написано на столбе, у края дороги. Если вельможа ниже меня родом, мы повалим столб, и, хотя у меня нет свиты, даймио даст мне дорогу.

Лоо, осмотревшись с минуту кругом, бросился бежать к. одному из столбов, которые вельможи приказывают расставлять на своем пути, чтобы известить, когда они здесь будут проходить.

Юноша вскоре вернулся с изумленным лицом.

— Это мы, господин, будем здесь проходить.

— Как? — сказал принц.

— На дощечке написано, — сказал Лоо, — что «всемогущий Ивакура Терумото-Мори, принц Нагато, пройдет через эту страну на десятый день пятой луны».

— Тише, Лоо, — сказал принц, — не удивляйся ничему и будь скромен…

«Это Садо едет в мои владения», — прибавил он про себя».

Уже легкое облачко пыли обозначало передовых шествия, которое огибало угол дороги. То были слуги, писцы и повара со всевозможной посудой. Матросы стали на колени на краю дороги, принц скрылся за изгородью из шиповника.

Прошла первая группа, за которой следовали десятка два лошадей, навьюченных ящиками и тюками, обернутыми красной кожей; затем потянулось множество людей с пиками, знаменами, мечами, луками, колчанами, зонтиками. За ними шла толпа служителей; у каждого на плече был лакированный ящик с одеждой и разными принадлежностями принца. Далее выступали офицеры с княжеским роскошным оружием и копьями, украшенными петушиными перьями или кожаными ремешками. Конюхи вели лошадей в роскошной сбруе; один самурай, в сопровождении двух слуг, держал на руках шляпу, под которой принц укрывался от солнца, сходя с коня.

Другой вельможа нес зонтик в черном бархатном чехле, за ним молча тянулись слуги и багаж этих вельмож.

Вслед за тем появились двадцать восемь пажей в круглых шляпах, сопровождая княжеские носилки. Эти пажи выделывали какие-то странные движения: шагая, они закидывали одну ногу назад, поднимая ее как можно выше, и в то же время забрасывали вперед руку, как будто собираясь плыть. Наконец, показалось норимоно. Его несли восемь человек, которые шли мелкими шагами, поддерживая одной рукой единственный шест, протянутый в виде лука над паланкином; другую руку они вытянули вперед, как бы внушая молчание и почтительный трепет.

Стенки норимоно были покрыты черным лаком и усеяны золотыми гвоздями; на них были изображены княжеские знаки Нагато — три шара под пластинкой. Внутренность этого огромного ящика была обита блестящей шелковой материей; на тюфяке, покрытом бархатным ковром, лежал князь и перелистывал книгу.

Шествие замыкала толпа конюхов, пажей и знаменосцев, которые двигались в полном порядке, среди глубокого молчания.

— По правде сказать, — заговорил Райдэн, вставая и отряхивая пыль с колен, — все это очень красиво, но я предпочитаю быть простым матросом и ходить, как мне нравится, не будучи стеснен этой громоздкой обстановкой.

— Да замолчи же, — сказал другой, — ты рассердишь господина.

— Он, без сомнения, разделяет мои взгляды, — сказал Райдэн, — потому что из князя стал матросом.

Дошли до ближайшей деревни и без всяких расспросов узнали все, что нужно было. Сюда съехались из многих соседних городков. Улицы были запружены народом, телегами, скотом. Из этой толпы людей и животных несся страшный гам. Испуганные быки мычали, давя друг друга; поросята пронзительно визжали, попадаясь под ноги; женщины стонали, дети плакали; из уст в уста переходили одни и те же рассказы о совершившихся событиях.

— Они взяли остров Стрекозы!

— Их видно с берега, против Сумиоси. Жители острова не могли бежать.

— Они приехали на трех великолепных военных джонках, местами вызолоченных, с высочайшими мачтами, с развевающимися во все стороны флагами.

— Это монголы? — спрашивали некоторые старички, смутно припоминая прежние войны и иноземные набеги.

— Нет, это правитель хочет погубить сегуна.

— Сколько солдат высадилось на остров? — спросил Райдэн, протиснувшись в толпу.

— Неизвестно, но их много: джонки были полны.

— Около тысячи пятисот человек, — сказал про себя Райдэн.

— Это авангард войска Гиэяса, — пробормотал принц Нагато. — Если отряды Фидэ-Йори не прибудут скоро, то Осаке угрожает величайшая опасность. Вернемся в море, — прибавил он, — у меня есть замысел, который, несмотря на свою безумную дерзость, может удаться.

Затем они направились к берегу и сели в лодки.

Под вечер маленький флот был в виду Сумиоси и приютился за мысом, который скрыл его совершенно.

Место было очаровательное. Огромные деревья, цепляясь за землю и скалы своими обнаженными корнями, похожими на кости хищных птиц, склонялись над морем; кусты и деревца покрывали их букетами своих чудных цветов; волны все были усыпаны облетевшими лепестками, которые плавали на поверхности, то скучиваясь в виде островков, то вытягиваясь длинными гирляндами. У некоторых острых скал волны разбивались и пенились; взлетавшие чайки казались поднявшейся пеной. Вода была ровного голубого цвета с серебристым отливом, необыкновенно блестящим и мягким. Исчезнувшее солнце оставило на небе золотистый отблеск, который еще ослеплял взор. Вдали вырисовывался зеленый и свежий остров Стрекозы, похожий на насекомое. Берег Сумиоси, весь багровый, тянулся со своими зубчатыми утесами, а на конце мыса возвышалась остроконечная крыша маленькой пагоды, выложенная фарфоровыми изразцами; ее углы как будто были подняты четырьмя цепями, прикрепленными к золотой стреле.

Принц думал о другом закате, — о том, который он видел с вершины горы близ Киото, стоя около царицы. Он закрывал глаза и вновь видел ее во всей ее красоте, ее благородстве, с немым признанием своего горя, с блестящими от слез ресницами, с обращенным к нему чистым взором, с устами, которые приказывали ему жениться на сопернице. Малейшие оттенки ее речи, ее движения, маленькое зеркальце на ее лбу, блестевшее, подобно звезде, — все запечатлелось в его памяти с замечательной ясностью.

«Это была горестная минута, — говорил он про себя, — и, однако, мне кажется — по воспоминаниям, что она была полна прелести. По крайней мере, она была там, я видел и слышал ее, и звук ее голоса был бальзамом, смягчавшим жестокость ее слов. А теперь какое мучение жить! Время подобно безбрежному морю, на котором нет ни одной скалы, ни одной мачты корабля, где могло бы на минуту отдохнуть распростертое крыло»!

В море были спущены три очень легкие шлюпки, едва выступавшие над водой. Как только настала ночь, Нагато выбрал восемь человек из самых отважных и другого матроса по имени Ната. Они сели в лодки, по трое в каждую.

— Если вы услышите выстрелы, то спешите к нам на помощь, — сказал принц Нагато оставшимся.

Затем три лодки тихо удалились. Сидевшие в них были вооружены саблями и кинжалами; сверх того, у них были инструменты, купленные в деревне, и несколько кремневых ружей. Это оружие иностранного изобретения было довольно несовершенно и часто портилось; по большей части оно давало осечку или разрывалось в руках солдата; потому его так же боялись те, кто из него стрелял, как и те, в кого стреляли. Принцу удалось добыть пятьдесят новых хороших ружей: это была большая подмога для его маленькой армии. Но матросы с некоторым презрением косились на эти снаряды.

Шлюпки скользили в полумраке, направляясь прямо к острову Стрекозы. Всплеск весел, которыми гребли с предосторожностью, сливался с глухим шумом моря. Поднявшийся легкий ветерок свистел в ушах. По мере приближения к острову гребцы продвигались все тише и тише. Среди деревьев уже видны были огни; они подъехали близко, потому что слух ясно различал мирные шаги часовых, обходивших берег. Принц приказал обогнуть остров и отыскать военные джонки. Они стояли на якоре недалеко от острова Стрекозы, отделявшего их от Сумиоси.

Экипаж шлюпок скоро увидел их большие темные борта и высокие мачты, которые вырисовывались на менее темном фоне небес. Эти джонки так мелко сидели в воде, что казались огромными. На каждой из них, у подножия мачты, горел фонарь; время от времени его свет закрывал собою часовой, который ходил взад и вперед по палубе.

— Эти часовые заметят нас, — сказал вполголоса Райдэн.

— Нет, — отвечал принц, — фонарь освещает то место, где они находятся, и мешает им видеть в темноте, которая их окружает. Приблизимся теперь: пусть наше безумное предприятие окончится к нашей славе.

Три шлюпки разъехались врозь, и каждая из них, подобно чайке, бесшумно скользя по воде, направилась к одной из джонок.

Лодка, в которой сидел принц, подъехала к самой большой джонке; она стояла посредине. Под выпуклыми бортами корабля темнота была еще гуще; черная вода плескалась, ударяя легкую шлюпку о громадный борт, но шум смешивался с непрерывным плеском воды и ударом волн о берег острова.

— Останемся здесь, — сказал принц едва слышным голосом. — Сколько бы ни нагибались с высоты корабля, нас нельзя увидеть.

— Это правда, — отвечал Райдэн, — но здесь мы не можем действовать, так как шлюпка постоянно качается; если бы добраться до носа корабля, нам было бы удобнее.

— Пожалуй, — сказал принц.

Все трое, стоя на коленях, упершись руками в джонку, быстро продвигались вперед; иногда нечаянный толчок, казалось, производил страшный шум; они останавливались, потом снова пускались в путь; так они достигли носа.

В эту минуту часовой закричал:

— Ого!

С других джонок ему отвечали:

— Ого! Ого!

Потом снова наступила тишина.

— За дело! — сказал Нагато.

Нужно было просто потопить все эти большие суда, сделав у них под ватерлинией[18] достаточно широкую пробоину, чтобы вода могла в них проникнуть.

— То, что подводному камню ничего не стоит, нам, пожалуй, будет трудновато, — сказал про себя князь.

Инструменты, с помощью которых был построен кузов корабля, могли быть употреблены также на его разрушение. К тому же довольно было пробить отверстие величиной с кулак или приподнять доску — и для воды, всегда готовой всюду проникнуть, этого было достаточно. Перевесившись из лодки, Райдэн ощупывал скользкие стенки корабля под водой, ища под липким мохом, дегтем и краской головки гвоздей, вбитых в дерево. Принц и матрос Ната старались удержать шлюпку по возможности в неподвижном положении. Райдэн, вынув разные инструменты из-за пояса, вырвал с большим трудом несколько гвоздей.

— Этот корабль построен прочно, — сказал он, — гвозди длинные, точно сабли; вдобавок они заржавели и вцепились в дерево, как огромные зубы молодой челюсти.

— Как ты думаешь, справишься ли ты с этим делом?

— Надеюсь, — отвечал Райдэн. — Ведь не даром же хлопотал такой вельможа, как ты. Только мне неловко в таком положении. Голова моя внизу, и я вынужден тащить гвозди вкось, я должен войти в воду.

— Как это можно! — сказал Ната. — Здесь море очень глубоко.

— Есть ли в шлюпке веревка?

— Да, — сказал Ната.

— Ну так привяжи ее концами к скамейке.

Ната повиновался, и Райдэн обмотал себя веревкой.

— Так я буду висеть в воде, — сказал он.

И он тихо соскользнул с лодки. Более часа работал он в темноте, не произнося ни слова, и так как его руки действовали под водой, то он не производил никакого шума. Слышны были только шаги часового, да плеск волн о корабль.

— Дай мне сакэ, — сказал наконец Райдэн, — я замерз.

— Теперь моя очередь потрудиться, — сказал Ната. — Влезай в лодку.

— Я закончил, — сказал Райдэн, — я вытащил гвозди из всей доски длиной с нашу барку, шириной, как Ната от одного плеча до другого.

— Значит, ты все окончил вполне успешно? — спросил принц.

— Нет еще, самое трудное впереди: доска заложена соседними, и я никак не могу ухватиться за нее, чтобы потянуть к себе.

— Постарайся просунуть твой инструмент в щелку.

— Я уже с минуту пробую это, да не удается, — сказал Райдэн, — надо бы толкнуть доску изнутри.

— Это невозможно, — сказал Нагато.

Райдэн поднял голову и посмотрел на борт корабля.

— Нет ли люка, там, над нами? — спросил он.

— Я ничего не вижу, — сказал принц.

— Ты не привык видеть в темноте, как мы в бурные ночи, — сказал Ната, — а я отлично вижу люк.

— Надо влезть туда и толкнуть доску, — сказал Райдэн.

— Ты с ума сошел, разве мы можем пролезть в это узкое отверстие?

— Если бы маленький Лоо был здесь, он влез бы, — проворчал Райдэн.

В эту минуту принц почувствовал, как что-то зашевелились у него под ногами — и со дна лодки поднялась маленькая фигура.

— Лоо знал, что он понадобится, — сказала она.

— Как! Ты здесь! — воскликнул принц.

— Ну так мы спасены, — сказал Райдэн.

— Скорей! — воскликнул Лоо. — Поднимите меня до люка.

— Слушай! — сказал шепотом Райдэн. — Когда войдешь, ощупай стенку и отсчитай пять досок книзу, направо под люком, толкни шестую, но как только она подастся, остановись и уходи; если ты ее совсем вытолкнешь, то вода, проникнув в корабль, затопит тебя.

— Хорошо! — сказал юноша.

Ната прислонился к джонке.

— Ты не боишься, Лоо? — сказал принц.

Лоо молча сделал знак, что нет. Он уже был на плечах Наты и уцепился обеими руками за край отверстия. Вскоре он просунул туда туловище, затем ноги и исчез.

— Там должно быть еще темнее, чем здесь, — сказал Ната, приложив ухо к джонке.

Они ждали. Время казалось им бесконечно долгим. Все замерли, охваченные одним и тем же страхом. Наконец раздался треск. Райдэн почувствовал, что доска колеблется. Второй удар вытолкнул ее из пазов.

— Довольно, довольно, или ты погибнешь, — сказал Райдэн, не смея повысить голос.

Но юноша ничего не слышал; он продолжал ударять своими сжатыми кулаками изо всей силы. Вскоре доска оторвалась и поплыла по волнам. В то же мгновение, как шумный поток, вода хлынула внутрь корабля.

— Ах, мальчик, мальчик! — вскричал с тоскою принц.

Райдэн с отчаянием шарил руками в широкой, черной и бурной дыре.

— Ничего, совсем ничего! — сказал он, скрежеща зубами. — Его унесло напором воды.

В эту минуту на соседней джонке раздались крики; на палубе забегали огоньки; в темноте казалось, будто они движутся по воздуху.

— Мы, может быть, нужны нашим друзьям, — сказал Ната.

— Мы не можем покинуть это бедное дитя, — сказал принц, — пока останется хоть какая-нибудь надежда его спасти, мы не двинемся отсюда.

Вдруг Райдэн испустил крик радости: он почувствовал маленькую руку, ухватившуюся за край пробитого в корабле отверстия. Он тотчас же вытащил юношу и бросил его в шлюпку. Лоо не шевелился: он был без чувств. Райдэн, весь вымокший, тоже влез в лодку.

— Ну, теперь она недолго продержится, — сказал Ната, отталкивая веслами от джонки легкую шлюпку.

— Пойдем, посмотрим, что делают другие, — сказал Нагато. — Может быть, еще не все кончено.

Крики усиливались: со всех сторон били тревогу. На берегу острова тоже мелькали огни, слышалось бряцание наскоро подбираемого оружия.

— Мы тонем, мы тонем! — кричал экипаж джонок.

Несколько человек бросилось в море. Они громко дышали, быстро плывя к берегам острова. В войске был полный переполох. Джонки погружались в воду; слышно было, как клокотала поглощавшая их бездна. Враг был здесь, но его нельзя было видеть. Чем больше зажигали огней, тем море казалось темней. Принц Нагато нагибался из шлюпки и старался взглядом пронзить мрак. Вдруг лодка получила сильный толчок и беспорядочно запрыгала по волнам.

— Да тут ничего не видно! — сказал чей-то голос. — Прости нас, принц, что мы так толкнули тебя.

— А, это вы! — сказал Нагато. — Справились ли?

— Мы были бы еще за делом, если бы не окончили данного вами поручения. Словно стая крыс, мы принялись грызть дерево и сделали огромную дыру в джонке.

— Славно! Славно! — сказал принц. — Вы поистине драгоценные помощники.

— Поспешим в открытое море, — сказал Райдэн. — У них еще остались шлюпки: они могут нас преследовать.

— А наши товарищи?

— Они сами выпутаются. Будь уверен. Быть может, они уже далеко.

Солдаты метали стрелы наугад, слышно было, как иные дождем падали в воду вокруг лодок.

— Они так неловки, что могли бы невольно попасть в нас, — сказал, смеясь, Ната.

— В открытое море! — вскрикнул Райдэн, сильно налегая на весла.

Уже через минуту мрак стал рассеиваться. Белесоватая полоса появилась на небе, подобно капле молока в чашке с водой. На краю горизонта свет был ярче, но все еще бледный. Это был восход полной луны. Вдруг из-за горизонта выставился, как острие меча, стальной луч. Тотчас же по морю пробежала полоса, то светлая, то темная, до самого берега; на гребнях волн засверкали голубые искры; затем появилась луна, подобно своду моста, и, наконец, она выплыла вся, блестя, как металлическое зеркало.

Рыбаки были уже вне выстрелов солдат. Ната взялся за весла; Райдэн растирал сакэ голову Лоо, которая лежала на коленях принца.

— Жив ли он, по крайней мере, бедный мальчик? — спросил Нагато, положив руку на сердце Лоо.

— О, да! Видишь, его детская грудь тяжело поднимается; он дышит; только он замерз; надо снять с него мокрое платье.

Его раздели, Ната снял свою куртку и завернул в нее мальчика.

— О, этот малыш бесстрашен! — говорил Райдэн. — Помнишь, принц, как он укусил меня, когда я хотел драться с тобой? Мне бы хотелось одного — чтобы он мог еще раз укусить меня.

Матрос попытался разжать стиснутые зубы Лоо и влил ему в рот добрый глоток сакэ. Мальчик поперхнулся, зачихал, закашлял, наконец открыл глаза.

— Так я не умер? — сказал он, оглядываясь кругом.

— Кажется, что нет, — воскликнул Райдэн, не помня себя от радости. — Хочешь пить?

— О, нет! Я и так довольно напился, — сказал Лоо. — Морская вода ужасно невкусна; я ее никогда не пробовал; я должен съесть побольше бананового варенья, чтобы забыть этот вкус.

— Ты не болен? — спросил принц.

— Нет, — отвечал Лоо. — Джонка-то потонула, по крайней мере?

— Теперь, должно быть, от нее виден только кончик мачты, — сказал Ната. — Ты много сделал для успеха предприятия.

— Вот видишь, господин, — сказал с гордостью Лоо, — и я могу на что-нибудь пригодиться.

— Конечно, и ты храбрец, каких мало, — сказал принц. — Но как ты тут очутился?

— А вот как! Я думал, что меня не возьмут, и спрятался под скамейку.

— А скажи на милость, — вскричал Райдэн, — зачем ты так сильно толкнул доску, несмотря на мои предостережения?

— А чтобы быть вполне уверенным, что джонка не уцелеет. А потом я услышал шум на корабле: надо было торопиться. Да к тому же я и не мог бы подняться; я запутался в разных бревнах, веревках, цепях: ведь, я ровно ничего не видел, как будто у меня на голове был черный бархатный мешок.

— А когда на тебя бросился этот столб воды, что ты тогда подумал?

— Я подумал, что умру, но что джонка, наверное, пойдет ко дну; мне послышался как бы удар грома, и я захлебнулся. Я пил носом, ртом, ушами, а потом уже ничего не чувствовал и не помнил.

— Ты был на волос от смерти, мой бедный Лоо, — сказал принц, — но за твое прекрасное поведение я дам тебе великолепную саблю, хорошо отточенную, и ты будешь носить ее у пояса, как вельможа.

Лоо окинул гордым взглядом своих товарищей, озаренных луной, и улыбнулся, причем на его щеках появились две ямочки. Море покрылось голубоватой прозрачной дымкой; можно было видеть довольно далеко.

— Две джонки исчезли, — сказал Нагато, глядя в сторону острова. — Третья еще стоит.

— Мне кажется, будто вокруг нее вертятся шлюпки; неужели наши друзья попались?

Вдруг джонка накренилась на бок, и тотчас же маленькая лодка отчалила от нее и уплыла. Шлюпки, полные солдат, бросились в погоню за ней, пуская в нее тучу стрел. С лодки раздалось несколько выстрелов.

— Скорей поспешим к ним помощь! — воскликнул принц.

Райдэн уже повернул лодку; другая последовала за нею на близком расстоянии.

— Они не дадутся в руки, — говорил Райдэн, оборачиваясь и продолжая грести.

Действительно, легенькая лодочка прыгала по волнам, а тяжелые шлюпки, полные людей, едва двигались.

— Джонка тонет! Джонка тонет! — кричал Лоо, хлопая в ладоши.

В самом деле, последний оставшийся корабль медленно погружался, потом вдруг исчез.

— Победа! Победа! — кричали матросы вокруг принца.

— Победа! — отвечали им с преследуемой лодки, которая приближалась все больше и больше.

Наконец все три лодки соединились.

— Пусть нас преследуют, — сказал принц. — Не надо бежать так скоро; пусть не теряют надежды догнать нас.

Они сделали несколько выстрелов, многие солдаты попадали; их тотчас же бросили в море, чтобы облегчить шлюпку. Одна стрела попала Райдэну в плечо, но она была слишком слаба и, едва задев его, упала в лодку.

— Эта была метко пущена.

Луна стояла посреди неба, но это полированное зеркало тускнело, как от паров дыхания; скоро оно приняло розовый оттенок, затем поблекло и, наконец, превратилось в белое облачко. Голубовато-серебристый цвет неба сменился бледно-аметистовым, который быстро распространялся от горизонта; море подернулось фиолетовой зыбью.

Настал день. Флотилия принца, оставшаяся за мысом, слышала звуки выстрелов; это было для нее условленным знаком, и она тотчас же покинула берег, распустив паруса, заалевшие на солнце как прелестные цветы персика. Как только барки подъехали ближе, принц Нагато, встав в лодке, закричал изо всех сил:

— Окружите эти шлюпки, отрежьте им отступление и возьмите их в плен.

Лоо трепетал от радости.

— Потопив большие лодки, мы захватим маленькие, — говорил он.

Солдаты поняли опасность: они переменили направление и пустились наутек. Но как было соперничать в быстроте на веслах с этими огромными парусами, надутыми утренним ветерком! Барки скоро догнали и затем перегнали. Солдаты поняли, что они погибли. Направляясь прямо на них, одна из этих огромных барок могла потопить их в секунду одним толчком. Они поспешили побросать свое оружие в воду в знак покорности. Их взяли на борт, а шлюпки разбили и потопили.

— Идите, ищите на дне океана вашу огромную мать! — кричал Лоо, глядя, как они погружались в воду.

Три лодки присоединились к флотилии. Принц и матросы взошли на большие корабли. Тогда Лоо рассказал, как потопили неприятельские джонки, как он утонул в дыре, потом воскрес, чтобы носить саблю как вельможа. Сосчитали пленных, которые, покорно склонив голову, ожидали своей участи. Их было пятьдесят человек.

— Наш смелый план удался лучше, чем мы могли ожидать, — сказал принц. — Я до сих пор не могу прийти в себя от удивления, но так как Маризитан, дух битв, шестирукое и трехлицее божество, до такой степени к нам милостив, не будем еще складывать рук. Теперь нужно оцепить остров Стрекозы и отрезать его от остального мира до тех пор, покуда войско сегуна сменит нас.

— Ладно! Ладно! — закричали матросы, обрадованные только что одержанной победой.

— Сколько солдат на острове? — спросил принц у одного из пленных.

Солдат колебался: он озирался направо и налево, как бы спрашивая совета. Вдруг он решился говорить.

— Что мне скрывать? Там две тысячи.

— Хорошо! — вскричал принц! — Так поплывем к острову и не выпустим никого; тогда у нас будет не пятьдесят пленных, а две тысячи.

Слова Нагато были встречены громкими криками. Пустились в путь. Чаша с сакэ обходила матросов, и они затянули воинственную песнь, кто во что горазд, что производило оглушительный и веселый гам.

На острове царило величайшее смятение; не хотели верить случившемуся: эти огромные, красивые джонки вдруг потонули; шлюпки с солдатами не возвращались. Какой же это враг поражал так, оставаясь невидимым? Часовые заметили только маленькую лодку с тремя пловцами, которые, смело уцепившись за корабль, стучали кулаками по его борту и, проткнув его, бежали с насмешками. Значит, нет кораблей; даже шлюпки исчезли, и не осталось никакого средства покинуть остров. Они устроились, словно в крепости, окруженной огромным рвом. Под защитой военных джонок это была действительно отличная позиция. Но теперь крепость стала их темницей; если их не выручит скорая помощь, то они пропали. Начальник этих двух тысяч человек, по имени Сандай, приказал выбрать из жалких рыбачьих лодок жителей острова две лучшие барки. Когда его приказание было исполнено, он посадил в каждую лодку по пять человек.

— Поезжайте как можно скорее, — сказал он им, — отыщите главную армию и скажите генералу, в каком мы несчастном положении. Ступайте!

Барки удалились; но, отъехав на небольшое расстояние, они увидели круг из больших судов, стоявших на якоре и заграждавших им путь. Барки вернулись. Остров был в осаде. Сандай велел принести провизию. У жителей взяли скот и хлеб. Было чем прожить с неделю, к тому же могли ловить рыбу.

— Нужно построить большие плоты и постараться добраться до земли ночью, чтобы не увидели, — сказал начальник.

Принялись за работу. Рубили деревья, обрубали на них мелкие сучья; так прошел день. Ночью работа продолжалась, но на другой день заметили на берегу Сумиоси блестящую толпу. Это было войско генерала Гарунаги. Этот знатный воин был, в свою очередь, в большом затруднении. Он не знал, что предпринять против врага, отделенного от него морем. Военный флот снаряжался в Осаке, он еще не был готов к отплытию; если его ждать, то враг может ускользнуть.

Гарунага расположил свои войска лагерем на берегу моря; ему поставили палатку, и он заперся в ней, чтобы предаться размышлению. Тем временем солдаты пустили несколько стрел в сторону острова, в виде приветствия. Они упали в воду, так как остров находился вне выстрелов. Однако около полудня одна стрела, ловко пущенная, упала перед палаткой Гарунаги; трепеща, она воткнулась в землю. К перьям этой стрелы была привязана бумажка. Стрелу выдернули из земли и отнесли к генералу.

Он развернул записку и прочитал: «Приготовься к нападению. Враг в твоей власти. Я лишил его возможности бежать. Я доставлю тебе средства добраться до него».

Записка была без подписи. Генерал вышел из своей палатки и посмотрел на море. Рыбачья лодка медленно плыла между островом Стрекозы и Сумиоси.

— От кого могла быть эта записка? — спрашивал себя Гарунага. — Или надо мной смеются? Уж не эту ли лодчонку предлагают мне для переправы моего войска?

Но пока он смотрел, на море появились другие суда; они приближались, число их все увеличивалось.

— Хорошо! Хорошо! — сказал он. — Теперь предложение можно принять. На ноги, солдаты! Берите оружие, вот к нам идет флот!

Как только движение войск было замечено, суда подъехали к берегу. Первым пристало то, на котором сидел принц Нагато. Принц узнал Гарунаго.

— А! Это тупица Гарунаго! — пробормотал он.

Лоо выскочил на землю. У него на поясе висела великолепная сабля.

— По двадцати человек на каждую барку! — кричал он. — Их сорок: это составит восемьсот человек на каждый переезд.

Генерал выступил вперед.

— Как! Принц Нагато! — вскричал он.

— Я здесь инкогнито, — сказал принц. — Вся слава победы достанется тебе.

— Государь так подвергает свою жизнь случайностям войны! — воскликнул с удивлением Гарунаго.

— Я веду войну на свой лад, не подчиняясь никому, и нахожу известное удовольствие в этих новых ощущениях.

— Да ведь ты любишь только пиры да празднества!

— Теперь я больше люблю войну, — сказал принц, улыбаясь, — я изменчив.

Вдали слышались выстрелы и смутные крики.

— Что это такое? — спросил генерал.

— Это ложная тревога на другой стороне острова, чтобы облегчить переправу солдат.

— Ты мог бы быть таким же генералом, как и я, — сказал Гарунага.

Принц презрительно усмехнулся, закрывшись веером.

Барки с людьми отчалили от берега, генерал сел в лодку с принцем. Лоо взял трубу и трубил в нее изо всех сил. Солдаты Гиэяса собрались в ожидании у берега и готовились всеми силами воспротивиться высадке. С той и другой стороны начали летать стрелы.

Принц Нагато спустил справа и слева по барке, наполненной людьми, вооруженными ружьями. Они обстреливали почти без перерыва неприятеля, у которого не было огнестрельного оружия.

На берегу завязалась яростная рукопашная схватка. Дрались, стоя в воде, сабельные удары поднимали брызги пены. Иногда два противника увлекали друг друга, скатывались в море и исчезали. По волнам носилось множество трупов и стрел.

Хватались за лодки и толкали их в море изо всех сил, но мощный удар весел снова возвращал их. Тогда вешались на одну сторону, чтобы перевернуть их. По рукам, цеплявшимся за борт, били саблями; кровь текла ручьями и стлалась по воде в виде кровавых лохмотьев.

Как только одна барка опоражнивалась, она спешила за другими солдатами. Вскоре приверженцы похитителя престола были побеждены и сдались.

Мертвых, раненых были кучи. Последних положили на песке, перевязали и ободряли ласковыми, дружескими словами.

Разве они не были братья? В самом деле, у них был одинаковый мундир, они говорили на одном языке; иные плакали, узнавая друзей в неприятельских рядах. Побежденные сидели на земле в угнетенном состоянии, сложив руки на коленях и опустив голову. Собирали сабли, луки, наваливая целые кучи, и отдавали победителям.

Принц Нагато и генерал пошли внутрь острова. Гарунага повесил на руку хлыст из золотых ремешков; чешуйки его брони, сцепляясь, звенели; он оперся одной рукой в бок.

— Пусть приведут вождя бунтовщиков! — сказал принц.

Сандай подошел.

Он был еще в забрале из черной лакированной кожи, которое прикрепляется к каске и надевается во время сражений. Он снял его и открыл свое печальное лицо. Присутствие Нагато необыкновенно смущало этого вождя, который когда-то просил и получил его ходатайство у Фидэ-Йори. Позднее он передался правителю из честолюбия. Теперь он изменил своему первому государю.

Спокойный и презрительный взгляд Нагато обличал всю гнусность его поведения: он понимал, что не может более высоко поднимать голову под гнетом двойного унижения — поражения и бесчестья. Мало того, принц казался ему облеченным каким-то особенным величием. Среди этих броненосных воинов, скрывавших свои лбы под крепкими касками, Ивакура стоял с открытой головой, в черном шелковом платье, испещренном золотыми змейками, в белых шелковых перчатках, доходивших до локтя; на плечах у него был воротник в виде эполет, расширявший плечи. Нагато казался ему величественнее всех. Принц небрежно играл своим железным веером. Он прикинулся, будто никогда не знал Сандая.

— Бунтовщик! — сказал он ему, не повышая голоса. — Я не спрашиваю тебя, хочешь ли ты отречься от своего преступления и вернуться к истинному государю: я знаю, что в человеке гордость сильнее чести, и ты откажешься.

— Принц! — сказал Сандай. — До битвы твой голос мог вернуть меня к моим обязанностям и бросить меня к твоим ногам; но после поражения вождь не может отречься от своих поступков и служить своему победителю. Поэтому я не согласен на подчинение.

— Ну так я отправлю тебя к господину, которого ты себе выбрал, — сказал Нагато. — Ты поедешь один, без пажа, без конюха; ты явишься к Гиэясу и скажешь ему так: «Генерал Гарунага победил нас; но принц Нагато потопил джонки, на которых мы могли бы возвратиться».

— Знаменитый даймио! — сказал спокойно Сандай. — Я генерал, а не гонец. Я преступник, может быть, но я не подлец; я умею терпеливо вынести заслуженные оскорбления, но я не могу их пережить: пошли другого гонца к Гиэясу, и пусть он присоединит к прочим вестям весть о моей смерти.

Воцарилось глубокое молчание. Все поняли намерение генерала, но никто не воспротивился его выполнению. Сандай сел на землю, вынул свою саблю и кинжал, затем, поклонившись князю, он распорол себе живот, вонзил в горло кинжал и одним ловким ударом по лезвию перерезал артерию. Его голова склонилась на грудь среди потоков крови.

— Этот поступок возвышает тебя в моих глазах, — сказал Нагато.

И может быть, он был еще услышан умирающим.

— Пусть этого воина похоронят на острове с подобающими его чину почестями, — сказал Гарунага.

Тело Сандая унесли.

— Теперь, — сказал принц, — я немного отдохну: я припоминаю, что всю ночь проскитался по морю и что глаза мои не смыкались ни на минуту. Победа одержана самая полная; тебе остается, Гарунга, установить сообщение между Сумиоси и покоренным тобою островом. Ты сможешь это сделать при помощи плотов, устроив из них подобие моста. Отправь послов к Фидэ-Йори, займи остров и берега, наблюдай за морем и жди новых приказаний из Осаки.

— Благодарю за драгоценные советы, — сказал генерал, — истинный победитель — это ты. Позволь мне доложить об этом нашему возлюбленному государю.

— Нет, дай знать об этом только Гиэясу: я хочу, чтобы мое имя прогремело в его ушах как угроза.

Принц Нагато удалился. Наступила тихая, теплая ночь, затем прошла, и настал день.

Генерал Гарунага вышел из своей палатки и спросил, проснулся ли принц; он привыкал спрашивать у него указаний и советов, благо самому не нужно было трудиться думать: ему нужно было узнать тысячу вещей.

Подошли к палатке, поставленной Нагато; она была открыта. Заглянули внутрь: принца там не было.

— Он, может быть, вернулся в свою лодку, — сказал Гарунаго.

Вернулись к берегу. Море было пусто; флотилия принца Нагато исчезла.

Фаткура уехала со всем своим домом, имуществом и почетной стражей, которую ей дала царица, ввиду опасного пути. Она отправилась в Хаги, в замок своего жениха.

Молодая женщина испытывала какую-то жестокую радость, наряду с отчаянием обманутой любви.

— Теперь нас трое несчастных, — говорила она.

Она согласилась выйти за принца, чтобы отомстить ему. К тому же, могла ли она отказаться? Кизаки приказывала, благородно жертвуя своей тайной любовью. Больше того, все во дворце знали чувства Фаткуры к принцу Нагато: она смело высказывала их с гордой радостью, когда думала, что она любима.

Она быстро покинула двор, устав притворяться веселой перед своими друзьями, поздравления которых удручали ее.

Во время пути она совсем не смотрела на красивые местности, по которым проезжала, и не отрывала пристального взгляда от ковра норимоно, погруженная в свое горе.

Иногда она подзывала Тику.

Молодая служанка опускалась на корточки против нее и глядела на нее с тревожным состраданием. Она старалась отвлечь ее от печальных мыслей.

— Посмотри-ка, государыня, — говорила она, — на эту красивую прозрачную реку, которая течет в бархатных берегах. Здесь соединились все зеленые оттенки: бледная ива, темный кипарис, серебристая береза, изумрудная трава; каждая зелень дает свой тон. Посмотри, мох покрыл водяную мельницу, которая отражается в струях, чтобы она тоже была зеленая. А там эти тростники, которые похожи на сабли, утки, которые хлопают крыльями по воде и бегут, вытянув шеи: они тоже зеленые, как и вся картина.

Фаткура не слушала.

— Он вернется к тебе, — сказала тогда Тика, отказавшись от мысли отвлечь внимание своей госпожи от неотвязного горя. — Когда ты станешь его женой, он снова полюбит тебя: ты так прекрасна!

— Он никогда не любил меня, и я не хочу, чтобы он меня любил, — говорила Фаткура, — потому что я его ненавижу.

Тика вздохнула.

— У меня только одна радость: сознание, что он страдает. Но и та, которая подавляет меня своим могуществом и своей несравненной красотой, и она тоже удручена горем. Они любят и не могут признаться в этом. Я — еще одна лишняя преграда между ними: микадо мог бы умереть, и они могли бы обвенчаться.

— Кизаки! Вышла бы замуж за принца! — вскричала Тика.

— Разве ты забыла, — сказала Фаткура, — что дед Нагато был первым после микадо; на это указывают теперь еще знаки достоинства Ивакуры, так как они составлены из двух китайских букв, которые означают: «Первый сан». Когда я любила принца, сам сын богов не мог бы изгнать его из моего сердца.

— Ты любишь его более, чем когда-либо, — прошептала Тика.

По временам Фаткура умилялась сама над собой; она вспоминала о том времени, когда счастье быть любимой наполняло ее сердце, и горько плакала.

Но эти слезы не облегчали ее.

— Я безумная! — говорила она. — Я бы хотела плакать на его плече, излить мое горе на это жестокое, холодное сердце!

Потом гнев снова овладевал ею.

Наконец она достигла города Хаги, расположенного на берегу Японского моря. Она въехала в великолепные ворота старинной крепости принцев Нагато.

На первом дворе ее встретил отец Ивакуры, он дружески приветствовал ее.

— Привет тебе в твоем доме, принцесса Нагато! — сказал он.

Этому вельможе было шестьдесят лет. Он был прям и бодр. В его благородных чертах молодая женщина нашла что-то общее с лицом Ивакуры. Уже много лет тому назад старый князь отказался от своей власти в пользу своего старшего сына. Он занимался воспитанием младшего, тринадцатилетнего ребенка, который теперь стоял рядом с ним, и на голову которого он положил руку.

Фаткура принуждена была опять улыбаться и казаться веселой. Она закрыла лицо рукавом своей одежды скромным и нежным движением, присущим японским женщинам. Потом на минуту она опустилась на колени перед вельможей.

Он обошелся с ней по-отечески, поместил ее в почетных комнатах, задал в честь нее празднества, устроил охоты. Он показал ей ее владения, делал ей великолепные подарки.

Фаткура испытывала странное волнение среди всего, что говорило ей о ее женихе. Она видела комнату, где он родился; ей показали игрушки, сломанные его детской рукой, его первые платья, по которым уже можно было судить о красивом телосложении. Ей рассказали тысячу милых проделок этого обожаемого ребенка, потом подвиги юноши, молодого человека, его литературные успехи, благородство его души, его доброту, преданность. Старик был неугомонен. Отцовская любовь томила и оживляла печальную любовь женщины.

Потом на нее нашло какое-то смирение. Стараясь скрыть свое горе, она похоронила его в себе и подавила. Она пыталась забыть, что она не любима. Она нашла утешение в силе чувства, которое она питала.

— Я — люблю, — говорила она себе. — Этого достаточно. Мне будет довольно видеть его, слушать, носить его имя. Я буду терпелива. Может быть, время вылечит его, тогда он сжалится над моим смирением, он вспомнит все, что я выстрадала из-за него. Его сердце смягчится, он полюбит меня. Я окончу мои дни счастливой около него; я буду матерью его детей.

Вскоре слухи о войне подтвердились. Беспокойство охватило сердца; жизнь отсутствующего была в опасности.

— Где он в данное время? — спрашивала Фаткура.

— Он в самом опасном месте, я в этом уверен! — отвечал вельможа.

Он говорил это с гордостью, поднимая голову, но голос его дрожал и слезы наворачивались на глаза.

Известия стали точнее. Принцы Фиго и Тоза угрожали Осаке. Они собирались напасть также на провинцию Нагато.

Отец Ивакуры собрал армию и послал войска на границы.

— У нас есть союзник, принц Аки, — говорил он. — Впрочем, на нас не нападут, они воюют не с нами.

Он ошибался. Посланные им солдаты не успели еще достигнуть границы владений, как принц Тоза уже высаживался на берега залива.

Встревоженный князь послал депутацию к принцу Аки, своему соседу. Последний объявил, что он не желает принимать участие в этой войне.

— Это изменник! Подлец! — вскричал старый Нагато, когда посланные передали ему этот ответ. — Ну, что ж, мы будем защищаться одни, правда, без надежды на победу, но с уверенностью не помрачить блеска нашей древней славы.

Когда вельможа остался один с Фаткурой, он перестал скрывать свое угнетенное состояние.

— Я желаю, — сказал он, — чтобы мой сын остался около сегуна и не возвращался сюда. Трех союзных князей мы не можем победить. Если бы он был здесь, он бы погиб, и кто отомстил бы за нас?

Во двор въехали всадники. Увидев их, вельможа побледнел. Они несли на щитах знаки достоинства Нагато.

— Вы привезли вести о моем сыне? — спросил он дрожащим голосом.

— Знаменитый вельможа, принц Нагато в полном здравии, — сказал один самурай. — В эту минуту он находится на границе своих владений и стягивает вокруг себя войска. Он пойдет против принца Фиго.

— Аки изменил; знает ли это мой сын? — спросил вельможа.

— Ему это известно, господин. Принц прошел через владения, над которыми господствует этот подлец. Он считал его за друга, но на него изменнически напали. Благодаря своей несравненной храбрости он рассеял врагов, но потерял половину своей поклажи.

— Какие приказания он поручил тебе передать нам?

— Вот они, государь: принц Нагато просит тебя сделать усиленный набор войск и послать их навстречу принцу Тозе, который продвигается к Шозану; потом удвоить число защитников крепости, собрать в ней запасы провизии и запереться там. Он просит также, чтобы ты поручил мне командование войсками, которые ты пошлешь против Тозы.

Поспешили исполнить эти приказания.

События чередовались быстро. Прибыли другие гонцы. Принц Нагато дал битву на севере государства, в области Суво. Князь Суво, вассал принца Аки, помогал высадке солдат Фиго; но Ивакура опрокинул их в море. Многие утонули, остальные достигли судов, стоявших на якоре. В это время маленькая армия князя Суво напала на принца сзади, стараясь отрезать его от владений Нагато; но эта армия была разбита наголову, и принц мог достигнуть своего государства.

Теперь Фиго, подкрепленный новыми силами, снова появился на берегах Нагато, и Ивакура готовится отразить второе нападение.

Но покуда принц Нагато торжествовал на севере своих владений, князь Тоза захватывал их с юга.

Провинция Нагато составляла крайнюю точку острова Нипона; с трех сторон она была окружена морем: на юго-востоке — внутреннее море, отделенное от Тихого океана островами Сикоф и Киу-Сиу; на западе — Корейский пролив; на севере — Японское море; наконец, на востоке — цепь гор отделяет ее от княжеств Суво и Аки.

Принц Тоза пришел с острова Сикофа, через канал Бунго, и прямо пересек внутреннее море до Шозана. Он хотел пройти страну в ширину и напасть на Хаги, столицу, расположенную на другой стороне, на берегах Японского моря.

Тоза встретил войска, наскоро собранные и высланные старым князем Нагато. Но эти войска, плохо подготовленные, не устояли перед хорошо дисциплинированной армией противника. Они отступили и отхлынули к Хаги.

Приготовились к осаде. Крепость находилась недалеко от города, на холме, окруженном рвов; с высоты ее башни видны были поля и море.

Вскоре армия Тозы покрыла долину.

Старый князь смотрел на нее с высоты крепости.

— Дочь моя, — сказал он Фаткуре, — зачем ты не осталась в Киото!

— Отец мой! — отвечала молодая женщина. — Быть здесь, в замке моего супруга, когда ему грозит опасность, моя обязанность и радость.

К тому же, опасность, которой она подвергалась, мало беспокоила ее; весь ее гнев прошел, она чувствовала только любовь и дрожала за жизнь возлюбленного. Ее мучила ужасная тоска; прибытие гонца не успокаивало ее.

— С тех пор, как этот человек покинул ее, он мог двадцать раз умереть, — говорила она себе.

Но замок был осажден, гонцы больше не приезжали.

Город оказал сильное сопротивление; на пятый день он был взят. Потом приступили к осаде крепости.

Сам принц Тоза наблюдал за работами солдат.

Сначала они соорудили длинную деревянную крышу, покрытую железными пластинками, потом положили ее на высокие столбы и укрепили. Получилось нечто вроде сарая, который поставили в ров. Тогда принесли земли, камней, хворосту и бросили все в воду. Стрелы, которые пускали в них, отскакивали от крыши. Сверху, с возвышенности, сбрасывали куски скал и огромные глыбы, чтобы раздавить это опасное убежище. Но покуда они катились по склону, сила их уменьшалась, и большая часть падала в ров. Они лишь укрепляли работу осаждавших, которые спокойно засыпали часть рва под щитом, построенным ими.

С высоты стен перестали бросать камни.

Солдаты пытались сделать вылазку. Они спустились по дороге, которая как лента вилась по холму, и подошли ко рву. Чтобы достигнуть места, где работали враги, нужно было покинуть дорогу, защищенную двойным рядом кипарисов, и идти по скользкой траве, которая покрывала крутой склон холма. Солдаты попытались сделать это, но им было неудобно стрелять, они выступали, как мишени, под выстрелы противников. Раненые катились и падали в ров.

Они отказались от своего замысла и вернулись за стены. Осаждающие беспрепятственно кончили свою работу. Они сделали довольно широкую дорогу, которая достигала подножия холма и по которой могла пройти армия.

Пошли на приступ.

Замок героически сопротивлялся. Он отказался сдаться. На его обрушившихся стенах еще защищались осажденные. Он был взят. Победители открыли ворота, мост был спущен, и принц Тоза проник во дворец Нагато при звуках торжественной музыки.

Мертвых не успели похоронить, их собрали в этом дворе. Их было там с сотню; они сидели на земле, прислоненные к стене, с зелеными лицами, с широко открытыми глазами и ртами, с повисшими руками. Они были ужасны.

Принцу Тоза казалось, что они смотрели на него и запрещали ему входить. Так как он был суеверен, то чуть было не повернул назад.

Однако он быстро подавил эту слабость, вошел в одну из зал дворца и приказал привести к себе князя, его женщин, детей и весь дом.

Вскоре они явились.

Тут были пожилые женщины, сопровождавшие своих дряхлых, трясущихся отцов, несколько молодых девушек, дети. Князь подошел, держа сына за руку, Фат-кура шла рядом с ними.

— Если ты хочешь погубить женщин, — сказал старый Нагато, с презрением глядя на Тозу, — то говори скорей, чтобы я мог проклясть тебя и призвать на тебя все несчастья.

— Какое мне дело до того, умрут ли эти женщины, или останутся в живых! — вскричал Тоза. — И ты сам, раз ты отрекся от власти, больше ничто, и я пощажу твою старость. Я ищу среди вас заложника, настолько драгоценного, чтобы он мог поручиться мне за покорность принца Нагато, потому что после победы я не могу водвориться в его землях: война зовет меня в другую сторону. Кого же мне взять, сына или отца? Ребенок еще слишком молод и не имеет цены, мне лучше взять отца.

— Тогда возьми и меня с ним! — вскричал мальчик.

Вдруг воскликнула Фаткура.

— Так как ты находишь отца слишком старым, а брата слишком молодым, — вскричала она, — возьми в плен супругу государя, если находишь, что она достойна сожаления.

— Конечно, я возьму тебя, потому что ты должна быть страстна любима, — сказал Тоза, пораженный красотой Фаткуры.

— Дочь моя, — пробормотал старый Нагато, — зачем ты себя выдала? Отчего ты не дала взять меня?

— Действительно ли она супруга Ивакуры? — спросил победитель, встревоженный сомнением. — Я требую от тебя правды, Нагато.

— Всякое слово, которое исходит из уст моих, — правда, — сказал Нагато. — Эта женщина — супруга моего сына, так как состоялся обмен обещаний, и только война задержала свадьбу.

— Ну так пусть Ивакура придет за своей невестой в замок принцев Тоза, и выкуп, который он должен будет заплатить, чтобы снова получить ее, будет соразмерен цене сокровища, которое я увожу с собой.

— Что ты сделала? Что ты сделала? — говорил старый принц, вздыхая. — Как я осмелюсь объявить моему сыну, что его супруга — пленница?

— Радуйся, наоборот! — сказал принц Тоза. — Видишь, до какой степени я великодушен: я оставляю жизнь тебе, твоему сыну и всем твоим домочадцам; я позволяю снова построить разрушенные стены твоего замка и довольствуюсь одной этой пленницей.

— Я готова следовать за тобой, — сказала Фаткура, радуясь, что может пожертвовать собой ради всеобщего блага. — Могу ли я взять с собой служанку?

— Одну или нескольких, и сколько тебе угодно имущества, — сказал принц Тоза. — Я буду обращаться с тобою как с государыней.

В тот же вечер Фаткура покинула замок Нагато.

Она напрасно старалась удержать слезы, проезжая через ворота в своем норимоно, которое несли люди победителя.

— Я никогда не вернусь в этот дом! — вскричала она.

Тика также плакала.

Когда они немного отдалились, Фаткура велела носильщикам паланкина остановиться. Свесившись из окошка, она в последний раз посмотрела на крепость Хаги, которая вырисовывалась на вершине холма темным пятном на красном небе.

— Прощай! Прощай, последнее убежище моей упорной надежды! — воскликнула она. — За твоими стенами, замок возлюбленного, я еще могла мечтать о запоздалом и далеком счастье, но этому пришел конец; я обречена на отчаянье. Последний свет, что блестел для меня, меркнет вместе с уходящим днем.

Тронулись в путь, и замок исчез. Принц Тоза оставил половину своей армии во владениях Нагато. Гонцы известили его, что Фиго не мог прорваться сквозь неприятельскую цепь, но Ивакура, услышав об осаде Хаги, быстро удалился, чтобы идти на помощь к крепости. Он ушел ночью, бесшумно. Утром равнину нашли пустынной. Фиго хотел преследовать его, но победа была бы обеспечена лишь в том случае, если можно было преградить путь врагу и раздавить его между двух армий.

Тоза отдал приказания начальникам войск, которые он оставлял, потом поспешил в Шозан, где его ждали корабли. Этот вельможа не хотел больше оставлять свои владения без защиты. Он боялся соседства принца Авы, которого считал приверженцем Фидэ-Йори.

Когда джонки покинули берег и поплыли по внутреннему морю, к каналу Бунго, принц пришел приветствовать свою пленницу. Он поместил ее в великолепной палатке, на корме самого лучшего корабля, на котором ехал сам.

Фаткура сидела на скамейке, покрытой дорогим ковром. Взгляд ее был устремлен на берега Нагато, которые исчезали в залитой светом дали.

— Не желаешь ли ты чего-нибудь, прекрасная принцесса? — спросил Тоза. — Хочешь, я пришлю тебе лакомств? Или, может быть, ты желаешь послушать звуки флейты или бивы[19]?

— Все мои желания остались на той земле, которую я покинула, — сказала она. — Я уношу с собой только одно — желание смерти.

— Я уважаю твое горе, — сказал принц, удаляясь.

Но Тоза недалеко ушел. Он прогуливался по мостику и как бы нечаянно часто возвращался к палатке, которая скрывала Фаткуру. Тика украдкой наблюдала за ним.

Он снял свой военный наряд и был одет с некоторым изяществом. Принцу Тозе было тридцать лет; он был немного тучен и мал. На его темноватом лице ярко выделялись блестящие белые зубы. В его глазах, сильно закрытых веками, которые поднимались у висков, была какая-то мягкость.

Тика находила, что принц не лишен приятности, и слегка улыбалась всякий раз, как он вздыхал и бросал украдкой взгляд на Фаткуру, которая смотрела на след, оставляемый кораблем на воде.

«Она прекрасна, не правда ли? — тихо говорила Тика. — Ты находишь, что принц Нагато очень счастлив, обладая такой невестой, ты хотел бы взять ее у него. Я сейчас угадала твои намерения. С тех пор как ты увидел ее в замке Хаги, ты только и смотришь, что на нее, и поспешил поскорее ее увезти. Ты боялся, чтобы жених не приехал вовремя, чтобы вырвать ее у тебя. Но ты напрасно стараешься, она никогда не полюбит тебя… Не то, чтобы я была против тебя, — продолжала Тика свой монолог про себя, — если бы она могла выздороветь и стать принцессой Тоза, я бы от души порадовалась. Принц Нагато также с удовольствием согласился бы на эту свадьбу; но этого ты и не подозреваешь».

Принц Тоза иногда наблюдал также и за молодой служанкой.

«Да, да, я понимаю, — бормотала Тика. — Ты смотришь на ступень, которая, может быть, поможет тебе добраться до нее».

Вскоре молодая девушка поднялась и, как бы для того, чтобы подышать воздухом, пошла на мостик. Она облокотилась на перила и стала смотреть на море.

Однако она исподтишка наблюдала за движениями принца.

«О, ты придешь ко мне, — говорила она. — Я в этом вполне уверена. Посмотрим, как ты начнешь разговор?»

Принц действительно медленно приближался, с некоторой нерешительностью.

Тика смотрела вдаль.

— Воздух здесь свежее, не правда ли, девушка? — сказал наконец принц, останавливаясь перед ней.

«Это довольно пошло», — подумала Тика, отвечая кивком головы.

— Почему твоя госпожа не прогуляется немножко? Отчего она не даст этому легкому морскому ветерку освежить своего лба?

— Ветер, который дует из страны изгнания, горячее пламени, — сказала Тика торжественным голосом.

— Разве так ужасно жить в одном, а не в другом дворце? — спросил принц. — С Фаткурой будут обращаться как с государыней. Клянусь тебе, я бы хотел, чтобы ее заточение было слаще свободы для другой. Скажи мне, что она любит?

— Разве она не сказала тебе, что у нее нет больше ни к чему охоты? Раньше она любила украшения, празднества, музыку; больше же всего она любила слушать шаги своего жениха по наружной галерее.

— Значит, она очень любит этого Нагато?

— Так он заслуживает быть любимым. Это самый совершенный вельможа, какой только может быть.

— Есть такие, которые вполне стоят его, — сказал Тоза.

— Ты думаешь! — вскричала Тика с недоверчивым видом. — Я никогда не слышала этого.

— Он безумно любит ее, не правда ли?

— Как же можно не любить!

— Правда, она красавица, — сказал принц, бросая взгляд на Фаткуру.

— Ты находишь ее красивою теперь, когда глаза ее заплаканы, когда она пренебрегает румянами и украшениями! Если б ты ее видел, когда она была счастлива!

— Я употреблю все свои силы, чтобы снова вызвать улыбку на ее губах, — сказал Тоза.

— Для этого есть только одно средство.

— Какое? Укажи мне его.

— Это возвратить ее к супругу.

— Ты смеешься надо мной! — вскричал принц, хмуря брови.

— Я, государь? — сказала Тика, сложив руки. — Или ты думаешь, что я тебя обманываю и что это не было бы лучшим средством снова сделать мою госпожу счастливой? Я хорошо знаю, что ты не прибегнешь к нему, и потому ты никогда не увидишь ее улыбки.

— Ну, так пусть она будет печальной, — сказал Тоза. — Она останется у меня.

— Увы! — вздохнула Тика.

— Замолчи! — воскликнул Тоза, топнув ногой. — К чему ты говоришь: увы! Не все ли тебе равно служить здесь или там? Разве ты не видишь, что она очаровала меня, что я несчастен?

Сказав эти слова, принц удалился, тогда как Тика притворилась глубоко пораженной.

«Я не думала, что ты так скоро станешь откровенничать, — бормотала она, когда он был далеко. — Впрочем, я тебя хорошо разгадала, но ты-то не подозреваешь, что я хочу покровительствовать твоей любви».

Тика вернулась к ногам своей госпожи.

— Ты оставляешь меня одну, чтобы разговаривать с нашим тюремщиком, — сказала ей Фаткура.

— Это он подошел ко мне, госпожа, — отвечала Тика, — и в несколько минут он сообщил мне очень странные вещи.

— Что он тебе сказал?

— Должна ли я говорить тебе? Ты не рассердишься?

— Не знаю; говори же.

— Ну, так это ты — тюремщик, а он — пленник.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что принц Тоза любит Фаткуру, и если она захочет, то может сделать из него все, что угодно.

— Не все ли равно для моего презрения — любит он меня или ненавидит? — сказала Фаткура, отворачиваясь.

— Он не так презренен, — сказала Тика. — Это очень знатный и могущественный принц.

— Ты говоришь так о нашем смертельном враге, Тика? — сказала Фаткура, строго глядя на нее.

— Не брани меня, — сказала Тика ласковым голосом. — Я не могу так сильно ненавидеть его с тех пор, как знаю, что твоя красота покорила его, и что за несколько часов ты овладела его сердцем.

— Да, ты думаешь, что другой, наоборот, отворачивает от меня свои взоры, и ты благодарна ему за то, что он вознаграждает меня за нанесенное мне оскорбление, — сказала Фаткура, закрывая лицо руками.

Так как море было прекрасно и путешествие было легкое, то, вместо того, чтобы ехать сухопутно, продолжали плыть вдоль берегов острова Сикофа, обогнули мыс Тозы и, через несколько часов плавания к северу по Тихому океану, джонки вошли в порт Котси. Весь город трепетал, убранный флагами, фонарями; улицы были усыпаны цветущими ветками. Властелин, во главе своих победоносных войск, совершал торжественный выезд.

Когда проехали город и вступили в дворцовую ограду, принц сам проводил Фаткуру в назначенный ей павильон. Это был дворец царицы Тозы, умершей несколько лет тому назад.

— Мне очень жаль, что радостные крики, с которыми меня встретили, поразили твой слух, — сказал принц своей пленнице. — Я не мог помешать народу выражать свое удовольствие, но я страдал за тебя.

— Я ничего не слышала, мысли мои были далеко, — отвечала Фаткура.

Принц несколько дней не являлся к молодой женщине. Зарождавшаяся любовь делала его робким, и он удивлялся этому новому для него чувству.

Однажды утром он один пошел прогуляться в ту часть парка, которую занимала Фаткура.

Тика подстерегала его. Она ничего не сказала своей госпоже и вышла в угол галереи. Принц сделал ей знак подойти к нему. Она повиновалась.

— Она по-прежнему печальна? — спросил он.

— По-прежнему.

— Она меня ненавидит, не правда ли?

— Не знаю, — сказала Тика.

— Я как-то высказал тебе признание, о котором должен был бы молчать, — сказал принц. — Передала ли ты его твоей госпоже?

— Я привыкла ничего не скрывать от нее, государь.

— Ах! Что ж она сказала, узнав о моей любви к ней? — спросил принц.

— Она ничего не сказала, она закрыла лицо руками.

Принц вздохнул.

— Я хочу видеть ее, во что бы то ни стало! — вскричал он. — Три дня я был лишен ее присутствия, и тоска гнетет меня. Я совсем забываю, что я хозяин.

— Я доложу ей о твоем посещении, — сказала Тика, круто повернувшись к дому.

Минуту спустя Тоза явился к Фаткуре. Он нашел ее еще прекраснее, чем тогда, когда видел ее в последний раз. Печаль придавала благородство ее красоте. На ее лице, без румян, можно было видеть лихорадочную бледность, и ее глаза выражали самую трогательную покорность и гордость.

Принц смутился перед нею и молчал. Она приветствовала его, подняв рукав своего платья на уровне рта.

Она заговорила первая.

— Если в твоей душе есть какая-нибудь жалость, — сказала она ему голосом, в котором дрожали слезы, — не оставляй меня в этой ужасной неизвестности, сообщи мне весть о моем супруге!

— Я боюсь еще больше огорчить тебя новостями, счастливыми для меня и плачевными для тебя, так как ты мой враг.

— Говори, заклинаю тебя! — вскричала Фаткура в ужасе.

— Ну так вот: армия принца Фиго, с помощью моих солдат, победила принца Нагато, который, признаюсь, геройски защищался. В эту минуту он должен быть в плену; по последним известиям, Нагато с сотней солдат укрепился в маленькой рощице; мое войско окружило его, и он не может ускользнуть.

Фаткура горестно опустила голову. Он побежден! Она не могла поверить этому, она не могла представить себе его несчастным. В ее глазах он всегда торжествовал, всегда был первым, самым прекрасным, самым благородным. Да и как он мог попасть в плен, если смерть могла избавить его от заключения?

Она подняла глаза на принца Тозу, сомневаясь в его словах.

— Ты скрываешь от меня истину, — сказала она, устремив на него страшно пронзительный взгляд. — Ты хочешь приготовить меня к роковому удару… Он умер?

— Я говорил искренно, — сказал Тоза, — он будет взят живым. Но я хочу дать тебе совет: забудь этого человека, — прибавил он, раздраженный горем Фаткуры.

— Мне, забыть его! — вскрикнула она, сложив руки.

— Это необходимо. Для него все кончено. Не думаешь ли ты, что я возвращу ему свободу, — ему, кого Гиэяс ненавидит до того, что готов сделать первым в государстве того человека, который освободит его от этого противника. Ему, который унизил нас всех своею роскошью, умом и красотой. Ему, наконец, которого ты любишь, — ему, моему сопернику, потому что я тебя люблю?

— Ты любишь меня! — в ужасе вскричала Фаткура.

— Да, — вздохнул принц, — и я пришел, чтобы нежно поговорить с тобой, а ты заставила меня говорить о вещах, о которых я хотел умолчать. Я хорошо знаю, что моя любовь будет тебе сначала ненавистна; но нужно будет к ней привыкнуть; в этом нет ничего оскорбительного для тебя. Я свободен и предлагаю тебе стать моей женой. Думай, что принц Нагато больше не существует.

Тоза удалился, чтобы не слышать ответа Фаткуры. Он был сердит на нее и недоволен самим собой.

«Я был груб, — думал он, — я не сказал того, что следовало, но ревность внезапно вскипела во мне. Это — странная мука, которой я не знал».

Всю остальную часть дня он бродил по садам, грубо обращаясь со всеми, кто подходил к нему.

«Никогда она не полюбит меня, — говорил он себе, — у меня нет никакого средства укротить мое сердце. Но сам принц Нагато попадется мне в руки, я отомщу ему».

Фаткура также не находила себе места. Она ходила из одной комнаты в другую, ломая руки и тихо плача. Она не смела больше расспрашивать, но ее беспокойство росло с каждым часом.

Однажды ночью она услышала в замке необычайный шум. Спускали мосты, раздавался лязг оружия.

Она встала и подбежала к окну. Между деревьями блистал огонь.

— Вставай, Тика! — сказала она, будя молодую девушку. — Постарайся проскользнуть незамеченной и подслушать, что там говорят. Постарайся узнать, что такое происходит в замке.

Тика быстро оделась и тихо вышла из павильона. Госпожа ее следила за ней взглядом, но она вскоре исчезла в темноте.

Когда девушка вернулась, она была очень бледна и держалась рукой за сердце.

— Принц Нагато только что вступил во дворец, — сказала она. — Я видела, как он проходил между солдатами: он был закован в цепи и обезоружен.

Услыхав это, Фаткура громко вскрикнула и упала на пол.

— Неужели она умерла? — вскричала в ужасе Тика, опускаясь на колени пред своей госпожой.

Она приложила ухо к груди Фаткуры. Сердце принцессы быстро билось, но глаза были закрыты. Она была холодна и неподвижна.

— Что делать? Что делать? — говорила Тика, не смея позвать кого-нибудь, так как ее госпожа запретила ей впускать к ней кого-либо из слуг, предоставленных в ее распоряжение принцем Тозой.

Обморок длился долго. Когда Фаткура открыла глаза, был день.

С минуту она с удивлением смотрела на Тику, но память скоро вернулась к ней. Она порывисто встала.

— Нужно спасти его, Тика! — вскричала она, с лихорадочным возбуждением. — Его нужно вывести из этого замка.

— Что она, с ума сошла? — спрашивала себя Тика.

— Пойдем! — продолжала Фаткура. — Постараемся узнать, в какой части замка он заключен.

— Возможно ли это, госпожа? И в такой час? Солнце еще не вышло из утреннего тумана. Нас заподозрят, если увидят, что мы так рано прогуливаемся, тем более что с тех пор, как мы здесь, ты еще ни разу не выходила из своей комнаты.

— Ничего, ты скажешь, что лихорадка выгнала меня из постели. Идем.

Фаткура вышла в сад и пошла вперед. Трава была совсем мокрая, деревья, кустарники, тонули в розоватом свете, который сливался с небом. Самые высокие крыши большой башни замка уже освещались солнечными лучами и блестели, мокрые от росы.

Тика шла за своей госпожой. Они дошли до изгороди, которой была обнесена их особенная ограда. Дверь была закрыта только на щеколду, так что пленницы были свободны в хорошо охраняемой крепости.

Солдаты, захватившие принца Нагато, расположились в аллеях парка. Большинство спало в растяжку, сложив голову на руки; другие, присев вокруг потухавшего огня, ели рис из больших чашек, обернутых соломой.

— Тика, — сказала Фаткура, гладя на этих людей и блестевшее около них оружие. — Сабля верный товарищ, который открывает дверь в будущую жизнь и позволяет избегнуть бесчестия. Победитель отнял у меня кинжал, который я носила с собой. Постарайся украсть саблю у одного из этих солдат.

— Госпожа! — пробормотала Тика, с испугом глядя на молодую женщину.

— Повинуйся! — сказала Фаткура.

— Тогда отойдем от этих, которые проснулись. Останься позади: шум твоих платьев может выдать нас.

Тика спряталась за цветущие кусты, потом растянулась на траву и вытянулась, насколько могла, по направлению к одному солдату, который лежал на краю аллеи. Он спал на спине, лицом вверх, сабля лежала рядом с ним.

Молодая девушка кончиками пальцев коснулась оружия, ее ногти произвели маленький шум по ножнам, сердце Тики сильно билось.

Солдат не шевелился.

Она пододвинулась еще немножко и схватила саблю за середину, потом медленно попятилась, скользя по траве.

— Есть, госпожа, — тихо сказала она, вернувшись к Фаткуре.

— Дай, дай! Я буду спокойнее с этим защитником.

Фаткура спрятала саблю у себя на груди, потом быстро пошла, наугад, сбиваясь с пути.

Вдруг она очутилась в нескольких шагах от дворца, в котором жил принц Тоза. Люди сновали взад и вперед, она слышала шум голосов. Она подошла еще и опустилась на колени за одним кустом. Она прислушалась.

Фаткура уловила несколько слов и поняла, что поздравляли принца с пленением, которое он только что совершил. Младшие говорили почтительно, вполголоса. Она плохо слышала, но вот заговорил принц Тоза громким голосом, И тогда она слишком хорошо услышала.

— Благодарю вас, — говорил он, — что вы также рады событию, о котором идет речь. Нагато самый озлобленный враг нашего великого Гиэяса, значит, это честь для меня — освободить его от этого ненавистного противника. Я осудил его на смертную казнь. Она будет приведена в исполнение завтра, среди дня, внутри крепости, а голову Нагато отнесут от моего имени Гиэясу.

Фаткура сумела не закричать. Она пошла к Тике, с нее было достаточно. Она была ужасно бледна, но спокойна. Она прижимала к себе саблю, которая причиняла ей боль, но успокаивала ее.

— Заклинаю тебя, вернемся, госпожа! — сказала Тика. — Если тебя увидят, нам не станут доверять и запрут нас.

— Ты права, — сказала Фаткура, — но я непременно должна знать, в какую часть замка поместили Нагато. Они хотят убить его, они осудили его на позорную смерть. Если я не могу спасти его, так я, по крайней мере, доставлю ему то, благодаря чему он может умереть благородной смертью.

— Я могу пройти незамеченной, — сказала Тика, — я могу говорить со слугами, не возбуждая подозрения, сумею узнать то, что ты хочешь.

Фаткура возвратилась во дворец и в изнеможении опустилась на подушки. Она почти ни о чем не думала.

Тика долго не возвращалась. Когда она вернулась, ее госпожа все еще сидела на прежнем месте, неподвижная.

— Что, Тика? — спросила она, увидев молодую девушку.

— Я знаю, где он, госпожа; мне издали показали место, где он находится. Я сумею тебя провести туда.

— Идем! — сказала Фаткура, вставая.

— Что с тобой? — вскричала Тика. — Еще совсем светло, нужно подождать ночи.

— Это правда, — сказала Фаткура, — подождем.

Она снова легла. До вечера она оставалась неподвижной, безмолвной, устремив взгляд в одну точку пола. Когда совсем настала ночь, Фаткура поднялась.

— Идем! — сказала она.

Тика ничего не возразила и пошла вперед. Они снова прошли сады, разные здания, дворы. Молодая девушка проверяла путь, смотря время от времени на большую башню, на которой блестел фонарь.

— Видишь это здание с двумя крышами? Их можно различить на небе. Там.

— Окно освещено, — сказала Фаткура. — Он там, возможно ли это? Побежденный, заключенный, готовый умереть.

Они все двигались.

— Есть там солдаты? — тихо спросила Фаткура.

— Не знаю, — сказала Тика, — я никого не вижу.

— Если мне не удастся поговорить с ним, я брошу саблю через его открытое окно.

Они все шли, спускаясь по небольшому склону.

Вдруг Фаткура почувствовала, что чья-то сильная рука схватила ее и удержала сзади.

— Еще шаг, и ты упадешь в глубокий ров, который находится там, на уровне с землей, — сказал чей-то голос.

Фаткура узнала принца Тозу.

— Все кончено! — пробормотала она.

Он продолжал держать ее. Она делала всевозможные усилия, чтобы освободиться от этих объятий, но ей это не удавалось.

— Так-то ты благодаришь меня за то, что я спас тебе жизнь? — сказал он. — К счастью, я был предупрежден о прогулке, которую ты задумала предпринять сегодня вечером, и следил за тобой, чтоб охранить тебя от всякой опасности. Ты не знаешь, значит, что каждое твое слово, каждое движение точно передается мне? Неужели ты думаешь, что мне неизвестен был бессмысленный план, который ты придумала, чтоб спасти своего жениха или доставить ему средство ускользнуть от моей мести?

— Пусти меня, подлец! — стонала Фаткура, вырываясь.

— Нет, — сказал принц, — ты останешься на моей груди. Прикосновение твоего гибкого стана приводит меня в восторг. Я решился любить тебя, вопреки тебе. Тем не менее, я хочу сделать последнюю попытку, чтобы завоевать твою любовь. Дай мне ее — и я позволю тебе снести Нагато ту саблю, что ты похитила у одного из моих солдат.

— Это предложение вполне достойно тебя, — сказала Фаткура с ненавистью.

— Ты отказываешь?

— Принцесса Нагато не обесчестит своего имени.

— В таком случае тебе придется возвратить мне это оружие, — сказал принц, схватывая саблю с груди Фаткуры. — Ты могла бы ускользнуть от меня, прибегнув к смерти, что причинило бы мне большое горе. Подумай о предложении, которое я тебе сделал: у тебя есть время до завтра. До часа казни, на которой ты будешь присутствовать, в твоей власти предоставить твоему супругу более легкую смерть.

Принц проводил молодую женщину обратно в ее дворец, потом покинул ее.

Несчастная была так удручена ударом и отчаянием, что ей казалось, будто она не существует.

Фаткура заснула сном, полным сновидений. Но весь ужас, который может породить лихорадочная дремота, был менее ужасен, чем действительность. Когда она проснулась, первая же мысль заставила сжаться ее сердце и вызвала на лбу холодный пот.

Принц Тоза спрашивал, что она решила и к какого рода смерти должен готовиться принц Нагато.

— Скажите Тозе, — гордо ответила принцесса, — чтоб он перестал оскорблять меня, притворяясь, что верит в мою способность запятнать имя Нагато бесчестным поступком.

Тогда ей объявили, что казнь будет совершена перед ее окнами, в ту минуту, когда солнце начнет спускаться к западу.

— Может быть, этот гнусный вельможа воображает, что я переживу смерть того, который мне дороже самой себя? — сказала Фаткура, когда снова осталась наедине с Тикой. — Он думает, что удар, который поразит милого на моих глазах, не убьет меня? Он не знает, что такое сердце женщины.

Тика молчала. Она плакала у ног своей госпожи.

Перед домом ходили взад и вперед. Песок хрустел под многочисленными шагами.

Фаткура подошла к окну. Она смотрела из-за шторы.

Вокруг площади, которая расстилалась перед фасадом дворца, ставили столбы. Люди, взобравшись на лестницы, стучали колотушками по верхушкам столбов, чтобы вогнать их в землю. Потом принесли ящики, покрытые черным лаком, с серебряными углами, и вынули оттуда белые шелковые драпировки, которые прикрепили к столбам, так чтобы завесить площадь с трех сторон. На землю постелили много циновок, а в середине — совсем белую с красной полосой. На эту циновку должен был сесть осужденный. Под окном Фаткуры поставили складной стул для принца Тозы, который хотел присутствовать при казни.

Несчастная молодая женщина нервно ходила по комнате. Она то удалялась от окна, то невольно опять возвращалась. Зубы ее стучали; какое-то страшное нетерпение волновало ее. Ожидание ужасало.

На площадь пришли солдаты, потом самураи, вассалы принца Тозы.

Они разделились на кучки и, опершись на сабли, вполголоса разговаривали, тихо порицая поведение своего господина.

— Отказать в харакири одному из самых благородных среди японских государей? Я не понимаю такого решения, — говорил кто-то.

— Такого никогда не было, — говорил другой, — даже когда речь шла о простом самурае, как мы.

— Он хочет послать голову принца Нагато Гиэясу.

— Если бы принц сам расправился с собой, можно было бы потихоньку отрубить голову у трупа, не обесчестив памяти благородного осужденного.

— Князь Тоза, без сомнения, ненавидит за что-то Нагато.

— Что ж такое! Ненависть не извиняет несправедливости.

Когда настал час казни, во дворце Фаткуры начали подымать шторы.

Растерянная молодая женщина убежала в глубь комнаты. Она спрятала голову в складках шелковой драпировки, чтобы не видеть и не слышать, чтобы заглушить свои рыдания.

Но вдруг она выпрямилась и вытерла слезы.

— Пойдем, Тика! — вскричала она. — Разве так должна вести себя супруга Ивакуры? Я сумею скрыть в себе свое горе, помоги мне дойти до этого окна.

Когда она показалась, опершись на Тику, среди присутствующих водворилось глубокое молчание, полное почтения и сострадания.

В то же время пришел и принц Тоза. Он устремил на нее свой взор, но она посмотрела на него с такой ненавистью и презрением, что он опустил голову.

Тоза сел на складной стул и дал знак привести заключенного.

Тот вскоре появился, с небрежным видом и презрительной улыбкой на губах. С него сняли цепи. Он играл своим веером.

Два палача шли за ним, с голыми ногами, в черных одеждах, подпоясанных кушаком, за которым была заткнута сабля.

Он ступил на белую циновку, которая несколько минут спустя должна была обагриться его кровью, потом поднял голову.

Тогда Фаткура странно вздрогнула.

Тот, что стоял перед ней, был не принц Нагато.

Взор влюбленной женщины, который так часто останавливался на лице возлюбленного, не мог обмануться, даже при таком сходстве, которое обмануло всех. Она не колебалась ни минуты. Она не нашла ни блеска взгляда, ни печали в улыбке, ни гордого лба того, кто наполнял ее сердце.

«Я хорошо знала, что он не мог быть побежден и унижен», — говорила она себе, объятая безумной радостью, которую с трудом скрывала.

Читали приговор заключенному.

Он осуждал его на отсечение сначала кистей рук, потом головы.

— Бесчестие, которое ты объявил мне сейчас, тебя же обесславливает! — вскричал осужденный. — Кисти мои творили всегда только благородные поступки и не заслуживают, чтобы их отделяли от рук, которые руководили ими. Но сочиняй какие тебе угодно казни, мучь меня, как тебе вздумается, я остаюсь принцем, а ты унижаешься до палача. Я бился изо всех сил с врагами нашего законного государя. Ты же изменил ему ради другого, ради изменника. Ты пришел потихоньку, без повода к войне между нами, и напал на мое государство. Ты хотел моей головы, чтобы получить за нее у Гиэяса хорошую награду: бесчестье падет на тебя. Какое мне дело до твоего потешного приговора!

— Что же это за человек, который так смело говорит? — спрашивала себя Фаткура.

Самураи одобряли слова пленника; они выказывали принцу Тоза свое неудовольствие.

— Не отказывай ему в смерти благородных! — говорили они. — Он ничего не сделал, чтобы заслужить такую строгость.

У Тозы все кипело внутри.

— Я не нахожу мою месть достаточной, — говорил он, стиснув зубы. — Я бы хотел выдумать еще что-нибудь ужаснее.

— Но ты ничего не находишь, — сказал, смеясь, осужденный. — Ты всегда отличался недостатком изобретательности. Помнишь, как ты сопровождал меня на праздниках и веселых приключениях, которые я устраивал? Ты никогда не мог ничего выдумать, но всегда задним числом вспоминал нашу прошлую находчивость.

— Довольно! — вскричал Тоза. — Я раздеру твое мясо клещами и волью в твои раны кипящей смолы!

— Ты только усовершенствовал выдуманное докторами прижигание хлопчатой бумагой. Придумай еще что-нибудь, этого мало.

«Я не понимаю геройского поступка этого человека, — думала Фаткура. — Он знает, что его принимают за другого, и поддерживает эту роль, хотя она ведет к ужасной смерти».

Она хотела закричать правду, сказать, что этот человек — не принц Нагато, но подумала, что ей не поверят. Кроме того, раз он сам молчал, значит, у него были к тому важные причины.

— Клянусь тебе, что ты будешь страшно отомщен! — вскрикнула она. — Эту клятву дает супруга Нагато, и она сдержит ее.

— Благодарю, божественная принцесса! — сказал осужденный. — Только тебя одну я сожалею в этом свете, который покидаю. Скажи моему господину, что я весело умер за него, видя в плохо удовлетворенном бешенстве моего палача доказательство нашего превосходства и нашей будущей славы.

— Ты больше не будешь говорить! — вскричал принц Тоза, делая знак палачу.

Голова Садо была отрублена одним ударом. Волна крови залила белую циновку. Тело упало.

Фаткура не могла сдержать крика ужаса.

Самураи отвернулись, нахмуря брови. Они удалились, молча поклонившись принцу Тоза.

Последний, полный гнева и стыда, заперся в своем дворце.

В тот же вечер гонец с окровавленной головой, завернутой в красный шелковый лоскут и положенной в соломенный мешок, покинул замок Тозы.

Весть о победе, одержанной генералом Гарунагой в Сумиоси, быстро дошла до Осаки. Йодожими сама, с шумной радостью, пошла объявить об этом Фидэ-Йори. Она не скрывала, что гордилась победой своего возлюбленного. Однако вскоре пришли крестьяне из Сумиоси и рассказали подробно обо всех происшествиях войны. Имя принца Нагато заменило везде имя Гарунаги. Йодожими запретила, под страхом строгого наказания, повторять подобную клевету; она рассердилась и измучила сына глупыми упреками. Фидэ-Йори не возражал ей; вслух он превозносил Гарунагу, а про себя благодарил своего безгранично преданного, верного друга.

К несчастью, другие события, более печальные на этот раз, заставили забыть радость первой победы: Гиэясе не приводил в исполнение того, чего от него ожидали. Он не нападал на Осаку с юга: значит, генерал Сигнэнари бездействовал на острове Авадзи, а между тем его не смогли отозвать. Похититель престола не пытался также прорвать ряды, которые загораживали остров Нипоне: его армия, разделенная на маленькие отряды, плыла по морю, приставала в различных местах берега около Осаки, потом, ночью, нападала и захватывала позицию.

Гашизука, генерал Гиэяса, захватил, таким образом, соседнюю со столицей деревню. Эта новость, распространившаяся по Осаке, вызвала ужас. Солдаты сегуна были перерезаны. В минуту атаки их начальника, Усуды, не было: он пил сакэ в одном из чайных домиков окрестности.

Генерал Санада-Саемон-Йокэ-Мура хотел сейчас же напасть на победителей и сбить их с завоеванной позиции. Фидэ-Йори просил его не делать этого.

— Твоя армия слишком малочисленна, чтобы осаждать деревню, — сказал он ему. — А если бы, к несчастью, тебя победили, город остался бы без защитников. Созови войска, посланные в Ямазиро, а до их прихода удовлетворимся защитой Осаки.

Йокэ-Мура повиновался с сожалением. Он наблюдал за врагом при помощи опытных шпионов.

Вскоре вернулись войска из крепости. Взволнованный, он ходил там день и ночь и, казалось, с беспокойством искал чего-то. В особенности ночью, в сопровождении одного только своего сына Даискэ, которому было всего шестнадцать лет, он без устали блуждал вдоль первой стены.

Часовые, видевшие, как он ходил взад и вперед с сыном, который нес фонарь, ничего не понимали в его поведении и думали, что генерал сошел с ума.

По временам Йокэ-Мура бросался на колени и прикладывал ухо к земле.

Даискэ задерживал дыхание.

Однажды генерал быстро вскочил, сильно взволнованный.

— Неужели это моя кровь шумит у меня в ушах? — сказал он. — Мне что-то послышалось. Послушай, сын мой, и посмотри, не ошибся ли я.

Мальчик стал на колени и в свою очередь приложил ухо к земле.

— Отец мой, — сказал он, — я ясно слышу отдаленные глухие и правильные удары.

Генерал снова стал слушать.

— Да, да, — сказал он, — я также хорошо слышу их. Это удары кирки о землю. Вот здесь! Они не уйдут от нас: мы спасены от ужасной опасности!

— Что это такое, отец мой? — спросил Даискэ.

— Что это такое! Солдаты Гиэяса занимаются устройством подземного хода от лагеря, через город, овраги и до этого места.

— Возможно ли это? — вскричал Даискэ.

— К счастью, меня предупредил шпион о работе, которую они предприняли. Но никто не знал, где кончится подземный ход. Если б я покинул замок, как того хотел Фидэ-Йори, мы бы пропали.

— Пора было открыть место, которое они выбрали, чтобы овладеть крепостью! — сказал Даискэ, продолжая слушать. — Они недалеко.

— Им еще на день работы, — сказал Йокэ-Мура. — Теперь, когда я знаю, где они, я буду наблюдать за ними. Но иди за мной, сын мой. Я только тебе хочу доверить такое поручение, которое нужно теперь исполнить.

Генерал возвратился во флигель, где он жил в крепости.

Он написал длинное письмо вождю, который командовал войсками, возвратившимися из Ямазиро. Его звали Аруфза: это был брат Гарунаги. Йокэ-Мура давал этому начальнику необходимые указания для завтрашней битвы.

Кончив, он позвал крестьянина, который дожидался в соседней комнате.

— Он знает место, где начинается подземный ход, — сказал Йокэ-Мура своему сыну. — Когда придет время, он проведет туда войска. Ты отправишься с ним. Постарайся, чтобы тебя никто не увидел. Ты отнесешь это письмо Аруфзу и скажешь ему, чтобы он точно исполнил мои приказания и последовал за этим проводником. Будь осторожен и ловок, сын мой! До лагеря Аруфзы легко дойти; но помни, что нужно пройти туда незамеченным, чтобы не дать повода к подозрению шпионам, которых Гиэяс, без всякого сомнения, имеет среди нас. Как только ты придешь, отправь ко мне гонца.

— Я сейчас же отправляюсь, чтобы воспользоваться темнотой, — сказал Даискэ. — Через несколько часов, отец, ты будешь иметь вести обо мне.

Молодой человек ушел со шпионом.

Как только настал день, Йокэ-Мура пошел приветствовать сегуна.

Фидэ-Йори принял его холодно. Он был недоволен генералом, не понимая его бездействия.

— Йокэ-Мура! — сказал он ему. — Только моя вера в твою храбрость и твоя преданность мешают мне приказать тебе немедленно начать атаку. Вот целых три дня потеряно. Что же ты делаешь? Почему ты так медлишь?

— Я не мог начать раньше, чем нашел то, что искал, — сказал Йокэ-Мура.

— Что это значит? — вскричал сегун в страшном беспокойстве.

В свою очередь, он подумал, не сошел ли генерал с ума. Он посмотрел на него: лицо воина выражало покойную радость.

Сегун опустил голову.

«Он положительно сошел с ума», — подумал Фидэ-Йори.

Но Йокэ-Мура ответил на его мысль.

— Подожди до завтра, прежде чем осуждать меня, — сказал он, — и не беспокойся, государь, если ты услышишь шум сегодня ночью.

Сказав это, он удалился и пошел отдать приказание своим солдатам.

Он выслал из города две тысячи человек, которые пошли расположиться лагерем на холме, в виду врага.

— Готовятся к нападению, — говорили в Осаке.

Народ занял холмы, башни, все возвышенные места.

Сам Фидэ-Йори поднялся, с несколькими придворными, на последний этаж большой башни Золотых Рыб, в средине крепости.

Оттуда он видел вдалеке солдат Аруфзы, приблизительно восемь тысяч человек, а дальше блеск оружия и брони выдавал врагов, расположенных лагерем около маленького лесочка. На море, в бухте кончала снаряжаться военная эскадра. Улицы города, перерезанные каналами, подобно голубым лентам, заполнились боязливой толпой. Работы были прекращены; все находились в ожидании.

Войска не двигались.

Фидэ-Йори устал смотреть, глухое раздражение начинало подниматься в нем. Он спросил Йокэ-Муру.

— Генерала невозможно найти, — сказали ему. — Его армия вооружилась и готова выступить по первому знаку, но до сих пор только две тысячи человек покинули крепость.

Наконец, к вечеру, враги заволновались. Они двинулись к городу. Солдаты Йокэ-Муры, расположенные на холме, тотчас ринулись вперед. Блеснул огонь, битва началась. Враги были многочисленны. При первой стычке они отбросили войска сегуна.

— Почему Аруфза не двигается? — говорил сегун. — Что это, измена? Я, право, не понимаю, что происходит.

В башне послышались многочисленные торопливые шаги, и вдруг на площадку вышел Йокэ-Мура.

В руках он держал большой пук рисовой соломы. Люди несли за ним хворост.

Генерал быстро отстранил придворных и даже сегуна. Он устроил огромный костер, потом поджег его.

Вскоре взвилось пламя, светлое, блестящее. Его зарево осветило башню и помешало видеть долину, охваченную сумерками.

Иокэ-Мура, свесившись через перила, заслонил глаза рукой и старался разглядеть в темноте. Он заметил движение армии Аруфзы.

— Хорошо, — сказал он.

Он быстро спустился, не отвечая на многочисленные вопросы, которыми осаждали его со всех сторон, и стал недалеко от того места, где должен был кончиться подземный ход. Он должен быть окончен, так как уже с середины дня стук кирки прекратился. Оставили только небольшую часть земли, которую надо было пробить в последнюю минуту.

Вечером генерал стал прислушиваться, и вскоре он услышал глухой шум шагов. Враг вступил в подземелье. Тогда-то Йокэ-Мура зажег этот огонь на башне. Поэтому знаку Аруфза должен был двинуться и напасть на врага с другого конца подземного хода.

Наступила полная ночь. Йокэ-Мура со своими солдатами ждал в глубоком молчании.

Наконец послышались тихие удары. Стучали осторожно, чтобы производить как можно меньше шума.

Генерал со своими солдатами прислушивались, неподвижно стоя в тени. Они слышали, как падали куски земли, потом она рассыпалась, и можно было расслышать дыхание работающих.

Вскоре из отверстия показалась человеческая фигура. Она обрисовывалась на тени более черной, чем темнота. Фигура вышла, за ней следовала другая.

Никто не шевелился.

Они продвигались осторожно, оглядываясь со всех сторон. Дали выйти около пятидесяти человек, потом вдруг с дикими криками ринулись на них.

Они пытались укрыться в подземном ходе.

— Нас предали! — кричали они своим товарищам. — Не выходите, бегите!

— Да, изменники, ваши происки открыты, — сказал Йокэ-Мура, — и вы сами вырыли себе могилу.

Все те, которые вышли из подземного хода, были перерезаны. Крики умирающих наполняли крепость.

Прибежали с огнями. Явился сам Фидэ-Йори, среди шпалер, слуг с факелами.

— Вот что я искал, господин, — сказал ему генерал, указывая на зияющее отверстие. — Как ты думаешь теперь, хорошо бы я сделал, если бы покинул крепость?

Сегун молчал от удивления при виде опасности, которой он избежал.

— Никто больше не выйдет живым оттуда! — вскричал генерал.

— Но я думал, что они убегут через другой выход, — сказал Фидэ-Йори.

— Сейчас ты был удивлен бездействием Аруфзы в долине: он ждал, чтобы лучшая часть вражеской армии вошла в этот проход, чтобы загородить ей выход.

— В таком случае они пропали! — сказал сегун. — Прости, храбрейший из моих воинов, что я на минуту усомнился в тебе, но отчего ты не предупредил меня о том, что произошло?

— Государь, — сказал генерал, — везде шпионы, даже в крепости, во дворце, в моей комнате. Одно подслушанное слово — и они были бы предупреждены. При малейшем шуме птица, которую вы хотите поймать, улетит.

Никто больше не выходил из подземного хода.

— Они надеются спастись, — говорил Йокэ-Мура. — Они вернутся, когда заметят, что отступление отрезано.

Вскоре действительно послышались отчаянные крики. Они были так раздирающи, что Фидэ-Йори задрожал.

— Несчастные! — пробормотал он.

В самом деле, их положение было ужасно. В этом узком проходе, где едва могли двигаться два человека в ряд, где трудно было дышать, эти солдаты, пораженные, обезумевшие от страха, толкались, давили друг друга в темноте, желая во что бы то ни стало света, хотя бы ночного, который казался им блестящим в сравнении с этой роковой тьмой.

Страшным натиском выбросило несколько человек из подземного хода; они упали под мечами солдат.

Среди этих криков неясно слышались слова:

— Пощадите! Мы сдаемся.

— Откройте, дайте нам выйти!

— Нет, — сказал Йокэ-Мура, — для таких негодяев, как вы, нет пощады. Я сказал вам, вы сами вырыли собственную могилу.

Генерал велел принести камней и земли, чтобы засыпать отверстие.

— Не делай этого, умоляю тебя! — сказал Фидэ-Йори, бледный от волнения. — Эти крики раздирают душу. Они говорят, что сдаются; сделаем их пленниками, этого довольно.

— Тебе нечего просить меня, государь, — сказал Йокэ-Мура. — Твои слова — приказание для меня. Эй, вы там! — прибавил он. — Перестаньте выть, вас милуют; вы можете выйти.

Крики усилились.

Выйти было невозможно. При ужасной давке задавило много народа. Трупы заложили отверстие. Они образовали плотный вал, увеличивающийся с каждой минутой. Все должны были погибнуть. Земля дрожала от их топота. Они давили друг друга, кусались, сабли их впивались им в бока. Их латы ломались вместе с их костями. Они умирали среди непроницаемой темноты, задыхаясь в слишком узком склепе.

Напрасно старались снаружи очистить отверстие.

— Какая ужасная вещь война! — вскричал потрясенный Фидэ-Йори, бросившись бежать.

Вскоре крики стали реже, потом водворилось полное молчание.

— Конечно, они все умерли, — сказал Йокэ-Мура. — Остается только закрыть могилу.

Пять тысяч человек погибло в этом подземелье длиною в несколько миль.

Гиэясе подходил сам с пятьюдесятью тысячами солдат к Сумиоси[20]; он был в нескольких милях. Он прибыл по морю, держась подальше от берегов, чтобы его не увидели войска Мосса-Нори, расположившиеся лагерем на побережье провинции Иссе.

Гиэясе быстро узнал все планы защиты, предпринятые генералами Фидэ-Йори, и старался расстроить все замыслы своих противников. Он дал им преградить остров Нипон и, пустившись по морю, опередил их линии и высадился между Осакой и Киото. Ему хотелось как можно скорее осадить Осаку, взятие которой положило бы конец войне. Несмотря на свою болезнь, он добрался сюда, чтобы быть в центре борьбы, так как его ослабевшие нервы не позволяли ему переносить лихорадочное ожидание известий. Это он выдумал вырыть подземный ход под городом и подо рвом, чтобы проникнуть в крепость: он знал, что силой ее не взять. Эта смелая попытка могла удаться. Потеря двух тысяч солдат, взятых в плен на острове Стрекозы, раздосадовала его; но зато его утешил успех генерала Гашизуки, овладевшего деревней по соседству с Осакой. Он с нетерпением ожидал исхода сражения, сидя в своей палатке и поглядывая на океан, на котором качались военные джонки. Море было очень бурно, свежий ветер дул с океана и поднимал высокие волны, вспенивая их острые гребни. Плохо приходилось маленьким судам, рыбачьим лодкам. А флот принца Нагато был как раз в море.

Он отправился из Сумиоси с намерением приблизиться к пункту, занятому врагом, чтобы выведать его силу и узнать, действительно ли Гиэяс дошел до этих мест. Нагато не хотел этому верить. Но поднялся сильный ветер.

— Поплывем к берегу живее! — вскричал Райдэн, глядя на горизонт, откуда поднимались, подобно горам, свинцовые облака.

— Ты думаешь, что мы не можем оставаться в море? — спросил принц.

— Если мы через час не уберемся отсюда, то не увидим больше земли.

— К счастью, ураган несется с океана, — сказал Ната, — и погонит нас прямо к берегу.

— Хорошо, — сказал Нагато, — тем более что мне не особенно нравится такой ход корабля. Разве это будет долго продолжаться?

— Без сомнения, — сказал Райдэн, — парус, конечно, нас немного поддержит, но мы попляшем.

— Ветер снесет меня, — говорил Лоо, наваливая на себя мотки веревок и цепей, чтобы стать тяжелее.

Поставили парус и пустились в бегство; барка прыгала, переваливалась с боку на бок; парус касался воды. Ни с какой стороны не было видно горизонта; всюду нагромождались ямы и горы, то появляясь, то исчезая; иногда волна вкатывалась в лодку и с глухим шумом падала на дно, точно мешок с камнями. Лоо был оглушен непрерывным воем ветра, обдававшего его лицо брызгами пены; на губах его опять появился тот противный соленый вкус, который он ощущал, когда чуть не утонул.

— Передай-ка мне ковш, — сказал Нато, — лодка полна воды.

Лоо поискал его с минуту.

— Я не нахожу его, — сказал он. — Ничего не вижу, ветер заворачивает мне ресницы в глаза.

Принц поднял сам ковш и подал его матросу.

— А что, мы еще далеко от берега? — спросил он.

Райдэн влез на скамейку и, держась за мачту, посмотрел поверх волн.

— Нет, господин, — сказал он, — мы быстро подвигаемся и через несколько минут приедем.

— А другие суда? — спросил Лоо. — Их не видно.

— Я их вижу, — сказал Райдэн. — Одни совсем близко к берегу, другие дальше нас.

— Где мы пристанем? — спросил принц. — Может быть, к земле врагов, потому что теперь Япония похожа на шахматную доску — белые квадратики принадлежат Фидэ-Йори, а красные Гиэясу.

— Лишь бы нас не бросило на скалы, а это ничего, — сказал Ната. — Правитель не обратит внимания на каких то несчастных матросов.

— Я-то не матрос, — сказал Лоо, показывая саблю. — Я вельможа.

Небо темнело на горизонте, слышались глухие раскаты.

— Это мой патрон заговорил, — сказал Райдэн. — Держи влево, Ната, — прибавил он, — мы прямо летим на гряду скал. Еще, еще! Берегись, принц! Держись, Лоо, крепче, теперь настала самая опасная минута.

В самом деле, буря свирепствовала изо всей силы, и возле берегов волны неистово прыгали и бросались, как бешеные, со своими пенящимися гребнями; потом они рассыпались водопадом. Другие, отхлынув, оставляли на берегу широкую полосу белой пены. Смельчаки быстро убрали парус, сняли мачту: оставалось только быть выброшенными морем. Но, казалось, эти огромные волны, ударявшиеся в лодку, разнесут ее в щепки; они разбивались об нее и одним прыжком перескакивали через нее. К счастью, дно становилось все мельче. Райдэн вдруг выскочил посреди бушевавших волн. Он стоял на дне. Изо всех сил он стал толкать барку. Ната тоже вышел и стал тянуть ее за цепь. Вскоре ее киль глубоко врезался в песок.

Пловцы быстро высадились на берег.

— Как страшно море! — сказал принц Нагато, выйдя на берег. — Как оно ревет, как будто рыдает! Какое отчаяние, какой ужас гоняет его? Можно подумать, что оно бежит от преследования страшного врага! Мы в самом деле спаслись от него каким-то чудом.

— К несчастью, от него не всегда уйдешь, — сказал Райдэн, — оно поглощает много моряков. Сколько моих товарищей погребено в его волнах! Я часто об этом думаю в бурю, и мне кажется, что в стоне и плаче моря я слышу голоса утопленников.

Все барки одна за другой без особых приключений достигли берега; но другие были наполовину разбиты, ударившись о скалы.

— Где мы? — спросил принц. — Постараемся разузнать.

Лодки втащили как можно дальше от моря и покинули песчаный берег, белый, ровный, бесконечный.

За дюнами, образовавшимися из гор песка, нашли большую равнину, по-видимому, покинутую; возвышалось лишь несколько хижин; к ним и пошли. Звали, звали — но никто не откликнулся.

— Шум ветра оглушил жителей, — сказал Лоо.

Он принялся стучать ногами и кулаками в двери. Хижины были пусты.

— Должно быть, мы на шахматных квадратиках Гиэяса, о которых ты только что говорил, — сказал Райдэн, — крестьяне не бегут перед войсками сегуна.

— Если мы близко к врагу, тем лучше, — сказал принц, — ведь его-то мы и ищем.

— Как темно, — вскричал Лоо, — точно ночь!

— Это гроза, — сказал Ната, — эти хижины попались нам как раз кстати: мы там укроемся.

Действительно, вскоре пошел проливной дождь; кое-какие деревья, разбросанные по долине, гнулись до земли со всеми своими ветвями, сбившимися в одну сторону. Гром гремел. Матросы забрались в пустые хижины, устроились там, легли и заснули.

Тем временем принц, прислонившись к косяку двери, смотрел наружу; дождь, как тяжелые колосья, падал на землю, взрывая ее; по временам ветер ломал их и обращал в пыль. На самом деле, Ивакура не видел того, на что смотрел: ему представлялся дворец в Киото, веранда в цветах, царица, медленно спускавшаяся по ступенькам, ища его взглядом и улыбаясь ему. Он начинал ощущать невыносимую тоску от этой долгой разлуки. Он говорил, что, пожалуй, умрет, не увидав ее еще раз.

Два человека показались на равнине. Застигнутые бурей, они быстро шли по дороге.

Нагато инстинктивно скрылся за дверью и наблюдал за этими людьми. Они были одеты по-крестьянски, но ветер распахнул их одежду — и оказалось, что они были вооружены саблями. Они шли прямо к хижинам. Принц разбудил Райдэна и Нату и указал им на этих крестьян, которые приближались, ослепленные дождем.

— Вы видите, — сказал он, — что во время войны, как рыбаки, так и крестьяне не то, чем они кажутся с виду.

— Эти заменили свои заступы саблями, — сказал Райдэн. — Куда они бредут? Друзья это наши или враги?

— Мы это узнаем, — сказал Нагато, — потому что мы возьмем их в плен.

Оба путника подходили, опустив головы, чтобы дождь не падал им в лицо. Они считали хижины пустыми и спешили к ним, чтобы укрыться.

— Ну, входите; идите, посушитесь! — закричал Райдэн, когда они подошли совсем близко. — Дождь хлещет по вашему черепу, как водопад по скале.

Услышав этот голос, вновь пришедшие отскочили назад и бросились бежать. Их скоро догнали.

— Что это значит? — спросил Райдэн. — Зачем вы бежите так быстро? Значит, вы что-нибудь скрываете?

— Вы нам это покажете, — сказал Ната со своим добрым глупым смехом.

Все матросы проснулись и собрались в одну хижину. Обоих беглецов привели к принцу. На голове у них были шляпы в виде гриба, скрывавшие половину лица, на плечах грубые плащи из простой неплетеной соломы, так что они походили на крышу избы. С них текла вода.

— Кто вы такие? — спросил Нагато.

Они смотрели на принца ошеломленным, тупым взглядом; один из них пробормотал что-то непонятное.

— Говорите яснее, — сказал Нагато. — Кто вы такие?

Тогда оба крикнули вместе:

— Крестьяне.

Лоо, сидя на земле и уперев подбородок в руки, посмотрел на них и расхохотался.

— Зачем вы пытались бежать? — спросил принц.

— Я испугался, — сказал один, переминаясь на месте и почесывая затылок.

— Я испугался, — повторил другой.

— Вы не крестьяне, — сказал принц. — Зачем вы прячете две сабли за вашим поясом?

— Это оттого… везде война, неплохо быть вооруженным.

— Война, война, — повторил другой.

— Ладно! — вскричал Райдэн. — Говорите правду, мы друзья Гиэяса: если вы из наших, то нечего бояться.

Один из путников взглянул на Райдэна.

— Обезоружь их и обыщи, — сказал принц матросу.

— Клянусь всеми ками[21], у вас чудные сабли! — вскричал Райдэн. — Они должны стоить очень дорого. Вы, должно быть, богатые крестьяне.

— Мы взяли их у мертвых солдат.

— Значит, вы воры? — вскричал Лоо.

— А это что такое? — спросил матрос, схватив бумажку, тщательно спрятанную под одеждой одного из незнакомцев.

— Так как мы не можем убежать, то лучше уж сказать правду: мы гонцы, — сказал один из них, бросая напускную глупость. — Это — письмо от генерала Гашизуки к Гиэясу.

— Отлично, — сказал Райдэн, передавая письмо Нагато.

— Если вы действительно слуги нашего господина, то не задерживайте нас больше, — сказал один из послов, — не мешайте нам выполнять наше поручение.

— Когда дождь перестанет, — сказал Лоо.

Принц открыл маленький бумажный пакет, заклеенный рисовым клеем, и вынул оттуда письмо. В нем было написано:

«Генерал Гашизука распростирается, касаясь лбом земли, перед знаменитым и всемогущим Минамото Гиэясом.

Счастливые дни сменились несчастными, и сегодня, со стыдом и горем, я должен известить тебя о несчастии. Дело с подземельем, так хорошо задуманное твоим великим умом, было приведено в исполнение. С неимоверными трудностями тысячи солдат, работая день и ночь, окончили работу; мы были уверены в победе. Но Маризитан, дух сражений, был жесток к нам. Не знаю, путем какой измены Йокэ-Мура узнал об этом, и я едва осмеливаюсь признаться тебе, что пять тысяч героев нашли смерть в этом узком проходе, который мы вырыли; враг же не потерял ни одного человека. Мы вновь заняли в деревне позицию, которую было потеряли. Еще ничто не проиграно, и я надеюсь вскоре известить тебя о блестящем возмездии.

Написано на стенах Осаки, в пятый день седьмой луны, в первый день сегуна Фидэ-Тадда».

— Вот так счастливое известие, друзья мои! — сказал принц, который читал письмо вслух. — Я хочу сам доставить его Гиэясу. Мне любопытно проникнуть в его лагерь, пробраться в самую его палатку.

— Значит, вы не друзья Гиэяса, как говорили? — сказал один из гонцов.

— Нет, мы не из его друзей, — сказал Нагато. — Но что тебе за дело, раз я берусь исполнить данное тебе поручение?

— В сущности, это правда: мне все равно, тем более, что дурным известиям нельзя ждать хорошего приема.

— Где находится лагерь Гиэяса?

— В получасе ходьбы отсюда.

— С какой стороны?

— Налево, на краю равнины, он расположен в лесу.

— Гиэясе там?

— Да, он там.

— Есть пароль, чтобы проникнуть в лагерь?

— Есть, — сказал нерешительно посол.

— Ты его знаешь?

— Конечно, но я не должен его говорить.

— Ну, так Гиэясе не получит письма.

— Это правда! Вы твердо решились не отпускать нас?

— Совершенно твердо решились не делать вам никакого зла, если вы скажете правду, и убить вас, если вы нас обманете.

— Ну, хорошо, вот пароль: Микава.

— Имя провинции, где княжит Гиэясе, — сказал Нагато.

— Так точно. Кроме того, надо показать часовым три листика хризантемы, вырезанные на железной пластинке.

Говоривший вынул из-за пояса маленькую железную дощечку и подал ее принцу.

— Все ли это? — спросил Нагато. — Ты сказал правду?

— Клянусь в этом. Впрочем, наша жизнь в ваших руках и служит порукой за нашу искренность.

— В таком случае отдохните и дайте нам ваши шляпы и ваши соломенные плащи.

Гонцы повиновались, потом улеглись спать в углу.

— Ты пойдешь со мной, Райдэн, — сказал принц.

Матрос, польщенный этим выбором, стал прихорашиваться.

— А я? — сказал Лоо, надув губы.

— Ты останешься с Натой, — сказал принц. — Позже, может быть этой ночью, вы все мне понадобитесь.

Лоо отошел огорченный. Дождались вечера; затем принц и Райдэн, переодевшись, в свою очередь, крестьянами, направились в лагерь Гиэяса. Матросы с беспокойством провожали своего вождя.

— Желаем тебе удачи в твоем предприятии! — кричали они ему.

— Да защитит тебя Маразитан.

Дождь перестал, но ветер все еще бушевал; он со свистом пролетал по шелковистой траве, пригибая ее к земле. По светлому еще небу проносились темные тучи, то закрывая, то открывая тонкий серп луны. За равниной на горизонте виднелся лес.

— Не дашь ли мне каких-нибудь приказаний, господин? — спросил Райдэн, когда они совсем близко подошли к лесу.

— Замечай и запоминай все, что увидишь, — сказал принц. — Я хочу узнать, нельзя ли напасть на лагерь врага с какой-нибудь стороны. В таком случае, я позову Гарунагу, который еще находится в Сумиосии, и мы попробуем разбить Гиэяса. Во всяком случае, мы постараемся разузнать кое-что из его планов.

Часовые уже заметили прибывших.

Они окликнули их:

— Кто идет?

— Гонцы! — отвечал Райдэн.

— Откуда?

— Из Осаки, от генерала Гашизуки.

— Знают ли они пароль?

— Микава! — крикнул матрос.

Один солдат подошел с фонарем. Тогда принц вынул из-за пояса железную дощечку, на которой были вырезаны листья хризантемы.

— Идите, — сказал солдат, — государь ждет вас с нетерпением.

Они вошли в лес. Несколько фонарей были прикреплены к деревьям и защищены от ветра двумя щитами; ступали по соломе, вынесенной из палатки беспрестанным хождением взад и вперед. На некотором расстоянии были расставлены солдаты, с длинными копьями и колчанами за спиной; они стояли неподвижно. Из-за деревьев, в приоткрытых палатках, видны были другие солдаты, которые пили или спали. Далее взор терялся в непроглядном мраке.

Палатка Гиэяса стояла посреди квадратной просеки, высеченной в виде комнаты. Она была завешана красной драпировкой, укрепленной на столбах; над палаткой развевалось большое знамя, раздуваемое ветром. Двое часовых стояли по обе стороны двери, проделанной в первой стене из ткани.

Гонцов ввели. Гиэяс сидел на складном стуле. У него был усталый, дряхлый вид; голова была опущена на грудь, нижняя губа отвисала, глаза слезились и были тусклы. При виде этого положения, в котором выражалось отупение, нельзя было поверить могущественному гению и сильной воле, заключенным в этой хилой, безобразной оболочке. Однако в ней бодрствовал светлый и мощный ум, истощивший тело и изнурявший его усталостью с геройским презрением.

— Вести из Осаки? — сказал он. — Подайте скорей!

Ему вручили письмо, которое он быстро развернул. Ветер проникал даже в палатку и колебал пламя фонарей, привешенных к центральному столбу. Лес сильно шумел, и слышались удары волн о берег.

Гиэяс не выказывал чувств, которые волновали его, когда он читал письмо генерала Гашизуки. Он подозвал знаком нескольких вождей, находившихся в его палатке, и протянул им письмо. Затем он обратился к гонцам:

— Гашизука дал вам какое-нибудь словесное поручение, кроме того письма? — спросил он.

Райдэн хотел было ответить, как вдруг в палатку вошло несколько человек.

— Господин! — вскричал один из солдат. Вот идут другие гонцы из разных мест.

— Хорошо, хорошо! — сказал Гиэяс. — Пусть войдут!

Один из новоприбывших подошел и преклонил колена. Он держал что-то под плащом.

— Знаменитый государь! — сказал он твердым и торжествующим голосом. — Я пришел из замка Тозы и принес тебе от моего господина голову принца Нагато.

На этот раз Гиэяс не мог скрыть своего волнения; его губы задвигались, и он протянул свои дрожащие руки со старческим нетерпением. Райдэн, услышав слова гонца, подскочил, но принц жестом приказал ему молчать.

— Мне любопытно видеть эту голову, — бормотал матрос.

Гонец открыл мешок из плетеной соломы, завязанный веревкой; он развязал его. Гиэяс сделал знак поднести ему фонарь.

— Неужели это правда? Неужели? — говорил он. — Мне не верится.

Гонец вынул голову из мешка. Она была завернута в красный шелковый лоскут, точно пропитанный кровью. Его развернули. Гиэяс взял голову в руки и положил на колени. Солдат направил на нее свет фонаря. Голова была так бледна, что казалась мраморной; черные как смоль волосы были связаны на макушке и отливали синим блеском, брови были немного сдвинуты, глаза закрыты, насмешливая улыбка скривила бледные губы.

— Если бы принц не стоял возле меня, я поклялся бы, что эта голова снята с его плеч, — говорил про себя пораженный Райдэн.

Нагато, потрясенный горем, нервным движением схватил матроса за руку.

— Мой бедный Садо! — пробормотал он. — Ты остался мне предан до смерти, как обещал!

Гиэяс, нагнувшись, жадным взором всматривался в голову, лежавшую у него на коленях.

— Это он! Это он! — говорил старик. — Наконец-то он побежден и умер, — тот, кто так часто оскорблял меня и всегда избегал моей мести! Да, ты здесь, неподвижен, страшен. Ты, которого женщины, вздыхая, провожали взглядом, которому мужчины завидовали втихомолку, стараясь тебе подражать. Ты еще бледнее, чем был обыкновенно, и, несмотря на презрительное выражение, которое еще сохраняют твои черты, ты уже никого не будешь презирать; твой взгляд не встретится более с моим, как меч с мечом; ты мне не станешь больше поперек дороги. У тебя было благородное сердце, великий ум, признаюсь в этом; но, к сожалению, ты не сумел понять, насколько мои замыслы были бескорыстны и полезны стране. Ты служил пропащему делу, и я должен был погубить тебя.

— В самом деле! — пробормотал Райдэн.

Гонец рассказал, как произошли пленение и казнь князя.

— Его обезоружили! — вскричал Гиэяс. — Ему не позволили самому покончить с собой?

— Нет, государь; его обезглавили живого, и до последней минуты, пока не скатилась его голова, он не переставал поносить своего победителя.

— Тоза усердный слуга, — сказал Гиэяс с оттенком иронии.

— Это подлец, — пробормотал принц Нагато. — И он жестоко поплатится за свое преступление. Я отомщу за тебя, храбрый Садо.

— Как холодна смерть! — сказал Гиэяс, руки которого озябли от прикосновения к омертвелой коже.

Он передал голову Садо одному из вождей, стоявших возле него.

— Тоза может просить у меня, чего хочет, — прибавил он, обращаясь к посланному. — Я ни в чем не откажу ему, но где же другой гонец? Что он нам скажет?

Второй гонец подошел, в свою очередь, и распростерся на земле.

— Еще добрая весть, господин, — сказал он, — твои солдаты взяли Фузими и хотят напасть на Киото.

Услышав эти слова, принц Нагато, который все еще не выпускал руки Райдэна, сжал ее с такой силой, что тот чуть не вскрикнул.

— Нападение на Киото! Что это значит? — прошептал с ужасом принц.

— Если так, — сказал Гиэяс, потирая руки, — то война скоро кончится. Как только мы завладеем микадо, Осака падет сама собой.

— Нужно выйти отсюда, — сказал принц на ухо Райдэну.

— Гиэяс как раз отпускает гонцов, — сказал Райдэн.

В ту минуту, когда подняли драпировку, закрывавшую вход в палатку, красное зарево осветило лес.

— Что это такое? — спросил Гиэяс.

Несколько вождей вышли из палатки узнать, в чем дело. Огромное пламя поднималось со стороны моря; ветер раздувал его и доносил треск горевшего дерева.

— Что может гореть на этом взморье? — говорили в толпе.

— Там нет деревни.

Наконец пришли вести.

— Это лодки, — сказал кто-то.

— Наши лодки! — прошептал с вздохом Райдэн. — Хорошо, нечего сказать!

— Неизвестно, откуда они взялись, их вдруг увидели выкинутыми на берег.

— Много ли их?

— Штук пятьдесят. К ним подошли, они были пусты. Эти большие барки, хорошо снаряженные, показались подозрительными.

— Они напомнили о Сумиоси.

— Тогда их подожгли. Теперь они весело пылают.

— Какое несчастье! Какое несчастье! — бормотал Райдэн. — Наши славные барки! Что мы будем делать?

— Тише, постараемся уйти отсюда, — сказал принц.

— Пожалуй, это будет труднее, чем войти сюда.

Они заметили, что были свободны в лагере и что никто не обращал на них внимания; они удалились, ища выхода.

— Они нападают на Киото, а я здесь! — говорил принц, которым овладело чрезвычайное волнение. — Наш флот уничтожен: нужно бы иметь двести лошадей, а где их взять?

— Здесь в них нет недостатка, — сказал Райдэн. — Но как ими овладеть?

— Мы вернемся с товарищами, — сказал принц, — заметь, как они привязаны.

— Очень просто, за узду к стволам деревьев.

— Насколько я могу разглядеть в темноте, они стоят позади палаток группами, от пяти до шести лошадей в каждой.

— Да, господин.

— Их надо будет взять.

— Мы исполним твое приказание, — сказал Райдэн, — хотя это, быть может, невозможно.

Они дошли до опушки леса, до того места, откуда вошли в лагерь. Сменяли часовых, и тот, который пропускал гонцов, узнал их.

— Вы уже уходите? — сказал он.

— Да, — отвечал Райдэн, — мы несем приказания.

— Счастливого пути! — сказал солдат. И он сделал знак сменившемуся, чтобы он их пропустил.

— Ну, вот, нас почти выгнали, — сказал Райдэн, когда они вышли на равнину.

Принц шел быстро. Скоро они достигли хижин. Все матросы были на ногах, в страшном отчаянии. Они бросились навстречу принцу.

— Господин! Господин! — кричали они. — Наши барки сгорели. Что мы будем делать?

— Ваше оружие при вас? — спросил Нагато.

— Конечно, у нас есть сабли и ружья.

— Ну, хорошо! Теперь надо доказать мне, что я не ошибся, рассчитывая на вашу храбрость. Нужно совершить геройский подвиг, который может стоить нам жизни. Мы проникнем в лагерь Гиэяса, вскочим на его лошадей и помчимся по направлению к Киото. Если мы не умрем, то будем в священном городе до восхода солнца.

— Отлично! — сказал Лоо. — Пойдем в лагерь Гиэяса, у меня есть свой замысел.

— Мы готовы следовать за тобою, — сказали матросы. — Наша жизнь принадлежит тебе.

— Впрочем, лагерь плохо охраняется, — сказал принц. — Предприятие, по всей вероятности, удастся: шум ветра в деревьях заглушит наши шаги. Мы, может быть, пройдем. Одно огорчает меня: у нас не хватит времени украсть голову доблестного слуги, умершего за меня, чтобы похоронить ее с почестями, которых она заслуживает.

— Какую голову? — спросил тихо Лоо Райдэна.

— После скажу тебе, — шепнул матрос.

— Разделимся поодиночке, — сказал принц, — нас труднее будет заметить; если нам суждено встретится, то мы увидимся по ту строну леса. Да хранят нас ками.

Матросы рассыпались и мгновенно исчезли в густой темноте. Лоо остался возле Райдэна. Он расспрашивал его обо всем, увиденном в лагере. Узнав, что ему было нужно, мальчик убежал и пустился вперед. У него был план, и даже два, с тех пор, как он узнал историю отрезанной головы. Он решился похитить ее и потом отомстить за поджог лодок. Для него проникнуть в лагерь незамеченным было шуткой. Походка у него была тихая, как у кошки, он умел прыгать, красться, ползти на животе, не колыхнув ни одной травинки: он не разбудил бы даже сторожевой собаки.

Огоньки лагеря служили ему путеводителями; он бежал прямо к опушке леса; он хотел войти первым, и почти натолкнулся на часового и лег на живот. Когда часовой прошел, он встал и вошел в лес.

— Я тут! — сказал он, залезая в чащу. — Самое трудное сделано.

Ветер продолжал дуть. Яркая синяя молния прорезала временами темноту.

— О, бог грозы! — говорил Лоо, ползая на четвереньках под листвой. — Ты плохо ведешь себя. Колоти в свои гонги сколько тебе угодно, но погаси свой фонарь. Что касается тебя, Футан, дух ветра, дуй, дуй еще сильнее!

За исключением часовых, весь лагерь спал. В промежутке, когда порывы ветра стихали, слышалось мертвое дыхание, иногда храп. Руководясь указаниями Райдэна, Лоо направлялся к палатке Гиэяса. Он достиг ее и узнал красную драпировку, которая составляла подобие стены вокруг палки. Два стрелка стояли у входа. Над ними к столбам были привешены фонари; воины стояли, прислонившись к столбам спиною.

— Да! Да! Смотрите себе на море, где догорают наши барки, — говорил Лоо, — что помешает вам увидеть, как я пройду.

Он прополз под драпировку, растянувшись животом по земле; но, чтобы добраться до палатки, ему нужно было пройти довольно большое освещенное пространство. Он остановился на минуту и бросил взгляд на часовых.

— Они стоят ко мне спиной, — шептал он. — Мало того, они, кажется, спят стоя.

Он вскочил и, в три прыжка добравшись до края холста, шмыгнул под него. Голубой фонарь освещал внутренность палатки. Гиэяс, лежа на шелковом тюфяке и положив под голову множество подушек, спал тяжелым сном. Пот выступил у него на лбу, он громко дышал. Лоо взглянул на бывшего правителя и показал ему язык, потом он осмотрел палатку. Недалеко от господина спал на циновке слуга. На очень низенькой скамейке из черного дерева стояла чернильница и несколько дорогих фарфоровых чашек. В одном углу были свалены все части брони, походившие на разрубленного человека. Огромный красный лакированный сундук, украшенный тремя золотыми листьями хризантемы, — герб Гиэяса, — притягивал свет и блестел. У этого сундука стоял соломенный мешок с головой Садо. Гиэяс велел ее оставить, чтобы показать на другой день всем солдатам.

Лоо догадался, что отрубленная голова должна быть спрятана в этом мешке. Он дополз до него и открыл, но в эту минуту Гиэяс проснулся. Он испустил несколько болезненных стонов, вытер себе лоб и выпил несколько глотков приготовленного для него питья. Мальчик спрятался за сундук и удерживал дыхание. Вскоре старик упал на подушки и снова заснул. Тогда Лоо вытащил голову из мешка и унес ее.

Не успел он выйти из палатки, как со всех сторон раздались тревожные крики. Слышны были топот лошадей и лязг оружия, заглушаемые беспрерывным шумом ветра среди деревьев. Гиэяс вторично проснулся и вскочил, задыхаясь от испуга. Он раздвинул драпировки палатки. Его ослепила молния. Затем он ничего не видел, кроме непроглядной тьмы. Но вдруг, при новом блеске молнии, более продолжительном и ярком, он увидел, с удивлением и ужасом, того, кого считал мертвым. Того, чью голову он держал в своих руках несколько минут тому назад, мертвую голову принца Нагато. Увидел его с мечом в руках, прискакавшего на коне, который, как показалось Гиэясу, не производил никакого шума.

Его утомленные нервы, его ум, возбужденный лихорадкой и еще помраченный сном, не дали ему побороть суеверный страх. Его сила души покинула его, и он испустил страшный крик.

— Привидение! Привидение! — кричал он, распространяя ужас во всем лагере. Потом он грузно, без чувств, упал на землю. Думали, что он умер.

Некоторые вожди тоже узнали принца Нагато и, испуганные не менее Гиэяса, довершили беспорядок в войске. Крики «Привидение!» раздавались со всех сторон. Солдаты, вышедшие было из палаток при криках тревоги, снова прятались.

Нашелся храбрец, которому вздумалось заглянуть в мешок, чтобы убедиться, там ли еще мертвая голова. Но когда он увидел, что она исчезла, то и этот неверный принялся кричать, оповещая об этом событии. Замешательство было полное. Все эти люди, столь храбрые перед видимой опасностью, дрожали перед сверхъестественным. Они распластывались на земле, взывали к ками, Будде, смотря по своим верованиям.

Принц Нагато и его матросы были очень удивлены оказанным им приемом, но они им воспользовались и проскакали без помех через лес. Очутившись по ту сторону, они подождали и пересчитали друг друга, все были на месте, верхом на лошадях.

— В самом деле, ками покровительствует нам, — говорили матросы. — Кто мог бы подумать, что наша затея так окончится?

— И что нас примут за привидения!

Они собирались в путь.

— А Лоо! — вскричал Райдэн. — Где он?

— Это правда, — сказал принц, — он один не вернулся.

— А ведь он отправился первый, — сказал Райдэн.

Подождали несколько минут.

Покинуть Лоо, всеобщую утеху, того, кто напоминал отцам их детей, этого маленького героя-насмешника, немного жестокого, который ничего не боялся и надо всем смеялся! Пустились в путь с тяжелым сердцем; все вздыхали.

— Что могло с ним случиться? Он, может быть, заблудился в темноте, — говорил Райдэн, беспрестанно оборачиваясь.

Ехали минут десять, как вдруг задние услышали быстрый галоп. Они остановились и прислушались. Действительно, скакала лошадь, и к шуму ее шагов скоро присоединились взрывы смеха: это был Лоо.

— Райдэн! — крикнул он. — Иди, возьми меня, а то я упаду, я умираю со смеху!

Райдэн поспешил навстречу мальчику.

— Ну, вот и ты! — сказал он ему. — Зачем ты отстал! Ты нас испугал.

— У меня было много дел, — сказал Лоо, — вы управились раньше меня.

— Что же ты делал?

— Возьми-ка сначала вот это, — сказал Лоо, протягивая Райдэну отрубленную голову, — она тяжелая, точно каменная.

— Как! Тебе удалось ее похитить!

— Да! — говорил Лоо, беспрестанно оглядываясь. — А они там думают, что она сама ушла, и сходят теперь с ума.

Пустились галопом, чтобы догнать принца и его товарищей.

— Мальчик вернулся? — спросил Нагато.

— Да, господин, и он привез голову человека, который походил на тебя! — вскричал Райдэн с какой-то отеческой гордостью.

— Я не только это сделал, — говорил Лоо, все оборачиваясь назад. — Видите там это красное зарево? Не правда ли, похоже на восход солнца?

— В самом деле, небо освещено, — сказал принц, — словно зарево пожара.

— Это оно и есть, — сказал Лоо, хлопая в ладоши, — лес горит.

— Ты поджег его! — вскричал Райдэн.

— Ведь я поклялся отомстить за наши чудные барки, которые обратились в пепел там, на взморье! — сказал Лоо с достоинством.

— Как ты это сделал? Расскажи нам, — сказал матрос.

— Ах! Я рассажу вам, — вскричал Лоо. — Как только я украл голову казненного, я услышал со всех сторон крики. Тогда я бросился искать лошадь, чтобы быть готовым бежать. Однако я еще не хотел уходить. Когда я добыл лошадь, я сломил смолистую ветку и зажег ее о фонарь; потом я снял его и бросил в солому носилок. Солома тотчас же загорелась, а ветер раздувал мой факел. Я уехал, поджигая всюду. К моему величайшему удивлению, солдаты, вместо того чтобы схватить меня и свернуть мне шею, завидев меня, бросались передо мною на колени, протягивали ко мне руки и умоляли меня пощадить их. Одни принимали меня за Таци-Маки, дракона Тифонов, другие — за Маризитана. Они принимали мою лошадь за кабана, на котором едет, стоя, бог битв. Я помирал со смеху. Но чем больше я смеялся, тем больше они боялись. Тогда я поехал шагом по лесу, совершенно спокойно, поджигая здесь знамя, там — сухое дерево или копну сена.

— Никогда не поверил бы, чтобы храбрая армия могла быть так напугана ребенком! — вскричал Райдэн, смеясь от души.

— Если бы ты их видел, — говорил Лоо, — как они бормотали, как дрожали! И было отчего: все говорили, что привидение протянуло руку, вооруженную мечом, над Гиэясом, который тотчас же упал мертвый.

— Да, — сказал Ната, — нас приняли за легион привидений.

Зарево от пылавшего леса освещало небо до самого верха. Принц обернулся посмотреть.

— Лоо, — сказал он, — я каждый день не нарадуюсь, что взял тебя с собою. Ты неустрашим, как герой, и под твоей хрупкой оболочкой бьется львиное сердце. Оба подвига, которые ты совершил, заслуживают блестящей награды, и я даю тебе звание самурая.

Услышав эти слова, Лоо замер от волнения. Он взглянул на Райдэна, который ехал рядом с ним, потом вдруг бросился ему на грудь.

По приказанию принца, несколько человек слезли с лошади и концами сабель вырыли могилу на краю дороги, чтобы похоронить голову героя Садо.

— Мы за ней вернемся позднее, чтобы воздать ей должные почести, — сказал принц.

На могилу навалили камней, чтобы узнать ее.

— Теперь, — сказал принц, — поспешим; надо быть в Киото до зари.

Поскакали галопом. Несколько человек ехали впереди в качестве разведчиков. Принц тоже был впереди своего отряда. Ему хотелось остаться одному, чтобы скрыть свое волнение и беспокойство. Ему не пригрезилось: гонец действительно сказал Гиэясу, что скоро начнется атака Киото! Напасть на священный город микадо! Осмелиться поднять руку на божественную особу сына богов! Нагато не мог поверить такому кощунству; мало того, его тревожила мысль, что Кизаки была в опасности. Мысль, что она была оскорблена в своем царском могуществе одним из своих подданных, напугана воинственными криками, шумом сражения, быть может, принуждена была бежать. Эта мысль приводила его в неистовое бешенство. Он удивлялся, как не вцепился Гиэясу в горло, чтобы задушить его собственными руками в ту минуту, когда говорил про Киото.

— Я пожалел и почтил его старость, — говорил он про себя. — Но разве такой человек заслуживает жалости?

Однако среди этих порывов гнева и тревоги он плохо подавлял чувство глубокой радости. Он приблизится к ней, увидит ее, еще раз услышит этот голос, которого так жаждал его слух! Возможно ли это? Его сердце трепетало в груди, улыбка играла на губах. Он видел только ее.

— Это воля судьбы, — говорил он про себя, — она не допустила меня удалиться от Киото, предчувствие говорило мне, что я ей понадоблюсь.

Что же он рассчитывал предпринять для защиты священного города против врагов, силы которых были, конечно, значительны? Он не мог бы этого сказать. Тем не менее, он не сомневался, что восторжествует над своими противниками, кто бы они ни были. Бывает могущественная воля, которая господствует над событиями. В битве она увлекает сражающихся, пробуждает их мужество и делает их сильными. Принц Нагато чувствовал в себе такую непобедимую волю. Чтобы спасти ее, ему казалось, что он способен один рассеять целую армию.

Киото находился всего в пяти милях от лагеря Гиэяса, но принц Нагато велел своим людям сделать крюк, чтобы не въехать в город со стороны Фузими, занятого победителями. Они достигли озера Бивы и поехали вдоль его берегов.

Начинало светать. Повсюду на земле было еще темно, но небо и вода белели; там и тут поднимался легкий туман.

Озеро имело форму музыкального инструмента, называемого бива. Оно тянется за горами, которые окружают Киото и отделяют его от города. Часть, изображающая шейку гитары, удлиняется, становится тоньше, переходит в реку и, описывая полукруг, входит в Киото с южной стороны.

По приказанию генерала Санада-Саемона-Йокэ-Муры, генерал Яма-Кава должен был расположиться лагерем, со своими пятью тысячами солдат, на берегу озера, у подошвы гор. Но по мере того, как принц Нагато продвигался вперед, в нем росла уверенность, что Яма-Кава покинул позицию. Он находил следы лагеря, пепел потухших костров, ямки от столбов палаток.

— Что же это означает? — говорил он про себя. — Если генерал покинул свой пост, значит, опасность отозвала его в другое место. Может быть, битва уже началась, может быть, все уже кончено, и я приеду слишком поздно?

При этой мысли принца охватила страшная тоска, и он погнал лошадь к горе, по дикой и почти неприступной тропинке. Если удастся взобраться наверх, он достигнет Киото за несколько минут, вместо того, чтобы тратить часы на длинный обход по берегам озера и реки.

Лоо первый бросился за своим господином. Вскоре все матросы последовали за ним, позвав сначала авангард. С большим трудом достигали гребня холма, который неглубокой извилиной соединялся с другой, более высокой вершиной. Это была гора Уджи[22], на которой возделывают самые нежные сорта чая.

Западный фруктовый сад, где происходило поэтическое состязание с Кизаки во главе, был расположен на этой горе. Принц увидел перед собой эту ограду, перескочил через нее на лошади и проехал во фруктовый сад; так было ближе.

Деревья были обременены плодами, слишком тяжелые ветки склонялись к траве.

Принц остановился на краю площадки, откуда открывался город, как раз на том месте, где несколько месяцев тому назад к нему подошла царица и говорила с ним со слезами на глазах.

Он бросил быстрый взгляд на Киото.

Из разных точек поднимался черный дым. Он виднелся также и внутри ограды даири. Значит, подожгли дворец и город. Крепость Низио-Нозиро, на реке Дикого Гуся, была в осаде. Ее, без сомнения, защищали Небесные Всадники. Микадо, наверное, спрятался за ее укреплениями. Дальше, с другой стороны города, завязалась борьба между солдатами Яма-Кавы и Гиэяса. Эти последние уже почти овладели Киото. Яма-Кава держался еще в восточной части города, но во всех других точках развевалось знамя Гиэяса.

Принц Нагато, сдвинув брови, пожирал взглядом картину, которая разворачивалась у его ног. Полный гнева, он до крови кусал себе губы, но сохранил ясность ума и хладнокровно обсуждал положение дел.

Когда война происходит в городе, сражающиеся невольно рассыпаются; изгибы улиц, их узость заставляют их разделиться. Битва раздробляется, ее движения теряет единство. На каждой улице, на каждом перекрестке происходит своя особенная, отдельная борьба, и борцы не имеют понятия о положении соседнего сражения.

Принц Нагато сейчас же понял преимущества такого хода битвы. Его маленькое войско, ничтожное в равнине, где была бы видна его малочисленность, стремительным натиском могло произвести выгодный эффект, напав на врага сзади и, может быть, внеся смятение в его ряды.

Принц быстро решился. Он позвал своих людей, которые с трудом нагнали его. Потом бросился на другой склон высокого холма с криком:

— За мной!

Спуск был очень опасен, но энергия людей, казалось, сообщалась лошадям. Они благополучно достигли подножья склона, потом со страшной стремительностью бросились на улицу, которая больше всех была запружена солдатами.

Шум от быстрого галопа по мостовой был страшный. Солдаты обернулись, увидели улицу, полную всадников, и с тем инстинктивным страхом, который испытывают пешие перед конными, они хотели посторониться. Произошло смятение. Они опрокидывали друг друга, стараясь овладеть поперечными переулками. Всадники сделали несколько выстрелов, что еще больше ускорило бегство пеших. В одну минуту улица была свободна, а беглецы разносили тревогу в соседние кварталы.

Враг подумал, что попался между двух армий.

Улица, в которую бросился Нагато, была очень длинная и проходила почти через весь город. На конце ее была маленькая площадь. По другую сторону этой площади улицы, выходившие на нее, были заняты солдатами Яма-Кавы. Противники столкнулись на самой площади.

Битва только что началась. Несмотря на малочисленность, приверженцы Фидэ-Йори не отступали.

У площади принц остановился, он был хозяином улицы, ее нужно сохранить.

— Пусть двадцать человек отправятся защищать другой конец этой улицы, — закричал он, — и по два человека станут у каждого переулка, который выходит на нее. Теперь надо дать знать солдатам Ямы-Кавы, чтобы они постарались соединиться с нами.

Райдэн бросился через площадь, на него посыпался град стрел, лошадь его упала. Матрос поднялся, он был ранен, но мог достигнуть другого конца площади.

Раздался залп из мушкетов, уложив несколько человек. Перед улицей, занятой принцем, образовалось пустое пространство. Неприятельские солдаты столпились вокруг своего начальника и советовались. Они решили удалиться в соседние улицы и покинуть площадь.

Исполнение этого решения было похоже на бегство.

С этой минуты ничего не было легче, как соединиться солдатам Яма-Кавы с отрядом Нагато. Они рысью переехали площадь и устремились в захваченную улицу. Вскоре появился сам генерал, верхом, с опущенным забралом, в латах из черного рога и с копьем в руке.

— Это вельможа Нагато! — вскричал он, узнав принца. — Теперь я не удивляюсь, что враг так внезапно отступил. Победа — твоя рабыня.

— Если она моя рабыня, пусть же она никогда не получит свободы! — вскричал принц. — Что же, однако, происходит? При каком святотатстве, при каком неслыханном преступлении мы присутствуем?

— Это действительно невероятно, — сказал генерал. — Гиэяс хочет похитить микадо и сжечь город.

— С какой целью?

— Не знаю.

— Мне кажется, я угадываю ее, — сказал принц. — Раз микадо будет в его руках, он принужден будет провозгласить его сегуном. Весь народ стал бы за Гиэяса, и Фидэ-Йори был бы принужден сложить оружие.

— Этот человек способен на всевозможные дерзости!

— Где в эту минуту микадо? — спросил принц.

— В крепости Низио-Нозиро.

— Я так и думал. Мне кажется, что мы сошлись в планах битвы.

— Это была бы для меня большая честь, — сказал генерал.

— Я думаю, что твоя армия должна вытянуться на этой улице, как озеро, превращаясь в реку, и окружить врага. Таким образом она отделит его от берегов Камон-Гавы и от осаждающих крепость, как кажется, немногочисленных. Ты должен отступить к ней, чтобы укрыться за ее стенами.

— Я действительно хотел поступить так же, — сказал генерал. — Но без твоей помощи мне, наверное, не удалось бы одолеть врага.

— Ну, так теперь веди своих солдат к крепости, а я удержу, насколько возможно дольше, наших противников.

Генерал удалился.

Солдаты Гиэяса возвращались. Начавшаяся паника прошла. Изо всех переулков с левой стороны они напали на улицу, которая отделяла их от реки. Их встретили ружейным залпом и градом стрел. Они отступили, но потом снова вернулись.

— Нужно забаррикадировать эти переулки, — сказал принц.

— Чем?

Наглухо закрытые дома казались вымершими. Их немой, безжизненный вид давал знать, что стучать бесполезно, и не разбудить никакого отклика в душах перепуганных жителей.

Стали открывать ставни, выбивать окна, захватывали дома; и начиналось нечто вроде грабежа. Все бросали наружу: ширмы, бронзовые вазы, лакированные сундуки, тюфяки, фонари. Все это с удивительной быстротой нагромождалось в беспорядке у входа на улицу. Чайный купец был совершенно обворован, лучшие сорта душистых листьев, завернутые в шелковую бумагу, в свинцовых коробках или драгоценных ящиках были навалены на земле, чтобы противостоять стрелам и пулям. Воздух был наполнен благоуханием.

Неприятель остервенился, но не мог пройти через улицу.

С реки слышен был шум другой завязавшейся битвы.

Принц послал одного из своих.

— Как только Яма-Кава победит, приди мне сказать.

Битва становилась ужасной: несколько баррикад были взяты, бились грудь о грудь на улице, наполненной пылью и дымом.

— Смелей! Смелей! — кричал Нагато своим солдатам. — Еще немножко.

Наконец посланный вернулся.

— Победа! — кричал он. — Яма-Кава переправился через реку.

Тогда солдаты Нагато начали отступать.

Благодаря Небесным Всадникам, которые с высоты башен осыпали стрелами осаждавших, Яма-Кава вошел в крепость со своими пятью тысячами солдат. С этой минуты микадо был вне опасности. Семь тысяч человек за укреплениями вполне стоили десяти тысяч солдат неприятельского генерала без прикрытия. Последний был вне себя от гнева; солдаты плохо слушались его. Осознавая ошибку, которую он сделал, послав солдат в сеть улиц, он бросился во главе их, желая поднять их мужество, чтобы прорваться через проход, так хорошо защищаемый, и достигнуть берегов Камон-Гавы.

Он столкнулся с князем Нагато. Оба были верхом. С минуту они смотрели друг на друга.

— Так это ты — орудие преступления, столь гнусного, что оно кажется невероятным? — вскричал принц. — Ты имел дерзость поднять руку на божественного микадо?

В ответ на это генерал пустил в Нагато стрелу, которая зацепила его рукав. Принц ответил выстрелом из ружья почти в упор. Воин, не издав крика, упал на шею своей лошади и больше уже не встал.

Весть об этой смерти распространилась быстро. Солдаты, оставшись без предводителя, колебались.

— Его святотатственная дерзость принесла ему несчастье, — говорили кругом. — Она и для нас также могла быть роковой.

Принц, заметив это колебание и смутное угрызение совести, которое поднималось в душе солдат, составил план, способный доставить ему победу, если бы он произвел желаемое действие.

Он побежал к берегу реки Дикого Гуся и крикнул солдатам, которые охраняли крепость:

— Пусть появится микадо на вершине башни!

Его мысль поняли и поспешили отыскать Го-Митсу-Но. Его привели почти насильно, полумертвого, на самую высокую башню замка.

Богиня Солнца, казалось, сосредоточила все свои лучи на этом божественном человеке, которому была только равна. Красные одежды микадо сияли; высокое золотое копье в его венце блестело на лбу.

— Сын богов, сын богов! — закричали все.

Солдаты подняли голову. Они увидели этот блеск пурпура и золота на вершине башни — этого человека, которого не должны были видеть, того, кто был облечен страшной властью и кого они только что оскорбили. Им казалось, что микадо улетит и покинет землю, чтобы наказать ее за людскую злобу.

Они побросали оружие и упали на колени.

— Пощади! — кричали они. — Не покидай нас! Что с нами будет без тебя?

— Божественный владыка! Всемогущий властелин! Мы преступники, но твоя доброта бесконечна!

— Мы ползаем в пыли и обливаемся слезами раскаяния!

Потом они обвиняли своих вождей:

— Они нас толкнули, они нас увлекли!

— Они опьянили нас сакэ, чтоб мы потеряли рассудок.

— Генерал поплатился жизнью за свое преступление.

— Да будет он проклят!

— Пусть его унесут лисицы!

— Пусть судьи ада будут для него неумолимы.

Взор микадо блуждал по городу. Он видел его объятым дымом. Он простер руку и указал пальцем на место пожара.

Солдаты внизу приняли этот жест за приказание. Они вскочили и бросились тушить причиненные ими пожары.

Победа была полная. Принц Нагато улыбался, видя, как он ловко угадал действие, произведенное появлением микадо.

Но вдруг, в ту минуту, когда он заносил ногу на подъемный мост, чтобы в свою очередь проникнуть в крепость, на берег Камон-Гавы прибежали обезумевшие слуги.

— Царица! — кричали они. — Похищают царицу!

— Что вы говорите? — вскричал принц, бледнея. — Разве царица не в крепости?

— Она не успела укрыться в ней, она в местной резиденции.

Не слушая больше, Нагато бросился как стрела по направлению к замку, в сопровождении своих рыбаков, около пятидесяти уцелевших молодцов.

Но эти люди потеряли принца из виду: они не знали дороги и сбились с пути.

Нагато быстро достиг ворот летнего дворца. На пороге стояли пажи.

— Туда, туда! — кричали они принцу, показывая ему дорогу у подножия гор.

Нагато бросился по этой дороге, усаженной большими деревьями. Она вилась, изгибаясь, так, что перед глазами была видна маленькая ее часть. Принц ничего не видел. Он искровенил бока лошади, она подпрыгивала. Он бросил ружье для облегчения.

После десяти минут бешеной скачки он заметил круп лошади в облаках пыли. Нагато все мчался вперед, и вскоре увидел развевающееся покрывало и человека, который с беспокойством поворачивал голову.

— Какой это человек осмелился взять ее на руки? — спрашивал себя Нагато, скрежеща зубами.

Похититель бросился в долину, принц вскоре нагнал его. Тогда человек, видя, что он пропал, соскользнул с лошади и убежал, бросив царицу.

Принц, казалось, узнал в убегавшем Факсибо, бывшего конюха, ставшего поверенным Гиэяса.

Это действительно был он. Человек этот, для которого не было ничего святого, видя битву проигранной и микадо вне опасности, вспомнил о Кизаки, которая осталась одинокой и беззащитной в летнем дворце. Он понял всю ценность такой пленницы и решился похитить государыню. Факсибо проник во дворец, выдав себя за посланного от Ямы-Кавы. Он был верхом, а царица шла по веранде; он схватил ее и умчался из дворца, прежде чем слуги пришли в себя от удивления.

Принцу некогда было преследовать Факсибо, лошадь, на которой осталась царица, продолжала скакать.

Нагато бросился к ней и схватил на руки Кизаки. Она была без чувств. Потом принц упал на одно колено, дрожа от волнения, вне себя, растерянный. Бешеная скачка, усталость от битвы и бессонной ночи помутили его рассудок. Ему казалось, что он грезит. Он смотрел на ту, которая постоянно наполняла его мысли, и благодарил мечту, которая заставляла его думать, что она находится перед ним.

Она, казалось, спала в небрежной, изящной позе, с закинутой головой. Тело ее было охвачено тонкими складками платья из лилового крепа, которое колыхалось от усиленного сердцебиения. Рукав ее немного поднялся и обнажил руку. Ее маленькая кисть лежала на земле, ладонью вверх, и казалась цветком кувшинки.

— Какая царственная красота! — говорил возбужденный принц. — Конечно, башня Солнца не так ослепительна! Кажется, что свет просвечивает через белизну ее кожи. Рот ее окрасился кровью цветка, ее большие глаза, обрамленные черными ресницами, похожи на двух ласточек, погрузившихся в молоко. Божественное видение, не исчезай, останься так навсегда, чтобы мой взгляд был прикован к тебе!

Мало-помалу сознание действительности вернулось к нему. Он подумал, что Казаки страдает, а он забыл оказать ей помощь.

Но что он мог сделать? Он осмотрелся, ища ручей или водопад, но ничего не видел. Тогда он раскрыл свой веер и медленно стал махать им в лицо царицы. Она не двигалась.

Принц взял ее за руку, думая, что ей, может быть, холодно, но тотчас быстро встал и отошел на несколько шагов, испуганный глубоким волнением, которое вызвало прикосновение к этой нежной и влажной руке.

Он позвал ее. Ответа не было. Те, которые вместе с ним преследовали похитителя царицы, вместо того, чтобы пуститься с долину, продолжали свой путь прямо.

Нагато вернулся к Кизаки. Ему показалось, что она сделала движение. Он снова опустился на колени и стал созерцать ее.

Она открыла глаза, потом снова закрыла их, как бы ослепленная светом. Принц склонился над ней.

— Возлюбленная царица, — бормотал он, — приди в себя!

Она снова открыла глаза и увидела принца. Тогда уста ее озарились очаровательной улыбкой.

Над ними пела птичка.

— Это ты, Ивакура? — сказала она слабым голосом. — Наконец-то ты возле меня. Ты видишь, как милосердна смерть: она нас соединила.

— Увы! — сказал принц. — Мы еще живы.

Кизаки приподнялась и облокотилась на руку. Она смотрела вокруг себя, стараясь припомнить, потом перевела взор на Нагато.

— Разве меня не вырвал из дворца и не похитил грубо какой-то человек? — спросила она.

— Несчастный действительно совершил это преступление, которое заслуживает тысячу смертей!

— Чего ему надо было от меня?

— Он хотел сделать тебя пленницей, чтобы иметь право ставить микадо условия.

— Бесчестный! — вскричала царица. — Остальное я угадываю, — прибавила она. — Ты погнался за моим похитителем и спас меня. Это меня не удивляет. Тебя я призывала в опасности! Сейчас, когда я потеряла сознание, я думала о тебе, я звала тебя.

Сказав это, Кизаки опустила глаза и отвернулась, как бы стыдясь такого признания.

— О, заклинаю тебя, — вскричал принц, — не отпирайся от своих слов, не раскаивайся, что произнесла их! Оставь эту божественную росу растению, сожженному неумолимым солнцем.

Кизаки подняла свои большие глаза на принца и долго смотрела на него.

— Я не раскаиваюсь, — сказала она. — Я люблю тебя и гордо признаю это. Моя любовь чиста, как луч звезды, и мне нет повода скрывать ее. Я много думала в твое отсутствие, и испугалась чувства, которое овладевало мною все более и более. Я считала себя преступной, я хотела укрепить свое сердце, заставить мысль молчать. К чему? Разве цветок может запретить себе появиться на свет и распуститься? Разве звезда может отказаться блестеть? Ночь не может противостоять, когда день овладевает ею, как ты моей душой?

— Не ослышался ли я! Так это ко мне такие уста обращаются с такими речами? — спросил принц. — Ты любишь меня, ты, дочь богов! Тогда дай мне увести тебя, убежим прочь из государства, в далекую страну, которая будет для нас раем. Ты моя, раз ты меня любишь. Я был так несчастлив! Теперь счастье душит меня. Идем, поспешим, жизнь так коротка, чтобы обнять такую любовь.

— Принц, — сказала царица, — признание, которое я тебе сейчас сделала, должно служить доказательством, до какой степени любовь моя далека от земных помыслов. Я не принадлежу себе в этом мире, я жена, царица, и не совершу ни одного преступления. Душа моя, помимо моей воли, отдалась тебе, могла ли я скрыть это от тебя? Но если я высказалась сегодня, так это потому, что мы не должны больше видеться в этом мире.

— Не видеть тебя больше! — вскричал принц с ужасом. — Зачем ты сказала такую жестокую вещь? Зачем, раскрыв на минуту небеса перед моими глазами, ты вдруг повергаешь меня в адские муки? Твое отсутствие убьет меня так же, как отсутствие воздуха или света.

Нагато закрыл лицо руками, чтобы скрыть слезы, которые он не мог удержать, но царица нежно отняла его руки.

— Не плачь! — сказала она. — Что такое жизнь? Ничто пред вечностью. Мы увидимся, я в этом уверена.

— А если смерть обманет нас? — сказал принц. — Если жизнь кончится ничем, если все будет кончено с последним вздохом?

— Это невозможно, — сказала она, улыбаясь, — потому что моя любовь бесконечна.

— Хорошо, — сказал принц, — я покончу с собой.

— Клянись мне ничего не предпринимать! — вскричала Кизаки. — Судьбы небесные неисповедимы. Может быть, мы не имеем права избегать нашей участи, и если мы не покоримся ей, то должны будем вернуться снова на землю.

— Но это невозможно, я не могу выносить жизнь, — сказал принц. — Разве ты не понимаешь, что я страдаю? Ты говоришь, что любишь меня, а так мучаешь!

— Так ты думаешь, что я не страдаю? Клянусь тебе умереть от этой любви, не прибегая к самоубийству.

Принц бросился на землю, лицом в траву, он вздрагивал от рыданий.

— Ты приводишь меня в отчаяние, Ивакура! — вскричала царица. — Все мои душевные силы разбиваются пред твоим горем. Для тебя я только женщина. Моя воля бессильна. Что нужно сделать, чтоб осушить твои слезы?

— Позволить мне видеть тебя время от времени, как прежде, — сказал принц. — Только тогда я буду желать естественной смерти.

— Видеться, после того, что я тебе сказала?

— Я забуду это, если нужно, божественная подруга. Я буду твоим скромным и покорным подданным. Никогда взгляд или слово не выдадут гордости, которая переполняет мою душу.

Царица улыбалась, видя, как счастье снова засветилось во влажных еще глазах принца.

— Ты победил меня, — говорила она. — А между тем я считала свое решение бесповоротным. Пусть я не буду наказана за мою слабость!

— Наказана! За что? — спросил принц. — Какое зло мы делаем? Разве придворные вельможи не допускаются в твое присутствие? Только я один, за то, что я слеп ко всему, кроме твоей красоты, буду изгнан! Разве это справедливо?

— Это было мудро и благоразумно, — сказала царица, вздохнув. — Но я уступила, не будем больше говорить об этом. Возвратимся во дворец, — прибавила она, — меня, наверное, все еще ищут. Пойдем, объявим народу, что я спасена.

— О! Останься еще на минуту, — бормотал принц. — Никогда нам не придется провести так время, среди природы, одним, вдали от всех взглядов. Чтоб доставить этот случай, понадобилась междоусобная война, преступление, резня. Завтра пышность твоего сана снова облечет тебя, и я буду в состоянии говорить с тобой только издали.

— Кто знает, что еще случится? — сказала царица. — Микадо укрылся в крепости, которая тотчас была окружена солдатами. Я принуждена была остаться в летнем дворце, все это случилось утром, бунтовщики взяли верх.

— Но после того они были совершенно побеждены, — сказал принц. — Генерал противника был убит, и армия покорилась. Микадо свободен. Но не будем говорить об этом. Какое нам дело до войны? Скажи мне, давно ли ты любишь меня?

— С тех пор, как знаю тебя, — сказала Кизаки, опуская глаза. — Я ничего не подозревала, как вдруг однажды ревность открыла мне мою любовь.

— Ты ревновала?

— Да, и безумно. Я чувствовала странную, продолжительную печаль. Я перестала спать, развлечения раздражали меня, каждую минуту меня охватывал гнев, и я грубо обращалась со своими служанками. Ту, которую я считала твоей возлюбленной, я ненавидела. Однажды я прогнала ее с глаз долой, потому что она выдала свою любовь криком. Я возвращалась во дворец. Ты стоял, прислонившись к дереву, на моем пути, и я как сейчас вижу тебя, освещенного луной, бледного, с горящими глазами.

— А ты не заметила, что они видели только тебя?

— Нет, и я всю ночь тихо плакала.

— О, не своди меня с ума! — вскричал принц.

— Ты видишь, — сказала она, — я ничего от тебя не скрываю. Я обнажаю перед тобой свою душу, доверяясь твоей чести.

— Я достоин этого доверия, — сказал принц. — Моя любовь так же чиста, как твоя.

— Несколько дней спустя, — продолжала царица, — ты был передо мной на коленях, в приемной зала. Удивленная твоим смущением, я позволила себе сказать о моей камеристке. Ты вскричал, что не любишь ее, бросив на меня взгляд, в котором можно было прочесть всю твою душу. Помнишь, какой у меня был разгневанный и презрительный вид? А между тем, если б ты знал, какая невыразимая радость овладела мною! Газель, которую тигр сжимает в своих когтях и потом вдруг выпускает, должна испытывать такое ощущение, какое овладело мною. Тогда я поняла, что ты меня любишь: твой взгляд и твое волнение сказали мне это. Покинув тебя, я побежала в сады и написала четверостишие, которое так легкомысленно дала тебе.

— Оно здесь, на моем сердце, — сказал принц. — Я никогда не расстаюсь с ним.

— Узнаешь это? — спросила Кизаки, показывая принцу веер, заткнутый за кушак из серебряного полотна, которым было опоясано ее платье.

— Нет, — сказал Нагато, — что же это такое?

Он взял веер и раскрыл его.

Он был из белой бумаги, с золотыми блестками. В одном углу виднелся пучок тростника и два улетавших аиста. В другом углу были начертаны четыре строки китайскими буквами:

— Это стихи, которые я написал в западном фруктовом саду! — сказал принц. — Ты сохранила этот веер?

— Я никогда не ношу другого, — сказала Кизаки.

Они оба смеялись, забыв прошлые страдания, упиваясь наслаждением этой минуты счастья. Она больше не говорила о возвращении во дворец.

— Если б ты был моим братом! — сказала она вдруг. — Если б я могла, не подвергаясь клеветам, провести жизнь возле тебя, как бы прелестно текли дни!

— А ты, жестокая, хотела прогнать меня с глаз долой!

— Это был приказ царицы. Перед твоими слезами женщина не могла повиноваться ей! Но скажи мне, в свою очередь, как ты полюбил меня?

— Я уже давно люблю тебя, — сказал принц. — Но моя любовь зародилась гораздо раньше, чем ты меня заметила. Когда мой отец отрекся в мою пользу, я пришел выразить мою покорность микадо. В ту минуту, когда я выходил от него, ты прошла мимо меня по одной из галерей. Я думал, что вижу саму Тен-Сио-Дай-Джин[23], я совсем онемел от удивления и восторга. Глаза твои были опущены, и от твоих длинных ресниц падала тень на щеки. Я опять вижу тебя, когда закрываю глаза. На твоем платье был вышит белый павлин. Волосы были убраны лотосами. Твоя опущенная рука рассеянно играла веером из павлиньих перьев. Это было только видение: ты исчезла, но с этих пор ты стала всей моей жизнью… Я вернулся во дворец только год спустя.

— Тогда-то я и увидела тебя в первый раз, — сказала царица. — Все говорили о тебе. Мои прислужницы не умолкали. Хвала тебе переходила из уст в уста. Я полюбопытствовала посмотреть на этого героя, которому приписывались все добродетели и которого наделяли всевозможными прелестями. Спрятавшись за занавеской, я смотрела на тебя, когда ты проходил по большому двору даири. Я нашла, что похвалы были ниже истины, и удалилась странно взволнованная.

— Я же, покидая дворец, не увидел тебя снова. Меня раздирала злая тоска. В течение целого года я нетерпеливо ждал минуты, когда мог надеяться увидеть тебя еще раз, но ожидания этого года обманули меня. Я не мог устоять и вернулся несколько дней спустя. На этот раз я был допущен на празднество, на котором ты присутствовала. На этом-то празднике я заметил, что мною интересовалась Фаткура, и тогда же у меня зародился преступный замысел скрыть под притворной любовью непобедимую страсть, которая овладела мною.

— Как она должна страдать, несчастная! Любить, и не быть любимой! — сказала Кизаки. — Я от всего сердца жалею ее. Где она в данную минуту?

— В моем замке Хаги, возле моего отца. Я отправил к ней гонца, чтобы он привез мне точные сведения о том, что там происходит. Мой отец, наверное, считает меня мертвым, потому что ты, конечно, не знаешь, что мое государство было разграблено, крепость взята, и мне отрубили голову. Какое мне дело до всего этого! Я отдал бы мои владения и целый мир, чтобы только видеть эту хорошенькую ямочку в углу губ, когда ты смеешься.

— Ах! — сказала царица. — Я тоже с удовольствием отдала бы мою корону и весь блеск, который окружает меня, чтобы стать твоей женой и жить возле тебя. Но не будем думать о том, что невозможно, — прибавила она. — Будем помнить, что наши надежды витают за рубежом этого мира.

Сказав это, она подняла глаза к небу.

— Посмотри, друг! — вскричала она. — Эти тучи освещены кровавым заревом, солнце уже садится… Возможно ли это?

— Увы! — сказал принц. — Значит, надо вернуться к людям.

— Не печалься так, — пробормотала она, — потому что мы еще увидимся.

Принц поднялся и стал искать лошадей. Та, на которой они ехали, упала в изнеможении и издыхала. Другая, сильно усталая, остановилась в нескольких шагах. Он подвел ее царице и помог ей сесть в седло. Потом он бросил взгляд, полный сожаления, на ту долину, которую они покидали. С глубоким вздохом он взял лошадь под уздцы и повел ее по траве.

В ту минуту, когда Кизаки и принц удалялись, куст, под которым они приютились, зашевелился, и оттуда выбежал притаившийся человек.

Киото избежал угрожавшей ему опасности, битва окончилась, пожары потухали. Царица, похищенная преступными руками в ту минуту, когда народ находился в смятении от ужаса, возвращалась с принцем Нагато, который вел ее среди народа, обезумевшего от радости. Дома, несколько часов тому назад запертые, были открыты настежь, все выходили на улицу. Жители беседовали с солдатами, выкатывали бочки с сакэ, пробивали их, пили, плясали. Они считали себя мертвыми, а теперь воскресли. Было чему радоваться: по улицам и площадям раздавались крики, они перелетали из уст в уста, и скоро весь город повторял:

— Слава микадо!

— Смерть Гиэясу!

— Проклятье его роду!

— Благословение генералу Яма-Кава!

— Хвала Небесным Всадникам!

— Слава принцу Нагато, которому мы обязаны победой! — крикнул кто-то.

— И который возвращает нам нашу божественную Кизаки, — подхватил другой.

И действительно, принц шел, ведя лошадь, на которой сидела царица. Толпа расступалась и падала ниц пред нею, внезапно умолкая, а когда она удалялась, шум тотчас же возобновился.

Царица закрыла лицо покрывалом, придерживая его на груди одной рукой, лошадь была покрыта пеной и тяжело дышала. Нагато вел ее под уздцы и оборачивался иногда к царице. Она улыбалась ему из-под газового покрывала, тогда как все головы были преклонены к земле. Таким образом они достигли крепости Низио-Нозиро и въехали в ее стены. Небесные Всадники встретили Кизаки. Ее спросили, не послать ли за женщинами, которые остались в летнем дворце.

— Зачем? — сказала она. — Разве мы не вернемся во дворец?

Ей не посмели сказать, что напуганный микадо отказался покинуть крепость и рассчитывал в ней остаться навсегда. Сын богов был в отчаянии. Победа не успокоила ни его ужас, ни его гнев. На него напали в его собственном дворце! И кто же? Не монголы, не китайцы, а японцы!

Его народ, то есть его рабы, недостойные даже произнести его имя, осмелились с неслыханной дерзостью напасть на него с оружием в руках. Его священная особа была вынуждена не только идти, но даже бежать. Микадо, один взгляд которого должен был превращать человека в пепел, бежал, бледный от страха. Строгие складки его атласных платьев истрепались, он спотыкался, путаясь в волнах своих одежд, когда бежал по улицам. Что сталось со священным величеством, с божественным могуществом потомка богов среди этих событий?

Го-Митсу-Но, вне себя от гнева, дрожащий и удивленный, не успокоился после победы. Он повелел убить всех покорившихся солдат.

— Они опять пойдут против меня, — говорил он, — убейте их всех до единого.

— Мы убьем их после, — осмелился ответить ему министр Правой Руки, один из высших сановников даири, — а сейчас эти десять тысяч человек составляют для нас драгоценное подкрепление.

Тогда микадо воскликнул:

— Пусть ко мне приведут Гиэяса, пусть ему выколют глаза, вырвут внутренности, разрежут его на куски.

— Со временем, — сказал в свою очередь министр Левой Руки. — Теперь Гиэяс не в нашей власти.

— Соберите всех воинов, князей, министров, — вскричал тогда микадо, — я хочу возвестить им мою волю.

На это нечего было возразить. Но все очень удивились, что у микадо явилась воля и он выразил желание произнести речь. Подобной вещи не видали с тех пор, как генерал Иоритомо, в царствование Тсутси микадо, отразил вторжение монголов и получил за это подвиг титул сегуна. С тех пор сегуны царствовали от имени микадо, которые никогда не думали отнимать скипетра, переданного им в другие руки. Неужели истинный государь пробуждался наконец от своего долгого сна? Неужели он хочет взять в свои руки власть и самолично управлять государством? Министры переглядывались между собою, почувствовав смутный страх, другие из них тайно сочувствовали Гиэясу, другие остались верны династии микадо, но у них не хватало энергии, и они опасались всякого восстания против властителей армии.

Но если уж сыну богов пришла мысль повелевать, то приходилось повиноваться. Поспешили созвать вельмож и воинов в самый обширный зал замка. Микадо сел, скрестив ноги, на возвышении, окруженном маленькой оградой. Вокруг него расправили складки его платья; затем на полу сели вельможи, держа перед собой узкий и длинный веер, чтобы образовалась преграда между их взглядом и лицом государя.

Здесь были принц Нагато, Фару-Со-Шань — предводитель Небесных Всадников, Симабара, генерал Яма-Кава, все министры и все вельможи.

Го-Митсу-Но обвел собрание сердитым взглядом и надул свои щеки, которые были еще бледнее, чем всегда. Затем он так шумно вздохнул, как будто хотел сдуть крошки.

Наконец он заговорил грубо, немножко слезливо.

— Значит, — сказал он, — я больше не государь, я не представитель богов. Меня осаждают, меня оскорбляют, мою особу хотят взять в плен! Я удивляюсь, что вы еще живы! Что все это значит? Разве так поступают с божеством? Я — микадо, то есть верховный владыка, разве вы забыли это? Я сошел на землю для блага людей, тогда как я мог бы быть с моей семьей, на небе. Если будет так продолжаться, я покину вас. Как! Вы не дрожите? О чем же вы думаете? Разве вы не обратили внимания на гневные взгляды моих божественных глаз? Запомните, недавно гора вышла из моря внезапно перед островом Фатсисио, разве это не страшно? И не служит ли это признаком недовольства богов, вызванного людьми? Почва начнет колебаться, и все перевернется. Разве не выпал в окрестностях Осаки, через несколько дней после появления горы из воды, дождь волос? И не предвещает ли он несчастья? Или вы глухи и слепы? Вы закоренели в преступлениях? Вы ничего не боитесь, потому что не дрожите от моего гневного дыхания?

— Мы твои верные слуги, — сказал министр Правой Руки.

— Меня, Го-Митсу-Но, сто девятнадцатого из моего рода, — снова начал микадо, — оскорбили, и если земля не разверзлась на четыре части, то единственное потому, что мои ноги еще касаются ее поверхности, из-за меня она была пощажена. Да, люди, мои подданные, пришли в даири, выломали двери, хотели схватить меня и сделать сына богов пленником! И, чтобы скрыться от них, я должен был бежать. Микадо, бегущий от людей! Я задыхаюсь от негодования. Я погружу вас во мрак, я погашу солнце, опрокину моря и разобью землю на тысячу кусков.

— Мы твои покорные рабы, — сказал министр Левой Руки.

— Если вы мои рабы, то повинуйтесь мне! — воскликнул сын богов. — Я повелеваю, чтобы все было кончено, чтобы война прекратилась, и чтобы все пришло в обычный порядок.

— Божественный государь! Владыка нашей судьбы! — сказал принц Нагато. — Позволяешь ли ты мне говорить в твоем присутствии?

— Говори, — сказал микадо.

— Чудовище, именуемое Гиэясом, — сказал принц, — ничего не боится и оскорбляет богов, однако, если бы отданное тобою приказание было высказано ему перед лицом всей Японии, он был бы принужден повиноваться и согласился бы на мир.

— Объяснись! — сказал микадо.

— Я заявляю с прискорбием, — продолжал принц, — что, несмотря на многочисленные поражения, Гиэяс все еще сильнее нас, число его приверженцев растет с каждым днем; но оно быстро уменьшилось бы и вскоре все покинули бы его, если бы он осмелился открыто воспротивиться приказанию микадо, объявленному всенародно.

— В этом не может быть сомнения, — вскричали министры и вельможи.

— Что же надо сделать? — спросил микадо, обращаясь к принцу Нагато.

— Верховный владыка! — сказал принц. — Я полагаю, что нужно послать во все города, во все местечки глашатаев, которые возвестили бы твою волю. В то же время отправить к Фидэ-Йори и Гиэясу многочисленную депутацию, поручив ей потребовать, чтобы они прекратили войну, ибо такова твоя воля.

— Твой совет будет исполнен, — сказал микадо, — он хорош. В знак благодарности, я даю тебе титул Най-Дай-Тсинь.

— Государь, — воскликнул Нагато, — я не достоин такой чести.

— Скорее отправляйте послов! — сказал микадо. — Не надо больше войны, пусть будет мир и спокойствие, как прежде. Я чувствую себя утомленным всеми этими волнениями, — прибавил он тише, обращаясь к первому министру, — я могу умереть от этого.

Вскоре все разошлись. Выходя из замка, принц Нагато встретил гонца, который искал его.

— Откуда ты? — спросил Ивакура.

— Из Нагато.

И посланный рассказал все события, случившиеся в его владениях: сражения, взятие Хаги, пленение Фаткуры князям Тоза.

— Как! — вскричал Нагато. — Фаткура в руках этого негодяя, который обезглавливает принцев! Я не могу ни на минуту откладывать моей мести. Я сейчас же уезжаю, чтобы освободить ее и заставить этого подлеца дорого заплатить за его преступления и бесстыдство.

Принц осведомился о своем маленьком войске. Он хотел знать, что у него осталось от утреннего сражения. Из двухсот матросов восемьдесят были убиты, пятьдесят ранены, около шестидесяти были в состоянии пуститься в путь.

Райдэн был ранен в руку стрелой, но кость была цела. Матрос велел перевязать себе рану и утверждал, что он не чувствует боли. Он умолял князя взять его с собою.

— Путешествие будет мне полезно, — говорил он, — к тому же нас только шестьдесят, этого мало, чтоб завоевать царство, а при небольшом количестве, одним больше или меньше что-нибудь да значит.

— Мне нужно двадцать тысяч солдат, чтобы идти против Тозы, — сказал принц, — я попрошу их у сегуна, ты видишь, что можешь позволить себе отдохнуть.

— Разве я плохо вел себя, что ты хочешь удалить меня от себя? — сказал Райдэн.

— Нет, храбрый вояка, — сказал принц, улыбаясь, — иди, если хочешь; ты остановишься в Осаке, если твоя рана будет тебя беспокоить.

— Мы отправляемся сейчас? — спросил матрос.

— В уме ли ты? — вскрикнул принц. — Мы провели тяжелую ночь и еще более тяжелый день, ты ранен — и не думаешь об отдыхе! Признаюсь, что если ты неутомим, то я по природе очень беспечный и чувствую себя измученным.

— Если можно спать, то я усну с удовольствием, — сказал, смеясь, Райдэн, — но я еще мог бы продержаться на ногах.

— Где Лоо? — спросил принц. — Я потерял его из виду во время сражения.

— Он спит в одном доме не берегу, и так крепко, что я мог бы взять его и унести, не разбудив. Этот молодой самурай вполне заслужил свой сон, он схватил ружье одного из наших павших товарищей и дрался, как бес.

— Он не ранен?

— К счастью, у него нет ни одной царапины.

— Ну, хорошо, иди к нему и отдохни, завтра мы отправляемся в полдень.

На другой день Нагато пошел проститься с Кизаки. Она вернулась в летний дворец, он нашел ее среди ее женщин.

— Ты уже покидаешь этот город, который обязан тебе победой, не отдохнувши? — сказала она.

— Я удаляюсь со стесненным сердцем, — сказал принц, — но меня зовет суровый долг. Я должен до подписания мира отомстить за оскорбление, нанесенное моему имени, и спасти Фаткуру, мою невесту.

— Как, Фаткура в опасности?

— Она в плену у принца Тоза; вчера гонец привез мне это известие.

— На такие доводы нечего возразить, — сказала царица, — торопись наказать этого негодяя, и да хранит тебя бог битв.

Когда она это говорила, голос ее немного дрожал. Опять он подвергается опасности, опять рискует жизнью, может быть, умрет.

— Я считаю себя непобедимым, — сказал Нагато, — меня охраняет всемогущая богиня.

Кизаки попыталась улыбнуться.

— Желаю тебе восторжествовать и скорее вернуться! — сказала она.

Принц ушел. Прежде чем выйти из зала, он еще раз взглянул на нее, сердце его замерло от смутного беспокойства.

— Каждый раз, когда я расстаюсь с ней, мне кажется, что больше не увижу ее, — бормотал он.

Она тоже смотрела на него, смущенная тем же тяжелым чувством, она прижимала к губам кончик веера, подаренного ей принцем. Он исчез.

В тот же день он приехал в Осаку и тотчас же отправился к сегуну.

— Это ты! — радостно вскричал Фидэ-Йори. — Я не надеялся увидеть тебя так скоро. Твое присутствие служит для меня поддержкой среди одолевающей меня тоски.

— Как! — сказал Ивакура. — Мы победили, а ты печален.

— Что ты говоришь, друг? Правда, Йокэ-Мура прогнал врага из деревни, которую он занял возле Осаки, но Гарунага был совершенно разбит, когда напал на Ямазиро. Две трети государства в руках врагов.

— Ничего! Мы победили в Сумиоси, вызвали беспорядок в лагере Гиэяса, восторжествовали в Киото, и сын богов, выйдя на минуту из своего оцепенения, отдал приказ обеим сторонам помириться.

— Гиэяс откажется.

— Он не может отказаться, он не может открыто восстать против микадо.

— Он — тот, который нападал на него с такой святотатственной дерзостью!

— Он нападал на него, чтобы овладеть им и предписать ему свою волю. Что значил бы пленный микадо? А микадо свободный, да еще выказавший на минуту власть, всемогущ.

— Гиэяс предложит мне невыполнимые условия, так как ему выгодно продолжать войну.

— Тем не менее, он должен будет немедленно повиноваться, а нам особенно нужно несколько месяцев отсрочки.

— Конечно, мы могли бы тогда собрать все наши силы. Сообщения были прерваны, войска князей не явились.

— А что, Сигнэнари, со своими двадцатью тысячами солдат, все еще на острове Авадси? — спросил принц.

— Все еще там, — сказал сегун, — и молодой генерал в отчаянии от своего бездействия.

— Я хочу попросить именно тебя отдать ему приказание выступить в поход.

— Как так?

— Мне нужно отомстить за личную обиду, и я умоляю тебя дать мне эту армию.

— Кому ты хочешь отомстить, друг? — спросил сегун.

— Одному из тех, которые изменили тебе, — принцу Тозе. Он напал на мое княжество, разорил мою крепость, увел мою невесту и, обманутый сходством, вообразил, что я попался ему в руки, он отрубил голову одному из моих слуг, отказавшись казнить его как дворянина.

— Такие обиды, действительно, смываются только кровью, — сказал Фидэ-Йори. — Я дам тебе приказ для Сигнэнари и военную джонку в твое распоряжение. Не щади этого негодяя Тозу, этого изменника, завистника и подлеца, недостойного того звания, которое он носит.

— Я велю срыть его башни, сжечь его поля и убью его, как поросенка, — сказал принц. — Жалко, что у него не две жизни, чтобы заплатить за все его преступления.

— Желаю тебе успеха! — сказал сегун. — Увы! Я так рад был тебя увидеть, а ты уже уезжаешь! Какое одиночество, какая пустота вокруг меня! Какая скука! Дело в том, что мое сердце гложет тайное горе, которого я не могу высказать. Но когда-нибудь я открою его тебе, и это облегчит меня.

Принц взглянул на сегуна. Он вспомнил, что уже не раз признание срывалось с губ царя, но какая-то робость и стыд удерживали его. На этот раз Фидэ-Йори опять смутился и отвернулся.

— Что это такое? — говорил про себя Нагато.

Затем он прибавил громко:

— Когда я отомщу, то обещаю тебе не покидать тебя больше.

Выходя из комнаты сегуна, Нагато встретил Йодожими.

— А, вот и ты, прекрасный победитель! — воскликнула она с горечью. — Ты сейчас удостоился похвал, заслуженных твоим хорошим поведением.

— Похвала приятна мне только тогда, когда она исходит из твоих прелестных уст, — отвечал принц, раскланиваясь с несколько изысканной вежливостью. — Сами по себе, похвалы, на мой взгляд, ничто иное, как грубые, презренные слова.

— Если мы враги, то ведь ты желал этого, — заметила Йодожими.

— Я всегда желал быть тебе приятным, но у меня слишком мало достоинств. Ты объявила мне войну, но я не принял вызова и остался твоим рабом.

— Весьма мало покорный, который привлекает на себя весь блеск, не давая никому блистать рядом с ним.

— Разве я действительно такой блестящий? — спросил принц. — Ты против воли воздаешь мне хвалы, в которых всегда мне отказывала.

— Перестань насмехаться! — вскричала Йодожими. — Я с радостью говорю тебе, что пусть тебя все любят и прославляют, а я ненавижу тебя!

— Она не прощает мне поражения Гарунаги, — пробормотал принц.

Йодожими удалилась, бросив на Нагато гневный взгляд. Когда-то прекрасная принцесса тайно любила Ивакуру, но принц сделал вид, что не замечает этой любви, с тех пор его преследовала ненависть Йодожими.

Нагато вышел из дворца. Несколько часов спустя он сел на корабль и поехал не остров Авадзи.

Долгими и однообразными казались дни пленнице вельможи Тозы. Она ждала мстителя, она была уверена, что он придет освободить ее, но удивлялась, что он немного запаздывает. Тоза изводил ее своей возраставшей любовью. После казни того, кого он принимал за Нагато, он воздерживался от посещения ее. Потом, когда он заметил, что горе Фаткуры не очень сильно и что она как будто смирилась, в нем зародилась некоторая надежда, и он снова начал надоедать ей. То он был кроток, покорен, умолял, то горячился и угрожал. Иногда он пробовал смягчить молодую женщину слезами. Она была неумолима.

— Слезы тигра, который видит, что его добыча ускользает, — говорила она.

— Ты не ускользаешь от меня! — вскричал Тоза.

Фаткура была строга с Тикой: она заметила, что молодая служанка покровительствовала любви принца. Тику не покидала мысль сделать из своей госпожи принцессу Тозу. «Ведь принц Нагато умер! — говорила она про себя. — К тому же Фаткура довольно быстро утешилась в своей утрате».

— Теперь ты свободна, — сказала она ей однажды. — Ты можешь любить принца Тозу.

— Я никогда никого не буду любить, кроме Ивакуры, — ответила ей молодая женщина.

«Любить мертвеца! Это не долго протянется», — подумала Тика.

Но с этого дня Фаткура не говорила с ней больше и даже делала вид, что не слышит. Между тем ей недоставало молодой служанки, больше, чем она сознавалась в этом. Эта подруга ее несчастий, эта поверенная ее печали и горя была ей необходима в жизни. Заточение казалось ей более жестоким с тех пор, как она прогнала ее от себя. В особенности ей не хватало одной вещи — это возможности говорить с Тикой о своем возлюбленном.

Она решилась простить ее и признаться, что принц был еще жив. Однажды она позвала ее. Тика с раскаянием опустилась на колени посреди зала. Она спрятала лицо в широких рукавах и дала волю слезам.

— Ты мне не будешь больше говорить о принце Тозе? — спросила Фаткура.

— Никогда, госпожа, — сказала Тика. — Разве только для того, чтоб проклинать его.

— Хорошо, я тебя прощаю. Говори мне о моем возлюбленном, как раньше.

— Увы! Он умер, — сказала Тика. — Я могу только оплакивать его вместе с тобой.

— Ты не находишь, что я быстро утешилась?

Удивленная Тика подняла глаза на свою госпожу, та улыбалась.

— Мне показалось… — пробормотала служанка. — Я думала, что он был неправ перед тобою, дав победить себя.

— Если б я тебе сказала, что он никогда не был побежден, что он жив…

— Он торжествует в твоем сердце, он жив в твоем воображении: это ты хочешь сказать?

— Нет, он еще дышит земным воздухом.

— Увы! Это невозможно. Перед нашими глазами его бледная голова скатилась на землю; я до сих пор еще дрожу при этом воспоминании.

— Человек, который умер пред нами, был не Ивакура.

«Неужели горе помутило ее разум»? — подумала Тика и с ужасом посмотрела на свою госпожу.

— Ты думаешь, что я с ума сошла? — сказала Фаткура. — Когда он придет и откроет двери этой темницы, ты увидишь, права ли я.

Тика не смогла возражать своей госпоже, она притворилась, что верит, будто Нагато жив.

«Лучше этот странный бред, чем отчаяние, которое замучило бы ее!» — думала она.

Они снова начали, как раньше в даири, говорить об отсутствующем. Они вспоминали его слова, анекдоты, которые он рассказывал. Они старались подражать интонации его голоса, воспроизводили его костюм, припоминали его черты, его улыбку, его позы. Часто они долго спорили о какой-нибудь подробности, о дне, о фразе, произнесенной им.

Таким образом часы текли быстро.

Каждый день принц Тоза посылал Фаткуре в подарок цветы, редких птиц, прелестные материи. Каждый день Фаткура выпускала птиц, бросала материи и цветы в окна. Принц не унимался. В полдень он приходил с визитом к пленнице и говорил ей о своей любви.

Но однажды он вошел к Фаткуре со странным выражением лица. Он удалил Тику жестом, не терпящим возражений, потом подошел к Фаткуре и пристально посмотрел на нее.

— Ты твердо решилась постоянно сопротивляться мне? — сказал он, помолчав.

— Постоянно, и ненавидеть тебя так же, как я презираю тебя.

— Так это твое последнее слово? Подумай еще.

— Мне нечего думать: я возненавидела тебя, как только увидела, и буду ненавидеть тебя до самой смерти.

— Хорошо же! — вскричал принц страшным голосом. — Я заставлю тебя быть моей женой.

— Я презираю тебя, — сказала Фаткура, не опустив глаза перед взглядом принца.

— Ты будешь побеждена, как был побежден мною твой жених, клянусь в этом.

Фаткура насмешливо улыбнулась.

— Да, — продолжал принц, — ты истощила мое терпение. Любовь сделала меня милостивым, робким, даже боязливым. Я умолял, я плакал, я ждал! Я дал время зажить твоей ране. Твои отказы разожгли мою нежность! Я горячился, потом унижался. Но я устал от этой долгой пытки. Конец просьбам! Довольно мягкости и слез, с этих пор ты будешь плакать и умолять. В последний раз спрашиваю тебя, будешь ли ты любить меня?

— Какой ты, в самом деле, странный, — сказала Фаткура. — Коршун не просит благодарности у птицы, которую он душит в своих когтях, а ты требуешь любви от женщины, у которой ты убил мужа.

— Я хорошо знаю, что ты никогда не будешь любить меня, — сказал Тоза. — Тем не менее, ты скажешь мне, что любишь, ты заставишь себя убедить меня в этом.

— Любопытно знать, каким способом ты заставишь меня говорить подобные вещи.

— Ты довольно скоро узнаешь об этом, — сказал принц, удаляясь.

С этого дня для пленницы начался ряд страданий. Прежде всего, ее разлучили с Тикой и заперли в ее помещении. Потом закрыли окна и оставили дневной свет только сверху. Таким образом, Фаткура была лишена вида садов и свежего вечернего воздуха. Ей подавали блюда, которые она не любила. Мало-помалу все обиходные предметы исчезли. С каждым днем ее положение становилось тяжелей. У нее не было ни одного слуги. Вскоре ее заключили в темницу, потом в нору, где ее заставляли целыми днями ждать чашки остывшего рису.

— Так вот средства, благодаря которым он думает заставить любить себя! — говорила Фаткура, подкрепленная надеждой на освобождение.

Но однажды эти строгости внезапно прекратились. Молодую женщину снова водворили в помещение, которое она занимала раньше. Она опять увидела Тику, которая явилась очень радостная.

— На провинцию Тозы напали! — вскричала она. — Приближается армия, нас освободят.

— Ты видишь теперь, что он идет, мой господин, мой возлюбленный супруг, — сказала Фаткура. — Он идет выручить нас из беды и отомстить за того, который так храбро умер за него.

— Говорят только о генерале Сигнэнари, посланного сегуном.

— Будь уверена, что Ивакура с ним.

— Это возможно, — сказала молодая женщина.

— Это так и есть! Наконец-то я снова увижу его. Наконец-то счастье, после стольких страданий, снова вернется! Известно что-нибудь о битве?

— Принц Тоза поспешно выступил. Его солдаты, не ожидавшие этого нападения и отдыхавшие после победы, были разбиты все. Армия сегуна в нескольких милях отсюда.

— Она скоро будет под этими стенами, — сказала Фаткура, — и нам еще раз придется выдержать осаду, с той только разницей, что в Хаги мы желали победить, на этот же раз мы трепещем быть побежденными.

Несколько дней прошло в лихорадочном ожидании. Вдруг армия принца Тозы бросилась в бегство, с шумом вернулась в крепость. Заперли ворота. Осада началась.

Осаждающие, не давая осажденным опомниться, пошли на приступ.

Дворец наполнился странным шумом. Внутри смятение, бесконечное хождение взад и вперед, призывы, крики. Снаружи беспрерывные удары. Тика бегала узнавать новости, возвращалась, потом снова убегала. На третий день солдаты внезапно бросились к одному месту. Была проделана брешь. Крики отчаяния поднялись со всех сторон:

— Лучше бы сдаться.

— Мы теперь долго не продержимся.

— Мы пропали.

Около полудня принц Тоза внезапно вошел в комнату Фаткуры.

Она смотрела в окно, радость озаряла ее лицо. Обернувшись, она увидела своего врага, который, скрестив руки, смотрел на нее. Ею овладел какой-то инстинктивный ужас. Тоза был бледен, со зловещим выражением. В правой руке он держал саблю, всю окровавленную, с которой капала кровь. Он спокойно заткнул ее за пояс.

— Битва проиграна, — сказал он насмешливо, — я побежден.

— Тот, кого ты считал обесчещенным, тот — у твоего порога и идет карать твои преступления, — сказала Фаткура.

— А! Ты знаешь, что Нагато не умер? — вскричал принц. — Но какое мне дело до этого? Он тут, это правда. Он пришел освободить тебя, но прежде, чем он снова получит тебя, — прибавил он громовым голосом, — прежде, чем он проникнет за разрушенные стены моего замка, слышишь ли, ты будешь моею!

Фаткура отскочила назад и убежала в глубь помещения.

— Ты угадываешь, — продолжал Тоза, — что я недаром покинул битву. Победители следуют за мной по пятам. Я не буду тратить времени на тщетные мольбы.

Он шел к Фаткуре.

— Помогите! — закричала она раздирающим голосом. — Ко мне, Тика! Нагато, спаси меня!

Тоза зажал ей рот рукой.

— К чему кричать? — сказал он. — Никто не придет. Смирись, теперь ты вполне в моей власти. Ты не ускользнешь от меня.

Он обвил ее руками, но вдруг что-то блеснуло пред его глазами. Фаткура выхватила из-за пояса принца длинный кинжал.

— Ошибаешься, я и на этот раз ускользаю от тебя. О тебе моя последняя мысль, Ивакура!

Тоза вскрикнул. Он увидел, как кинжал по рукоятку исчез в груди молодой женщины, потом она вырвала его и бросила на пол.

В эту минуту перегородка, которая закрывала вход, мгновенно разлетелась. Принц Нагато, с мечом в руке, бросился в зал.

Он ринулся на Тозу.

— А, негодный! — вскричал он. — Ты хотел надругаться над своей пленницей, моей невестой! Ты прибавляешь еще это неслыханное преступление ко всем твоим прошлым проступкам! Но час мести настал, земля освободится от тебя!

Тоза выхватил саблю, бросился на Нагато, но он дрожал. Суеверный страх леденил его, он ясно чувствовал, что умрет.

Ивакура с непреодолимой силой отбросил Тозу на другой конец комнаты и прижал его к стене. Тоза глазами, налитыми кровью, с ужасом смотрел на своего противника, он защищался слабо. Нагато выбил у него из рук меч.

— Теперь ты умрешь, — сказал Ивакура. — Я убью тебя, не как закалывают честного врага, но как давят скорпиона.

И сильным ударом сабли он пригвоздил его к перегородке.

Фаткура не упала. Она стояла, прислонившись к стене, держась за рану, из которой струилась кровь и лилась между ее пальцев.

Принц Нагато бросил своего врага, который корчился в страшной агонии, и кинулся к ней. Он увидел струящуюся кровь.

— Что с тобой? — вскричал он.

— Я умираю, — сказала Фаткура.

Она соскользнула на пол. Принц опустился около нее и положил ее к себе на колени.

— Есть здесь кто-нибудь? — крикнул он. — Пусть приведут врача.

— Умоляю тебя, не зови, — сказала Фаткура, — никто не поможет мне. Я хотела спасти твое имя от бесчестья. Удар был силен, меня нельзя спасти. Не зови никого, дай мне умереть возле тебя, раз я не могу жить.

— Несчастная! Так вот до чего я довел тебя! — вскричал принц. — Ты из-за меня умираешь, после страдальческой жизни. Ты, такая прекрасная, такая молодая, созданная для счастья… Ах, зачем ты встретила меня на своем пути!

— Я была счастлива одно время, — сказала Фаткура, — очень счастлива, ты, казалось, любил меня, но я дорого заплатила за эти радостные дни. Что я сделала тебе, жестокий, что ты так покинул меня?

— Ты угадала, милая принцесса. Меня отвлекала от тебя всемогущая любовь, воля моя больше не подчинялась разуму.

— Да! Что можно сделать с любовью? Я знаю, до какой степени она овладевает человеком, я, которая сама напрасно пыталась возненавидеть тебя. Да! Ты изведал эти острые муки, эти бесконечные ожидания, лихорадочные грезы, надежды, которые не хотят умирать. Ты знал эти рыдания, которые не приносят облегчения, эти слезы, которые жгут, как огненный дождь. Сделавшись жертвой невозможной любви, ты страдал так же, как я. Не правда ли, как это ужасно? Ведь ты имеешь ко мне некоторое сострадание?

— Я готов отдать свою жизнь, чтобы загладить зло, которое причинил тебе.

— Не правда ли, ни днем, ни ночью не имеешь покою? Кажется, что находишься на дне пропасти, окруженной отвесными скалами, стараешься подняться, потом опять падаешь. Но я безумная, — прибавила Фаткура, — твои страдания ничто перед моими: ты был любим.

Принц вздрогнул.

— Да, она любит тебя, я знаю, — продолжала Фаткура со слабой улыбкой. — Неужели ты думаешь, что ревнивый взгляд пренебреженной женщины не сумеет прочесть в ее глазах? Как исчезла из них гордость, когда они покоились на тебе. Как ее голос, против своей воли, становился нежным, когда она говорила с тобой, какое радостное волнение она испытывала, когда ты приходил, и какую тоску, когда уходил! Я наблюдала. Каждое открытие было для меня ударом меча. Сердце мое разрывалось от бешенства, ненависти, любви. Нет, ты не страдал так, как я.

— Не мучь меня, Фаткура, — сказал принц. — Я не заслуживал такой любви: видишь, как я вознаградил ее? Ты умираешь по моей вине, и я не могу спасти тебя. Страшное горе, которое раздирает меня сейчас, отомстило вполне за страдания, которые я причинил тебе.

— Теперь я счастлива, — сказала Фаткура. — Я могла умереть до твоего прихода, а я возле тебя.

— Но ты не умрешь! — вскричал принц. — Я с ума сошел. Стою тут, ничего не делая, одурев от ужаса, вместо того, чтобы позвать помощь, подумать о твоей ране! Ты молода, ты выздоровеешь.

— К чему! — сказала Фаткура. — Разве ты будешь любить меня потом?

— Я буду любить тебя, как люблю, с бесконечной нежностью.

— Как любят сестру, — пробормотала Фаткура с горькой улыбкой. — Ах, дай мне умереть!

— Увы! Кровь течет и уносит твою жизнь! — вскричал принц, обезумев от горя.

Он начал громко кричать. Его услышали. Зал наполнился солдатами и слугами. Генерал Сигнэнари тоже пришел, еще весь в крови после битвы. Перед ним расступились.

— Что случилось, принц? — спросил он.

— Доктора, ради Бога, и сию минуту! — вскричал Нагато. — Моя невеста поразила себя кинжалом в грудь, чтобы избежать оскорбления бесчестного Тозы. Она умирает.

Фаткура потеряла сознание.

Скоро пришел придворный доктор. Он открыл рану, и, видя ее, сделал малоутешительную гримасу.

— Она не пожалела себя, — сказал он.

— Можно ли спасти ее? — спросил принц Нагато.

Доктор покачал головой.

— Не думаю, — сказал он. — Железо вонзилось слишком глубоко. Когда я перевяжу рану, кровь не будет больше течь наружу, но она польет внутрь и задушит ее.

— А если ты не перевяжешь рану?

— Женщина умрет через несколько минут.

Доктор соединил края раны. Когда он дотронулся до больного места, Фаткура не дрогнула. Он во второй раз покачал головой.

— Дурной признак, — пробормотал он.

Когда перевязка была кончена, он вложил в рот молодой женщины горлышко маленького пузырька с подкрепляющим напитком. Он заставил ее выпить все.

Вскоре Фаткура открыла глаза. Она все еще лежала на коленях у Нагато. Тика рыдала у ее ног. Принцесса обвела недовольным взглядом комнату. Медленно и с трудом приподняв руку, она сделала знак, чтобы все вышли.

Сигнэнари вывел их и сам ушел. Остались только доктор и Тика.

— Ты не послушался меня, Ивакура, — сказала умирающая слабым голосом. — Ты позвал народ, зачем?

— Я хотел спасти тебя.

— Я погибла… Вернее, спасена, — прибавила она. — Что я стала бы делать на этом свете?

У нее начались спазмы, она протянула руки, кровь душила ее.

— Воздуху! — закричала она.

Тика поспешно открыла все окна. Тогда госпожа увидела ее.

— Прощай, Тика! — сказала она. — Ты хорошо видишь, что он не был побежден, что он не умирал! Мы больше не будем говорить о нем.

Молодая служанка плакала, закрыв лицо руками.

Фаткура подняла глаза к принцу.

— Дай посмотреть на тебя! — сказала она. — Так давно твой образ не отражался в моих глазах! Как ты прекрасен, мой возлюбленный! Видишь ли, — продолжала она, обращаясь к доктору, — это мой супруг. Он пришел, чтобы избавить меня от заключения, но Тоза оскорбил меня, и я бросилась в объятие смерти.

Она говорила отрывистым, глухим, все слабеющим голосом. Глаза ее расширились, восковая бледность разливалась по лицу.

— Ты скажешь обо мне твоему отцу, Ивакура, — снова заговорила она. — Он очень любил меня, да! Я сказала, что не увижу больше замка. Я была почти счастлива там. Я видела комнату, в которой ты родился, твою детскую одежду… Ах, я тебя очень любила!

Она задыхалась, капли пота блестели на ее лбу. Она сорвала повязку с раны.

— Ивакура, — сказала она, — я не вижу тебя, нагнись ко мне… ближе… Ах, — вдруг вскричала она, — уходит, когда он тут…

— Она умирает! — вскричал принц, обезумев.

— Она умерла, — сказал доктор.

Тика испустила горестный вопль. Принц закрыл лицо руками.

— Все страдания кончены для нее, — сказал доктор. — Она отдыхает и забывает все огорчения в ясном спокойствии вечного сна.

Гиэяс согласился прекратить войну, но, как говорил Фидэ-Йори, он поставил тяжелые условия.

— Я требую, — сказал он, — исполнения одного из трех следующих условий: или Фидэ-Йори должен покинуть крепость и отправиться на семь лет в Ямато, или пусть мне дадут Йодожими в качестве заложницы, или пусть разрушат стены и засыплют рвы осакского дворца.

Можно было принять разве только последнее предложение. Таково было мнение генералов, собравшихся на военный совет. Однако Йокэ-Мура считал плачевным разрушение стен.

— Этот мир будет непродолжителен, — говорил он, — и, если война возобновится, что мы будем делать в замке без стен?

Он советовал лучше отпустить Йодожими.

— Мою мать! Что ты говоришь! — вскричал сегун. — Раз в его руках будет такой залог, мы обратимся в рабов Гиэяса.

— Это правда, — сказал Гарунага, — об этом нечего и думать.

— Разрушив стены, мы будем беззащитны. Уж лучше война, чем такой мир, — возразил Йокэ-Мура.

Он охотно отправил бы Йодожими. Что ему было за дело до женщины!

— Гиэяс определил, — сказал кто-то, — что рвы должны быть засыпаны настолько, чтобы трехлетние дети могли легко влезть туда и вылезать из них.

— Десять тысяч рабочих должны будет поспешно срыть стены, — прибавил другой.

Йокэ-Мура вздохнул.

— Надо принять это, — сказал сегун, — мы принуждены. При первом намеке на войну мы выстроим стены и выроем рвы.

— Так как ты этого требуешь, — сказал Йокэ-Мура, — то я подчинюсь твоему мнению, разрушим крепость.

— Я поручу генералу Сигнэнари отправиться в лагерь Гиэяса, чтобы обменяться мирными договорами. Он будет моим достойным представителем и, я надеюсь, сумеет повести себя благородно в таком щекотливом деле.

— Я постараюсь оправдать твое доверие, — сказал Сигнэнари. — Жду твоих приказаний, чтобы ехать.

— Ты еще не успел вытереть кровь с меча, которым наказал княжество Тозы, — сказал сегун. — Если хочешь день отдохнуть, то останься.

— Я отправляюсь сегодня вечером, — сказал Сигнэнари.

Действительно, в тот же день молодой генерал отправился в лагерь похитителя престола в сопровождении многочисленной и великолепной свиты.

После лесного пожара, который истребил часть его солдат, Гиэяс расположился в соседней равнине. Он не хотел покидать этой позиции, потому что она была так близко от Осаки. Он получил подкрепление и тогда пошел против Гарунаги, который все еще занимал Сумиоси. Генерал был разбит и армия его рассеяна. Но Гиэяс оставил на завоеванном месте только небольшой авангард и вернулся в лагерь. Здесь-то его застало приказание микадо заключить мир. Тогда Гиэяс позвал несколько вельмож своего совета: Овари, Датэ, Тодо и Куроду. Все заявили, что невозможно ослушаться повеления сына богов, что нужно было притвориться покорным, но на самом деле создать препятствие к подписанию договора.

— Устроим так, чтобы Фидэ-Йори отказался подписать договор, — говорил Гиэяс, — тогда гнев неба падет на него.

К его величайшему удивлению, ему доложили о приезде посла из Осаки. Значит, Фидэ-Йори принимал предложенные условия.

— Кого он прислал? — спросил Гиэяс.

— Генерала Сигнэнари.

Молодой воин был так известен своим геройством, что внушал глубокое уважение даже своим врагам. Когда он явился в своем военном мундире и верхом проехал по лагерю, владетельные князья поклонились ему.

Сигнэнари не отвечал на поклоны.

— Что значит эта гордость? — спросил один вельможа.

Кто-то отвечал:

— Он представитель сегуна Фидэ-Йори и не должен кланяться.

Его ввели в палатку начальника. Гиэяс сидел в глубине на складном стуле. Направо и налево пол был устлан циновками. Князья и генералы присутствовали при приеме. Сигнэнари хотели посадить рядом с князьями, но он как будто понял и сел напротив Гиэяса.

— Это правильно, — сказал один вельможа шепотом, — этот воин, несмотря на всю свою молодость, уже обладает достоинством и опытом старца.

Сигнэнари развернул сверток.

— Вот слова моего государя, сегуна Фидэ-Йори, сына сегуна Таико-Самы, — сказал он и прочел сверток, который держал в руках:

«Я, Фидэ-Йори, главнокомандующий армиями микадо, соглашаюсь для прекращения несправедливой войны, которую объявил ныне Гиэяс и которая разоряет государство, принять одно из условий, предписанных мне противником для заключения мира: я разрушу первую стену крепости Осаки и засыплю рвы; следовательно, вражда прекращается, и мы сложим оружие. Написано с полной искренностью, в пятнадцатый день второй луны осенью, в девятнадцатый год Нэнго Кай-Тио. И подписано моей кровью: Фидэ-Йори».

— Если так, — сказал Гиэяс своим слабым, дрожащим голосом, — я принимаю мир.

Он велел принести письменные принадлежности и продиктовал секретарю:

«Я, Минамото Гиэяс, провозглашенный сегуном предшественником Го-Митсу-Но, от имени сегуна Фидэ-Тадда, в пользу которого я отрекся, соглашаюсь прекратить войну на условии, что Фидэ-Йори сроет стены замка Осаки и засыплет его рвы так, чтобы трехлетний ребенок шутя мог входить и выходить оттуда».

Гиэясу подали новую кисть и длинную иглу, которой он должен был уколоть себе палец, чтобы подписаться своей кровью.

Он сделал себе легкий укол, из которого показалась бледная капелька крови, тем не менее, он подписался, и договор передали Сигнэнари.

— Этого недостаточно, — сказал генерал, взглянув на бумагу, — кровь слишком бледна. Твоего имени нельзя прочесть. Повтори.

— Но, — сказал Гиэяс, — я стар, слаб и болен, для меня драгоценна каждая капля крови.

Сигнэнари сделал вид, что не слышал.

Гиэяс, вздохнув, сделал новый укол и обвел подпись яснее. Только тогда молодой генерал дал ему договор, подписанный Фидэ-Йори.

В Осаке царила безумная радость. Этот город веселья, роскоши, вечных празднеств питал отвращение к войне, к политическим столкновениям, трауру, ко всему, что ему мешало развлекаться: развлечение было главной целью жизни для его жителей. Так это кончено! Теперь можно заменить лицо, вытянутое от горя и беспокойства, широкой физиономией, расплывавшейся в улыбку. При первом известии о мире весь город пустился плясать. Матросы плясали на набережной Йодо-Гавы, купцы на пороге своих лавок, слуги во дворе дворцов. Богатые обыватели, чиновники, дворяне были не менее рады, хотя и выражали свое удовольствие более сдержанно. В особенности принцессы были счастливы: заключенные в своих дворцах, покинутые мужьями, они думали, что состарятся до окончания войны. Все как бы очнулись от кошмара. Теперь опять можно щеголять красотой, улыбаться, наряжаться.

Они бросились к большим лакированным сундукам и стали вытаскивать оттуда роскошные платья, пропитанные запахом мускуса и драгоценного дерева, которые они запрятали туда, чтобы надеть более темную одежду. На полу лежала груда чудного атласа, шелка, крепа самых нежных цветов. Но эти наряды казались немного выцветшими и помятыми, и стали посылать за фабрикантами, портными, швеями.

При дворе в тот же вечер был назначен праздник на воде, в котором могли участвовать богатые жители Осаки. Все были как в лихорадке. Для приготовления и укрепления лодок было мало времени.

Настал вечер: река осветилась огнями. От берегов отчалили тысячи лодок с гирляндами из фонарей, они медленно плыли вверх и вниз по реке.

Вскоре прибыли и придворные лодки. Они были больше и красивее других, покрывавшие их шелковые материи свешивались до воды, они были освещены огромными круглыми фонарями из газа или цветного стекла; над ними развевалось бесчисленное множество разноцветных флагов. Под навесами великолепных палаток лежали, беспечно растянувшись на подушках и утопая в свете огней — видно было блестящее шитье их роскошных одежд — грациозные женщины. При мягком свете огней видно было блестящее шитье их киримонов и большие светлые булавки в их прическах. Возле них сидели вельможи и говорили им тысячи пустяков, от которых они смеялись, немного запрокидывая голову. По воде прыгали длинные блестящие змейки.

В самом широком месте реки, там, где берега на далеком расстоянии поднимаются в широких уступах, на плотах был устроен фейерверк; чтобы его зажечь, ожидали прибытия двора. Огромная, шумная и веселая толпа расположилась на уступах берегов и смотрела на праздник кто стоя, кто сидя, кто лежа, держали фонари и таким образом участвовали в иллюминации. Не было недостатка и в бочках сакэ: их сбрасывали с высокого берега, и они катились, прыгали среди криков и смеха. Другие падали в воду, и когда их ловили, происходили забавные сцены. Многие тонули, тем не менее, скоро все были пьяны.

Фидэ-Йори инкогнито присутствовал на празднике. Он сидел вместе с принцем Нагато в легкой лодке, слабо освещенной. На носу стояли два гребца. Оба друга, полулежа на подушках, молча смотрели на лодки, сновавшие взад и вперед.

Звонкий голос певиц народных былин раздавался на реке, сопровождаемый звуками бивы или семсина[24]. Проезжавшие оркестры своей шумной музыкой заглушали нежные женские голоса. Но вдруг затрещал фейерверк. Во всех направлениях взвились ракеты, полились снопы огня, рассыпавшиеся дождем звезд. Фейерверк продолжался непрерывно, по мере сгорания его возобновляли. Свист, взрывы, потоки огня не прекращались.

Лодка Фидэ-Йори встретилась с лодкой его матери, Йодожими. Принцесса, на которую падал яркий свет, была в ослепительном наряде. Ее лодка была вся устлана золотой парчой. По углам ее красной атласной палатки висели жемчужные кисти. Генерал Гарунага, совершенно пьяный, громко смеялся, опрокинувшись на подушки. Сегун отвернулся, лодка проехала мимо. Еще с минуту Фидэ-Йори слышал хохот солдата.

Принц Нагато мечтал. Он смотрел только на отражение света в воде, ему представлялись горящие очаги, драгоценные камни, пламя, расплавленные металлы. Однако он оторвался от своих мечтаний, находя, что молчание тянется слишком долго. Он взглянул на сегуна. Лицо Фидэ-Йори выражало глубокую грусть, но он не пропускал ни одной лодки, не осмотрев ее внимательным взглядом.

Нагато несколько минут смотрел на него.

«Что он такое ищет?» — подумал он.

Фидэ-Йори, очевидно, искал кого-то. Он глубоко вздыхал каждый раз, когда обманывался в своих ожиданиях.

— Государь, — сказал наконец Ивакура, — сегодня весь народ радуется. Я полагал, что печаль царит только в моем сердце, но я вижу, что частица ее приютилась и в твоем.

— Действительно, я должен бы казаться счастливым, — сказал Фидэ-Йори, — но перед тобой я являюсь таким, как есть. Видишь ли, друг, меня мучит душевная рана, которая не заживает.

— Что же с тобой, мой возлюбленный князь? — спросил Нагато. — Помнишь, несколько дней тому назад ты обещал мне открыть свое горе.

— Я хотел давно это сделать, но не знаю, какая страшная робость удерживала меня. Мне казалось, что то чувство, столь сладкое и мучительное, которое я испытываю в первый раз, должно быть открыто прежде всего той, которая его внушила.

— Ты влюблен, друг, я так и думал. Но почему же ты страдаешь из-за этой любви?

— Та, которую я люблю, спасла мне жизнь. Я видел ее всего один раз, ее зовут Омити. Вот и все, что я знаю о ней — сказал сегун.

— Бедный дорогой князь! — воскликнул Нагато. — И ты не мог ее найти?

— Увы, нет!

— Знаешь ли ты, к какому классу она принадлежит?

— Эта девушка из благородного сословия, — сказал Фидэ-Йори. — Я знаю это по ее речи, по ее наряду. Но пусть она будет хоть из класса отверженных, я женюсь на ней, если только Небо позволит мне найти ее когда-нибудь.

— Мы поищем ее вместе, — сказал Нагато.

— Я ищу ее в эту минуту среди толпы. Каждая проезжающая лодка с женщинами заставляет биться мое сердце сильнее.

— Разве ты думаешь, что она живет в Осаке? — спросил принц Нагато.

— Мне подсказывают это надежда и предчувствие, — сказал Фидэ-Йори.

— Тогда она, конечно, должна быть на этом празднестве. Какая молодая девушка останется сегодня дома?

— Я рассуждал, как ты, друг, — сказал сегун, — и потому я здесь.

— Хорошо, нарисуй мне в нескольких словах портрет своей возлюбленной, чтобы я мог помочь тебе в твоих поисках, — сказал Нагато.

— Она полна невыразимой грации, маленькая, с большими глазами, на вид как ребенок, ее улыбка напоминает цветок, обрызганный росой.

— Портрет немного неопределенный, — сказал Ивакура, улыбаясь. — Не беда, поищем, ты здесь и можешь исправить мои ошибки.

Они приказали грести скорее и объехали всю часть реки, занятую иллюминированными судами. Легкая ладья неслась как ласточка. Она скользила взад и вперед, от одного берега к другому, ни разу не натыкаясь на другие лодки. Ни одна не ускользнула он пытливых взглядов двух приятелей, но их поиски были бесплодны.

— Ее зовут Омити. Ты больше ничего не знаешь? — спросил Нагато.

— Ничего. Однако я думаю, что род, к которому она принадлежит, находится в числе наших врагов. Открывая мне существование заговора, она отказалась назвать заговорщиков.

— Ах! — вдруг вскричал Нагато. — Взгляни на эту молодую девушку вон там, не та ли это, которую ты ищешь? Я никогда не видел таких прекрасных глаз?

Фидэ-Йори быстро обернулся.

— Ах, — сказал он, — ты насмехаешься, у нее толстые губы и сплющенный нос.

— Это правда, — сказал Нагато, — извини, издали она показалась мне хорошенькой.

Лодка, в которой они сидели, доехала до того места, где река расширялась и откуда продолжал вылетать фейерверк. Теперь Фидэ-Йори вскрикнул, в свою очередь. Сквозь сноп огня ему померещилось лицо Омити, и он не ошибся.

— Там, там! — крикнул он. — Догоните поскорее эту лодку.

Гребцы быстро повернули лодку. Но надо было сделать большой объезд, так как огромные плоты с фейерверком преграждали путь. Когда их объехали, то не знали, за какой лодкой гнаться. Фидэ-Йори видел только лицо молодой девушки, но оно уже не показывалось больше. Он не заметил лодки, в которой она сидела, ни количества ее фонарей, ни цвета ее флагов. К тому же в этом месте было такое скопление всевозможных лодок всех размеров и форм, что почти невозможно было двигаться.

Фидэ-Йори дрожал от волнения и беспокойства.

— Я опять ее потеряю, — говорил он. — После столь долгого ожидания найти ее, чтобы вновь потерять!

— Не видел ли ты, в какую сторону направлялась лодка? — спросил Ивакура.

— Мне кажется, что она плыла вверх по реке.

— Ну, так пойдем в ту сторону, она не могла исчезнуть так быстро, здесь все точно в плену, мы ее найдем.

Фидэ-Йори ободрился.

— Гребите вверх по течению, — сказал он лодочникам.

Молодой сегун перегнулся через борт лодки и смотрел жадным взглядом. Некоторые узнавали его. Мимо него проехало много придворных принцесс, вельмож, военачальников. Он опять увидел свою мать и генерала Гарунагу; но лицо, которое он искал, не появлялось больше.

— Мы, может быть, плыли слишком быстро, — сказал он.

Они вернулись назад, потом снова поднялись.

— Праздник кончается! — вскричал вдруг Фидэ-Йори. — Станем выше главного места скопления судов и подождем эту лодку, на обратном пути она должна будет проехать мимо нас.

— Куда же нужно ехать? — спросил Нагато.

— К верхнему городу, со стороны моря нет благородных жилищ.

Они ждали напрасно, лодки не было; она поехала вниз по реке и направилась к предместью.

Фидэ-Йори вернулся во дворец разочарованный. Принц Нагато старался его утешить.

— Ты вполне уверен, что видел именно ту, которую ищешь? — спросил он.

— Конечно! — вскричал Фидэ-Йори. — Я только раз видел ее лицо, но мои глаза никогда его не забудут.

— В таком случае, — сказал принц, — радуйся, вместо того чтобы печалиться. Ты только предполагал, что она живет в этом городе, теперь ты в этом убежден. Следовательно, мы ее непременно найдем. Ты дашь новый праздник, и она на него явится.

— Ты прав, друг, — сказал Фидэ-Йори, — ты мне поможешь. Мы обшарим город и найдем ее, она будет моей женой. Тогда жизнь, которая была для меня полна горя и разочарований, начнет мне улыбаться. С завтрашнего дня, неправда ли, мы пустимся в путь, пока будет устроено новое празднество. Мы будем изучать города по кварталам и постараемся вырвать у него тайну. Ах! Ты вернул мне мужество, ты сделал меня почти веселым.

Глаза молодого сегуна светились надеждой, улыбка играла на его губах. Вдруг его глаза затуманились.

— Как я эгоистичен и жесток! — воскликнул он. — Ты, мой самый дорогой друг, мой преданный брат, только что потерял любимую жену, умершую такой ужасной смертью, а я оскорбляю твою печаль, твердя о своей любви и надежде. Я смею радоваться, когда ты печален.

— Государь, — сказал Нагато, — я очень огорчен потерею той, которая умерла для меня. Я питал к ней братскую привязанность, но я не любил своей невесты.

— Что ты говоришь! — вскричал Фидэ-Йори. — Ты снимаешь тяжелый камень с моего сердца, я считал тебя навеки несчастным. Так ты еще можешь быть счастлив так же, как и я?

Ивакура покачал головой.

— В моей любви есть светлые и темные стороны, — сказал он. — Я никогда не буду вполне счастлив. Она заключает в себе небесную радость и глубокое страдание, но как бы то ни было, в ней вся моя жизнь.

— Кого же ты любишь? — спросил Фидэ-Йори.

— О, государь! — сказал принц, закрывая рукою глаза. — Не спрашивай меня об этом.

— Так приятно говорить о любимом существе! Посмотри, с тех пор как я сделал тебе признание, мое горе уменьшилось наполовину.

— Я обречен на молчание.

— Даже со мной? Так-то ты меня любишь? Сожалею, что открыл тебе мое сердце.

— Как только я назову тебе ту, которую я люблю, ты никогда не заговоришь о ней больше со мной.

— Разве это моя мать?

— Нет, — сказал, улыбаясь, Нагато.

— Кто же это? Умоляю тебя, скажи.

— Кизаки!

— Несчастный! — воскликнул Фидэ-Йори.

И, как сказал принц, он не прибавил больше ни слова.

На другой день начали разрушать стены крепости. Десять тысяч человек принялись за них, но они не поддавались. Не знали, как за них приняться; камни упирались в насыпь и как бы врезались в землю. Наверху, на валу, составлявшем обширную террасу, росли раскидистые кедры. Принялись сначала за башни, которые выступали из стен на некотором расстоянии друг от друга. Их сбросили в ров, затем оторвали глыбы камней и, наконец, справились с работой. Но разрушенные стены, казалось, еще возвышались, камней не было, но насыпь осталась. Ров был засыпан.

Когда происходила эта разрушительная работа, город продолжал веселиться. Фидэ-Йори приказал отлить огромный колокол и торжественно посвятил его храму Будды. На этом колоколе были вырезаны слова: Отныне в моем доме будет спокойствие.

По случаю этого посвящения были устроены общественные развлечения. Теперь было назначено блестящее представление в главном театре Осаки. Ставили новую драму: «Тайко-ки», то есть история Тайко. Это полуисторическое произведение было написано в честь отца Фидэ-Йори. Момент для его представления на сцене был выбран удачно, и потому торопились с постановкой. Но так как она требовала большой тщательности, то еще не могли назначить день спектакля.

В городе только об этом и говорили. Все места заранее были заняты. За них платили от пяти до шести кобангов. Женщины сходили с ума, приготовляя туалеты, портные, вышивальщицы изнемогали от работы. Расхваливали талант главного актера, который должен был играть роль Тайко. Все знали его: он был знаменитостью. Его прозвали Нарико-Ма — Гремящий Кубарь.

Фидэ-Йори тоже с нетерпением ждал дня спектакля. Он надеялся, что Омити придет в театр, и там она уже не скроется от него. Его поиски по городу с принцем Нагато были безуспешны. Не так-то легко было, как он воображал, проникать во все дома и наводить справки о молодой девушке. Они начали с жилищ дворян. Там это было легче. Сегун делал инкогнито почетный визит супругам отсутствующих вельмож, ему пришло в голову посещать принцесс, и таким образом он увидел всех благородных девиц Осаки. Чтобы проникнуть в дома богатых обывателей, оба друга должны были переодеваться, и их не везде принимали радушно. Они употребляли разные хитрые уловки, чтобы увидеть молодых девушек семьи. Они рассказывали, будто видели, что из рукава одной молодой девушки упала драгоценная вещь, которую они желают отдать ей лично. Или же говорили, будто их послал старик, который находится в отчаянии, потеряв свою единственную дочь. Будто бы он искал ее ровесницу, которая сколько-нибудь походила бы на нее, и хотел оставить ей свое огромное состояние. Этот вымысел принца Нагато был довольно удачен, но дело было нелегкое: они уже потратили восемь дней на поиски, а обошли только дворцы да одну улицу Осаки.

— Мы никогда не обойдем всех домов этого обширного города, — говорил Фидэ-Йори. — Мы — безумные.

— Мы рискуем состариться, прежде чем найдем то, что ищем, — возражал Нагато. — Ничего, будем искать, может быть, мы ее найдем в следующем доме, куда войдем.

Фидэ-Йори вздыхал.

— Подождем дня, когда отворятся двери театра, — сказал он.

Наконец огромные афиши, нарисованные на шелковых тканях или на цветной бумаге, возвестили о дне представления.

— Мы увидим ее в театре, она будет там, я уверен в этом, — говорил сегун, хватаясь за эту надежду.

На одном из самых больших каналов, прорезывающих во всех направлениях город Осаку, разворачивался широкий фасад театра с двойной крышей. Поэтому к нему можно было подходить в лодке, можно было отправляться также пешком и в норимоно, так как театр был отделен от канала набережной, вымощенной серыми плитами.

Два огромных флага из голубого шелка, покрытые китайскими надписями, развевались на мачтах по углам фасада и значительно возвышались над крышами. Огромные картины, писанные по золотому фону с неслыханной роскошью красок, изображали главные сцена пьесы. Здесь были воины, принцессы, боги, демоны в самых вычурных положениях. Иногда живопись заменялась сочетанием тканей, расположенных выпукло; бархат, креп или атлас изображали платья действующих лиц и производили самый блестящий эффект.

Под крышами, на переплете из красных перекладин, висели огромные фонари, круглые на нижнем этаже и квадратные на верхнем. На верхушке крыш какой-то фантастический зверь, не то собака, не то лев, сидел с открытой пастью, подняв хвост и гриву.

С восьми часов утра — час дракона — толпа начала собираться перед фасадом большого театра. Те, которые не надеялись попасть туда, хотели по крайней мере, полюбоваться блестящим зрелищем прибытия богатых обывателей и изящных женщин.

По обе стороны главного входа, к которому вела широкая лестница, были устроены высокие площадки. На них появилось несколько из представителей актеров труппы в городском наряде, с веером в руках. Торжественным словом, с забавными телодвижениями они расхваливали перед публикой те пьесы, которые давались на сцене, великолепие костюмов и постановки, несравненное дарование актеров. Когда этот сюжет истощился, они забавляли толпу всевозможными шуточками, побасенками, анекдотами, которые рассказывали с комической важностью, не переставая махать веером с большой ловкостью и грацией.

Вскоре со всех сторон стала стекаться публика, которой посчастливилось заранее взять билеты. По обоим мостам, переброшенным через канал направо и налево от театра, в полном порядке двигались непрерывные ряды норимоно и канго, из всех улиц прибывали паланкины. Черный лак блестел на солнце, наряды торопившихся женщин блестели подобно только что распустившимся цветам. Несколько молодых людей приехало верхом, они бросили уздечки слугам, которые бежали впереди них, и быстро стали подниматься по ступенькам. Многие семейства приходили пешком под большими зонтами. На канале у пристани столпилась масса лодок. Лодочники перебранивались между собой, женщины, вскрикивая от страха, спрыгивали на берег. За ними шли служанки с великолепными резными ящиками из слоновой кости, перламутра, сандалового дерева. Вскоре зал наполнился, и двери были закрыты.

Театр внутри имел форму продолговатого четырехугольника. Низенькие перегородки разделяли партер на множество отделений одинаковых размеров: это был тип ящиков, в которых не было никакого входа. Приходилось пробиваться по ребру этих маленьких стен, достаточно широких, чтобы можно было поставить обе ноги. Это небезопасное путешествие сопровождалось криками и смехом. Женщины путались в своих красивых платьях, шли осторожно, иногда спотыкаясь. Мужчины протягивали им руки, помогая спрыгнуть в их отделение. Другие садились на перегородку и спускались вниз. В каждом ящике могло поместиться восемь человек. Они сидели на циновках, на полу, и театральный служитель приносил им на лакированном подносе чай, сакэ, маленькую жаровню и трубки.

Над партером с трех сторон тянулись по стенам два яруса лож, четвертая стена была занята сценой. Эти ложи были разукрашены золотом и живописью по красному или черному лаку. Это были любимые места в театре, в особенности верхнем ярусе.

Здесь самые нарядные щеголихи выставили напоказ свои великолепные туалеты. Зал представлял блестящее зрелище: женщины были большей частью прелестны, со своим матово-белым цветом лица, с блестящими волосами, темными глазами. Переливы шелка, блестящие складки атласа, блеск красок и шитья — все это составляло веселую и роскошную картину. Замужних женщин легко было узнать по их зубам, зачерненным смесью железных опилок с сакэ. По их вырванным бровям, по кушакам их платьев, завязанным огромным бантом на животе. У молодых девушек бант был завязан сзади, и зубы сохраняли свою природную белизну. Прическа у них была тоже другая: вместо того, чтобы заплетать косу или собирать волосы в пучок на макушке, они зачесывали их на лоб и ставили в виде бабочек по обе стороны лица, а концы искусно закручивали в пышный шиньон. Вот одна женщина заменила черепаховые гребенки, которые обыкновенно втыкают во все прически, столь же длинными золотыми. Ее соседки предпочли убрать свои волосы только цветами или шелковыми шнурками.

Мужчины были столь же нарядны, как и женщины. И они тоже щеголяли одеждами из крепа, бархата и парчи. У некоторых на плечах были вышитые шарфы, один конец которых свешивался наперед. Чем выше положение лица, носящего шарф, тем концы его длиннее. Когда он кланяется к старшему, концы его шарфа должны касаться земли. Поэтому, чем они длиннее, тем меньше вельможа наклоняется. Многие вельможи явились инкогнито, скрыв лицо под креповым капюшоном, из-под которого виднелись только глаза; они заняли ложи первого яруса. Но одна из них, ближе к сцене, оставалась пустой. Вдруг дверь открылась — и появилась женщина.

Присутствующие не могли удержать крика изумления, узнав Йодожими. Возможно ли? Мать сегуна открыто входит в театр! Неужели она потеряла всякое уважение к обычаям, приличию, к самой себе? Легкое газовое покрывало, прикрепленное большими булавками к ее прическе и спускавшееся на ее лицо, нисколько не скрывало принцессу, хоть и намекало на ее намерение сохранить инкогнито. Ее узнали с первого взгляда. Но вскоре изумление сменилось восхищением. Ей были благодарны за то, что она не скрывала своего прелестного лица, которое казалось еще прекраснее под этим тонким покрывалом. Мало того, необыкновенный наряд Йодожими поразил толпу. Материя на ее платье была бледно-золотая, покрытая жемчугом и стеклянными бусами. Она вся как бы струилась, и казалось, будто из-под ее складок сверкали звезды. Принцесса улыбнулась, видя, как быстро первое движение неудовольствия сменилось восхищением. Она медленно села, и когда она устроилась, позади нее оказался замаскированный воин.

Но уже раздались смутные звуки гонга, несколько рулад флейты, глухих ударов в барабаны. Музыканты взялись за инструменты, значит, скоро начнется.

Все повернулись к сцене. Она была закрыта занавесью, расписанной ромбами. В середине, на красном круге, были нарисованы огромные китайские буквы: это было имя Гремящего Кубаря, знаменитого актера, которому не было равных. Этот занавес посвятил ему один богатый торговец шелковых изделий, он должен был служить неизменно до того дня, когда кто-нибудь из его сотоварищей превзойдет Гремящего Кубаря или сравняется с ним.

Занавес заколебался, из-под него вылез человек. Как только он появился, гам, наполнявший зал, мгновенно стих. Человек поклонился публике с разными ужимками. Он был одет как богатый вельможа и держал в руках сверток бумаги, который начал разворачивать.

Его речи ждали с глубоким молчанием. Впрочем, все знали, что никто ничего не поймет, потому что таково назначение этого субъекта. Он должен был говорить так, чтобы его не поняли. Если откроется хоть частица истинного смысла того, что он читал, то цель его не будет достигнута. Однако он должен читать текст точно, не пропуская ни слова и ничего не прибавляя. В этой записке излагалось краткое содержание даваемой пьесы, имена действующих лиц, актеров и мест, где происходит действие. Чтец, разделяя слова и фразы, останавливаясь не там, где следует, соединяя то, что должно быть разделено, ухитрялся совершенно искажать содержание, создавал двусмысленности, шутовские фразы, от которых публика умирала со смеху. Однако все слушали, стараясь восстановить истинный смысл. Но ловкий чтец удалился, не дав догадаться, о чем шла речь.

Когда он скрылся, за сценой раздалась громкая музыка, и занавес взвился.

Сцена изображала изящную комнату с широким окном, из которого открывался красивый вид. Дорогие ширмы, постель, то есть бархатный тюфяк и подушки, составляли убранство комнаты.

Публика тотчас же узнала декорацию одной из любимых пьес репертуара.

— Это третий акт Вампира, — бормотали со всех сторон.

На сцене появился молодой вельможа. Он печален, его мучают угрызения совести. Он уступил соблазнам одной очаровательницы, которая преследовала его. Но его победила только сила волшебства: он любит молодую женщину, на которой только что женился, но стал недостоин ее и боится с ней встретиться.

Но вот она является, опустив голову.

— Что это значит, дорогой супруг? — сказала она. — Всего несколько дней, как мы женаты, а ты уже покидаешь меня!

Муж уверяет ее в своей верности, но когда она хочет броситься к нему в объятия, он отталкивает ее. Наконец, слезы и мольбы молодой женщины трогают его. Он прижимает ее к своему сердцу, и оба опускаются на постель. Вдруг является женщина, одетая в красное и черное. Она входит, танцуя. Ее волосы распущены по плечам, глаза мечут молнии, она красавица. Но красота ее страшна, ее танец — колдовство. Она делает таинственные знаки, сопровождаемые странной, прерывистой музыкой. Оба супруга дрожат, она вырывает жену из рук молодого человека и привлекает его к себе. Он остолбенел от ужаса и дрожит, его зубы стучат, колени подгибаются, и он без чувств падает на землю. Тогда вампир бросается на него и прокусывает ему шею. Красавица с наслаждением сосет его кровь и останавливается моментами, только чтобы проявить свою радость беспорядочным танцем. Наконец, длинным кинжалом она разрезает молодому человеку грудь и съедает его сердце.

Взволнованная публика долго не смолкала; наконец занавес опустился.

Из Вампира сыграли только этот акт, лучший и самый драматический. Впоследствии молодой вельможа воскресает и возвращается к своей супруге.

Во время антракта большая часть публики вышла из зала и отправилась в чайный дом, находившийся у театра. Спрашивали обеденные кушанья или просто горячие напитки и лакомства. Поднялся невообразимый шум и толкотня. Все толковали о достоинствах виденной пьесы и игре актеров. Подражали их жестам, крикам, телодвижениям, другие делали разные антраша и прыжки, вызывая смех присутствующих, остальные играли в шашки, в кости, в мурр[25].

Антракт продолжался долго. Молодые люди, исполнявшие женские роли в первой пьесе, должны были появиться и во второй. Им нужно было отдохнуть, принять ванну, надеть новые костюмы. Но все весело проводили время: пили, курили, смеялись и, наконец, шумно вернулись в театр.

Зал принял совершенно другой вид. Все женщины в ложах переоделись, и теперешний их наряд был еще роскошнее прежнего.

Все взгляды устремились на Йодожими. Все спрашивали себя, что она могла еще придумать, чтобы ее второй наряд был не хуже того, которым только что восхищались зрители. Но и на этот раз все остолбенели от изумления. Она, казалось, была одета в драгоценные камни и пламенную ткань. Ее платье было сплошь покрыто перьями медососа[26], колибри, феникса и отливало всевозможными цветами сапфира, рубина, изумруда. Была устроена целая бойня этих живых драгоценностей, чтобы покрыть ими пышное платье; его цена равнялась стоимостью замка.

Чтец снова появился. Он произнес речь, не менее таинственную, чем первая, и занавес поднялся. Теперь шла сцена из Ононо-Комати-Ки.

Ононо-Комати была молодая девушка, придворная красавица в Киото. Она страстно любила поэзию и, посвятив себя серьезным занятиям, стала сочинять стихи. Но она до того стремилась к совершенству, что, написав поэму, всю ее вымарывала и начинала снова. Молодые люди пленились ее красотой и преследовали ее своей любовью. Она отталкивала их и продолжала заниматься своими любимыми науками. Но отвергнутые влюбленные не простили ей ее пренебрежения, они пустили в ход клевету, и она впала в немилость. Молодая поэтесса покинула дворец и пошла искать приключений. Мало-помалу она впала в нищету, но ее любовь к поэзии не уменьшалась. Она созерцала красоты природы и воспевала их с редким изяществом слога.

Пришла старость, ее волосы поседели, она дошла до последней крайности и бродила из деревни в деревню, опираясь на клюку. Она носила на руке корзину, в которой хранились ее поэмы и немного рису, она жила милостыней. Дети собирались вокруг нее, когда она садилась на пороге храма, она кротко улыбалась им и учила их стихам. Иногда какой-нибудь бонза поучительно просил у нее позволения списать какое-нибудь из стихотворений, находившихся в ее корзине. Кроткая поэтесса умерла. Тогда только затихла ненависть и пришла ее слава. Она была обоготворена, и во всех летописях сохранилась память о ней.

После представления нескольких отрывков из пьесы, рисовавшей сцены из жизни Ононо-Комати, играли забавную интермедию.

Действие происходит в общественных банях, где, согласно обычаю, мужчины и женщины, совершенно голые, моются вместе. Они рассказывают друг другу всевозможные забавные анекдоты и делают тысячи шалостей. Вот приходит беременная женщина, у которой вскоре начинаются роды. Она испускает сильные крики и наконец производит на свет толстого мальчика. Моющиеся мужчины и женщины встречают это рождение беспорядочным хороводом.

Наконец началась Тайко-Ки.

Когда занавес поднялся, на сцене открылся военный лагерь. Посреди него стояла палатка главнокомандующего, она была выше других. Являются гонцы, они в смятении и сильно жестикулируют ногами и руками.

— Вождя, вождя! Мы хотим его видеть немедленно! — кричат они.

Тогда поднимается драпировка палатки и является Тайко. Нарико-Ма точно воспроизводит осанку и костюм изображаемого героя. Публика выразила свое одобрение. Для тех, которые в молодости видели знаменитого сегуна, он явился как живой.

— Чего от меня хотят? — сказал Тайко.

Посланные не осмеливаются говорить.

— Ну, что ж! — сказал Тайко, нахмурив брови и хватаясь за саблю.

— Вот в чем дело: пока ты бьешь врагов страны, Митсу Фидэ, которому ты поручил управление государством, захватил власть.

При этой вести лицо Тайко поспешно выражает удивление, беспокойство, гнев. Один человек держит на деревянном шесте горизонтально фонарь, который подносит к лицу актера, чтобы публике виднее была его мимика.

— Едем! Едем! — вскричал он. — Только мое присутствие может восстановить порядок во дворце.

Он поручает командование войсками одному из своих генералов и уходит со сцены через партер, скрываясь за складками драпировки.

Сцена повернулась на своей оси и представила внутренность пагоды.

Входит Тайко. Он желает отдохнуть и провести ночь в пагоде. Ему доложили, что Митсу-Фидэ только что приехал со своей матерью и женой. Они путешествуют и остановились здесь. Тайко отскакивает назад.

— Мой враг так близко! — вскричал он. — Надо бежать! Нет, лучше переодеться.

Он велел подать себе бритву, сам себе выбрил всю голову и надел одежду бонзы. Не успел он ее застегнуть, как явился Митсу-Фидэ. Он бросил недоверчивый взгляд на Тайко. Последний, чтобы придать себе уверенный и спокойный вид, начал напевать наивную песенку, известную во всем государстве:

— Иди сюда, бонза! — сказал Митсу-Фидэ. — Моя мать устала с дороги, нужно приготовить ванну.

— Кто подумал бы, что я явился сюда, чтобы стать банщиком! — вскричал Тайко, обращаясь к публике с выражением лица, которое было передано как нельзя более удачно.

— Я повинуюсь, — прибавил он громко.

Ванна отделялась от комнаты, представленной на сцене, только рамой, оклеенной промасленной бумагой. Тайко приготовлял ванну, забавляя в то же время публику тысячами странных размышлений, которые он сопровождал соответственными ужимками.

Мать Митсу-Фидэ появилась на сцене и спрашивает, готова ли ванна.

Получив утвердительный ответ от мнимого бонзы, она скрывается за перегородкой. Но Митсу-Фидэ узнает, что Тайко в пагоде. Он взбегает, взбешенный, с громкими криками, и спрашивает, где его враг.

— Он в ванной в данную минуту, — сказал бонза.

— Он от меня не уйдет.

Во время этой сцены Тайко скрывается.

Митсу-Фидэ срезает в саду длинную бамбуковую трость, заостряет конец и обжигает его на бронзовом очаге, потом он идет к раме, отделяющей ванну, и протыкает бумагу. Но, думая убить врага, он убивает свою мать.

— Что я наделал! — кричит он с ужасом, услышав женский вопль.

— Ты убил свою мать! — говорит, входя, молодая жена Митсу-Фидэ, бледная от ужаса и дрожа всем телом. Затем она запела:

— Увы! Увы! — воет матереубийца. — Покинем эти проклятые места, бежим, угрызения совести разрывают мне сердце. Три дня я стоял у власти; наказание ужасно. Я собственноручно убил свою мать, я не могу этому поверить!

Он бросается в ванную, затем выбегает оттуда со всеми признаками отчаяния, близкого к сумасшествию.

Сцена еще раз поворачивается и представляет поле. Тайко, в военном костюме, окруженный солдатами, подкарауливает своего врага, который хочет убежать. Митсу-Фидэ проходит по сцене с небольшой свитой, его окружают солдаты Тайко. Последний произносит длинную речь, полную упреков, обращенных к его недостойному слуге, и приказывает заковать его в цепи и увести в плен.

Занавес опустился, представление окончилось. Пьеса очень понравилась публике. В некоторых положениях нашли сходство с событиями, которые только что взволновали страну, и часто мысленно на место Митсу-Фидэ ставили Гиэяса.

Все выходили из театра очень довольные. Впрочем, не все. Фидэ-Йори ощущал на душе смертельную тоску. Молодой девушки не было на представлении. Нагато тщетно старался утешить своего друга.

— Я никогда не увижу ее больше! — сказал сегун. — Я надеялся, что наконец найду счастье в жизни, но несчастье преследует меня. Слушай, друг! — прибавил он. — Мне хочется умереть. Все мучает меня. Поведение матери, ее безумная расточительность на наряды, выставляемые публично, наполняют мое сердце горечью. Несколько раз, когда я слышал возгласы этого солдата, которого та имеет слабость любить, я готов был броситься в эту ложу, ударить его по лицу, а ее прогнать с гневом, которого заслуживает такое забвение приличий. А потом мой гнев остывал, уступая место любовной мечте, которая овладела мною. Я надеялся, что она явится, эта молодая девушка, в которой заключается вся моя надежда, я жадным взором обводил зал. Ее не было! Все кончено, все представляется печальным моему уму, и я хотел бы отделаться от этой жизни, которую она мне спасла!

Настала зима. Знойные дни сменились морозами. Небо пепельного цвета, казалось, поменялось видом с землей, сверкавшей белизною в своем снежном одеянии.

Пустынный морской берег возле предместья Осаки был покрыт, как ватой, густым слоем девственного снега. Волны, в которых отражались темные облака, походили на чернила. Там и тут возвышались скалы, снег хлопьями висел на их выступах. Чайки, подгоняемые ветром, хлопали крыльями, на этой белизне они казались серыми и грязными.

Вдоль берега тянулся забор сада от крайнего дома предместья. Дом был весь занесен снегом, и на вывеске, прикрепленной к верхушке двух столбов, поддерживавших дверь, ничего нельзя было прочесть. Большие фонари, которые выступали по обе стороны входа, были отодвинуты внутрь и повешены на крючок. Маленькие навесы защищали их от непогоды. Трехэтажная крыша дома казалась покрытой серебристой соломой.

Это был чайный дом Восходящего Солнца. Здесь-то Омити проводила долгие дни своей судьбы. Она страдала молча, с гордой покорностью, не принимавшей ни утешений, ни сожалений. Она пожертвовала собою, чтобы спасти главу государства, и безропотно покорялась последствиям этой жертвы. Но иногда она думала, что человечнее было бы убить ее. Она не желала увидеть снова царя, хотя и продолжала любить его. Эта любовь зародилась в воображении молодой девушки. Прежде чем она увидела Фидэ-Йори, этот молодой принц, которого прославляли за красоту и кротость, жил в ее мечтах. И вышивая днем, она думала о нем. Когда Омити подслушала ужасный заговор, угрожавший жизни того, кто наполнял ее мысли, она чуть не умерла от ужаса. Но желание спасти его придало ей энергию и мужество героя. На ее единственном свидании с царем, в лимонной роще, она поняла, что ее сердце не ошиблось и что она будет любить только его одного. Но ей даже не приходила в голову мысль, что она может быть любима. Этого не позволяла ее скромность. А с тех пор, как ее продали для всеобщей утехи и она заняла последнее место в обществе, ей даже стыдно было подумать предстать перед Фидэ-Йори.

Богатые купцы часто привозили из города своих жен в чайный дом, чтобы они провели несколько часов в обществе куртизанок. Они должны были научиться у этих женщин хорошим манерам, игре на семсине и стихотворству. Иногда светская женщина, сидя напротив Омити и слушая с полуоткрытым ртом грустное пение девушки, с удивлением видела слезы, вдруг набегавшие на глаза певицы. Но она думала, что это была хитрая уловка для соблазна, и, вернувшись домой, старалась заплакать, перебирая струны своего инструмента.

Под своим снежным покрывалом, с закрытыми окнами, чайный дом снаружи казался безмолвным, а внутри он был полон народу и шуму.

Вот уже несколько недель в нем ежедневно толпилось множество людей из всех классов общества. Они собирались тут, по-видимому, с тайной целью. Хозяин заведения был, без всякого сомнения, заодно с этими людьми. Он всегда вмешивался в их разговор, часто даже он как бы руководил беседой, разжигал ее. Говорили о положении дел в стране: нужда была ужасная. Эта междоусобная война разразилась в то время, когда поля больше всего нуждались в уходе, и также повредила жатве. Многие поля были совершенно опустошены войсками, а остальные испорчены. Всей половине государства, еще принадлежавшей Фидэ-Йори, угрожал голод. Север, наоборот, был не тронут и процветал. В то время, как в окрестностях Осаки риса не хватало, в северных областях его продавали за полцены. Но Гиэяс строго запрещал вывозить рис на юг. А сегун не заботился о том, чтобы доставлять его из других мест. И когда народ умирал с голода, при дворе господствовала безумная роскошь: каждый день происходили приемы, празднества, пиршества. Йодожими возбуждала народное негодование, разоряя казну. Повысили подати и понизили заработную плату. Это было, конечно, безумие. Двор, утопавший в золоте и атласе и танцевавший под звуки оглушительной музыки, стремился к пропасти. Все были ослеплены. Никто не думал о возможности возобновления войны. Среди развалин крепости упивались, смеялись и пели, никто не заботился о том, чтобы снарядить войска и, если возможно, увеличить их. Йокэ-Мура тщетно пытался действовать. У него не было денег, безумства и разорительные наряды Йодожими поглощали все. А что же делал сегун? Погруженный в непонятную грусть, он бродил один по садам, ничего не делая, как бы покинув власть. Очевидно было, что Гиэяс ждал только случая, чтобы нанести последний удар этому ветхому дому.

Но к чему ждать? Мудрость старца составляла противоположность непредусмотрительности молодого человека и безумству его двора. Надо было позвать Гиэяса: его пришествие спасет народ, может быть, от голода. Зачем доводить себя до последней крайности? Надо постараться ускорить развязку, и без того неизбежную.

С возрастающим ужасом Омити каждый день слушала подобные речи. Гости трактира менялись. Постоянно приходили новые люди и шли дальше разносить смуту и недовольство. Очевидно, вместе с этими рабочими действовали и лазутчики Гиэяса. Похититель престола понимал все значение движения в его пользу в Осаке и хотел его вызвать. Омити все это понимала, она ломала себе руки и плакала от отчаяния.

— Неужели ни у кого не хватит мужества предупредить его? — восклицала она среди бессонных ночей.

Однажды Омити вышивала в своей комнате. Вдруг она заметила, что говорящие в зале понизили голос. Обычно они мало беспокоились о том, что их услышат. Ее сердце затрепетало.

— Я непременно должна услышать, что они говорят, — пробормотала она.

Девушка подошла к лестнице и, ухватившись за перила, как перышко, соскользнула вниз.

Разговор уже начался, и она уловила только обрывки.

— Да, этот берег пустынен.

— В гостиницу можно войти через двор, выходящий на море.

— А выходить следует небольшими группами, со стороны улицы.

— Пусть солдаты переоденутся рабочими.

— Конечно, но пусть спрячут оружие под платьем.

— Город и без того в волнении, нужно броситься толпою к крепости и заставить сегуна отречься от власти.

— Если он откажется, мы захватим дворец и завладеем его особой.

Омити дрожала от ужаса.

— Я непременно должна уйти отсюда и предупредить его об опасности, — шептала она.

Заговорщики продолжали:

— Надо поторопиться, завтра в глухую полночь солдаты могут высадиться.

— Вслед за тем подъедет груз риса и хлеба.

Омити вернулась в свою комнату, она знала достаточно. Решение было принято. Какая-то таинственная горячность наполняла ее душу.

— Мое назначение на этом свете — спасать его, останавливать на краю пропасти, — говорила она восторженно. — Во второй раз мой слух улавливает преступную тайну — заговор, направленный против того, кого я любила еще до знакомства. В этом проявляется небесная воля. И на этот раз я должна предупредить его об опасности, моя слабая рука остановит злодеяние.

Она стала размышлять о средствах к побегу из трактира.

В ее комнате спали еще две женщины, которым она не могла довериться. Они не любили ее и были крайне преданы хозяину.

В нижнем этаже все двери были заперты изнутри тяжелыми засовами. Мало того: внизу спали слуги, наблюдавшие за погребом. Следовательно, этим путем бежать было нельзя. Оставалось окно. Первый этаж был довольно высок, но не это беспокоило Омити. Как открыть ставню окна, не разбудив молодых женщин? Если бы ей удалось это сделать без шума, то холодный воздух, проникнув в комнату, прервал бы их сон. Омити вспомнила об окне, которое открывалось на площадку лестницы. Однако окно из комнаты выходило на улицу, это же окно выходило в сад, а там надо было еще перелезать через забор.

— Ничего, — сказала про себя Омити, — я вылезу из окна на лестнице.

Но как спуститься из него? По веревке! Но где достать веревку, не возбудив подозрение? Она решила сделать ее сама. Ее подруги ушли гулять, и у нее было достаточно времени. Открыв свои сундуки с нарядами, она вытащила оттуда платья из толстого шелка и разрезала их на полосы. Затем она сплела эти полосы вместе и отдельные концы связала крепкими узлами. Потом она свернула веревку и спрятала ее под свой тюфяк.

— Теперь, — сказала она, — я уверена, что спасу его.

День показался ей бесконечным, от ожидания ее трясла нервная лихорадка, иногда зубы ее стучали.

Молодые девушки вернулись с раскрасневшимися от холода щеками, они надоели Омити своими рассказами о том, что они делали и что видели. Они были у берегов Йодогавы, чтобы посмотреть, не идет ли лед. Им показалось, что они видели несколько льдин, но, может быть, это плавал снег. Да его, впрочем, везде много, он лежит даже на золотых рыбах высокой башни в крепости, так что они стали теперь серебряными. Ветер был ледяной, и, чтобы защититься от холода, люди решили надеть наушники, вышитые из бархата.

Омити не слушала бесконечную болтовню молодых женщин. Она с радостью увидела, что зажигают фонари. Ночь наступила, но вечер еще не скоро кончится. Она не могла ничего есть за ужином, и сказалась больной, чтобы не петь и не играть на биве.

Она поднялась в свою комнату. Туда скоро пришли ее подруги, прогулка утомила их, и они быстро уснули.

Еще долго в нижних комнатах продолжались шум, крики и песни подвыпивших гостей. Наконец она услышала знакомый звук задвигаемых засовов, все разошлись.

Омити подождала еще с полчаса, чтобы дать слугам хорошенько заснуть. Затем, не производя ни малейшего шума, она встала, взяла из-под тюфяка веревку и отодвинула немного перегородку, открывавшуюся на лестницу, и, как только прошла, тотчас же задвинула ее. Она открыла окно, ночной воздух вызвал у нее дрожь. Она нагнулась и посмотрела вниз, белизна снега служила слабым освещением.

— Как высоко! — проговорила молодая девушка. — Хватил ли моей веревки?

Она привязала ее к подоконнику и распустила; веревка достала до земли и даже лежала на снегу.

Омити замотала платье вокруг ног и стала коленями на край окна, но когда она была готова повиснуть на этой хрупкой веревке, ею овладел какой-то инстинктивный страх, и она колебалась.

— Как! — проговорила она. — Я дрожу за свою жизнь, когда его жизнь в опасности!

Она бросилась вниз сразу, держась за веревку только руками. Она чуть не вскрикнула от боли: ей казалось, что ее руки оторвутся от плеч, на ее ладонях сдиралась кожа о веревку. Она спускалась быстро. Но вдруг один узел не выдержал тяжести молодой девушки и растянулся, веревка развязалась, и она упала в снег. Ее тело сделало глубокую впадину и почти совсем ушло в нее. Но удар от падения был смягчен и Омити встала, не чувствуя никакой боли, кроме внезапного утомления. Стряхнув снег, облепивший ее с головы до ног, она прошла через сад и добралась до ограды. К счастью, дверь была заперта простым круглым замком: после нескольких усилий, Омити вытащила его.

Она была на морском берегу, за этим роковым домом, и наконец свободна! Сильный морской ветер, однообразный шум которого постоянно раздавался в ее ушах, дул ей в лицо. Она пустилась бежать, погружая ноги по щиколотки в толстый слой снега, который рассыпался пылью.

Она так спешила удалиться от трактира, что, вместо того, чтобы обогнуть угол дома и выйти на улицу перед фасадом, шла вдоль забора, который скоро кончился и сменился каменной оградой другого сада.

— «Я войду в город следующей улицей, которая выходит на взморье», — думала она.

Она дошла до какого-то перекрестка, выходившего к морю и окаймленного с другой стороны полукругом жалких лачуг, едва видневшихся из-под снежных сугробов.

Посредине на столбе светился, как кровавое пятно, мерцавший фонарь. Этот свет почти не освещал. Молодая девушка ступила несколько шагов по перекрестку, но вдруг она отшатнулась с криком ужаса, ей показалось, что под фонарем на нее смотрит страшное лицо.

На крик, вырвавшийся у молодой девушки, отвечало карканье бесчисленных ворон, которые, внезапно пробудившись, взлетели и принялись беспорядочно кружиться. Омити была окружена этой зловещей стаей. Она остолбенела от страха, ей казалось, что она бредит, таращив глаза, стараясь взять в толк то, что видела. Лицо не переставало смотреть на нее, снег облепил ему брови, волосы, раскрытый рот, блуждающие глаза. Омити сперва показалось, что она видела человека, прислонившегося к столбу, но, всмотревшись хорошенько, она заметила, что это была голова без туловища, привешенная за волосы к гвоздю.

Омити узнала площадь, где происходила смертная казнь. Земля была покрыта могилами, вырытыми наскоро, туда зарывались жертвы. Тело последнего казненного было брошено у подножия столба. Собака, разрывавшая снежный саван, которым был покрыт труп, с протяжным воем бросилась бежать, унося с собою кровавый кусок.

Огромная статуя Будды, сидящего на лотосе, была покрыта местами хлопьями снега. Омити подавила свой страх и прошла по площади, вытянув руки, чтобы отогнать стаю напуганных ворон, натыкавшихся на нее. Они преследовали ее своими зловещими криками, которым вторил стон моря.

Молодая девушка быстро пустилась по узкой улице без всякого освещения. Снег был разнесен на ногах, и ей пришлось идти по обледенелой грязи. Тьма была непроглядная, земля не освещалась белизной снега. Омити жалась к стенам, но дома не шли непрерывно: попадались пустые пространства, и у нее не было опоры. Ноги ее иногда попадали в ямы с рыхлым снегом, местами начинавшим таять. Она падала, потом вставала, подол ее платья намок, холод пронизывал ее насквозь.

— Дойду ли я до цели моего путешествия? — спрашивала она себя.

Новая улица пересекала первую, в ней горело несколько фонарей. Омити пошла по ней. Ничего не подозревая, молодая девушка вошла в самый грязный квартал столицы. Это был притон воров, женщин дурного поведения и всевозможных негодяев. Здесь жил также особый род людей — лонины. Так называли юношей, иногда знатного происхождения, которые дошли до последней степени разврата и бесчестия. Изгнанные из своих семейств или лишенные должности, но сохранившие право носить две сабли, они укрывались среди отверженных и предавались всевозможным постыдным занятиям. Убивали и жили за счет других, предводительствовали шайками и пользовались большим влиянием среди этой орды бродяг. Несколькими часами раньше молодая девушка не могла бы безнаказанно пройти по этому кварталу, на нее набросились бы, оскорбили бы, затащили бы силою в какой-нибудь притон, каких здесь много. К счастью, была глухая ночь, улицы были пусты.

Но Омити ожидало новое препятствие: квартал запирался заставой, у которой стоял сторож. Как потребовать, чтобы открыли ворота в такой час? Какой предлог представить подозрительному и, по всей вероятности, отвратительному сторожу? Так думала Оимти, продолжая идти. Вскоре она увидела в конце одной улицы деревянную заставу, освещенную несколькими фонарями, и дощатую лачужку, где укрывался сторож.

— Нужно действовать уверенно, — говорила она про себя, — если я обнаружу малейшее беспокойство, он заподозрит меня.

Она пошла прямо к воротам. Человек, очевидно, спал, потому что не вышел на шум, который производила Омити. Она смотрела на заставу. Невозможно было перелезть через нее: это была решетка, заканчивающаяся железными остриями.

Молодая девушка постучала в доски лачуги, сердце ее сильно билось. Сторож вышел с фонарем. Он был плотно укутан в ватную одежду, его голова исчезла в повязке из коричневой шерстяной материи. Вид у него был болезненный и отупевший от пьянства.

— Что там такое? — спросил он хриплым голосом, поднимая свой фонарь, освещая лицо Омити.

— Отопри мне ворота, — сказала молодая девушка.

Сторож расхохотался.

— Открыть тебе в такой час? — вскричал он. — Ты с ума сошла?

И он пошел назад.

— Послушай! — сказала она, удерживая его за рукав. — Мой отец болен и послал меня за доктором.

— Ну что же, здесь достаточно докторов в квартале, один живет в десяти шагах отсюда, другой — на улице Осенней Стрекозы, а третий — на углу улицы Бродяг.

— Мой отец доверяет только одному, который живет в соседнем квартале.

— Иди домой и спи спокойно, — сказала человек. — Ты мне рассказываешь сказки, но меня нелегко обмануть. Прощай.

И он собирался закрыть дверь лачуги.

— Выпусти меня, — вскричала Омити в отчаянии, — и я клянусь тебе, что ты получишь вознаграждение, которое превзойдет все твои ожидания.

— У тебя есть деньги? — сказал сторож, быстро оборачиваясь.

Омити вспомнила, что у нее в поясе было несколько кобангов.

— Да, — сказала она.

— Что же ты не сказала сразу?

Он взял большой ключ, висевший у его пояса, и подошел к двери. Омити дала ему кобанг. Это была порядочная сумма для человека, который получал ничтожное жалованье и вдобавок все пропивал.

— С таким доказательством в руках тебе не нужно было морить твоего отца! — сказал он, отворяя дверь.

— Какой самый короткий путь к берегам Йодогавы? — спросила она.

— Иди все время прямо. Там будет другая застава. Она выходит на берег.

— Благодарю, — сказала она и быстро удалилась.

Дорога была лучше. Снег сгребли в большие кучи.

— Теперь я спасена, — проговорила молодая девушка, радуясь и не обращая внимания на охватившую усталость.

Она дошла до второй заставы. Но на этот раз она знала, к какому средству надо прибегнуть, чтобы ей открыли ворота. Сторож ходил взад и вперед, стуча ногами, чтобы согреться.

— Я дам тебе кобанг, если ты откроешь мне ворота! — закричала она ему.

Человек протянул руку и вставил ключ в замок. Омити прошла, она была на берегу реки. Ей оставалось только подняться в замок. Предстояла еще длинная дорога, не без препятствий. Она бодро шла, зажимая платье на груди, чтобы защититься от холода.

На другом берегу прошла ночная стража. Они били в тамбурины, возвещая последнюю ночную смену. Когда молодая девушка дошла до замка, сквозь тучи прорывался бледный, тусклый день. Снег принимал снова свою синеватую белизну, и казалось, что он испускал из себя свет, а не получал его из темного неба, как будто покрытого желтым дымом.

Перед глазами молодой девушки выступало величественное здание замка. Высокие башни поднимались к небу, широкие крыши княжеских павильонов высились одна над другой, вдоль первой террасы еще зеленые кедры были покрыты хлопьями снега, которые, отрываясь, скатывались с ветки на ветку.

Омити заплакала, увидев разрушенные стены и засыпанные рвы.

— Мой возлюбленный, дорогой государь, — проговорила она про себя. — Ты отдался в руки твоего врага, если война возобновится, ты погибнешь. Но ты, по крайней мере, избежишь ужасного заговора, приготовленного против тебя.

В замке все спало, кроме многочисленных часовых, ходивших взад и вперед: разрушенные стены заменили живыми. Достигнув цели, Омити испугалась, что не дойдет нескольких шагов, которые отделяли ее от ворот крепости. Вся обледенелая, разбитая от усталости и волнений, он дрожала с головы до ног от утреннего холода. Все кружилось у нее перед глазами, виски ее стучали, в ушах шумело. Она поспешила к воротам. Часовые скрестили перед ней ружья.

— Нельзя входить, — сказали они.

— О нет! Я должна войти сейчас же и увидеть царя, иначе вы будете строго наказаны! — вскричала Омити прерывающимся голосом.

Солдаты пожали плечами.

— Ну, убирайся, женщина! Ты или пьяна, или сумасшедшая, убирайся!

— Умоляю вас, впустите меня, позовите кого-нибудь, мне кажется, что я умираю, но прежде я должна поговорить с царем. Это необходимо, слышите! Не дайте мне умереть, не поговорив с ним.

Она говорила таким жалобным и умоляющим голосом, что солдаты были тронуты.

— Что с ней такое? — спросил один из них. — Она бледна, как мел, она, пожалуй, в самом деле умрет.

— А может быть, она что-нибудь откроет?

— Отведем ее к принцу Нагато, он рассудит стоит ли ее слушать.

— Ну, хорошо, иди, — сказал один из солдат, — нам тебя жалко.

Омити, шатаясь, прошла несколько шагов, но силы покинули ее. Она быстро схватила на груди засохший цветок и подала его солдатам, потом, глухо вскрикнув, упала навзничь.

Встревоженные солдаты переглянулись в замешательстве, как бы советуясь друг с другом.

— Если она умерла, то скажут, что мы ее убили.

— Нам бы следовало бросить ее в реку!

— Да, но как прикоснуться к трупу, не осквернившись?

— Мы очистимся по предписанию законов, это лучше, чем быть обезглавленным.

— Это правда. Поспешим. Бедняжка! Как жалко! — сказал он, наклоняясь к Омити. — Но зачем было так умирать!

В ту минуту, когда они хотели ее поднять, чтобы снести к реке, послышался молодой, звонкий голос, напевавший песню:

Заговорщиков схватили в гостинице Восходящего Солнца; но солдаты Гиэяса, предупрежденные вовремя, не высадились на берег, и таким образом, несмотря на несомненность того, что Гиэяс был тайным зачинщиком заговора, нельзя было выставить против него никаких доказательств. Между тем было очевидно, что междоусобная война готова возобновиться. Генерал Йокэ-Мура был того мнения, что нужно действовать наступательно и перенести войну в неприятельскую провинцию. Другие генералы, наоборот, хотели стянуть все силы к Осаке и ждать.

Между начальниками возникло разногласие.

— Ты безрассудный, — говорили они Йокэ-Мура.

— Вы безумцы, — отвечал генерал.

Ни о чем не договорились. Фидэ-Йори, всецело поглощенный своим счастьем, не хотел и слышать о войне.

— Пусть мои генералы исполняют свои обязанности, — говорил он.

Однако по просьбе князя Нагато он послал к Гиэясу старого вождя, по имени Киомаса, рассудительность и преданность которого были известны.

— Пусть он пойдет в Микаву как бы с мирными намерениями, — говорил принц, — и постарается узнать, действительно ли Гиэяс желает возобновить войну. Микадо приказал жить в мире. Первый, кто нарушит его приказание, навлечет на себя его гнев. Если война неизбежна, пусть наш враг первый окажется виноватым. У Киомасы есть замок, как раз в окрестностях Микавы. Он может, по пути в свои владения, навестить Гиэяса, не возбуждая подозрений.

Генерал Киомаса отправился, взяв с собой три тысячи солдат.

— Я пришел навестить соседа, — сказал он Гиэясу, прибыв в замок Микаву.

Гиэяс принял его с насмешливой улыбкой.

— Я всегда относился к тебе с большим уважением, — сказал он, — и рад, что случай завел тебя сюда. Сегодня утром, узнав о твоем прибытии в мои владения, я говорил вельможам моего двора, что мне не нравятся в тебе только три вещи.

— А какие эти три вещи? — спросил Киомаса.

— Во-первых, ты путешествуешь с армией, что странно в мирное время. Во-вторых, ты владеешь крепостью, которая, кажется, угрожает моим владениям. И, наконец, в-третьих, ты, вопреки моде, носишь бороду.

Киомаса отвечал ему без раздражения:

— Я путешествую с войском, чтобы предохранить себя от всякой опасности, так как я мало доверяю дорогам! Крепость я имею, конечно, для помещения войска. Что касается моей бороды, то она мне очень полезна: когда я завязываю ремни каски, она играет роль маленькой подушечки, и защищает мой подбородок от трения.

— Хорошо, сохрани свою бороду, но снеси свой замок, — сказал Гиэяс улыбаясь. — Твои солдаты помогут тебе в этом.

— Если ты настаиваешь на этом, я спрошу у Фидэ-Йори, уполномочит ли он меня уступить тебе этот замок. Кстати, я возвращаюсь к моему господину. Не хочешь ли ты что-нибудь передать ему?

— Ты можешь сказать ему, что я раздражен против него, — сказал Гиэяс.

— На каком основании?

— Потому что на медном колоколе, который он посвятил храму Будды, он велел вырезать буквы, из которых состоит мое имя, и по нем ударяют вечером и утром.

— Как! — вскричал Киомаса. — Фидэ-Йори велел вырезать на этом колоколе следующие слова: Отныне в моем доме будет спокойствие.

— Ведь я же говорю тебе, что эта фраза состоит из букв моего имени, и что по нем ударяют бронзовой колотушкой, проклиная его[28].

— Я скажу сегуну, что это совпадение оскорбляет тебя, — сказал Киомаса, не теряя спокойствия.

Он вернулся в Осаку и рассказал, как его принял Гиэяс. Оскорбительная насмешливость и пустая ссора, выдуманная бывшим правителем, достаточно указывали на его враждебные намерения, которые он даже не старался скрыть.

— Такое поведение равняется объявлению войны, — сказал Фидэ-Йори. — Мы должны смотреть на него, как на таковое. Несмотря на это, не будем нападать, пусть Гиэяс двинется. Он этого не сделает сейчас. У нас, конечно, будет время вновь вырыть рвы вокруг крепости. Пусть сейчас же примутся за работу.

Незадолго до этого Фидэ-Йори развелся со своей женой, внучкой Гиэяса, и отослал ее к дедушке. В то же время он объявил о предстоящей своей свадьбе с Омити, которой он дал титул принцессы Ямато.

Жених и невеста забывали весь остальной мир, радость ослепляла их. Они не могли думать об опасности, которая угрожала им. К тому же для них единственным возможным бедствием была бы разлука, а они решили в случае несчастия умереть вместе.

Они пошли опять в лимонную рощу. Слабые почки начинали наливаться на кустарниках, так как в этом климате весна наступает быстро. Не успеет растаять последний снег, как деревья уже начинают зеленеть. Они блуждали по темным аллеям садов, рука об руку, радуясь счастью быть вместе, видеть друг друга не только в мыслях или грезах. Они обожали друг друга, не будучи знакомы. Они виделись только одну минуту, и образ, который они хранили в своей памяти друг о друге, был неполон и не вполне соответствовал действительности. Каждую минуту они делали новое открытие.

— Я думал, что ты меньше, — говорил Фидэ-Йори.

— Твои глаза показались мне гордыми и насмешливыми, — говорила Омити. — А они, наоборот, исполнены бесконечной нежности.

— Какой у тебя сладкий голос, моя возлюбленная! — продолжал царь. — Моя память исказила его божественную музыку.

Иногда они входили в лодку и одним ударом весла отталкивались на средину пруда. Не берегу большая ива свешивала к воде свой длинный зеленый убор, ирисы рассекали живое зеркало своими жесткими листьями, на поверхности плавали кувшинки. От жениха и невесты падала одна тень. Удочка падала в воду, которая разбегалась бесчисленными кругами. Но сколько бы рыба ни клевала, сколько бы ни выплясывал легкий поплавок, лежавший на поверхности озера, свой беспорядочный танец, они не обращали на это внимание. Страстным взглядом смотрели они друг на друга с одного конца лодки на другой. Однако иногда они замечали, что рыба дразнила их, тогда раздавался их звонкий смех, который смешивался с пением птиц.

Ему было двадцать три года, ей — восемнадцать.

Однако Омити беспокоилась иногда о войне.

— Не забывай возле меня своих обязанностей царя, — говорила она. — Не забывай, что нам грозит война.

— Твое сердце в мире с моим, что же ты говоришь о войне? — спрашивал Фидэ-Йори.

Впрочем, сегун мог безопасно предаваться своей любви: принц Нагато заменял его. Он устроил оборону, постарался помирить генералов, которые возненавидели друг друга и только и думали о том, как бы досадить один другому. Гарунага, в особенности, доставлял им много хлопот. Он запретил своим солдатам работать над прорытием рва вокруг замка.

— Это труд рабов, а вы воины, — говорил он.

Солдаты других отрядов не хотели показать, что они менее самолюбивы, и в свою очередь, отказались работать. Таким образом, через полтора месяца дети еще могли свободно переходить через ров. Нагато должен был прибегнуть к строгим мерам. Мало-помалу водворился порядок.

Сигнэнари раскинулся лагерем в долине, на севере города. Йокэ-Мура расположился на холме, который назывался Йока-Яма, Гарунага — на холме по имени Чауси-Яма. Все остальные войска охраняли морской берег или наполняли крепость. Кроме того, Нагато уполномочил Райдэна и его товарищей созвать всех, кто хотел драться. Храбрые моряки собрали десять тысяч добровольцев.

Защищенный таким образом город трудно было захватить. Нагато ничего не упустил из виду: он велел еще укрепить два бастиона, которые возвышались у входа в Осаку, по обе стороны реки. При помощи каналов, которые пересекали весь город, он сделал ров, разрушив несколько мостов, так что та часть, где находилась крепость, оказалась совсем обособленной. Принц, казалось, был неистощим. С подобным вождем, который обо всем думал, воодушевляя солдат своими речами и примером, город мог защищаться и еще надеяться. Но Нагато вдруг покинул Осаку.

Однажды вечером перед воротами его дворца остановился всадник. Нагато узнал Фару-Со-Шаня, одного из вельмож, состоявшего на личной службе у Кизаки. Ивакура встречал с замиранием сердца каждого, приходившего из даири. На этот раз его волнение было еще сильнее: Фару-Со-Шань приехал с особенным, тайным поручением.

— Вот письмо, которое Кизаки велела передать тебе в руки, — сказал он с печальной торжественностью, которая поразила Нагато.

Последний дрожащими руками развернул письмо. Оно издавало тонкий запах, который он так любил.

Оно заключало в себе следующее:

«В десятый день пятой луны отправляйся в провинцию Иссэ, в храм Тень-Сио-Дай-Тсин. Когда наступит вечер, опустись на колени на пороге храма и стой на молитве, пока молодой священник не подойдет к тебе и не тронет тебя за плечо. Тогда поднимись и следуй за ним: он проводит тебя ко мне».

Нагато терялся в догадках. Что значит это странное свидание на пороге храма богини Солнца, в провинции Иссэ? Может быть, это была ловушка? Нет, так как посланный был Фару-Со-Шань. Но в таком случае он увидит ее, и перед этой радостью пропадало все беспокойство.

Десятый день пятой луны приходился на послезавтра. Принцу едва оставалось время приехать к назначенному часу. Он тотчас же уехал.

В Найку, в провинции Иссэ, омываемой волнами Великого океана, возвышался первобытный храм Тень-Сио-Дай-Тсин. По священным преданиям, башня Солнца родилась на том самом месте, где стоял храм.

Там древние предания, смутные легенды первобытных времен свято хранились жрецами, которые изучали глубокий смысл символов.

В те таинственные времена, когда мир еще не существовал, смесь элементов носилась в пространстве. И земля, и небо составляли тогда одну массу, подобно тому, как белок и желток смешаны в зачаточном яйце.

Но вот возникли три невещественных бога: высшее божество, творец душ и творец материи, тогда прекратился хаос. Тяжелые и темные части сплотились и образовали землю, легкие и тонкие поднялись и образовали небо.

Вскоре из тинистой и жидкой земной массы, среди плавающего тумана, поднялся мохнатый цветок; в его полуоткрытом венчике сидел бог Тростников в зародыше. В течение бесчисленных лет он охранял рождающийся мир. За ним следовал дух Воды, он царил тысячу миллионов лет.

В течение этих неизмеримых времен на небе сменялись поколения богов. Тогда в эфире царствовала седьмая божественная династия. Однажды с высоты моста, переброшенного через облака, бог Иза-На-Ги и его супруга Иза-На-Ми посмотрели на землю.

— Я везде вижу одну безбрежную воду, — сказал бог.

И концом своего копья, украшенного драгоценными камнями, он пошевелил поверхность моря, тина поднялась наверх и, растянувшись, остановилась на месте. Так образовался первый остров Японии. Вскоре он покрылся растительностью, населился четвероногими и птицами и стал так очарователен, что Иза-На-Ги с подругой сошли с неба и стали жить на острове. Птицы научили их любить, и у них родилась богиня Солнца. Затем божественная чета породила духов ветра, дождя, горных металлов, богиню Луны, «которая смотрит сквозь покров ночи», наконец, людей, потомство которых заселило остров. Тогда творцы Японии вернулись на небо, поручив управление миром своей возлюбленной дочери, богине Солнца.

Все подданные светозарной богини должны были хоть раз в жизни сходить на богомолье к ее храму в Найку, чтобы очистить свою душу. Потому-то этот город был постоянно переполнен богомольцами: одни приходили, другие уходили. Одни являлись верхом или в норимоно, другие, наиболее угодные богине, шли пешком с соломенной циновкой, служившей им постелью, и с деревянной ложкой для черпанья воды из придорожных ручьев.

Храм отличался необыкновенной простотой. Это было маленькое здание с широкой соломенной крышей, один фасад его был открыт. Его окружали вековые кедры, а шагах в двадцати перед храмом стоял священный портик Торие; он состоял из двух высоких столбов, наклоненных немного один к другому и на вершине скрепленных двумя перекладинами, причем концы верхней перекладины поднимались к небу. В храме находилось только круглое зеркало из полированного металла — символ ясновиденья и чистоты.

Напротив этого зеркала на деревянных ступенях храма преклонил колени принц Нагато в то время, когда ему назначила Кизаки. Уже наступила ночь, взошла луна, и ее свет падал на землю сквозь узоры высоких ветвей и листвы. Вокруг храма становилось пустынно: жрецы удалились в роскошные пагоды, которые находились по соседству с простым памятником первых веков, богомольцы разошлись, и только кедры глухо шумели от ветра.

Принц прислушивался. Святость места невольно действовала не него, и ночь казалась ему особенно торжественной. В этом молчании было что-то грозное, кедры бросали угрюмую тень, голубой взор месяца как бы плакал над ним. Отчего сердце его сжималось с непреодолимой тоской? Что он узнает? Почему государыня находилась в Найку, вместо того чтобы быть в своем дворце? Сто раз он задавал себе один и тот же вопрос и не мог на него ответить.

Наконец он почувствовал, что кто-то слегка тронул его за плечо. Он встал, возле него стоял молодой бонза. Последний пошел вперед, не говоря ни слова. Нагато следовал за ним.

Они проходили через бамбуковые рощи, кедровые аллеи и дошли до широкой каменной лестницы, которая поднималась между двух скатов и под лучами луны казалась белоснежной. Они взошли по этой лестнице на террасу высокой пагоды, ее крыша имела вид опрокинутой лилии и оканчивалась тонкой винтообразной стрелой.

Молодой бонза остановился и сделал Нагато знак оставаться на месте, а сам удалился, Тогда принц увидел белую фигуру, выходившую из пагоды. Она выступила из тени, отбрасываемой крышей, и на нее упал луч луны. Он узнал Кизаки. На ней была длинная белая шелковая мантия без рукавов, надетая сверх платья из золотой ткани. Это был костюм великой жрицы Солнца.

— Царица! — воскликнул принц, бросаясь к ней. — Не сон ли это? Этот костюм…

— Я его буду носить отныне, Ивакура, — сказала она. — Я сложила корону и приблизилась к небу. Но я поддалась последней слабости: я хотела видеть тебя еще раз и навсегда проститься с тобой.

— О, вероломство! — вскричал принц. — Так вот как ты держишь свои обещания!

— Пойдем, — сказала царица. — Ночь тиха, покинем это открытое место.

Они вошли в длинную аллею, окаймленную кустарниками и наполненную серебристой дымкой.

— Подожди, — сказала она, — не осуждай меня, не выслушав. С тех пор, как ты покинул Киото, произошло много событий. Знай, друг, что в тот день, воспоминание о котором приводит меня в невольный восторг, — в день, когда ты спас меня и мы долго беседовали, сидя под кустом, за нами следил один человек.

— Это невозможно! — вскричал в ужасе принц.

— Это, несомненно, тот, кто похитил меня, вместо того, чтобы бежать, вернулся и подслушивал нас. Это был шпион Гиэяса. Этот коварный человек сумел воспользоваться тайной, которую открыл его слуга, и сообщил ее микадо. Сначала Сын Богов не поверил ему, он был еще сильно разгневан на негодяя, который заливал кровью страну. Но Гиэяс хитрыми уловками сумел изменить настроение микадо и приобрести его доверие. В доказательство нашего преступного сближения привели твою преданность и твое геройское поведение во время нападения на Киото. В один прекрасный день Сын Богов позвал меня и, когда я явилась, подал мне записку, в которой был передан наш разговор, но в искаженном и возмутительном виде. Я никогда не оскверняла своих уст ложью. Я гордо объявила, что отдала тебе свою душу, но пока жива, мне не придется краснеть за свои поступки. Однако после этого признания я не могла остаться в даири. Недавно умерла великая жрица Тэнь-Сио-Дай-Тсина, это была сестра моего супруга. Я попросила позволения занять ее место, желая окончить жизнь в уединении. Микадо тотчас же прислал мне просимый титул и через несколько дней женился на внучке Гиэяса, пятнадцатилетней девочке.

— О, горе! — воскликнул принц, припадая к коленям королевы. — Из-за меня ты лишилась трона, покинула дворец твоих предков, чтобы преклонять колена в строгом уединении под сенью храма, ты, жизнерадостная богиня, которую обожал целый народ.

— Я полюблю это уединение, Ивакура, — сказала она. — Здесь я, по крайней мере, свободна. Я избавлена от ласк мужа, которого не любила, хотя он и бог. Я буду думать только о тебе.

— Почему ты не хочешь бежать со мной? Разве мы не довольно страдали? Ты меня любишь, и я живу только потому, что ты существуешь на свете. К чему нам так мучиться? Пойдем! Сделаемся изгнанниками! Отечество — это ты! Свет — это то место, где ступает твоя нога! Что нам за дело до людских пересудов! Божественная музыка нашей любви заглушит их презренные голоса. Какое дело птице, которая летит, упоенная светом, до говора пресмыкающихся, погрязающих в болотной тине?

— Замолчи, друг, — сказала она, — не заставляй меня раскаиваться в том, что я пожелала тебя видеть еще раз.

— Почему ты не хочешь выслушать меня? Почему ты так неумолимо жестока? Ведь твой муж женился на другой, и ты теперь свободна.

— Нет, принц, я не пала так низко. Микадо прибавил к своим женам еще одну, но он не возвысил ее до положения, которое я занимала, я осталась равной ему, и он по-прежнему мой господин. Если бы я действительно была свободна, то, несмотря на порицания, которые посыпались бы на меня, я осушила бы с тобой брачный клубок и стала бы жить, где тебе угодно.

— Ах! Я убью этого человека, который нас разлучает! — вскричал принц, теряя рассудок.

— Тише, Ивакура! — сказала торжественным голосом царица. — Посмотри на мою одежду, подумай, кто я. Теперь я уже не принадлежу миру, его волнения, его увлечения не должны меня касаться. Очищенная божественным пламенем Солнца, я должна помышлять о его таинственной и творческой сущности, преклоняться перед его великолепием, проникаться его лучами, отождествляться со светом и стать столь же чистой, как он, до того дня, когда моя душа вознесется и получит заслуженную награду.

— Прости меня, — сказал принц, — действительно, что тебе за дело до человеческого отчаяния; я был безумцем, умоляя тебя. Посмотри, я теперь покоен, покоен, как мертвецы в могилах. Прости, что оскорбил твой слух слишком земными вещами.

— Я имею теперь власть прощать, — сказала она, — и я прощаю тебя от всей души: встань, друг, нам пора расставаться.

Они пошли назад. При выходе из аллеи, наполненной белесоватым светом, все будет кончено для них, они расстанутся навеки. Великая жрица невольно замедлила шаг. Ее ужасало внезапное спокойствие принца. Она хорошо понимала, что оно было следствием непоколебимого решения. Он молчал и смотрел на нее с выражением покорности.

«Он хочет умереть», — подумала она.

Но она чувствовала, что ничто не изменит его намерения, что бы она ни говорила.

Они дошли до конца аллеи и остановились на террасе.

— Прощай! — сказала она.

При этих словах ей показалось, что сердце ее разрывается на части. Она готова была броситься в объятия принца и крикнуть ему:

— Уведи меня, бежим, куда хочешь.

— Прощай, — проговорил он, — не забудь, что ты назначила свидание на пороге загробной жизни.

Она убежала, рыдая. У пагоды она обернулась в последний раз. При лунном освещении, в своем золотом платье, блестевшем из-под шелковой туники, белой, как ее лицо, она казалась неземною.

Ивакура протянул к ней руки, но великая жрица Солнца углубилась в тень, которая поглотила ее и скрыла навсегда.

Гиэяс стоял у ворот Осаки с тристатысячным войском. Он пришел из северных провинций и пересек большей остров Нипон, разбивая по пути отряды, охранявшие страну. Солдаты Фидэ-Йори умерли героями, ни один из них не отступил. Войска же принцев, наоборот, защищались слабо. Кроме того, армию Гиэяса, могучую, как разлившаяся от дождей река, нельзя было остановить на ее пути, она достигла Осаки и обложила город. Не передохнув, она сразу напала со всех сторон.

Фидэ-Йори разделил свою армию на три корпуса по пятидесяти тысяч в каждом. Сигнэнари и Модрика командовали первым, Гарунага, Мотто-Тсуму и Аруфза — вторым, Йокэ-Мура — третьим. Солдаты были неустрашимы, вожди решили победить или умереть.

Первое столкновение было ужасно. Дрались с остервенением и беспримерной яростью. При одинаковой численности войска Фидэ-Йори победили бы. Они бились с такой решимостью лучше умереть, чем отступить, что были непоколебимы. Генерал Йокэ-Мура дрался против двадцати тысяч солдат, вооруженных ружьями. Возле него было только десять тысяч человек, расположенных на холме Йока-Яма. У солдат Йокэ-Муры также были ружья. Стреляли без перерыва до истощения запасов. Йокэ-Мура ждал этой минуты. Он заметил, что у нападавших были только ружья и сабли, а копий не было. Тогда он стремительно спустился с холма. Его солдаты, с копьями наперевес, бросились на нападавших, которые, почти не защищаясь, отступали в беспорядке.

Сигнэнари после ожесточенной битвы также удалось обратить вспять осаждавших его, но во всех других пунктах генералы, подавленные количеством, были разбиты и бросились с оставшимися солдатами внутрь города.

Настал вечер, и битвы прекратились. Изнуренные солдаты спали на улицах города, на мостах, на краю каналов. Только Сигнэнари и Йокэ-Муры не было в Осаке; один был в долине, другой — на холме.

Когда спустилась полная ночь, к холму Йока подошел человек и сказал, что хочет говорить с генералом Санада-Сайемон-Йокэ-Мура от имени Гиэяса. Его проводили в палатку воина.

Йокэ-Мура узнал одного из своих прежних товарищей по оружию.

— Ты приходишь от Гиэяса? Ты! — воскликнул генерал укоризненным тоном.

— Да, друг, я верю в могущество гения этого человека. Я знаю, до какой степени его победа будет полезна для страны, а между тем теперь, при виде тебя, я едва смею высказать тебе предложение, которое мне поручили сделать тебе.

— Разве оно унизительно?

— Суди сам, вот оно: Гиэяс проникнут уважением к твоим заслугам и думает, что восторжествовать над тобой было бы для него поражением, потому что с твоей смертью страна лишилась бы лучшего воина. Он предлагает тебе передаться ему. Он согласен на все условия.

— Если Гиэяс в самом деле уважает меня, — ответил Йокэ-Мура, — к чему он прикидывается и верит, будто я способен продать себя? Ты можешь сказать ему, что, если б он дал мне половину Японии, я даже и не задумывался бы над его предложением. Я ставлю себе за честь оставаться верным государю, которому всегда служил, и умереть за него.

— Я ожидал этого ответа, и если я взял на себя это поручение, которое мне предложили, так только потому, что уступил желанию снова увидеть моего старого товарища.

— Ты не боялся справедливого упрека, который я тебе мог сделать?

— Нет, потому что я не чувствую себя виновным. Теперь же какое-то угрызение волнует меня перед твоей спокойной и героической преданностью. Я нахожу, что мои поступки, продиктованные мудростью, не стоят безумства твоей слепой верности.

— Ну, так что ж! Еще не поздно раскаяться, оставайся с нами.

— Я так и сделаю, друг. Гиэяс поймет по моему отсутствию, что тот, кто приходил купить тебя, отдался тебе.

То же предложение было сделано генералу Сигнэнари.

— Гиэяс предлагает мне все, чего я ни пожелаю! Хорошо же, пусть он пришлет мне свою голову! — вскричал молодой генерал.

На другой день против Сигнэнари собрались огромные силы. Молодой воин понял, что предстоящая битва будет для него последней. Он обошел свой лагерь, увещевая солдат. Серьезный, полный нежности, прекрасный, как женщина, он обходил ряды, доказывая внимательным солдатам всю малую ценность жизни, не скрывая от них, что исходом дня будет смерть или бесчестье. Он прибавлял, что славная смерть завидна, и что жизнь подлеца хуже собачьей.

Потом он вернулся в свою палатку и послал к матери гонца. Он объявлял ей о своей смерти и посылал ей на память о себе дорогой кинжал. Затем он подошел к зеркалу, надушил волосы и надел на голову свою каску из черного рога, украшенную надо лбом полумесяцем из медной пластинки. Он завязал ее под подбородком и отрезал болтавшиеся концы шелкового шнурка. Это означало, что он их больше не развяжет и обрекает себя на смерть. Если его голову отнесут победителю, тот поймет, что он добровольно пошел на смерть.

Битва началась. Сигнэнари напал первый, он с жаром бросился во главе своих солдат. Начало борьбы благоприятствовало им, они прорвали неприятельские ряды и многих перерезали. Армия Сигнэнари, разбитая накануне, состояла из небольшого количества солдат и врезалась в неприятельскую армию, как корабль в море, но волны замкнулись за ней, она была окружена в плену, а между тем была горячее, чем когда-либо. Солдатам Гиэяса казалось, что они взяли в плен бурю. Отчаявшиеся ужасны, резня была страшной. Раненые еще дрались, земля, затопленная кровью, стала мягкой, топтались в грязи, можно было подумать, что шел дождь. Однако десять тысяч против ста тысяч не могли долго продержаться. Между тем герои, окружавшие молодого вождя, не были побеждены: они не отступали и давали убивать себя на завоеванном месте. Но число их быстро уменьшалось. Вскоре посреди армии образовалась огромная груда трупов. Сигнэнари, покрытый ранами, грозный, еще боролся. Он был один. Враг колебался перед ним. Им любовались. Но вот кто-то пустил в него стрелу, и он упал.

Гиэяс, лежа на носилках, присутствовал на поле битвы. Ему принесли прелестную и серьезную голову генерала Сигнэнари. Он увидел отрезанные шнурки каски, он вдыхал духи, которыми были надушены его волосы.

— Он предпочел умереть, чем передаться моему делу, — сказал он, вздыхая, — Сегодняшняя победа опечалила меня, как поражение.

В тот же день Фидэ-Йори призвал Йокэ-Мура и спросил у него, что им делать.

— Нужно с завтрашнего дня попробовать сделать общую вылазку, — ответил тот. — Если собрать все остатки армии, то получится около шестидесяти тысяч человек. К ним надо прибавить гарнизон крепости, десять тысяч солдат, которые у меня остались, и десять тысяч добровольцев, что ты собрал. Еще можно попытаться бороться.

— Разве ты войдешь в город? — спросил сегун.

— Мне, пожалуй, лучше удержать свою передовую позицию на холме. В ту минуту, когда армия двинется, я нападу в другом месте, чтобы враг вынужден был разделить свои силы.

Собрали вождей, чтобы условиться с ними. Важность положения подавила разногласия, которые обыкновенно раздробляли их силы. Все подчинились Йокэ-Мура.

— Враг растянулся вокруг всего города, — сказал генерал, — так что в том месте, где вы нападете, вы встретите силы, самые большие, равные вашим. Вылазка должна быть сделана с южной стороны, и вы, по возможности, должны стараться загнать врага к морю. Пусть вожди воодушевят солдат своим примером и словами, и мы восторжествуем.

— Я сам стану во главе армии! — вскричал Фидэ-Йори. — Пусть вынут из бархатных чехлов инсигнии[29], которые принадлежали моему отцу в битвах — золоченые тыквы, насаженные на красные древки, они были везде, где только не появлялись, знаком победы. Это воспоминание о Тайко-Саме воодушевит солдат, напомнит им имя его тени. Этот талисман будет нам покровительствовать и наполнит ужасом клятвопреступника Гиэяса, воскрешая перед его глазами образ того, доверие которого он обманул.

Вожди вернулись к своим солдатам, чтобы приготовить их к решительной битве следующего дня. Сам же Фидэ-Йори бросился к своей невесте.

— Может быть, мы последний день вместе, — сказал он, — я не хочу терять ни минуты.

— Что ты говоришь, государь? — сказала Омити. — Если ты умрешь, я тоже умру, и мы соединимся, чтобы никогда больше не разлучаться.

— Что делать! — сказал царь с печальной улыбкой. — Я желал бы, чтобы наше земное счастье было продолжительнее. Я был так долго несчастлив и так мало дней счастлив. А ты! Такая преданная, такая кроткая, ты должна была всячески страдать из-за меня. А в благодарность, когда я хотел осыпать тебя богатствами, почестями, радостью, я могу только дать тебе зрелище ужасов войны и ожидание близкой смерти.

— Ты дал мне твою любовь, — возразила Омити.

— О да! — вскричал царь. — И эта любовь была первою и последней. Она наполнила бы всю мою жизнь. Ах, отчего я не могу унести тебя далеко отсюда, убежать от этой борьбы, от этой резни! Что мне делать! Она не дала мне счастья. Жить возле тебя, в полном уединении, забыв людей с их преступным честолюбием, — вот было бы истинное блаженство!

— Не думай об этом, — говорила Омити, — это несбыточные мечты. Нам остается радость совместной смерти, в этом нам не отказано.

— Увы! — воскликнул сегун. — Моя молодость возмущается при мысли о смерти. С тех пор, как я снова обрел тебя, дорогая возлюбленная, я забыл и призрение к скоротечной жизни, которому меня научили. Я люблю ее, и не хотел бы расстаться с ней.

Под прикрытием ночи Гарунаге удалось снова овладеть высотами Чаузи, которые он покинул. Генерал Йокэ-Мура посоветовал ему сделать эту попытку, чтобы в случае удачи можно было прикрыть вылазку сегуна.

Все было готово для последнего усилия. Солдаты были полны пыла, вожди прониклись надеждой, Фидэ-Йори ободрился и верил в победу. Одно огорчало его — это отсутствие в этом в высшей степени важном моменте его самого верного друга, самого мудрого советника, принца Нагато. Что с ним случилось? Уже около двадцати дней, как он внезапно покинул Осаку и пропал без вести.

— Он умер, раз он не со мной в минуту опасности, — думал сегун, глубоко вздыхая.

С утра жители Осаки запрудили дорогу в крепость. Они хотели видеть выход сегуна из замка в военных доспехах, во главе своих воинов в богатых одеждах. В ожидании они разговаривали с солдатами, стоявшими на улицах, поднося им полные кубки сакэ. Город имел веселый вид: легкий характер его жителей торжествовал надо всем. Им предстояло увидеть зрелище, и они были счастливы.

В восьмом часу ворота во второй стене замка отворились настежь, и через них виден был целый лес знамен, которые колыхались в ярких просветах между высокими пиками.

Выступали первые отряды копьеносцев сегуна, в латах, в касках с забралом, которые расширялись к затылку, а надо лбами были украшены медным полумесяцем, в руках у воинов были копья, за левым плечом развевалось маленькое знамя на древке. За ними следовали стрелки, на голове у них была повязка из белой материи, концы которой висели назад, за спиной торчали длинные стрелы, а в руках они держали большой лакированный лук. За ними шли странные личности, похожие скорее на огромных насекомых или на фантастических ракообразных, нежели на людей. У одних на черную маску, изображавшую гримасу, была надета широкая каска, украшенная медными усиками, у других на шапках были огромные рога, загнутые внутрь, а на масках были наклеены красные или белые усы и брови, у третьих на голове была надета кольчуга, которая свешивалась на лицо и оставляла открытыми только глаза. Чешуйки брони были сделаны из черного рога, они были четырехугольные, тяжелые и странно расположены, но узелки из разноцветного шелка, которыми были скреплены роговые пластинки, придавали им очень красивый вид. Эти воины, одетые подобно их предкам, были вооружены алебардами, огромными луками и щитами в обеих руках. Они долго тянулись, к великому удовольствию народа. Наконец появился Фидэ-Йори, верхом на лошади, у которой грива была заплетена. Перед ним несли золоченые тыквы, которые с последних побед Тайко-Самы не выносили из замка. Их встретили восторженными криками.

— Я вверяю их вам, — вскричал Фидэ-Йори, указывая своей армии на славные знаки.

Он ничего больше не сказал и, выхватив саблю, пустил лошадь в галоп.

Вся армия двинулась с геройским порывом и вышла из города. Народ провожал ее даже за предместье.

С вершины холма Йокэ-Мура смотрел, как Фидэ-Йори со своими войсками выходит из Осаки, и разворачивался по долине. Он ждал первого наступательного движения сегуна, чтобы, со своей стороны, напасть на Гиэяса.

— Конечно, — думал генерал, — победа возможна, Сигнэнари, так доблестно павший вчера со своими солдатами-героями, причинили много зла врагу. Я сам, отразив отряд, который хотел отбить мою позицию, причинил им много бед. Мы можем разбить наголову ту часть армии, на которую нападет сегун. В таком случае, силы сражающихся будут почти уравновешены, а при одинаковых силах мы восторжествуем.

Армия Фидэ-Йори остановилась в долине и заняла то место, где накануне был расположен лагерь Сигнэнари.

— Чего же они ждут? — спрашивал Йокэ-Мура сам себя. — Отчего они не двигаются вперед!

Вожди скакали по флангам батальонов. Странное волнение царило в рядах. Очевидно, произошло что-то неожиданное: колебались, совещались. Вдруг армия сильно заколыхалась и, круто повернув назад, вернулась в город.

— Что это значит? — вскричал Йокэ-Мура, взбешенный и бледный от гнева. — Какое безумие охватило их вдруг? Это насмешка! Что они, струсили?

Тогда солдаты Гиэяса бросились вперед, они переехали долину, которую покинул Фидэ-Йори. В ту же минуту солдаты Йокэ-Мура забили тревогу. На них напали с двух сторон сразу.

— Хорошо же, — сказал Йокэ-Мура, — теперь все потеряно.

Она позвал своего юного сына Даискэ.

— Сын мой, — сказал он, — вернись в город, догони сегуна и скажи ему, что мне остается только славно пасть за него, что, я думаю, случится еще до вечера. Будь возле государя, пока он жив, и умри вместе с ним.

— Отец мой, — сказал Даискэ, бросая на генерала умоляющий взгляд, — я предпочел бы умереть с тобой.

— Делай, что я тебе приказываю, сын мой! — сказал Йокэ-Мура немного дрожащим голосом.

Слеза скатилась по щеке сына, но он ничего не возразил и ушел.

Генерал с минуту следил за ним взглядом, пока он спускался с холма, потом вздохнул и решительно бросился в бой.

Не сражавшись, не обменявшись с врагом ни одной стрелой, армия сегуна в беспорядке вернулась в город. Народ не хотел этому верить. Что такое случилось? Каким образом бегство могло произойти раньше битвы?

Вот что случилось: Гарунага, покинув внезапно свой пост на холме, прискакал с одни человеком из лагеря Гиэяса. Этот человек, родственник Гарунаги, утверждал, что большая часть армии была подкуплена Гиэясом, и что в минуту битвы Фидэ-Йори будет окружен своими собственными солдатами и взят в плен. Он говорил, будто бы подслушал эту тайну и прибежал предупредить сегуна, чтобы помешать ему попасть в ужасную ловушку.

— Вернись в крепость, — говорил он Фидэ-Йори, — под защитой ее стен ты можешь еще защищаться и доблестно умереть, тогда как тут ты зависишь от милости победителя.

После некоторого колебания вернулись в город. Эта история с изменой была совершенно ложной. Это было только коварством со стороны Гиэяса, который, несмотря на свое превосходство, не пренебрегал хитростью. Но народ не принял такого довода: возвращение солдат произвело самое плачевное впечатление.

— Одни не знают, что делать, — говорили кругом.

— Они пропали, теперь все кончено.

— В конце концов, это нас не касается.

Половина населения начала желать вступления Гиэяса.

Едва сегун вернулся в замок, как неприятельская армия напала на предместья города. Жители заперлись по домам. Завязался страшный бой, защищали каждую пядь земли. Между тем враг надвигался. Бились в узких улицах, на берегах каналов, вода которых окрашивалась кровью и уносила трупы. Каждый мост был взят после ожесточенной борьбы. Мало-помалу солдаты Фидэ-Йори были отброшены к крепости.

На земле царило большое смятение. О защите первой стены не думали, бастионов уже не существовало, ров вновь вырыт не больше, как на два фута глубины. Заперлись во второй ограде, но там они оказались слишком далеко от сражавшихся, чтобы оказать им помощь. Последние после трехчасовой борьбы были отброшены к стенам замка. Они наполнили первую ограду и кричали, чтобы им отворили вторую, а то их раздавят об нее.

Йодожими крикнула, чтобы открыли. Все двери разом растворились, и солдаты бросились. Но враг следовал за ними по пятам, и когда они прошли, уже нельзя было запереть ворот, и солдаты Гиэяса вошли вслед за ними.

Фидэ-Йори заперся с тысячью воинов в третьей ограде замка, которая окружала большую башню Золотых Рыб, местопребывание сегуна, и несколько дворцов наиболее знатных принцев. Он не думал о защите, но решился только не дать в руки живым себя и свое семейство. В одном из залов своего замка, с саблей наголо, между матерью и невестой, он смотрел в открытое окно и, поникнув головой, внимал сильным крикам солдат, которые дрались за второй оградой. Многие из его приверженцев сдавались. Человек по имени Тсу-Гава, приставленный смотреть за золотыми тыквами Тайко-Самы, сжигал их перед дворцом, на глазах Фидэ-Йори.

— Все кончено! — бормотал последний. — О вы, самые дорогие моему сердцу, вы должны умереть из-за меня и со мной! Придется лишить вас жизни, чтобы не выдать живыми в руки победителей.

Он посмотрел на обнаженную саблю, потом поднял растерянный взгляд на мать и на свою Омити.

— Значит, невозможно спасти их? — вскричал он. — Невозможно оставить им жизнь? Что за дело до них победителю, раз я умру!

— Жить без тебя! — сказала Омити с упреком.

Оба они были бледны, но спокойны.

— Нет, это невозможно! — вскричал вдруг сегун. — Я не могу видеть, как потечет их кровь, я не хочу видеть их мертвыми, я умру первый!

— Никто не умрет! — раздался вдруг голос в ту минуту, когда Фидэ-Йори направил оружие на самого себя.

На пороге комнаты появился принц Нагато. Лоо был с ним.

— О, брат мой! — воскликнул сегун, бросаясь к нему. — Я уже не надеялся больше увидеть тебя.

— Я знал, что победа невозможна, — сказала Нагато, — и стал готовить средства к побегу на случай, если бы твое последнее усилие не удалось. Ты последний отпрыск твоего рода, сегодня ты побежден, но позже твоя династия может возродиться.

— Неужели ты в самом деле можешь спасти нас? — спросил сегун.

— Да, государь, — сказал Ивакура. — У берегов Йодо-Гавы тебя ждет лодка. Райдэн, славный матрос, в преданности которого я уверен, управляет ею. Он выведет тебя в открытое море. Там, на якоре, тебя ждет большая джонка принца Сатсумы. Как только ты вступишь на нее, она поплывет к острову Киу-Сиу. Вельможа Сатсума, самый могущественный принц в государстве и самый верный из твоих подданных, предоставит тебе свою провинцию и замок. Там ты можешь счастливо жить с избранной тобой супругой до дня мщения.

— Я узнаю в этом твою неистощимую преданность, — сказал сегун, глаза которого наполнились слезами. — Но как выйти из замка? Как пройти через него, не будучи зарезанным свирепой ордой, которая его окружает.

— Ты выйдешь, как я вошел, не будучи никем обеспокоен, — сказал принц. — Если вам угодно проследовать за мной до моего дворца, — продолжал он, склоняясь перед обеими принцессами, — я покажу вам дорогу, по которой вы можете выйти из крепости.

— Принц, — сказала Йодожими, — твое великодушие смущает меня. Я, которая так часто старалась повредить тебе, вижу теперь, до какой степени я была несправедлива и слепа. Скажи мне, что ты прощаешь мои прошлые заблуждения, иначе я не приму от тебя спасение.

— Мне нечего тебе прощать, принцесса, — сказал Нагато, — это я виноват, что был так неимоверно неловок, чтобы обрести твое нерасположение.

— Идемте, выйдем отсюда, вы объяснитесь после, — сказал сегун.

Они вышли из зала. Лоо шел впереди.

В первом дворе дворца еще горели инсигнии Тайко-Самы, они превратились в кучу углей. Проходя мимо них, Фидэ-Йори отвернулся. Они достигли дворца принца Нагато и вошли в его комнату. Люк, который скрывал подземный ход и через который прежде славный Садо являлся во дворец, был открыт. Никто не знал о существовании этого подземелья. Принц Нагато велел его вырыть тайным образом, чтобы прикрывать появление и исчезновение Садо и ускользать от бдительных шпионов.

— Вот этот путь, — сказал он. — Он кончается у рыбачьей хижины, которая выходит на берег Йодо-Гавы. Там-то и ждет вас Райдэн с лодкой. Идите, Лоо проведет вас по этой подземной дороге.

— Как! — вскричал Фидэ-Йори. — Разве ты не идешь с нами?

— Нет, государь, я остаюсь здесь. Мне еще нужно кое-что сделать.

— Ты с ума сошел? Оставаться в этом дворце, который скоро завоюют! Что тебе еще нужно здесь делать? Ты не будешь больше иметь возможности скрыться.

— Не беспокойся обо мне, — сказал принц со странной улыбкой. — Я ускользну, клянусь тебе.

— Ивакура! — вскричал сегун, со страхом глядя на своего друга. — Ты хочешь умереть! Я понимаю тебя, но я не принимаю спасения такой ценой. Я еще государь, не правда ли? Ну, так я приказываю тебе следовать за мной.

— Мой возлюбленный государь, — сказал Нагато твердым голосом, — если правда, что я служил тебе с преданностью, не откажи мне в первой милости, о которой я прошу тебя: не приказывай мне покидать этот дворец.

— Я больше не приказываю, друг, я заклинаю тебя не лишать меня товарища такого, как ты, я умоляю тебя бежать с нами.

— Я присоединяю свои мольбы к мольбам моего сына, — сказала Йодожими. — Не дай нам уйти с горем на сердце.

— Знатный принц, — сказала Омити своим нежным и робким голосом, — я в первый раз говорю с тобой, и, тем не менее, имею смелость просить тебя, в свою очередь, не упорствовать в своем жестоком желании.

Лоо бросился на колени.

— Мой господин! — вскричал он.

Но мальчик не мог ничего прибавить и расплакался.

— Я поручаю тебе этого юношу, — сказал Нагато Фидэ-Йори.

— Значит, ты остаешься глух к нашим словам? — спросил сегун. — Значит, наши просьбы не имеют никакой власти над твоим сердцем?

— Если б она была потеряна для тебя, — сказала принц, указывая на Омити, — согласился бы ты жить? О, ты, которому я доверил страшную тайну моей жизни, разве не понимаешь, до какой степени мучительна для меня жизнь? Разве ты не видишь, какая радость горит в моих глазах теперь, когда мои страдания приходят к концу? Только ради службы тебе я не избавился уже давно от наказания жить. Ты не победитель, как я того желал, но я вижу тебя в убежище, полном цветов, радости и любви. Ты будешь счастлив, если не могуществен, я больше не нужен тебе, я свободен и могу умереть.

— А, жестокий друг! — вскричал Фидэ-Йори. — Я хорошо вижу, что твоя воля непреклонна.

— Торопитесь, — сказал принц, — вы и так слишком опоздали. Идите к лодке. Райдэн спрячет вас под складками паруса, брошенного на дно, потом он возьмется за весла. Лоо будет править рулем.

— Нет, нет! — вскричал юноша, цепляясь за платье своего господина. — Я не хочу уходить, я хочу умереть с тобой.

— Послушание — первая добродетель хорошего слуги, Лоо, — нежно сказал принц, — я приказываю тебе с этой минуты повиноваться нашему общему господину и служить ему до самой смерти.

Лоо, рыдая, бросился на темную лестницу подземелья, обе женщины последовали за ним, потом спустился, в свою очередь, сегун.

— Прощай, прощай мой друг, мой брат — ты, самый прекрасный, самый благородный, самый преданный из моих подданных! — вскричал он, дав волю слезам.

— Прощай, знаменитый друг, — сказал принц, — да будет твое счастье так же продолжительно, как твоя жизнь!

Он закрыл вход в подземелье. Наконец-то он был один. Возвратившись на дворцовый двор, он взял из кучи еще горевших углей пылающую головню и поджег все павильоны принцев и дворец Фидэ-Йори. Пробежав все залы до последнего, он достиг башни Золотых Рыб, разнося пожар с этажа на этаж. Добравшись до последней террасы, он бросил горевшую головню и облокотился на красные лакированные перила площадки. Над этой террасой находилась широкая крыша с загнутыми вверх краями, покоившаяся на четырех толстых столбах.

Принц смотрел на море. Маленькая лодка была уже у устьев Йодо-Гавы. Одинокая на воде, она, казалось, привлекала внимание победоносных воинов, которые стояли лагерем вдоль берега. Но рыбак Райдэн закинул свою сеть, и успокоившиеся солдаты пропустили лодку. Джонка принца Сатсумы казалась маленьким темным пятном в открытом море, на фоне красного зарева заходящего солнца.

Воздух был чрезвычайно прозрачен. Море походило на большую бирюзу.

Вокруг замка раздались крики солдат.

— Фидэ-Йори поджег дворец, он погибнет в пламени.

Те, которые находились еще под защитой третьей стены, открыли ворота и поспешно вышли. Они сдались. Наконец, битва прекратилась. Похититель престола был у ворот крепости. Перед ним падали на колени. Его приветствовали, его провозглашали единственным законным сегуном. Это было на второй день шестой луны первого года Ненго-Гень-Ва[30].

С вершины башни принц Нагато видел носилки, на которых возлежал Гиэяс. Он слышал торжествующие крики, которыми приветствовали его.

— Слава и царское могущество — ничего перед счастливой любовью, — пробормотал он, переводя взгляд на лодку, которая уносила его друзей.

Теперь она была в море, вне выстрелов солдат. Она распускала паруса и быстро удалялась.

— Они спасены! — сказал принц.

Тогда он обратил свой взгляд на другую сторону, к Киото и Найку. Он видел начало дороги, которая вела в священный город и по которой он столько раз проезжал. Он видел берега, которые вырисовывались на лазури моря и терялись вдали, у провинции, где возвышается древний храм Тень-Сио-Дай-Тсин. Казалось, он хотел разглядеть через пространство ту, которую ему не суждено было больше увидеть.

Солнце скрылось, зарево пожара начинало преодолевать дневной свет.

У подножья башни дворец сегуна представлял огромную печь, которая сверху казалась морем огня, волнуемым бурей, пламя скрещивалось, крутилось, извивалось, как волны в бурю. По временам облако красного дыма застилало горизонт перед взорами принца. Все этажи башни горели, страшный скрип, смешанный с прерывающимся треском, наполнял стены. Однако последняя площадка еще не была охвачена, но пол уже разгорался и трещал. Пламя взвилось и начало лизать край верхней крыши.

— Иди же, спасительный огонь, — вскричал принц. — Приди усмирить жгучую рану моей души, попытайся затушить неугасаемое пламя моей любви!

Нагато взял с груди смятую бумажку и развернул ее. Он поднес ее к своим губам, потом прочел ее в последний раз при свете пожара:

Жара была нестерпимая. Бумага вдруг вспыхнула между пальцев принца. Он задыхался и чувствовал, что умирает.

— Моя возлюбленная! — вскричал он. — Я ухожу первый, не заставляй меня долго ждать свидания.

Как огромные лепестки огненного цветка, пламя поглотило последнюю террасу и распространилось по крыше. Две гигантские золотые рыбы завертелись на гребне крыши, как живые, потом потекли двумя добела раскаленными ручьями. Вскоре все здание рухнуло со страшным треском, и к небу взлетел огромный столб огня и искр.

Петуший час значит у японцев 6 ч. вечера, кроличий — 6 ч. утра.

Гираа-кана — скоропись.

Норимоно — носилки.

Киримон — самая обычная одежда мужчин и женщин.

Кокон — созвездие Скорпиона.

Даири — дворец микадо и весь его двор.

Оджигонгама — дайгон-ген, т. е. сияющий властью. Так буддисты называют святых и духов предков.

Сикоморы — высокие и долговечные южные деревья из породы смоковниц, то же, что платаны и черный клен. Сикоморы также едят, их сладкие плоды похожи на винные ягоды.

Йодо — древний город, при истоке р. Йодо из оз. Бивы, около Киото. В старину так называлась целая провинция.

Тсусима, т. е. Острова Тсу, — провинция, состоящая из двух гористых островов между Нипоном и Кореей.

Сатсума — одна из провинций Японской империи.

То есть в 1614 году. Японский календарь был китайский, введенный около 600 г. н. э.

Канго (или кого) — открытые носилки.

Кобанг — японская золотая монета.

Фузими — город на левом берегу р. Йодо.

Бива — самое большое озеро в Японии.

Итцибу — японская четырехугольная серебряная монета.

Ватерлиния — морской термин, обозначающий полосу на корпусе судна, которая отделяет подводную часть от надводной.

Бива — четырехструнная гитара. Форма ее похожа на озеро Бива, которое так и названо, Гитарой. Бива — древний народный инструмент Японии.

Сумиоси — знаменитый храм синтоистов.

Ками — дух, душа (японск.).

Уджи — городок на пути из Киото в Нару, лежит на берегу реки Уджи.

Тен-Сио-Дай-Джин — одно из любимейших божеств в Японии.

Семсин — трехструнная гитара.

Мурр — игра пальцами.

Медосос — австралийская певчая птица.

Бадиджан — растение, свойственное тропическим странам, в особенности Америке.

Такой случай возможен. Японское письмо может принимать разный смысл, если читать эти идеограммы по-китайски или по-японски.

Инсигнии — отличительные знаки, от латинского insignis — приметный, выдающийся из ряда.

2 июня 1615 года.