Голландия — это не только страна, это еще и особое состояние души. Существует голландская философия жизни, не писанная, но выстраданная, навязанная голландцам самими условиями их парадоксального бытия. Природа не давала людям эту землю; они отвоевали ее у моря. Казалось, что вечно осаждаемое волнами сырое побережье, где стоит только копнуть почву, и из-под нее сразу выступит вода, совершенно не подходит для проживания людей.

Вся западная часть страны представляет собой запутанную сеть проток и заливов. В ней не отыскать даже самые крупные реки — настолько их рукава переплетаются между собой. Рейн в Голландии — уже не Рейн; его мощное русло делится на множество небольших, и местами он соединяется с Маасом. Вокруг — одни лишь болота, озера, лиманы. На совершенно плоской равнине течение мелких речушек почти останавливается. А полноводные реки «спят, лениво раскинувшись на своих ложах, и их тусклые, тягучие воды мерцают всеми оттенками блеклого перламутра; над ними непрерывно клубятся испарения, а ночью, под луной, все окрестности погружаются в сырую голубизну густого тумана»[1].

Говоря о самих себе, здешние жители прибегают к знакомым образам. Подобно Прусту, который, описывая в Парижской опере купальню принцессы Германтской, не скупился на пышные метафоры, связанные с водным миром, голландцы не могут обойтись без упоминаний о море. Море возникает в каждой фразе. О голландских партизанах в годы Сопротивления нельзя было сказать, что они «ушли в лес», потому что в этой стране просто нет лесов. Говорили: «Они залегли на дно». «Настало время передвинуть бакены», — призывал некий государственный деятель Нидерландов, имея в виду необходимость приспосабливаться к обстоятельствам. О бесстрашном воине скажут: «Он держит голову над водой», о пьянице — «Он не удержал штурвал». А если речь зайдет о том, как вредно ворошить прошлое, голландцы не станут советовать вам «не будить спящую собаку», а скажут, что «не стоит вытаскивать из канала утонувших коров». Лексикон матросов и рыбаков.

Однако на пропитанной водой песчаной и глинистой почве вырос десятимиллионный народ, один из самых процветающих и мудрых народов Европы. Поднялись огромные города. Великая нация отправилась в плавание на полузатопленном плоту. И сумела превратить его в отменно проконопаченный корабль, способный противостоять волнам. На протяжении долгих веков экипаж ни на шаг не отходит от насосов, неустанно откачивая из гигантского трюма воду, заливающуюся туда при каждом дожде, при каждой буре, при каждом разливе рек. Упорный труд и невзгоды закалили его характер.

«Неясно, — говорил некогда Тацит об этих низинных странах, — как следует называть их — землей или водой». Эти слова справедливы и сегодня. С борта самолета пассажиры видят луга, похожие на лоскутья мокрой зеленой промокательной бумаги, окаймленные блестящими фиолетовыми лентами — каналами. Но самолет спокойно садится на эту сочащуюся влагой землю, которая, кажется, «еще не просохла после Потопа». Человек укрепил почву. Главная отрасль промышленности в Голландии — это преобразование воды в сушу. Франция богатеет, забирая энергию у потоков, стекающих с гор, Голландия — откачивая и сбрасывая накопившуюся воду. В результате этой борьбы в стране появляются новые поля, а люди обретают неоспоримые достоинства.

Своими высокими добродетелями голландцы обязаны отчасти истории, а отчасти — почве и климату. История и наводнения вынуждали их быть мужественными. Не обладая мужеством, невозможно прожить всю жизнь ниже уровня моря и работать под постоянной угрозой с его стороны; не обладая мужеством, нельзя было бы сохранить независимость маленькой страны, когда великие державы — Испания, Франция, Англия и, наконец, Германия — делили между собой Европу. Голландцы сумели противостоять и захватчикам, и наводнениям.

Тем не менее, одного мужества было недостаточно. Некоторые народы способны проявлять отвагу и стойкость в отдельные моменты истории. Голландия же ведет сражение изо дня в день, и победу в нем приносит не стремительная кавалерийская атака, а неустанный тяжкий труд. В той же мере, что и мужество, здесь требуется терпение. Осушить озеро, построить тридцатикилометровую дамбу через морской залив — для этого не хватит только стремления и энтузиазма, необходимо упорство и уверенность в собственных силах. Голландцы знают, что добьются успеха в своем титаническом труде, потому что их прошлое наглядно показывает, какие плоды способно принести терпение. И если создается впечатление, что они никогда не торопятся, то лишь потому, что продолжительность их труда измеряется не днями, а годами и столетиями. Их легко растрогать, хотя они стараются казаться равнодушными. Ведь их счастье, точно так же как и их дамбы, может в любую минуту дать течь, а чтобы вовремя заделать пробоину, следует сохранять спокойствие.

Борьба с природой благотворно сказывается на людях. Она объединяет их перед лицом общей опасности. Те страны, которым пришлось противостоять засухе, копая оросительные каналы, как в Египте, или наводнениям, возводя дамбы и откачивая воду, как в Голландии, первыми сумели создать у себя четкую политическую структуру. Вечно враждующие друг с другом племена, какими были некогда марокканцы или американские индейцы, не могут договориться и выработать совместную систему защиты. А волны Северного моря заставили батавов[4] сплотиться.

Третьей добродетелью голландцев является братство. Оно выражается скупо, для этого не требуются ни заверения в дружеских чувствах, ни объятия, ни громкие слова. Однако как только возникает реальная проблема, братство помогает с ней справиться. Стоило подняться буре, как люди, которые всегда были начеку, собирались все вместе и готовились сражаться с ней, пустив в ход вязанки хвороста, землю, даже постельное белье. В период нацистской оккупации каждый голландец, вступивший в ряды Сопротивления, знал, что может положиться на других. Университетские профессора заявляли о своей солидарности с еврейскими коллегами, студенты — с преподавателями.

Братство предполагает терпимость. На протяжении столетий Голландия давала убежище французским гугенотам, португальским евреям, дерзким мыслителям, жертвам тоталитарных государств. Эта добродетель далась голландцам нелегко. Им пришлось усмирить бурные страсти в самих себе. Долгое время страну сотрясали войны между протестантами и католиками, и по сей день в Делфте можно увидеть следы пуль фанатика Балтазара Жерара, убийцы Вильгельма Молчаливого. Много времени потребовалось, чтобы выучить урок, но сегодня можно с уверенностью сказать, что он успешно усвоен.

Что касается религии, то католики, составляющие 35–40 процентов населения, мирно уживаются с протестантами различных направлений. Католики представляют собой крупную политическую и духовную силу, но в целом тон в стране задают кальвинисты. Проповедей, которые читает в Нидерландах католический священник, во Франции скорее можно ожидать от пастора. Голландские евреи сделались по-кальвинистски суровыми. Своей серьезностью, безразличием к внешнему блеску, крайней сдержанностью в выборе удовольствий Голландия настолько же отличается от стран Южной Европы, насколько черные «Регенты» Франса Хальса отличаются от вельмож с полотен Рафаэля или Веронезе. Даже агностики и те прониклись духом кальвинизма.

Что касается политики, то коалиционное правительство пользуется доверием всей страны. Социалисты следят, чтобы не нарушались основные интересы народа, но при этом больше верят в здоровую экономику, чем в классовую борьбу. Королевская семья отличается демократичностью. Когда перед въездом на паром в Амстердаме выстраивается бесчисленное множество машин, королева Юлиана встает в очередь, отказываясь проехать первой. Ее подданные, конечно, охотно пропустили бы ее вперед, однако все же гордятся тем, что она ведет себя именно так. Здесь живо ощущается и соблюдается равенство, как нечто само собой разумеющееся. Так повелось давным-давно. Вильгельм Молчаливый носил такое же старое поношенное платье и шерстяной жилет, как обычные лодочники. Он жил бок о бок с пивоварами и простыми горожанами. Сади де Гортер пишет: «Ни один голландец не чувствует себя ниже другого». Преисполненный чувства собственного достоинства, он спокойно курит свою сигару.

Жить, соблюдая умеренность во всем, — таково общее правило. При том же уровне достатка, что у англичанина или француза, голландец кажется менее богатым. В гостиницах и ресторанах редко встретишь признаки роскоши. Все чисто, со вкусом обставлено, удобно, но просто. Голландец любит удобство; он ненавидит показной блеск. В XVI и XVII веках дома амстердамской знати были настоящими произведениями искусства. Позже таких уже не строили. Буржуазия не склонна кичиться своим благополучием. Прислугу нанимают крайне редко. В процветающих семьях хозяйка дома сама подает еду гостям, ей помогают дети, которые с малых лет выказывают зрелость и серьезность и стараются быть полезными.

А, между тем, многие голландцы богаты или, по меньшей мере, прекрасно обеспечены. На что тратят они свои деньги? Некоторые собирают картины, старинное серебро, редких птиц, когда-то многие увлекались коллекционированием тюльпанов. Большинство же вкладывает средства в прибыльные предприятия. Иногда их упрекают в скупости. На самом деле в Голландии накопление капитала — это обязанность. Во-первых, потому что страна постоянно находится в состоянии войны с морем, а в этой войне, как и в любой другой, деньги решают все. Во-вторых, потому что бедная природными ресурсами Голландия нуждается в богатых гражданах.

Долгое время все приходилось закупать за рубежом. Народ, которому требовалось множество кораблей, нуждался в древесине, железе, пеньке для канатов. Для строительства дамб не хватало камней. Их приходилось ввозить из Швеции или Германии. Чем же расплачиваться за товары? В прежние времена расходы покрывались за счет банков, торговли, предоставления займов. Голландия стала страной моряков и коммерсантов. На трубе, что возвышается над крышей роттердамской ратуши, начертано: «Orbi ех orbe» — «Мы поставляем миру то, что поступает со всего мира». Соединенные Провинции открывали свои конторы на всех континентах, на всех широтах. Они покупали и продавали пряности, шелк, алмазы, кофе, чай. Голландия стала банкиром Запада раньше Англии. Для этой роли требовалась бережливость и умение приумножать капитал.

Сегодня страна моряков и коммерсантов превратилась также и в страну фермеров и рабочих. Экспорт приносит половину национального дохода. Это подлинный триумф, особенно если вспомнить, что природа не дала этому народу ничего, что можно было бы экспортировать. Были построены мощные промышленные предприятия; постепенно удалось создать и укрепить пригодные для возделывания участки земли; благодаря превосходным породистым коровам и сочной траве наладилось производство сыра; баснословную прибыль стали приносить цветы. Впрочем, несмотря на появление новых источников обогащения, хозяева предприятий остались, как прежде, суровыми и сдержанными. Море в любую минуту может прорвать плотину. Часовые всегда начеку.

Последствия любого бедствия в Голландии немедленно устраняются. В страну вторглись войска генерала Пишегрю, а за ним пришел Бонапарт. И что же? Голландцы ведут себя так же, как во время шторма. Если волны сносят одну дамбу, за ней сразу же возводится другая. Со временем удастся вернуть утраченную территорию. Потеряв Индонезию, они поступили точно так же. Сначала мужественно признали, что назад ничего не возвратить; принялись упорно восстанавливать то, что еще можно спасти, укреплять экономические связи. «Мы не потеряли колонию, — объяснял мне один голландец, собравшись с духом и подавив чувство горечи, — мы приобрели иностранного клиента».

Уже многое было сказано о голландской любви к чистоте. Кто-то даже описывал здешние улицы, натертые, словно паркет в старом Версальском дворце. Путешественникам свойственно преувеличивать, но нельзя отрицать, что в Голландии и города, и деревни поражают необычайной чистотой и опрятностью. Фасады домов, наличники окон, ставни с красно-белыми треугольниками, маленькие мостики, выгибающие спины над каналами, — все кажется свежевыкрашенным. И в этом случае тоже можно говорить о добродетели, порожденной климатом. Влажность воздуха здесь такова, что без краски железо быстро проржавеет, а дерево сгниет. Даже в самые ясные вечера над лугами поднимается белый пар. Имущество требует неустанных забот.

«Города безупречно чисты, и только белая чайка напоминает упавший на землю клочок бумаги». На улицах Амстердама можно увидеть грузовики с надписью «Kattenbakcentrale», то есть «Центр кошачьих туалетов». В каждом доме для отправления естественных надобностей кошке выделяют лоточек с песком. За умеренную абонентскую плату «Kattenbakcentrale» каждый вечер забирает использованный лоток, заменяя его на другой, обработанный антисептиком и заполненный свежим песком.

Климат и почва требуют от населения собранности и четкости. Жизнь целой страны зависит от того, на сколько сантиметров поднялся уровень воды. Некоторые сельскохозяйственные культуры, например, тюльпаны, можно выращивать, только постоянно поддерживая благоприятный состав почвы. Достаточно одной минуты небрежения, и можно потерять целую дамбу. Отсюда — благоговейное отношение к расписаниям и строгому распорядку. В такой-то деревне белье стирают по понедельникам. Если этот день совпадет с Вознесением или Днем Всех Святых, то католичка будет стирать утром во вторник, и вы узнаете дома католиков по белым простыням, развевающимся над окном. В кухне хозяйка вывешивает список дел на день. Если заграничный гость проявит чрезмерную фантазию, меняя планы своей поездки, хорошо воспитанный голландец ничего не скажет ему, но будет совершенно выбит из колеи.

Ведь сам голландец никогда не отступает от того, о чем договорился. Он весьма недоверчив, неохотно берет на себя какие-либо обязательства, но если дал обещание, то сдержит его, чего бы это ни стоило. И никаких торжественных клятв. Голландец скуп на слова так же, как и на деньги. «Здесь все предусмотрено, все просчитано. Все крутится, как шестеренки в хорошо отлаженной машине». Сотни велосипедистов собираются перед въездом на паром в ожидании сигнала. Потом, словно услышав хлопок стартового пистолета, стройными рядами трогаются с места. Никакой суматохи, никакого шума. Голландцы все делают бесшумно, даже передвигаются они тихо. Декарт наслаждался пребыванием в «этой пустыне деловитых людей».

«Голландцы, — пишет Сади де Гортер, — все основательно организуют, даже собственную смерть». Он оплачивает в рассрочку поездку в отпуск через агентство путешествий. Изредка беря краткосрочные кредиты, он не любит влезать в серьезные долги. Он предпочитает расплатиться за машину или холодильник сразу, при покупке. Ему необходимы безопасность и спокойствие. Он любит свои стенные и башенные часы, честно отбивающие время. Ему ненавистны преступления. Его газеты не станут «лить кровь на первой полосе», дабы не потерять читателей. Оно «счастлив в семье, и счастье его начищено до блеска».

Приведем примеры голландской организованности. На трамваях сзади укреплены почтовые ящики. Почтовые служащие забирают из них письма, когда трамвай останавливается у вокзала, так что корреспонденция уходит с первым поездом. Предположим, француз решил арендовать дом в Голландии. Мало того что он найдет дом в идеальном состоянии; в нем окажутся все продукты, необходимые для питания в первые дни. Хлеб будет лежать в буфете, мясо — в холодильнике, счет за все покупки — на столе. Разносчиков уже предупредили, и на следующее утро они придут забрать заказ. А если постоялец не вымоет окна в установленный традицией день, хозяин приедет и вымоет их сам. На карту поставлена честь его дома.

Но не думайте, что в этой тщательно распланированной жизни нет места поэзии. Поэзия присутствовала уже в отношениях между голландскими моряками и сказочным Востоком. В домах амстердамских купцов можно было увидеть китайский фарфор, индийский кашемир. Пылкая любовь к цветам, столь распространенная в этой стране, также весьма поэтична. В каждом окне прохожий увидит букет в вазе, горшки с бегониями или гиацинтами, зеленью, кактусами.

В стране сохранилось множество преданий, и почти все они связаны с морем. В одной рыбацкой деревушке вам расскажут, как однажды девушки, приведя коров на водопой к озеру, увидели, что в нем плещется обнаженная женщина. Все ее тело покрывала зеленоватая пена. Накануне на море бушевал шторм. Вероятно, эту женщину забросило в озеро приливной волной, перекатившейся через дамбу. Голландцы принесли сеть и вытащили из воды дочь моря. Она не говорила ни на одном из известных языков. Ее приютили, одели, научили прясть и читать молитвы; тем не менее, ее неодолимо влекло к морю, и, в конце концов, она уплыла. Не эта ли легенда легла в основу, «Ундины» Ламотт-Фуке или Жана Жироду?

Наконец, сама борьба с природой сродни эпической поэзии. Сколько приключений было в этой тысячелетней войне, начиная с азиатского червя, который стал уничтожать подземный лес свай, на которых стоит Амстердам, и кончая тучами комаров, налетевшими, когда на смену соленым водам Зёйдерзее пришла пресная вода Эйссела. Муза, воспой, о богиня, победу угрей над комарами и амстердамского климата над индийским червем; а главное, воспой упорство и волю, отвоевавшие эту страну у моря.

Когда-то я видел редкой красоты фильм «Зеркало Голландии», автор которого перевернул изображение и заменил мир деревьев, домов и животных миром, населенным их отражениями в каналах. На экране возник дрожащий и переливающийся пейзаж. Зрителю казалось, что он превратился в какое-то морское божество и видит мир глазами тритона или русалки. Нынче утром, когда машина неслась по эстакаде над полями, прудами и камышами, я почувствовал, что очутился в Водяном королевстве и погружаюсь в него все глубже и глубже.

— И каким же образом, — спросил я сопровождавшего меня инженера, — вы защищаете эти земли от соленой воды?

— Теоретически, — ответил он, — нет ничего проще. Польдеры — это территории, расположенные ниже уровня моря и защищенные дамбой. Каждое из этих полей является островом. Фермерша приплывает туда на лодке. Скот, лошади, сельскохозяйственные машины — все доставляется по воде. В земле проложены наклонные дренажные трубы, и как только уровень воды становится выше, чем нужно, она стекает в каналы через отверстия, расположенные немного ниже уровня берега. Маленькие каналы, в свою очередь, вливаются в большой канал. Вода этого канала поступает на насосную станцию, откуда ее излишки сбрасываются в море или в озеро.

— Но разве соленая вода не может просочиться под дамбой?

— Может; но мы научились с этим бороться. В сухой сезон мы направляем течение в противоположную сторону и по даем пресную воду из озера в канал, восстанавливая тем самым равновесие. Это одна из причин, по которым мы решили замкнуть и осушить Зёйдерзее. Были и другие причины. Население Голландии растет с неимоверной быстротой (не менее чем на двадцать процентов за последние пятнадцать лет). Чтобы прокормить столько людей, нам требовались новые земли. А где их взять, если не на дне моря? Мы сохранили пресноводное озеро Эйсселмеер; все остальное мы осушили и создали польдеры.

— Восхищаюсь вашей отвагой. Осушить море…

— Это было дерзкое по своим масштабам предприятие. Но у нашего народа огромный опыт в подобных делах. Борьба началась еще при фризах и батавах. В те времена методы осушения были самыми примитивными. Когда появились ветряные мельницы, а с ними мощные двигатели, откачка воды пошла быстрее. Удалось добраться до самого дна озера. А с изобретением паровых турбин человек стал намного сильнее воды. Несмотря на все это, идея осушения Зейдерзее могла бы показаться безрассудной. Никогда еще прямо в море не возводили дамбу длиной в тридцать километров. Помните, ведь у нас, в Голландии, нет своих материалов. В других странах дамбы строят из камня. Нам пришлось ввозить базальтовые блоки и лес из Швеции. Кроме того, по мере возведения дамбы, по мере того как сужался канал, оставленный для притока и оттока воды, напор волн становился все сильнее. В последний момент все сооружение едва не было унесено в море. Пришлось швырять в пробоину все, что оказалось под рукой. За несколько часов мы могли потерять результаты тридцатипятилетней работы! В еще не закрытом проеме плотины образовался водоворот глубиной в двадцать восемь метров; потоки низвергавшейся воды уносили все строительные материалы. Невероятное противостояние человека и Нептуна закончилась победой человека. Это произошло двадцать восьмого мая тысяча девятьсот тридцать второго года. Корабельные гудки тогда слились в победный гимн.

— А дело стоило такого риска?

— Да, да, и еще сто раз — да. Мы отвоевали двести двадцать тысяч гектаров суши, пригодной для земледелия. И какие это земли! Донный грунт делает их невероятно плодородными. Кроме того, большая дамба защищает также земли, расположенные за новыми польдерами. Нам больше не нужно так пристально, как раньше, следить за состоянием внутренних дамб. Изрядная экономия.

Мы едем вдоль польдера, осушенного в 1938 году. Здесь уже меньше мелких каналов, система дренажа стала более совершенной. Вода занимает один процент поверхности, тогда как в старых польдерах — 10 процентов. Бескрайняя зеленая равнина, совершенно плоская, простирается до самого горизонта по обе стороны эстакады. Черно-белые коровы. Фермы с высокими крышами, треугольными со всех четырех сторон. По всюду веет покоем и процветанием. Я задаю следующий вопрос:

— И эти области защищены от любых штормов?

— Человеку никогда не удастся помешать всем козням судьбы, — отвечает инженер. — Наводнения тысяча девятьсот шестнадцатого и тысяча девятьсот пятьдесят третьего года случились лишь потому, что так сложились обстоятельства, которые трудно было предсказать. Наша задача — обеспечить защиту от опасностей, повторяющихся с угрожающей частотой. Злосчастное совпадение причин, вызвавших бедствие в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, может повторяться лишь раз в четыреста лет. Сейчас мы стараемся оградить себя от опасностей, повторяющихся раз в тысячу лет. Я имею в виду, что для того, чтобы разрушить большую дамбу, потребуется такой силы шторм, прилив, ветер, какой бывает раз в тысячу лет. Заглянуть дальше статистика не позволяет.

— Тысяча лет — по-моему, вполне приемлемый гарантийный срок… Но мне хотелось бы лучше понять суть опасности. Море способно разрушить дамбу?

— Нас пугают скорее высокие волны, которые перекатятся через дамбу и размоют ее с обратной стороны.

Мы подъезжаем к шлюзам, контролирующим вход в новое озеро Эйсселмеер. Одни предназначены для прохода судов, другие — для стока, потому что излишки воды из озера приходится сбрасывать в море. Мы посещаем насосную станцию, к которой веером сходятся три красивых канала; их узкие и неподвижные зеркала тянутся вдаль, насколько хватает глаз. Три турбины втягивают воду. Это предприятие в точности повторяет гидроэлектростанции, которые я видел в наших французских Альпах, но работа на нем ведется, так сказать, в обратном направлении. Доступная пониманию симметрия.

— Эти шлюзы, — говорит инженер, — создали большие проблемы для угрей. Вы знаете, миллионы угрей приплывают сюда из Саргассова моря, где происходит их размножение. Путешествие длится около двух с половиной лет, и за это время мальки превращаются во взрослую рыбу, причем окончательно организм угря формируется в пресной воде. Их привлекает озеро Эйсселмеер, и, поскольку они представляют интерес для наших рыбаков, мы открываем шлюзы. Однако в те времена, когда вода в Зейдерзее еще была соленой, угорь доходил до внутренних рек в глубине страны, а теперь тамошние рыбаки стали жаловаться, что их лишили улова. Нам приходится «выбирать» из шлюзов определенное количество угрей и перевозить их в специально оборудованных грузовиках подальше от озера.

— Мне доводилось слышать, — ответил я, — о сбившихся с пути ласточках, которые, благодаря заботам Общества друзей птиц, заканчивали свой перелет в самолетах. О перевозке угрей я и не подозревал.

Перед нами простирается дамба, прекрасная в своей простоте. Кажется, будто параллельные линии — камни, базальтовые столбы, насыпи, дорога, покрытые газоном откосы — сходятся в бесконечности над волнами. Мы доезжаем до монумента, установленного в том месте, где был перекрыт последний проход для воды. Это башня строгой формы. На одной ее стороне написано: «Здесь 28 мая 1932 года была закрыта дамба»; с другой — «Народ, который жив, строит свое будущее». Вот они, трофеи мирной нации, испытывающей подлинную гордость за свои победы.

С высоты дамбы видно Северное море, «опасное и населенное чудовищами», по словам Тацита. Ни один утес, ни один риф не встает на пути его мощных волн. Они «растекаются по песку, который сами же и принесли. Впереди полоса желтоватой пены, дальше — отливающие зеленью барашки, еще дальше — призрачное голубовато-серое пространство, сливающееся с небом».

Мы возвращаемся к польдерам. Инженер показывает мне место, где в 1945 году немцы взорвали дамбу, в результате чего морские воды затопили целый польдер. Неподалеку расположена ферма. Я прошу разрешения посетить ее.

— А кому принадлежат земли, отвоеванные у моря?

— Естественно, государству, — отвечает инженер. — Оно отдает фермы в аренду на длительный срок, причем только тем семьям, которые прошли тщательный отбор. Фермеры этого района считаются своего рода элитой. В каждой деревне несколько ферм; важно, чтобы все дома находились не далее чем в семи километрах от школы. Дети ездят в школу на велосипедах, самых младших матери привозят на машинах. В центре каждого польдера расположен небольшой городок. Административно-хозяйственные функции возложены на королевского чиновника — бальи, он же выполняет обязанности комиссара полиции. Несколько показательных ферм остаются в ведении и прямом управлении государства.

Нам навстречу выходит фермер. Это представительный мужчина цветущего вида. Кирпичный дом под черепичной крышей, с белыми оконными переплетами «spick and span»[5], оснащен всеми мыслимыми удобствами: центральным отоплением, ванной комнатой, современной кухней. В качестве топлива используется выделяемый перепревшим навозом метан, который накапливается в специальных устройствах. Рядом с фермерским домом — стойла и амбары.

— Что вы выращиваете?

— Зерно, семенной картофель, кормовые культуры… Кроме того, развожу скот.

У него одиннадцать детей, сорок гектаров земли. Он католик.

— А у вас во Франции, — спрашивает он меня, — не найдется земли для моих сыновей? Старший останется здесь, на этой ферме, но кому-то придется эмигрировать.

— А им у нас понравится? Нашим земледельцам приходится куда труднее, чем вашим… К тому же другой язык, образ жизни…

— У нас, — вступает инженер, — есть «переходные фермы», созданные специально для того, чтобы облегчить новичкам привыкание. Туда приезжают стажеры и учатся не только говорить по-французски, но и понимать самих французов. Ведь нам приходится поощрять эмиграцию. Даже создав новые польдеры, мы не сможем обеспечить работой молодое поколение. Прежде много вакансий для служащих, врачей, ученых было в Индонезии. А теперь доступ туда все время сокращается. Мы возлагаем надежду на промышленность и сельское хозяйство, но без эмиграции нам по-прежнему не обойтись.

Фермер по обычаю угощает нас кофе и сигарами. Я спрашиваю:

— А может ли голландский фермер, работающий во Франции, рассчитывать на высокие урожаи, на которых здесь строится ваше благополучие?

— Любопытный вопрос, — отвечает он. — Первое поколение живет по-голландски, поддерживает культ совершенства, экономит, продумывает все до мелочей и преуспевает. Но как-то раз я побывал в департаменте Сомма, на ферме, принадлежащей второму поколению голландцев. Их уже избаловала легкость французского образа жизни. Они лучше питались, больше надеялись на «авось», но выглядели вполне счастливыми.

— А что, по-вашему, служит залогом ваших успехов? Пять тысяч литров молока от коровы?

— Культ совершенства, — повторяет он. — Самое передовое техническое образование. Многочисленные сельскохозяйственные училища и специальные курсы. Тщательная селекция сортов. Взгляните на этот картофель: он очень дорогой, потому что это — семенной картофель. Мы экспортируем его во все европейские страны.

— А вы сами — «семенные фермеры», значит, вас тоже стоит экспортировать?

Он смеется. Мы едем в Волендам, знаменитый рыбацкий городок на берегу озера Эйсселмеер. Пирамидальные крыши вдоль дороги покрыты соломой, но местами в них прорезаны причудливой формы отверстия, сквозь которые виднеется черепица. Повсюду — ветряные мельницы, «которые выдаивают воду, — как писал Поль Клодель, — и разгоняют туман». Стена деревьев заслоняет дорогу от северного ветра.

Инженер рассказывает о дюнах:

— Они защищают часть страны, — говорит он. — Но их надо укреплять, иначе песок сдует ветром, и дюны разрушатся; кроме того, песок засоряет каналы. Поэтому мы стали высевать песчаный овес, тростник и даже сажать живые изгороди. Тогда появились кролики и стали грызть деревья и поедать тростник. Понимаете, почему мы спокойно относимся к миксоматозу, которого так боятся ваши охотники?

Волендам. Сегодня День Всех Святых, и, поскольку в городке живут преимущественно католики, все жители вышли на улицу празднично одетые. Мужчины облачились в куртки и широкие черные штаны, стянутые у щиколоток. На поясе — две чеканные серебряные пряжки. На женщинах полосатые юбки, плечи укутаны в серые клетчатые шали. Все они одинаково придерживают шаль руками, скрестив их на груди и спрятав под крупные серые квадраты. Юноши и девушки медленно идут парами, не касаясь друг друга, почти не разговаривая. Голландцы серьезны и молчаливы в своем счастье.

— Несмотря на то, что Зейдерзее теперь отгородила от моря плотина, — говорит инженер, — Волендам по-прежнему остается городом рыбаков. Раньше они выходили на своих судах в открытое море; теперь же эти умелые мореходы жалуются, что им приходится довольствоваться пресными водами.

И вот мы едем в Амстердам. Чтобы попасть в город, нужно пересечь широкую водную гладь, и сделать это можно только на пароме. Из-за этого в часы «пик» выстраивается очередь из машин и велосипедов, иногда длиной до километра. Никаких криков, никаких жалоб, никаких попыток пролезть без очереди. Когда после часового ожидания цель, наконец, достигнута, все теснятся на палубе, словно сельди в бочке, велосипедисты втискиваются в любые щели между автомобилями, и сходни убирают. Паром медленно скользит по волнам к городу среди пароходов, грузовых судов и катеров.

Нет ничего красивее, чем широкие полукольца амстердамских каналов. Никогда еще так ярко не проявлялся гений градостроителей. Вдоль закругленных набережных еще стоят патрицианские дома XVI и XVII века. Они прекрасны, тем более что их форма была продиктована необходимостью. Архитекторы, как и остальные люди искусства, работают лучше, если они ограничены жесткими рамками. В силу того что на этих вытянувшихся цепочкой островках не хватало места, домам надлежало быть узкими и высокими. В XVI веке украшением для них служили зубчатые щипцы крыш, на которых укреплялась лебедка для подъема мебели. Учитывая, что почва здесь насквозь пропитана водой, погреб мог находиться только над поверхностью земли. Поэтому вход в дом поднят довольно высоко, в жилые помещения ведут каменные лестницы. А из-за того, что набережная была слишком узкой и места для обычного, прямого крыльца не хватало, его следовало располагать наклонно, вплотную к стене здания.

В XVII и XVIII веках дома стали украшать по-новому. На фронтонах появились раковины, орнаменты с изображением доспехов. Иногда богатые семьи соединяли два соседних дома общей колоннадой. Тогда крыльцо располагали посередине и делали двойным. Бальзак с наслаждением описывал эти старые кварталы и вывел целую социальную философию из их архитектуры.

Историк, у которого я обедаю, возмущается словами некоего префекта, который якобы заявил, что, если жители Амстердама не откажутся от автомобильных стоянок, единственным решением будет засыпать каналы и превратить их в автострады. Но это же надругательство! Здесь не может быть земли!

— Я выразил протест, — сообщил мне историк, — от лица десяти тысяч горожан, и мы были единодушны.

Мне нравится, что дисциплинированность голландцев не входит в противоречие с их деловитостью и независимостью. «За время, проходящее от одной сигары до другой, голландец прячет свою энергию так глубоко, что зачастую производит впечатление флегматика… Но достаточно затронуть его национальное достоинство, чтобы чувства этого холодного человека забурлили горячей лавой …»[6]

И достаточно покуситься на каналы, чтобы житель Амстердама взорвался, словно вулкан.

— Французу, — сказал мне уже упомянутый историк, — никогда не следует забывать, сколько великих французов обрели в Голландии душевный покой, точно так же как и голландец должен помнить, чем мы обязаны французской культуре. У нас было несколько волн французской иммиграции. В начале XVII века пришли солдаты. В то время слава принца Морица[7] привлекала сюда офицеров со всей Европы и в особенности молодых французских дворян-протестантов. Именно тогда приехали Одэ де ла Ну и Анри де Колиньи — сначала один, потом другой командовали французским полком на службе у гёзов. Следует вспомнить, что из этой школы вышел Тюренн, служивший под началом своих дядьев, Генриха и Морица Нассауских, и что ее прошел молодой Декарт…

Да, тогда мы славились как лучшие в мире солдаты и юристы, как превосходные латинисты. Ваши французские студенты и учителя посещали Лейденский университет… Говорят, когда Вильгельм Молчаливый предложил жителям Лейдена, в награду за героизм его защитников, на выбор, либо навечно освободить их от налогов, либо создать у них в городе университет, горожане предпочли науку. Не так плохо для людей, о которых французский ученый Сомез писал: «Они поклоняются Демону золота, увенчанному короной из табачных листьев и восседающему на троне из сыра». Тот факт, что они призвали к себе Сомеза, Скалигера и множество других, доказывает, что они поклонялись также и Демону знаний.

Чтобы привлечь одного из этих выдающихся людей, Лейден отправил к нему посла, и тот посулил ученому содержание в две тысячи гульденов, не считая дома, отопления и великих почестей. Его даже не просили читать лекции — просто оказать городу честь и пожить в нем, предаваясь свободным размышлениям. Разве это не прекрасно? За учителями последовали студенты: Монтгомери, Ля Тремуй, Полиньяк, Перро д’Абланкур, Бальзак, Теофиль де Вио, уроженец Пуатье Жан Клемансо и Ламбер Дано, чья супруга, Клод Пеги, была родом из Орлеана… Эти имена не могут оставить вас равнодушными.

Хотя все это происходило в протестантской стране, где население было глубоко верующим, нравы студентов не отличались безупречностью. Желавшие сохранить скромность и благонравие жили в семьях. Еще сегодня в Лейдене попадаются на глаза объявления: «Cubicula locanda» (сдаются комнаты). Было принято разговаривать на латыни, университетские профессора переделывали свои фамилии на латинский манер — Хейнсиус, Бертиус, Гроциус. А те молодые люди, которым нравилась игра в кости, нравились женщины и крепкие напитки, селились на постоялых дворах. Частенько, вышагивая нетвердой походкой по улицам, они распевали: «Eo per viam latam ad portam coeli… Иду по широкой дороге к небесным вратам!». Французский филолог Скалигер провел в Лейдене шестнадцать лет. Здесь его провозгласили «кладезем учености, океаном эрудиции». Сомез прожил в Лейдене двадцать лет, несмотря на то, что его жена, настоящая Ксантиппа[8], донимала посетителей язвительными замечаниями, и не внимая призывам французского короля вернуться на родину. Что удерживало его в Лейдене? «Содержание, выплачиваемое в установленный срок, каждые три месяца, в размере четверти годового жалованья». Ведь голландцы уважали договоренности, что было отнюдь не типично для университетов того времени.

И, главное, Декарт: он получил у нас возможность свободно мыслить. Впервые он приехал сюда в тысяча шестьсот восемнадцатом году, он был офицером и служил под началом принца Морица Нассауского, руководившего Международной военной школой, а также общался с учеными, окружавшими этого генерала, большого любителя математики. В тысяча шестьсот двадцать седьмом году он вернулся, чтобы наслаждаться «одиночеством в большом городе». Он провел здесь более двадцати лет, часто переезжал, но всегда был прекрасно устроен, держал слуг и вел образ жизни знатного человека. Я покажу вам его амстердамский дом.

Именно здесь он написал «Рассуждения о методе», «Размышления», «Трактат о страстях души». Он избрал своим девизом «Que bene latuit, bene vixit»[9] и старался быть незаметным. У него была любовница-голландка, дочь трактирщика, Хелена Янц, которая в тысяча шестьсот тридцать пятом году родила ему дочь Франсину. Он отправил девочку на воспитание во Францию. Она умерла в пятилетнем возрасте, и Декарт говорил, что эта смерть стала самым страшным горем в его жизни. В одном анонимном сочинении утверждалось, что на самом деле никакого ребенка не было, что однажды Декарт сконструировал некий автомат, чтобы доказать, что у животных нет души. Ученый якобы отправил его во Францию на корабле. Капитан, услышав, что в ящике что-то шевельнулось, открыл его и, решив, что перед ним сам Дьявол, бросил его в море. Забавная история, но в ней нет ни слова правды. Сохранился акт о крещении Франсины, дочери Рене. Позже Декарт говорил французскому посланнику Шаню, что Господь по милости своей позволил ему в дальнейшем не впадать в подобные заблуждения.

Его гений сиял так ярко, что он не смог укрыться от славы. А она подвергла его многим опасностям: например, когда Утрехтский университет проклял его за атеизм. Но в Голландии здравый смысл почти всегда вовремя приходит на помощь. Декарт был возвращен миру целым и невредимым. Он умер в Швеции, виной тому Кристина и студеная северная зима. Если у вас будет время, поезжайте в замок Эндегейст, это недалеко от Лейдена. Там Декарт долгое время наслаждался покоем. А неподалеку вы сможете увидеть ферму Рейнсбюрг — возле нее сохранилась лачуга, в которой жил Спиноза, изгнанный синагогой из Амстердама. Таким образом, на этих землях, которые уже почти целиком принадлежат истории, нашли приют два величайших мыслителя современного мира. Мы гордимся этими мудрецами и тем, что дали им возможность мыслить свободно.

Пройдитесь вдоль наших расходящихся веером каналов, вдоль Принсенграхт и Хейренграхт. Посмотрите на прекрасные старинные дома, на их мягкие отражения в воде. Дома и их отражения необходимы, чтобы вы могли составить представление о нашей стране. С одной стороны, вы увидите чистоту и аккуратность, роскошь и благородство, а с другой — мечты, тайное отражение мыслей. Именно призрачная Голландия, та, где в разбегающихся волнах дрожат зубчатые щипцы крыш, ступени и карнизы, объяснит вам, почему этот буржуазный народ так любил философов, поэтов и цветы.

У цветов в Голландии есть своя столица. Это маленький городок Аалсмеер, совсем рядом с Амстердамом. Еще с самолета я заметил длинные теплицы, протянувшиеся вдоль каналов; но я и представить себе не мог, сколь изумительно развита здесь культура выращивания цветов, которые служат одновременно и предметом поклонения, и предметом торговли.

Голландцы любят цветы так же, как и картины — ведь они нуждаются в ярких красках, чтобы оживить туманный фон своей жизни. И поскольку эти блестящие организаторы умеют упорядочить все, к чему прикасаются, они превратили цветоводство и в искусство, и в науку.

Аалсмеер стал цветочным центром страны (о тюльпанах разговор особый, это совсем другая история), с одной стороны, потому что здесь хорошая почва, а с другой — потому что по соседству построили крупный голландский аэропорт Схипхол. Срезанные цветы следует продавать свежими. Только самолетом можно быстро доставить их в Англию, Бельгию, Германию, Швецию, Соединенные Штаты. Компания «KLM» помогла цветоводам, а цветоводы помогли «KLM», ежедневно поставляя ей качественный груз.

Все здесь делается тщательно и методично. В Аалсмеере имеется собственная школа цветоводства, свои специалисты по садоводству. Они ведут наблюдение за экспериментальным садом и готовы прийти на помощь цветоводам в случае затруднений. Если в розарии вспыхнет какая-то эпидемия, или какое-то насекомое нарушит покой бегоний, достаточно телефонного звонка, и тут же примчится цветочный доктор.

Приезжающим в Аалсмеер всегда интересно побывать на корпоративном аукционе — он организован просто замечательно и являет собой достойный образец для всех стран, торгующих, например, фруктами и овощами; кроме того, это место, где пышность цветов и богатство их окраски действительно радует глаз. Аукцион проходит в большом кирпичном здании, по-современному простом и элегантном; добраться туда можно и по шоссе, и по каналу. Каждое утро местные садоводы привозят туда срезанные цветы и растения в горшках.

Этот ежедневный урожай (гвоздики, розы, сирень, хризантемы, цикламены, бегонии, папоротники, аспарагусы, зелень, кактусы) поступает в огромные ангары, где все растения раскладывают на тележки. Каждый лот нумеруют, затем его осматривает эксперт, выявляя возможные дефекты. Одну за другой тележки вывозят в центр ступенчатого амфитеатра, где на скамьях сидят покупатели, оптовики, экспортеры, флористы и даже уличные торговцы. Для того, чтобы иметь право делать здесь покупки, нужно быть членом кооператива, иметь свой счет и номер.

Все сиденья пронумерованы; перед каждым покупателем установлена кнопка; по залу разносят кофе с молоком и бутерброды. Продажа проходит невероятно быстро и почти в полной тишине. После того, как лот выставляют на продажу, на большом циферблате в глубине зала, напротив покупателей, за тележкой с товаром, стрелка устанавливается на цифре «100». Потом она начинает быстро вращаться. Как только кто-то из покупателей решает, что цена (например, тридцать сотен) его устраивает, он нажимает кнопку. Стрелка останавливается, в середине циферблата зажигается номер покупателя. И ни единого слова! «Хозяин торгов» регистрирует сделку. Деньги немедленно переводятся со счета покупателя на счет продавца. Так продают до пятисот лотов в час. Поскольку нет шумных и бурных торгов, все происходит очень быстро: покупатель, подгоняемый стремительным бегом стрелки сразу принимать решение. За три часа эти серьезные и степенные люди, неспешно попивающие кофе, проделывают работу, которая в иных условиях заняла бы три дня.

В среднем здесь продают срезанных цветов и растений в горшках на двадцать пять — тридцать миллионов гульденов, то есть более чем на два с половиной миллиарда франков в год. Крупные экспортеры арендуют в здании упаковочный цех, где приобретенные лоты заворачивают в шелковую бумагу и укладывают в коробки, закрепляя деревянными рейками. В середине дня цветы поступают в аэропорт. Сирень отправляют главным образом в Англию и Соединенные Штаты. В залах мое внимание привлекают тележки с блестящими красными бегониями и фиолетовыми каскадами бугенвиллей. Растения в горшках привозят на моторных лодках в огромный крытый порт. На то, чтобы основать, построить и расширить это королевство цветов, ушло менее пятидесяти лет.

— Хотите посетить теплицы? — спрашивает меня мой сопровождающий, консультант по садоводству.

— Конечно!

Я не пожалел об этом, ведь я всегда был помешан на технике. Сложность работы в теплицах превосходит всяческое воображение. Вначале нужно создать каждому растению условия, благоприятные для его развития. Для этого надо обеспечить искусственное освещение и тепло, создающие у растения, в зависимости от его предпочтений, иллюзию короткого или длинного дня.

— В этой теплице весна начинается в октябре, — сообщает мой спутник.

Землю привозят из соседнего озера; кубический метр стоит пятнадцать гульденов. Семена проходят селекцию. Садоводы стараются превратить счастливые случайности в закономерность. Новый сорт возникает в результате внезапной мутации. Именно так появились пурпурные бегонии, которыми я любовался на аукционе.

Растение рождается на свет совсем крохотным. Лист разрезают на маленькие кусочки, высаживают их в землю, и появляются ростки. Затем их пикируют. Сначала в каждом контейнере с перегноем содержится до нескольких сотен таких саженцев. Когда они подрастают, их переносят в новые, более вместительные ящички. Этот труд сродни работе часовщика.

— А что с тюльпанами? — спрашиваю я.

— Тюльпаны, — отвечает консультант, — выращивают за дюнами, на песчаных почвах между Хаарлемом и Гаагой. Они занимают около восьми тысяч гектаров. Мы экспортируем луковицы. Срезанными же цветами торгуют только в самой Голландии. Они продаются в Голландии. Экспорт луковиц гиацинтов, тюльпанов, нарциссов, гладиолусов, крокусов, корневищ георгинов приносит девяносто миллионов гульденов в год. Чтобы вывести новый сорт, нужно семь лет, а чтобы запустить его в продажу — пятнадцать.

С нами здоровается человек в кепке, занятый чем-то вместе с другими рабочими.

— Это хозяин. В этом городе есть очень состоятельные люди, но никто не выставляет напоказ свое богатство. Аалсмеер — образец демократии. Здесь хозяйская дочка еще может выйти замуж за славного рабочего парня.

Мы выходим. Каналы и теплицы окутаны легкой дымкой.

— Но в цветах по-прежнему сияет солнце, — замечает мой провожатый-садовод.

После Аалсмеера мы едем в Утрехт, чтобы повидаться с моим голландским издателем, а потом пообедать в гостях у Нико Йессе, врача и фотографа, который работал со мной над альбомом «Женщины Парижа». Дорога идет вдоль маленьких озер, в которых отражаются мохнатые плюмажи камышей. Совершенно гладкая равнина простирается под серым небом до самого горизонта, где между небом и землей, вдоль тонкой горизонтальной черты вырисовываются низенькие домики, колокольни, башни, выделенные чуть более темным серым цветом.

Немного поближе, среди лугов, виднеются правильной формы кучи, сложенные из брикетов торфа. Голландские недра богаты этой черной, жирной землей. Голландцы определяют места ее залегания по тому, как пружинит почва, мягко проседая под ногами, а потом выравниваясь. «Het land leeft, — говорят они, — здесь земля живая». Плиний и Тацит восхищались бретонцами, готовившими пищу на «кострах из земли». Прежде чем в Голландию пришли уголь и электричество, торф сослужил стране неоценимую службу. Поэты усматривали в этом топливе, которое медленно разгорается, но долго не гаснет, символ голландского терпения и постоянства.

Процесс образования низинных торфяников по-своему загадочен и прекрасен. Торф получается из перегнившего дерна и древесины. И в наши дни можно видеть в стоячей воде каналов слой ярко-зеленого ила. Если его убирают, чтобы очистить канал или чтобы продать, потому что этот ил ценится очень высоко, на том же месте вскоре образуется новая зеленоватая пленка. В те времена, когда вся Голландия представляла собой одно огромное болото, мох, камыши и тростник падали в воду, и на дне постепенно формировался слой из растительных остатков. Постепенно перегнивая и задерживая пузырьки воздуха, он становился легче воды и всплывал на поверхность. На этой плавучей земле вырастала трава. Со временем появлялись кустики ольхи и ивы; их корни насквозь пронизывали торфяные островки, поднимавшиеся и опускавшиеся вместе с уровнем воды, покорные воле ветра. Плиний описывал ужас римлян, увидевших ночью на одном из озер лес, плывший навстречу их кораблям. «Пришлось, — говорил он, — вести морское сражение против деревьев».

Нико Йессе живет в маленьком городке, насчитывающем две тысячи жителей, близ Утрехта. Прелестный старинный Амейде стоит на реке Лек, одном из рукавов Рейна. Нико пригласил меня на семейный обед, ничем не нарушивший повседневного уклада жизни. В просторной гостиной, выходящей окнами на реку, дети важно приветствуют меня: «Bonjour, monsieur!». В школе они учат французский, английский и немецкий. Мне предлагают традиционную можжевеловую водку. Столовая служит одновременно и комнатой для приготовления уроков. В большой клетке пронзительно перекликаются желтые и голубые попугайчики. На стенах — яркие картины, написанные в манере Ван Гога.

Меню: великолепный суп, аромат и вкус которого усиливают хорошо проваренные колбаски; тосты с копченым угрем и uitsmijter. Это — простое и здоровое национальное кушанье. Вы берете из корзинки ломтик хлеба, кладете на него тонкий ломтик ветчины, а хозяйка дома увенчивает это сооружение яйцом-пашот. В общем, получается то же самое, что англичане называют «ham and eggs», только хлеб не обжарен, и ветчина холодная.

— Что значит «uitsmijter»?

— Так называют парня, который выпроваживает пьяниц из кафе.

— А какое отношение он имеет к этому мирному блюду?

— Сами не знаем… Наверное, дело в том, что эта еда прогоняет голод.

На десерт — маленькие булочки с изюмом. В корзинке лежат также ржаной хлеб и коврижка. На столе — копченая говядина и другие сорта мяса. Короче говоря, в Голландии «обед» — это в основном холодные блюда, где главные роли отведены хлебу и мясу.

Я восхищаюсь примерным поведением детей. Старшие девочки помогают матери и служанке подавать на стол. Попугайчики болтают без умолку. Веселая домашняя обстановка. Лучшего я и желать не мог.

Из Амейде нельзя уехать, не осмотрев ратушу — маленький шедевр архитектуры. Простота форм, гармония цветов, изящество башенных часов и колоколенки — на это кирпичное строение невозможно наглядеться. Потом мы едем вдоль Лека (он же Рейн) в направлении Гааги. Барж на реке не меньше, чем грузовиков на каком-нибудь шоссе. Паром довозит нас до Схоонховена, небольшого старинного городка-крепости, где мне предстоит посетить фабрику серебряных изделий. Как подобное производство могло возникнуть в этих краях? Кто знает? Ведь все это случилось так давно. Техника мало чем отличается от той, которой пользовались серебряных дел мастера в Древнем Риме или Галлии. По-прежнему в почете старинные образцы. Например, здесь гравируют пряжки, украшающие куртки волендамских мужчин.

Из Схоонховена, через болота, каналы и луга едем в Гауду. Нас ждет степенный и радушный заместитель бургомистра. Он дарит нам глиняные трубки — секрет их изготовления местным жителям открыли английские солдаты, состоявшие на службе у принца Морица. Ратуша выстроена в готическом стиле; общественные весы, на которых по четвергам взвешивают головки сыра, сделаны, вероятнее всего, в XVII веке; церковь Святого Иоанна, поражающая своими размерами и величием, славится невероятной красоты витражами. Во Франции соборы, по большей части, были возведены в XII–XIV веках, иногда раньше. Их темные витражи с теплыми красками свидетельствуют о мистической вере. Церковь Святого Иоанна в Гауде построена во второй половине XVI века, и свет проникает через шестьдесят четыре окна, доходящие до самого свода, сквозь большие светлые стекла — бледно-голубые, жемчужно-серые, ярко-желтые.

Через сорок пять минут мы подъезжаем к Гааге, где мне предстоит встреча с двумя министрами иностранных дел. Для того, чтобы все церкви и все партии остались довольны, в Голландии, стране всеобщей терпимости, нашли следующее решение: один министр — протестант и либерал, второй — католик. Оба свободно владеют французским и читали наши книги. Их министерство расположено в старинном особняке, простом и изящном по форме и цвету, созданном в былые времена французским архитектором Даниэлем Маро для депутатов от Амстердама в Генеральных штатах. Красивая лестница с зелено-золотыми перилами в стиле Людовика XV.

Вечер в гостях у молодого экономиста, который доходчиво объясняет мне,

Экономист осторожно снял колечко со своей сигары, аккуратно отрезал кончик, закурил и заговорил о «конъюнктуре»:

— Деловые люди, — сказал он, — в принципе предпочитают жаловаться, а не хвалиться. Они считают такое поведение более осмотрительным и более уместным. Однако нельзя не признать, что в настоящее время конъюнктура складывается для нас исключительно удачно. Голландия производит больше, чем когда бы то ни было, больше экспортирует, меньше импортирует, соответственно, у нее благоприятный денежный баланс. У нас всего тридцать тысяч безработных, а, между тем, даже сто двадцать тысяч были бы вполне приемлемой цифрой. Флот у нас больше, чем был до войны. Короче говоря, наша страна процветает; нет смысла скрывать это.

С чего началось процветание? Прежде всего, дело в том, что после войны мы вели разумную финансовую политику. Инфляция у нас была меньше, чем в других странах. Мы нормировали индивидуальную покупательную способность. Свободные деньги были пущены в инвестиции. Мы запретили себе ввозить товары. Приведу один пример: в тысяча девятьсот сорок шестом году в Бельгии можно было купить американские сигареты. Здесь — нет. Мы установили для себя строгие рамки. И вот результат: стоимость производства у нас осталась низкой. Затем, поскольку наши заводы были по большей части разрушены, мы смогли, благодаря плану Маршалла, восстановить их и полностью обновить оборудование. Наши промышленники предпочли высокие показатели товарооборота при низкой прибыли более высокому уровню прибыли при низким товарообороте. Наконец, что самое главное, наши рабочие профсоюзы проявили глубокое понимание экономических проблем. Их руководители добивались не каких-то невероятных льгот, а постоянной занятости и роста покупательной способности. С их помощью удалось повысить производительность труда.

Вы не можете представить себе, какие тесные связи существуют у нас в стране между владельцами предприятий и профсоюзами. Многие из них обращаются друг к другу на «ты», а в Голландии это говорит о многом. Около сорока трех процентов рабочих состоят в социалистических профсоюзах, тридцать три процента — в католических, семнадцать — в христианских («христианские» в данном случае означает «протестантские»), еще семь процентов входят в разные другие профсоюзы. Что касается хозяев, то восемьдесят процентов из них входят в Федерацию промышленников. Понимаете, Гаага — это большая деревня, где все друг друга знают. На любом званом обеде — в честь президента Французской республики или императора Эфиопии — вы встретите пять сотен гостей, и это всегда одни и те же люди. Там непременно будет господин Оостерхёйс из социалистического профсоюза и руководители промышленной Федерации. Если возникает какая-нибудь проблема, они собираются в уголке и спокойно, по-дружески все улаживают. В этом преимущество маленькой страны.

Однако имеется у нас и один существенный недостаток: мы чрезмерно открыто и откровенно все обсуждаем. Голландцы не отличаются уступчивостью, зато они слишком прямодушны. Это иногда приводит к довольно острым столкновениям. Наши архиепископы особым указом запретили католикам вступать в социалистические профсоюзы и, более того, — в рабочую партию, под угрозой отказа в святых таинствах. Это было слишком серьезно и могло привести к политическому кризису. С этой точки зрения вступления в Бенилюкс, вероятно, пошло нам на пользу: бельгийский юмор способен смягчить голландскую прямолинейность. Впрочем, следует заметить, что наша резкость иной раз способна сослужить добрую службу, но валлонский здравый смысл будет ей неплохим дополнением.

— У меня создается впечатление, — говорю я, — что у вашего процветания есть еще одна причина: вам дешевле обходится ваше правительство. Вы субсидируете меньше предприятий. Когда государство становится производителем, вы требуете, чтобы оно управляло делами, как и положено порядочному отцу семейства. Ваша авиация приносит прибыль, государственные фермы тоже прибыльные. Соответственно, вы платите меньше налогов.

— Прямые налоги, — отвечает он, — у нас примерно такие же, как и у вас. У нас меньше косвенных налогов, и если мы по-прежнему будем процветать, то станем постепенно снижать уровень всех видов налогообложения. Уже сейчас из суммы прибыли можно вычесть треть — это новые инвестиции. Мы пока еще субсидируем производителей молока, потому что молоко — основной продукт питания в Голландии.

— А что вы экспортируете?

— Великое множество товаров. Пятнадцать процентов нашего экспорта приходится на сыры и молочные продукты, десять — на тюльпаны, еще десять — на прочие цветы. С другой стороны, мы великие мастера в строительстве дамб и портов. Поэтому наши инженеры и наше оборудование востребованы во всем мире. Естественно, мы экспортируем суда и баржи. И электротовары: одна только фирма «Филипс» приносит десять процентов доходов от наших продаж за границу. Развивается машиностроение. Страны, недавно ставшие независимыми, например, Пакистан и Индонезия, хотят получить новую технику и обращаются к нам. Но вот с текстилем дело обстоит неважно: в Индонезии большую часть рынка занимают японцы, в Европе — англичане. Но в целом, повторяю, мы довольны.

— И у вас тем больше поводов быть довольными, что в тысяча девятьсот сорок пятом ваши проблемы казались неразрешимыми. Вы были оккупированы на девять месяцев дольше, чем другие страны. Весь центр Роттердама лежал в руинах. У вас угнали весь скот. Кроме того, в тысяча девятьсот сорок девятом вы предоставили независимость Индонезии, что могло нанести сильный удар по вашей стране. Ваше чудесное возрождение вызывает у нас искреннее восхищение.

— А я открыл вам наши секреты. Работа, простой образ жизни, доброе согласие, внимание к мелочам, пунктуальность — вот на чем основано наше «чудо». Но в Голландии никогда нельзя успокаиваться на достигнутом. Ситуация может быстро ухудшиться. Половина нашего национального дохода идет от экспорта. Это ставит нас в зависимость от решений зарубежных партнеров. Мы нуждаемся в свободном обмене. Впрочем, если придут скверные времена, они не застанут нас врасплох, потому что мы умеем откладывать на черный день. Вам не кажется, что относительная экономия — это великая сила?

— Кажется, — отвечаю я, — но на практике я не проверял.

Возвращаясь в свой «Отель Дес Индес», я вижу, что все деревья украшены оранжевыми шарами. Дело в том, что город готовится к визиту императора Эфиопии, а всеми любимая и уважаемая Оранская династия по-прежнему остается символом страны. Во время оккупации она вдохновляла бойцов Сопротивления. Голландцы носили в петлице оранжевые цветы и почтительно салютовали, когда на перекрестках, между красным и зеленым, вспыхивал оранжевый сигнал светофора. Народ нуждается в символах.

На одной из площадей Роттердама, перед новым зданием, простым и функциональным, черный великан с разверстой грудной клеткой, из которой вырвано сердце, в отчаянии воздевает к небу гигантские руки. Это «Разрушенный город», монумент работы скульптора Цадкина, его воздвигли в память об ужасном дне 14 мая 1940 года, когда после налета пятисот немецких пикирующих бомбардировщиков сгорели двадцать четыре тысячи жилых домов и шесть тысяч общественных зданий и особняков, и центр города был стерт с лица земли.

Человек с Вырванным Сердцем напоминает о вчерашнем дне города и оплакивает его; сегодняшний город устремлен в будущее. Жители Роттердама, вынужденные начинать все с нуля, оказались в положении пионеров американского Дикого Запада. Они так славно потрудились, что сегодня грузооборот порта превышает довоенный. Им пришлось заново организовывать движение в городе, и они справились с этой задачей. Ныне в Роттердаме множество туннелей и скоростных магистралей, а в центре появился квартал больших магазинов. Для того чтобы люди могли свободно по ним ходить, въезд автомобилей на торговые улицы, вымощенные плиткой и засаженные цветами, запрещен. Машины, доставляющие товар, подъезжают только к задним дверям лавок. Во время дождя покупатели могут спрятаться под навесами-«маркизами», протянувшимися от одной витрины к другой, или в крытых переходах через улицу. Этакий современный вариант старинных парижских улиц и переходов под аркадами.

Еще одно нововведение: центр оптовой торговли. В этом огромном здании размещаются офисы и склады сотен фирм. Предприятия сферы обслуживания (рестораны, парикмахерские) облегчают работу. Своего рода Рокфеллеровский центр. Благодаря системе пандусов грузовики могут подниматься до третьего этажа, тем самым не создавая помех уличному движению. Новые здания в Роттердаме выстроены в стиле, Ле Корбюзье, но приспособленном к местному вкусу. Базельская страховая компания возвела мощные параллелепипеды, их глухие стены покрыты росписями. Банки отдали предпочтение высоким вертикальным линиям, в которых есть своя особая красота. В Амстердаме чувствуется влияние английского вкуса и британского уважения к прошлому. Роттердам — это западноевропейский Нью-Йорк, но весьма своеобразный. «Современная голландская архитектура, — писал в 1932 году Карел Чапек, — очень современная, но при этом очень голландская». Его слова верны по-прежнему.

В Роттердаме повсюду натыкаешься на лес труб, это город пассажирских и грузовых судов. Здесь лучше, чем где бы то ни было, понимаешь, что Голландия — дочь моря. «Ваша армия, — говорил своим соотечественникам поэт Якоб Катс, — ваша армия — это море. Океан первым дал вам свободу, изгнав испанцев; он принес сюда религию… Люди дегтярно-черного моря, сегодня Тромп[10] ведет вас по волнам — внимайте его командам. Он научит вас игре в мяч, где мяч будет сделан из стали. Да, он поведет вас в танце, в котором нет места женщинам; это танец сильных и одиноких мужчин. Если вы любите свою страну, вспашите ее поля, а ее поля — это Океан. Дом ваш на море…»

Еще и сегодня порты Роттердама и Амстердама — это огромные города с домами из железа. Не следует забывать, что эта морская держава, занимающаяся сегодня главным образом торговлей, изначально была страной рыбаков. Именно ради ловли рыбы батавы и фризы некогда отважились выйти в море; именно благодаря ей они стали такими отважными мореплавателями. Страна, которая почти ничего не производила, нуждалась в товарах для обмена. Море давало ей сельдь, треску, китов. И Голландия поменяла воду на землю точно так же, как меняла сельдь на хлеб, на древесину, на алмазы.

Человек, придумавший, как сохранить сельдь, засолив ее, сделал для своей страны не меньше, чем победоносные адмиралы. Его звали Виллем Бекелсзоон, а родился он в маленькой деревушке Бирфлит, в провинции Зеландия. Свое достопамятное открытие он сделал примерно в 1380 году. В 1556 году по приказу Карла V на его могиле установили великолепный памятник. Позже ловлю сельди стали называть «золотоносной шахтой Батавской республики». Она становилась поводом для бесчисленных конфликтов между английскими и голландскими рыбаками. Английский король Эдуард I, выдав свою дочь замуж на Иоганна I Голландского, разрешил голландцам вести лов в английских водах. Английские рыбаки защищали свое море пушечными залпами.

В Голландии (этот обычай существует до сих пор) первый бочонок сельди привозили королю на телеге, украшенной лентами цветов национального флага. Зажиточные горожане также оспаривали друг у друга право получить сельдь первого улова. Рассказывали, что доставка двадцати четырех селедок из Влаардингена в Гаагу, потребовавшая смены десяти лошадей, мчавшихся во весь опор, обошлась богатому торговцу в двести гульденов. Еще и сегодня сельдь из первого улова распродается по гульдену за штуку, и едят ее сырой.

Что касается китобойного промысла, могучего источника богатства Голландии в XVII веке, то история его зарождения очень любопытна; как и многим успешным предприятиям, начало ему положили счастливый случай и мужество моряков, которые этот случай не упустили. В конце XVI века голландские моряки искали путь в Китай через Северный Ледовитый океан. Именно там прославился Якоб ван Хеемскерк, один из величайших голландских мореходов. Когда в 1607 году он погиб в морском сражении, на его надгробии в Амстердаме написали: «Здесь покоится Хеемскерк, который отважно прокладывал путь сквозь клинки и льды, оставил свою честь стране, свое тело земле, а свою жизнь — в Гибралтаре».

Ни Хеемскерк, ни Баренц, ни их соперники не нашли северо-восточный путь в Поднебесную, но подобно тому, кто отправился на поиски ослиц, а нашел королевство, голландские моряки, стремившиеся в Китай, наткнулись на китов. До тех пор эти огромные животные представлялись людям сказочными чудовищами. Однако в Бискайском заливе их успешно ловили баски, и именно от них голландские рыбаки научились бить китов гарпунами и добывать китовый жир. С 1614 по 1642 год преимущественное право на китовый промысел, приносивший в ту пору баснословную прибыль, принадлежала компании, основанной в Амстердаме.

Гренландская компания искала добровольцев, готовых зимовать во льдах. «Господу, создателю и хранителю Вселенной, чья неисповедимая воля движет людьми, угодно было вдохновить Гренландскую компанию на следующее решение: нужно провести практические исследования зимних условий в Гренландии, полярной ночи и прочих атмосферных явлений. В дальнейшем было решено, что семерых самых отважных и умелых моряков отправят туда, с их согласия, на весь зимний сезон».

Эти герои погибли, но после них остался бортовой журнал, где бесценные сведения о метеорологии соседствуют с трогательными жалобами, описаниями страданий, с признаниями, исполненными самой высокой и искренней веры. Практический ум, вера и поэтичность — самое голландское сочетание человеческих качеств.

Символично, что мы завершаем это короткое путешествие в Делфте. Здесь, в «городе, исполненном благородства», городе бело-синих изразцов, гладких, как китайские вазы, в 30-х годах XVII века творили художники, чьи картины передают самую суть Голландии: Габриэль Метсю, Питер де Хох и, главное, Ян Вермеер, столь любимый Сваном и Прустом.

Великие художники были в Соединенных Провинциях еще до обретения независимости. Однако они принадлежали к фламандской школе. Начиная с XVII века, в то время как Бельгия, связанная с великой империей католическая страна, оставалась под влиянием итальянской живописи, в Голландии стало зарождаться искусство, свойственное ей одной. Горожане-кальвинисты, сами управлявшие государством, хотели, чтобы убранство их храмов было простым и строгим. Потому-то картин на религиозные сюжеты написано совсем немного. Обнаженная натура, столь естественная для юга, удивляет и шокирует голландцев. Впрочем, в обнаженной «Вирсавии» Рембрандта больше духовного, нежели плотского. Лицо значит больше, чем тело.

Так кто же мог отныне заказывать полотна художникам? Торговцы, судовладельцы, украшающие свои прекрасные дома без излишеств; или разные социальные группы: стряпчие, университетские профессора, офицеры гражданской гвардии, регенты больниц — они хотят сохранить в коллективных портретах память об общей работе. Однако комнаты в узких и изящных жилищах на берегах каналов в Амстердаме или Делфте малы. Полотно должно соответствовать размеру стены. Возвращаясь с работы, голландец, которому не по вкусу драматические или горестные сцены, хочет смотреть на спокойные картины, передающие «тонкую и изысканную поэзию затворнической жизни, где молодые женщины неслышно скользят среди мягких теней и легчайшего рассеянного света»[11]. Вермеер и подобные ему живописцы отвечают этим запросам.

Говорят, что голландская живопись реалистична. Это справедливо в том смысле, что она воспроизводит сцены повседневной жизни. Но она проходит мимо самых печальных из них. Сражения у голландских художников не кровопролитны, и никто из них не счел необходимым изобразить восстания, столь частые в те времена. Здесь немыслим Гойя. Здесь за реальностью видна душа. Душа модели и душа художника. Передать сложные нюансы чувств, отраженные в этих лицах, было бы трудно даже самому гениальному романисту. Посмотрите на «Любовное письмо» Вермеера в Рейксмюзеуме в Амстердаме. Разве Пруст сумел бы описать счастливое смущение, тревожное и восторженное удивление во взгляде женщины, получившей письмо от любовника, и веселое и снисходительное соучастие в улыбке служанки, это письмо передавшей? Сколько внимания и серьезности, но в то же время спокойствия во «Взвешивающей жемчуг»!

Реальность? Да, безусловно, но «одухотворенная реальность». Природа, увиденная Рёйсдалом и Хоббемой, преображается светом и внутренней мечтой художника. Вермеер выбирает свои модели и свои декорации. Он настолько присутствует в своей реальности, что почти на всех его картинах мы видим одну и ту же композицию, одну и ту же сплошную стену, свет на которую падает из одного и того же витражного окна, одно и то же сочетание цветов бледной бирюзы и желтого, но не лимонно-желтого, а более мягкого и как бы размытого. Прустовский Бергот отдал бы все свои работы за возможность написать маленький кусочек стены из «Вида на Делфт». Найдется ли писатель, который не отдал бы жизнь за героиню той же удивительной чистоты, что «Девушка в тюрбане»?

Эти детали, столь дорогие сердцу Вермеера, полны поэзии: карты и глобусы земной поверхности, напоминающие о далеких путешествиях, о колониях, об индейцах, Суринаме и Новом Амстердаме, о богатых грузах на кораблях, бороздящих овеянные славой моря; спинеты и виолы; зеркало, которое всего лишь отражает жизнь, подобно тому как неподвижная вода каналов отражает дома и деревья; и черные провалы «Улицы», глядящие в бесконечность — и на старух, занятых привычными делами.

Рембрандт вносит в эту домашнюю поэзию трагическую страсть, показывая, что даже в голландской мудрости может таиться тревога. «Если искать, — говорит Эжен Фромантен, — идеал Рембрандта в возвышенном мире форм, можно понять, что он видел в них только моральную красоту и физическое уродство… Он был одержим желанием позировать перед зеркалом и писать самого себя… в одиночестве, в тесной раме, глаза в глаза, только для себя»[12]. Строгий и правдивый даже сам с собой, он умел видеть за уродством — сияние.

Homo additus naturae. Человек, дополняющий природу — вот определение любого искусства. Реализм? Может быть, но реальность Рембрандта не похожа на реальность Вермеера, и уж ничуть не напоминает реальность Рубенса. Независимо от того, на что он смотрит — на хижину в Амстердаме, на свою старую мать, на горожан, выходящих в ночной дозор, или на собственное лицо, он освещает все предметы особенным светом, падающим откуда-то сбоку, красноватым и золотистым. Он отходит от голландской реальности; он погружает ее в свою воображаемую вселенную.

Великий XVII век в Голландии сменился относительным упадком. Чрезмерно разбогатевшие торговцы размещают свои капиталы за границей. Стоимость жизни повышается; безработица вырастает настолько, что седьмая часть населения живет за счет благотворительности. Владения в Америке заставляют держать наготове флот и армию, и это истощает ресурсы страны. Дух предпринимательства слабеет, в то же время затухает и творческий гений. Придется подождать второй половины XIX века, чтобы в Голландии снова появился великий художник.

Кажется, что живопись Винсента Ван Гога совсем не похожа на живопись Рембрандта или Франса Хальса. Однако говорили, и не без основания, что «Едоки картофеля» — это современное повторение «Регентш богадельни» Хальса. Та же болезненная ясность. Позы персонажей напоминают те, что выбирали художники XVII века. Желто-зеленый свет, падающий от лампы, вокруг которой сгущаются тени, наводит на мысль о Рембрандте. И так же, как Рембрандт, Ван Гог изучает в зеркале свое некрасивое лицо. Художник беспощаден к себе, когда пишет свою рыжую бороду, огненные волосы, глубоко запавшие глаза. Или, скорее, он ищет жалости — к тому человеческому существу, что прячется за отталкивающей личиной. Сумеют ли Бог и искусство спасти его из этой клетки?

Но мы слишком удалились от Делфта. Винсент Голландец принадлежит традициям своей страны, однако не является их верным проявлением. Вернемся к Вермееру. Четкая линия крыш, колоколен, щипцов ясно и тонко вырисовывается над водами, как и в те времена, когда здесь работал этот замкнутый поэт, получавший от какого-то булочника в Делфте по шестьсот гульденов за портрет. Нежность вечера на каналах. Мягкий серый фон. В голландских пейзажах больше неба, чем земли, точно так же, как в картинах голландских мастеров не меньше поэзии, чем реальности.

Не удивляйся, если тебе долго не удается добиться, чтобы тебя стали считать своим человеком в семьях голландцев. Они гостеприимны, но осторожны. Им вполне хватает семейного круга. Как они могут пригласить тебя на обед? Мужчины обедают на работе, дети — в школе. Бутербродное существование. Мать семейства с утра до вечера хлопочет по хозяйству; она натирает полы, ходит по магазинам. Она жалеет француженок, потому что тем приходится дважды в день готовить горячие блюда. Ужин подают в шесть часов. После этого читают, разговаривают; раз в неделю семья отправляется в кино или на концерт. Исключение составляет единственный город — Гаага, где многие жители часто принимают у себя гостей и любят иностранцев.

Во всех остальных местах, прежде чем тебя пригласить к себе, люди захотят выяснить, какое место ты занимаешь в обществе. Голландцы любят определять место каждого человека, узнать все о его предках, семье, вероисповедании. Они поинтересуются, какова девичья фамилия замужней женщины. Родственные узы составляют каркас этого общества. «Если по Елисейским полям проедет верхом на лошади обнаженная женщина, француз скажет: „Какое прекрасное тело!“, англичанин — „Какая прекрасная лошадь!“, а голландец подумает: „А как ее девичья фамилия?“»[13] Поняв, к какой «ячейке» — социальной, религиозной, политической, — ты относишься, люди охотно примут тебя таким, какой ты есть. Терпимость по-прежнему входит в число голландских добродетелей. Но терпимость не означает безразличия.

Если тебя примут, ты приобщишься к умеренной и простой жизни. Голландец тратит больше денег на дом, чем на еду. Хотя он производит отличное масло, он его экспортирует, а сам довольствуется маргарином. «Смотри-ка, настоящее масло!» — удивленно и радостно отметит он, если ты угостишь его сливочным маслом.

Молодые люди получают от родителей совсем немного денег. Никаких машин. Для подавляющего большинства средством передвижения служит велосипед. Если молодой человек вечером «выводит в свет» девушку, он приглашает ее в индонезийский ресторан. Счет: три гульдена (меньше трехсот франков). В самом элегантном ночном клубе Амстердама ты потратишь два с половиной гульдена. Удобная меблированная комната обойдется тебе в пятьдесят гульденов в месяц (пять тысяч франков). В так называемых роскошных магазинах ты найдешь те же товары, что и во всех остальных. Ни в одной стране классовые различия не ощущаются в меньшей степени. Немного найдется семей, которые нанимают прислугу. Впрочем, после трапезы в доме друзей незаметно оставь один гульден на столике в прихожей. Его заберет невидимая горничная.

Не делай из этого вывод о скупости голландца. Он экономен и панически боится выставлять себя напоказ. Крупные состояния в Голландии большая редкость. Потеряв Индонезию, она перенесла этот жестокий удар мужественно и с достоинством. Торговым домам пришлось расстаться с бесценными монополиями. Налоги приводят к выравниванию доходов. Сохраняются только отдельные, общие для всех, признаки роскоши: цветы (ты должен посылать их по любому поводу — чтобы поблагодарить за ужин, чтобы отметить первую, десятую, пятнадцатую годовщину создания такого-то общества); сигары, которые составляют гордость голландцев — «Вильгельм II», «Золотое руно», — и к которым следует относиться с уважением; и, наконец, можжевеловая водка и кофе, который тебе будут предлагать целый день, с утра до вечера.

Во всем проявляй педантичность. Это единственное средство жить в согласии со всеми. Здесь ребенок, собираясь в школу, прежде чем одеться, смотрит на барометр и на термометр. Голландец работает много, но неторопливо, потому что заботится о совершенстве каждой мелочи. Служащий конторы несколько раз проверит подсчеты и обязательно закончит умножение проверкой с помощью девятки[14]. Если ты захочешь сделать что-то побыстрее, голландцев это покоробит. Тебе скажут: «Какой вы нервный!». Впрочем, в Голландии твой распорядок дня будет не очень напряженным. Это позволяет быть точным, а именно к этому все и стремятся.

Чтобы всегда и во всем проявлять пунктуальность, голландец берет время с запасом. Редко, когда на пути не попадается подъемный мост или паром, а они могут задержать на добрых полчаса. Значит, следует выехать на полчаса раньше, чем необходимо, и тогда — мост не мост, паром не паром, — вы прибудете на место вовремя. Опоздавший голландец будет рассыпаться в извинениях, что крайне удивит того, кто привык к манерам французов, для которых «ужин в восемь тридцать» означает «в девять пятнадцать».

День Святого Николая — время дарить подарки. Принято сопровождать их маленьким приличествующим случаю стихотворением. Ты лишен поэтического дара? Не бойся, строго судить не станут. Иногда подарок принимает форму забавного сюрприза. Ты можешь спрятать свой презент в маленькую глиняную фигурку животного. Каким бы скромным он ни был, его примут с удовольствием. Здесь сохранились чистые, патриархальные нравы. Женщины не красятся. Они верны своим мужьям. Голландцы и голландки одинаково стараются избегать осложнений. Еще во времена Боккаччо и Брантома венецианский посол говорил о голландцах: «Адюльтер для них — нечто ужасное». Им нравится любовь, спокойная, как вода в канале, и нравится смотреться в глаза мужа (или жены), как в начищенные медные кастрюли на голландских натюрмортах.

Будут дни, когда ты сможешь наслаждаться спокойствием и мудростью голландцев; будут другие, когда ты станешь жаловаться на утомительную размеренность и однообразие жизни этих людей, и тебе покажется, что они держатся с тобой слишком сухо. Ты подумаешь, что голландским равнинам присуща особая, зыбкая и туманная красота, что для того, чтобы разбудить эту страну озер, не помешала бы парочка холмов, десяток скал, хотя бы одна гора. Но вспомни при этом, что голландцам, в великие моменты их истории, никогда не было чуждо благородное безрассудство. Вспомни Рембрандта и Ван Гога, вспомни отважных китобоев и смелых инженеров. А главное, вспомни ректора из Лейдена, который, когда враги захватили университет, невозмутимо произнес речь о вечных законах справедливости, и студентов, которые после его выступления встали и запели национальный гимн Голландии. В тот же вечер ректор был арестован, а университет закрыт. Чем достойнее и сдержаннее проявляется страсть, тем она прекраснее.

1. Амейде. Здание ратуши

Амейде — очаровательная деревушка в провинции Южная Голландия, расположенная на берегах реки Лек, километрах в двадцати от Утрехта. Дома в Амейде, как и во всех деревнях на этой реке, построены ниже уровня воды, и от затопления их защищают дамбы. Это превосходный образчик селения XVII века, ничуть не изменившегося с тех давних дней. Ратуша с обрамленной зубчатыми щипцами крышей и фасадом с окнами, увенчанными классическими фронтонами, и дом местного фармацевта, где раньше находилась единственная в городке аптека, — два прекрасных примера архитектуры той эпохи.

2. Амстердам. Королевский дворец

Королевский дворец, расположенный на площади Дам, в самом сердце Амстердама, хорошо известен любителям искусства, в частности, по знаменитому офорту Рембрандта (ныне он хранится в коллекции эстампов Национальной библиотеки). Это старинное здание с массивными, прочными стенами строилось с 1648 по 1655 год, прежде в нем размещалась ратуша. Этот шедевр создали архитекторы Якоб ван Кампен и Даниэль Сталпарт. Основание сооружения покоится на 13 659 сваях. Украшают здание барельефы Артуса Квеллина Старшего, символизирующие процветание города и его главенствующее положение в морской торговле. Королевским дворцом оно стало лишь при Луи Бонапарте, в 1808 году: 5 июня 1806 года император Наполеон провозгласил своего брата королем Голландии, отменив власть республиканцев, существовавшую в стране с 1795 года. В Конституции Нидерландов до сих пор особо оговорено, что королева обязана каждый год проводить в амстердамском дворце не менее трех дней подряд. Внутрь, к сожалению, посетителей не пускают, но известно, что в залах собрано множество мраморных скульптур работы Квеллина Старшего и его учеников.

Справа на фотографии видна Ниуве Керк — Новая церковь, заложенная в 1408 году богатым горожанином Виллемом Эггертом; сначала она была посвящена святой Екатерине, а затем, как и большинство церквей в Голландии, стала протестантским храмом. Там проходят церемонии коронации нидерландских монархов: 6 сентября 1898 года венчали на царство королеву Вильгельмину, ровно полвека спустя, день в день, 6 сентября 1948 года — королеву Юлиану[15].

3. Амстердам. Гримнессеслёйс

4. Амстердам. Гримбюргвал

Амстердам — город каналов. Почти все улицы в центре города идут вдоль берегов каналов: даже в наши дни многим жителям Хейренграхт или Кейзерсграхт уголь для отопления доставляют баржами, как в прежние времена.

Канал Гримнессеслёйс, запечатленный на фотографии 3, узкая протока, соединяющая Аудерзейд Фоорбюргвал и Аудерзейд Ахтербюргвал с рекой Амстел. По этой узкой водной дорожке снуют моторные лодки, на которых удобнее всего совершать экскурсию по городу: на берегах канала стоят старые дома XVII века и больница Бинненгастхёйс.

В городе с населением в 800 тысяч жителей, где только в центре насчитывается более 400 мостов, любой иностранец почувствует себя так, словно очутился в запутанном лабиринте. Между тем, благодаря предусмотрительности голландских горожан XVII века, он сможет без особого труда разгадать, как устроен Амстердам: три главных канала — Хейренграхт, Кейзерсграхт и Принсенграхт — охватывают концентрическими кругами старый центр города, который когда-то открывался в сторону порта в бухте Эй, но все изменилось после того, как построили Центральный вокзал. Изучив план Амстердама, вы поймете, что проще всего ориентироваться по его каналам.

На фотографии 4 представлен канал Гримбюргвал, расположенный к востоку от Гримнессеслёйса; в XVI веке по нему проходила южная граница города. На заднем плане виден чудесный «Дом трех каналов», построенный около 1600 года.

5. Амстердам. Обитель бегинок

Обитель бегинок, расположенная на площади Спёй в Амстердаме, — самый древний и самый известный из монастырей бегинок в городе. Его строили постепенно, с XV по XVII век, впоследствии частично отреставрировали. Памятник этот в целом сохранил свой первоначальный облик. Только пожилые женщины обитают в этом тихом уголке, составляющем разительный контраст с бурлящим центром города. На территории обители имеется одна католическая и одна пресвитерианская церковь. Некоторые полагают, что слово «бегинки» происходит от глагола beggen, ныне вышедшего из употребления (ср. англ, to beg — просить милостыню): бегины, или беггарды, считались еретиками и жили подаянием. Другие склоняются к тому, что орден обязан своим названием священнику из Льежа по имени Ламбер ле Бег, якобы основавшему его около 1170 года.

6. Амстердам. Цветочный рынок на Сингеле

Цветочный рынок на Сингеле, в Амстердаме, расположен между Фейзелстраат и Конингсплейн. Он открыт каждый день, ведь все голландцы — страстные любители цветов, и вряд ли вы найдете дом, окна которого и зимой и летом не украшали бы цветы в ящиках и горшках всевозможных форм и размеров. Цветы доставляют на лодках или баржах из районов, расположенных неподалеку от Аалсмеера, где издавна их выращивают.

В глубине виднеется Монетная башня (Мюнт Торен), построенная в 1620 году. На ней установлены часы и устроена звонница. Башня эта находится у места слияния водных путей Сингел и Амстел; ее колокола изображены на одном из лучших полотен ученика Франса Хальса, Берка Хейде (1638–1698).

7. Амстердам. Почтовый ящик на трамвайном вагоне

Одна из главных черт характера голландцев — редкостное умение организовывать повседневную жизнь. Так, например, в Амстердаме каждый трамвай снабжен почтовым ящиком, и всякий раз как вагон оказывается на конечной станции у Центрального вокзала, почтовый служащий изымает накопившиеся за время рейса письма. В результате письма отправляются в путь без малейшей задержки, с первым же подошедшим поездом; кроме того, существенно уменьшается количество мешков с корреспонденцией, которые приходится забирать из почтовых отделений и грузовиками перевозить на вокзал.

8. Амстердам. Пирс Явы

9. Амстердам. Плавучий док

В старые времена в Амстердам плыли через Зёйдерзее, но в XIX веке было решено прорыть канал, чтобы город получил прямой выход к Северному морю. Строительство завершилось в 1876 году.

В Эймёйдене, на подступах к Северному морю, канал отделяется от него мощными шлюзами, самыми большими в мире; их торжественное открытие состоялось 29 апреля 1930 года. Их размеры грандиозны: длина составляет 400 метров, высота 50 метров, а глубина 15 метров. Даже огромный линейный корабль «Куин Элизабет», длиной почти 315 метров, смог пройти через эти шлюзы к Амстердаму. Сам амстердамский порт имеет весьма своеобразную планировку; в бухте Эй насыпали искусственный остров длиной в четыре километра.

Пирсы носят имена тех стран и земель, чьи корабли там швартуются; моряки с прибывающих судов поддерживают порядок и чистоту на причалах. В порту есть Ливанский пирс, пирсы Явы, Суматры, Суринама, Зеебюрга. Все места стоянки и разгрузки кораблей оснащены новейшим портовым оборудованием, установленным и введенным в действие после Второй мировой войны. На фотографии вы видите пирс Явы, где стоит большое грузо-пассажирское судно, готовое к отплытию в бывшие голландские колонии.

На второй из этих двух фотографий один из плавучих доков амстердамского порта; это сооружение позволяет производить осмотр судов и их ремонт. Здесь как раз показана замена корабельных винтов на английском грузовом судне.

10. Амстердам. Мост через Амстел

Один из самых живописных мостов в Амстердаме — Махере Брюг, или Тощий мост, подобные встречаются в Голландии повсюду. Они весьма привлекают художников, в особенности после того как Ван Гог в 1888 году отыскал во Франции, в городе Арле, на реке Англуа, мост, очень похожий на голландский, и прославил на весь мир мосты, поднимающиеся при помощи балансира. Название «Амстердам» происходит от реки Амстел, изначально, в давние времена, город именовали «Амстелдамом», то есть просто «дамбой на Амстеле». Ныне по реке в черте Амстердама передвигается столько барж и лодок, что Амстел с полным правом можно назвать внутренним портом города.

11. Амстердам. Паром через Афхеслотен Эй

Если вы хотите попасть в Амстердам из провинции Северная Голландия, вам придется взойти на борт парома и пересечь Афхеслотен Эй. Когда на заводах и в конторах заканчивается рабочий день, то есть примерно в пять часов, полчища велосипедистов буквально штурмуют эти паромы. Однако, само собой разумеется, посадка проходит спокойно, с соблюдением порядка. Между Бевервейком и Хаарлемом полным ходом идет строительство туннеля, так как нет возможности соорудить его в самом Амстердаме: подъездные пути пришлось бы прокладывать по самым густонаселенным районам города.

12. Алкмаар. Носильщики сыра

13. Алкмаар. Взвешивание сыра в Вааггебау

Алкмаар — прелестный городок с населением в 40 тысяч жителей. Название его в переводе с голландского означает «всюду море», и возникло оно потому, что раньше город был со всех сторон окружен морем, пока в XVIII веке жители не осушили польдеры близ Пюрмеера. Алкмаар славится своим сырным рынком: он открывается рано утром каждую пятницу на Весовой площади, в здании, где в XV веке была часовня Вааггебау, впоследствии перестроенная; в 1582 году она стала служить помещением, где взвешивают товар. Здание венчает звонница, на которой установлен карильон с движущимися фигурами работы Мельхиора де Хаза из Антверпена (1688). В Алкмааре продаются круглые желтые головки эдамского сыра, те самые, которые иностранцы узнают по темно-красной восковой оболочке, и которые большинство ошибочно называет просто «голландским», притом что это всего лишь один из многочисленных сортов сыра, производимых в Голландии (см. также коммент. к фото 68). Лоты для сырного аукциона размещают на некоем подобии салазок, их доставляют на площадь носильщики в безупречных белых костюмах и лакированных шляпах красного, зеленого или черного цвета. Эта должность считается очень почетной и передается по наследству от отца к сыну. Каждый лот тщательнейшим образом взвешивают под бдительным оком служащего, тот отмечает точный вес сыра и его цену, делает запись о его качестве в присутствии продавцов и покупателей; а те по обычаю предков ударяют по рукам, подтверждая заключение сделки.

14. Алкмаар. Сырный рынок

Старинный город Алкмаар находится на севере Кеннемерланда, то есть Северной Голландии. В истории Алкмаар остался благодаря тому, что в 1573 году голландцы нанесли там поражение испанским войскам. Сырный рынок, где каждую пятницу с аукциона продаются известные во всем мире желтые ароматные шары, — место поистине знаменитое (см. также коммент. к фото 12 и 14).

15. Алкмаар. Люттик Аудорп

Люттик Аудорп — один из каналов в городе Алкмаар. На его берегах сохранилось много старых, прекрасно отреставрированных зданий. Здесь разгружаются баржи, доставившие в город увесистые шары эдамского сыра. На мальчике традиционный волендамский костюм.

16. Медемблик. Замок Радбауд

Замок Радбауд был построен в VIII веке королем фризов и назван его именем. В 1288 году Флорис V, сын короля Вильгельма II, воевавший с фризами, укрепил замок и подверг его значительной перестройке. До наших дней сохранилась лишь небольшая часть самого первого строения, остальное было разрушено в XVII и XVIII веках. Радбауд находится неподалеку от Медемблика, старинного, пришедшего в упадок города, который был столицей этого края, пока не были основаны города Хоорн и Энкхёйзен. После того как прорыли канал, соединивший Амстердам с Северным морем, жизнь во всех городах северной части Голландии постепенно стала замирать.

17. Энкхёйзен. Дверь сиротского приюта

Сиротский приют Вейсхёйс в Энкхёйзене, построенный в 1616 году в голландском стиле, — свидетельство того, как богата была архитектуры той эпохи. Ее достойный образец — дверь приюта, показанная на фотографии. В тот день, когда в 1609 году было подписано Двенадцатилетнее перемирие, удача повернулась лицом к голландской буржуазии, и начался Золотой век. Он стал эпохой великих голландских художников, таких как Франс Хальс (1580–1666), Питер Кодде (1599–1678), Рембрандт (1606–1669), Альберт Кёйп (1620–1691), Якоб ван Рёйсдал (1625–1682), Хоббема (1638–1709) и другие.

В Энкхёйзене находится и государственный музей Зёйдерзее. Знакомясь с его разнообразной коллекцией, как будто сам становишься свидетелем вековой борьбы жителей Зёйдерзее с натиском моря.

18. Энкхёйзен. Порт и башня Дроммедарис

Энкхёйзен — прелестный маленький городок, насчитывающий немногим более десяти тысяч жителей. Здесь родина художника-анималиста Паула Поттера (1625–1654). Голландцы говорят, что в Энкхёйзене, так же как в Хоорне или Медемблике, жизнь постепенно замирает. Осушение окружавших его польдеров, а впоследствии ирригационные работы в районе Зёйдерзее привели к тому, что постепенно исчезла целая флотилия из четырехсот судов, ходивших на лов сельди. Ныне основная добыча сельди сосредоточена преимущественно в Схефенингене (см. также коммент. к фото 28 и 29), близ Гааги. В 1572 году укрепленный город Энкхёйзен первым оказал сопротивление испанскому гнету. Из старых фортификационных сооружений до наших времен сохранились возведенные в 1540 году ворота порта, именуемые башней Дроммедарис. Ее карильон работы знаменитого мастера Хемони слывет в Голландии самым благозвучным.

19. Берген-аан-Зее. В дюнах

20. Берген-аан-Зее. Шепот дюн

Полагают, что дюны, тянущиеся вдоль побережья Северного моря, раньше образовывали сплошную линию. Римские историки рассказывали о больших озерах невдалеке от берегов Рейна; по всей видимости, они находились на месте нынешнего Зёйдерзее. Никто точно не знает, как и когда Северное море пробило бреши в дюнах, достоверно известно лишь то, что прежде всего оно завладело расположенными за ними озерами, и в результате образовалась цепь Фризских островов. На новых участках земли люди немедленно возвели дамбы и постарались укрепить дюны. Судьба дюн, как и дамб, всецело зависит от капризов волн, почву приходится постоянно поддерживать в порядке и засаживать растениями, чтобы уберечь пески от ненастья и размывания.

21. Хаарлем. Памятник Франсу Хальсу

В городе Хаарлеме более 166 тысяч жителей. Его прославили на весь мир живописцы XVII века и тюльпаны. Среди художников Хаарлема можно назвать Адриена ван Остаде (1610–1685), Якоба ван Рёйсдала (1625–1682), Жерара Тербюрга (1608–1681) и прежде всего Франса Хальса (1580–1666), их учителя, прожившего в этом городе большую часть жизни. Его натурщиками были жители Хаарлема, от богатых горожан до прислуги в дешевом кабачке. Непременно нужно увидеть восемь его больших полотен, посвященных ремесленным цехам, — они украшают государственный музей, именуемый музеем Франса Хальса.

22. Хаарлем. Поля тюльпанов

Весной, с начала апреля и до середины мая, окрестности Хаарлема представляют собой феерическое зрелище. Сначала зацветают оранжевые и фиолетовые крокусы, белые и желтые нарциссы, потом красные, белые и голубые гиацинты. Венчают голландскую весну тюльпаны. Луковичные цветы начали разводить в XVII веке, и те, что украшают поля близ Хаарлема, выращивают ради их луковиц: правительство запретило здешним хозяйствам торговать цветами, соблюдая интересы иностранных цветоводов, покупающих в Голландии луковицы растений.

23. Волендам. День большой стирки

24. Волендам. Вид на порт

Волендам живописный рыбацкий поселок на берегу Эйсселмеера. Раньше тамошние жители, как и рыбаки из Энкхёйзена (см. коммент. к фото 16), промышляли ловлей сельди, а теперь перешли на угрей, которые в изобилии водятся в Эйсселмеере; копченые угри — излюбленный и самый изысканный деликатес, они неизменно входят в меню голландцев.

Стоит взглянуть на Волендам утром в понедельник, когда его жители устраивают большую стирку. На узеньких улочках, по берегам каналов, в порту на веревочных снастях рыболовецких суденышек — повсюду развешено белье. Народные костюмы в этой провинции ярки и живописны, именно их, как правило, считают национальной одеждой всех голландцев. Женщины и девочки носят прелестные островерхие чепцы с приподнятыми крылышками по бокам, широкие полосатые юбки, платок, завязанный на груди, а-ля Мария-Антуанетта. Мужчины и мальчики ходят в черных штанах, украшенных серебряными пуговицами, коротких куртках и круглых шапочках из плотной материи.

25. Эдам. Канал и старинная церковь Богоматери

Эдам, — красивый маленький поселок с населением в семь с небольшим тысяч жителей, примерно в километре к востоку от Эйсселмеера и от центра производства знаменитого сыра (см. коммент. к фото 12–14). Городок пересекает один-единственный канал, по обе его стороны стоят дома XVII века, а воды его словно теряются под колокольней старинной церкви Богоматери, где сохранилось бесценное сокровище — карильон работы Питера ван ден Гейна (1562). В Эдаме есть еще дивная готическая церковь Святого Николая, построенная в XVI веке, внутри она ослепительно белая, и украшают ее 34 витража. Церковь эта стоит посреди старого сельского кладбища, исполненного печального очарования.

26. Типичная ферма в Пюрмеере

27. Пастбища в Пюрмеере

Фермеры, возделывающие польдеры, должны, как моряки, уметь сохранять равновесие во время качки, ведь их поля, за редким исключением, представляют собой группы островков, разделенных водой. Скот большую часть года пасется на лугах, его не загоняют в стойло, и частенько в холодную дождливую погоду можно видеть, как коровы, прикрытые чем-то вроде непромокаемых накидок, преспокойно бродят по пастбищу и щиплют траву. В каждом районе все фермы выстроены по особенному, единому образцу. В Пюрмеере фермерские дома квадратные, с островерхими крышами. Травы на низинных пастбищах, расчерченных каналами наподобие шахматной доски, очень сочны и питательны, поэтому в Голландии так развито животноводство, а молочные продукты отличаются столь высоким качеством и являются одним из главных богатств страны.

28 и 29. Северное море в Схефенингене

Схефенинген, ныне часть города Гааги, считается одним из самых элегантных курортов на голландском побережье Северного моря, там по традиции отдыхает высшее общество Голландии. Полоса пляжа здесь очень широкая, даже во время прилива. Во время летнего сезона, когда сюда съезжается множество иностранцев, в Курхаусе проводят театральные и музыкальные фестивали, а также устраивают праздники танца.

Схефенинген, кроме всего прочего, является крупнейшим центром добычи сельди. Каждый год голландцы с нетерпением ждут возвращения флотилии на берег, потому что местные жители потребляют много сельди, причем предпочитают есть ее сырой, едва просоленной, а рыбка из первого улова особенно высоко ценится и считается самой вкусной. До наших дней сохранился обычай подносить первый бочонок сельди королеве: по этому поводу устраивают пышную церемонию. К 1950 году объем добычи сельди достиг уровня в 222 миллиона килограммов. Только экспортные поставки этой рыбы оцениваются в десятки миллионов франков.

30. Брёкелен. Вход в замок Нейенроде

В XVIII веке голландская аристократия предпочитала возводить свои резиденции на берегах реки Фехт, между Амстердамом и Утрехтом. Множество замков и дворцов свидетельствуют о том, сколь богатой и роскошной была жизнь у знатных людей в ту эпоху. На фотографии мы видим одну из входных дверей замка Нейенроде. Он был построен в XIII веке Хейсбрехтом ван Рюелем, а впоследствии восстановлен. Нейенроде расположен неподалеку от маленького городка Брёкелен: именно этому местечку обязан своим названием — Бруклин — один из пяти районов бывшего Нового Амстердама, а ныне Нью-Йорка.

31. Сады Кёкенхофа

Сады Кёкенхофа, что в нескольких километрах от Хаарлема, в самом сердце края, где выращивают тюльпаны, начиная с 1950 года стали гигантской выставкой достижений голландских цветоводов. Здесь, в своем владении площадью в 28 гектаров, когда-то назначала свидания на охоте графиня Якоба Баварская. В Кёкенхофе более 800 видов цветов, и высажены они так, как им и положено расти в садах, в отличие от расположенных по соседству полей тюльпанов, где видна забота прежде всего о продуктивности и выгоде, а вовсе не о красоте и гармонии. Посетителей восхищают цветущие газоны, причудливое переплетение аллей и дорожек сада, фонтаны и водоемы.

32. Гаага. Дворец королевы Эммы

В момент основания, в 1248 году, Гаага была всего лишь небольшим замком в огороженных охотничьих угодьях графа Голландского. Ее изначальное название, ‘S Gravenhage, буквально означает «графская изгородь». Сегодня это город с населением более чем 570 тысяч жителей, столица всех Нидерландов и провинции Южная Голландия. Здесь находится резиденция королевы и ее канцелярия, здесь же размещается высший чиновничий аппарат и дипломатический корпус, здесь работают и обе палаты парламента — Генеральных Штатов. В Гааге также располагается официальная штаб-квартира Международного суда. После Второй мировой войны здесь обосновались и управленческие структуры многих крупных интернациональных корпораций, таких как Роял Датч, Арамко и другие, поскольку нидерландское правительство придерживается крайне либеральных методов в политике и не чинит препятствий их деятельности.

Дворец королевы Эммы, построенный между 1760 и 1764 годом архитектором Питером де Свартом, расположен на широком тенистом бульваре в окружении нескольких великолепных старых особняков.

33. Делфт. Вход в Принсенхоф

В эпоху Средневековья Принсенхоф («двор принца») в Делфте был монастырем, где находили пристанище самые богатые женщины в Нидерландах. Потом он стал дворцом принцев Оранских; в 1563 году там поселился Вильгельм I по прозвищу Молчаливый: сам он занял часть здания, а другую его часть оставил сестрам-монахиням. В наши дни Принсенхоф, полностью отреставрированный, превратился в музей и место массового паломничества жителей Нидерландов. С точки зрения архитектуры он весьма своеобразен: это единственный в стране образец монастыря с верхней галереей. Здесь можно полюбоваться прекрасной винтовой лестницей, обширной сводчатой залой, полностью отделанной деревом, средневековыми статуями двенадцати апостолов, также вырезанными из дерева. В коллекциях музея собраны в основном картины на исторические темы, в частности, великолепное полотно Клуэ, изображающее трех братьев Колиньи.

34. Делфт. Один из городских каналов

Делфт — красивый город, в котором около 67 000 жителей. Он окружен и насквозь прорезан каналами, обсаженными по берегам тополями. Несмотря на то, что его история изобилует кровавыми событиями, он сохранил изысканный отпечаток старины, о чем свидетельствуют главные общественные здания и несколько очаровательных домиков XVI века. В Делфте появился на свет Гуго Гроциус, в этом городе родились или жили художники Михиль ван Миревелт (1567–1641), Паламедес (1607–1638), Фабрициус (1624–1654), Питер ван Хох (1632–1681), Ян Вермеер (1632–1675). Одна из самых знаменитых делфтских картин — это, конечно, полотно Вермеера, изображающее Роттердамский канал. Ныне оно находится в Королевском музее в Гааге.

Говоря о Делфте, мы вспоминаем не только об отблесках солнца на водах канала, но и о яркой синеве его фаянса. Вплоть до XVIII века в городе насчитывалось двадцать восемь фаянсовых мастерских, изделия которых расходились по всей Европе, а ныне весьма ценятся коллекционерами.

35. Утрехт. Ланге Ниу страат

36. Утрехт. Канал и Домская башня

Население Утрехта составляет 200 тысяч человек. Это главный город одноименной провинции, а также единственная в Голландии резиденция архиепископа. Расположенный на одном из рукавов дельты Рейна, Старика Рейна, как его еще называют, Утрехт окружен поясом из каналов. Кроме того, два канала, Старый и Новый, пересекают город. До великого наводнения 839 года основное русло Рейна пролегало по нынешней территории Утрехта, отсюда и происхождение его латинского названия Trajectum ad Rhenum («брод через Рейн»), впоследствии превратившегося в Ultrajectum, а потом и в Utrecht — Утрехт.

37. Польдеры ниже уровня реки Лек

Здесь вы видите великолепные луга Альблассера Ваара, земли, отвоеванные у моря, осушенные и превращенные в польдеры. Их пересекает река Лек — один из главных рукавов дельты Рейна.

38. Замок Хаарзёйленс

Судьба замка Хаарзёйленс, близ городка Хармелена, можно сказать, исключительна, если вспомнить историю прочих европейских замков. За восемь столетий его ни разу не продавали, не передавали в чужие руки, он всегда переходил по наследству к потомкам первого владельца, де Зейлена де Нейевелта де Хаара.

Замок разрушила армия Людовика XIV во время войны в Нидерландах. В 1890 году барон Этьен де Зейлен де Нейевелт де Хаар, двадцать четвертый владелец Хаара, решил в знак уважения к памяти предков заново отстроить старый замок в его первоначальном виде. Барону повезло: он сумел привлечь к работе знаменитого архитектора П. Кёйперса, а также Анри Копейна, разбившего великолепные сады, которыми можно любоваться и поныне.

39. Замок Бувинь

В замке Бувинь, сооруженном в XVII веке посреди пруда, теперь размещается школа социальных работников. Он находится в живописных окрестностях Бреды, окруженной поросшими вереском дюнами и заболоченными пустошами; леса, простирающиеся до самой бельгийской границы, сплошь состоят из шотландских сосен, посаженных на пробу в 1514 году и прекрасно прижившихся на голландской почве.

Бреда (88 тысяч жителей), центр баронства Бреда, город развитой торговли и промышленности, где находится резиденция епископа и Королевская Академия, славится также как курортное место.

40. Сельский пейзаж в окрестностях Нейкерк

Дорога, по которой можно объехать Зёйдерзее, пересекает один из самых живописных районов Голландии. Пейзаж здесь завораживает своей красотой: приветливые фермы, пруды, озера, ветряные мельницы, церкви в окружении старинных домов и маленькие, сказочно красивые порты. Многие голландские художники, в особенности Поттер, любили изображать весенний сельский пейзаж с тучными зелеными пастбищами, обрызганными золотыми капельками цветов. Однако не стоит забывать, что эта безмятежность и это изобилие, словно существовавшее здесь испокон века, — результат жестокой борьбы человека с природой, и что там, где ныне раскинулись пастбища и стоят фермы, в XVII веке были лишь болота да запустение.

41. Улочка в Аалсмеере

Деревня Аалсмеер вся изрезана каналами и состоит из маленьких островков, отвоеванных у воды. Здесь все занимаются цветоводством, и за домами устроены просторные теплицы (всего сто тридцать гектаров), где круглый год, изо дня в день, люди усердно выращивают цветы, составляющие основу их благосостояния. Техника разведения растений постоянно совершенствуется. Теперь в теплицах не просто регулируют температуру, но с помощью ультрафиолетовых ламп искусственно создают световой день или ночь, продолжительность которых устанавливают специалисты из института садоводства, оказывающие помощь хозяйствам по всей стране. Постоянно ведется работа над выведением новых сортов цветов, чтобы удовлетворить желания заказчиков. Цветочные доктора готовы примчаться по первому зову цветоводов, будь то днем или ночью. Они всегда своевременно обнаруживают болезни растений и пресекают развитие эпидемий, которые могли бы принести производителям неисчислимые убытки.

42. Аалсмеер. Цветочный аукцион

Центр всей жизни Аалсмеера сосредоточен у огромных башенных часов, перед которыми раскинулся обширный рынок: здесь продают с аукциона цветы и другие растения. Покупатели занимают места на сиденьях, расположенных амфитеатром перед большими часами с необычным циферблатом. Рядом с каждым участником торгов — маленькая кнопка: с ее помощью можно остановить ход стрелки на часах. Каждый цветочный лот выставляется на всеобщее обозрение, а один из служащих Центрального аукциона Аалсмеера сообщает о недостатках товара, если таковые имеются. Стрелка начинает быстро опускаться от отметки «сто» к отметке «ноль». Лот считается проданным тому, кто быстрее других нажмет на кнопку, и цена, таким образом, устанавливается на отметке, где замерла стрелка. На светящемся табло появляется номер победителя торгов. Сделка немедленно регистрируется служащими Центрального аукциона Аалсмеера, со счета покупателя деньги автоматически переводятся на счет продавца. Вся операция занимает не более нескольких секунд. Чтобы представить себе, насколько важную роль играет этот аукцион, приведем цифры оборота торгов за один только 1953 год: было продано 70 миллионов гвоздик, 61 миллион роз, 10 миллионов веток сирени, 17 миллионов фрезий.

43. Наарден. Древние крепостные сооружения

44. Наарден с высоты птичьего полета

Наарден являет собой классический образец старинной крепости. Он находится в двадцати километрах от Амстердама, в крае, где природа славится своей удивительной красотой. В наши дни в Наардене насчитывается около 12 тысяч жителей. После того как существовавшее на этом месте древнее поселение было разрушено, люди построили здесь новый город, возведя мощные укрепления, дабы он мог служить оборонительным рубежом на дальних подступах к Амстердаму. Крепость со всех сторон окружена водой, ее валы и бастионы представляют значительный интерес для ученых самых разных областей. По снимку, сделанному с воздуха, можно убедиться в том, что очертания крепости имеют форму звезды; это характерно для сооружений подобного рода, разбросанных по всей территории Фландрии и восточной части Франции.

45. Поместье в Ниуверслёйсе

Поместье Овер-Холланд, расположенное чуть южнее Ниуверслёйса на реке Фехт, было построено в 1676 году — у дороги из Утрехта в Амстердам. В этом краю такое великое множество замков высшей знати и красивейших дворянских усадеб, что трудно не согласиться с голландцами, называющими эти места голландским Версалем.

46. Бреда. Обитель бегинок

47. Бреда. Бегинка в окружении сирот

Если вы приедете в Бреду и пересечете Катаринастраат, то увидите калитку неподалеку от входа в Фалкенберг. Войдя в нее, вы обнаружите маленький скверик в обрамлении прекрасного сада, вокруг которого стоят живописные домики XVII века. Все окна задернуты занавесками из белоснежного кружева. Это монастырь бегинок в Бреде, основанный в 1270 году, обитель мира и покоя в центре шумного города, ибо жизнь здесь течет так же тихо, как в эпоху Средневековья, будто и не наступали иные времена. К сожалению, красоту и гармонию этого дивного места нарушает неказистого вида церковь, сооруженная в 1837 году.

В этой крохотной вселенной, где время словно остановилось, живут сестры бегинки: их легко узнать по белым чепцам и просторным синим фартукам. Они заходят то в один домик, то в другой, иногда кое-кто из них отправляется за водой к общему источнику. Изначально обители бегинок предназначались для женщин и девушек католического вероисповедания, которые не чувствовали призвания к монашескому служению, но искали спокойной жизни и тихого пристанища. Став бегинками, они не лишались права покидать стены монастыря, и наоборот, чтобы остаться жить там, они не обязаны были становиться бегинками. Расцвет обители в Бреде пришелся на XVI век, а в наши дни здесь живут всего лишь несколько бегинок; занимаются они в основном тем, что опекают сирот и беспомощных стариков.

48. Киндердейк. Ветряные мельницы

Между Леком и Нордмерведе находится деревня Киндердейк, где сохранилось множество старых ветряных мельниц, до сих пор отлично работающих. Их назначение — осушать близлежащие земли. В Голландии мельницы почти повсеместно заменены на насосы с электромоторами, а те, что еще остались, служат всего лишь напоминанием о прошлом. Ветряные мельницы Киндердейка удивительно живописны.

Впрочем, самые старые мельницы служили для того, чтобы молоть пшеницу. Идея — чисто голландская — приспособить и использовать их для осушения земель, лежащих ниже уровня моря, родилась в середине XIV века, и тогда были созданы мельницы нового типа, так называемые мельницы-коромысла, и вскоре без них уже невозможно было обойтись. Эти мельницы так прочно вошли в жизнь предприимчивого и трудолюбивого народа, что перебрались даже в его колонии: подобные деревянные конструкции часто встречаются на гравюрах, изображающих Нью-Йорк, когда он еще был Новым Амстердамом.

49. Роттердам. Вид на порт

Роттердам занимает особое место среди городов, полностью или частично разрушенных в годы войны и впоследствии восстановленных. Самое сильное впечатление производит заново отстроенный порт.

Теперь в распоряжении Роттердама примерно 19 километров причалов для крупнотоннажных морских судов, около 13 километров причалов для внутренней навигации; здесь имеется 260 портовых кранов, 12 передвижных грузовых платформ, 86 плавучих кранов, 26 плавучих элеваторных установок для зерновых, а также 20 плавучих доков. Полезная площадь ангаров и складов на причалах, способных принимать суда высокого водоизмещения, составляет 500 тысяч квадратных метров, а полезная площадь открытых площадок — не менее 365 тысяч квадратных метров. Вместимость зернохранилищ составляет 180 тысяч тонн, емкостей для минеральных масел — 2 миллиона 450 тысяч тонн, а цистерны для топливных масел способны вместить 300 тысяч тонн. Особая система таможенного контроля позволяет Роттердамскому порту без задержки принимать множество судов. Город связан со всем миром более чем 200 линиями регулярных рейсов в разные концы Земли.

Разрушенный порт мало-помалу восстанавливался, работа его налаживалась, и к 1953 году объем оборота грузов уже достиг довоенного уровня. Нужно особенно отметить, что Роттердам стал завоевывать ведущие позиции и как нефтяной порт.

Роттердам самый крупный порт не только в Нидерландах — он занимает первое место по грузообороту в Европе.

50. Роттердам, город, поднятый из руин

51. Роттердам. Одно из современных зданий

52. Роттердам. Вид на коммерческий центр

53. Роттердам. Магазины на Лейнбаан

Скульптура на фотографии 50 символизирует страшные разрушения, которым подвергся Роттердам во время войны, это памятник «Разрушенный город». Необычайно выразительный монумент создал французский скульптор польского происхождения Осип Цадкин[16]. Заново отстраивая город, жители Роттердама разработали систему, позволяющую разместить в одном здании множество коммерческих организаций и предприятий, которым война нанесла неизмеримый ущерб. Наиболее интересный пример такого решения проблемы — огромное здание коммерческого центра Гросс, самое большое коммерческое здание в Европе. 3 июня 1953 года по случаю завершения его строительства состоялась торжественная церемония, в которой приняла участие Ее Величество королева Юлиана.

Это сооружение (вы видите его на фотографии 52) имеет длину 220 метров, ширину 85 метров и высоту 40 метров. Арендуемая площадь составляет 100 тысяч квадратных метров, по самым скромным подсчетам в рабочих помещениях разместились полторы сотни торговых контор, магазинов, демонстрационных залов.

Кроме того, в здании есть ресторан, просторное кафе, бюро отправки срочной корреспонденции, многочисленные маленькие магазинчики, буфеты, залы для конференций и выставок, информационный центр, почтовое отделение, банк, туристическое бюро, несколько киосков, салон-парикмахерская и шесть площадок для игры в кегли. В подвальном этаже оборудована стоянка на 400 машин, есть авторемонтная мастерская. Подъездные пути устроены так, что грузовики могут доставлять товары непосредственно в само здание.

На снимке 51 вы видите дом, где размещается Базельская страховая компания, он расположен напротив здания городской ратуши Роттердама. Стены его украшены мозаикой, изображающей Рейн от Базеля до Роттердама. Города на этом панно представлены их символами.

Чтобы создать коммерческий центр нового типа, роттердамским архитекторам пришлось немало потрудиться. На фотографии 53 вы видите улицу Лейнбаан, где расположены десятки магазинов. Здесь можно перемещаться только пешком, и покупатели оставляют свои машины на специальных стоянках. Строители проложили параллельные улицы, куда выходят задние двери магазинов и грузовики подвозят товар.

54. Порт в Хардервейке

Хардервейк — живописный городок с населением в 11 тысяч жителей. Он был основан в XIII веке; многие старые дома сохранились до наших дней. Тамошний университет был закрыт в 1813 году; из видных ученых, прославивших его в разные годы, можно вспомнить прежде всего Бурхааве и Линнея. В большой церкви Хардервейка, построенной в XV веке, сводчатый потолок сияет ослепительной белизной.

Когда-то Хардервейк был процветающим речным портом на Зёйдерзее, а теперь благосостояние города полностью зависит от сельского хозяйства. В ноябре 1954 года невдалеке от Хардервейка было закончено сооружение новой дамбы; это первый этап создания польдера площадью 50 тысяч гектаров, которому уже придумано название: Восточный речной край.

Из Хардервейка можно отправиться на экскурсию по Зёйдерзее и посмотреть, как ведутся земляные работы и люди отвоевывают у воды землю, клочок за клочком.

55. Элбюрг. Дом у старых крепостных валов

Элбюрг — приветливый маленький городок на берегу Зёйдерзее. Заложенный еще в XIII веке, он прославился своим портом и необычайно красивыми воротами Фиспоорт, выходящими к этому порту, а еще — удивительной изобретательностью современных зодчих, сумевших удачно использовать древние оборонительные сооружения, кольцом охватывавшие весь город. На насыпях разбили сады, а рвы, когда-то наполненные водой, использовали для строительства домов. Четкая, уравновешенная планировка всего ансамбля, гармоничное чередование старинных строений и пышных садов, осторожный, вдумчивый подход к использованию малейших деталей — благодаря соблюдению всех этих правил маленький городок Элбюрг ставят в пример современным градостроителям.

56. Ден Увер. Шлюзы на Эйсселмеере

57. Ден Увер. Рыбачье судно заходит в Эисселмеер

На этих фотографиях показаны гигантские шлюзы Ден Увера, откуда берет начало огромная дамба, замыкающая Зёйдерзее. Шлюзы сооружены по проекту инженера Г. Лели в 1918 году. Амстелдип перекрыли в 1923 году, а когда в 1925 году постройка дамбы была полностью завершена, Виринген перестал быть островом. К востоку от него следовало перекрыть еще пространство в 30 километров, чтобы отделить Зёйдерзее от Северного моря. Цель этого проекта была такова: создать на защищенном дамбами участке земли пресные озера, куда даже во время наводнений не могли бы проникнуть соленые морские волны. Однако необходимо было обеспечить сброс речных вод, заполнявших озеро, и для этого пришлось устроить в дамбе два сливных шлюза, каждый длиной 12 метров. На обоих шлюзах возвели по две подъемные башни, оборудовав их мощным вертикальным затвором: его можно было опускать, перекрывая проем шлюза, чтобы не позволить попасть в озеро морским волнам во время прилива или речным водам извне, или поднимать, чтобы понизить уровень озера. Кроме того, дамбы Зёйдерзее были оснащены шлюзами для судоходства. В середине дамбы предусмотрены два строительных порта, где хранится все плавучее оборудование и устроены склады строительных материалов. Первый из польдеров, Северо-восточный, созданный в 1942 году, имеет площадь в 50 тысяч гектаров, и вся эта земля используется фермерами.

58. Дамба, замыкающая Эйсселмеер

Большая дамба на Зёйдерзее, тянущаяся от Северной Голландии до Фрисландии, возвышается на семь с половиной метров над уровнем Северного моря. Работы, начатые в 1918 году, были завершены 28 мая 1932 года. В честь этого события в центре дамбы сооружен монумент. Его венчает башня, откуда открывается великолепный вид. Эта дамба замыкает старый залив Зёйдерзее, который ныне носит название Эйсселмеер. Это внутреннее море пресной воды площадью 525 тысяч гектаров. Его средняя глубина 3,5 метра, со временем его планируют осушить.

59. Кампен. Городские ворота XIV века

Кампен (25 000 жителей), ганзейский город в провинции Оверейссел, стоит на берегу реки Эйссел, одном из рукавов дельты Рейна, давшем название заливу Эйсселмеер. В Кампене много исторических памятников, один из них — ворота зернового рынка, установленные в XIV веке. Их вы и видите на фотографии. Из трех старинных городских ворот только эти сохранились до наших дней. Вплоть до XVI века Кампен был довольно крупным портом, поддерживавшим торговые связи с Норвегией и балтийскими странами. Сегодня он превратился в центр водных видов спорта (Эйссел протекает всего в 4 километрах от города), рыбалки и охоты. Это последний город перед Северо-восточным польдером, созданным благодаря осушению Зёйдерзее.

60. Фермы в Эйланде

Эта ферма в Эйланде, расположенном между старым польдером, Мастендреком и Северо-восточным польдером — одна из сотен других таких же ферм, которые встречаются в Голландии повсюду. И внешний вид, и уровень комфорта этих усадеб отвечают самым современным требованиям, — пожалуй, в этом они превосходят все подобные дома в мире. В каждом доме имеется телефон, водопровод, все необходимые удобства. В этих сельских жилищах удивительно чисто, обстановка проста и одновременно изысканна.

61. Эммелоорд. Старина и современность

На нашей фотографии — две фризские девушки в национальных костюмах из города Эммелоорд, расположенного в самом центре нового Северо-восточного польдера. Его начали создавать в 1937 году, к нынешнему моменту здесь поселились уже 16 тысяч человек, и три тысячи из них живут в Эммелоорде. Предполагается, что на территории польдера со временем будет около 50 тысяч жителей, из которых десять тысяч будут жить в Эммелоорде, столице края. Во время поездки по Северо-восточному польдеру путешественник получает незабываемые впечатления: все на этой земле совершенно новое, ведь сама она была отвоевана у моря всего несколько лет назад. Чтобы жители могли свободно перемещаться, построено уже 480 километров асфальтированных дорог; пересечь каналы можно по 50 обычным мостам и 11 понтонам. В 1952 году здесь насчитывалось уже 800 ферм и 10 деревень, не считая самого Эммелоорда. Общая площадь польдера составляет 48 тысяч гектаров. Здесь работают только самые опытные фермеры, прошедшие строгий отбор, и продуктивность их хозяйств бьет все мировые рекорды.

62. Порт Гронингена

Гронинген, столица одноименной провинции, город университетский, но также и торговый: это центр экономики всей северной части королевства. Самая старая здешняя церковь была построены в XIII веке, сохранилось и много домов той эпохи. По численности населения — 140 тысяч жителей — Гронинген пятый город в Голландии. В провинции Гронинген люди преимущественно занимаются сельским хозяйством, поэтому в стране этот край называют «зерновым складом Нидерландов». Основная культура — пшеница. Фермы здесь удивительно красивы. Любому путешественнику непременно нужно побывать в Морском музее, университете и церкви Святого Мартина, а также в Гудконторе, что на рыночной площади.

63. Неймеген. Мост через Ваал

В Неймегене примерно 100 тысяч жителей, в большинстве своем католического вероисповедания. Город стоит на реке Ваал, одном из рукавов дельты Рейна. Рейн становится Ваалом где-то на границе между Германией и Нидерландами, в нескольких километрах к востоку от города. Дома в Неймегене расположены террасами на семи холмах: город возведен на том самом месте, где когда-то возникло римское поселение, а потом Карл Великий приказал построить дворец, восстановленный позже, в XII веке, по приказу Фридриха Барбароссы. Во время Второй мировой войны город сильно пострадал, выгорели целые кварталы старых домов. Великолепный мост через Ваал, отбитый у врага в ожесточенном бою, был спасен от подрыва и полного уничтожения юным героем, голландцем по имени Ян ван Хооф. В Неймегене множество исторических памятников. Упомянем, например, католическую часовню эпохи Каролингов, возведенную в 780 году, рядом с которой раскинулся парк Фалкхоф.

64. Арнем. Музей под открытым небом

В Арнеме 108 тысяч жителей, он построен на самом северном рукаве Рейна. В конце Второй мировой войны он стал ареной ожесточенных сражений союзников с гитлеровской армией. В апреле 1945 города фашистские войска методично разграбили город. В те дни дотла сгорели более 4 тысяч домов, после вражеского нашествия уцелело всего 145 строений. Одно из самых забавных развлечений, предлагаемых туристам в Арнеме, — музей голландского быта и культуры под открытым небом. Его создали еще в 1930 году: разбив парк площадью 30 гектаров, перевезли туда, а затем отреставрировали старинные сельские постройки.

65. Парк замка Лоо

В Голландии, стране польдеров и пустых пространств, где нет ни одного деревца, все же имеется обширный национальный парк Велюве, окружающий замок Лоо. Как вы можете судить по нашей фотографии, это прелестный лесной уголок. В национальном парке расположен музей Крёллер-Мюллер, где имеется превосходное собрание полотен Ван Гога.

66. Ян Вермеер Делфтский. «Женщина с письмом». Амстердам, Рейксмюзеум

Ян Вермеер Делфтский. «Женщина с письмом» (Амстердам, Рейксмюзеум). Невозможно, побывав в Голландии, не посетить великолепные музеи в Амстердаме, Гааге и Хаарлеме, где собрано столько шедевров Голландской школы. Когда в 1574 году страна освободилась от ига испанцев, наступила эпоха благополучия и расцвета, золотой век художников, философов и поэтов. Особенно знамениты стали живописцы, такие как Рембрандт (1606–1669), Франс Хальс (1580–1666), Паул Поттер (1625–1654), Вермеер (1632–1675) и многие другие: их искусство, не знавшее языковых барьеров, способствовало тому, что удивительная культура Голландии XVII века прославилась на весь мир.

67. Схертогенбос. Вид на собор Св. Иоанна

Схертогенбос («герцогский лес», по-голландски ‘S Hertogenbosch) — столица провинции Северный Брабант. В городе 57 тысяч жителей, здесь находится резиденция католического епископа. Знаменит Схертогенбос прежде всего чудесным собором Святого Иоанна — великолепным, совершенным образцом пламенеющей готики. Строительство собора было начато в XV веке, на месте романской базилики XIII века, завершилось оно в 1525 году. Извне, как и изнутри, апсида собора кажется поистине прекрасной. Некоторые оригинальный детали, украшающие стены снаружи, вызывают неподдельное изумление, в частности, фигурки людей, сидящих верхом на наружных подпорных арках — аркбутанах.

С 1629 по 1810 год собор находился в собственности реформатской церкви, однако с приходом в страну Наполеона Бонапарта его вновь передали католикам.

68. Гауда. Здание ратуши

Гауда, город с населением в 40 тысяч жителей, находится в самом сердце польдеров Южной Голландии. Городская ратуша, возведенная в 1447–1450 годах, здание во всех отношениях примечательное, а то, что оно стоит посреди широкой площади, обособленно от других сооружений, и со всех сторон открыто взору, еще больше привлекает к нему внимание. Гауда знаменита своим сыром, галетами, восковыми свечами, курительными трубками и фаянсом, но более всего — великолепными витражами церкви Святого Иоанна, прославившими город на весь мир. Двенадцать из них созданы замечательными мастерами, братьями Дирком и Ваутером Крабетами, в период между 1555 и 1577 годами. Остальные витражи — творение их учеников.

69. Лоосдрехт. Парусники на озере

Лоосдрехт, расположенный на берегу одного из озер между Хилверсумом и Амстердамом, на самом деле можно считать пригородом Амстердама. По выходным дням и праздникам яхт-клубы, рестораны, уютные кабачки один за другим заполняются шумными толпами веселых молодых спортсменов.

70. Фризская девушка

Девушка на фотографии одета в традиционный фризский костюм, который остается неизменным на протяжении веков. Женский головной убор весьма причудлив: это некое подобие туго сжимающего виски чепца из металла, чаще всего из позолоченного серебра. Фризские женщины, в особенности живущие в сельской местности, славятся своей красотой, так что рынок в Леувардене по пятницам — зрелище поистине примечательное.

Тэн. (Прим. автора.)

Фризы — первоначально германское племя, жившее на северо-западе Германии и на островах между устьями Рейна, Мааса и Шельды; ныне — народ, живущий в Нидерландах, в провинции Фрисландия. (Здесь и далее, кроме особо отмеченных случаев, прим. ред.)

Эней Сильвий — латинизированный вариант имени кардинала Энеа Сильвио Пикколомини (1405–1464), которым он подписывал свои литературные труды; в 1458 году был избран папой римским под именем Пий II.

Батавы — германское племя, населявшее дельту Рейна. С конца I века до н. э. попали под власть римлян и были сильно романизированы. В IV в. н. э. были завоеваны франками.

Зд.: свежевыкрашенными. (Прим. пер.).

Сади де Гортер. «Портрет голландца, написанный им самим». (Прим. автора.)

Мориц Нассауский, статхаудер (наместник) Голландии (1567–1625). (Прим. автора.)

Ксантиппа — жена философа Сократа, по свидетельству его учеников, крайне сварливая и взбалмошная женщина.

Кто хорошо спрятался, хорошо прожил жизнь (лат.). (Прим. автора.)

Великий адмирал. (Прим. автора.)

Рене Юиг. «Поэтика Вермеера». (Прим. автора.)

Эжен Фромантен. «Старые мастера». (Прим автора.)

Сади де Гортер. «Портрет голландца, написанный им самим». (Прим. автора.)

Имеется в виду старинный способ проверки вычислений путем нахождения цифровых корней при помощи так называемого «процесса отбрасывания девятки».

Нынешняя королева Нидерландов Беатрикс, дочь королевы Юлианы, взошла на престол 30 апреля 1980 года, после того как ее мать отреклась от престола. (Прим. пер.)

На самом деле Осип Цадкин (1890–1967) родился не в Польше, а в России, в городе Смоленске. (Прим. пер.)