Раздались раскаты, похожие на удары грома.

Испуганный перепел с шумом вылетел из кустов.

Занимался рассвет, бледно-голубой и безоблачный. Звуки, вспугнувшие перепела, были делом рук человеческих.

По полю верхом двигались навстречу друг другу два рыцаря. Расстояние между ними медленно сокращалось: сорок ярдов, двадцать, десять… Рыцарь на коне гнедой масти держал щит лазурного цвета, на котором был изображен крест св. Андрея. Его соперник восседал на чалой кобыле. На щите его был виден соболь на ярко-красном фоне.

Происходящее нельзя было назвать серьезным состязанием, так как «соболь» явно был из начинающих. Он с усилием пытался усидеть в седле, с трудом удерживая копье на уровне груди. Чтобы выбить его из седла, «лазурному» оказалось достаточно дотронуться копьем до левого наплечника «соболя». От удара «соболь» развернулся на сто восемьдесят градусов, его ноги выскользнули из стремян, копье описало дугу в воздухе, щит ударил по загривку лошади, от чего она рванулась вперед. Рыцарь выпустил поводья и с грохотом свалился на землю. «Лазурный» развернул коня и направил его к «соболю». Победитель воткнул копье во взрыхленную копытами землю и спешился. «Соболь» стоял на четвереньках и пытался поднять забрало своего шлема. «Лазурный» рыцарь достал меч из ножен. Сидящий на земле открыл забрало, лицо его было белым от ужаса, губы беззвучно шевелились.

В этот момент загудел клаксон автомобиля. «Лазурный» рыцарь, услышав его, повернулся, поднял забрало и приветственно помахал рукой. Белый «ягуар» с открытым верхом отражал золотые лучи, восходящего солнца. Машина резко свернула с дороги на луг. За рулем сидела блондинка. Из стереосистемы «ягуара» лился голос Фила Коллинза.

«Лазурный» рыцарь сбросил металлическую перчатку, отвинтил рукоять меча и достал пластмассовый флакончик. Он открыл его, постучал по руке и глубоко втянул порошок из флакона сначала левой, а затем правой ноздрей. Закрыв флакончик, он бросил его «соболю»:

— На, приятель, отвлекись. Потом поедем, слегка закусим. Крошка Рэчел уже здесь.

Из окружающего вида могла бы получиться великолепная фотография. Не много можно найти таких уличных сценок, которые не нуждаются в пояснениях. С левой стороны — человек из тех, кто не имел постоянного места жительства, бомж, человек улицы, бродяга, сидящий на корточках у входа в свое жилище, которое представляло из себя упаковку от холодильника, с забитыми для тепла плотными слоями газет между стенками. Одеяние бомжа состояло из коричневой шапки с опущенными ушами, зеленой майки, двух пиджаков от разных костюмов: один из серой шотландки, другой из коричневого твида; двух пальто, также разных цветов, песочного и голубого. Живописный наряд завершали рабочие штаны цвета хаки и, судя по их раздутому виду, под ними скрывалась по меньшей мере еще одна пара. На ногах у него были надеты черные высокие кеды. Весна окончательно вступила в свои права, но поскольку в «доме» напрочь отсутствовали шкафы, то было вполне мудро и практично носить все на себе. Лицо его поросло щетиной недельной давности, кожа была обветрена. Ястребиный нос, узкий лоб и глаза интеллигента вполне смотрелись бы в приличном обществе и на обложке книги, если бы не бакенбарды и некоторая грубость черт.

Справа стояла, обнявшись, красивая пара. Она находилась как бы в обрамлении окна ресторана, расположенного вдали от большой дороги. Это был один из тех ресторанов, где подаются цыплята, выросшие на воле, и помидоры, выращенные на солнце, за которые клиенты с радостью и благодарностью платят деньги, уверенные в том, что едят именно то, что и обозначено в названиях блюд.

Мужчина был одет в серый полосатый двубортный костюм из тех, что предпочитают банкиры, голубую рубашку с белым воротничком и белыми манжетами. У него был темно-бордовый галстук, а из нагрудного кармана пиджака выглядывал платок такого же цвета. На ногах были надеты легкие лайковые туфли черного цвета. На запястье сверкали массивные золотые часы.

Он не был настолько высок, чтобы это бросалось в глаза, но его широкие плечи и узкие бедра красноречиво говорили о необычайной ловкости, присущей атлетам. Можно было с большой уверенностью предположить, что мужчина — ему было лет за сорок — когда-то занимался теннисом, может быть, бейсболом, или даже каким-нибудь другим видом спорта, где, как считают спортсмены, требуется редкая комбинация силы, быстроты, координации и собранности, — греблей или прыжками с шестом.

Волосы красавца были зачесаны назад и слегка спадали волнистыми прядями на воротник. Кожа его лица выглядела свежей и здоровой, облик завершали карие глаза, благородной формы нос, тонкие губы и узкий, с заметной ямочкой, подбородок.

Обнимавшая мужчину девушка была блондинка, отличавшаяся от других блондинок, как свежевзбитый крем от сливок. Ее изумительной красоты волосы, спадавшие волнами на плечи, можно было сравнить с тафтой, расшитой шелковыми золотыми нитями и обрамлявшей прекрасное лицо девушки. Это было умное лицо знаменитой модели, лицо королевской особы. Женщина с таким лицом может останавливать движение транспорта, вдохновлять поэтов, управлять бурей и поднимать на бунт.

Мрамор, фарфор, слоновая кость, василек, фиалка, рубин, вишня — слова, приходящие на ум в бесплодной попытке описать ее кожу, глаза и губы. Любое из них подошло бы для этой цели — и тем не менее они не точны, ибо слова безжизненны, а девушка была из плоти и крови.

На ней был двубортный блейзер почти белого цвета поверх черного свитера с высоким воротником и без рукавов. Если бы мы присутствовали в ресторане, когда она сняла блейзер, повесив его на спинку стула, то увидели бы ее сильные красивые руки. Она не носила ни браслетов, ни колец, ни часов.

Ее голубые джинсы выглядели не просто не новыми, а практически потертыми, с дырой на левом колене, с оторванным карманом, на месте которого виднелось пятно невыгоревшей ткани. На ногах были надеты побитые и потертые остроносые ковбойские сапоги, испачканные грязью и навозом.

Живописная сценка завершилась момент для фотографии был упущен.

Такси, притормозив, остановилось. Мужчина открыл дверцу, помахал рукой девушке и сел в машину, расстегивая пуговицы пиджака и одновременно сообщая адрес водителю.

Неожиданно девушка оказалась у окна автомобиля, в мгновение ока открыла дверцу, просунула в такси голову, затем плечи и туловище. Поцеловав мужчину в губы, одной рукой прижала его лицо к себе. С такой же быстротой девушка выскользнула из машины.

Такси направилось в восточном направлении, а девушка, наполовину засунув руки в карманы блейзера, повернулась с четкостью, присущей военным, и пошла в противоположную сторону. В широком шаге манекенщицы угадывалась походка человека, занятого работой на ферме.

Бродяга проводил ее взглядом, пока она шла по Бродвею. Он вздохнул, засунул руку в штаны и почесал промежность.

Таксист был типичным, не закрывающим рот болтуном. Мэр Нью-Йорка, погода, судебный арбитраж, метеорология — к Тридцать четвертой улице он прошелся по каждой из этих тем. К Сорок второй улице был закончен монолог о музыке рэп и русских женщинах. К Пятьдесят седьмой была исчерпана тема Била Косби, принцесс Уэльской и Йоркской, а также посыльных, развозящих почту на велосипедах.

О детях.

— Нынешние гораздо крупнее, чем когда-то были мы. У моих такой размер обуви, что, когда я прихожу домой, их туфли в коридоре нагоняют на меня жуткий страх.

О пределах терпения.

— Парочка, кхе-кхе, голубых переехала в наш квартал. Послушай, я не знаю, что у них там творится по ночам, но мне лично не хочется, чтобы они шлялись по округе в своих педерастических одеждах на виду у моего ребенка. Мало того, они еще приглашают его посмотреть пейзажи, которые изобразили на Огненном Острове. Жена говорит — Марвин ее зовут, — что их талант и все такое помогут улучшить атмосферу в нашем районе, что они посадят цветы и повесят красивые портьеры. Ну, а я ей и говорю, мол, что они, может быть, и прекрасные ребята, но я лично не хочу, чтобы они жили по соседству.

Об автомобильном движении.

— Иные дни бывает невыносимо, когда в город приезжают иногородние из Бруклина, Куинза, Уестчестера, Джерси, а потом все вместе возвращаются домой. Ты спрашиваешь, что в этом плохого? Я тебе объясню. Я, конечно, не специалист по космической технике, но дело в том, что развелось слишком много машин. Те, кто живут в пригороде и приезжают сюда, должны были бы платить за въезд Конечно, они платят и сейчас, но я-то говорю о более высокой пошлине: десять баксов, двенадцать, пятнадцать, наконец. Вот ты видишь рядом с нами «мерседес»? Он стоит тридцать пять штук. И ты мне будешь говорить, что тот парень не может себе позволить заплатить десять-пятнадцать баксов за въезд в город из Скарсдейла, а может, Гринвича, не могу разобрать номера?

А вот и Кростаун. Стоим здесь десять минут — и ни с места. А выезжаем-то мы из города! Ты когда-нибудь пересекал его в это время? И не пытайся. Конгресс-Холл! Колизей, видите ли, слишком мал, давайте построим Конгресс-Холл и построим его как можно дальше от подземки, отелей, ресторанов, чтобы не было места для парковки. Народ будет ездить на такси, автобусах. Мы будем возить их из гостиниц, не надо будет стоянок, личных автомобилей.

А эта твоя подружка — красавица. Ты, приятель, счастливчик, и пусть тебе не говорят обратное. Тебе будут говорить, что нужна совместимость. Дело здесь не в совместимости, а в том, заводит ли твоя жена тебя спустя двадцать лет. Даже через два года. Через два года, десять, двадцать лет твоя подруга все еще будет красавицей. Может, еще больше похорошеет. С такими, как она, так и бывает. Слушай, ты не против, если я поинтересуюсь? Она кто по профессии? Актриса или что-то в этом роде? Модель?..

Ты что, прикемарил? Если ты заснул, то я не буду больше трепаться. Я и не заметил, как ты уснул. Я здесь, понимаешь ли, болтаю, а ты заснул. Надо же, даже и не заметил, что…

Эй, приятель?.. Приятель… Бог ты мой! Эй, ты! Может, ты прекратишь сигналить! У меня тут с пассажиром что-то не то. Мне нужно глянуть, в чем здесь дело. Да хватит сигналить, наконец…

Бог ты мой! О нет. О боже… Эй, ты, ну как там тебя? Открой окно. Открой это чертово окно. У тебя телефон есть? У тебя он должен быть. Если ездишь на «мерседесе», то должен иметь телефон. Есть он у тебя? Есть. Набери девять, один, один, будь добр. Тут у меня мертвый парень. Да, да, труп.

Не только мертвые знают Бруклин.

Сидя на деревянных ступеньках так называемого заднего крыльца, без обуви и носков, заигрывая самым мазохистским образом с занозой, Сюзан Ван Митер ослабила пояс дырявого махрового халата, держа чашку с кофе, исследующим взглядом осмотрела соседний и близлежащие дворы.

Все, что попадалось Сюзан на глаза, она видела уже столько раз, что при желании могла восстановить это в памяти в любую минуту: крошечные бассейны, решетки для жарения мяса, шезлонги, кресла, качалки, столики для пикника, зонтики, навесы, тенты, шатры. Стоило ли тратить столько денег, чтобы не усердствуя создать впечатление присутствия на пляже или на природе?

Грабли, мотыги, лопаты, вилы, садовые совки, подпорки для деревьев, штыри, бечевка, мешки с перегноем и удобрениями — симптомы сельскохозяйственного зуда, который охватывал хозяев этих вещей время от времени. Поврежденные кусты помидоров и скудно вьющийся плющ были единственным урожаем этого региона, если не считать детей. А им принадлежали: тележки, ходунки, коляски для грудных детей, наборы для младенцев; погремушки, пустышки, чучела животных, набитые сильно и не очень; двухколесные и трехколесные велосипеды, маленькие машинки; море мячей — круглых и сплющенных, больших и маленьких, — а также различные биты и ракетки к ним; роликовые коньки и скейтборды, ласты; военное снаряжение и оружие — танки, грузовики, самолеты, вертолеты, мечи (широкие, как у героя фильмов Конана, и узкие, как у Люка Скайуокера), ножи, винтовки, пистолеты, лазерные пушки, пистолеты-пулеметы, гранаты, базуки, луки и стрелы; стойки ворот, трамплины, скакалки; ящички с песком для черепах и резиновые бассейны, пропускающие как воду, так и воздух; совочки, ведерочки, мензурки, тракторы, ковшовые экскаваторы, бульдозеры, дорожные грейдеры; пластмассовые аллигаторы, акулы, лягушки и утки; и кругом качели, качели, качели.

Что еще попало в поле зрения Сюзан? В углу двора Веберов сохранилась, наперекор всему, небольшая горка нерастаявшего грязного снега. Она явно выделялась своим цветом — повсюду преобладали оранжевые и желтые тона.

Да, кроме этого еще и белье. Сюзан знала каждый носок, бандаж и поясок. Если вы купили что-нибудь из изящного нижнего белья, то вам лучше развесить его в ванной, если вы не хотите, чтобы Сюзан Ван Митер знала, чем вы добиваетесь возбуждения в постели. У вас запятнанные простыни? Выбросьте их. Появился мужчина в грязной рубашке? Пошлите его в прачечную-автомат.

Использованные презервативы? Хотела бы Сюзан знать. Лежащие на земле тела? Сигареты с марихуаной? Полуавтоматическое оружие?

Как-то на прошлой неделе Пол рассказывал ей об операции, которую полиция проводила на подпольной фабрике крэка[1] в Бронксе. Тогда подозреваемые выбросили из окна пакеты с наркотическим сырьем, приспособления для производства и оружие. Полицейским, лишенным улик, пришлось арестовать их за сброс мусора в не отведенное для этого место. Это была потешная история, как и все истории Пола, рассказанная с юмором. В ней сквозило сочувствие к полицейским, чего нельзя ожидать от каждого федерального агента. Но Сюзан было не смешно. Пол понял, что скрывается под плохим настроением Сюзан.

— Ну, хорошо. Я был в отъезде.

— И кто знает, где? Кто знает, куда ты уезжал?

— На Ямайку.

— Ты говоришь, на Ямайку, а сам даже не загорел.

— Я работал по ночам.

— Знаешь, это как-то не убеждает.

— Мне не приходится выбирать. Бандиты не спят.

— Ямайка… То, что тебе кажется смешным — не смешно, а грустно. В своем воображении я рисую картины, пытаясь представить себе, чем ты занимаешься, когда не даешь о себе знать много дней. Мне кажется, что ты сидишь в старой машине на грязной улочке в Южном Бронксе или Бед-Стай с напарником. Вы оба небриты и немыты, едите холодную пиццу и запиваете ее крепчайшим кофе в ожидании наркомана-информатора, который еще, может быть, не принял дозу и не забыл, что он должен вам продать; если он вообще помнит, что должен прийти на встречу, и если те, на кого он доносит, еще не успели прикончить его…

Пол улыбнулся:

— Ты знаешь, Сюзан, этим я, как правило, и занимаюсь.

— … потом ты отправляешься на Ямайку, где встречаешься с девицей в морской футболке, сквозь которую видны груди, и ты пожираешь ее глазами. И все это на фоне музыки и природы.

— Сюзан, коллеги мне завидуют в том, что мы с тобой работаем вместе, что ты прекрасно понимаешь, что та Ямайка, где был я, отличается от той, которая описывается в рекламных буклетах туристических агентств.

— Сейчас я не занимаюсь настоящей работой. Я — секретарь, бумажный клерк.

— Сюзан, я не собираюсь избегать этого разговора, но с тобой невозможно говорить на эту тему, когда ты умаляешь свое значение.

— Ну, конечно, теперь я специалист в области исследований, — передразнила Сюзан Пола, — выполняющий нудную работу.

— Барнс сказал, что твой отчет по Боливии самый лучший из всех, которые он читал.

Сюзан произнесла тираду в монотонной манере Барнса:

— Боже мой, Сюзан. Супер. Высший класс. Интересный, очень интересный материал. Изумительно. Превосходно.

— Джоанна ушла от него.

— Не может быть. Бог ты мой! Ты что, честно? Не верю. Не поверю никогда. Этого не может быть. Однажды он станет директором просто потому, что никогда не говорит целыми предложениями. Трудно уловить ход его мыслей.

Пол встал за спиной Сюзан и обхватил руками ее грудь.

— Я скучал по тебе.

Сюзан прижала его руки своими и притянула к себе. Его прикосновения, губы, язык, гармония их тел воодушевили ее. Потом, когда одежда и белье были разбросаны по комнате, Сюзан полушепотом сказала:

— Действуй, Ямайка.

Сквозь тонкую дверь Сюзан услышала, как механический голос будильника сообщил точное время. На часах было шесть тридцать две, без двадцати восьми семь — о чем сообщил голос. Шесть тридцать две, без двадцати восьми семь. Вот уже четвертый день подряд Сюзан вставала не с мужем, а с Имусом, как называли часы. Ее муж снова на работе — на Ямайке, в Южном Бронксе, Бед-Стай, и бог знает, где он мог быть еще, а все из-за того, что плохие парни не спят.

Сюзан вошла в комнату, свернула стеганое одеяло, под которым она спала на кушетке, и положила его в стену в передней. Телевизор все еще работал, когда она проснулась. По нему передавали программу с Джимми Свэгартом, но Сюзан никак не могла вспомнить, что показывали, когда она засыпала. Или она включала его с обратной целью, чтобы не заснуть? Интересно, а что делают жены, которые не работают вместе со своими мужьями на одной работе, когда те не приходят домой? Звонят в контору и поднимают всех на ноги? Шарят по рабочим столам мужей, чтобы убедиться, на месте ли паспорт? Проверяют в гардеробах, какую одежду они забрали с собой — для прохладной или жаркой погоды? По возвращении мужей домой отказываются ли их кормить и отдаваться в постели до тех пор, пока не получат обещания говорить, куда те отъезжают и на какой срок?

В самом начале совместной жизни Сюзан и Пола все предполагалось делать иначе. Пятнадцать лет назад они собирались быть неразлучными, как Бэтман и Робин, Робин Гуд и Мейд Мариан, Святой Павел и Святой Михаил…

— Жентмихалий — это чье имя? — пристал Пол к Сюзан пятнадцать лет назад в перерыве между занятиями по фармакологии и баллистике, кажется (она уже не помнила точно), потребовав объяснить происхождение имени.

— Венгерское. Оно означает Святой Михаил.

— Тот самый, который убил дракона?

— Дракона убил Георгий, а это архангел Михаил.

— Мне кажется, Сюзан Ван Митер звучит неплохо.

— Да, звучит. Она кто? Твоя сестра?

— Сюзан Ван Митер. Мне очень даже нравится.

— Я могу выйти за тебя замуж, но не раньше чем после ленча. Если ты, конечно, не принадлежишь к тому типу мужей, которые возражают против того, чтобы их жены завтракали с чужими мужьями.

— Знаешь, это зависит от того, с кем ты идешь.

— Как ты смотришь на Джона Барнса?

— Но ты ведь как-то на днях с ним завтракала!

— Послушай, Ван Митер, если хочешь на мне жениться, перестань следить за мной.

— Ты меня привлекаешь не как женщина, которая бегает на свидания со своим учителем ради хорошей оценки на экзамене.

— Ну, я хочу не только успешно сдать экзамен, но и быть первой в группе.

— Первой, положим, тебе не быть, им буду я. Однако держу пари, что ты будешь женщиной с завидным положением.

— Готова биться об заклад.

— Будешь держать пари против самой себя?

— Нет, бьюсь об заклад, что я буду первой по всем показателям.

— На что спорим? На поцелуй?

— На кока-колу. Я поцелую тебя в любом случае.

— После ленча?

— Позже. В субботу вечером.

И она поцеловала его в субботу, и в ту же ночь они переспали. Сюзан проиграла пари — Пол стал первым в группе, в то время как она оказалась на втором месте среди женского состава после Риты Аройо, а по окончательным результатам занимала пятое место в списке. Они поженились, и Сюзан утратила свою девичью фамилию, заменив ее на Ван Митер. Какое-то время они мечтали работать в паре, но затем Сюзан забеременела, и Пол убедил ее, что несправедливо по отношению к будущему ребенку рисковать им обоим. Он предложил Сюзан заняться работой непосредственно в офисе. Так она, фактически, и не приступила к работе, которой занимался ее муж.

— Я утренний Имус. Шесть часов сорок шесть минут, без четырнадцати семь.

Время понежиться в постели.

— Кэролин! — Не стоило давать ребенку трехсложное имя. Иначе как с подвыванием его не произнесешь. — Кэролин!

За дверью слышалось сопение. Сюзан легонько постучала в дверь, затем громче и наконец забарабанила в дверь комнаты Кэрри.

— Что такое, мам?

— Пора вставать.

— Ну дай поспать еще десять минут.

— Все, я вхожу.

— Нет.

— Тогда вставай.

— Я уже встала.

— Вставай сейчас же.

— Но я в самом деле поднялась.

— Открой мне дверь.

— Не входи сюда.

— Открой же дверь.

Сюзан вспомнила облаву, проводимую полицейскими на фабрике — в этот самый момент из окна выбрасываются улики: наркотики, приспособления для их производства, полуавтоматическое оружие. Она резко открыла дверь. Из пачки, которую Кэрри пыталась втиснуть под матрас, высыпались сигареты.

— Эй! — Подозреваемые в преступлении всегда изображают настоящее возмущение.

— Тебе это будет стоить карманных денег до конца недели и субботнего выхода на улицу.

— Ты, мама, не должна входить ко мне, если я тебя не прошу.

— А ты не должна курить.

— Но ведь эти сигареты не мои, так ведь? Это пачка Дженифер.

У Дженифер, подруги Кэрри, волосы были выкрашены в голубой цвет, в ее левом ухе торчало девять серег, а в правом — шесть. На руках у нее были надеты черные вечерние кружевные перчатки, с торчащими наружу пальцами; наряд состоял из голубой джинсовой куртки без рукавов поверх свободной майки, порванных сетчатых чулок; на одной ноге у нее был надет армейский ботинок, а на другой — высокая черная туфля на резиновой подошве. На поясе у Дженифер болталась мотоциклетная цепь.

— Я все расскажу матери Дженифер (которая сама курила сигареты с марихуаной и пила джин с тоником на завтрак).

— Как страшно.

— И твоему отцу.

— Который неизвестно где. Да, кстати, папа возвращается сегодня вечером?

— Не знаю.

— С ним все в порядке?

— А что с ним может случиться?

— Нет, с ним в самом деле ничего не случилось?

— Не знаю.

— А тебе что, все равно?

«Черт бы побрал, этих детей. Стараешься показать хороший пример, а они подвергают сомнению, каждый твой шаг».

— Когда станешь жить самостоятельно, моя девочка, тогда и будешь препираться с матерью.

— Когда я буду самостоятельной, то изменю свое имя…

— Иди завтракать, — прервала Сюзан Кэрри и спустилась в холл. Кэрри последовала за ней.

— Несправедливо жить на свете с именем, которое кто-то тебе дает.

— Имена дают лошадям, собакам, кошкам, кораблям, машинам, городам. Много чему, если призадуматься.

— И все равно это несправедливо.

— Что тебе подать на завтрак? Кашу из дробленой пшеницы, кашу из пшеницы дробленной или из дробленой пшеницы кашу?

Кэрри дотянулась до апельсина в вазе, взяв его в руку, как обычно держат хрустальный шар.

— Я изменю свое имя на Шер.

Сюзан расхохоталась. Она была в восторге от Шер, ей нравилось, что та каждый раз при появлении на телеэкране выглядела по-разному.

— Хорошо, я не возражаю против этого имени.

— А я не возражаю против многих имен — Шер, Мадонна, Вэнити, Аполлония.

— Съешь что-нибудь, Кэрри.

Кэрри направилась к холодильнику, но лишь затем, чтобы настроить приемник на волну 100. Она стала двигаться под музыку Харта. В конце концов, Кэрри не была поклонницей — а может, и была в глубине души — любимых групп Дженифер: «Серкл Джеркс» и «Догги Стайл».

Скорый поезд был оборудован кондиционером и не слишком переполнен, однако с Сюзан пот лился ручьями. Пассажирка, сидящая рядом, предположила, что у Сюзан начался жар и ей следовало бы побыть дома.

Жара у Сюзан не было. Она мучительно пыталась найти ответ на один вопрос. С тех пор, как Сюзан начала работать (почти начала), она знала, что бесполезно было звонить в контору и поднимать шум, и если Пол отсутствовал, то по его возвращении она не отказывалась готовить ему и исполнять супружеские обязанности. Хотя Сюзан и догадывалась о бесполезности поиска чего-нибудь, что наведет на его след, в рабочем столе и шкафах, — он мог быть в отъезде под любой легендой и одеться в соответствии с ней, — тем не менее Сюзан порылась во всех этих местах, нашла паспорт и практически всю его одежду. Она также нашла в глубине отделения для носков в манильском конверте, — куда его мог спрятать только идиот-любитель или тот, кто хотел, чтобы конверт обнаружили, — сто стодолларовых банкнот.

— Наконец-то я вычислил, — радостно произнес Рэд Сейлес, — почему крутые и другая братия носят темные костюмы.

Джон Барнс, одетый в широкие серые брюки и синий блейзер, откинув голову, наблюдал за бегущими огоньками поднимающегося лифта: сорок шесть, — ему столько же лет, — сорок семь, сорок восемь, сорок девять… Иногда время бежит так быстро, как эти огоньки.

— Во-первых, они могут нести газету, не пачкаясь типографской краской. Кроме того, если в туалете они капают на штаны, то этого не видно.

Рита возмущенно посмотрела на Рэда.

К сожалению, время шло медленно на совещаниях, подобных тому, на которое их вызвали и где Барнсу нужно было давать объяснения всем этим тупицам из Отдела по борьбе с терроризмом, ФБР, службы безопасности, Главного таможенного управления, Управления нью-йоркской полиции, министерства юстиции, окружному прокурору Манхэттена, комитету, занимающемуся такси и лимузинами. В дополнение ко всему будет присутствовать Никс, специально для этого случая доставленный из Джорджтауна вертолетом, Никс, который во время совещания будет непрерывно поглядывать из-за плеча: как получилось, что один из его агентов был убит на заднем сиденье такси среди бела дня, да к тому же в Манхэттене?

— Эти парни могут возразить вам, что во время испускания мочи у них на брюки не капает, но не верьте. Все мочатся на брюки, за исключением нашей мужской компании и, конечно же, Риты. Это неизбежный результат соединения двух слабых мест в конструкции члена и ширинки.

Рита встряхнула головой, как танцовщица, исполняющая фанданго.

— Дело не в члене, имеющем изъян, а во всем организме.

Сейлес думал о предстоящем совещании: вначале дай объяснения, а потом терпи их чопорный вид и немое несогласие. Глубоко утонув в кожаных креслах, опираясь локтями на подлокотники, слегка прижав подушечки пальцев друг к другу, с полуприкрытыми, но пронизывающими насквозь глазами, они будут молиться про себя, но делать вид, что не молятся: «О Боже, не допусти, чтобы я влип в дерьмо, как этот парень».

А вслух продолжал:

— Так вот, они носят темные костюмы даже летом, чтобы не было видно пятен мочи. — Сейлес провел рукой по ширинке своих брюк цвета беж (поспешное посещение туалета вдохновило его на этот жест), поправил галстук и похлопал себя по животу. — Еще один положительный момент заключается в том, что черный цвет скрывает полноту и так далее и тому подобное. Хотя должен сказать, что я, например, много не ем. Знаете, что это такое? Это как в рекламе «Левис» для мужчин, — ты никогда не слышала ее, Рита? — где говорят, что мужчине, когда он достигает определенного возраста, требуются штаны с более объемной задницей не из-за лишнего жира, а по причине гравитации, природных особенностей мужчин, способа оправления естественных потребностей и так далее, и тому подобное. Поэтому я ношу такие широкие на заднице брюки.

— Ты сам как задница, — глубокомысленно заметила Рита.

Кабина остановилась на семьдесят шестом этаже, и в нее вошла девушка в черном костюме. Ее каштановые волосы были зачесаны назад и собраны в пучок, стянутый эластичной резинкой у самых корней. Если бы Барнсу нужно было убить ее, то стрелял бы он именно туда. Взгляд девушки был обращен прямо перед собой. Руки ее были свободны, у нее не было ни дамской сумочки, ни папки, ни бумаг — ничего. Кисти рук покоились в косых карманах узкой юбки, подрубленной как раз на коленях. Барнс был уверен, что руки у нее крупные, судя по полноватой шее, сильным икрам, большим ногам в черных туфлях из мягкой кожи.

Конский хвост девушки был коротким, едва свисающим на шею. Такой хвост был слабым местом Барнса. Он представил, как девушка долго расчесывает волосы, чтобы собрать каждый волосок в пучок. Барнс так и не научился управляться с резинкой для волос, помогая дочери собрать их в хвост. Волосы у Салли были жидкими и выбивались из-под резинки до того, как он успевал охватить их. В результате у него получался хвост, с торчащими отовсюду волосами, спадающими на шею. Салли сердилась на отца за то, что он тянул ее за волосы, а он злился на ее жидкие волосы, которые та унаследовала от него самого, так как у матери волосы были густыми и вьющимися, что исключало необходимость собирать их в пучок. Хотя жена Барнса, Джоанна, сама и не носила хвост и тоже ворчала по поводу волос Салли, она быстро расправлялась с головой дочери, укладывая волосы в пучок, орудуя, как умелая ткачиха.

— Джон? — Сейлес прервал размышления Барнса. Он стоял, широко расставив ноги у дверей лифта, не давая им закрыться. Рита тем временем уже спускалась в холл. Со стороны казалось, что она в одиночку уходила на выполнение задания. — Восемьдесят девятый этаж. Женское белье и лунная орбита. Переход на Марс и Венеру.

Девушка посторонилась, освобождая дорогу Барнсу. Она улыбнулась шутке Сейлеса, но глаз не подняла.

— Не хотите составить компанию на ленч? — поинтересовался у девушки Барнс. Та бросила на него пронизывающий насквозь взгляд.

— У меня занятия по фехтованию, — ответила она.

Про себя Барнс подумал, что, кроме фехтования, она бегает перед завтраком по пять миль, после работы играет в мяч, по выходным прыгает с парашютом, во время летнего отпуска совершает головокружительные восхождения в Гималаях, готовит изысканные блюда, имеет лицензию на работу барменшей и могла бы, если бы захотела (у нее, наверное, изысканный вкус), сшить себе одежду; у нее черный пояс по карате, Гарвардский диплом юриста, ученая степень в области физики Принстонского университета, диплом специалиста по романской филологии Сорбоннского университета. Девственницей она, конечно, не была, но предпочитала вибратор или оргазматрон. Барнс хорошо знал тип таких женщин, он сам на такой женился.

Никс, или как его удачно окрестили, Янус, — директор федерального агентства, ставший им не по причине своей интеллектуальности, а благодаря умению находить недостатки в предложениях других людей — разложил свои маленькие холеные ручки на столе, как будто он собирался играть на фортепиано. На его брюки уж точно никогда не попадали капельки мочи. На пиджаке виднелась не очень бросающаяся в глаза, но тем не менее заметная петличка.

— Джон, почему ты не начинаешь? Надеюсь, все знают нашего зонального директора.

Барнс сложил ладони вместе, подумав о том, какое сделать вступление, но вместо этого начал перекатывать карандаш в руках:

— Один из наших агентов, Пол Ван Митер, вчера, во второй половине дня, был убит в такси на Третьей авеню. Он находился при исполнении служебных обязанностей, но если это будет предано огласке, то наши мероприятия будут в значительной степени скомпрометированы. Нам необходимо ваше сотрудничество, чтобы найти убедительное объяснение этому происшествию, которое смогло бы удовлетворить любопытство прессы. Что-нибудь вроде того, что причиной смерти явилось случайное нападение со стороны неизвестных из проходящей машины.

Он открыл папку на странице, представляющей собой чистый лист бумаги, делая вид, что ищет дополнительную информацию. На самом деле он искал список агентов по торговле недвижимостью в Хобокене. Его договор на аренду студии на Девятой улице, благоухающей ароматами от Балдуччи, вот-вот должен был закончиться. Джоанна уже поменяла замки в квартире на Пятой авеню, попросив привратников звонить в полицию в случае, если Барнс предпримет попытку пройти внутрь. Об аренде жилья на этой улице не может быть и речи — из-за дороговизны; ему оставалось только заняться поисками подходящей квартиры на другой стороне реки.

— Видишь ли, Джон, — возразил начальник отдела детективов Уильям Олдрих, которого коллеги называли Буффало Билл по названию города, в котором он жил до приезда в Нью-Йорк, — у меня небольшая проблема с этим, так скажем, сценарием. С одной стороны, судя по баллистической экспертизе, агент Ван Митер был застрелен с очень близкого расстояния — от одного до двенадцати дюймов, что напрочь отметает версию убийства из проходящей машины. Пуля была выпущена из пистолета 22-го калибра, вероятно, с глушителем.

Олдрих надел очки и перебрал несколько бумаг в поисках фамилии:

— Если показания таксиста Марвина Нидлмэна верны (а он сообщил моим детективам, что положение Ван Митера практически не изменилось за все время движения, то есть он сидел более-менее прямо на заднем сиденье), то угол полета пули дает основание утверждать, что он был убит кем-то, сидящим рядом с ним, то есть этот «кто-то» держал пистолет 22-го калибра приблизительно таким образом, — правой рукой Олдрих изобразил пистолет, развернув кисть на девяносто градусов и прижав руку к себе. — Предположительно, стрелявший не был левшой и выстрелил в агента Ван Митера приблизительно вот сюда.

Средним пальцем левой руки Олдрих постучал в грудную клетку как раз под сердцем.

— Проблема заключается в том, что в показаниях Нидлмэна говорится об отсутствии второго пассажира на протяжении всего маршрута.

Олдрих смотрел на свою правую руку, изображавшую пистолет, как бы раздумывая, нужно ли ее использовать в деле в качестве улики. Барнс подумал, что Олдриха самого следовало застрелить за его манеру выражаться.

— Что-нибудь еще? — спросил Никс.

— Кхе-кхе… Да? — Олдрих снял очки, оттопырив ухо указательным пальцем.

— Вы сказали «с одной стороны», а затем рассказали о результатах баллистической экспертизы, отвергающей версию убийства из проходящей рядом машины, несмотря на тот факт, что Ван Митер был единственным пассажиром такси. Судя по тому, как вы начали объяснять, у вас есть дополнение.

— Да. Упоминается женщина. Таксист Нидлмэн сообщил, что с Ван Митером была женщина, когда он подобрал его. Когда Нидлмэн подобрал его. Подобрал Ван Митера. — Олдрих вспыхнул. Путаница в местоимениях сбивала его с мысли. — Они завтракали вместе. Они стояли у «Опушки», когда он подобрал Ван Митера. Таксист Нидлмэн. Старший официант подтверждает, что они завтракали вместе. Ван Митер и женщина. Они не делали предварительного заказа, заказали ленч прямо в ресторане. Раньше они никогда там не бывали, а он работает там уже два года. Старший официант. Он заплатил наличными. Ван Митер заплатил. Таксист Нидлмэн сказал, что она заскочила в такси поцеловать его. В смысле, поцеловать Ван Митера. Убийство могло произойти в тот момент.

— У какой опушки? — попросил уточнить фэбээровец с багровым лицом ирландского пьяницы в светло-голубом костюме из полиэстера, на котором наверняка оставались мокрые пятна после посещения туалета. Федеральное бюро не расследований, а нарушений приличий.

Олдрих, снисходительно усмехнувшись, ответил:

— «Опушка» — название ресторана, Джим.

— К тому же, дорогого ресторана, — добавил Барнс.

Он заметил взгляд и улыбку Риты, сидящей рядом с Барнсом, хихиканье Сейлеса за спиной и такую же реакцию представителя мэра, расположившегося напротив, на расстоянии нескольких «миль» от Барнса, — блондинки с лицом клубничного цвета, одетой в светло-серый льняной костюм, носившей роговые очки, красный шелковый галстук-бабочку, которая пыхтя пила кофе и курила одну за другой сигареты «Кэмел». Дым сигареты создавал вокруг нее плотную завесу. Эта блондинка словно готовилась нанести удар.

Барнс решил ей подыграть:

— Мне кажется, мы уходим от сути вопроса. Наша задача — предложить правдивую версию, которая удовлетворит средства массовой информации, а не подгонять ее к фактам, известным нам. Мы не собираемся информировать прессу о судебно-медицинской экспертизе и факте присутствия женщины.

— Каковы параметры расследования Ван Митера? — задал свой вопрос Бейли Рул из Управления таможни, выражаясь профессиональным языком.

— Незаконная перевозка наркотиков. — ответил ему Барнс.

Рул расхохотался. Его хохот походил на звуки африканских там-тамов.

— Послушай, приятель, меня абсолютно не интересуют детали расследования, проводимого агентом. Единственное, что мне нужно — это знать в общих чертах его план.

— Общий план значения не имеет, — упрямо сказал Барнс.

— Господин Барнс, — на этот раз вопрос задал представитель Главного прокурора США. Он носил мочеустойчивый черно-синий в тонкую полоску костюм, репсовый галстук, черные туфли. Темные тона его одежды были так же уместны, как предрассветная мгла после восхода солнца. — Никому из присутствующих не хочется подвергать дополнительному риску операцию, но я настоятельно предлагаю посвятить нас в некоторые детали, чтобы самим определить их важность.

— Приму к сведению, — не сдавался Барнс.

— Да не тяни ты, Барнс, — вмешался вновь фэбээровец. — Никто и не помышляет вставлять тебе палки в колеса. Ты не знаешь, что до сих пор даже газеты молчат?

— Это факт, Джон, — Олдрих неуклюже навалился на стол, — телефонистки из службы спасения девять-один-один, линейный отряд, их участковый начальник, парни из отдела криминалистики как только узнали, что кольт Ван Митера казенный, проверили номер на компьютере и сразу связались с вами, ребята. Изначально все сведения были законсервированы.

— Пока наше сотрудничество было односторонним, — главный таможенник сложил руки на груди, перебирая пальцами, — пришло время немного поделиться информацией с нами.

— Ну что, Джон, — Олдрих опять начал рыться в бумагах, — у меня здесь есть еще кое-что, что создаст небольшую проблему. Ван Митер дал таксисту адрес, по которому, как оказалось, находится жилой дом. Это на пересечении Восточной авеню и Восемьдесят первой улицы. По этому адресу он не жил. Ван Митер, я имею в виду. Он жил в Бруклине. Это одна из ваших, как вы их называете, явочных квартир?

— Мы не называем их так, и она не наша, — упорствовал Барнс.

— Наверное, она слишком дорога для вас, — подтрунил над Барнсом главный таможенник и расхохотался, трясясь всем телом.

— Мы показывали фотографию Ван Митера управляющему, привратникам, но из этого вышел пшик, — вновь заговорил Олдрих. — Мы также описали этим людям женщину, с которой был Ван Митер, согласно показаниям таксиста, но таксист практически не заметил ее лица: красавица-блондинка с пышной шевелюрой — это все, что он нам сообщил.

Олдрих ссутулился.

— Но вы знаете, самое странное во всем этом, что у Ван Митера абсолютно не было ключей. Что бы там ни говорили управляющий и привратники, держу пари на кругленькую сумму, что если бы мы нашли у Ван Митера ключи, то один из них обязательно подошел бы к апартаментам в этом доме…

— Гарсоньер, как их называют французы? — Клубничная блондинка барабанила по столу ластиком карандаша.

— Что мы так называем, Полли? — снова послышался гогот Таможни.

Полли. Очаровательно.

Она проигнорировала толстяка.

— Вы только что говорили о том, что персонал дома не опознал Ван Митера по фотографии, не так ли, шеф Олдрих?

— Да. Верно. М-да. В самом деле. — Олдрих не привык к тому, чтобы вопросы ему задавали женщины, за исключением его жены, госпожи Олдрих.

— Следовательно?

— Послушайте. Все, что я вам говорю, — это то, что мы не обнаружили ключей. Если бы нашли ключи, я имею в виду, если бы мы все-таки нашли ключи, знаете ли, в квартире, кхе-кхе, в доме…

Полли обратила свой взгляд на Барнса:

— Господин Барнс, а что вы на это скажете?

— А что вы хотите от меня услышать? — улыбнулся в ответ Барнс.

— Что вам говорит факт отсутствия ключей?

Для Барнса такого факта не существовало, поскольку ключи находились в сейфе его офиса. Сейлес, которого полиция, следуя договору о взаимодействии разных служб, пригласила участвовать в инвентаризации вещей Ван Митера, выудил их из кармана его пиджака.

Еще до того, как Сейлес увидел бумажник с тысячей двадцатью семью долларами наличными, кредитные карточки, водительское удостоверение и страховку на ее владельца по имени Чарльз Фулер Нельсон, он понял, что что-то тут было нечисто. Полиция предположила, что этим именем по легенде назывался Ван Митер, а деньги предназначались для подкупа нужных лиц. Однако Сейлес наверняка знал, что по легенде Ван Митер был Кеннетом Майерсом, а сумма в тысячу двадцать семь долларов не могла быть передана ему заранее. Костюм Ван Митера и другие детали дали дополнительные основания для беспокойства — это был костюм темно-синего цвета с лиловатым оттенком, по стоимости в два-три раза превышающий ту сумму, которую Ван Митеру могли разрешить израсходовать для Кеннета Майерса. Волосы Ван Митера были зачесаны назад, вместо пробора на левую сторону. У Ван Митера были вставлены контактные линзы, хотя он должен был носить очки с широкими стеклами в золотой оправе. Тот факт, что на правой руке Ван Митера были золотые часы, был по меньшей мере странен. Часы только усугубляли плохие предчувствия Сейлеса. Это были часы Картье-Паша, водонепроницаемые, работающие без подзаводки. В них имелась защитная коронка, соединенная с корпусом тонкой золотой цепочкой и закрытая сапфиром, под которым надежно пряталась заводная головка. Во всем мире было лишь семьсот экземпляров таких часов, каждый из которых имел свой номер — суперновые часы для суперсильных людей мира сего, которых можно было пересчитать по пальцам. Но самым подозрительным из всего этого было то, что Ван Митер, будучи правшой, носил часы на правом запястье.

Ключи, найденные в кармане Ван Митера, подходили к квартире номер 14-Д, с четырьмя комнатами, ванной и отдельно расположенным душем, террасой с видом на реку. Квартира находилась на пересечении Восемьдесят первой и Восточной авеню. Комнаты отделывались профессиональными дизайнерами. «Томасвиль», «Вилрой и Боч», «Ямазаки», «Студия дизайна апартаментов», «Уотерфорд», «Америкэн Стандарт», «Эрте», «Коэн» — все эти фирмы были задействованы Чарльзом Фулером Нельсоном в его кампании под лозунгом «не жалей денег» с целью побить все рекорды роскоши.

— Это господин Нельсон, проживающий в квартире 14-Д, — сообщил привратник Сейлесу, когда тот показал ему поддельный золотой значок полицейского и фотографию Ван Митера, сделанную, когда тот лежал на столе в морге (это была не та фотография из личного дела агента, которую полицейские предъявили привратнику, в чем, собственно, и был их большой прокол). — Он что, мертв?

— Мертв? Да нет. Знаешь, иногда кого-нибудь снимаешь, а человек глаза закрывает. Ну вот, эта фотография из таких.

Привратник печально покачал головой:

— Вы мне так отвечаете, потому что думаете, что я дурак, набитый дурак? Их вообще-то много таких, но я к ним не принадлежу.

— Ладно. О’кей. Извини. Как долго жил Нельсон в этой квартире?

— Месяцев шесть-восемь. Где-то с конца прошлого лета.

— Он жил там один?

— Совершенно один.

— Что ты имеешь в виду?

— Это и имею в виду.

— Ты мне так отвечаешь потому, что я белый, глупый белый? — спросил Сейлес, передразнивая негра. — Их много таких, но я к ним не принадлежу.

Привратник улыбнулся:

— Так что вы хотели спросить?

— Вот ты сказал, что он жил одиноко, будто есть что-то странное в том, что человек живет один. — Сам Сейлес проживал вместе с матерью, блюда которой и были причиной излишков жира в отдельных местах его тела.

Привратник пожал плечами:

— Иногда я просто удивлялся этому. Вот и все.

— Любопытно, как Нельсон удовлетворялся, не так ли?

— Можно и так сказать.

— К нему приходили мужчины?

— Молодые ребята приятной наружности с внешностью этих самых, манекенщиков, знаете ли.

— А женщины?

— Ходила одна.

— Можешь описать?

— Сложно это сделать. Она всегда приходила в шляпах со свисающими полями, а из-под них волосы были не видны.

— Высокая?

— Дюймов пятьдесят восемь — пятьдесят девять.

— Вес?

— Вес назвать трудно. Никогда не могу точно определить вес. Вот вы сколько весите? Сто семьдесят?

Про себя Сейлес подумал, что весил он, наверное, сто восемьдесят пять с довеском.

— Особые приметы?

— Необычайная женщина. Классная женщина.

— Нельсон упоминал о роде своих занятий?

— Он был дилером по торговле антиквариатом, так?

— Что можешь добавить к этому? Животные, хобби и так далее?

— Вы обо мне спрашиваете или о нем?

Сейлес рассмеялся:

— Ну, выгуливал ли он собаку, выходил на улицу с теннисными ракетками, клюшками для гольфа? Может, бегал трусцой, ездил на велосипеде?

— Как-то он вышел с пикой, — вспомнил привратник.

Про себя Сейлес отметил, что это может стать зацепкой, но следовало уточнить, что это была за «пика».

— Вы когда-нибудь были в музее искусств Метрополитен?

— Хм. Да. Когда пацаном был, — ответил Сейлес.

— А в зале, где выставлены железки и все прочее, были?

— Какие железки? — переспросил Сейлес.

— Ну, которые рыцари носили в былые времена.

— А-а-а. Доспехи? Ты имеешь в виду, у него было, как это называется, копье?

— Точно. Именно копье. Такая большая, длинная штука с большой потешной ручкой в золоте. Должно быть, спускался с ней по лестнице. В лифт-то она не входила. Полагаю, что с ней он и наверх поднимался. Но я не видел. Наверное, это не в мою смену было.

Сейлес отмерил круг по кабинету Барнса.

— Кто сообщит Сюзан о Поле, хотел бы я знать? Тянуть с этим больше нельзя. Вот-вот о случае сообщат в газетах или по телевидению.

Рита курила «Мальборо», полусидя на подоконнике, отчего юбка плотно облегала бедра. Она могла, себе позволить закурить лишь после совещания. Рита, среди всего прочего, недолюбливала Полли за то, что она, не зная об астме Никса, курила в его присутствии, в то время как все, включая Никса, боялись сказать ей об этом.

— Я должна стать тем человеком, кто скажет ей. Мы долго были в одной связке: она, Пол и я.

— Могут ли три альпиниста, которые царапались, задевали друг друга «кошками», толкались локтями, чтобы достичь вершины, сказать по прошествии времени, что они «были» в одной связке? — удивился Барнс и твердо заявил: — Я сам сообщу Сюзан. Это моя обязанность.

Рита встала с подоконника, загасила сигарету о край корзинки для бумаг Барнса. Глядя, как она это делает, ему так и хотелось шлепнуть ее по мягкому месту.

— Сюзан могла бы быть нам полезной.

— Если ты хочешь привлечь ее к работе, то я не могу этого сделать. Я уже размышлял над этим, — ответил Рите Барнс.

— Держу пари, что Сюзан это сделает добровольно, — голос Риты прозвучал негодующе.

— Даже так?

Это явно была одна из фраз Никса. Там, наверху, после того, как были заданы все вопросы, Никс положил Барнсу руку на плечо и сказал:

— Ты действовал прекрасно, Джон. Ни у одного из них не возникло подозрения, что Ван Митер мог стать «оборотнем». Расскажешь ли ты его жене все, как есть? И насколько она поверит объяснениям?

Барнс хотел сказать, что он занимался подготовкой Сюзан и что она была не глупа, но Пола ведь он тоже готовил.

— Она не глупа! — коротко ответил он.

— Вот именно! Поэтому и встает вопрос, много ли она уже знает от самого Пола и по наблюдениям за ним.

— Сюзан «оборотнем» не стала, — сказал Барнс. — О Поле я не мог бы так сказать. В Сюзан же я уверен.

— Чтобы в этом убедиться, нам всем убедиться, следовало бы привлечь ее к нашей работе, — предложил Никс.

— Если это сделать сразу, то мы истощим ее, — возразил Барнс.

Никс снял руку с плеча Барнса, одернул манжеты рукавов и произнес свою любимую фразу:

— Даже так?

— Я не говорю о том, что Сюзан стала «оборотнем», Джон. Я просто предлагаю использовать ее, чтобы выяснить, кто купил Пола, — настаивала на своем Рита.

— Рита, это не имеет никакого отношения к вендетте. Я не имею права посылать вдову мстить за убийство ее мужа.

Рита улыбнулась, поскольку Барнс не уловил ее мысли.

— Я не имею в виду месть. Если Пол переметнулся к тем, с кем мы ведем борьбу, то в этом случае он предал и Сюзан, и дело. Именно Полу захочет отомстить Сюзан, и она сделает это, узнав, кто купил его.

Сейлес прекратил мерить шагами кабинет.

— Мне такая идея нравится. В ней есть то, что в музыке называют ритмом, а под эту музыку можно танцевать. Пол оказался «оборотнем», и человек, переманивший его, был очень крутым, а не каким-то щелкопером. Разреши нам достать этого крутого. Ты говоришь, Рита, — у дьявола нет столько ненависти, сколько у женщины, ставшей объектом презрения? Знаешь, Барнс, я согласен, что в идее Риты что-то есть. Я бы сказал, что женщина в таком состоянии может стать отличной ищейкой.

— Сюзан?

Если бы Барнс вошел в цилиндре, одетым во фрак с фалдами и с тросточкой в руках, то эффект был бы таким же — настолько необычным было то, что он пришел в кабинет Сюзан (как правило, он вызывал ее к себе).

— Он мертв? Как это случилось? Когда?

Барнс облизнул губы, готовясь сказать, что смерть была результатом нападения, осуществленного, вероятно, кем-то из проходящей мимо машины. Затем он вновь облизал пересохшие губы:

— Мне очень жаль, Сюзан. — Ему было действительно жаль, но тем не менее Барнс проследил за реакцией Сюзан Ван Митер, Сюзан Жентмихалий — женщины проворной, гибкой и настойчивой.

Барнс когда-то заставил себя уйти с оперативной работы, навсегда отрезав путь назад, потому что предпочел ей работу кабинетную. Он учил испытанным трюкам начинающих молокососов, одновременно следя за развитием событий на восемьдесят девятом этаже и особенно в Джорджтауне.

Класс Сюзан (Барнс никогда иначе и не называл его, как ее класс, а не класс Риты или Пола) был известным. Барнс однажды пригласил весь класс в кафе «Сладкоежка», скрыв желание поговорить с одним-единственным из них. Сюзан видела его насквозь и попыталась вызвать на откровенность:

— Тяжело привыкнуть к тому, что девушки теперь тоже живут в общежитии?

— В нашем деле это вопрос не половой принадлежности, а грязной работы, которую приходится выполнять.

И слово «пол» прозвучало у него довольно сексуально.

— Вы нанимались на работу, чтобы делать заявления?

— Мне не нравятся наркотики. От них погиб мой друг.

— Ты хочешь сказать — любовник, близкий друг? — поинтересовался Барнс.

— Если я скажу «да», вы будете спрашивать, была ли я в компании наркоманов?

— Ты, наверное, наивно полагаешь, что мы действительно не в курсе этого? А ты в самом деле не была?

— Он был ветераном. Сел на иглу во Вьетнаме, а когда вернулся домой, то не мог вынести мирной обстановки. Теперь вы спросите, была ли я в рядах пьяных типов с антивоенными лозунгами?

Информация об этом у Барнса была от Лиги сопротивления войне, из организации «Ветераны Вьетнама против войны». Биография Сюзан хранилась у Барнса на специальной полочке в памяти: родилась четвертого июля в промышленном городке, отец был бригадиром на заводе Нэш (позже переименованном в «Америкэн Моторс»), ранее служил в морской пехоте и имел награды за Гуадалканал, член Национальной стрелковой ассоциации.

Ее мать одновременно была домохозяйкой и президентом Учительско-родительской ассоциации, а сама Сюзан сначала была младшим скаутом, затем скаутом среднего звена, а позднее заслужила право быть членом школьных спортивных организаций по баскетболу, плаванию, стрельбе из лука и удостоилась чести носить их инициалы; официальным лицом, подающим сигнал к овации на спортивных встречах, заместителем старосты класса, королевой на балах в младших и старших классах. В Висконсинском университете Сюзан специализировалась по истории Америки, была членом лыжного, стрелкового, альпинистского, хорового клубов, а также членом клуба «Юные республиканцы»; обручилась с полузащитником из «Беты», затем с защитником из «Сигма Чи», пока наконец не увлеклась издерганным одиноким ветераном, который, видимо, вскружил ей голову, напичкал ее радикальными идеями и одержал над ней верх, заморочив ей мозги.

— Ну и как? Ты участвовала в демонстрациях?

Сюзан тряхнула салфеткой, лежащей на столе.

— Это официальная беседа, господин Барнс? В анкете, которую я заполнила при поступлении, я упомянула все организации, в которых участвовала. Да, я была в рядах демонстрантов.

Барнс знал также, что она вместе с другими ложилась на землю, чтобы препятствовать продвижению бульдозеров, бросала полиэтиленовые мешки, наполненные свиной кровью, в воздух и ни разу не попала в поле зрения полиции: ее не было в списках, фотографии отсутствовали. «Именно это нам и нравится в тебе — неуловимость», — думал про себя Барнс.

— Расскажи мне о себе, Сюзан. Есть ли в твоей жизни мужчина? Чем любишь заниматься в свободное время? — И продолжил вопрос, не произнося его вслух: «И как ты это предпочитаешь делать?»

Сюзан откинулась на спинку стула:

— Похоже на прелюдию перед тем, как делают предложение.

Барнс не мог вспомнить, что он ей еще сказал тогда. Что-то вроде «вы меня неправильно поняли» — фразы, сказанной с чувством озабоченности, официальной озабоченности, что она может принадлежать к типу людей, понимающих все не так, как надо.

Всего лишь неделю назад он, как обычно, прогуливался по парку Бэттери во время обеденного перерыва, где высмотрел девушку в голубых Докинсах, одетую в куртку с надписью «Детройт Пистоне» и сидевшую на скамейке. Взгляд ее был обращен на гавань. Она потягивала пиво из полиэтиленового пакета. Сев рядом с ней, но не настолько близко, чтобы испугать, Барнс поинтересовался, не встречались ли они раньше. Незнакомка ответила отрицательно, а он рассмеялся, сказав, что она не должна понять его неправильно — он был уверен в том, что они уже где-то встречались. Если только на Аляске, сказала она, поскольку она была родом оттуда, а в Нью-Йорке была впервые. Он предложил ей показать город Нью-Йорк, город великолепный, но жестоко обращавшийся с туристами. На это она ему объяснила, что приехала не в качестве туристки, а для того, чтобы прихватить фунтов двести «травки». Барнс тогда снова рассмеялся, посоветовав девушке не быть такой откровенной с незнакомцами — ведь он мог быть наркоманом. Эту вероятность девушка отвергла, но уверенно сказала, что он женат, — она различала, где наркоман, а где женатый человек. Затем она поднялась со скамьи, раздавила пакет с находившейся в нем банкой из-под пива и швырнула их в урну, пожелав ему всех благ. В этом было что-то пленительное. Что оставалось делать женатым? Только и оставалось, что говорить, чтобы их поняли правильно.

Сюзан закрыла дверь и стала, повернувшись к ней спиной.

— В секретере у Пола я нашла десять тысяч долларов.

— Почему же ты нам ничего не сказала?

— Я только что это сделала.

— Раньше почему не сказала?

— Я обнаружила деньги сегодня утром и полагала, что вечером он вернется. Когда его убили?

— Вчера.

— Еще вчера? И ты мне ничего не мог сказать раньше?

— Я не мог сообщить раньше, Сюзан. Нам нужно было узнать как можно больше о случившемся.

— Со вчерашнего дня вы знали о том, что он мертв. Этот факт не мог измениться. Какого черта вы мне не сообщили?

— Так пожелали в Джорджтауне.

Сюзан фыркнула.

— Благодаря тому, что ты выслуживаешься, чтобы получить пост директора, в Джорджтауне получат все, что хотят.

Барнс подошел к окну и стал наблюдать за великолепным белым теплоходом, проходящим у острова Губернаторов по направлению к Нарроус. Иногда Барнс забывал, что выслуживался до поста директора. Может, и не стоило искать квартиру в Хобокене, а ограничиться комнатой в Йельском клубе, пока не позвонят из Джорджтауна. А может, все-таки переехать с Миай, своей девушкой, которую он подцепил в автобусе? Волосы у нее были белыми, как у альбиноса, а губы, контрастируя с ними, при возбуждении становились огненно-красными. Препятствием к переезду совместно с Миай служило наличие у нее только туристической визы, а для оплаты «зеленой карты» у Миай не было денег. Она была, попросту говоря, незаконно проживающей иностранкой (не говоря уже о том, что она была не очень образованной и курила марихуану) — совсем неподходящая кандидатура для совместного проживания с человеком, претендующим на пост директора.

— Кроме денег, что-нибудь подозрительное было? — спросил он у Сюзан.

— Пол постоянно отсутствовал. Никогда не звонил домой.

— Он был на оперативном задании.

— На задании… Ты это так говоришь, что можно подумать, этим все объясняется. Пол тоже так говорил. Все вы так говорите, но это всего лишь слова.

Может, ему жить с Полли, для которой это были не просто пустые слова? После того, как Никс и Барнс разошлись после совещания, она остановила его и выразила свое восхищение тем, как он говорил о деле, о выполнении Полом оперативного задания, как из уст Барнса это звучало благородно и торжественно. Она отказалась пойти с ним на ленч, потому что спешила к заместителю мэра с сообщением о прошедшем совещании. Да, она не отказалась бы пообедать с ним, но только на следующей неделе. Она собралась в выходные дни навестить своих друзей — женатых друзей, подчеркнула она. И почему он не позвонил ей в воскресенье вечером или в понедельник? Ведь она даже оставила свои домашний и служебный номера телефонов.

— Чем конкретно занимался Пол? — спросила Сюзан Барнса.

Барнс отвернулся от окна и стал играть со стеклянным пресс-папье, лежавшим на столе у Сюзан.

— Значит, вы не знаете;

— Конечно же, мы в курсе.

Она отрицательно покачала головой:

— Нет, не в курсе. Почему же тогда тянули так долго, прежде чем сказали мне? Он переметнулся?

Нетерпеливый жест.

— Сюзан, когда что-то не знаешь, то появляется ощущение, что кто-то продался. Пол на что-то вышел, но этого, видимо, было недостаточно, чтобы запрашивать дополнительные полномочия.

Сюзан захотелось тряхнуть Барнса за то, что он занял по отношению к ней официальную позицию.

— Пол одурачил нас всех. И как легко ему это удалось! Нам всем приходится прикладывать столько сил, чтобы выглядеть заслуживающими доверия, — я тоже была в работе, не забывай, или почти была, — что мы даже сами не замечаем, когда нас вводят в заблуждение, — Сюзан положила ладонь руки на затылок и отклонила голову назад. — Как я понимаю, вы с Джоанной больше не вместе?

Барнс беспомощно покачал головой:

— Разве это имеет какое-то отношение к делу?

— Это произошло потому, что ты встречался с кем-то на стороне?

— Мы разошлись по причине некоторых фундаментальных различий между нами.

— Молодец она. Оказалась выше тебя.

Барнс думал о том, чтобы растереть Сюзан шею, или хотя бы предложить это сделать.

— Сюзан, нам еще не так много известно, чтобы иметь основания говорить так, как это делаешь ты, но если самые худшие опасения подтвердятся, то… — «Не говори со мной таким официальным тоном», — … то ты не должна принимать все близко к сердцу.

— Я не могу принять это как личное, не так ли? Я, у которой нет индивидуальности, кто была лишь спутницей Пола?

Яблоко от яблони недалеко падает.

— Конечно нет, госпожа Ван Митер. Кэролин в школе нет. Разве вы не сообщили по телефону, что она чувствует недомогание, или я вас не так понял? — Директор был родом из Вирджинии, о чем говорила его манера растягивать слова.

— Дженифер Поль также отсутствует на занятиях?

— Да, да. Отсутствует. Я не совсем понимаю. Что-нибудь произошло?

Сюзан положила трубку телефона, освободившись от необходимости отвечать на дальнейшие вопросы заботливого директора. Тяжело ступая, она вышла из кабинета, направляясь по лестнице на улицу. Куда могла пойти дочь, когда прогуливала занятия? Раньше она никогда не пропускала уроков. Паинька. Из тех, кто может достичь успеха. Из тех, кого можно сбить с толку.

Она нашла Кэрри на эспланаде Бруклин-Хайтс, курившую сигареты с Дженифер и тремя крутыми ребятами. У двух из них головы были обриты наголо, у третьего волосы были оранжевого цвета, с выбритыми участками. Глаза у парней напоминали глаза душевнобольных людей, а зубы были гнилыми. Их армейские ботинки «Док Мартенс» поблескивали из-под скамьи, как зубы у сторожевых собак.

— Мам, — Кэрри хотела обратиться к матери нежным голосом, но вместо этого он прозвучал надтреснуто.

— Пошли домой, Кэролин.

Наркоманы отпустили по этому поводу шуточки и захихикали. Дженифер закатила мутные глаза и выпустила изо рта дым, напоминающий формой кольцо.

— Поторопись, Кэролин.

— Ну, мам. — Кэрри произнесла фразу, не разжимая зубы, как неумелый чревовещатель.

Сюзан бросила взгляд на Манхэттен, видневшийся на другой стороне реки. Ее удивило, что с эспланады был виден ее кабинет, во всяком случае, само здание, хотя этажи просматривались плохо. Сюзан, оказывается, достаточно было глянуть в окно, чтобы увидеть, чем занимается ее дочь. Интересно, увидела бы она своего мужа, если бы внимательно пригляделась из окна кабинета, когда он был еще жив?

Кэрри стояла рядом с матерью. От дочери сильно несло табаком.

— Мам, ты ведь не думаешь, что мы курили «травку»? Мы репетировали сцену из «Юлия Цезаря», слышишь? К английскому языку, понимаешь? Ну, честное слово, слышишь?

«Кто играл Кассия, интересно?»

— Твой отец мертв.

«Не папа, не мой муж, не Пол, а твой отец».

Кэрри отступила назад:

— Что ты сказала?

— Пойдем домой. Надо сообщить об этом бабушке и дедушке. В Масапекуа мы поедем на поезде. Не хочу ехать на машине.

Кэрри выпрямилась и, чтобы куда-то деть руки, уперлась ими в бедра.

— Мертв? — переспросила она.

— Он убит. Его злодейски убили.

— Кто?

«Блондинка. Блондинка, которую он трахал».

— Тот, чье дело он расследовал.

— О черт… твою мать.

— Кэролин!

Кэрри повернулась к дружкам:

— Вы слышали?

— Кэрри!

— Моего старика пришили.

«Где она научилась так разговаривать? Набралась от отца, своего „старика“, — вот откуда».

Сюзан схватила Кэрри за плечо. Она подняла руку, чтобы дать ей пощечину, но сдержалась. Вместо этого она обняла дочь. Так они простояли довольно долго, рыдая так, что парни загасили сигареты, подошли к ним, пожали им руки и выразили свои соболезнования, предложив помощь.

Утром мать и дочь выехали в Масапекуа. Ночью они лежали вместе в гостевой комнате, слушая звуки ночи и наблюдая за полосками света, которые отбрасывали огни проходящих машин.

— Мам?

— Да.

— А папа…

— Что?

— Ну, ты только не сердись, ладно? Мне в самом деле нужно знать твой ответ. Тебе с ним хорошо было, ну, это самое, в постели?

— «Хорошо в постели» — это просто выражение, и оно вульгарно. Хороший любовник, а твой папа был таким, должен быть хорошим на улице, за обеденным столом, в «подземке». Я не имею в виду общественное проявление такой любви, а говорю о тех, кто постоянно выражает свою любовь, а не… время от времени.

— Ты не думаешь, что, ну, выйдешь замуж за кого-нибудь еще?

— Мне такая мысль совсем не приходила в голову. Слишком рано об этом думать.

— А ты учитывала бы мое мнение?

— Если бы ты жила здесь, то конечно. Если бы ты жила самостоятельно, то я не уверена.

— Мне не хватает папы.

— Мне тоже.

— Мне не по себе.

— И мне тоже. Мы должны заставить себя позавтракать утром.

— Дробленую пшеницу?

Сюзан улыбнулась:

— Дробленую пшеницу.

— Помнишь, когда я была маленькая, и мне было грустно? Ты говорила мне, что я должна думать о том, что мне нравится делать, о ком-то, кто мне очень нравится, или о чем-то красивом.

— О единорогах?

— Все дело в том, что ни о ком другом, кроме папы, я думать не в силах.

— Гм.

— От этого мне становится еще грустнее.

— Гм.

— Что же мне делать?

— Думай о единорогах.

— Они ведь не реальные.

«Вполне возможно, глупышка, так же, как и твой отец».

«Невозмутимый Д» увидел падающую звезду и вздрогнул, вспомнив о прибытии. Небольшие волны ударяли по планширу катера. Автомобили равномерно шуршали шинами на скоростном шоссе Уэст-Сайд, издавая щелкающие звуки на швах в бетоне. Над головой зарычал сверхзвуковой самолет, взлетевший из аэропорта Ньюарк и следовавший теперь вдоль фарватера реки. От пронзительного звука, издаваемого воздушным лайнером, задребезжали стекла. Заскрипели канаты. В соседней каюте моряки смотрели спутниковое телевидение, молчание время от времени прерывалось взрывом хохота. Играла труба на высокой ноте, одна из любимых записей Шираз. Мелодию исполнял Майлз Дэвис. Магнитофон был включен на максимальную громкость. Жизнь наполнена звуками.

Послышались новые звуки: неуверенные шаги на палубе, высокий пронзительный смех, принадлежавший, однако, мужчине. В дверь стучал хохотун, стучал до безумия настойчиво. «Невозмутимый Д» притаился в тени, вытаскивая миниатюрный пистолет-пулемет «Беретта», однако Лайонел передал по радиосвязи сигнал отсутствия опасности. Тем не менее, зная о том, что Лайонел в последнее время пристрастился к наркотикам, «Невозмутимый Д» был настороже.

Шираз вскочила с кресла с огромными подлокотниками, где она читала книгу, словно подкинутая пружиной, и пошла к двери. Лампа, стоящая на полу, подчеркивала ее тело, просвечивающееся через свободную белую сорочку. Шираз напоминала леопарда в клетке. Она открыла дверь и отступила назад.

— Войдите.

Первой вошла женщина. Нутром она почувствовала присутствие оружия. Она подняла руки вверх достаточно высоко, чтобы убедить «Невозмутимого Д» в том, что она не вооружена, но не настолько высоко, чтобы это выдавало ее страх. Женщина была одета в открытое короткое черное платье, на плечи был наброшен джемпер, прошитый красивыми серебряными нитями. В руке она держала плоскую сумочку, изготовленную из кожи редкой рептилии. За ней, как ребенок, принимающий участие в карнавале, вошел хохотун, человек, стучавший в дверь. Нюхом он также определил присутствие «пушки» в руках главного и направился к «Невозмутимому Д», согнув руку, как если бы он хотел достать оружие.

— В чем дело, брат?

На его пути встала Шираз, упершись ему рукой в грудь. Резким движением она вскинула его руки вверх, чтобы обыскать его, но он отпрянул и весь сжался. Мужчина голосом, в котором звучала обида, произнес:

— Твой человек уже провел ненужный и оскорбительный для нас обыск. Нет необходимости делать это еще раз. Даю слово джентльмена, что я не вооружен.

Шираз, как крючком, подцепила его пальцем за подбородок и, ведя за собой, потянула в середину комнаты.

— «Невозмутимый Д» говорит тебе, чтобы ты остыл, брат. Сюда приходят неслышно и незаметно, а не так, как это делаешь ты. — Она профессионально обыскала его и, закончив, как бы в шутку, ударила его по плечу. Спутница мужчины скинула джемпер, как если бы он вдруг вышел из моды, и подцепила его на указательный палец, предлагая себя к обыску. Шираз отрицательно покачала головой — она не имела дел с женщинами.

— «Невозмутимый Д» приглашает вас сесть.

Женщина села на белое плетеное канапе, закинув ногу на ногу. Казалось, что икры у нее невероятной длины. Затем она наклонилась вперед, чтобы глянуть на книгу, оставленную Шираз на столике для кофе. Книга называлась «Охотники на мамонтов», Достав отделанный кожей и золотом портсигар из сумочки, она извлекла из него папиросу, постучала ею о портсигар и посмотрела на своего дружка, который сидел в большом кресле с откидывающейся спинкой и снимающимися подушками. Ноги у спутника были широко расставлены, он нервно барабанил пальцами по коленям в такт музыке.

Шираз достала зажигалку из кожаного футляра, висящего у нее на шее, и наклонилась, поднося пламя к папиросе. Головы женщин сблизились, мышцы шеи у обеих напряглись, они стали похожи на мальчишек, очень красивых мальчишек, — у обеих резко выделялись подбородки, уши выступали на фоне коротких причесок: у Шираз — густой «ежик», у гостьи — «пшеничные колосья». Взгляды их встретились, как бы соперничая друг с другом, — сверкающие, они, казалось, по интенсивности превосходили пламя зажигалки.

— «Хладнокровный Д» говорит, что можно курить, — прокомментировал дружок блондинки и расхохотался. Сам он был отпрыском кинозвезд. Его усопший отец был специалистом по очаровыванию негодяев (хромоногий Кэри Гранд, как назвал его один из критиков), а мать — одной из тех надутых французских блондинок, которые получили международное признание, хотя фильмы с их участием экспортировались нечасто, а может, даже именно по этой причине. Красивые черты лица, унаследованные им от отца, однако, не дополнялись умом матери. Мужчина был красивого телосложения, обладающий сексуальностью мартовского кота, элегантный, одетый во все белое. Его близости искали как женщины, так и мужчины (как в случае и с его матерью), и они находили ее так часто, что тело его можно было сравнить с общественным садом, в котором некоторые места вытаптываются от частых посещений. Из внутреннего кармана он достал серебряный флакончик и протянул его присутствующим, однако его жест был проигнорирован. Тогда он сам открыл пробку и втянул содержимое в обе ноздри.

— Ну, что ты нам скажешь, «Невозмутимый Д»? Мы хотим гнать крэк из твоей «соды». Качество у нее проверенное — она не может быть плохой, потому что торгует ею сам «Д». Мы намереваемся гнать двадцать килограммов каждую неделю.

— «Невозмутимый Д» желает знать, на кого вы работаете, — произнесла Шираз.

— Вот он я, весь перед тобой, сестричка. Я Кит Болтон, а это значит…

— «Невозмутимого Д» не интересуют имена. Запомни это, если хочешь вступить в игру, братец.

Болтон перестал барабанить по коленкам.

— О’кей, послушайте же, я в самом деле в этом заинтересован. Мы встретились с вашим другом Лайонелом, и, по его мнению…

— Лайонел работает на «Невозмутимого Д».

— … и по его мнению, мы без проблем могли бы получать от вас двадцать килограмм каждую неделю. Если это не так, то…

— «Невозмутимый Д» знает, что у тебя ненасытный рот, но он не уверен, что у тебя достаточно большой нос, чтобы втянуть двадцать килограмм в неделю.

Болтон рассмеялся неестественно громко:

— Сдается мне, что «Невозмутимый Д» меня не слушал. Если бы он слушал, то услышал бы, что…

— «Невозмутимого Д» интересует, сколько ты сможешь заплатить.

Болтон беспомощно вскинул руки.

— Абсурд какой-то. Этот «Невозмутимый Д» сам когда-нибудь говорит? Почему бы ему не сесть вместе с нами и не обсудить наши дела цивилизованно, вместо того, чтобы скрываться в тени, как…

— «Невозмутимого Д» интересует, сколько ты сможешь заплатить.

— Послушайте, продаете ведь вы, а не я. Вы что… Разве не вы назначаете… Я имею в виду…

— «Невозмутимого Д» интересует, сколько ты сможешь заплатить.

Болтон бросил взгляд на спутницу, затем на Шираз.

— Двадцать. Двадцать штук. Двадцать кусков. — Он сделал беспомощный жест рукой, ибо запас жаргонных слов у него иссяк, а от кокаина свело челюсть. Тщательно выговаривая слова, он закончил: — Двадцать тысяч долларов за килограмм.

Шираз улыбнулась:

— «Невозмутимый Д» желает вам спокойной ночи.

— Как же так… Это ведь… Вы же не можете вот так… Мы шли сюда через весь город… Пешком через этот чертов парк. За нами могли следить. В самом деле. А вы…

Его спутница резко вскочила на ноги, отстранила тыльной стороной руки Шираз в сторону и оказалась перед «Невозмутимым Д». Выставив одну ногу вперед, она держала тонкую папиросу в правой руке, уперевшись локтем в ладонь левой, словно она была посетителем на открытии выставки и рассматривала скульптуру.

Именно такое ощущение и возникло у «Невозмутимого Д». Его не так просто было напугать, но этой женщины он испугался, как это уже случилось однажды, в двенадцати тысячах миль от Нью-Йорка, семнадцать лет тому назад.

Это произошло в джунглях, в хижине у реки. Чувство страха, охватившее его тогда, появилось у него и теперь. Тогда это был страх перед пленителями, страх, что они одержат над ним верх, а теперь — перед этой женщиной, но на этот раз он испугался не боли, а того, что она его полностью раскусила.

Где-то на Гудзоне загудела сирена, и все, как сговорившись, одновременно встали. Они переждали, пока звуки вдали не стихли. Женщина слегка фыркнула, нарушив молчание, и отступила от «Невозмутимого Д» к окну, которое она распахнула, чтобы швырнуть окурок в реку.

— Знаменитый «Невозмутимый Д». — Она уперлась руками в подоконник и подставила лицо бризу, принесшему болотистый запах Гудзона. — Ладан, мирро — ты похож на средневекового торговца пряностями, с той разницей, что продаешь ты это все не королям и королевам, а всяким подонкам: наркоманам, панкам, истощенным от работы мальчикам с биржи, режиссерам с Мэдисон-авеню, писателям-неудачникам, хромоногим балеринам — они играют в твою игру. Я же хочу иметь дело с оптовиком. Ты мог бы стать им для меня, но я не могу делать бизнес с человеком, не обладающим широким взглядом на вещи, хотя я и слышала, что с тобой можно иметь дело. Придет день, «Д», и я сама буду заниматься оптом. Когда это произойдет, и мне понадобятся люди для торговли товаром в розницу, я вспомню о тебе, «Д», о том, какой ты шустрый.

Она резко отступила от окна, подхватила джемпер и сумочку с канапе и вышла за дверь. Кит Болтон встал, торжествующе потер руки, хихикнул, встряхнул головой и последовал за ней.

— Суки, — послала им вдогонку Шираз.

«Невозмутимый Д» промолчал. Он прислонился к подоконнику, притянул к себе Шираз и сделал с ней то, что ему хотелось сделать с блондинкой.

Уже в Риверсайд-парке Рэчел наблюдала, как качается яхта, ее руки ловили ветку дерева над головой, юбка была задрана выше пояса, в то время как Кит Болтон набрасывался на нее с чувством человека, которому дают есть только по команде и который не знает, кто его покормит в следующий раз. Рэчел наблюдала за качающейся яхтой, представляя себе, что в нее вошел не Кит, а «Невозмутимый Д».

Свидетелем совокупления под открытым небом был вышеупомянутый Лайонел, охранник «Невозмутимого Д», который действительно искал встречи с Китом Болтоном, но по-рыцарски уступил его Рэчел. Увидя Кита и Рэчел, поднимающихся на причал, Лайонел приблизился к ним и предложил проводить их через пользующийся дурной славой парк к примыкающей дороге, где парочку ждал лимузин. Он шел впереди, тщеславно надеясь, что Рэчел восхищается его правильно сложенным телом. Она приблизилась к нему и выстрелила ему в ухо из пистолета 22-го калибра, который лежал у нее в сумочке.

Для Рэчел последние два дня были чрезвычайно насыщенными: она «грохнула» федерального агента, унизила главного игрока и укокошила его помощника. В промежутке между этими событиями Рэчел успела коротко постричь волосы.

— А теперь расскажи моей коллеге все то, что ты сообщила мне.

Рита Аройо устроилась на широком и мягком сиденье лимузина и достала из сумочки неизменную пачку «Мальборо».

Сюзан сидела рядом, осматривая с ног до головы женщину на заднем сиденье. Сюзан знала, о чем пойдет разговор и с какой целью он затевался.

— Меня зовут Грейс Льюис. По специальности я морской биолог.

Хорошее имя. Неплохая профессия. Приятный, с хрипотцой голос. Красивое тело: миниатюрное, но чувственное. Приятное лицо. Приличная одежда. Одним словом, приятная во всех отношениях. Однако в глубине глаз ее скрывалась пугающая безучастность.

— Денег это не приносит: нужно или преподавать, или заниматься научными исследованиями, а мне это не особенно хорошо удается. Именно поэтому я решила заняться дизайном и производством аквариумов для офисов, фойе, ресторанов. Я вполне преуспевающая женщина. Большинство моих клиентов…

— Я думаю, вы можете сразу перейти к сути вопроса, — Рита выпустила струю дыма.

Итак, Грейс Льюис была поймана с поличным и теперь «кололась» в обмен на возможность подать прошение о помиловании. С каждой минутой разговор захватывал Сюзан все больше и больше. Рита не предупредила ее о цели предстоящей встречи, чтобы она могла собраться с мыслями, хотя мысли Сюзан в данный момент занимали только похороны Пола.

Похороны напоминали проводы героя в последний путь, но были без помпы, ибо траурный салют и строй коллег офицеров, блюстителей закона, были не в правилах Джорджтауна. Присутствовали директор и Никс, хотя они явно не собирались здесь задерживаться. Они часто поглядывали на часы, что не соответствовало правилам хорошего тона. Их водитель сидел в машине, не заглушая ее.

Джорджтаун решил, что негоже выставлять одного из своих агентов в качестве жертвы случайного, немотивированного нападения. В «Дейли Ньюс» появилась статья под заголовком «Убийство агента с целью сведения счетов». В ней передавалось содержание пресс-конференции, на которой Барнс и босс детективов Олдрих распространили версию убийства: Ван Митер, по всей вероятности, был предательски убит наркодилером, которого агент засадил в тюрьму два года назад и который недавно вышел из нее. Назвать имя таксиста в целях его личной безопасности не представлялось возможным. Пресса на эту версию клюнула, некоторое время об этом нападении еще говорили, а потом забыли. Газетчики теперь были заинтересованы неприглядной историей, герои которой занимались групповым сексом. Это была история о трех молодых полицейских, одна из них женщина, руководивших садомазохистской шайкой, обитавшей в фешенебельной квартире в южной части Центрального парка.

Грейс Льюис перевела дыхание и начала рассказывать о самом главном:

— Мужчина, с которым я живу, — полагаю, вы бы об этом так и сказали, — владеет судном, тридцатидвухфутовым шлюпом. Я повстречала его полтора года назад в Нассау — там я покупала тропических рыб. Свой шлюп он ставил на якорь в гавани Коэклес у Тихого острова — там у его родителей дом. Фактически шлюп принадлежит им. Его зовут Кенни. Мы были в баре прошлым летом в Хэмптон-Бейз и там разговорились с одним парнем, который сказал, что можно сделать хорошие деньги, если использовать шлюп для перевозки наркотиков. Сами мы их не употребляем, Кенни и я, может, иной раз выкурим немного «травки». Кенни многим занимался: ловил рыбу, фермерствовал, работал таксистом, был тренером по каратэ, но это не принесло ему достаточно средств. В предложении парня он усмотрел безопасный способ заработать. Если не он, рассуждал Кенни, то кто-нибудь другой воспользуется этим.

Никогда, Грейс, не связывайся с кем-либо, кого зовут Кенни. Такие имена дают детям, парням, которые так и не взрослеют. Они ловят рыбу, фермерствуют, водят такси и учат каратэ, думая, что на их долю выпало нечто большее, тогда как все, что они могут, — это ловить рыбу, фермерствовать, водить такси, учить каратэ. Такие послушают любого, кто скажет им, что можно сделать деньги на их судне, на самом деле принадлежащем их родителям, перевозкой наркотиков. На любой грязной работе можно сделать деньги, Грейс, но только люди по имени Кенни думают, что грязь к ним не прилипает.

— Не знаю, бывали ли вы на Тихом острове, но он и в самом деле тихий и спокойный, даже летом, даже в выходные. Там не так, как в Хэмптонсе. В Хэмптонсе невозможно сделать левый поворот в период между Четвертым июля и Днем труда, а на Тихом острове едешь из одного конца в другой и не видишь ни одной машины. Работа была совсем простой. Мы выходили на судне в два-три часа утра, шли в сторону острова Гардинерс и встречали быстроходный катер — обычно сигарообразный, — иногда пассажирское судно без названия и указания порта приписки. Лица парней, стоявших на борту, были скрыты лыжными шапочками. Как правило, их было двое, иногда трое или четверо. Возможно, они были испанцами — мужчины были невысокого роста, крепко сбитые. Они все время молчали, показывая направление жестами. Но один раз мы услышали в каюте приемник, он был настроен на станцию, вещающую на испанском языке.

Никто так не «колется», как человек, впервые совершивший преступление. Он выложит вам деталь за деталью в качестве гарантии его надежности с тем, чтобы это смягчило ему наказание.

— Мы передавали им деньги, полученные от парня, которого встретили в баре. Мы останавливались в Хэмптон-Бейз по пятницам вечером и встречались с ним на стоянке у супермаркета, что на шоссе Монток. Все происходило без разговоров — мы заходили в овощной магазин и покупали зелень. Когда мы оттуда возвращались, деньги уже лежали под водительским сиденьем. Деньги всегда находились в запечатанном конверте, манильском конверте, и трудно сказать, какая сумма там была, хотя конверты были увесистыми. От парней на катере мы получали упаковки с товаром. Товар был всегда запакован и запечатан, так что нам было неизвестно, что находится внутри. Обычно мы получали от десяти до пятнадцати упаковок, по двадцать-тридцать фунтов в каждой. После этого мы отплывали назад в Коэклес, все еще в полной темноте, и перегружали упаковки в мой фургон. У меня есть фургон, которым я пользуюсь по своей работе. В Нью-Йорк мы приезжали рано утром в понедельник — первый паром в Гринпорт отправляется в пять тридцать утра. На нем собирается довольно много пассажиров — тех, кто остается на ночь в воскресенье и возвращается в Нью-Йорк ранним утром. После этого мы направлялись на бензозаправочную станцию в Куинсе, что в паре кварталов от Пятьдесят девятой Бридж-стрит. Там я заезжала в гараж, как бы для обслуживания, и ждала в машине. Приходили какие-то люди, их лиц я никогда не видела, даже не могу сказать, сколько их было, разгружали фургон с торца — у них был ключ, — и я уезжала. Сразу после разгрузки они оставляли конверт с деньгами внутри фургона, под ковриком. Ну вот, так все и происходило.

До того момента, пока что-то не сработало, Грейс? До тех пор, пока однажды в конверте, который вы передали парням в лыжных шапочках, оказалась меньшая сумма, чем обычно, или в упаковках недоставало товара, или на упаковку с товаром сильно наступили, отчего она разорвалась и в ней оказался недовес? До тех пор, пока Кенни не сморозил глупость? Парни с таким именем глупят при первой возможности.

— Около двух месяцев тому назад я делала рейс без Кенни. Он остался на шлюпе что-то подремонтировать. Я, как обычно, заехала в гараж, разгрузилась и отъехала. Все шло прекрасно. На мосту я обратила внимание на машину, следовавшую за мной. Когда я выехала на Вторую авеню, она все еще следовала за мной. В этом не было ничего необычного, но затем, когда я уже въезжала в центр — я там живу, мы там живем, — она все еще преследовала меня. Я запаниковала. Деньги продолжали находиться в фургоне — я проверяла, когда ждала на светофоре в Куинсе, — и я не знала, что мне делать. Я перебрала все варианты: можно было разбить машину, выбросить деньги из окна или ехать дальше, пока не оторвусь от преследования, — если бы мне это удалось. Я хочу сказать, что так делается только в кино, не так ли?

В конце концов, я решила поступить так, как обычно поступала. Я поставила фургон в гараже Элизабет-стрит, переложила деньги в сумочку и отправилась домой. Там я спрятала их в тайник, который Кенни устроил в основании кровати, позвонила родителям Кенни, но его там не оказалось.

Тогда я позвонила на причал, но Кенни и там не было. После этого я решила сходить в кино. Мне нужно было отвлечься, чтобы не думать о том, где мог произойти прокол.

Бедняжка Грейс. Неприятностей не избежать, если ты связалась с парнем по имени Кенни. Таких, как он, не оказывается рядом, когда это случается. И даже если бы он был рядом, от этого было бы мало пользы. Парень по имени Кенни — неудачник, и если он идет на дно, то потянет и тебя за собой.

— Он ждал меня в прихожей — парень, который преследовал меня. Я узнала его, потому что успела разглядеть лицо в зеркало заднего вида, когда заметила слежку. Ума не приложу, как он прошел через парадную дверь, ведь она была наглухо заперта. Как бы этот парень ни пробрался, он не проявлял беспокойства. У него был пистолет, но его он не вынимал, просто показал. Тот у него висел в кобуре под мышкой. Парень сказал: «Давай зайдем в квартиру, Грейс, и выпьем холодного чаю с мятой». Это чертовски меня напугало. Не то, что он назвал меня по имени, а то, что прекрасно знал, какой чай я предпочитаю. Думаю, что он уже был в квартире в мое отсутствие и, вероятно, заметил стакан, стоявший в раковине. Как бы то ни было, я страшно перепугалась.

Перепугалась. Какое хорошее слово, Грейс. Ты сама хорошенький ребенок, точнее, не ребенок, а женщина. Понятно, чем ты его привлекла, но это уже другой эпизод, не так ли, Грейс? Расскажи нам, как он на тебя вышел.

— Он рассказал мне все, всю схему наших действий, больше, чем мог бы рассказать человек, наблюдавший за нами с берега или другого катера. Казалось, что этот парень был рядом с нами на шлюпе, на причале, в фургоне, гараже. О нас он знал все до мельчайших подробностей, но зато практически ничего не знал о парне из Хэмптон-Бейз. Он не знал ни его имени, ни на кого, ни с кем тот работал. Он хотел, чтобы я стала работать на него, пока ему не будет известен весь их план, а еще он хотел, чтобы я трахалась с тем парнем из Хэмптон-Бейз, если это понадобится. Я ему ответила, что не могу этого сделать, что я не могу ни с того ни с сего сойтись с кем-нибудь, не говоря уже о том, чтобы трахаться с тем, с кем я даже толком не разговаривала, — он сразу заподозрит неладное. Парень, преследовавший меня, сказал, что я могу потрахаться для практики с ним. Он довольно привлекательный, но я поняла, что он имел в виду, — он хотел иметь меня до тех пор, пока не надоем.

Ты говоришь о том, что он тебя загнал в угол, не так ли, Грейс?

— Я ответила ему, чтобы он сам себя трахал. Тогда он ударил меня по щеке. В ответ я дала ему пощечину. Он засмеялся, ему это даже понравилось. Я сказала, чтобы он убирался к чертовой матери, тогда он достал из кармана пиджака полиэтиленовый пакетик с каким-то белым порошком и заставил меня это проглотить.

Рита глубоко вздохнула, как если бы она слышала эту историю в первый раз.

Рита Счетчик-Накопитель — так ее называли в то время, когда она была еще курсантом. Тогда она носила цивильную одежду на манер формы и зачитывала учебники до дыр, наизусть запоминая даже сноски и оглавления. В то время она еще не курила и из жидкостей пила одну только воду. Милю Рита пробегала за шесть минут, и пот не успевал высохнуть на лице, как она уже всаживала обойму в «десятку». Злословили, что в бутылке из-под воды у нее был налит джин и что зависть гложет ее сердце. Ходила молва, что она хотела стать первой женщиной, у которой в Джорджтауне будет свой собственный кабинет с именем, выбитым на табличке.

— Я попыталась вызвать рвоту, но он не давал засунуть пальцы в рот. Я пронзительно закричала, и он меня отпустил. Но это Нью-Йорк. Здесь кричат постоянно. Крик даже является одним из университетских видов спорта. До меня дошло, что сопротивляться бесполезно, и я согласилась сделать все, что он захочет, при условии, что он отвезет меня к врачу. Мы поехали в Бруклин. Мне показалось, что в Бруклин я ехала с закрытыми глазами, так как боялась, что, открыв их, окажусь на том свете. Он привез меня не в кабинет врача, а в простую клинику с кирпичными стенами, где врач прочистил мне желудок. Он не был американцем, может, индийцем, а может, пакистанцем.

Замечательный рассказ, Грейс. Очень замечательный. Ты подошла к главному моменту.

— Когда Кенни прослышал о Чарли (тот парень так назвался), он чуть с ума не сошел от страха и немедленно улетел во Флориду или еще куда-то. С его отъездом мне стало проще устроиться к Киту, парню из Хэмптон-Бейз, для которого я стала возить товар. Думаю, Кит — это уменьшительное имя от Кристофер. Он богатый парень, имеющий дело с состоятельными людьми. Я трахалась с ним, его друзьями. С Чарльзом я тоже трахалась.

Меня арестовали на прошлой неделе. Какой-то хмырь наехал сзади на фургон. От удара двери у меня вылетели, и весь порошок рассыпался по дороге. Половина зевак, должно быть, сразу окаменела от наркотического облака. Неоднократно я пыталась объяснить разным полицейским, что я работала на одного из ваших людей. Наконец, когда я объяснила все тому, с кем вы работаете, — кажется, его Сейлес зовут, — он заверил, что агента по имени Чарльз не существовало. Я описала его внешность, и когда Сейлес показал его фотографию, я сразу же опознала Чарльза. Сейлес сказал, что Чарльз мертв, и теперь я не знаю, откуда мне ждать помощи.

— Сюзан?

— Мне в самом деле надо идти, Рита.

— Я хочу тебе еще кое-что сказать.

Сюзан прислонилась к дереву, как будто оно могло спрятать ее от участников траурной церемонии, удивлявшихся ее отсутствию.

Рита ступила на траву, высоко поднимая колени, как породистая лошадь.

— Я даже не успела выразить тебе свое соболезнование.

Сюзан, резко оттолкнувшись от дерева, выпрямилась.

— Спасибо, — сказала она.

— Пол обычно носил часы для подводного плавания, так? — спросила Рита.

Сюзан хотела рассмеяться:

— Знаешь, я не помню марки часов — он купил их в фирме «Товары — почтой».

— У него не было часов марки «Кортье»?

— Нет. Ничего иностранного. Он был американцем.

— Он когда-нибудь носил часы на правой руке?

Сюзан долго не отвечала. Нет, она знала ответ на этот вопрос, но раздумывала над тем, чем вызван вопрос Риты.

— Нет.

— А прическу Пол не менял? Без пробора, например? Скажем, в выходные, или когда вы ходили в гости? Может, во время отпусков?

— Нет. Никогда, сколько я его помню. Он был консерватором и придерживался одного стиля.

— А контактные линзы он носил?

— Нет. Он считал… Нет.

— Что он считал?

— Что контактные линзы предназначались в большей степени для женщин, тщеславных женщин. Что, Рита? Что ты говоришь, Рита? Что у Пола часы были надеты на правую руку вместо левой, была другая прическа, да еще контактные линзы? Что это могло бы значить?

Рита фыркнула, удивляясь непониманию Сюзан:

— А ты как думаешь?

— … Он подавал нам сигнал опасности.

Подведя Сюзан к логическому выводу, Рита утвердительно кивнула головой:

— Наверное.

— Кого он предупреждал об опасности, если он стал «оборотнем»? И о чем хотел предупредить?

— Трудно сказать.

— Барнс ничего мне не сказал о линзах, часах, прическе.

Рита от удивления приподняла брови:

— Вот как?

Боб Ван Митер был бывшим морским пехотинцем и экс-полицейским. Роберта (известная как Боб-2) Ван Митер была женой бывшего морского пехотинца и экс-полицейского. Они же были и родителями тайного агента по борьбе с наркотиками (тоже бывшего морского пехотинца), а также свекром и свекровью его жены, которая занималась тем же, чем и ее муж, или почти занималась. Обязанности, возлагавшиеся на них со смертью сына, не были для них обузой, и они поняли с полуслова, что Сюзан будет выполнять тайное задание, а также почему она собралась это делать, и что требуется от них.

— Вот-вот наступит лето, Сью, — сказала Боб-2. — Занятия у Кэрри закончатся, и мы будем более чем рады взять ее к себе.

— Более чем рады, — подтвердил Боб-1. — У нас здесь клуб, бассейн, теннис. Кэрри здорово проведет время. Даже не думай, что она будет по тебе скучать, Сью. Она понимает, что тебе обязательно надо найти этого сукиного сына, убившего ее папу.

Ее папу. Не твоего мужа, не моего мальчика, не нашего Пола. Он был хорошим полицейским, Боб Ван Митер, десять лет прослуживший патрульным полицейским и двадцать — детективом. О его профессионализме говорили встречавшиеся на каждом шагу в доме медали, дипломы и почетные награды. Как же он оказался таким доверчивым, чтобы поверить в то, что в центре забитой машинами улицы, в центре Манхэттена, в середине недели, средь бела дня кто-то решил свести с его сыном счеты, выстрелив из пистолета 22-го калибра в окно такси, в котором он ехал? Ее муж. Папа Кэрри. Их Пол. Или статьи в газетах были слишком убедительными, отметавшими всякие подозрения в том, что все произошло далеко не так?

Или ему позвонил его бывший шеф до того, как случай получил огласку в газетах, и передал ему ту же версию?

Да. Боб Ван Митер был не в курсе темной стороны дела. Нью-Йоркское управление полиции тоже не имело об этом понятия. В Джорджтауне наглухо закупорились, притворившись, что ломают головы над загадкой и стирают коленки в поисках к ней ключа вместе с полицией.

Почему они так поступили? Куда делось старое доброе межведомственное соперничество? Куда делось здоровое недоверие к парням, чьи задницы, были замараны, но которые все еще пытались прикрыть их? Куда подевалась мелочная, но естественная зависть к людям с большими деньгами, которые те могли с большим размахом потратить на Ямайке, например? Неужели ни у кого не возникло подозрения в том, что играющий грязью да замарается?

Почему он продался, сукин сын? Пол. Черт возьми! Ради денег? Ради секса? Власти? Ради грудастых девиц. Девиц с шикарными бюстами. Классическими. Как в то время, когда… Наплевать. Она пыталась забыть его. Хотела ли? Почему же тогда не переставала думать о нем, думать с волнением и любовью? Как в то время, когда…

Монтаук. Февраль. Пол получил короткий отпуск после выполнения задания, а Сюзан взяла несколько выходных дней, положенных по контракту. Они оставили пятилетнюю Кэрри его родителям и укатили на три дня в середине самой холодной недели зимы. Порывы ветра захватывали дух, но небо было чистым, и им даже удалось немного позагорать под защитой дюн. Ночью на небосклоне высыпало столько звезд что у них начинала кружиться голова.

В мотеле на Дюн-роуд где они остановились, больше никого не было. В мотеле была столовая, и они предупредили хозяина, что будут обедать после полуночи. Они направились в свою комнату и занялись любовью, затем уснули и пробудились ото сна, когда на землю опустилась ночь…

— Они думают, мы им соврали, когда сказали, что женаты, — сказала Сюзан. — Только любовникам приходится выдумывать небылицы.

— Хочешь, я пойду узнаю, имеется ли у них что-нибудь поесть? — предложил Пол.

— Не надо.

— Хочешь спать?

— Нет.

— Что же ты тогда хочешь?

Сюзан зарычала и, как львица, бросилась на Пола.

Затем они поехали к маяку и, как сговорившись, стали пристально вглядываться в горизонт на востоке, а потом стали спорить, что находится в той стороне — Англия или Франция. На обратном пути они заехали в библиотеку, чтобы выяснить, кто из них прав, и были удивлены, узнав, что там находится Португалия.

Около киоска мотеля они задержались, сравнивая карту Соединенных Штатов с атласом. Штаты, где они родились (Сюзан — в Висконсине, Пол — в Нью-Йорке), были в нужном месте и более-менее правильных пропорций.

— Ты меня любишь, несмотря на то, что я неуч в географии? — спросил Пол.

— Я люблю тебя именно поэтому, — парировала Сюзан.

Утром в день отъезда перед завтраком они занимались любовью, на обратном пути слушали радиоприемник и пели вместе с исполнителем в стиле кантри, хотя и не знали слов. Подъехав к дому родителей Пола, Сюзан положила руку на его плечо в тот момент, когда он собирался выходить из машины.

— Да, милая. Это было просто необыкновенно, — склонился Пол, чтобы поцеловать Сюзан.

— Знаешь, это были самые лучшие моменты в моей жизни, и вполне вероятно, что они больше не повторятся. Кто знает? Я тебе благодарна за это, вот и все, спасибо тебе.

— Ну, что ты, это я тебе благодарен.

— Тебе спасибо.

Кэрри уже порядком надоел клуб, крошечный бассейн, теннисный корт. Ее переполняли сомнения, ей казалось, что она вообще ничего не понимает.

— Что, если тебя убьют?

— Не убьют.

— А все-таки, если убьют?

— Кэролин, мне это просто необходимо сделать.

Кэрри внезапно вышла из состояния апатии и приняла позу, полную торжественности.

— «И месть хоть сладкою была — вернулась горечью полна», — продекламировала Кэрри.

Сюзан прошиб холодный пот. Казалось совершенно невероятным, что ее собственная непредсказуемая дочь декламирует ей стихи.

— Это из «Потерянного рая», слышала? Мы сейчас проходим. В школе. Эта фраза означает…

— Я знаю, что под этим подразумевается, но я не собираюсь действовать безрассудно, Кэр. Я руководствуюсь чувством ответственности.

— По отношению к кому? К папе? Я бы сказала, что в данный момент твоя ответственность должна быть обращена ко мне. Твоя ответственность заключается в том, чтобы тебя тоже не убили, слышишь?

У ее непредсказуемой дочери была голова на плечах.

— Но ведь меня может сбить автобус, Кэр. Я могу поскользнуться в душевой.

— Конечно, если ты не будешь осторожна.

— Я буду осмотрительной.

— Мне кажется, что ты просто хочешь от меня избавиться.

— Не говори глупостей.

— В последнее время мы много боролись.

— Людям необходимо постоять за себя.

— Ты отправляешь меня к бабушке с дедушкой, потому что знаешь, что они не разрешат мне курить.

— Надеюсь, что так оно и будет.

— Я буду как в тюрьме, да?

— В тюрьме, моя милая, заключенные и курят, и пьют, и трахаются, и колются. Вдобавок ко всему еще и смотрят телевизор.

— У бабушки с дедушкой я не смогу видеться с Дженифер.

— Она может навещать тебя время от времени.

— Бабушка и Дженифер? Это будет потрясно.

— Тогда ты будешь приезжать к ней.

— Если я поеду, то можно мне будет курить? Можно? Дженифер курит, и мне нужно курить. А что еще делать?

— Ты могла бы прислушаться к тому, что я говорю. Сейчас мы остались только вдвоем, Кэр. Нам нельзя без поддержки друг друга.

— … Мне страшно, мама.

Сюзан прижала дочь к груди. Сама она не боялась. «Страх — это потеря ориентации», — напутствовал своих подопечных Барнс. Сюзан совершенно определенно знала свое местоположение: она находилась рядом со смертью.

Сюзан некоторое время постояла у ресторана «Опушка», затем дошла до угла и купила в киоске две пачки сигарет «Мальборо», любимый сорт сигарет Риты, поскольку теперь Сюзан, некоторым образом, играла в игру по правилам Риты. После этого вернулась к картонной упаковке из-под холодильника. Она сложила пачки и коробку спичек горочкой на тротуаре и слегка отступила в сторону.

На улице стало теплее, и человек был без головного убора. На нем было надето только пальто песочного цвета. Сидя на корточках, он изучал сигареты, как если бы они были переносчиками болезни.

— Воевал во Вьетнаме? — спросила бродягу Сюзан.

Бродяга протянул руку и, нащупав сигареты, опять исчез в коробке.

— Служил десантником.

Сюзан кивнула понимающе головой:

— Мой муж служил в морской пехоте.

Бродяга вновь протянул руку из коробки, словно его прервали, не давая завершить процедуру, и взял пачку, лежавшую сверху, большим и средним пальцами руки. Он сорвал целлофановую упаковку, открыл пачку, оторвал фольгу и, постучав пачкой по ладони, протянул сигареты Сюзан.

— Он погиб?

— Нет-нет, спасибо, я не курю. Да, он погиб. Не хотите ли выпить чашечку кофе или что-нибудь поесть?

Бродяга, прикрывшись ладонями от ветра, прикурил.

— Вы из полиции?

— Нет.

— Здесь на днях полиции была тьма. Полицейские, детективы.

— В самом деле? А улица кажется тихой.

Человек загасил спичку.

— Они были в ресторане. В «Таймс» эта статья проходила под двумя звездочками. Для дела излишнее количество полицейских может принести только вред. — Он задумчиво курил некоторое время. — Они осмотрели всю улицу. Искали место, где предположительно могло остановиться такси, с какой стороны сел в него тот парень, где находилась женщина и все прочее.

— Неужели?

— На улицу высыпали официанты и вели себя так, будто все видели.

— Есть что-то смешное в том, как люди ведут себя в таких ситуациях. Им не хочется говорить, что они ничего не видели. Конечно же, они порой говорят, что абсолютно ничего не видели, хотя дело было как раз наоборот.

— Они осмотрели все канавы в поисках пуль и гильз.

— Официанты или полицейские?

— Все бесполезно. Они знают, что он мертв, это значит, что они нашли тело. Это значит, что они вытащили из него пулю. Можно было вообще не изображать здесь поиски.

Он еще немного молча покурил.

— Ты похожа на женщину из полиции. Я чувствую это. Но тот парень не был полицейским. Он был слишком… — Бродяга приподнял подбородок, провожая взглядом струю дыма, как будто она продолжала его фразу.

Сюзан проследила за дымом.

— Ты ее хорошо рассмотрел?

Бродяга снова затянулся:

— Она из тех женщин, которые сейчас выглядят так, а в следующий раз уже выглядят по-другому. Женщина как день — один не похож на другой.

Сюзан поджала губы:

— Видимо, с такой будет трудно сладить.

Он отшвырнул сигарету и исчез, нырнув в свою картонную упаковку так ловко, что Сюзан показалось, что он повиновался какому-то волшебному слову. Когда он вновь появился, то держал в руках кожаный футляр для очков:

— Она уронила вот это. — Он протянул Сюзан футляр.

Сюзан осторожно взяла его в ладонь, как бы взвешивая.

— Она уронила?

— Когда доставала из сумочки пистолет.

Сюзан открыла футляр и достала пару солнцезащитных очков. Она взяла их за носовую дужку и рассмотрела со всех сторон.

— Изготовлены не по рецепту. Они ни о чем не говорят.

Ее собеседник спрятал сигареты в надежном потайном месте своей одежды и произнес:

— Таких очков наберется всего двести пятьдесят штук.

— Ты это серьезно?

Он вспылил:

— Во всем мире только двести пятьдесят пар таких очков!

Сюзан подняла успокаивающе руку:

— Мой друг, я определила в тебе надежного свидетеля убийства, как только увидела тебя, и поэтому решила задать несколько вопросов. У тебя здесь хорошее место для наблюдения, все практически перед глазами. Но, черт возьми, откуда ты можешь знать количество пар этих очков?

Он снисходительно улыбнулся:

— Видел рекламу в журнале.

Сюзан расхохоталась, а бродяга продолжал:

— Тут ниже по улице есть зубоврачебный кабинет. Время от времени медсестра приносит мне старые журналы. Вот я и увидел рекламу. Элис.

— Элис?

Он опять вздохнул:

— Так они называются.

Сюзан рассмотрела дужки.

— Действительно, «Элис».

Он фыркнул:

— Тоже мне, полиция.

— Если ты видел, как она достает пистолет, то почему ты ничего не сделал, ничего не сказал?

Он опять фыркнул.

Сюзан положила очки в футляр, а футляр в свою сумочку, достала бумажник и отсчитала три десятки. Она согнула их пополам, присела и, взяв его руку, сунула банкноты в ладонь и сжала кулак.

— Вот, возьми.

Бродяга припрятал деньги туда, куда ранее перекочевали сигареты.

«Что будет хуже, — размышлял Барнс, — для человека, метившего на пост директора: его связь с Миа, девушкой, нелегально проживающей, малограмотной иностранкой и курильщицей марихуаны, или с Полли — никотино-кофеино-кокаиновой триатлонисткой, тоже своего рода незаконным, чуждым элементом, поскольку жила она в Хобокене в нарушение закона о государственных служащих, согласно которому эта категория должна была жить в пределах городской черты»? Она назвала Барнсу свой адрес под строжайшим секретом (ему!), затем предложила наркотик на серебряной ложечке, а когда он отказался, то посмотрела на него так холодно, что ее взгляд, казалось, предупреждал его о том, чтобы он не вздумал читать морали и говорить о незаконности ее действий.

Полли позвонила ему как раз в тот момент, когда он вернулся в контору после похорон Пола. Она сообщила, что до субботы свободна и поинтересовалась, не передумал ли он пригласить ее в самый лучший ресторан Хобокена.

Они встретились на станции ПАТ в Торговом центре. Полли поцеловала Барнса в губы и в вагоне прижимала его руку к своей груди на протяжении всей поездки.

Внутри ресторана свисали изогнутые папоротники, звучали грамзаписи пятидесятых годов, что все вместе составляло соответствующую атмосферу; завсегдатаями были недавние выпускники колледжей, а шеф-повар пользовался микроволновой печью. Официантка, итало-американка, дергала плечами под музыку, одновременно принимая заказы. Звучали песни: «В тишине ночи», «Канзас-Сити», «Жизнь без тебя»… Барнс знал наизусть слова всех этих песен. Как он мог знать слова? Он был студентом Йельского университета, учебного заведения весьма престижного и со своими специфическими традициями.

Барнс подумал: ему следует завербовать Полли, живущую полулегальной жизнью. Она снимала апартаменты на первом этаже особняка напротив церкви адвентистов седьмого дня, где проповеди велись на испанском языке. Полли сказала, что иногда по средам она ходила туда, чтобы «не выпадать из правил, принятых среди обитателей квартала». Хотелось бы Барнсу знать, как Полли поступила бы, если бы жила напротив мечети.

— Тебе это хорошо удалось, — простонала Полли, когда Барнс поднял голову, ранее находившуюся между ее ног. Как цель секс он практически отрицал. Он уже давно не тот, каким был раньше: по его мнению, женщины всегда путали вульгарность с эротикой (постоянным желанием Джоанны было: «потри своим членом мой клитор»). Разговаривать ему не хотелось. Еще в колледже он посмотрел французский фильм о глухонемой красавице. Барнс полюбил ее тогда, и до сих пор она оставалась для него идеалом.

Но самым худшим из всего было то, что в своем воображении он представлял себе связь с агентом, которая хотела вернуться к оперативной работе после многих лет, проведенных за рабочим столом; с женщиной, ставшей вдовой, и ставшей совсем недавно, вдовой агента, сделавшегося «оборотнем» и затем убитого. А может, самым худшим было то, что Сюзан хотела вернуться к работе не из-за своего мужа, а совсем по другой причине? Человек, стремящийся занять пост директора, должен строить свои замыслы, пряча их в дыму «Мальборо».

— Это тебе не езда на велосипеде, Сюзан. Наши инструкции претерпели множество изменений с того времени, когда ты занималась оперативной работой. Требования к стрелковой и физической подготовке ужесточились в значительной степени… Присядь, пожалуйста. Ты мне на нервы действуешь.

Именно поэтому Сюзан продолжала стоять, а еще для того, чтобы Барнс не смог подойти к ней сзади, что он обязательно сделал бы, сядь она на стул: стал бы позади нее, одной рукой опершись на спинку — провоцирующе, надменно.

— Ты пытаешься меня от этого отговорить? Не вместе ли с Ритой вы стараетесь это сделать?

Барнс быстрым движением повернулся к окну.

— Рита и я… — Как подобрать глагол к существительному, значение которого было бы расплывчато и не раскрывало бы сути предмета? — Рита и я чувствуем, что Пол вышел на что-то большое, что требует особой тщательности. Мы имеем дело с особого рода игроком — у нас нет данных на него. Это игра по новым правилам. Заниматься розничной торговлей наркотиками не так уж и выгодно, этот бизнес грязен, ненадежен, и эти факторы препятствуют его росту. Есть потенциальные клиенты, которые не хотят навлекать на себя неприятности, покупая наркотики на улице, и которых не встретишь в притонах наркоманов. В Вест-Сайде, в Вилидж, Сохо, в Бруклин-Хайтс и Парк-Слоуп найдется сотня квартир, где о них могут позаботиться. Врачи, актеры, биржевые маклеры, писатели — каждый из средних слоев общества, кто захочет, может стать мелким торговцем наркотиками и продавать их таким же, как он.

Барнс посмотрел пристально на Сюзан и откинулся на стуле, вновь чувствуя себя ловким и сосредоточенным. Если она вернется к работе, то он будет руководить, а потом, в конце концов, она будет принадлежать ему.

— Но есть еще один вид клиентов. Существует рынок, и достаточно огромный для торговцев, продающих порошок в хрустальных графинах вместо полиэтиленовых пакетов по заказу с приватным обслуживанием на дому. В других сферах это срабатывает, почему же это не может сработать и с наркотиками? Единственным препятствием для развития этого вида услуг является то, что люди, которые могли бы этим заниматься, сами похожи на своих потенциальных клиентов — они нигде не привыкли работать.

— Детки богатых родителей, — конкретизировала Сюзан. — Никогда не поверю, что кучка испорченных лоботрясов может просто так расхаживать и «грохать» нарков.

— Кто-то «грохает» нарков и самих игроков. — Барнс передал Сюзан папку с делом со своего стола. — Лайонел Лерой Джеймс, застрелен в Парк-Риверсайд вечером в пятницу или субботу утром из пистолета 22-го калибра, того самого пистолета, из которого был убит Пол тридцатью шестью часами ранее. Джеймс был помощником крупного торговца наркотиками Дуайта Уильямсона, как ты знаешь, более известного, как «Невозмутимый Д». Поговаривают, что «Невозмутимого Д» прощупывают, но кто это делает — неизвестно. Однако точно установлено, что это делает тот, кто претендует на часть пирога «Невозмутимого». Не его мелюзга, торгующая в розницу, а, видимо, его поставщик. Это убийство, возможно, даст нам зацепку.

Сюзан внимательно всмотрелась в фотографию приятного черноволосого мужчины, склонившегося в благородной позе над желтым листом бумаги. Он подвергался аресту бесчисленное множество раз, но суд, однако, рассматривал его дело лишь трижды, приговорив всего один раз к двум годам тюремного заключения.

— А кто такой Кит? Кит, о котором рассказывала очаровательная Грейс?

Барнс расплылся в улыбке. С Сюзан он получал больше удовольствия, чем с Ритой. Если он станет директором, то он обязательно продвинет Сюзан на свое место, а Риту задвинет куда-нибудь подальше, с глаз долой. В Макронезию, например. Когда это случится, он будет в Джорджтауне, а Сюзан — в Нью-Йорке. Вместе с Миа и Полли через реку.

— Отделение по борьбе с наркотиками в графстве Суффолк разыскивает друзей Грейс по морским перевозкам наркотиков и ищет их следы в барах и супермаркетах в Хэмптон-Бейз, но дело выглядит так, будто операция была свернута. Единственная надежная привязка по соучастникам Грейс, которой мы располагаем в настоящий момент, пришла от твоих коллег из Отдела исследований. Они проверили по компьютеру имена и клички возможных подозреваемых. Гарри Кельнер, одна из певчих птичек в Калифорнии, рассказал своему полицейскому в конце этой зимы, что какие-то ослы с Восточного побережья искали там деньги. Человек, скрывавшийся за этими деньгами, называл себя Кит. Полиция Лос-Анджелеса составила его портрет со слов Кельнера. Грейс подтверждает, что это именно ее Кит.

Барнс надеялся, что в Джорджтауне отметят его непорочность в том, что он не дошел до связи с преступными девицами типа Грейс Льюис, насколько привлекательными бы они ни были.

Сюзан положила дело на стол:

— Женщина, бывшая с Полом, уронила солнцезащитные очки — дорогие очки, выпущенные ограниченной партией, если можешь представить себе такое, как и часы, которые Пол носил на руке в момент гибели.

Барнс часто заморгал:

— Откуда тебе известно про часы?

— Мне рассказала Рита. В мире всего двести пятьдесят таких очков.

— Каких очков, Сюзан?

— Их подобрал уличный бродяга, человек, который живет рядом с рестораном «Опушка».

— Он передал их полицейским?

— Он передал их мне.

— Почему?

— Он наблюдатель. Я спросила его, видел ли он что-либо интересное.

— Нет, Сюзан, я имею в виду, почему ты расспрашивала именно его? Ведь полицейские опросили свидетелей в ресторане и поблизости?

— С ним они не говорили, да это и бесполезно. Он социопат.

Такую характеристику Джоанна иногда давала ему. Закончит ли он свою жизнь на улице? Нет. Он будет доживать ее вместе с бывшими полицейскими и пожарниками, характерной приметой которых был развитый торс и кривые ноги, и прочими бывшими из тех, кто околачивается у бейсбольной площадки к югу от Шип-Медоу в Центральном парке, давая непрошеные советы, поджариваясь на солнце на открытой трибуне, вспоминая случаи из военной жизни, делая догадки и комментируя действия всех и вся, а в сумерках уходят в свои квартиры, чтобы возвращаться вновь и вновь к своему прошлому.

— И этот… социопат является экспертом по солнцезащитным очкам, причем выпущенным ограниченной партией? — Барнс от души расхохотался.

Теперь Сюзан было понятно, почему Рита употребила фразу «вот как».

— У меня список покупателей, приобретавших очки у фирмы-производителя.

— Под каким предлогом ты его получила?

— Ни под каким. Я федеральный агент.

— Который никогда не делал того, что не было приказано сделать.

— Полли сейчас проводит перекрестную проверку по разным каналам.

Барнс не на шутку встревожился:

— Полли?

— Она мой ассистент.

Барнс был теперь менее испуган, но страх все же остался. Он поскреб ногтем пятнышко на пестром галстуке.

— Если ты решила вернуться к работе, то тебе нужно хорошо уяснить одно — мы не занимаемся вендеттой.

Кто это сказал? Ах, да, это он сам говорил Рите. Что ему тогда ответила Рита? «Если Пол стал „оборотнем“, то он предал и Сюзан, и работу. Она захочет отомстить Полу и сделает это, приведя нас к тому, кто его купил». А что сказала бы Сюзан?

— Пол стал «оборотнем», — как бы предвидя вопрос Барнса, сказала Сюзан. — И если, конечно, ты от меня ничего не скрываешь, то я хочу выяснить, кто его купил.

Барнс стал серьезным. Человек, претендующий на директорское место, должен быть серьезным.

— Сюзан, ты еще не в работе. Я ничего не обязан тебе говорить.

Сюзан подалась вперед:

— Тебе не кажется, что Пол предупреждал нас об опасности?

— Каким образом?

— Контактные линзы. Прическа. Часы на правой руке. Часы редкие, и это говорит нам о том, что он продался. Тот факт, что они были на правой руке, говорит нам о чем-то еще. О чем? Или ты не почел за труд причесать Пола в его обычной манере, чтобы при идентификации я не смогла заметить разницы?

Барнс поднес руку к груди:

— Я не делал этого, нет… Итак, ты хочешь вернуться в команду.

— Именно.

— С пониманием того…

— … что мы не занимаемся вендеттой.

— И еще.

— Да?

— Ты добровольно отказалась от шанса стать действующим агентом пятнадцать лет назад — от шанса стать пионером. Ты, наверное, сожалела о принятом решении в отдельные моменты. И было бы вполне понятно, если ты раскаивалась в этом. Пол, да и я тоже, принадлежим к поколению, которое услышало призыв феминисток и поверило, что, по существу, он заслуживает внимания, но все же было убеждено, что основное бремя должны нести мужчины. Смысл того, о чем я говорю, Сюзан, заключается в том, что нам не нужны фанатики. Если хочешь сделать заявление, то найди для этого другой форум. Если желаешь упорно и усердно работать — добро пожаловать в команду. С возвращением тебя.

Сюзан удостоила его речь кивком головы. В мире, услышавшем призыв феминисток и поверившем, что, по существу, он заслуживает внимания, и все еще верившем в то, что основное бремя должны нести мужчины, в мире, где ставился знак равенства между пионером-первопроходцем и фанатиком, могла ли женщина выполнять свое дело добровольно?

Барнс достал папку из центрального ящика своего стола и открыл ее.

— Твоя легенда — я предугадывал твой визит — состоит в том, что ты сама из Сан-Франциско. Деньги заработала на торговле строительными материалами и на банковских операциях. Родители умерли. Твои родители, гм… Они умерли?

— Да, умерли.

— Извини за вопрос.

— В следующем месяце будет уже три года. Они оба умерли в июне.

— М-да. — Барнс не успел воспользоваться возможностью утешить Сюзан. В следующем месяце исполнится три года, как он спал с Дебби, барменшей, и пять лет его связи с Крис, инструктором по аэробике. — На некоторое время ты сходила со сцены: путешествовала, избегала встреч с обществом…

— … Так, как может избегать встреч человек с такого рода деньгами?

Это уже граничило с нарушением субординации. Рита себе такое позволяла, и с этим он как-то мирился, но у Сюзан это граничило с чем-то другим.

— Встретишься по поводу деталей со специалистами, разрабатывающими легенды. Они натаскают тебя по вопросам высшего общества Западного побережья. Для начала встретишься с Кельнером. Он введет тебя в курс дела по твоим родственникам. Он сведет тебя с нужными людьми. Ты ищешь острых ощущений. До настоящего времени ты занималась наркобизнесом в мелких масштабах. У тебя есть старый дружок в фармацевтике, связанный с наркотиками, и он может обеспечить доступ к неограниченным поставкам «В» и «Э», — ты уже владеешь уличным жаргоном?

— Валиум и элавил. Лекарства, помогающие уменьшить зависимость от джумбо.

— Джумбо. Неплохо. Крэк — это джумбо. Хорошо.

— Я неплохо подготовлена, Джон.

— Я помню. — Он занимался ее подготовкой.

— Ты меня готовил — ты об этом сейчас думаешь? — Он учил также и Пола. — У тебя это от Бога.

Барнс что-то для вида записывал на листке бумаги и затем положил его в папку.

— Тебе понадобится имя по легенде. Ну, что-нибудь такое аристократическое.

— Святой Михаил, — не колеблясь, сказала Сюзан.

Барнс поджал губы:

— Неплохо. Откуда ты его откопала?

— Это моя фамилия. Девичья фамилия.

— Точно. Напомни-ка мне, как оно звучит по-венгерски? Жиж…

— Жентмихалий.

Барнс потер руки:

— Значит, в переводе это будет Святой Михаил.

В наушниках «Тошиба» звучала песня Боба Сигера «Американский шторм». Тед Скэлли протиснулся к барьеру, отделяющему встречающих от пассажиров, обращая внимание на водителей лимузинов. Последние держали в руках таблички с фамилиями ожидаемых пассажиров и выглядели подобно рекламным щитам на спортивных шоу, транслируемых по телевидению. Он не обращал внимания на таблички, надписи на которых были сделаны профессионально, а также на таблички с названиями организаций и корпораций. Он выбрал надпись, сделанную от руки, которая гласила: «мистер Делл», и подошел к человеку, держащему ее.

— Это я. Я — твой пассажир.

Вьющиеся волосы у водителя торчали беспорядочно в разные стороны, а фуражка на его голове сидела, как птица в гнезде. Он с недоверием посмотрел на одежду Скэлли: потрепанную широкополую шляпу с высокой тульей, куртку из оленьей кожи, поношенные джинсы и разбитые туфли. Казалось, он вот-вот заплачет.

— Вы господин Делл?

Все еще погруженный в музыку, Скэлли подпевал, двигая губами.

— Точно. Где ты поставил машину? — Водитель ответил что-то, но Скэлли не разобрал. Он снял наушники, повесив их на шею.

— У тебя проблемы, друг?

— Простите, сэр. Я думал, что приедет человек гораздо старше по возрасту. В инвалидной коляске. Босс сказал, что он будет в инвалидной коляске.

— Мой старик. Он не смог приехать.

Шофер расплылся в улыбке:

— Так вы его сын?

— Точно.

— Значит, он не смог, и вот вы приехали вместо него, а он не смог приехать.

— Он умер.

— О боже. — Шофер резким движением сбросил фуражку с головы.

— Да, умер.

— Очень жаль.

— У тебя имя есть, друг?

— Лоренс. Лоренс Пил.

— Лоренс.

— Ну, или Ларри. Но называйте меня Пил. Босс считает, что это звучит более… знаете ли… Во всяком случае, он так полагает.

— Показывай, куда идти, Лар.

Пил указал направление, одновременно надевая фуражку и принимая почтительную позу. Он развернулся, балансируя на каблуках.

— Ваш багаж, господин Делл. Мне нужны ваши багажные квитанции.

— У меня только один пакет. — Скэлли бросил его шоферу, поймал табличку, которую тот выронил, и выбросил ее в корзину для мусора.

Пил держал пакет перед собой на вытянутых руках, чтобы не запылить свою форму, пока они протискивались сквозь толпу.

— Извините, что не смог вас встретить у входа, господин Делл. В этом аэропорту строгие правила.

— Назови мне хотя бы один, где бы их не было.

— Я имел в виду, как это называется, аэропорт, где нельзя встречать пассажиров, если на руках нет билета.

Они шли по тротуару перед терминалом. На горизонте виднелся Манхэттен, выглядевший издалека макетом.

— Полагаю, ты знаешь дорогу на Саутхэмптон, Лар?

— Саутхэмптон? Босс приказал отвезти вас в Уолдорф.

— Ну-ка, Ларри. Глянь-ка на меня повнимательней. Здесь я босс. — Скэлли сел в серый лимузин «пульман-600» — шестидверный, со встроенным баром, с телевизором, видеомагнитофоном, приемником и кассетной декой, проигрывателем компакт-дисков и телефоном. Кому мог понадобиться шестидверный лимузин? Ах, да — для инвалидной коляски.

Он снова надел наушники и стал перебирать струны на воображаемой гитаре под неистовую музыку песни «Лайк э рок». Скэлли включил телевизор и поймал трансляцию игры в бейсбол, но звук не включал. Играли команды «Метс» и «Кабз». Изумительная это штука — бейсбол, как музыкальное сопровождение к жизни, где любой другой вид спорта лишь прерывал его. Выезжая со стоянки, он посмотрел в затемненное стекло лимузина и — как раз вовремя — увидел злобно выглядевшую медсестру, которая выкатывала из дверей дряхлого старика в инвалидной коляске. Медсестра и старик несколько раз посмотрели вправо и влево. Старик делал это более медлительно — голова у него держалась на жиденькой шее.

Рэчел Филлипс глубоко вдохнула в себя приличную дозу наркотика из стеклянной трубочки и передала ее Скэлли.

— Нет, спасибо.

— Воздерживаешься или уже забалдел?

— Я балдею от жизни. — Он улыбнулся, обнажив при этом белые зубы, ослепительной улыбкой, известной всем по рекламе бутербродов «хотдог». Эта улыбка превращала непорочных девушек в брызгающих слюной ведьм. Он пользовался этой улыбкой в ресторане, где официантки с готовностью меняли ему блюда. Благодаря этой улыбке, он выходил сухим из переделок, хотя иногда она была и причиной того, что он в них попадал. Однако на эту богатую суку улыбка не подействовала — по зубному мосту она определила, что он ставился не у самых престижных дантистов.

— У тебя очень хорошие рекомендации. — Рэчел отложила трубочку в сторону и поднялась, как кобра из корзины фокусника. Выражение лица вдруг стало сразу деловым. — Если твои услуги не будут слишком дорогостоящими, то, возможно, мы ими воспользуемся.

— «Если»… Вы не слишком уверены.

Ее взгляд стал жестким:

— Когда берешь человека не из наших, то иногда не бываешь уверен.

Скэлли подумал про себя, что ему следует закрыть школу лыжников и вместо нее открыть школу для богатых сучек, пожелавших стать наркодельцами. Он учил бы их ругаться, выходить на поверхность Луны и, прежде всего, тому, что осторожность — это фигня на постном масле, ибо суть заключалась в том, что те, к кому относишься с опаской, боятся тебя больше, чем ты их.

— Я беру пять процентов от розничной цены товара. Ты можешь поднимать брови от удивления так высоко, как тебе хочется, радость моя, но ты не менее удивилась бы, если бы знала, что это чуть больше издержек, на которые я иду. В любом случае, если хочешь поторговаться, то я посоветовал бы тебе не толковать о делах в таких местах, как это.

Другого такого места найти было нельзя. Дом был точной копией особняка Монтчелло. Он был возведен еще дедом Рэчел (питомцем Вирджинского университета, хотя далеко не демократом и последователем Джефферсона). Когда дом перешел по наследству к Рэчел (ее бабушки, дедушки и родители умерли к тому времени), она внесла в обстановку некоторые изменения, выбросив английскую мебель XVIII века, мебель в стиле Людовика XVI и Карла X, эпох Регентства, королевы Виктории, королей Георгов и эпохи Директората, веджвудский фарфор, майолику, персидские ковры, портреты собак и книги. Вместо этого она обставила дом в духе современного дизайна. Тут было всего понемногу: Розмари Кастро, Жан Дюнан, Роберт Заканич, Корд, Рульман, Роджер Митчел. Все они дополнялись сауной, кортом, комнатой в стиле «Наутилус» и солярием.

Скэлли продолжал:

— Тот факт, что я сижу здесь и не требую двадцать процентов, говорит о том, что я заслуживаю внимания независимо от того, очень хорошие у меня рекомендации или нет. Решай сама — соглашаться или нет, поскольку в случае отказа найдутся другие, кто на такие условия пойдет… Да, пока не забыл. С каждой партии груза я беру шесть «О» для того, чтобы держать свой нос и носы своих друзей в хорошей спортивной форме. Шесть «О» помимо товара, который я буду брать. — Он вытянул ноги, положив свои туфли на уникальный кофейный столик, чем, сам того не желая, произвел эффект на Рэчел.

Рэчел Филлипс некоторое время хранила молчание. Она была не из тех дам, которые набрасываются на шофера в майке, с сигаретой в зубах, со свисающей прядью со лба, замасленными руками и выступающими капельками пота на бровях, и отдаются ему на капоте машины. Такой она решительно не была. Она не особо якшалась с равными. Такое прохладное отношение привело к тому, что вокруг Рэчел были люди, вхожие в ее круг (или, по ее любимому определению, вне круга и над ним), и прохождение через границу окружности позволялось лишь тем, кому Рэчел давала пропуск. Список «большого круга» включал в себя около четырехсот человек, чей антиквариат был занесен в каталог «Нью-Йорк», а газеты пестрели их фотографиями. Сорок из них, шедшие первыми в списке, были известны как «Сорок богатейших» и входили в «малый круг» Рэчел. Эти люди были недосягаемы как для репортеров, охотившихся на них в поисках сплетен, так и для мафиози. Они посещали такие клубы, рестораны, острова и лыжные курорты, о которых никто и слыхом не слыхивал. Но даже если их присутствие там и бывало обнаружено, то репортеры, прибыв туда, никого не заставали. Вечеринки «малого круга» гремели на весь город, но ни один посторонний не был очевидцем. «Неуловимые», — писали о них газеты, этот термин они часто применяли к террористическим организациям, с которыми у «сорока» была одна общая черта: непоколебимая убежденность в том, что они имеют право поступать, как боги.

Однако в жизни Рэчел было одно «но». Она любила одурманивать себя наркотиками, и чем чаще она это делала, тем труднее ей было получить эффект от одного и того же наркотика. «Сода», «скала», «пыль» стали такими же привычными, как табак, еда или спиртное.

Солнце регулярно садилось за морем и снежными вершинами и снова вставало, подавая знак к окончанию вечеринок; яхты становились на якорь в портах; в самолете ощущался толчок при взлете и посадке, но в любом случае они летали как бы сами по себе; одежда казалась причудливой, секс становился скучным занятием. Какое-то время Рэчел все это устраивало, но не долго, до того момента, когда ей пришла в голову новая мысль. Случилось это при обстоятельствах, достойных упоминания. Она была в Рио и сидела на перилах на двенадцатом этаже отеля «Шератон» нагая, если не считать ожерелья, в котором жемчужина неправильной формы была обрамлена золотом и свисала на шелковом шнурке. Она курила, пила шампанское тысяча девятьсот семьдесят девятого года, втянув полграмма «соды» в нос, и поглядывала через развевающиеся занавески, как Кит Болтон трахает проститутку. До этого Кит оттрахал Рэчел, привязав ее к кровати лиловой шелковой рубашкой и белыми трусиками. Именно тогда это пришло ей в голову впервые, а вот теперь эта мысль вновь вернулась к ней — ускользни она от своего изысканного окружения и посмотри, как живут остальные девяносто девять процентов, найди она человека, который назвал бы ее «моя милая», — и в результате она была бы на новой высоте, пережила бы духовный подъем.

— Мой партнер в Мексике проводит подготовительную работу для регулярной отгрузки товара. Завтра ты встретишь его в Эль-Пасо. Сегодня вечером у меня есть планы для тебя.

Скэлли даже вздохнул от такого любительского подхода Рэчел.

— Если каждый раз при встрече ты мне будешь говорить о своих планах, то с таким же успехом ты можешь арендовать рекламный щит. Я не отправлюсь в Эль-Пасо даже для встречи Тины Тернер. Я из принципа сторонюсь бывших членов Конфедерации. Я иду своим маршрутом, и если тебе кажется, что он окольный, то у тебя никто не отнимает права так думать. Сегодня на вечер у меня свои личные планы, а кроме того, я не трахаю женщин, с которыми работаю, — это вносит путаницу в дела.

Рэчел улыбнулась. Она уже почувствовала это — высоту, подъем, встряску. Рэчел была на пути к балкону, рукой маня его за собой:

— Давай выйдем на воздух.

Внешний вид парка возле дома она также изменила. По ее приказу выкорчевали самшитовый кустарник, ликвидировали лабиринты остролиста, небольшие клумбы, освободив эту площадку под теннисный корт и бассейн. Для уединенности Рэчел решила сохранить живую изгородь из красного клена, яблонь, боярышника, шиповника и терновника, обрамленную лилейником и диким виноградом.

Перед домом на площади в один акр была разбита лужайка. За домом на такой же площади размещались конюшни, а на самом отдаленном участке располагалась площадка для выгона, огороженная забором из перекладин. Что-то говорило о близости океана, но Скэлли его не видел, не слышал и не ощущал его запаха.

— Ты верхом ездишь? — спросила Рэчел. — Ах, да, ты ведь лыжник. Бывшая олимпийская надежда.

У нее была какая-то информация о нем. Что ж, многое можно узнать о нем из того, что писали в газетах, — вызывающее поведение, драки в барах, бесчисленные нарушения устава, самовольные отлучки и неподчинение руководству команды, использование нестандартных лыж, лыжных палок и мазей.

— Твой друг? — он кивнул головой в сторону конюшен, к которым какой-то человек подъехал в белой спортивной машине, марку которой Скэлли не мог разобрать с такого расстояния.

— Это Ник. Ник Айвори. — Она украдкой посмотрела на него, когда произносила имя, чтобы узнать, какое оно произведет на него впечатление.

Скэлли постарался искренне изобразить интерес.

— Из группы «Айвори Тауэр»?

— Тебе она нравится? У Ника есть записи, которые еще не тиражировались. Материал просто замечательный. Ты их послушаешь.

Скэлли ненавидел «Айвори Тауэр» — то, что они играли, музыкой назвать было нельзя, слишком уж напыщенной она была. Ему подайте «Роллинг Стоунз». Ему подайте Брюса. Эта богатая сучка Брюса не поняла бы. Она никогда не чувствовала кромешной темноты на окраине города, не пряталась в закоулках, не чувствовала себя, как загнанный зверь.

— Вон тот барьер для чего, для прыжков? — он прищурил глаза, чтобы лучше присмотреться.

Она снова улыбнулась:

— Смотри. — Рэчел села на каменную скамью, оставив место для Скэлли. Однако места было недостаточно, и если бы Скэлли решил сесть, то ему нужно было бы сесть вплотную к Рэчел. Он предпочел стоять за ней.

Конюшня открылась изнутри, развернув черную зияющую пасть, в которой ничего нельзя было рассмотреть. Заржала лошадь. Склонив голову, она бочком выходила из двери. Всадник, выводивший ее, — о черт, — был в латах голубого цвета, со щитом и копьем, флажок на котором висел отвесно, не развеваясь от ветерка невидимого океана.

Рэчел расхохоталась:

— Когда видишь такое впервые, то чувствуешь небольшой шок, не так ли?

Скэлли наблюдал, как наездник выводил коня на середину площадки, окруженной забором. Дойдя до места, он наклонился и установил приспособление, на котором в ряд висели кольца, служившие мишенью. Затем он вернулся на исходный рубеж и еще раз посмотрел на кольца. Наклонив копье, он взялся за него поудобнее и опустил забрало шлема. Легким ударом шпор он пустил лошадь в легкий галоп, кончиком копья подцепил первое кольцо и приподнял его вверх, насаживая на ручку. Это упражнение рыцарь повторил десять раз, из которых неудачной была лишь одна попытка. Он сделал знак копьем, что можно было расценить как приветствие в их сторону, и поскакал в конюшню.

Скэлли наблюдал за этим представлением, а в голове всплывали воспоминания: он поднимает трубку телефона, будучи смертельно пьяным, но еще способным отличить части этой трубки, прикладываемой к уху, и еще что-то промычать в нее.

— Господин Скэлли?

— К-к-кто там?

— Господин Скэлли, вам звонят из департамента полиции графства Суффолк, штат Нью-Йорк.

— Я не-е виновен, офицер. Не был там много лет.

— Господин Скэлли, тут с вашей подругой произошел несчастный случай.

— Кто-то там у меня есть.

— Орнелла Витти? Я не уверен, правильно ли я произношу это имя. О, р, н…

— Да, что-то вроде этого. — Скэлли мгновенно протрезвел. — Что случилось? Что, черт возьми, произошло?

— Вы с ней знакомы?

— Что с ней случилось, черт возьми?

— Она, гм, мертва, сэр… Мне очень жаль.

У Скэлли наступило тяжелое похмелье.

— Вы не имеете в виду, что она мертва. Вы ведь не это имеете в виду? Вы не это хотите сказать?

— Боюсь, что так оно и есть, господин Скэлли. Господин Скэлли, вы ее родственник? Если нет, то не могли бы подсказать, как мне их разыскать?

— Как это случилось?

— Видите ли, если вы не являетесь ее родственником…

— Как это произошло?

— Дело в том, что об этом мне следует сообщить только ближайшим родственникам.

— Мы любили друг друга. Я хочу знать, как это произошло.

— Ну, хорошо. О’кей. Так вот, ее нашли на берегу, здесь, в Сагапонаке. Парень, который накануне слегка перебрал, заснул на пляже. Проснувшись, он решил прогуляться, чтобы протрезветь, и тогда он обнаружил ее.

— Она прекрасная пловчиха. — Они как-то проводили вместе отпуск в Байе. Она заплывала так далеко в пролив, что он терял ее из виду. Когда же она возвращалась, то даже не задыхалась от усталости.

— Может быть, Тед. Однако я сказал, что она была найдена на берегу. Я не говорил, что она утонула. Даже если она и отлично плавала, то у прекрасных пловцов бывают моменты, когда они примут слишком много «лошадки», и эта доза притупляет их внимание, если ты понимаешь, о чем я говорю. Не говоря уже о нанесенной ране.

— «Лошадка»?

— Это героин.

— Не может быть.

— Может.

— Ей была нанесена рана?

— Да, после того, как она приняла «лошадку». В ее легких и грудной полости были обнаружены сгустки крови, и следователь считает, что они появились в результате принятия чрезмерной дозы наркотика. Он также полагает, что ее сразу парализовало, и она была в состоянии комы.

— Зачем тогда было наносить рану?

— Этот вопрос еще интересней. Рана чертовски огромных размеров, если это можно назвать раной. Парень, наткнувшийся на нее, увидел рану и сразу же упал в обморок рядом с убитой. Начавшийся прилив привел его в чувство. Следователь предполагает, что орудием убийства мог служить предмет, похожий на пику. На ее запястьях остались темные следы, дающие основания предполагать, что ее связывали. Странным кажется и то, что на ней не было одежды, даже купальника. Вся она была сложена в вещевой мешок, найденный там же, на пляже. В нем-то мы и нашли конверт с надписанной на нем твоей фамилией.

— Что вы имеете в виду — «похожий на пику»?

— Как копье, Тед. Как копье. В Шинекоке имеется индейская резервация, и мы собираемся съездить туда, чтобы держать совет кое с кем из воинов, хотя у них я не видел ни луков, ни стрел, не говоря уже о пиках… Тед… Господин Скэлли?… Тед?

Но Скэлли уже не слушал. Брошенная им трубка висела, покачиваясь из стороны в сторону. Сам он отправился на поиски бутылки, затем еще одной.

«Невозмутимый Д» поднял вверх палец — и «Вешалка» прекратил торг. Оставался лишь «Покатый».

Генри Аронсон подался вперед, сидя на откидном стуле таким образом, что его голова находилось между головами «Невозмутимого Д» и Шираз.

— Ты будешь ездить на этой машине или просто любоваться ею? Или будешь сидеть в ней и воображать, что едешь? Как мой внук. Он может часами сидеть в машине перед домом моей дочери, крутить баранку то вправо, то влево и урчать, изображая двигатель. Одно слово — пацан.

— «Невозмутимый Д» говорит, что это не просто машина. Это автомобиль «даузенберг», модель «Джей».

— Ну, да. А сколько миль он прошел, хотел бы я знать?

— «Невозмутимый Д» говорит, чтобы ты подождал за дверями — он хочет сосредоточиться на предложенной цене.

— Ага. А Генри Аронсон говорит, что парню, вляпавшемуся в такую же историю, что и «Невозмутимый Д», не следует выбрасывать двести кусков на колеса, которые даже не новые, а тысяча девятьсот двадцать девятого года. Краутовские колеса. Двадцать девятый был плохим годом, «Д», а Крауты, может, и делают хорошие тачки, но они все равно остаются Краутами. Ты должен это чувствовать, знаешь ли. Твои люди и мои люди — у нас много общего. Мы — как братья.

Шираз слегка похлопала ладонью по руке Аронсона:

— Это продлится недолго, Генри. Подожди за дверями.

— На Мэдисон есть кафе, — сказал Аронсон. — Я буду ждать там.

— В левом от меня ряду предлагается новая цена, — сообщил аукционист.

«Покатый» коснулся пальцем виска.

— Двести двадцать тысяч долларов против ваших двухсот тысяч, господин Уильямсон.

— «Д», может, не надо?

«Невозмутимый Д» поднял палец.

«Покатый» дотронулся до виска.

— Двести пятьдесят тысяч против Вас, сэр.

— «Д»…

«Невозмутимый Д», немного посомневавшись, поднял палец вверх.

— Предлагается сумма в двести пятьдесят тысяч долларов. Последняя ставка — двести пятьдесят тысяч долларов.

«Покатый» сложил руки.

Аукционист ударил молоточком в третий раз:

— Продано. Благодарю вас, джентльмены. Выставляется следующий лот, под номером двадцать шесть, — «бугатти» тысяча девятьсот тридцать девятого года. Предлагается изначальная цена — сто тысяч долларов.

— Колеса ты купил. Вижу по лицу, что купил их. Хочешь чаю? Кофе? Просто воды? Возьми мою. Послушай, «Д», я тебе вот что хочу сказать. Помнишь того «нарка», которого замочили в такси? Копы утверждают, что это сделал человек, которого он засадил в тюрягу. Тот отсидел свой срок, вышел и замочил его, но это не то, что они на самом деле думают, «Д». Они знают, что ОНА хлопнула «нарка», та же баба, которая разделалась с Лайонелом. И тот, и другой были убиты из пистолета 22-го калибра, из одного и того же.

— «Невозмутимый Д» желает знать, откуда тебе это известно.

— Шираз, все эти годы мы вместе занимались бизнесом, и я говорю то, что знаю. Не спрашивай, откуда мне стало это известно. Это единственное, о чем я прошу.

— Они ее арестуют за убийство «нарка»?

— Нет. Они не арестуют ее даже за убийство Лайонела, потому что копы не знают, что это она замочила «нарка» и то, что это она хлопнула Лайонела. Федералы знают, но об этом копам не говорят. Хочешь знать, почему? Я тебе скажу. Они хотят использовать ее. Сейчас они берут мелкоту, федералы и копы — особенно федералы. Берут даже не мелкоту, а ребят покрупнее. Все шло хорошо, без сучка и задоринки. Раньше было, ну может, двенадцать, пятнадцать, ну, двадцать крупных импортеров; около сотни крупных оптовиков; от силы двести-триста розничных торговцев. Теперь же каждый урод хочет быть импортером, все возят товар: на собственных катерах, самолетах, в чемоданах. Существует около сотни фабрик крэка, а может, двести, это нам говорит о чем? О том, что можно химичить в любой квартире. Достаточно лишь иметь пару кофеварок, плиту, какие-нибудь весы. Не то, что в старые времена, когда нужно было еще найти надежное место для пятидесяти пяти галлонных бочонков с эфиром, ацетоном и соляной кислотой. Каждая из подпольных фабрик обеспечивает товаром от трех до пяти домов, которые хранят только дневную норму. Таким образом, в случае облавы — это все, что копы берут, если, конечно, наркотики не смываются в унитаз или не выбрасываются из окна.

Если полиция берет под контроль дома, то они выходят на улицу. Там у них зазывалы, кассиры, толкачи. Попытайся она их поймать и арестовать, а кого, собственно, арестовывать? Арестовать зазывалу — но он чист, у него ничего не найдут. Он только выкрикивал: «Джумбо, джумбо есть». За одно это парня не арестуешь. Может, он билеты в цирк продавал. Взять кассира? Так он тоже практически чист. Он мог заработать деньги в качестве подсобного рабочего, он мог найти их, мог умереть богатый дядюшка, он мог, в конце концов, выиграть их в лотерею. За это парня взять нельзя. Что с того, что при нем нашли деньги? Берут толкача, а у него что? Одна-две дозы. Не срабатывает. Взять его можно, но сколько времени можно продержать за то, что он пытался сбыть парочку доз? Ну, совсем уже большая удача, когда удается протянуть ниточку от зазывалы к кассиру, от кассира к толкачу, от толкача к мелкооптовику. Его берут, и даже если он не избегает наказания, а я считаю это маловероятным, у него есть поручитель, хороший юрист, подкупленный судья, к тому же найдется другой оптовик, ожидающий случая занять его место.

Вообще я веду речь о копах. Федералы не трогают мелкооптовиков. Они летают на вертолетах, шныряют на катерах. Если им встречается рыболовная шхуна без рыбы в трюме, но с низкой посадкой на воде, они врубают ревун и приказывают несчастному придурку остановиться. Они выудят несколько упаковок, организуют пресс-конференцию, где похвалятся, что стоимость этих упаковок — миллион, два миллиона, десять миллионов! А с кем они имели дело? С несколькими колумбийцами и парочкой дебилов-мексиканцев. Этим федералам нужен крупный делец, и они хотят обложить его. Они считают, что эта баба связана с крупными дельцами. И знаешь, «Д»? Она действительно с ними связана. Она заключила сделку с Лоркой. Она обещала, что пойдет по твоим следам, и она это сделала. Она замочила твоего помощника, Лайонела, и перекупила твоего поставщика прямо из-под долбаного твоего носа. А ты выбрасываешь деньги на пятидесятилетние краутовские колеса.

— «Невозмутимый Д» хочет знать, засекли ли федералы ее сделки с Лоркой?

— Нет, они этого не могут знать по двум причинам. Во-первых, я сам об этом узнал сегодня утром, когда позвонил Лорке, чтобы убедиться, что наш договор остался в силе. Я сказал ему: «Привет, Энрике! Как дела, амиго?» — и знаешь, что он мне ответил? Он сказал: «Да пошел ты к такой-то матери, придурок. На хрена мне сдался твой чертов бизнес». Неплохое начало дня, а? Во-вторых, федералы понятия не имеют, кто эта баба. У них нет ее имени, они ни черта про нее не знают, кроме того, что она появилась ниоткуда и ни с того ни с сего стала крутой.

— «Невозмутимый Д» хочет, чтобы ее убрали, — сказала Шираз.

— А за что ее убирать? За то, что она замочила твоего Лайонела? Послушай, Лайонел служил для того, чтобы затыкать людям рты, для надежности, чтобы они не навели полицию. Эта бикса могла замочить тебя, и тебе следовало бы наградить ее медалью за то, что она проделала это только с Лайонелом. Убрать за то, что она сделала Лорке более выгодное предложение? Лорка — гомик. Он только и скажет, что «нет, спасибо, я остаюсь со своим братцем; „Невозмутимый Д“ — он хоть и дешевый засранец, но я его люблю». «Д», «Д», «Д», очнись же, приятель. Может, ты разбудишь его, Шираз? Может, добавить ему немного здравого смысла?

Мне пора идти. У меня назначена встреча. Ты когда-нибудь играл в гандбол, «Д»? Иногда играешь с соперником, который ничем не лучше тебя, он бегает по площадке, встает у тебя на пути, мешается под ногами, промахивается, в его игре отсутствует смысл, он доводит тебя до безумия, но он побеждает тебя, потому что ты не имеешь возможности играть по своим правилам. Мой тебе совет: не связывайся с ней — она остервенелая шлюха. Она тебя спалит, если слишком близко к ней подойдешь. В принципе, она сама очень скоро сгорит вместе с Лоркой, или федералы их обоих накроют. Будет больше простора для нас, и статус будет восстановлен. До свидания, «Д». Нет, заплачу по счету я. Радуйся своим новым колесам. Что ты сейчас сделаешь? Найдешь кого-нибудь, кто доставит их к тебе на грузовике, или как? Лично я не вижу смысла покупать слишком дорогие колеса, чтобы на них ездить. Шираз, было приятно с тобой встретиться вновь.

«Невозмутимый Д» оторвал полоску от бумажной салфетки.

— Генри прав, «Д», — сказала Шираз, — Лайонел был по уши в дерьме.

«Невозмутимый Д» оторвал еще полоску.

— Он прав в том, что ситуация на улицах изменилась настолько, что для нас настал момент трезво оценить наше положение.

Еще одна полоска.

— Тебе следует отделаться от этого чувства, «Д», — ложного чувства преданности своим людям. Ты приобрел эту привычку во Вьетнаме, а тебе и тогда не следовало этого делать. Тебя взяли в плен, потому что твои же приятели тебя и подвели.

«Д» скатал полоску в шарик.

— Тебе надо также отделаться от своего чувства мужчины, потерявшего самообладание оттого, что тебя перехитрила женщина. Действуй в соответствии со своим возрастом, а не размером обуви.

«Д» бросил шарик в стакан для воды и скатал еще один.

— Давай бросим это дело временно, «Д». Съездим куда-нибудь. Мы смогли бы поехать в Джорджию навестить твою матушку и в Новый Орлеан к твоему отцу. Покатались бы на лодке по реке, повеселились. Веселья у нас мало, «Д». Генри присмотрит за делами, а то вообще можем пустить их на самотек. Можем начать снова по возвращении здесь или где-нибудь еще. Нью-Йорк потерял свой блеск, «Д». Это безобразный и неприглядный город, где живут несчастные люди. Следует прощупать ситуацию в Сан-Диего. Тебе этот город понравился, когда ты лежал там в больнице. Ты сказал, что он прелестный. Этой красоты не хватает Нью-Йорку.

«Невозмутимый Д» бросил еще один шарик и попал в ободок стакана.

— Знаешь, Генри как-то сказал (он, как обычно, флиртовал со мной), что единственное, о чем он сожалеет, так это о том, что он никогда не трахал черненькую. Он не так выразился — со мной он ведет себя по-джентльменски. Он сказал «не любил черную женщину». Я знаю, что ты чувствуешь то же самое — тебе хочется белой девочки.

Сейчас я собираюсь спуститься на эспланаду. Поеду в северную часть города или даже на север штата, как придется. Завтра, послезавтра я решу — поеду ли я на юг до конца лета или куда-нибудь еще. Ты тоже решай, а когда решишь — дай мне знать. Но не приезжай ко мне, пока не решишь окончательно, слышишь?

Шираз ушла.

«Невозмутимый Д» вытер нож тем, что осталось от салфетки, и согнул его в вопросительный знак.

Бомж залез в коробку как можно дальше. Слишком многие разыскивали его в последнее время, а ведь он мог вернуться в Купертино, штат Калифорния, и его фамилия украшала бы почтовый ящик и телефонную книгу. Он был бы опять с женой, детьми — четверо их было или трое? Бассейн, теннисный корт, «мазда» (его), «вольво» (жены), всепроходимые велосипеды БМХ (детей), малая Лига, младшие скауты, неспешная жизнь, свободное время, почетное звание «Служащий года» на… на… Где он раньше работал? Он почти что, когда появилась та женщина, которая выглядела не совсем как полицейский, но что-то говорило об этом, он почти что… почти что… Почти что?

Он почти что забыл свое имя. Он был уверен, что она спросит, как его зовут, особенно после того, как он дал ей…

Солнцезащитные очки.

Но она не спросила имени.

Или спросила?

Он выкурил последние сигареты…

«Мальборо».

Он выкурил последние сигареты «Мальборо», которые она ему дала, хотя это было не так давно, это было…

Он сохранил несколько окурков и нашел одну целую, нетронутую, неначатую сигарету «Уинстон» недалеко от того места, где он нашел…

Солнцезащитные очки.

«Уинстон» на вкус такие же хорошие, как… Как…

У него был кусок пиццы и яблоко, которые он подобрал на Корейском рынке. У него было тридцать долларов, которые ему дала женщина, выглядевшая не совсем как полицейский, но что-то говорило ему об этом, доллары, которые он непременно хотел сохранить до следующей зимы. Он был богатым. Он ни в ком не нуждался. Почему его все разыскивали?

Нет, не все. Только человек-аллигатор.

Его ребята — а их было трое: Эми, Кэвин, Дэвид, — когда им было два или три годика, пели песенку о человеке-аллигаторе. Нет, не о нем. О пироге из аллигатора.

Он был одет как хиппи, этот человек-аллигатор.

Темно-синяя аллигаторская рубашка, желтовато-коричневые широкие брюки с жакетом, хлопчатобумажный ремень, синие носки, коричневые мокасины. Никто так теперь не одевался. Ну, может, несколько человек в… в… Несколько человек в местах, где он когда-то работал, так одевались… Те, кто ходил в детстве в подготовительную школу и колледж Айви Лиг, чьих жен звали Пидж и Маффи, а детям давали имена: Картер, Мейтленд и…

Через руку у него было перекинуто спортивного покроя пальто. «Коксакер». Нет, нет, нет. «Сир-сакер».

«Виджанс».

Там кто-то. Стучит. В мою дверь.

— Ты?

Человек. Стучит. В мою дверь.

— Ты там, Ю?

Ты-там-ю. Ты-там-ю. Ты-там-ю.

Хью. Он говорит: «Хью. Ты там, Хью».

Ты.

Я?

— Хью? Это Майк.

Майка-гайка. Майка-гайка.

— Хью, это Майк, я вернулся, только что вернулся из Филадельфии, я там шваброй орудовал на Хьюстон-стрит. Один парень в Купе-де-Виль дал мне «Энди Джексона», и я решил поехать в Филадельфию поискать работу. Я купил себе хот-дог и апельсиновый напиток, сел в фирменный поезд «Амтрак». Я поехал в Филадельфию, там тоже работы нет. Я вернулся, и вот я здесь. Тут один парень спрашивал, Хью, тебя. Тебя не было, ты где-то шваброй орудовал. Я ему ничего не сказал. Я вычислил, что он был, ну ты знаешь, от твоей жены, было похоже на то, может быть, не знаю, это был следователь по страхованию или что-то в этом роде.

А может, коп? Он не был похож на копа, может, на кого-то, кто не совсем коп, но почти как коп, как та женщина, которой он отдал солнцезащитные очки? Она тоже выглядела не как полицейский, но почти как полицейский.

— Хью?

Он был левшой, человек-аллигатор. Он носил часы на правой руке и нес пальто спортивного пошива на правой руке, а левой рукой он снял солнцезащитные очки и поднял их на макушку. Откуда тебе известно, Хью, что часы у него были на правой руке, если через нее было переброшено пальто спортивного покроя? Потому что он приподнял его левой рукой, чтобы узнать время.

Как же ты заметил, Хью?

Я все примечаю. Во Вьетнаме я служил в…

В разведке?

Точно.

— Хью? Хью, это я, Майк. Я знаю, что ты там, Хью. Я тебя за версту чую. Ха-ха. Ты дурачишься, Хью. Но я знаю, что ты там… Хью, что мне сказать тому парню, если он снова появится и будет тебя искать?

Скажи ему, что я знаю — он носит пистолет в кобуре на левой лодыжке. Скажи ему — я знаю, что он носит контактные линзы. Скажи ему — я знаю, что он левша.

Кобура на левой лодыжке? Откуда тебе известно? Ты что, видел ее, или как?

Было ветрено. От ветра брюки обтянули ноги и я увидел очертания кобуры.

Боже мой. А ты, Хью, наблюдательный, да, Хью? Контактные линзы? Да как, черт возьми, ты мог узнать, что он пользовался контактными линзами?

Как я тебе уже сказал, было ветрено. Ему что-то попало в глаз, под линзы. Он стал лицом к зданию, чтобы укрыться от ветра, снял линзы и вытащил что-то, что ему попало в глаз, а потом поставил линзы на место.

А мне показалось, что ты упоминал солнцезащитные очки, Хью.

Солнцезащитные очки. Он надвинул их на макушку до того, как ему занесло ветром что-то в глаз.

— Хью, ну, я пошел. Пойду опять на Хьюстон-стрит поработаю шваброй. Ты не хочешь прийти ко мне? Нет? Ну, ладно, может, я тогда сегодня вечерком сам загляну к тебе.

Он тоже вернется — человек-аллигатор. Вечером. Может, не сегодня вечером, но в один из ближайших. Он знает, что я его видел. И он знает, что я его видел еще раз, когда он ходил в ресторан с женщиной, блондинкой, только прическа у нее была высокая и шляпка на ней была из тех, что носят тореадоры. Нет. Не тореадоры.

Гаучо.

Прическа у нее была высокая и шляпка надета как у гаучо, и вот — она уже совсем другая, потому что она была тем типом женщины, которую когда видишь первый раз — она выглядит так. В следующий раз ее встречаешь — она совсем другая, или ты сам изменился… Женщина как день, — так он сказал той женщине, которая выглядела не совсем как полицейский, но почти. Даже два дня никогда не бывают одинаковыми. Такие женщины, как та, никогда не выглядят одинаково.

Да ты в своем роде поэт, Хью?

Похоже на то, что с ней будет трудно сладить, — так сказала женщина, которая выглядела не совсем как полицейский, но почти. Очень трудно сладить. Он знал об этом. Его жена была именно из этой породы женщин.

Он вернется ночью, потому что он знает — я видел его в тот раз, когда он ходил в ресторан с женщиной, блондинкой, с высокой прической и шляпой гаучо. Блондинка, застрелившая того парня, про которого спрашивала женщина, выглядевшая не совсем как полицейский, но почти. Тот парень выглядел тоже как полицейский, почти как полицейский, если бы он не был слишком…

Слишком что, Хью?..

— Мисс Сейнт Майкл?

— Да.

— Извините, что я вас разбудила. Мы начинаем снижаться. Не будете так любезны поднять спинку кресла вертикально?

— Да, конечно. Я не спала. Не беспокойтесь.

— Позволите забрать вашу кофейную чашечку?

— Будьте любезны.

— Надеюсь, что полет был приятным.

— Несомненно.

Первый класс, для очень важных персон, прекрасное вино, свежесмолотый кофе, нежное филе, фильм с участием Джека Николсона, пуховая подушка, плед. Из иллюминатора открывался вид на сумеречный Лос-Анджелес, простиравшийся, как усыпанная блестками шаль. Разве это не приятно? Разве не заработала она всего этого? Восемь изнуряющих недель подготовки, переподготовки и перепереподготовки, по истечении которых она стала дипломированной обманщицей, хотя не настолько искусной, чтобы скрыть своего первоначального назначения от дочери. Ей достаточно было лишь спросить, куда направляют мать.

— Значит, в Калифорнию? — спросила Кэрри.

— Забудь, что я тебе это говорила. Позвоню при возможности, но не знаю, когда она появится.

— Ты как папа.

— Как папа…

— Папу убили.

— Я буду осторожной.

— Ты этим делом будешь и дальше заниматься? Я хочу сказать, после того, как найдешь мужчину, убившего нашего папу?

Сюзан почти проговорилась, что это была женщина, а не мужчина.

— Мне нужно платить за аренду.

— А ты не могла бы платить за аренду, работая в Отделе исследований?

Трогательная забота.

— Дело не только в этом, Кэрри: просто работать в Отделе исследований — это просто работать там и ничего более. В стране идет война и плохие ребята могут одержать верх. Ты должна понять, что мое участие в этой войне необходимо.

— Тихое помешательство, — сказала Кэрри. — Папа повторял постоянно, что люди находятся всю жизнь в состоянии тихого помешательства…

Это сказал не папа. Тору это сказал.

— … и они всегда находят способ завестись или учатся быть безразличными и становятся такими. Поэтому есть ли в этом разница на самом деле?

— Папа говорил, что в этом нет никакой разницы?

— Нет, но…

— Он проводил между этим грань. Он ничего не мог поделать с теми, кто хочет завестись или отключиться от всего, но он делал все возможное, чтобы у тех, кто хотел их эксплуатировать, ничего не получилось.

Боже, что за бред. И все же это была чистая правда. Как правда могла стать поразительно недосказанной?

— Теперь ты не сможешь говорить о своей работе так же, как и папа. Тебя огорчало, что он никогда не говорил о работе.

— А тебя?

— Не знаю. Наверное.

— Работа папы смущала тебя в кругу твоих друзей?

— Немного. Я хочу сказать, что они не то, чтобы наркоманы там или что-нибудь еще, но…

— Но они с подозрением относятся к представителям власти.

— Да.

— А ты?

— Не знаю. Наверно, да.

— Нет ничего плохого в здоровом скептицизме, Кэр, если он основывается на хорошей информации.

— Как это понять?

— Это значит, что недостаточно видеть ценник на вещи. Следует знать ее подлинную цену, — кто-то, Оскар Уайльд, что ли, сказал это.

— Дедушка говорил, что твоя подготовка прошла намного быстрее, чем это ожидалось.

— Основная подготовка прошла раньше. Сейчас я проходила переподготовку.

— Он гордится тобой.

— Да. Думаю, что гордится.

— Он сказал, что ты убьешь этого сукина сына. Мне он этого не говорил, — грубых выражений он при мне не употребляет, — он сказал так по телефону одному из своих друзей.

— Надеюсь, что мне не придется никого убивать.

— Но у тебя же есть пистолет?

— Да, пистолет у меня есть.

— Папа всегда говорил, что проблема с оружием заключается в том, что люди, его имеющие, хотят не просто обладать им, но и употреблять его в дело.

— Он имел в виду тех, кто не проходил специальную подготовку.

— А если ты найдешь убийцу папы, ты его убьешь?

— Ты ведь часто смотришь телевизор, Кэр. Я зачитаю ему его права. — После того, как выцарапаю ей глаза.

— Ты могла бы сказать, что была вынуждена застрелить его потому, что он пытался убить тебя. Кто узнал бы?

— Ты бы так сделала?

— Не знаю. Может быть.

— Не осуждай меня, если я так не поступлю, Кэр.

— Ты бывала в Калифорнии?

— Забудь, что я тебе это говорила.

— Я забыла, а ты?

А она вдруг вернулась назад в те годы. Сюзан была тогда худой и бледной девочкой, ошеломленной ярким солнцем и теплом, от которого она ослабила контроль над собой.

— Да.

— Почему же ты тогда задумалась?

Потому что это было той частью памяти, которая просто так не стиралась.

— Это было очень давно.

— Это было во время отпуска?

Что-то вроде паломничества.

— Нет.

— Мам?

— Что?

— Ты туда с дружком ездила, так?

— Да, с другом.

— С дружком. Ты с ним встречалась до того, как познакомилась с папой?

— Да.

— Он был красивый?

Красивый? Ей даже и в голову не приходило употребить это слово. Оно не подходило к человеку в инвалидной коляске.

— Да.

— Как его звали?

— Джо.

— А фамилия?

— Кук. Джо Кук. Это был парень, которого я знала по колледжу. Он в нем учился. Он околачивался около кампуса, и я с ним как бы гуляла.

— Что ты имеешь в виду под «как бы»? — хихикнула Кэрри.

— Он был в инвалидной коляске.

— А-а-а.

— Его ранили во Вьетнаме, и я совсем не хочу больше о нем говорить.

— Ясно, — ответила Кэрри.

— Ну, вот и хорошо.

Через некоторое время Кэрри снова задала вопрос:

— Как ты с ним познакомилась?

Он сбил ее с ног. В самом буквальном смысле. Быстро перемещаясь из-за угла одной аудитории к другой, он задел ее, и она оказалась у него в объятиях.

Было совсем не больно.

— Домой, Джеймс, — сказала она.

— Меня зовут Джо. А где твой дом?

— Я пошутила, Джо. Отпусти меня.

— У меня есть машина; если ты живешь не в кампусе, то я тебя подвезу.

— Дай мне встать на ноги.

— Не могу. Мы слишком быстро едем.

— Тогда остановись.

— Никогда не останавливайся, если начал что-то делать, — таков мой девиз.

— «Я — засранец» — таким должен быть твой девиз.

Он засмеялся:

— Ты на чем специализируешься?

— История Америки. Отпусти.

— Ты не шутишь? А ты слышала об А-Шо-Вэлей?

— А ты слышал о похищении Линдербергера?

Он опять расхохотался:

— Давай подсчитаем. Ты слышала о Вэлей-Фордж, Сан-Хуан-Хил, Белью-Вуд и…

— И Гвадалканале, — мой отец был там.

Коляска уже остановилась, но она не вставала с его коленей.

— Вот видишь, ты знаешь эти места теоретически и можешь вспомнить другие, если подумаешь. Но вот события в А-Шо-Вэлей произошли несколько секунд назад в историческом масштабе времени, а ты никогда об этом месте не слышала.

— Я не говорила, что не слышала о нем. Просто я…

— … не знаю, что за ним скрывается.

— Да. То есть нет. Не знаю.

— Сюзан Жентмихалий, — он прочитал ее имя на титульном листе тетради. — Оно так произносится?

— Близко к этому. Джо по фамилии?..

— Кук.

— Что произошло там, в А-Шо-Вэлей?

— Ты пообедаешь со мной? Сегодня вечером, завтра, когда угодно. Лучше у меня, и не потому, что у меня тебя проще соблазнить, а потому, что там мне легче приготовить еду. С рестораном сложнее — надо подниматься по ступенькам, заезжать в кабинку, приспосабливаться у стола и все такое прочее. Я приготовлю великолепную говядину в горшочке. Если ты не ешь говядину, то я приготовлю великолепного цыпленка. Я умею готовить великолепную рыбу, великолепные спагетти, великолепный салат. Все, что у меня находится ниже пояса, омертвело. Все. Но если глухие люди лучше видят, а слепые лучше слышат, то у меня есть органы, которые меня заводят. Мои уши, если поверишь. Я даже могу до тебя дотронуться и… так далее. Я просто отвечаю на твои вопросы, которые ты наверняка сейчас молча задаешь себе.

Он улыбнулся:

— У нас с тобой есть о чем побеседовать. — Он поднял ее с коленей и поставил на землю, как младенца. — Вот так. Я опускаю тебя на землю. Давай принимать друг друга такими, как мы есть. Согласна? И тогда из этого может получиться что-нибудь хорошее, Сюзан Жентмихалий.

— Ты говорила, что он заболел, — сказала Кэрри.

— Он мучился от сильных болей и поэтому принимал много наркотиков. Он искал все более сильнодействующие успокаивающие средства, и таким средством на некоторое время стал героин. До тех пор, пока он не стал употреблять его в таких количествах, что не только убил боль, но и себя самого.

— Тогда почему ты с ним поехала в Калифорнию?

— Я не то, чтобы с ним поехала. Я сопровождала его на его же похороны.

— Его родители там жили?

— Его родители умерли. У него был брат и две или три сестры. Они хотели похоронить его с родными.

— А в каком городе?

— Кэролин, почему ты задаешь так много вопросов?

— Я хочу знать. Вот почему.

— Барстоу. Это нигде. В пустыне.

— Ты из-за него пошла в полицию?

— Он стал причиной.

Помолчав немного, Кэрри сказала:

— Я иногда думаю — если бы ты и папа не встретились, если бы ты и он женились на других и у вас были бы дети, они были бы как-нибудь похожи на меня, эти дети, или совсем не похожи, или… Что случилось?

— Ничего.

— Но ты плачешь.

— Я буду скучать без тебя, вот и все.

— Мне тебя тоже будет не хватать, мама.

Лежа на удобной кушетке, головой и ногами на подлокотниках, Гарри Кельнер, одетый в белый, спортивного покроя пиджак, голубую майку, белые брюки, в сандалиях на веревочной подошве, с золотыми часами на руке, с зачесанными пятерней волосами и бакенбардами, был похож на Дон Джонсона хромоногого — раннего Дон Джонсона, у которого не появилась еще седина. Но впечатление портил белый пудель, спящий у Кельнера на животе.

— Знаешь, что толкнуло меня стать «певчей птичкой»? — спросил Кельнер. — «X» никогда об этом не спрашивает.

«X», — догадалась Сюзан, — было начальной буквой фамилии Хемингуэй, рабочего имени Барнса.

— Он думает, что это из-за того, что мне грозил двадцатник в тюрьме, но вся причина в том, что у меня СПИД. Через год, два, три — кто знает — я буду покойным великим Гарри К., поскольку все, на кого я напел, придут искать меня.

Если Гарри был «голубым», зачем тогда здесь эти плакаты с обнаженными девицами? Чтобы отвлечь подозрения клиентов-наркоманов? Это выглядело довольно смешно: наркоманы не хотели получать «зелье», так или иначе убивающее их, от человека, возможно зараженного СПИДом.

— Расскажи мне о Ките.

— Я уже рассказывал «X».

— Теперь расскажи мне.

— Я помогал одному парню составить его фоторобот. Вот как он выглядит.

Сюзан ждала. Подумав немного, Кельнер хлопнул ладонью по колену:

— Как я уже говорил «X», месяц, а может, полтора, назад мне позвонили. Звонил один хлыщ, прибывший из Нью-Йорка. Он хотел заполучить имена «мулов», нелегально провозящих наркотики из Мексики, и спросил, могу ли я оказать ему содействие. Он сослался на заслуживающих доверия людей, был готов заплатить за посреднические услуги, а я как раз знал кое-кого, кто искал работенку, связанную с частыми поездками на восточное побережье. Как я уже говорил «X», роста он среднего, худощавый, хорошо одетый, платиновый блондин, глаза карие, как мне кажется. Он представился Китом, но кто, черт возьми, представляется своим подлинным именем? Это все, что мне известно. Он здесь быстро появлялся и так же быстро исчезал.

— А кто «мул»?

Кельнер покачал пальцем из стороны в сторону:

— А к этой песенке я слов не знаю. Этот парень — мой друг, мы вместе рисковали, я дал ему работу «мула» в качестве услуги и не хочу подводить его под монастырь.

— Люди Кита ухлопали агента, Гарри. Я хочу достать их, а не твоего «мула», но он — связующее звено.

Кельнер немного поиграл когтями собаки.

— Он поймет, что я его выдал.

— Конечно же узнает, Гарри. Я вхожу в игру, и мне необходимо некоторое доверие. Твое имя будут произносить по всему городу.

Кельнер утвердительно кивнул головой:

— Ты именно поэтому припарковала колеса прямо перед домом?

Ее «колеса» являли собой «тестароссу» чисто голубого цвета, взятую Сюзан напрокат в местной конторе федерального бюро Лос-Анджелеса. Машина была конфискована во время облавы на причале в Палос-Вердес. Машина крепилась на шлюпбалках яхты. Хозяин использовал яхту для контрабанды наркотиков, а машину — для поездок во время стоянок.

— Именно поэтому. И именно поэтому ты организуешь мне приглашение на некоторые вечеринки, когда я буду находиться здесь. Так кто же «мул»?

Кельнер снова стал перебирать собачьи когти.

— Мне не хочется тебе говорить.

Сюзан достала обтянутую черной кожей записную книжку из сумочки и бросила ее Кельнеру, неожиданно разбудив собаку.

— Можешь не говорить. Напиши.

Кельнер вздохнул и записал имя и фамилию партнера.

— Адрес тоже.

— Он никогда не бывает на одном месте.

— Гарри, каким бы ни был у вас с Барнсом уговор, его можно расторгнуть. Кто знает? Может, для кое-кого со СПИДом в тюрьме как раз подходящий климат. Может быть, проживешь там долгое время.

Кельнер снова что-то черкнул в записной книжке, вставил ручку в колпачок и кинул записную книжку Сюзан.

«Тед Скэлли. Спрюс-Колорадо».

— Что скрывается за тем, что этот парень совершает частые поездки на восточное побережье?

Кельнер сделал вид, что не расслышал.

Сюзан встала.

— Организуй мое появление на вечеринках, Гарри. Я устроилась в Беверли-Хилз.

Малибу. Дом был похож на космический корабль без углов внутри; два бара в гостиной, один — у бассейна; на кофейном столике — поднос с кокаином, длинное лезвие с ручкой из слоновой кости, хрустальный коньячный бокал со вставленными в него стодолларовыми банкнотами для втягивания носом наркотика; на другом столе лежали несколько стеклянных трубочек, золотые бутановые зажигалки и резная чаша с крэком. Женщины настолько исхудавшие, что на них было больно смотреть. Тела у всех были загоревшие. Все загоревшие пронзительно орали, чтобы перекричать стереозапись группы «Дюран-Дюран». В поведении отсутствовал смысл, никто не обращал внимания друг на друга.

— Привет, красотка.

— Привет.

Он громко расхохотался:

— Нет, не так, не так. Тебе следовало сказать: «Так это же Ник Айвори! У меня есть все твои пластинки. Я так переживала сразу после того. После того, как распалась группа. Ник, ну пожалуйста, Ник. Соединитесь вновь. Выступите с концертами. Выпустите альбом».

Сюзан подала ему стакан для виски:

— Не принесете ли мне что-нибудь выпить? Газированной воды с кусочком лимона?

Он снова расхохотался, взял стакан и вернулся с уже наполненным, но ей не подал.

— Ты не видела, что Джорджия сделала с туалетом? Установила огромную ярко-красную ванну с квадрофоническими колонками на подголовниках. Гидротерапевтические форсунки. Увлажняющий преобразователь. Давно знаешь Джорджию?

Сюзан взяла у него стакан.

— Ты похож на Кейта Ричардса.

— Черта с два. Ты давно видела Кейта? Постарел он, здорово постарел. Брюзга сварливый. Стоит увидеть. Оставил глубокое впечатление. Моя берлога выше. В Солтис-Каньон.

«За тобой будут ухаживать мужчины, — предупреждал Барнс, — толпы мужчин, иногда будет казаться, что буквально каждый мужчина. Единственный способ держать их на расстоянии — это с самого начала дать понять, что ты там по делу, что даже за самым незначительным разговором кроется деловая цель. Не давай возможности увидеть тебя расслабившейся — заметив это, они получат преимущество».

— Не мог бы ты представить меня Джорджии, Ник? Хочется спросить, кто обеспечивает ее поставками.

Айвори бросил взгляд на кофейный столик, рядом с которым две девушки в элегантных «тряпках», стоя на коленях, хихикали над своей неспособностью свернуть стодолларовую банкноту в трубочку. Он вновь обернулся к Сюзан, пристально вглядываясь в ее глаза.

— Трезвые. Чистый взгляд.

— У меня есть знакомый, торгующий оптом. Поставки… фармацевтам, как вы их назвали бы.

— Презервативы? Зубная паста? В этом роде?

— Лекарства по рецепту.

— А-а-а.

— Он хотел бы обменять их на что-нибудь.

— Что-то вроде бартерного обмена?

— Да.

— Тебе крупно повезло, девочка. Одной из немногих. Я тот тип, с которым тебе следовало поговорить на эту тему.

— Я хотела переговорить с тобой у Лиа, на вечере, но тебя увели.

— Ты была у Лиа? Не приметил. Я бы запомнил. Теперь я тебя никогда не забуду. До конца дней своих.

— Ты был там с близнецами. Как оно с близняшками?

Айвори расхохотался:

— Держу пари, ты эти штучки проделывала. С близняшками. Держу пари, проделывала все.

— Ник?

— Да, красотка? Не расслышал, как тебя зовут.

— Я не могу разговаривать с тобой, когда ты носом лезешь под юбку.

— Но там так прелестно, как на земле обетованной.

Земля обетованная. Земля, о которой ходила молва, о которой мечтал человек, склонившись над грудой грязной посуды в раковине, или находившийся в машине, у которой прокололось колесо во время дождя, или в жаркий август в подземке, или в феврале, ступая по слякоти. В эти мгновения приходило осознание того, что ход вещей останется, как сказал ты, Ник Айвори, неизменным. Да, Сюзан заселила бы Землю по-другому, изменила бы декор, выключила бы музыку, но оставила океан и звезды над ним, и навеянное ветром ощущение, что ты плывешь на носу корабля-континента.

«Будут и другие соблазны, — говорил Барнс. — Деньги, власть, свобода делать, что пожелаешь, когда захочешь и где захочешь. Пока ты сможешь оставаться сама собой, ты выстоишь перед всеми соблазнами. Не играй роль, не пори чушь, не притворяйся — и будешь неуязвима. В том, что я говорю, есть противоречие, я понимаю, ведь суть того, что ты делаешь, — игра и притворство. Если будешь опираться на свою внутреннюю сущность, на ощущение того, кто ты и где ты, то ты не сломаешься».

А если слегка внести смятение в души мужчин? Сюзан привыкла производить эффект на молодых людей: мальчиков-почтальонов и разносчиков, сыновей мясника и зеленщика, даже на друзей Кэрри, из тех, кто был менее анархичен, — за ее зрелостью они могли разглядеть женственность и восхищались ею. Со своей стороны она могла флиртовать с ними безнаказанно, зная, что они не были достаточно умны, чтобы осаждать пьедестал, на который сами же ее и поставили.

Другое дело — звезды рок-н-ролла. Ну и что, что от бесцельно прожитых лет он стал выглядеть в два раза старше, что стал рабом непомерного аппетита, что за свою жизнь и книги не прочитал, а если и прочитал, то лишь романы Кроули? Он воздействовал так, как на нее вначале воздействовали Элвис Пресли, Джимми Дин, Брандо, которые знали, — откуда они могли знать? — что у девочки была такая штука как клитор, дотрагиваясь до которого, ну, так… слегка…

— Ник?

— Больше так не буду, любовь моя. Обещаю. Вот тебе крест.

— Мне надо идти. — Ей хотелось свежего воздуха, прийти в себя, послушать Баха, напомнить себе, что такое настоящая музыка. — Завтра не сможешь подъехать ко мне в гостиницу на ленч? В Беверли-Хилз. Мы сможем поговорить о… бартере.

— Ну, я просто… Я просто опустошен оттого, что ты меня оставляешь, любовь моя. Но перспектива пообедать с тобой… поднимает мне чуть-чуть настроение. Как ты себя называешь?

— Сюзан Сейнт Майкл.

— Прелестное имя. Тебе подходит. Встретимся в час?

— Ровно в двенадцать, Ник.

— Теперь что делать?

«Наркоман» передал Кэрри зажигалку.

— Держи ее под трубочкой, понятно?

Она взяла зажигалку осторожно, словно та жгла огнем, и сразу же вернула ее обратно.

— Я не хочу, ясно?

— Эй, это же здорово. Тебе понравится.

Она положила трубочку.

Дженифер хмыкнула:

— Гены папаши-полисмена.

— Да пошла ты, Джен.

«Бритоголовый» подхватил трубочку:

— Теперь моя очередь.

«Наркоман» ударил «бритоголового» по руке:

— Твоя очередь уже прошла, засранец. Сейчас черед Кэрри.

— Может, хватит, а?

Дженифер наклонилась и посмотрела в упор в глаза Кэрри.

— Гены…

Кэрри вся сжалась.

— Я не хочу, понятно? Все, что я про это читала…

«Бритоголовый» заржал:

— Ну, конечно, правильно. А ты что ожидала? Ты думаешь прочитать в газетах, что это здорово? Ты думаешь, что козлы, которые выпускают газеты, расскажут миру, что эта штука вообще ни с чем не сравнима? Подумай, что было бы с табачными компаниями и ликеро-водочными заводами, которые рекламируются в газетах.

— И авиакомпаниями, — добавил «наркоман».

«Бритоголовый» снова заржал:

— Точно. Я хочу сказать, зачем летать на Гавайи или куда-нибудь еще, если можно добраться туда при помощи этой штучки?

— Гены, — поддразнивала Дженифер.

— Отвали, Дженифер, понятно?

— Тогда нюхай.

— Не хочу.

— Потому, что в тебе гены полицейского.

Кэрри встала с матраса, служившего постелью «наркоману», и пошла к окну. Квартира находилась на Сто третьей улице и выходила окном на кирпичную стену, на которую падали солнечные лучи, проходя на своем пути бесчисленное множество падений и отражений. В комнатах стоял специфический запах взрослеющего мальчика, пахло остатками еды, купленной в забегаловках; спермой, вынужденно изверженной, не нашедшей естественного применения. Экземпляры «Хастлер», «Инсайдер». Одна книга — «Две мисс Гренвиль». Пластинки и магнитофонные кассеты, и ничего, на чем все это можно было бы прослушать. Видеокассеты с глупейшими фильмами также валялись где попало.

— А теперь запиши адрес и номер телефона Дженифер, — сказала Боб-2, — рабочий телефон ее матери.

— Хорошо, бабушка. — Кэрри записала адрес Дженифер и номер телефона, что было лучше, чем сказать о том, что она и не думала идти к Дженифер домой. На самом деле она собиралась сесть на поезд железной дороги «Лонг-Айленд» по авеню Атлантика, там встретиться с Дженифер и поехать в Манхэттен. Номер телефона она взяла из головы, что было лучше, чем сказать о том, что она не знает рабочего телефона матери Дженифер, которая к тому же и не работала, а жила на содержании у дружка — главаря бруклинской группировки «Ангелы тьмы», с которыми вместе ошивалась в одном из баров в Кэрол-Гарденз.

— Обязательно позвони, когда приедешь к Дженифер.

— Хорошо, бабушка.

— На кино денег хватит?

— Да, бабушка.

— И еще. Не ходи на фильмы, запрещенные для просмотра тринадцатилетним.

— Ну, бабушка. Мне ведь пятнадцать.

— Кэролин.

— Ну, хорошо, бабушка.

— Поцелуй меня, дорогая.

Кэрри осторожно поцеловала ее так, чтобы у Боба-2 не треснула пергаментная сухая кожа.

— Иди поцелуй и дедушку.

— Он заснул, глядя бейсбол по телевизору.

— Я передам ему, что ты перед уходом заходила к нему.

— Хорошо. Пока.

— Желаю хорошо развлечься, Кэрри.

— Ладно.

— Свитер брать не будешь? Иногда в этих кинотеатрах бывает так холодно.

— Не замерзну, не волнуйся.

— Не хочешь взять фрукты в поезд?

— О, бабушка, великолепная мысль!

— Может, еще и сосиску возьмешь с белым хлебом и майонезом?

— Нет, спасибо.

— Не ешь слишком много еды из закусочных.

— Не буду.

— Когда будешь возвращаться, позвони, и мы тебя встретим на станции.

— Спасибо, но я дойду сама, ладно?

— Ты уверена в этом?

— Ну, пока, бабушка.

— Пока, Кэрри.

— Счастливо.

— Счастливо.

— Ну и чем займемся? — спросил «наркоман». Его звали Роб, Рон или Ник, или что-то вроде этого. Такое же имя было и у «бритоголового». «Наркоман» стоял к ней слишком близко. Даже если он и мылся совсем недавно, ему не следовало бы так близко к ней подходить.

— Балдеть будешь или нет?

— А?

— Если не будешь, то тогда тебе следует, знаешь ли, совокупляться, потому что мы будем веселиться, а если не будешь, тогда…

— Я хочу, хочу веселиться, понял?

Он подошел еще ближе.

— Ну, давай.

— Я не…

— Что не?

— … я не решилась.

Он обхватил руками ее плечи и повернул лицом к матрасу.

— Посмотри на Дженифер. Ей уже хорошо.

Кэрри посмотрела и отвела взгляд, который зафиксировал Дженифер, лежащую на спине в комбинации, которую она носила вместо платья, задранной до пояса. Ее колготки сеточкой были спущены до лодыжек. Ботинок «Док Мартенс», черный высокий мокасин и трусики были не сняты. «Бритоголовый» пытался залезть на Дженифер.

— Вот видишь?

— Что?

— Ей уже хорошо. Нам тоже может стать хорошо.

— Здесь есть?..

— Что есть?

— Другая комната?

— Нет.

— Ну, тогда…

— Ну, что тогда?

— Ну…

— Послушай, ты что, стесняешься или что?

— Нет. Да. Нет. Просто…

— Что?

Кэролин украдкой посмотрела в сторону Дженифер, чтобы увидеть, насколько далеко та зашла. Изменений в том, что она уже видела, не произошло. Джен по-прежнему была обута и в трусиках.

— Балдеют, да?

— Не знаю. Наверное.

Мальчик убрал руки с ее плеч, достал трубочку из кармана и чиркнул зажигалкой.

— На вот. Попробуй.

— Я не… Я не…

— Попробуй просто. Не понравится — тогда фиг с ним.

— А это не…

— Что?

— А не надо будет потом увеличивать дозу?

Он заржал:

— Тебя никто не принуждает увеличивать ее. Хочешь увеличивать — увеличивай, но тебя никто не заставляет это делать.

— Честно?

Он опять заржал.

— Честно? Что ты имеешь в виду — «честно»? Я что, похож на козла? — Теперь у него стал враждебный вид.

— Нет.

— Тогда что ты заладила: «честно, честно». Если я говорю что-то, то говорю прямо, и не надо переспрашивать, честно или нечестно.

— Ладно.

— Ладно?

— Я сказала ладно, понял?

Он стал подогревать чашечку трубки.

— Но…

Он протянул ей трубку.

— Я только… Я не…

Он взял ее подбородок и повернул лицо к себе, к трубке, Кэрри ударила его ногой в пах и побежала — прочь из квартиры, вниз по лестнице, из подъезда, из дома, на улицу. Там тоже было не лучшее место для нее. Потому что и там, в дверных проемах, на ступеньках, прислонившись к стенам, не в силах сдвинуться с места, были люди такие, как и он: мужчины, мальчики, одна-две девочки, зашипевшие на нее, насмехаясь и бросая злобные взгляды.

В Аспене и Вейли, и в Скво-Вэлей, и даже в Зурсе и Курчевале шутки были пропитаны духом города Спруса. Почему жители обратились в городской Совет с петицией заменить часы на городской ратуше? Потому, что эти часы были золотыми и изготовлены фирмой «Ролекс Ойстер». Кто одет в шубу и спускается с горы на коленях? Лыжник из Спруса. Сколько понадобится спрусян, чтобы приготовить мартини? Двое. Один смешивает джин и вермут, а второй летает за оливками на юг Франции.

Тед Скэлли ненавидел Спрус. Он ненавидел магазины и рестораны на Мейн-стрит, где в меню отсутствовали цены; магазинчики для гурманов, фуникулеры, с подогревающимися кабинками и сотрудницами в костюмах дня фигурного катания; полицейских, одетых в кроличьи шапки и с белыми высокими воротниками, в ярко-голубых лыжных куртках и джинсах.

Единственное, что Скэлли нравилось в Спрусе, так это аэропорт, оставшийся последним признаком тех дней, когда он любил этот город. Тогда это место знали пара сотен лыжников во всем мире, из них туда приезжали кататься на лыжах пара десятков; Мейн-стрит была в то время единственной улицей с одним баром и кафе (с ценами в меню, и шутили тогда всего лишь по поводу блюд, проставленных в нем), универсальным магазином и заправочной станцией; в городе был один-единственный полицейский, носивший шапку, джинсы «Левис», фланелевую рубашку, парку, выданную из армейских запасов. Летом парку сменял жакет из бараньей кожи, а шапку — кепка. Тогда на гору можно было добраться на подъемнике, который ломался по два-три раза на день. Принцы и виконтессы, шейхи и сенаторы были его подопечными, о них писали газеты, и он мог прочитать эти статьи.

Скэлли сидел на перилах забора за так называемым терминалом, сдирал облезавшую кожу с левой руки и наблюдал, как самолет «Хавиланд Оттер» летел над долиной. Опаленная солнцем рука от предплечья до кисти и боль в заднице были сувенирами, полученными от поездки из Мексики в автофургоне «Додж». Вез он три палки салями, два батона итальянского хлеба, мешок разной зелени, шесть кварт «Гаторады», аудиокассеты и девятьсот фунтов кокаина.

Удовольствием было даже пересечение границы. Особенно — пересечение границы, поскольку его сопровождал сам начальник полиции штата Халиско, имя которого так и осталось для него неизвестным.

«Оттер» коснулся взлетно-посадочной полосы, подпрыгнул, снова коснулся и снова подпрыгнул, опять коснулся полосы, уже не отрываясь от нее, задирая хвост все выше и выше. Пилот делал все, чтобы затормозить (разве что не делал этого ногами) и не выехать за пределы полосы, аэропорта и поля рядом с ним. Наблюдать за посадкой в аэропорту Спруса всегда было захватывающим зрелищем. Для него было наслаждением рассматривать лица пассажиров, выходящих из самолета. Существует шутка по этому поводу: «Кто изобрел валиум?» — «Первый пассажир, летевший на „Оттере“ в Спрус».

Сошли четыре пассажира. Очень тепло одетые для по-летнему теплого послеобеденного времени, ибо Спрус был облагодетельствован климатическими причудами в виде не тающего даже в июне снега на склонах гор. Выделить из прибывших нужного человека не составило труда: высокая и худая (свидетельство отсутствия аппетита) женщина, в жилете и Докинсах, которые, вероятно, стирались в «Перьере» или шампанском для придания им линялого цвета. Казалось, что ее голова не наклонялась совсем, так прямо она ее держала. Вся сочная и неистовая, она посылала сигналы — «укроти меня, укроти меня».

Скэлли соскочил с забора, обогнул почерневший бумажный плакат с надписью «Международный аэропорт Спрус», подал знак через стеклянную дверь и вошел внутрь. Здоровенный хмырь за стойкой оторвал глаза от «Наггет» и снова опустил их.

— Вы Скэлли, не так ли?

— Нет. — Он прошел в следующую стеклянную дверь.

Женщина, отмеченная им среди пассажиров, шла прямо на него.

— Скэлли?

— Тед. — Он улыбнулся.

В ответ ни имени, ни рукопожатия, ни улыбки.

— Добро пожаловать в Спрус.

Легкий вздох, говоривший о том, что она либо была здесь тысячу раз, либо очень хотела уйти отсюда.

— Хочется чего-нибудь поесть. Поехали в «Модз».

Она здесь не впервые. Из всех ресторанов и кафе, в меню которых отсутствовали цены, «Модз» (не имевший таблички на двери и номера телефона в телефонной книге) был тем местом, где цены казались более-менее приемлемыми для кошелька.

— Конечно.

Он взял из ее рук мягкую сумку «Виттон» и придержал для нее дверь. От незнакомки исходил приятный запах, ее собственный, а не запах духов.

Здоровенный хмырь вышел из-за стойки.

— Точно. Вы — Скэлли. Я видел вас один раз в Солнечной долине. Должна была быть ничья. Вы были на последнем этапе и растерялись — не прошли двое «ворот» и проиграли.

— A-а. Вы о том Скэлли? Так я его брат.

Мужчина скривил физиономию:

— Не знал, что у него есть брат.

— Понимаете, я был его сестрой, но потом сделал одну из тех операций.

Он был чудаковатым парнем, этот тип, — он даже не осмыслил критически ответ.

— Вы ее сделали некоторое время назад, не так ли?

— Верно. После того, как убил управляющего одного маленького аэропорта.

Мужчина отступил на шаг назад.

— А потом изнасиловал его в извращенной форме.

Теперь тип вернулся назад за стойку.

Она уже стояла у второй стеклянной двери, придерживая ее ботинком из шкурок ящериц.

— Эта сцена разыграна для меня?

Скэлли принял вес двери на себя и пропустил женщину вперед.

— Голубой фургон.

Она встала на некотором расстоянии от машины, положив руки на бедра, пока он открывал заднюю дверцу и ставил сумку внутрь. Затем она подошла ближе, пнула ногой по заднему колесу, проследив, как пыль оседала на землю.

— Я не возражаю против некоторого местного колорита, Тед, но это уже чертовски смешно.

Он расхохотался.

— Куда ты на нем ездил? В ад?

Он снова рассмеялся. Она была забавной.

— Ну, то туда, то сюда.

— К черту, — послала его она и обошла фургон, чтобы сесть рядом с водителем. Скэлли также сел в машину и стал возиться с проводами зажигания под приборным щитком. Заведя машину, он улыбнулся:

— Когда-то у меня был ключ, но я его потерял.

Она выставила локоть в окно и, подперев рукой голову, посмотрела на него.

— Это случилось тогда, когда ты потерял все?

Еще одна богатая стерва, знающая его подноготную.

— Вот этот кусок веревки — ремень безопасности. Обвяжи его вокруг этой ручки, и он вполне будет тебя удерживать. Тебе придется его надеть — по этим дорогам только дерьмо возить. Тебе-то это известно — ты была в «Модз».

Она проигнорировала веревку и поставила ногу на щиток.

— Я говорила Кельнеру, что не хочу связываться с тем, кто не очень соображает в делах. Он уверял меня, что ты профессионал.

Скэлли был наказан за то, что упорно пытался убедить Кельнера в серьезности желания стать стопроцентным плохим парнем и в том, что шесть месяцев, проведенных им в тюрьме, были случайностью. Больше он не проронил ни слова, пока не выехал на хорошую асфальтированную дорогу.

— Кельнер сказал, что ты ищешь оптовика на восточном побережье.

— Значит, он меня не понял.

— Ладно, он так не говорил. Он сказал…

— Послушай, Скэлли. Я хочу поесть и выпить, а потом поговорим. И не надо пороть чушь, предаваться воспоминаниям. Делай, что я тебе говорю, и держи свой рот на замке. Какого черта?

Он выехал на бордюр и резко затормозил. Ее встряхнуло, и она ударилась подбородком о колено. Она прижала ладонь к губам, но он притянул ее к себе, поцеловав крепко в губы, действуя зубами и языком, после чего оттолкнул и дал по газам, оставив за фургоном сизый дым и запах горелой резины.

Она ударила его по уху кулаком. В голове у него зазвенело, но он продолжал вести машину.

Скэлли ощутил, что такой удар мог быть смертельным, если бы она приложила всю силу.

— Стерва.

— Засранец.

— Яйцеколка.

— Мудозвон.

Она рассмеялась. Скэлли резко развернул машину на сто восемьдесят градусов:

— К черту «Модз». Поедем в «Мэгги Реноз».

Это было заведение, находившееся не в самом Спрусе, а в месте, граничащим с ним, хотя никто не знал и не помнил, с чем именно там граничил город. По этому поводу также шутили, говоря, что если бы планете пришлось ставить клизму, то лучшего места не нашлось бы. «Мэгги Реноз». Он удивился тому, что произнес эти слова. Он не был там, не вспоминал это место и старался не думать о нем с того времени, когда они ходили туда почти каждый день с Орнеллой.

В отделе легендирования Сюзан ничего не сообщили о месте под названием «Мэгги Реноз», но дня нее оно звучало привлекательно, так же, как приятным было ощущение от поцелуя Скэлли, хотя соприкосновение с его губами и вызвало в ней бурю. Его лицо выглядело неплохо даже после недельного общения с людьми, сделанными из замешанного на ненависти и отчаянии теста. Он был не только красивым, но и чертовски напоминал Джо Кука.

— Значит, когда ты говоришь «выпить», то имеешь в виду газированную воду?

Сюзан отпила из стакана немного газировки.

— Кельнер рассказывал, что ты из Сан-Франциско. Ты жила в Пасифик-Хайтс?

— В Хилзборо.

— Я жил там в семьдесят втором Она посмотрела на него так, как горы смотоят на долины.

— Кельнер сказал, что ты жила некоторое время в Европе.

— Пять лет.

— Где?

— Везде.

— Ты там была по делу или просто так, ради удовольствия?

Она рассмеялась.

— Чем занимается твой старик?

— Ты имеешь в виду отца? Он давно умер. Понятия не имею, в чем заключался его бизнес.

— Ты просто стрижешь купоны, — подытожил Скэлли. — Лыжным спортом в Европе не занималась?

— Зимой?

— И зимой, и летом.

— Я предпочитаю лежачий образ жизни.

— Ты была с одним мужчиной или с разными?

— Не помню.

— Но ты ведь говоришь, что ведешь лежачий образ жизни.

— Скэлли, полегче.

— Просто Тед… Рэчел тебе понравится.

— У меня нет никаких намерений понравиться ей. С ней я хочу заниматься только бизнесом.

— Вы с ней птицы одного полета.

— Боже, какое избитое сравнение.

— А я сам битый парень.

— Оно и видно.

— Но тем не менее я тебе нравлюсь. Рэчел тоже. Вам, собственно, нравится ощущение страха. Вы обе меня побаиваетесь оттого, что я вижу будущее, а в нем вас нет.

Сюзан от души рассмеялась. Он был вылитый Джо Кук.

— Давай, валяй. Расскажи мне о нем, — предложил Скэлли, — о человеке, которого ты знала и который был похож на меня. Ты сейчас об этом подумала?

Джо Кук был таким же — врывался в ее сознание даже тогда, когда она находилась дома с включенным повсюду освещением.

— Не помнишь песенку, популярную пару лет назад? Она называлась «Плохой парень», — он напел ее даже более чем сносно.

«Будь осторожна, Сюзан. Будь очень, очень осторожна».

— Вот тебе адрес в Окленде, — она написала его на бумажной салфетке, дала ему прочитать, затем скомкала салфетку и бросила ее в стакан для воды. — Маршрут и время выберешь сам. На месте тебя будет ждать человек каждый день с десяти до двух ночи. Здесь я останусь до субботы, остановилась в отеле «Бойд». В Нью-Йорке я остановлюсь в «Пьере». Доберешься туда — позвони и организуй встречу со своими людьми. Вопросы есть?

— На товар взглянуть не желаешь?

— Чтобы ты потом таскал понемногу содержимое на пути к Окленду? Там будет фармацевт. Он и посмотрит.

Он улыбнулся. Она была хороша. Очень хороша. По всем статьям. Не разменивалась на ничего не значащие детали. Не вмешивалась в его план действий, оставляя полную свободу для импровизации. Она была осторожной там, где следует, и не очень осторожна там, где это не требовалось. У них будет взаимная антипатия друг к другу, у нее и Рэчел. Рэчел, в отличие от нее, вмешивалась во все, что ее не касалось, и вела себя с подозрительной осторожностью в совсем неподходящих случаях. Тогда же, когда следовало поберечься, она вела себя бесшабашно.

— Сюзан вступила в игру, — сообщил Барнс. — Она не даст о себе знать какое-то время.

Рита закурила.

— Этот Скэлли своеобразная загадка.

Рита промолчала.

— Он был на пути к завоеванию Олимпийской медали по лыжам, пока сам не сжег за собой все мосты: нарушал режим тренировок, вызывающе вел себя с тренерами, оскорблял членов Национального Олимпийского комитета, отделился от членов команды и, в конце концов, нарушил закон. — Барнс листал страницы дела желтого цвета Департамента исследований, которое ему принесла Полли. Та Полли, что работала с Сюзан. Барнс и Полли поссорились накануне. Это произошло в стиле классических ссор: она хотела сделать стереозапись трансляции «Лебединого озера» в исполнении Кировского балета, передаваемого по тринадцатому каналу, а он попросил ее повременить буквально несколько минут, чтобы дослушать песню Джорджа Горогуда из группы «Дестроерз» под названием «Один бурбон, виски и пиво». Перестраиваясь на другой канал, Полли сбила настройку. Она обозвала его стареющим битником, а он ее — пиратом, незаконно копирующим записи.

— Его арестовали за ряд уголовных преступлений: бандитское нападение, вооруженное ограбление и другие. Был осужден за кражу автомобилей. К наркотикам не имел отношения, и не было сведений о том, что он их употреблял. Любитель пива, о чем он открыто похвалялся в газетных интервью.

Когда речь заходила о выпивке, то Барнс сам становился снобом. Если начинаешь пить, то пей то, что, по крайней мере, крепостью не менее восьмидесяти градусов.

Рита нарисовала безобразного человечка в записной книжке, лежащей на коленях.

— Есть опосредованная связь с наркотиками через его бывшую подружку, участницу Олимпийских игр, лыжницу по имени Орнелла Витти. Она умерла как раз незадолго до того, как Скэлли сел в тюрьму. Есть какая-то связь между совершенным преступлением и трагедией, происшедшей с его подругой, хотя, очевидно, отношения между ними к тому времени прервались. Он жил в Лос-Анджелесе, когда она погибла при странном стечении обстоятельств в графстве Суффолк. Она была найдена выброшенной на берег, но причиной смерти послужила чрезмерная доза героина, введенного внутривенно. След от укола на руке был единственным, а из опубликованных интервью с ее тренером и членами команды явствует, что Витти ранее не применяла стимуляторы.

У нее была рана, нанесенная металлическим предметом, и следы от веревки на запястьях, как если бы ей связывали руки. Есть предположения, что металлическим предметом было «что-то похожее на пику», но это максимум, что определила полиция, не в силах точнее выяснить орудие убийства. В результате они остановились на гипотезе, по которой, независимо от того, кто с ней находился в момент принятия смертельной дозы наркотиков, он решил избавиться от тела, сбросив его в океан и связав веревкой руки на запястьях, чтобы ее было легче перемещать. Когда ее выбросили за борт, тело ударилось о какой-то «полузатопленный предмет». «Что-то похожее на пику» совпадает довольно хорошо — или слишком хорошо? — с историей о копье Ван Митера.

Рита прикурила новую сигарету от старой, растерев окурок в пепельнице Барнса.

Барнс закрыл папку и сел в кресло.

— Что предпримет Скэлли? Он приблизился к Гарри Кельнеру, с которым вместе работал ради участия в заключительном звене доставки наркотиков, особенно их доставки на северо-восточное побережье. Почему для него важно именно это место, если он родился и вырос на Западе? Может, смерть этой женщины, Витти, оказала на него такое влияние? Может, он твердо решил мстить? Кому? Контрабандистам наркотиков вообще или?… Если люди, к которым переметнулся Ван Митер, коллекционируют мечи и копья, то не применяют ли они их время от времени на практике? И известно ли это Скэлли?

Рита так и не прекратила курить.

Барнс вздохнул. Еще одна женщина, недовольная своим статус-кво. После того, как Полли вышвырнула его, он позвонил Миа и спросил, может ли он заглянуть к ней.

Рита достала новую сигарету.

— Почему ты задействовал Сюзан в этом деле?

— А не?..

— А не меня?

— Как в старые добрые времена? Вы начинали все вместе: ты, Сюзан и Пол. Именно благодаря тебе Сюзан вернулась на оперативную работу — ты за моей спиной рассказала ей о том, что ее не касалось.

Рита сморщила нос.

— Ты слишком поглощен стратегией и планированием…

— И политикой, не забывай.

— … чтобы изо дня в день курировать агента. Ты — администратор.

— Я справлюсь. Кураторство над Сюзан — это способ не утонуть в бумажной работе.

— А что, если тебя не будет в конторе, а Сюзан подаст сигнал опасности?

— Именно поэтому у нас и существуют дежурные офицеры, Рита. Меня можно найти где угодно и когда угодно.

— Вчера ночью я с тобой не смогла связаться.

— Ты стерва, Рита. Язва ты.

— Сразу после полуночи. Ты не ответил по сигнальному устройству вызова и не оставил номер телефона дежурному офицеру.

Не оставил потому, что человек, добивающийся поста директора, не мог оставить телефон женщины в Джерси, которая жила там в нарушение инструкций и иногда прятала кокаин в пустотелых сережках, которым могла быстро воспользоваться в офисе, в кино, на вечеринках.

Человек, претендующий на пост директора, не мог позвонить дежурному офицеру после того, как его отвергла еще одна женщина, и оставлять номер телефона другой, незаконно проживающей в стране, неграмотной и, более того, курящей марихуану. Он не мог позвонить после того, как она отвернулась от него, оставив номер телефона в баре в Виладже, куда он ездил с намерением прикрыть его.

— Должно быть, сломалось устройство вызова.

— Согласно инструкции мы обязаны оставлять номер телефона независимо от того, есть устройство или нет.

В баре он познакомился с девушкой из Хикори, штат Каролина. По ночам она работала официанткой, а днем посещала актерские курсы в студии НВ.

— Что ты хотела мне сказать, Рита? Или это проверка?

Рита вытянула шею:

— Аронсон вышел на связь.

— И?

— Лорка разорвал отношения с «Невозмутимым Д». У него теперь соглашение с новым игроком — женщиной, замочившей человека «Невозмутимого Д». Она ухлопала и Пола.

Девушка из Хикори — провинциалка из захолустного городка — пошла вместе с ним в студию на Девятой улице, но и она ушла от него вся в слезах после того, как увидела его взгляд, полный безнадежного отчаяния, когда она сняла бюстгалтер, и ее груди отвисли чуть ли не до пояса. Не мог же он позвонить дежурному офицеру и сообщить ему об этом.

— Этого следовало ожидать.

— Аронсон полагает, что «Невозмутимый Д» нанесет ответный удар.

— Если он пришьет Лорку, то с ним сделают то же самое. Конфликт между ними сыграл бы нам на руку.

— Речь идет об ответном ударе против женщины.

— А-а-а.

Рита достала еще одну сигарету, зажгла спичку и, прикуривая, спросила:

— Почему ты играешь в молчанку, Джон?

Он улыбнулся:

— Потому что я немой. Больше ли знает «Невозмутимый Д» об этой женщине, чем мы? А Аронсон? Она сильна, она неуловима и не оставляет после себя следов. Мы все немы в сравнении с ней.

— Для Аронсона представляется трудным получить ее описание от «Невозмутимого Д» и его людей, не вызывая подозрений. Она блондинка, носит короткую стрижку, почти в мужском стиле, и, очевидно, необычайно привлекательна.

Барнс подался вперед:

— Короткая стрижка? У женщины, которую видели с Полом, была пышная шевелюра, — он старался не выдать голосом, что информация Риты небезынтересна.

— Возможно, она сделала стрижку.

— И что ты предлагаешь? Обойти всех парикмахеров Нью-Йорка?

— Не всех. Женщина, которая покупает очень дорогие солнцезащитные очки для избранных, ходит в парикмахерскую для таких же. — Рита спешно продолжала, опасаясь, что он может напомнить ей об ограниченности возможностей, которыми они располагали. — Я проанализировала список, подготовленный Полли, касающийся очков.

Полли, которая работала с Сюзан.

— Некоторых покупателей из списка можно исключить по той причине, что они живут за пределами страны, часть не соответствует предполагаемому возрасту и полу. Необходимо исходить из того, что очки не были куплены в подарок, хотя и могли быть подарены. Из двухсот пятидесяти пар лишь двадцать были проданы женщинам в возрасте от двадцати до сорока лет.

— Есть ли среди них блондинки с короткой мужской стрижкой?

— Полли все еще собирает фотографии.

У Полли были фотографии, проявленные как раз перед тем, как они поссорились, — автопортреты в разнообразном нижнем белье, снятые камерой «Пентакс» в режиме таймера. Зачем она их отдавала проявлять и печатать? А почему бы и нет? Ей в голову не приходило, что техперсонал лаборатории может сделать копии. Он мог бы заполучить столько отпечатков, сколько захотел, чтобы возбуждаться, когда они не были вместе. Он представил, как эти фотографии переходят из рук в руки в Джорджтауне, сожалея, что она плохо настроила резкость. Если уж его будут дискредитировать, то пусть улики будут самого высокого качества. Он пожалел, что не взял несколько фотографий, так как она оказалась принципиальной стервой, не пожелавшей пойти на примирительный поцелуй. Как бы поступила Миа? А провинциалка из захолустного городка?

— Есть еще один момент — надежность информации свидетеля, обнаруженного Сюзан, этого бездомного. Очки могли свалиться и с неба, кто знает? Я отправил Сейлеса в город переговорить с бродягой, если это еще возможно.

Рита стряхнула пепел вращательным движением сигареты и изучающе посмотрела на него, прежде чем снова начала говорить.

— Аронсону пришлось рассказать «Невозмутимому Д» о преднамеренной дезинформации, подкинутой нами газетчикам.

— Пришлось?

— Он почувствовал, что этой информации они ждали от него.

Барнс потер глаза, которые реагировали на сухой, кондиционированный воздух. От речей Риты, говорившей в ритме отрывистого стакатто, у Барнса отяжелели веки.

— В следующий раз, когда Аронсон выйдет на связь, организуй нам встречу.

Рита выпустила струю дыма.

— С какой целью?

— Я хочу выслушать, что скажет он по поводу хода операции. Внедренный агент и его старший офицер, или ее; как парочка влюбленных они могут быть близоруки. Я не критикую, Рита, это факт. Я хочу убедиться, что операция развивается. Мы слишком много вложили в легенду Аронсона и хотим получить соответствующий результат.

В этот момент зазвенел спецтелефон Барнса.

— Извини, это Никс. — Утром он уже разговаривал с Никсом, и звонить тот не мог. Это было сказано специально для Риты, которая Барнсу уже порядком надоела.

Рита вышла, оставив за собой шлейф сигаретного дыма.

— Барнс слушает.

— Это «Красный», Джон, — сказал Сейлес, — Наш бездомный свидетель больше не бездомный.

Барнс ждал продолжения.

— Он отправился в большую ночлежку на небесах.

Барнс вздохнул:

— Когда это произошло?

— Вчера ночью или сегодня утром.

— Как это случилось?

— Мне пришлось выяснять это с большой осторожностью. Толстозадые из отдела самоубийств очень любопытны. Они хотят знать, почему я заинтересовался этим пропойцей. Похоже на то, что он основательно перебрал, обрыгался и захлебнулся блевотиной. В его, гм, «доме» нашли четыре бутылки из-под шотландского виски. Бутылки из-под «Катти», представь себе. Не знаешь, ему Сюзан давала деньги? При нем было тридцать долларов, что достаточно много для алкоголика, даже если он пьет «Катти». Как ты считаешь, это наши деньги?

— Она не упоминала про деньги, но даже если она ему их дала, то полиция на нас не выйдет.

— Тогда, как я понимаю, мне надо держать язык за зубами и не распространяться, что мы намеревались задать несколько вопросов этому парню?

— Не вижу причин сообщать об этом. Это только запутает дело.

— Тут ошивались несколько алкашей из тех, что знали его. Один из них поведал, что бродягу звали Хью Морган, родом он из Калифорнии, раньше занимался разработкой компьютеров. Компания, на которую он работал, решила не запускать в производство изобретенный им компьютер, и Морган начал бродячую жизнь. Бросил жену и двоих детей. Складывается же иногда жизнь, а, Д. Б.?

— Да, — подтвердил Барнс. — Да, бывает.

— Вся штука в том, Джон, что приятель Моргана утверждает, что Морган ненавидел шотландское виски. Он пил вино, а если мог позволить себе что-нибудь получше, то предпочитал водку. А может, я здесь напрасно торчу, и все это выяснение обстоятельств смерти ни к чему не приведет?

— Мне кажется, что это тупик.

— Ладно. Хотя тут есть еще кое-что. Приятель Моргана говорит, что тот опасался за свою жизнь, говорил, что его кто-то хочет убить.

— Мне кажется, это тупик, «Красный».

— Он называл его человеком-аллигатором.

— Возвращайся в контору, — приказал Барнс.

Во сне Шираз привиделся Хоулин Вулф, приглашающий ее за кулисы, за которыми он начал избивать ее гитарой за то, что во время его выступления она разговаривала и хихикала. Гитара разлетелась на кусочки. Из нее посыпался снег, заполнивший зеленую комнату. Он почему-то летел вверх, как в детском стеклянном пресс-папье. Снег был холодным, и она озябла; Она во сне попыталась нащупать простыню, отброшенную ею куда-то, но не могла пошевелиться. Тогда ей захотелось проснуться окончательно. Она перевернулась на спину и лежала так, пока снег не растаял.

Шираз вновь попыталась перевернуться, но ей это не удалось. Она услышала смех женщины. Нет, не во сне. Этот смех раздавался здесь, в спальне яхты, и он был радостным, радостным оттого, что у кого-то появилась возможность осуществить то, на что надеялись, но не рассчитывали.

В открытое окно подул бриз. Штора заколыхалась и на мгновение замерла. Обратный поток воздуха втянул ее в оконный проем. От сквозняка абсолютно голую Шираз зазнобило. Это было странным — она никогда не спала нагая. Даже в самые душные ночи она любила ощущать прикосновение просторной хлопковой сорочки.

Ее кто-то раздел и связал, и именно поэтому она не могла пошевелиться. Ей связали ноги и руки, закрепив концы веревок к ножкам кровати. Веревки врезались в кисти и лодыжки.

— Кто здесь?

Загремела посуда. Нет, не посуда. Звуки были более глухие. Что-то похожее на…

На что?

— Ну, развяжите же, ради бога.

Траурный голос, неестественно глухой. «Невозмутимый Д» говорит: «Остынь, сука», — и снова смех, на этот раз презрительный. Смех женщины. Так могла смеяться лишь женщина над женщиной. Над мужчиной женщины так злорадно не смеются.

— Это ты, да? — слабым голосом спросила Шираз.

Снова звуки гремящей посуды. Или… чего-то еще.

— Дай мне посмотреть на тебя… Включи свет, сука.

Шираз увидела приближающуюся к ней тень, ощутила резкий поток воздуха и удар. Она была еще в сознании, чтобы увернуться, но полностью избежать удара ей не удалось. В ушах зазвенело.

— Господи. Иисусе. Дьявол. Боже. О черт, не надо, не надо.

Клещи, металлические клещи ухватили ее за подбородок и развернули голову в горизонтальное положение. Хватка была не сильной, но крепкой, не оставляющей надежды на спасение. Шираз открыла глаза. Постепенно привыкая к темноте, она смогла увидеть… Смогла увидеть… Увидеть…

— Ради бога, не надо меня больше бить.

Существо похлопало металлическими пальцами Шираз по щеке. Его металлический клюв приблизился к ее лицу. Металлическое дыхание существа было отрывистым и требовательным.

— Ш-ш-и-р-а-а-а-з.

— Это ты, да?

— Шираз, Шираз, Шираз.

Нет. Оно не могло… Нет. Оно не будет…

Но она ошиблась.

Металлические пальцы существа уже были почти на бедрах, неуклюже лаская их царапающим движением.

— Не надо. Пожалуйста, не надо.

— Шираз.

— Пожалуйста.

— Ш-ш-ш.

— О боже.

— Это из божьих рук.

— Пожалуйста.

— Это из божьих рук.

— Пожалуйста, умоляю, пожалуйста.

— Это в моих руках.

Шираз пронзительно закричала. Металлические пальцы вошли в нее один за другим.

— Вот так.

Пронзительный крик.

— Вот так, вот так.

Пронзительный крик.

— Вот так.

Стон.

— Вот так. Вот так. Вот так.

Шираз затихла.

— Да, да, да, Шираз. О, Шираз, да. О, боже, да. О, Шираз.

На светофоре загорелся зеленый свет. Мервин Нидлмэн тронулся с места и углубился в мысли: «Пит Роз. Все говорят — он слишком стар. Я читал газеты и знаю, что он на десять лет моложе меня. Забавно получается — когда мне было тридцать два или тридцать три, а Пит Роз тогда только начинал играть, я смотрел на него и думал: „Вот он — взрослый человек, а я в сравнении с ним просто ребенок“. Не один Пит Роз, а все бейсболисты. Это оттого, что ребенком считаешь атлетов взрослыми мужчинами. Даже тогда, когда сам становишься мужчиной, продолжаешь воспринимать их так же. Хотя к тому времени, когда тебе исполняется тридцать два-тридцать три, игроки уже моложе тебя. Вот когда исполняется пятьдесят пять-шестьдесят — вот тогда, наверное, будет видна разница в возрасте.

А вот и другой пример — Ева Мария Сейнт. Фильм „Водораздел“. Вышел когда? В пятидесятых. Там она играет девятнадцати-двадцатилетнюю девушку, а Карл Малден — священника. Я потерял голову из-за нее — она была примерно моего возраста, — к нему я относился уважительно из-за роли, которую он играл. И вот пару месяцев назад по телевизору повторно крутят фильм о враче из „зеленых беретов“, убившем, как говорили, жену и детей в шестидесятых годах, как раз после шумихи с Мэнсоном. Впервые я посмотрел его года два назад, но в то время не обратил внимания на некоторые моменты, а именно: Карл Малден в фильме играет отца жены, тестя врача, а кто играет жену, жену Карла Малдена? Ева Мария Сейнт. Это все равно, что нарисовать две кривые, как мы по математике чертили. Одна кривая — это моя жизнь, а другая кривая — Евы Марии Сейнт. Затем чертим еще две кривые: одна кривая — это жизнь Евы Марии Сейнт, а вот эта кривая — я, смотрящий на Еву Марию Сейнт и на прожитые ею годы и сравнивающий ее возраст и мой».

— Не могли бы вы повернуть на светофоре?

— Да, конечно, но ведь вам не сюда. Вы попросили отвезти на автобусную станцию в Порт-Оторэти.

— Можно остановить в середине квартала?

— Да, конечно, но ведь здесь пустырь. На твоем месте, приятель, я бы не пошел пешком в этом месте. Это нехорошее…

— Заглуши двигатель.

— Да ты что? Эй, у тебя что? Пистолет?

— Тебе, наверное, хочется знать, Мервин, больно ли это? Нет, тебе не будет больно.

— Послушай, приятель, я отдам тебе все, что у меня есть, только не…

Ник Айвори лежал навзничь и целился в пустую бутылку «Джим Бим».

— Юный Кристофер Болтон. Два румба. Справа по борту.

Стоя коленом на банкетке перед туалетным столиком, Рэчел водила по стакану трубочкой, скрученной из банкноты.

— Скэлли пришел, — сообщил Кит Болтон. — Вместе с этой женщиной, Сейнт Майкл.

Он стоял в дверном проеме и изображал полное безразличие. На самом деле он здорово переживал из-за того, что в последнее время он не мог без стука входить к Рэчел.

— Входи, Кит, входи. Не стесняйся. Здесь только мы, голые дикари.

Болтон нерешительно вошел в комнату.

— От Скэлли можно ждать неприятностей, я думаю.

— Догадки вносят дополнительную путаницу, Кит. — Рэчел все еще водила по стакану трубочкой. — Скэлли мне нужен. До тех пор, пока у меня не будет своих «мулов», я с ним связана одной веревочкой.

Она раскрутила банкноту. Увидев, что та была достоинством в один доллар, Рэчел скомкала ее и бросила на пол. Она стояла, выпрямившись, прикрыв глаза, чтобы полнее ощутить подъем от принятого наркотика.

Айвори лежал, свернувшись калачиком, не выпуская из рук бутылку.

— В этом есть лирика. Если спокоен я. Стихи писал. Если я не успокоен. Получается, моя радость?

Болтон повел носом, испытывая острое желание принять кокаин, понимая, что во власти Рэчел дать его ему или нет.

— Тебе не стоит злиться из-за Грейс. То, что с ней произошло, уже в прошлом. Это было чистой случайностью. Откуда мне было знать, что разобьют ее фургон?

Рэчел склонила правое и затем левое плечо, и ее шелковая сорочка плавно опустилась на пол — так растекается по столу вино. Она критически осмотрела себя в зеркале, потрогала бледные соски кончиками пальцев.

— Случайные вещи происходят с теми, кто к ним склонен.

— Опять лирика пошла, — прокомментировал Айвори. — Тебя как прорвало на нее, Рэч.

— Но ведь мы получили, что хотели, разве не так? — Болтону вдруг стало жарко. Он часто потел в последнее время. Особенно с тех пор, как Рэчел стала употреблять местоимение «я», а не «мы», как она это делала раньше. — Я хочу сказать, мы теперь основные игроки, не так ли? Мы ведь этого добивались? Все оборачивается как нельзя лучше, как ты считаешь?

Рэчел рывком распахнула створки платяного шкафа, стала перед ним, упершись руками в бока, и поглядела на одежду, как бы говоря: «Ну-с?..».

— Скэлли может оказаться стукачом, «нарком», вот в чем дело, — настаивал Болтон. — И Ник такого же мнения.

Он пожалел о том, что сказал — в былые времена он и Рэчел имели общих любовников, мужчин и женщин, но Ником Айвори она с ним не делилась. А раз так, то он считал Ника лишним.

Рэчел перебирала белье, откладывая его тыльной стороной ладони, как воспитатель, шлепками наказывающий детей. Она прекратила это занятие, отступив от шкафа и вновь уперев руки в бока.

— Ник не думает, Кит. У него давно заклинило мозги. Он все делает движением тела.

Айвори перевернулся в кровати и поднял бутылку, салютуя:

— Она права, приятель, — он постучал по своей голове. — Мои мозги зациклены на траханье.

Рэчел, не глядя, как человек, использующий последний шанс, протянула руку в шкаф и сдернула с вешалки черные шелковые брюки. Она встряхнула их и надела.

— Позволь мне рассказать тебе кое-что о «нарках», Кит. Я тебе уже говорила об этом, но еще раз напомню в надежде, что на этот раз до тебя дойдет. Какого цвета «нарки»?

Айвори лежал на кровати и любовался собой в отражении зеркала на потолке.

— Нарки… — они красные, с голубым узором в горошек.

Болтон отрицательно покачал головой.

— Ты имеешь в виду… Что ты этим хочешь сказать?

Рэчел достала из ящичка шкафа шелковый лифчик цвета слоновой кости и стала его надевать.

— Они белые, а этот цвет является ведущим в этой стране. Какого цвета «дилеры», «толкачи» и наркоманы?

— Ну, это же легкий вопрос, Кит, — поддразнивал Кита Айвори. — Ну, давай же, Кит. Ты ведь знаешь. Выдавай ответ, парень. Ч-ч. Ч-ч…

— Черного, — закончил Болтон.

— Браво, Кит. Ты чертовски догадлив. До встречи на следующей неделе. Тогда ты будешь необыкновенно догадлив.

Рэчел стояла перед зеркалом, поправляя «колоски» на короткой стрижке.

— Не кажется ли тебе, что если черные «дилеры» и черные «толкачи» будут превращать в наркоманов как можно больше черных, — а если этого не делать, то они станут выдвигать требования, — не кажется ли тебе, что именно в интересах белых людей и белых «нарков» — не вмешиваться? Наркотики, Кит, это своеобразное новое рабство, самый совершенный геноцид.

— Великолепно сказано, — воскликнул Айвори. — Если кафирские «дилеры», если кафирские «толкачи»… Как это ты выразилась, Рэч?

Болтон искоса поглядывал на остатки кокаина на туалетном столике. Иногда, даже не вдыхая наркотик, а лишь сделав это мысленно, он мог набраться храбрости, как если бы нанюхался на самом деле. Он решил попробовать и на этот раз.

— Но ведь «нарк», которого ты замочила, был… Ты сказала, что он… Вся операция была… Зачем же ты тогда его замочила?

Рэчел нашла пару черных босоножек на низких каблуках, бросила их на пол и, держась рукой за створку шкафа, стала их надевать.

— Я запрещаю тебе так говорить. Ты выражаешься как… как бандит.

— Как ужасно, Кит. Ты такие выражения употребляешь. Чертовски ужасные выражения.

Болтон понуро опустил голову:

— Мне не нравятся все эти убийства.

Айвори потянулся и почесал мошонку:

— Закрой свою коробочку, Кит. Черт тебя побери.

Рэчел приблизилась к Болтону. Приподняв пальцем подбородок, она пристально посмотрела ему в глаза:

— Мы играем наверняка, Кит. Убивать необходимо. Для верности. Если понадобится убивать еще, мы будем убивать. Неважно, нравится тебе это или нет. А теперь иди встречать гостей. Мы сейчас выйдем.

Он хотел сказать ей в ответ, чтобы она сама шла встречать своих долбаных гостей. Если она трахалась с другими, то он не собирался в это время встречать гостей. Он хотел многое высказать, но вместо этого повернулся и вышел.

Айвори сел на кровати:

— Как ты считаешь, может ли юный Кристофер стать совершенно бесполезным? А, Рэч?

Рэчел смочила палец и ткнула его в остатки кокаина.

— Мне он еще нужен для деловых контактов. — Рэчел потерла пальцем нос и десны. — Одевайся. Поговорим со Скэлли и с этой женщиной, Сейнт Майкл. Посмотрим, так ли она хороша, как ты говоришь.

— Хороша. В высшей степени хороша.

Облокотившись на парапет террасы, Скэлли смотрел вниз на Бимен-Плейс. «Ты не пьешь спиртного. Ты не нюхаешь кокаин. Не куришь „травку“ и даже сигареты. Должно быть, ты „нарк“. Если, конечно, не монахиня. Только монахини не носят таких платьев, как ты».

Сюзан стояла, прислонившись спиной к парапету. В руках она держала стакан с газированной водой, прижав его к открытой груди. Она наслаждалась прохладой напитка. Платье было конфисковано из гардероба любовницы корсиканского контрабандиста, который был взят в роскошных апартаментах в южной части Центрального парка. Он был арестован в момент передачи «нарку» десяти килограммов героина в сумке «Гуччи». Контрабандист сидел в тюрьме, любовницу выслали из страны, а гардероб конфисковала полиция. Арест производил не просто «нарк», а ее муж Пол. За платье ей следовало благодарить его.

— Будь осторожна с этими людьми, — предупредил ее Скэлли. — Будь очень осторожна.

Скэлли вносил путаницу в планы Сюзан. Он был у нее как бельмо на глазу. Она не ожидала, что Скэлли будет крутиться вокруг нее. Она знала его биографию, и это также служило помехой, но ее интересовало, много ли он знал и о чем мог догадываться, и что из его догадок было плодом неприязни к людям, которых он подозревал. Ей также не нравилось, что его отношение к ней отличалось от того, как он относился к остальным. Что было причиной? Ее аристократические манеры или их недостаток? А может, это объяснялось тем, что, когда он грубо поцеловал ее, она ответила ему грубым ударом, в какой-то степени подыгрывая ему по его правилам?

Сюзан сняла пивную бутылку с кромки парапета:

— Кому уж и быть осторожным, так это тебе.

Скэлли сделал большой глоток из бутылки и поставил ее на прежнее место.

— Видишь вон те огни? Стадион Шиа. Ты не любительница бейсбола? Ну нет, конечно же, нет.

Сюзан внимательным взглядом осматривала гостей, танцующих под музыку «Карз», раздававшуюся из стереосистемы. Танцующие парочки в зале вдыхали «соду» из серебряных флакончиков, передавая их друг другу. Они беззвучно шевелили губами, а блуждающие взгляды не замечали партнеров.

— Поло, я угадал? Теннис, но только не гольф — тебе не нравится следить за игрой, переходя с места на место под палящим солнцем. Скачки, состязания на приз, матчи некоторых футбольных команд колледжей, гонки на спортивных автомобилях, бой быков — вот что ты любишь после того, как проведешь утро, лежа на пляже в полной неподвижности… Я книгу читаю об одном бейсболисте, он играл в младшей лиге, и описываемые события не выдуманы. Он пишет об одной новой игре, наклболе. Ты о ней не слышала. Богачи не интересуются бейсболом, если у них, конечно, нет своей собственной команды. Но даже и в этом случае они ни черта в ней не смыслят. Так вот, в этой игре подающий не имеет возможности контролировать мяч — он захватывает его кончиками пальцев и бросает. Мяч в полете не вращается, а парит, и потоки воздуха задают ему направление движения, он может взмыть вверх, может опуститься — трудно предугадать, как он себя поведет. Ни подающий, ни отбивающий, ни принимающий этого не знают. Чтобы стать хорошим игроком, подающий должен отдаться во власть мяча и всего лишь бросить его. Это удается сделать только простому по натуре человеку.

Сюзан еще раз посмотрела на сверкающие огни. Ей стало интересно. Он говорил, как Джо Кук, — его бейсбол был сродни жизни.

— Я хочу стать таким человеком.

— А каким он должен быть, Тед? — В этот момент в дверях террасы появилась Рэчел. Освещенная льющимся из комнаты светом, она казалась обнаженной до пояса. Сюзан услышала, как Скэлли издал возглас восхищения. Она сама ощутила легкий трепет.

Рэчел стояла, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Меня зовут Рэчел Филлипс. Вы Сюзан Сейнт Майкл из Сан-Франциско. Вы не знакомы с Пэтси Феллон и Стивеном Литлджонс?

«Не играй, не неси чепухи, не притворяйся».

— Нет.

— В самом деле? Довольно странно.

— Это что? Допрос?

Рэчел улыбнулась. Время проверки еще не наступило. Она спустилась по ступенькам на террасу и подала Сюзан руку. Сюзан сделала вид, что этого не заметила. Рэчел рассмеялась:

— Прошу прощения. Конечно же, это не был допрос. Проверку вы прошли на «отлично», что показало качество товара. Полагаю, что и наш тоже неплохого качества.

— От моих клиентов жалоб не поступало.

— А кто, если не секрет, ваши клиенты?

— А ваши?

Рэчел снова рассмеялась:

— Что вы пьете?

— Спасибо, мне этого достаточно.

Рэчел взяла стакан из рук Сюзан и сделала глоток:

— Газированная вода.

— Мне кажется, она «нарк», — сказал Скэлли. — Она не пьет спиртного, не нюхает кокаина и даже не курит.

Рэчел поставила стакан:

— Она здесь по делу. Такими вещами, о которых ты говоришь, занимаются в другое время. — Она взяла руку Сюзан в свою. — Пойдем, поищем место, где мы могли бы поговорить. Извини нас, Тед.

Они уже подходили к двери гостиной, когда Кит Болтон протиснулся между танцующими и встал на их пути:

— Ты меня не узнаешь?

Он мог не называть своего имени. Сюзан сразу признала в нем состоятельного типа из Хэмптонса, о котором рассказывала Грейс Льюис, типа со связями среди богатых людей. Это был человек Гарри Кельнера, пижон из Нью-Йорка, худощавый, прилично одетый, платиновый блондин с карими глазами. Этот тип, находясь в Лос-Анджелесе, останавливался в «Мармонте», если выбирал гостиницу, а мог жить и в «Райот», если предпочитал трущобы. Сюзан он мог и не говорить ничего, для нее было ясно, что он лишь статист.

— Что такое, Кит? — с неприязнью в голосе спросила Рэчел. Когда Болтон, пробормотав извинения, отошел, Рэчел еще крепче сжала руку Сюзан и повела ее через толпу.

Сюзан следовала за ней, скрывая внутренний страх. До сих пор ей было легко выдавать себя за ту, кем она на самом деле не была, потому что имела дело с мужчинами. Не удавалось ли это Сюзан потому, что всю свою предыдущую жизнь она притворялась перед мужчинами, а они видели в ней именно ту женщину, которую создавало их воображение? Накануне выпуска, как это называл Барнс, поскольку официальной церемонии не проводилось, у них состоялся разговор.

— Это не терапевтический сеанс, Сюзан, — начал Барнс, — но мне хочется, чтобы ты заглянула в себя и попыталась понять себя лучше. Виды спорта, которыми ты занималась в школе и колледже, включая стрельбу, — не были ли они выбраны потому, что отец хотел видеть в тебе сына?

— Может быть, оно так и было.

— Почему твои родители не решились завести еще детей?

— У них не было достаточно денег. Я им никогда такого вопроса не задавала, но считаю, что это было причиной. Мне нравилось быть единственным ребенком. Тебе ведь тоже?

— А этот парень, с которым ты была, ветеран Вьетнама?

— Его зовут Джо Кук.

— Он напичкал тебя радикальными идеями, он изменил твои довольно консервативные взгляды если и не на радикальные, то, по меньшей мере, на либеральные.

— Когда я его повстречала, то верила, что Америка знает, что делает. Он предположил, что на самом деле она не была готова к современной действительности — партизанской войне, например. Должна сказать, это меня просветило без всякого радикализма. И такой была не я одна. И не он первый сделал такое предположение.

— Если бы не он, у тебя бы наступило прозрение?

— Так что, это он был моим отцом, желавшим видеть во мне мальчика?

— Ты была его Элизой Дулитл, Галатеей. Что тебе больше нравится.

— Он был моим другом, — сказала Сюзан.

— … Вы, ты и Пол, вначале стали заглядываться друг на друга, потом стали любовниками, и ты забросила Джо.

— Да, ему тяжко пришлось. Я была для него неродившимся сыном, которого он так хотел.

— Если говорить конкретнее, ты не сопротивлялась сложившимся обстоятельствам, как ты не сопротивлялась в этом отцу, как ты…

— К чему ты клонишь, Джон? Это ведь не терапевтический сеанс, а? Мне это понадобится для выполнения задания?

— Ты привыкла играть с мужчинами. Мои наблюдения за твоими взаимоотношениями с женщинами, как в профессиональном, так и в личном плане, говорят о том, что с ними ты ведешь себя более естественно. Я слышал, как ты отшила Риту, когда она этого заслужила. Я слышал, как ты ее хвалила, и она в том случае также этого заслуживала. Это может создать тебе проблемы при выполнении оперативного задания. Мне трудно представить себе, что ты будешь сострадать дуракам, которые попадутся тебе на пути. Очень богатые люди значительно отличаются от нас с тобой, и разница не в том, что у них больше денег. У них взгляды. Я бы даже сказал, что у них другое мировоззрение оттого, что значительную часть времени они проводят в узком кругу им подобных, в местах уединенных, они затворники и замкнутые люди. Послушай, ты можешь приладиться к их образу жизни — одеваться, как они, говорить и вести себя так же, принять их стиль, пользоваться их жаргоном и выучить их родословную, но будет труднее, труднее и опаснее научиться думать, как они. Ты слышала старую песенку об истинных бостонцах, каботинцах и лоулянцах и о Боге? Суть в том, что, кто бы из них не заговаривал с Богом, он сразу навострял уши. Эти люди не привыкли отказываться от своего, у них даже и в мыслях нет чего-то не получить. И если это применимо для мужчин, то для женщин приемлемо вдвойне.

…Сюзан и Рэчел прошли через гостиную на южную сторону террасы. С высоты Манхэттен выглядел уютным, как игрушечный город. Однако Рэчел смотрела не на город, а на Сюзан.

— Мне нужен еще «Э» и «В». Ты можешь достать?

Сюзан села на ступеньки, не дав Рэчел возможности и дальше испытующе смотреть на нее.

— Только не в таких количествах и не сразу. Такие трансконтинентальные сделки не эффективны как для тебя, так и для меня. Я могу помочь тебе связаться кое с кем, имеющим доступ к наркотическим средствам, которые выдаются по рецепту здесь, на востоке. Для меня эти лекарства были пробным камнем. В планах у меня заняться тем, что ты делаешь здесь, в Калифорнии. У этого штата репутация лидирующего по потреблению наркотиков. Все дело в том, что он довольно далеко от Нью-Йорка, до него лететь три часа.

— Как тебе удалось приобрести эти связи? — спросила Рэчел.

— А кто делает тебе прически? — ответила вопросом на вопрос Сюзан. «И недавно ли ты подстриглась? Не ты ли замочила моего мужа? Ты ведь это сделала, ты? Это слишком просто понять. Оттого что жизнь слишком проста? Хорошие люди, плохие люди — и тех, и других стало бы меньше, если сократить эти категории по принципу пола, расы, возрасту, общественному положению и стране проживания, а из тех, что остались бы, большого выбора не будет». Труднее было решить, что делать. Во времена Дикого Запада она бы укокошила Рэчел и вышвырнула ее за порог, а потом ушла, и на этом дело бы закончилось. Но тогда были сутяжнические времена и улицы кишели негодяями, боявшимися закона не больше падающих облаков.

Рэчел расхохоталась:

— Завтра мы все летим в Саутхэмптон. Не хочешь к нам присоединиться? Будет Ник, он живет рядом с пляжем. Ты произвела на него впечатление. Делом лучше заняться там, я считаю. Там чувствуешь себя не так напряженно, как здесь, и не надо спешить. — Как бы в подтверждение напряженности обстановки над головой Рэчел раздался хлопок, и небо озарилось золотистыми огнями. Послышался повторный хлопок, и на этот раз в небе расцвели синие и ярко-красные огоньки.

— Это что еще?..

Рэчел посмотрела на Сюзан через плечо и протянула ей руку:

— Посмотри.

Это были не просто огоньки, а салют. Сюзан слышала свистящий звук пускаемых с барж на Ист-Ривер ракет, которые взрывались в небе, рассыпаясь на шарики, зонтики и кружочки. Разноцветные огоньки отражались в реке. Дым начал окутывать ее, отчего река стала похожа на Стикс.

— С какой стати?

Рэчел обняла за плечи Сюзан:

— Сегодня Четвертое июля.

Сюзан вздрогнула от неожиданного прикосновения Рэчел. Она при этом вспомнила, что сегодня ее день рождения.

— Ах, Сью, — сказала Боб-2. — Как неудачно получилось. Кэрри дома нет.

— Как нет! Уже первый час ночи.

— Она поехала к Дженифер, Сью. Они пошли смотреть фейерверк, и Кэрри там заночует. Вечером на Ист-Ривер был праздничный салют. Да что с тобой, Сью? Ты что-то не договариваешь.

— Кэрри в порядке?

— Как обычно.

— … Как Боб?

— Тоже хорошо.

— А ты?

— Хорошо. А ты-то как, Сью?

— Все в порядке. — Если не принимать во внимание, что звонок Сюзан был грубейшим нарушением всех инструкций.

— Кэрри не забыла о твоем дне рождения, Сью.

— Передай ей, что я ее люблю.

— Ты не могла бы еще позвонить нам, Сью? Кэрри вернется в два или три часа дня.

— … Нет.

— Как жаль.

— Доброй ночи, Боб.

— Доброй ночи, Сью. С днем рождения.

Сюзан повесила телефонную трубку. Она звонила из кабинета Рэчел. В коридоре Тед Скэлли также повесил трубку. Он видел, как она проскользнула в кабинет, и стала набирать номер. Скэлли воспользовался параллельным телефоном, чтобы подслушать разговор.

Какой-то толстяк назойливо колотил в дверь спальни Рэда Сейлеса. Тот натянул покрывало на голову, тщетно надеясь на то, что стук прекратится.

— Мартин!

Этот толстый выкрикивал что-то о марсианах. Сейлес накрыл голову подушкой. Нет, звали явно не его. Его организация не занимается марсианами, даже если они прилетели, чтобы завоевать планету. Вызывайте таможенную службу, отдел по чрезвычайным ситуациям. Может, они решают эти вопросы. Вызовите морских пехотинцев, в конце концов. Это наверняка по их адресу. Вторжение, революция, гражданское неповиновение… — это по их части.

— Мартин, ну вставай же.

Оказывается, зовут его, Мартина, и марсиане здесь ни при чем. Так нарекла Сейлеса мать. Она была единственным человеком, кто к нему так обращался, да еще компьютеры, выдававшие чеки и счета на имя Сейлеса. Благодаря матери, Сейлес нарастил себе живот.

Сейлес приподнял край подушки:

— Ну, что там, ма?

— Тебя к телефону.

— Я сплю.

— Это из полиции.

— Я преступлений не совершал.

— Мартин, подойди же к телефону.

Сейлес неохотно встал с кровати, набросил пижаму и направился к телефону на лестничной площадке. Мать уже ковыляла вниз по лестнице. Было слышно, как она ступает, тяжело дыша.

— Мам, ложись спать. Еще только три часа ночи.

— Я приготовлю тебе что-нибудь поесть.

— Мам, ну кто же ест в такое время.

— Но ведь уже три часа.

— Вот именно поэтому и не надо ничего готовить.

— Мартин, ты должен есть. Все должны есть.

Сейлес вздохнул и поднял трубку:

— Слушаю.

— Сейлес?

— Да.

— Это Чиф Олдрих.

— Слушаю.

— Я разыскиваю Барнса.

— У меня его нет.

— Не знаешь, где он может быть?

— Где ему быть, если не дома. Тем более в три часа ночи.

— Ты не мог бы дать номер его телефона?

— Вот этого я сделать не могу, Чиф. Тебе придется позвонить дежурному офицеру.

— Я уже звонил. Он не знает.

— Надо было попросить вызвать Барнса по сигнальному устройству.

— Он пообещал вызвать и передать, чтобы Барнс позвонил мне. Это было час назад. Я еще раз позвонил дежурному. Он сказал, что вызывал Барнса каждые три минуты, но он на сигнал не отвечал. Офицер дал понять, что если Барнс не хотел выйти на связь, то тут уж он не может ничего поделать.

— Полагаю, он выпал из кармана.

— Как тебя понимать?

— Это значит, что я понятия не имею, где он. Скажи, что ему передать, и завтра утром я ему все сообщу.

— Я хотел переговорить с ним по поводу таксиста по имени Нидлмэн. Это тот, который подвозил Ван Митера. Таксиста убили где-то на Западной Двадцать восьмой улице, между Девятой и Десятой улицами, за гаражом Главпочтамта. Там, где спортивная площадка и новостройка. По ночам там не бывает ни души. Похоже на вооруженный грабеж. Убийца взял кассу и очистил бумажник таксиста.

— Вооруженный грабеж не по нашей части, Чиф. Это в вашей компетенции.

— Это был не просто грабеж. Произошло убийство.

— Ну и что? Это тоже ваш хлеб.

— Верно. А кто будет расследовать возможную связь между убийствами таксиста и Ван Митера? Ведь именно Нидлмэн подвозил Ван Митера, когда того убили.

— Таксиста замочили из пистолета 22-го калибра?

— Тридцать восьмого. Стрелял профессионал и стрелял прямо в затылок.

— Тяжелые времена… Чтобы свести концы с концами, наемные убийцы уже вынуждены убивать таксистов.

— Может, федералы-умники объяснят мне, в чем тут дело?

— Не понял, Чиф.

— Ван Митер не был чист, вы об этом молчите? У него были свои делишки? Та стерва, с которой видели Ван Митера, трахалась с ним за обещанную наркоту, а когда ее не получила, то решила его замочить, не так ли?

— Послушай, Чиф. Мы не утверждали, что Ван Митера пришил кто-то другой. Просто мы не сообщили прессе, что это сделала она.

— Так вот. Эта сука ухлопала Ван Митера. Теперь она сделала то же самое с Нидлмэном. Если не она, то кто-то другой порешил таксиста вместо нее, чтобы убрать свидетеля.

— Не думаю, Чиф. Я хочу сказать…

— У Нидлмэна, между прочим, остались жена и ребенок. Вы его подставили, не позаботившись о безопасности. Умники хреновы.

— Спасибо за звонок, Чиф. Я сообщу Барнсу о…

На другом конце провода уже никто не слушал.

— … возможной связи между убийствами.

Сейлес повесил трубку, сходил в ванную и направился было в спальню.

— Мартин?

— Я уже поговорил, ма. Пойду спать.

— Я сделала бутерброд с ветчиной.

— Не буду, спасибо, ма.

— Надо поесть, Мартин.

Вздыхая, Сейлес спустился на кухню и съел бутерброд с ветчиной, за которым последовал соленый огурчик и ломтик шоколадной сдобы. Все это он запил двумя стаканами молока. Каждому приходится есть и умирать. Но то, что люди начали умирать толпами, не говорило о связи первого и второго. Связи с чем? И что значит «толпами»? Это как лишний вес?

— Куда ты направляешься, Мартин?

— Надо позвонить.

— Позвони из кухни. Я тебе еще бутербродик сделаю.

— Это служебный разговор, ма. Я позвоню наверху.

Сейлес не знал номера телефона Олдриха, поэтому позвонил в Управление полиции и попросил соединить с ним. Телефонист сказал, что Олдриха на месте нет, так как была еще половина четвертого утра. Сейлес настаивал, объяснив, что он только что разговаривал с ним. Не зная, откуда звонил Олдрих, он тем не менее попал в точку. Телефонист извинился за оплошность и соединил Сейлеса с Олдрихом.

— Это я, Сейлес.

— Что ты хочешь мне сказать, чертов умник из федерального бюро?

— Вот ты сказал, что мы подставили таксиста, а ведь мы этого не делали. В информации о деле, с нашей подачи, имя Нидлмэна не фигурировало. Кроме твоих и моих ребят, никто не знал, что Нидлмэн работал таксистом, а значит, что он мог выступить свидетелем. Да еще те ребята, что присутствовали на встрече, ну и, естественно, сам Нидлмэн. Если он начал трепать языком в гараже или кому-то проболтался, то это его проблемы. Если это не так, то с нашей стороны утечка информации. И, наконец, убийство Нидлмэна с целью ограбления отметает всякую связь с убийством Ван Митера.

— Нидлмэн занимался частным извозом, — исключил Олдрих первое предположение Сейлеса.

— Ты хочешь сказать, он не работал в таксопарке?

— Именно.

— Тогда это наша проблема. А не мог он трепануться где-нибудь в баре дружкам, своему ребенку, шурину, жене?

— Жена сообщила, что она единственная, кто знает о случившемся. В бары он не заглядывал. Только работа и дом. Мы уже все выяснили, чертов умник.

— Тогда это наша проблема.

— Именно.

— Может, это было просто вооруженное ограбление?

— Пусть будет ограбление, если тебе так нравится. Я там не был и не могу тебе сказать, так ли все было на самом деле.

— Чиф?

— Что?

— Знаю, что ты злишься, у тебя есть на это полное право. Ты больше разозлишься, когда я тебе еще кое-что расскажу. А расскажу я тебе три вещи. Во-первых, мы знаем одного крутого по кличке «Невозмутимый Д». Его телохранителя замочили через два дня после Ван Митера в Риверсайд-парке. Тебе это, очевидно, известно из газет. Убитого обнаружил сторож при парке. Он сообщил в полицию, на место выехали детективы из Отдела по расследованию убийств. Пригласили и нас, поскольку убитый имел непосредственное отношение к крупному наркодельцу. Мы сделали то, что, по вашему мнению, нам делать не следует, но мы все-таки это делаем иногда. Мы сказали, что сами проведем баллистическую экспертизу и передадим вашим ребятам копию заключения. Знаешь, такой дружеский жест с нашей стороны. Мы прогнали полученные данные через компьютер, чтобы выяснить, не проходил ли пистолет по другим нашим делам. И действительно, он всплыл. Именно из этого пистолета убили Ван Митера. Копию баллистической экспертизы мы, знаешь ли, «забыли» вам переслать.

Во-вторых, мы владели информацией об одном бомже. Он жил на улице в картонной коробке рядом с рестораном, где Ван Митер с потаскухой обедали. Бродяга нашел солнцезащитные очки, которые, как он сказал, она уронила, садясь в такси перед тем, как замочить Ван Митера. Бомж передал очки нашему агенту. Мы получили список тех, кто приобрел их, а это люди не бедные. В мире такие дорогие очки носят только двести пятьдесят человек. Около двух суток назад этот бомж скончался. На место выехали чистоплюи, не подозревающие о связи между двумя смертями. Об этом промелькнуло сообщение где-то, но на него ты и внимания не обратил бы. Смерть бомжа выглядела естественной и, как заключила полиция, наступила в результате асфиксии, вызванной рвотной массой от чрезмерного употребления спиртных напитков.

В-третьих, да, Ван Митер замарался, ты прав. Он попутно обделывал свои делишки, а та потаскуха, которая трахалась с ним за обещанную наркоту, но от Ван Митера ее не получила, решила его замочить. Да, ты прав, все происходило приблизительно так.

И все это я тебе говорю потому, что, как мне кажется, мы находимся в такой ситуации, когда может быть замаран кое-кто еще. Кто-нибудь из твоих или моих ребят. Неисключено, что и из тех, кто присутствовал на совместном совещании. Нам следует провести мощную операцию по предотвращению утечки информации. Ты расскажешь обо всем, что сообщил мне, тому, кому считаешь нужным. Я же проинформирую Барнса, так как обязан это сделать. Потом мы встретимся и ты расскажешь, скольких людей ты посвятил в наш разговор и кого именно. И с этого момента можно начинать операцию в соответствии с инструкциями.

— А вы, федералы, и впрямь умники.

— А ты как думал.

— Сейлес?

— Что?

— Спасибо.

— Не за что.

— Сейлес?

— Да?

— С Днем независимости тебя.

— Что такое «натуральный цыпленок»? — спросил Аронсон. — Это тот, что вырос на воле в сельской местности?

— Таких цыплят в наше время не найдешь, — скептически ответил Барнс.

— Когда ты предложил встретиться в «Опушке» мне послышалось «мощи», и я уж, грешным делом, подумал, что ты хочешь встретиться на кладбище. «Опушка», — это где Ван Митер, царство ему небесное, обедал перед смертью. Хороший он парень был, этот Ван Митер. Мне он нравился. До сих пор не верится. Такая смерть. Как там Сюзан?

— Более-менее.

— Она, видимо, взяла короткий отпуск. Чем она занимается?

Барнс обратился к подошедшему официанту:

— Холодное спагетти с салатом и стаканчик белого вина.

Аронсон еще раз просмотрел меню в слабой надежде найти что-нибудь с копченой ветчиной, но и на этот раз ему не повезло. Он демонстративно закрыл меню и попросил официанта принести ему то же самое. Когда официант, забрав меню, удалился, Барнс сказал:

— Рита сообщила о смерти еще одного человека, связанного тесными узами с мистером Уильямсоном.

Аронсон хлопнул себя руками по бедрам:

— Я любил по-своему Шираз и не обращал внимания на то, кем она была и чем занималась. Ты меня понимаешь. К этим людям привыкаешь, и от этого не уйти. Чувства должны быть естественными, в противном случае всем станет ясно, что ты внедренный агент. А тут ни с того ни с сего убивают Шираз. Я-то был уверен на сто процентов, что «Невозмутимый Д» отомстит этой бабе за убийство Лайонела и одному из людей Лорки за его сделку с ней. Когда убили Шираз, царство ей небесное, я отнес это на счет Лорки, полагая, что он хочет поставить «Д» на место, но Лорка отрицает свою причастность к убийству. Лорка — «голубой», но я ему верю. Более того, Лорка пошел на необычный шаг он сам вышел на меня, сказал, что Шираз не убивал, и даже попросил передать «Невозмутимому Д» свои соболезнования. У Лорки и в мыслях не было ссориться с «Д». «Женщин я не убиваю», — сказал он на ломаном английском, и я уверен в том, что он говорит правду. Он может убить кого угодно, но не женщину. Наиболее вероятным убийцей Шираз, царство ей небесное, остается эта баба, и для «Невозмутимого Д», должно быть, стало ясно как божий день, что у нее были веские причины для убийства его телохранителя и сделки с оптовиком. Поэтому она расправилась и с подружкой «Д», Шираз.

Аронсон наклонил голову к Барнсу и прошептал:

— Ты слышал, что они сделали с Шираз? Рита не сказала тебе?

Барнс утвердительно кивнул головой. Такой подавленной, как в тот день, он еще Риту не видел. Она стояла в двери его кабинета, сложив руки на груди со взглядом, полным отрешенности. На приглашение Барнса войти и сесть она никак не отреагировала. У нее даже не было неизменной сигареты в руках. Рита вдруг заговорила по-испански, пока он не напомнил ей, что на этом языке он знает только несколько ругательств. Затем она так долго молчала, что он грешным делом подумал, не пришла ли она объясниться в любви.

— Шираз мертва, — наконец выдавила она из себя. — Ее зарубили мечом или каким-то другим длинным и острым предметом. Ее кололи… в половые органы.

— Ужасная смерть, — сказал Аронсон.

К соседнему столику официант подвел девушку. Ее каштановые волосы были коротко подстрижены под панка. Девушка была одета в черную шелковую блузку с подплечниками, серые льняные слаксы и черные кожаные спортивные туфли, как у велосипедистов. Она носила очки в золотой оправе, простые часы из нержавеющей стали и тонкую золотую цепочку. Руки у нее были свободны, что именно и понравилось Барнсу в той девушке, с которой он поднимался на лифте. Девушка за соседним столиком в этом плане ему даже больше нравилась: с собой она не принесла ни книжки, ни кошелька, ни мелких денег, ни ключей (даже карманы в брюках отсутствовали) — у нее не было ничего, кроме твердой уверенности добиться своего и без этих мелочей. Глядя на нее, он вспомнил девушек с Файер-Айленд, где семья Барнса — тогда еще была такая семья — проводила один из августовских отпусков. Девушки были в бикини. Подколов волосы, они бежали по отмели, далеко вперед выбрасывая ноги, с непоколебимой уверенностью встретить того, кто наверняка позаботится, чтобы у них не было ни в чем нужды.

Девушка не удостоила Барнса ответным взглядом, и Аронсон вновь завладел его вниманием.

— Рита говорит, что мистер Уильямсон обнаружил, гм, останки и лично захоронил их. Официальных заявлений в полицию не поступало.

Лицо Аронсона выражало недоумение — так необычно прозвучала фраза из уст Барнса.

— Кому подавать заявление? Не будет же он сам себя сдавать.

— Ближе к делу. Какие ответные действия он предпримет?

— В том-то и дело, Джон. Мы об этом не узнаем, пока он не начнет действовать. Этот «Д» — молчун. Я не хочу сказать, что он — как это выразиться? — немой. Он просто не разговаривает. За него говорила Шираз, царство ей небесное. К нему приходишь, садишься, — задаешь вопрос — она отвечает. Вопрос — ответ, вопрос — ответ. Она отвечала, как если бы знала ход мыслей «Д». Так могло продолжаться часами. Может, они между собой и говорили наедине. Кто знает?

Официант принес салаты. Барнс подождал, пока тот не ушел.

— Откуда Лорке стало известно о Шираз?

— Мир крутых тесен.

— Что конкретно известно Лорке о… той бабе?

— Немного, а может, и все. Я допытываться не могу. Он меня сразу раскусит.

— Может, Лорка будет более откровенным с женщиной?

— С кем? С Ритой? Да он ее расколет в два счета.

Девушка спиртных напитков не заказала. Она потягивала из высокого стакана воду и думала о чем-то своем, от чего ее губы расплылись в мечтательной улыбке.

— Устранен свидетель убийства Ван Митера. Таксист, который его подвозил. В газетах писали об этом как о вооруженном ограблении, но совершенно ясно, что речь идет об устранении свидетеля. Скажи об этом Лорке и «Невозмутимому Д». Я хочу, чтобы они знали, что с этой женщиной и ее людьми так просто не справиться.

— Мне кажется, они уже поняли это, Джон.

— И тем не менее. Если Лорка, в частности, более осторожен, он может откопать кое-что, до чего мы не дошли.

К соседнему столику подошла еще одна девушка. Она была подстрижена так же, как и ожидавшая ее подруга, и в таких же очках. Она выглядела старше и отличалась пепельным цветом волос. Одета она была в рубашку желтого цвета навыпуск, белые холщовые брюки, предпочитаемые художниками, и голубые босоножки. У этой девушки деньги были. Она хранила их в поясе-кошельке. В рюкзачке, что она принесла с собой, видимо, находилось еще что-то, необходимое парочке. Девушки обменялись быстрым, но страстным поцелуем. Они нежно поглаживали друг друга и радостно смеялись. Официант подал им текиллу с лимонным соком и с солью.

Официант, обслуживающий Барнса и Аронсона, принес заказанные блюда. Не успел он отойти, как подошел второй официант:

— Мистер Барнс? Вас к телефону. Я вас проведу.

Барнс последовал за ним в дальний угол бара, где одиноко скучал посетитель в желтовато-коричневом костюме. У него были характерные для военных усы. Став к нему спиной, Барнс поднял трубку:

— Барнс слушает.

— Джон, это я, Рэд. Ты готов услышать, что я тебе скажу?

Именно так его спросила Полли, его Полли, в то утро, когда звонила с роковым известием. «Ты готов услышать то, что я тебе сообщу? Я разрываю наши отношения». Она собиралась продолжить и объяснить причину этого решения, но он ее опередил, сказав, что между ними и не было никаких отношений. Она удивилась. Ей казалось, они уже начали их завязывать. Может быть, но он их таковыми не считал. Вместе детей они не крестили, а если так, то и отношений у них никаких не было. Он прекратил разговор, не дав ей вставить ни слова.

— Только что звонил Олдрих, — сообщил Сейлес. — Бездомный бродяга по имени Морган покупал себе выпивку в винном магазине на Южной Парк-авеню. Владелец особенно трогательно относится к алкашам, из жалости он даже продает им товар со скидкой, с чем можно не согласиться, если ты действительно их жалеешь. Так вот, хозяин говорит, что Морган никогда не покупал у него «Катти Спарк», а брал только водку и вино, о чем говорил и приятель Моргана. Морган никогда не покупал «Катти». Теперь прикинь, Джон. В тот вечер, когда Морган покупал выпивку, в магазин заглянул какой-то парень и взял целых четыре бутылки «Катти Спарк». Владелец никогда этого парня не видел, и после он тоже не появлялся. В данный момент художник, присланный полицейскими, составляет его портрет со слов хозяина. Несчастный бродяга не умер естественной смертью от асфиксии, вызванной рвотными массами от чрезмерного употребления «Катти Спарк». Скорее всего, его силой заставили выпить спиртное, пока оно не вызвало рвоту. Неизвестный зажал Моргану рот — и тот задохнулся. Бродяге заткнули рот, чтобы он не смог засвидетельствовать, как убили Ван Митера.

Барнс не отвечал.

— Джон, ты меня слушаешь?

— Это все?

— Да.

— Увидимся в конторе. — Барнс повесил трубку.

— Вы меня не узнаете? — спросил Барнса мужчина с характерными усами.

Барнс улыбнулся и отрицательно покачал головой:

— Извините, но я вас не припомню.

Барнс направился к столику.

— Вкусно, — похвалил спагетти Аронсон.

— У меня срочные дела, Генри. Я ухожу. Если у тебя есть вопросы, как действовать дальше, то сейчас самое время их задать. Если все ясно, связь будешь держать с Ритой по обычным каналам.

Аронсон отрицательно покачал головой:

— Вопросов нет.

Барнс подсунул пятидесятидолларовую банкноту под пепельницу.

— Приятно тебе отобедать. За сдачу отчитываться не надо. Думаю, наша следующая встреча не за горами.

— До встречи, — попрощался Аронсон.

Барнс улыбнулся девушке в черном, она ответила ему холодным, но довольно продолжительным взглядом, отчего ее подружка недоуменно посмотрела на нее, потом на Барнса и снова на нее. Барнс коснулся рукой проходившего рядом официанта:

— У вас есть запасной выход? Я федеральный агент. Нахожусь здесь по служебным делам.

Официант улыбнулся:

— Да, да, конечно. Сюда, пожалуйста.

Женщину звали Лилиан. Свое имя она произносила с ударением на последний слог, как француженка, хотя, по ее словам, она родилась и выросла в Бруклине. Она выглядела миниатюрной и ходила походкой танцовщицы. Зачесанные назад волосы, мешковатые шорты и облегающая блузка говорили о том, что Лилиан хотелось выглядеть моложе своих лет. Кэрри тем не менее чувствовала себя так же неуютно, как чувствует себя школьник при встрече с учителем во внеучебное время.

Лилиан проводила Кэрри и Дженифер по необычайно длинному коридору в гостиную. Очень высокий потолок и огромнейший телевизор произвели на них сильное впечатление. Лилиан усадила их в кресла, попросив подождать минутку. Кэрри откинулась, наблюдая, как хозяйка удалялась по коридору, по всей видимости, в спальню. Она по-воровски вошла в дверь, что, однако, не помешало Кэрри заметить лицо девочки ее возраста. Она была так же напугана, как и Кэрри.

Из радиоприемника раздавалась музыка в стиле рок. Дженифер закатила глаза и сострила что-то по поводу песни «Поцелуй» в исполнении Принца. Среди «крутых» ребят Принц популярностью не пользовался. Кэрри же всегда тянуло танцевать под эту музыку. Ее матери певец тоже нравился, особенно песня «Лиловый дождь». Иной раз ей даже хотелось плакать. Это случалось тогда, когда на нее находило меланхолическое настроение. Кэрри скучала по матери, однако Дженифер убеждала ее не глупить и воспользоваться шансом, о котором другие дети только мечтали.

— Ты предоставлена сама себе. Ты свободна и без родителей. Бог мой, это же безумно здорово.

— У меня отец умер, Джен. Ты что, не знаешь? Его ведь убили.

— Да ладно, я знаю.

— Мать занимается чем-то, о чем я понятия не имею, но знаю, что это опасно. Понятно?

— Понятно, понятно.

— Ты это шансом называешь?

— Ну, Кэрри, ты как прилежная школьница, воспринимаешь все буквально. Это же просто выражение такое.

Дверь в конце коридора открылась, и Кэрри увидела выходящую из комнаты девочку. За ней следовала Лилиан. Она проводила девочку до двери квартиры, помогла открыть замки и, похлопав по плечу, выпустила ее на лестничную площадку. Закрыв дверь и заперев ее на замки, Лилиан вернулась в гостиную. Она ступала босыми ногами по полу, засунув руки в карманы мешковатых шорт. Создавалось впечатление, что она не шла по паркету, а катилась по нему на коньках. Подойдя к велотренажеру у телевизора, оборудованному разными датчиками на руле, она развернула его и, сев, начала крутить педали.

— Чем могу служить, барышни?

Дженифер посмотрела на Кэрри, которая уставилась в пол.

— Так вы хотите знать, что нам нужно, так? — переспросила Дженифер.

Лилиан мягко улыбнулась и слегка увеличила скорость.

— Хотеть можно много чего. Почему бы вам не сказать, чего именно вы хотите?

Кэрри встала:

— Пойдем, Джен, а?

Дженифер непонимающе уставилась на нее:

— Ты же видишь, мы должны сказать, за чем пришли. Если скажет она, то это будет преследоваться по закону, понятно? Ее могут даже арестовать.

Кэрри рассмеялась:

— Мы же не «нарки».

Вытянув шею, Лилиан прислушивалась, но крутить педали не переставала.

— Ее отец — полицейский, «нарк», — сказала Дженифер, — поэтому она так и выражается.

— Мой отец умер, — поправила ее Кэрри.

Лилиан слезла с тренажера и подошла к Кэрри.

Она обняла ее за плечи:

— Бедняжка.

— Его замочили.

— Идите обе за мной, — пригласила Лилиан. Она взяла Кэрри за руку и повела по коридору. Дженифер следовала за ними. Ее ботинок «Док Мартен» и мокасин издавали одновременно хлюпающий и скрипящий звуки.

Скэлли стал чертовски крупным знатоком рыцарского вооружения и геральдики. Он знал все о кожаных рубашках викингов, немецких кольчугах, готических стальных латах, турнирных доспехах, шлемах и седлах, о доспехах конника. Скэлли мог отличить шлем франкского воина от шлема с забралом, боевой шлем от парадного. Он подробно разбирался в копьях и знаменах. Скэлли лично держал в руках обычные и двуручные мечи, рапиры и булавы. Он даже знал, как зарядить арбалет, и стрелял из него в дерево.

Во всем этом чувствовался дух романтики и поэзии. Для Скэлли даже специальная терминология была этим пропитана: грудной доспех, оплечье лат, визир, забрало, шлем, наручники доспеха, латные рукавицы, набедренник, наголенник… Поэзия просматривалась и в раскраске щитов: фон красный и лазурный, зеленый и пурпурный, черный, серебристый; зубцы, вертикальные, горизонтальные и диагональные полосы, клинообразные фигуры, кресты из трилистников и ромбов, дельфины, единороги, грифоны и розы.

Скэлли был способным учеником, а Ник Айвори — увлеченным учителем. Он даже проинструктировал его, какую температуру и влажность нужно поддерживать в специально оборудованном хранилище, где находилась его коллекция, в котором имелись специальные датчики, следящие за оптимальным режимом. Хранилище размещалось в подвальной части дома, стоящего на берегу океана в Ист-Хэмптоне. Ник Айвори позволил Скэлли просматривать книги из своей библиотеки и даже брать их в дом к Рэчел, где он остановился. Он разрешил Скэлли примерять рыцарские доспехи, которые встречались в доме на каждом шагу, расставленные умелой рукой, — у пианино в гостиной, у раковины в кухне, в ванной комнате. Один из рыцарей стоял на лужайке с рукой, поднятой над глазами, как будто он вглядывался в даль океана. Другой рыцарь присутствовал на теннисном корте у сетки, триумфально подняв ракетку из нержавеющей стали. Свободную руку в латной перчатке он как бы подавал поверженному противнику. Айвори учил Скалли пользоваться арбалетом. Во время полета стрелы Ник стоял чуть поодаль, не боясь, что стрела может попасть в него.

Скалли не понимал. То ли Айвори уже забыл про Орнеллу, то ли он вообще никогда не встречался с ней. А может, и не думал, что кто-то, любивший ее, будет искать убийцу. Могло случиться, что ее никто не убивал, и полиция оказалась бы права. Смерть наступила в результате принятия чрезмерной дозы наркотиков. Тот, кто с ней находился, испугался и, боясь навлечь на себя подозрения, решил избавиться от тела. Он сбросил его в океан, но тело напоролось на «скрытый под водой предмет», чем объяснялась рваная рана на груди.

Неважно, кто с ней тогда был. Не составит труда найти этого человека: «Послушай, Ник, ты, наверное, знаешь, что я участвовал в международных соревнованиях по лыжам. На одном из них я познакомился с девушкой из итальянской сборной, выступавшей на Кубок мира. Где-то здесь два года назад она, кстати, погибла. Вначале говорили, что она утонула. Потом предположили, что, приняв чрезмерную дозу наркотиков, она упала в воду и захлебнулась, или что-то в этом роде. И мне любопытно, знал ли ты что-нибудь об этом? Может, знал ее друзей, живущих поблизости или просто знакомых? Я бы зашел к ним и сказал… Что? Не знаю. Что мне жаль ее, и что она была талантливой лыжницей. Ее звали Орнелла Витти. Тебе это имя ни о чем не говорит?»

Вот так я скажу, и тогда он ответит. «Нет, приятель, такой я не знал». Что тогда скажешь ты? Скажешь, что у нее на запястьях были следы веревки и что кто-то, видимо, связал ее, а потом распорол живот, да так, что кишки были разбросаны везде? «И мне интересно знать, Ник, не играл ли ты в рыцарей вместе с рок-звездами, богатыми повесами, бывшими чемпионами по теннису, наследниками и наследницами, аристократическими отпрысками и прочей шушерой, с которой ты водишься? Потом вы ввели Орнелле наркотик, связали ей руки и ноги и подвесили к фиговине, которая используется как мишень у дома Рэчел. И ты нанес ей удар копьем в живот, после чего сбросил тело в этот чертов океан. А может, за тебя это сделал один из бывших импресарио? Что ты на это скажешь, Ник? А-а?» Вот так я ему скажу.

Если все эти люди выставляют напоказ свою страсть к рыцарским доспехам и прочей ерунде, то что они могут скрывать в кладовой конюшни Рэчел?

Надо выяснить.

Скэлли стал экспертом по рыцарскому вооружению, но коневодом он не был и не собирался им становиться. Он всей душой ненавидел этих длинноногих созданий. Трудно было понять, о чем они думали, и были ли вообще наделены этим даром.

Скэлли спустился по веревке в боковой придел конюшни, надеясь, что ее обитатели не будут возражать против присутствия конененавистника в их компании. Их было шесть. Шесть крупных кобыл.

В четыре утра они уже не спали, пофыркивая и блестя вычищенными боками. Кто ухаживает за ними с такой тщательностью? Во владениях Рэчел жилье для конюхов не предусмотрено и вообще комнат для прислуги не было. Садовники, рабочие, обслуживающие бассейн, мастера, служанки и повара приезжали и уезжали в течение дня. У виллы постоянно стояли пять-шесть припаркованных пикапов. У ворот не умолкал гомон негров, ожидавших жен или ждущих такси. Несмотря на обилие народа, у конюшни появились лишь Рэчел и Айвори. Скэлли не мог представить, что Рэчел лично ухаживает за лошадьми.

Ворота конюшни никогда не запирались. Их закрывали колышком, привязанным к гвоздику в двери. В отличие от ворот дверь кладовой закрывалась на секретный кодовый замок. Его нельзя было сорвать, сломать и отпилить, но можно было разгадать комбинацию.

Скэлли имел дело если не с сотней похожих замков, то с дюжиной точно. У его матери был подобный замок на воротах со стороны дороги, ведущей к дому на вершине холма (по крайней мере, он висел там во время последнего посещения Скэлли. Тогда эта часть Калифорнии принадлежала Мексике). Комбинации подбирались по одному принципу — чтобы их могли запомнить много людей: рабочие, соседи, полицейские, пожарники, блудные сыновья. Легче всего запоминался текущий год. Более умные хозяева набирали комбинацию предыдущего года. Он попробовал набрать комбинацию цифр текущего года. Замок не открылся. Тогда он решил набрать предыдущий год. Скэлли повезло: замок щелкнул и открылся.

Заржала лошадь, и Скэлли обратился к ней:

— У людей свои причуды, не так ли? — Он открыл дверь, подперев ее граблями. Свет от единственной лампы едва проникал в кладовую.

Снова заржала лошадь.

Через щель в обшивке пробился яркий пучок света. По гравийной дорожке катилась машина с выключенным двигателем. Скэлли быстро закрыл дверь, отставил в сторону грабли и, навесив замок на прежнее место, вскарабкался по лестнице на сеновал. Глупо было так поступать. Когда он заходил в конюшню, то вытащил деревянный колышек, который так и остался висеть на проволоке. Ему нужно было не прятаться, тогда он мог бы сказать, что хотел посмотреть на лошадей. А что, если его найдут на сеновале, прячущимся среди тюков с сеном?

Слишком поздно. Ворота конюшни широко распахнулись, и через несколько секунд Рэчел въехала задним ходом на джипе. Несмотря на туманное и зябкое утро, Рэчел была одета в прямое белое платье из хлопка с короткими рукавами, обувь на ногах отсутствовала. Коротко остриженные волосы и весь внешний облик придавал ей сходство с Жанной Д’Арк, которую Скэлли видел в одной из книг по Средневековью.

Рэчел подъехала вплотную к двери кладовой, набрала нужный код на замке, — заподозрила ли она хоть на секунду, что в конюшню проник посторонний, поглядывая в ту сторону, где он притаился? — открыла дверь и подперла ее граблями. Вернувшись к джипу, она сдернула старое покрывало, скрывавшее длинный деревянный ящик. Такие Скэлли видел много раз в фильмах — в них хранилось оружие. В ящике у Рэчел лежали винтовки, автоматы «Узи», М-16, шприцы для смазки и еще что-то, чего Скэлли не знал. В огнестрельном оружии он не разбирался — оно действовало ему на нервы. Специалисты в этом деле раздражали Скэлли еще больше. Эти парни имели обыкновение наставлять эти чертовы штуки, в то время как сами смотрели в потолок.

Рэчел опустила один конец ящика на пол. Ухватившись за веревку, привязанную ко второму концу, она поставила на пол весь ящик и потянула его в кладовую.

Богатая глупая сука. Ему следует спрыгнуть вниз и запереть ее в кладовой. Пусть попробует выбраться при помощи оружия. Потом он ей объяснит, что оружие предназначено для взрослых людей. И уж если она решила поиграть с ним, то ей следовало пригласить в свою команду взрослых. Ее же команда состояла из любителей, которые сдадутся, если дело запахнет керосином.

Откуда она привезла это чертово оружие? Почему она не попросила его заняться доставкой? Почему он медлит и не расправится с ней прямо сейчас? Скэлли видел доспехи. Ему было предельно ясно, что Орнеллу убили одним из хранящихся в доме копьев. Это наказание придумали Рэчел и Айвори, отличающиеся изобретательностью в бредовых играх.

В первый вечер его приезда проводился бой петухов. Несколько негров из Сэг-Харбор привезли несчастных птиц. Рок-звезды, богатые повесы, бывшие чемпионы по теннису, наследники и наследницы, аристократические отпрыски, их любовники и любовницы сидели вокруг переносной арены для петушиных боев, установленной рядом с кортом. Они бросались деньгами друг в друга, пронзительно визжали и бесились. На следующий день проводился рыцарский турнир, но Скэлли, разбиравшийся в этом деле, не назвал бы его таковым. Рыцарский турнир, по его мнению, предполагал бой на копьях верхом на конях, ближний бой на мечах, топорах, булавах и цепях. Кое-кто из рок-звезд, богатых повес привезли в фургонах и прицепах личных коней, рыцарские доспехи и оружие, изготовленное одним из парней, работавшим бутафором на Бродвее. Он делал доспехи Нику и его друзьям. Оружие не отличалось бы от подлинного, если бы не затупленные края. Эти псевдорыцари носились по площадке, молотили друг друга по головам, а их любовники и любовницы сидели в тени, попивая джин с тоником, подсчитывали удары, пронзительно визжали и бесились.

Через несколько дней планировалась более серьезная игра. Айвори по просьбе Рэчел передал Скэлли приглашение.

— Будет Сюзан. Обязательно приходи. — Айвори сказал это с ухмылкой. Когда Скэлли учился в школе, девчонки с такой же ухмылкой сообщили ему, что одна девочка, влюбленная в него, будет ждать его на вечеринку…

Так в чем же вопрос? Ах да, почему бы не расправиться с Рэчел немедленно? Нет, еще не пришло время. А почему не пришло? Просто не пришло, вот и все.

Рэчел уже вышла из кладовой и сменила комбинацию цифр на замке. О черт! Она набрала другой шифр, заменив лишь последнюю цифру. Люди и здесь причудливы. Они не меняют комбинацию полностью, а довольствуются заменой только последней цифры, чтобы не тратить время для открывания замка. Именно так он и был закрыт первоначально. Он не обратил на это внимания, набрав текущий год, а когда замок не открылся, он попробовал набрать цифры предыдущего года. В тот момент, когда приехала Рэчел, он беспорядочно набрал цифры, и она наверняка заподозрила что-то неладное, но виду не подала. Сев в джип, она выехала из конюшни и закрыла ворота. Скэлли услышал стук задвижки и вставляемого колышка. Она не должна была заметить, что ворота были закрыты не так, как всегда. Почему Рэчел не выяснила, кто прятался в конюшне? Ведь она могла применить имеющееся у нее оружие. А черт ее знает, почему Рэчел поступала именно так?

«Ну что теперь будешь делать, придурок? Теперь спускайся вниз, ищи окно и выбирайся отсюда, безмозглый дурак.

Привет, а это еще кто?»

Скэлли убрал ногу с верхней перекладины лестницы и залез в свое укрытие. Ворота приоткрылись, вошла Сюзан Сейнт Майкл. Закрыв за собой ворота, она повернулась и осмотрелась. На ней были надеты голубые джинсы, черный свитер под горло и такого же цвета спортивные ботинки. Лоб она повязала цветастым платком. Вылитая коммандос. Что скрывалось за внешней оболочкой Сюзан? Она не курила сигареты и травку, не пила, не нюхала наркотики. Сюзан вела себя хладнокровно, когда рок-звезды и прочая шушера набрасывались на нее с упреками. И что это за женщина по имени Боб, которой она звонила? И что это за тревога о ком-то по имени Кэрри, ночевавшей у какой-то Дженифер, но не забывшей о дне рождения Сюзан? А может, она все-таки «нарк»? Тогда он попался в ловушку. Все эти дни Скэлли вел себя неосторожно, убедительно играя роль негодяя, не думая о последствиях. Именно так он катался на лыжах, не контролируя себя, — значение имела только скорость.

Сюзан направилась от ворот к кладовой, успокаивая лошадей, потревоженных частыми утренними визитами и готовых лягнуть любого, кто к ним приблизится. Сюзан взяла замок в руки, заменила последнюю цифру комбинации. Замок открылся. А она умна. Или хорошо обучена? Или все вместе? Постояв пять минут, Сюзан закрыла кладовую и направилась обратно.

Неожиданно ворота распахнулись и Скэлли увидел Рэчел, что-то державшую в руках. Он не знал этому названия, поскольку не разбирался в оружии, но это что-то выглядело зловеще и угрожающе. Стоящий рядом с Рэчел Ник Айвори тоже держал оружие. Никто не проронил ни слова. Сюзан развязала косынку и встряхнула головой. Рэчел подошла вплотную к Сюзан и, обыскав ее, подтолкнула к выходу. Ник посторонился, пропуская женщин, и закрыл ворота на защелку.

Одна из кобыл протяжно и устало вздохнула.

Барнс сидел без рубашки в старых брюках цвета хаки, положив ноги на обеденный столик в студии на Девятой улице, пропахшей ароматами кафе «Балдуччи», и водил пальцем по страницам книги с биографией Дианы Арбус. Бегло просматривая книгу при свете, падающем из кухни, он размышлял над словами одного свидетеля, который говорил, что для поколения битников большее значение имела игра на там-тамах и танцы до утра, чем умение писать картины в стиле экспрессионизма.

В жизни все к этому и сводится — большее значение имеет стиль твоей жизни, чем твое мастерство и профессионализм. Джоанна никогда не понимала его беспорядочные половые связи, неверность, как она выражалась, которые были для него всем. Он трахался, потому что умел это делать, и это было для него главным.

Барнсу очень хотелось разбудить спящую на раскладном диване дешевую проститутку, позвать Джоанну, чтобы эта телка рассказала его бывшей жене, как ей было хорошо с ним. Комната была настолько мала, что диван невозможно было разложить, и поэтому Барнс сидел, а потаскуха крепко спала, потому что он ее оттрахал хорошо, ну просто превосходно. «Джоанна, неважно, хороший я муж, отец, кормилец или плохой. Главное — это то, что я хорошо трахаюсь. Скажи ей это ты, как тебя там».

Маргарет. Так звали эту проститутку. Ее имя совсем не подходило женщине, одетой в розовокрасное кожаное платье, отороченное бахромой на рукавах и на бедрах, ярко-красный бюстгалтер и пояс с чулками, обутой в белые кожаные ботинки. Все это дополняли серебристо-бирюзовый массивный браслет и пять нитей бус. Ее обесцвеченные волосы были начесаны и покрыты лаком.

Барнс подцепил ее в кафе «Балдуччи», куда он заглянул, чтобы взять итальянские лепешки на обед. (Если живешь в студии, куда доносятся запахи из «Балдуччи», то нужно есть приготовленную в этом кафе пищу). Она стояла в очереди перед ним в кассу, держа в руке баночку йогурта и яблоко. Яблоко упало. Наклонившись, он поднял его и сказал: «На, Ив». На это она грубо ответила, что он ее с кем-то путает и что ее зовут Маргарет. Барнс сказал, что недавно читал книгу, действие которой происходит в Сан-Антонио, и где последними словами главного героя было: «Техас… Техас… Маргарет…» Маргарет удивилась, сказав, что по книге Сэм Хьюстон не умер.

Маргарет приехала в Нью-Йорк из Флориды и остановилась временно у кузины на Чарльз-стрит, пока не найдет работу помощника фотографа (биография Арбус принадлежала ей) и жилье. Ее кузина-лесбиянка («тетушку Шарлотту хватил бы удар, узнай она об этом, но мне как-то все равно») проводила почти все ночи у подружки, оставляя Маргарет в одиночестве. Барнс предложил пойти к ней на Чарльз-стрит в надежде застать там кузину и ее подружку, но Маргарет выразила желание пойти к нему, она мечтала когда-нибудь жить в роскошном многоэтажном доме. Ее мечта не могла сбыться в ближайшее время; фотографы, которым она показывала папку с фотографиями кошек, хотели бы видеть ее перед объективом, а не за ним, предлагая ей сняться обнаженной: «Не порносъемка, детка. Мы делаем высокохудожественные вещи».

Зазвенел телефон, и Барнс мгновенно поднял трубку. Глянув на Маргарет, он пожалел, что притащил ее к себе. Он обольстил ее, когда они вместе обедали. Маргарет выказывала презрение в адрес мужчин, не видевших ее души за пышной грудью. Сейчас он ее презирал.

— Алло?

— Это Рэд, Джон, — сказал Сейлес. — Ты не поверишь в то, что я тебе скажу.

Барнс ждал.

— Ты помнишь того привратника в доме, где у Ван Митера была квартира на стороне?

Барнс молчал.

— Ну, неважно. Того привратника зовут Джорж Фостер. Ну, ты помнишь, это он рассказал мне, что в квартиру к Ван Митеру приходили молодые ребята. Мы с тобой думали, что, гм… Ты понимаешь, о чем я. Так вот, этот Фостер узнал одного из них, проходя по улице. A тут как раз полицейский выписывал штрафы за нарушение правил парковки. Привратник подошел к нему и объяснил, что он увидел парня, которого ищут, чтобы задать несколько вопросов по одному делу. Полицейский задержал этого парня. Вот и говори теперь, что полицейского не найдешь, когда нужно. У Фостера был мой номер телефона, который я оставил на всякий случай. «Коп» позвонил мне, и что ты думаешь?

Барнс ждал.

— Это Джек Коллинз. Наш Джек Коллинз. Не ты ли завербовал его, Джон?

— Он сейчас с тобой?

— Да, конечно.

— Ты в конторе?

— Да.

— Жди, я сейчас буду. — Барнс повесил трубку и потянулся. Его чуть не хватил удар, когда Маргарет, неожиданно обхватив его сзади, сжала его «хозяйство». Вырвавшись из объятий, он развернулся и наотмашь ударил ее по щеке.

— Эй, да ты что?

— Никогда так больше не делай.

— Что не делай, скотина? Совсем недавно тебе это нравилось.

Барнс достал из шкафа чистую рубашку и пару носков, которые стал натягивать, прислонившись к стене.

— Потрахал и забыл? Так, что ли? — обиженно спросила Маргарет, подперев щеку ладонью.

Ну прямо как одалиска.

Барнс вспомнил, как в одной книге Чандлера он прочитал о женщине неописуемой красоты, с которой можно было выходить, только вооружившись латунным кастетом. Маргарет красивой не назовешь, но тем не менее Барнс почувствовал себя Моисеем, странствующим по Красному морю, когда шел с ней те несколько ярдов от кафе до дома, где жил. Мужчины столбенели при виде ее форм. Несомненно одно: чтобы с ней пройти, нужен автомат «Узи».

— Я тебе позвоню.

Не успел Барнс одеться, как она встала, привела себя в порядок и, выйдя из комнаты, быстро спустилась по лестнице. Она даже забыла книгу. Барнс не ожидал, что она уйдет, не сказав ни слова, и пожалел, что не узнал ее фамилию. Тогда бы он смог позвонить ей, помириться и вновь встретиться.

— Нас было пятеро, — сказал Коллинз. — Джон Брохтон, Карлос Перес, Дик Фройнд, Чарли Пек и я. Ван Митер побеседовал с каждым из нас отдельно четыре или пять раз, потом два раза мы встретились все вместе, и только после этого он рассказал нам, в чем заключалось задание. Он сообщил, что кто-то, хорошо пристроившись, стал «оборотнем». Его миссия заключалась в том, чтобы выявить этого «оборотня», и мы должны были в этом помочь. Вся наша группа состояла из новичков, только Чарли проработал восемнадцать месяцев, а все остальные — меньше года, но это и лучше, как сказал Ван Митер. Мы не примкнули ни к одной из групп и не чувствовали на себе давления ни с какой стороны.

Наша главная задача с самого начала заключалась в подкреплении легенды Ван Митера, по которой он являлся преуспевающим дилером по антиквариату и гомосексуалистом. Мы посещали его на Ист-Энд-авеню, так как он хотел, чтобы видели молодых ребят, приходящих к нему по вечерам. Я лично поднимался к Ван Митеру раз восемь-десять. Я навещал его во вторник, в четверг и опять появлялся через неделю. Создавалось впечатление, что нас больше, чем на самом деле. Каждый раз я одевался по-разному, иногда в костюм, иной раз в джинсы и футболку. Другие делали то же самое. С ними я не встречался после последнего брифинга Ван Митера.

— Но ты с ними обычно встречался в конторе, — предположил Барнс.

— Конечно, но мы никогда не говорили о задании, выполняемом для Ван Митера. Его работу мы делали параллельно со своим основным заданием, однако, я думаю, остальные коллеги считали его дело приоритетным.

— Он упоминал о выплате компенсаций?

— Ван Митер давал мне деньги на расходы каждый раз, когда я приходил. Он давал больше, чем я платил за такси. Я мог получить пятьдесят, а то и сто баксов. Мне было ясно, что деньги не должны проходить по финансовым отчетам, а после завершения операции нам полагались денежные выплаты, дополнительный отпуск, продвижение по службе.

— Это он вам так обещал?

— Ему и не пришлось об этом говорить. Когда старший по званию агент просит оказать помощь в выявлении «оборотня», то ему не обязательно давать нам обещания.

— Продолжай.

— В основном я был на подхвате. Обычно Ван Митер находился в кабинете, работая за столом, время от времени говорил по телефону. Я же сидел, читал или смотрел телевизор. Иногда помогал ему искать в каталогах антикварное оружие: пистолеты, винтовки, доспехи и тому подобное. Большая часть оружия была американского производства времен Первой мировой и Гражданской войн. Некоторые эк земпляры были европейского происхождения XVI–XVII веков. Я зачитывал ему данные из каталогов, а он сверял их по другим каталогам и справочникам. И если ему приходилось уезжать, то в основном он посещал одного клиента, коллекционирующего оружие.

— Он ездил к одному или нескольким?

— Судя по словам Ван Митера, речь шла о мужчине лет тридцати-сорока, возможно, англичанине, имеющем отношение к музыкальному бизнесу.

— Ты никогда не слышал, о чем он говорил по телефону? Ему никто не наносил визиты в твоем присутствии?

— Если он звонил, то закрывал двери кабинета. Однажды его посетила женщина, она пришла поздно, в половине первого ночи. Обычно к этому времени я уходил, но в тот раз он попросил меня задержаться подольше, не объяснив, почему. Мне стало ясно, когда она вошла, что меня ей нужно было показать. Ван Митер провел ее в свой кабинет не самым кратчайшим путем, как бы не замечая меня, но она меня увидела.

Женщина была высокой, стройной, около ста двадцати фунтов весом; едва за тридцать; из-под черной с прямыми полями шляпы едва заметно выглядывали светлые волосы; сине-зеленые глаза, очень светлые брови и ресницы. Она пользовалась яркими тенями для глаз и румянами, но губы оставались ненакрашенными. На ней был строгий черный льняной костюм мужского покроя без блузки и бюстгалтера, белые колготки, черные, ручной работы, полуботинки на низком каблуке с золотистыми вставками по подъему ноги; часы фирмы «Картье» на левой руке, на правой руке украшения отсутствовали, так же как и на шее, и на пальцах; небольшая черная сумочка из крокодиловой кожи на тонком ремешке.

Сейлес засмеялся:

— Боже мой, Джон. Этот парень просто находка. Может, ты знаешь, какими духами она пользовалась?

— «Джован», — выпалил Коллинз. — «Исланд Гардения».

Сейлес вновь засмеялся.

— Продолжай, — сказал Барнс.

— Потом Ван Митера убили — и на этом все закончилось.

— Ты не думал, что кто-нибудь примет эстафету?

— Да, но кто я такой, чтобы ставить этот вопрос? И перед кем? Я бы рисковал, задавая этот вопрос. Ведь я мог обратиться к тому человеку, кто, удобно пристроившись, стал «оборотнем».

Барнс подошел к окну, посмотрев в сторону Гудзона, увидел сильный пожар на одном из предприятий в Нью-Джерси. К сожалению, в Хебокене и намека не было на огонь.

— Ван Митер всегда пользовался этим выражением? «Кто-то, удобно пристроившись?..»

— Вы имеете в виду, не называл ли он конкретно кого-то? Или пользовался местоимениями?

Барнс отвернулся от окна и стал рассматривать Коллинза. Тот был симпатичен: здоровая кожа лица, умение смотреть на вещи ясным взглядом, в отличие от своих начальников, видящих вещи затуманенным взором.

— Да, именно это.

Коллинз отрицательно покачал головой:

— Ван Митер даже не употреблял слов «он» или «она».

— А тебе это ни о чем не говорило?

— Ну, из своих профессиональных, личных разговоров и наблюдений, я сделал вывод, что, говоря «кто-то», — Коллинз рассмеялся и почувствовал облегчение, когда Барнс улыбнулся, — употребляют неопределенные местоимения, беспокоясь о том, что определенные местоимения будут слишком очевидными… в отдельных ситуациях.

— Хотел бы я понять, о чем вы, ребята, говорите, — сказал Сейлес.

Коллинз забросил ногу на ногу и впервые за время разговора расслабился.

— Моя подруга всегда употребляет слово «персона» для бывших любовников. Недавно мы завели разговор о поездке в Мексику, и она сказала: «Я отправилась в Мексику сразу после окончания школы, и „персона“, которая меня сопровождала, заболела дизентерией. Теперь туда мне не хочется» Если бы речь шла просто о подружке, то она так бы и сказала: «Подружка».

— Вот как, — удивился Сейлес.

Барнс снова повернулся к окну:

— Поэтому ты почувствовал, что этот «кто-то», ставший «оборотнем», — женщина?

— Да.

— После смерти Ван Митера ты с другими не разговаривал? С Брохтоном, Пересом, Фройндом или Пеком? — спросил Барнс.

— Как-то мы с Пересом обедали в Бэтэри-парк и рассуждали, идти нам на восемьдесят девятый этаж или сразу ехать в Джорджтаун, и решили, что не стоит, так как этот «кто-то» мог быть и там… Эту возможность Ван Митер не исключал.

— Что ты делал возле дома, где жил Ван Митер?

— Моя мать живет на Грейси-Сквер. Я с ней обедал и решил пройтись пешком до Восточной Семьдесят девятой стрит, чтобы сесть на городской автобус. Я живу на Западной Восемьдесят первой. Можно назвать это естественным любопытством.

— А я называю это вопиющим нарушением инструкций, — сказал Барнс. — Не отступай никогда от установленных правил.

— Да, сэр.

— И если выясняется, что агент проживает поблизости от твоей матери или других близких родственников, то надо поставить в известность руководство.

— Да, сэр.

— Можешь считать, что эстафета передана и ты вернулся к этому заданию, и не заводи об этом разговора с Пересом и остальными.

— Да, сэр.

— Гм, Коллинз, — встрял Сейлес, — а может, ты, Джон, знаешь ответ? При чем здесь гомосексуализм? Почему Ван Митер хотел, чтобы его считали «голубым»?

Барнс продолжал наблюдать за пожаром.

— Сэр, — обратился к Барнсу Коллинз. — Я думал об этом, сэр, и полагаю, что Ван Митер поступил так из-за женщины. Она настолько привлекательна, что дух захватывает. Она тот тип женщины, на которую одновременно и боишься, и хочешь смотреть. И я подумал: будь я задействован в этой операции и столкнись с такой женщиной, я обязательно использовал бы легенду, исключающую интимную связь. Поэтому единственным объяснением для нее могли бы стать гомосексуальные наклонности.

— Хорошо, — сказал Сейлес, — просто замечательно. Но как быть с показаниями таксиста Нидлмэна, официантов из ресторана, людей, видевших Ван Митера с женщиной, которые утверждали, что они вели себя, как голубки?

— Я слышал об этих разговорах, сэр, — сказал Коллинз, — и сделал предположение. Возможно, проявление их чувств неправильно истолковалось и поцелуи были чисто платоническими.

— Достаточно, Коллинз, — прервал его Барнс. — Благодарю.

— Да, сэр.

— У нас есть твой телефон?

— Только домашний, сэр.

— Позаботься, чтобы у нас был телефон твоей подруги.

— Да, сэр.

— И до получения дальнейших указаний пригласи маму к себе домой или свози ее в ресторан.

— Да, сэр.

— До свидания.

— До свидания, сэр. До свидания, мистер Сейлес.

Когда Коллинз ушел, Сейлес спросил Барнса:

— Рита?

Барнс продолжал смотреть на пожар.

— А кто руководил операцией Ван Митера, Джон? Или он действовал самостоятельно?

Казалось, что огонь не утихнет.

— Ты возьмешь это на себя, Джон, или доложить в Джорджтаун?

Высоко в небе виднелась четверть луны, и дым начал понемногу закрывать ее.

— Мне необходимо тебе что-то сказать, Джон. Ты знаешь, существует список людей, купивших те самые солнцезащитные очки. Составила его Сюзан. Она передала его Полли, но после того, как приступила к операции, у Полли его забрала Рита. И что, ты думаешь, она мне сказала?

Барнс молчал.

— Она сказала мне, что в списке никто не подходит под описание той женщины. И в этом случае нам пришлось бы опросить всех двести пятьдесят человек из этого списка — в надежде, что они скажут правду, — не приобрел ли кто такие очки в качестве подарка человеку, подходящему под наше описание. В противном случае список бесполезен и это тупик…

Я хочу сказать, Джон, что лучший вариант для нас, чтобы Рита оказалась «оборотнем» и, увидев в списке фамилию приятеля, решила скрыть этот факт.

Барнс размышлял еще об одной фразе, прочитанной им в биографии Арбус, где очевидец цитирует Джеймса Джойса «о необходимости для художника развивать в себе способность к молчанию, хитрости, уединению».

— Хочешь отозвать Сюзан, Джон? Ситуация складывается не из приятных.

— Сюзан в безопасности, — уверил Барнс. — Рита или кто-то еще не будут настолько неосторожны, чтобы убрать Сюзан сразу после Пола. Они этим выдали бы себя. Я хочу проследить за каждым шагом Риты: где и с кем она обедала, когда и где она влипла в дерьмо, и как долго это длится. Наблюдать за ней двадцать четыре часа в сутки. Задействуй Коллинза, Брохтона, Переса, Фройнда и Пека. Начни составлять список альтернативных кандидатур на случай, если понадобится больше людей.

— Рита, — промолвил Сейлес. — Кто бы мог подумать? «Оборотень» тот, на кого не может пасть подозрение, тот, кто знает тебя и работает с тобой, на кого и в голову не придет подумать.

Генри Аронсон пристально вглядывался в мутное окно, находясь в квартире заброшенного дома в районе Бронкс.

«Невозмутимый Д» передвигал конверт по карточному столу ногтем среднего пальца. Кроме стола и двух складных стульев, в комнате ничего не было.

— Скажи мне прямо, «Д», а я постараюсь понять. Ну, побалуй меня. Зачем тебе было надо похищать эту девушку? Оттого, что она дочь женщины, которая заодно с бабой, замочившей Лайонела и твою Шираз, царство им небесное, за то, что она заключила сделку с Лоркой? Он подставил тебя так, что ты оказался в дерьме. Что ты хочешь получить в обмен на безопасное возвращение этой девушки в руки матери? Думаешь, эта баба аннулирует свое соглашение с Лоркой и ни с кем не сможет вести дела в городе, а у тебя откроется перспектива триумфального возвращения к прежнему статусу? В этом твоя сногсшибательная новость? Я правильно тебя понял?

«Невозмутимый Д» перестал играть с письмом и передал его Аронсону.

Аронсон взглянул на адрес и положил письмо во внутренний карман пиджака.

— Да, «Д». Хорошо, «Д». Конечно, «Д», я доставлю его в отель «Пиере», но прежде я хотел бы знать: не кажется ли тебе, что после этого номера тебя пришибут? Не твоих ребят, «Д», а тебя лично? Кажется? Не кажется? Или тебе все равно? Ответь, ради бога, «Д». Хоть раз в жизни скажи что-нибудь, Шираз, царство ей небесное, с тобой нет, «Д». Она мертва. Я скорблю так же, как и ты. Даже больше. Я такой парень — смерть человека для меня удар, особенно смерть молодой женщины с добрым сердцем, но ее мы не вернем. Ни ты, ни я, ни сам Господь Бог. Не молчи. Пожалуйста. Похищение детей, «Д», — это ужасная, ужасная вещь. Кто эта девочка, ты знаешь? Что ты знаешь о ее матери, кроме того, что она с этой бабой и заключила сделку с Лоркой? И как понимать «с этой бабой»? Кто она? Партнер, клиент, просто подруга? Если подруга, «Д», то ты нарушаешь одно из основных правил — не смешивать бизнес и семью. «Д», «Д», ответь мне, пожалуйста!

«Невозмутимый Д» указал Аронсону головой на дверь.

Аронсон сложил руки на груди:

— Я буду упрямым, «Д». Я давно в бизнесе и имею право. Кроме того, в этом деле я оберегаю твою жизнь и подвергаюсь риску. Если меня заметут, я буду сидеть в тюрьме, а таким, как мы, не пристало там быть. Мы должны наслаждаться плодами своего труда.

Мой тебе совет, «Д», чем относить письмо матери похищенной девочки, лучше переговорить с Лоркой, объяснить ему ситуацию и прощупать почву дня пересмотра соглашения с этой бабой. В конечном итоге это не то соглашение, которое обеспечит ему много друзей в нашей среде, и, как я уже упоминал, Лорка не одобрил убийство Шираз, царство ей небесное.

Если Лорка склонен пересмотреть отношения, то вы могли бы встретиться, обсудить дела и «зарыть топор войны». Тогда не будет необходимости держать девочку в заложницах и даже вообще говорить Лорке, что ты ее похитил. Если Лорка не согласен изменить отношения, тогда, и лишь тогда, ты поставишь его в известность о том, что девочка у тебя в руках, и ты намереваешься использовать ее, чтобы силой заставить эту бабу отказаться от соглашения с ним, и что Лорке не поздоровится, если он решит вмешаться.

И в том, и в другом случае ты смог бы сделать то, что тебе действительно необходимо, — замочить бабу, не беспокоясь о конфликте с Лоркой, у которого в распоряжении банда вооруженных головорезов, численно превосходящая твою, «Д», так как ты, по натуре, мирный парень.

Решай как хочешь, «Д», а я хочу взглянуть на девочку и подтвердить самому себе, что она в добром здравии и ее душевное состояние настолько хорошее, насколько можно ожидать в данных обстоятельствах. Твоего слова мне недостаточно, «Д». Я не просто говорю. Если я даю слово, то оно не пустой звук, а подтверждено реальными фактами, а не слухами.

«Невозмутимый Д» потер нос, поправил темные очки и указал большим пальцем на дверь за спиной.

— Благодарю, «Д», — сказал Аронсон. Проходя, он похлопал «Д» по плечу и постучал в дверь. Ее открыл телохранитель. Аронсон не встречал его раньше.

— «Невозмутимый Д» говорит, что можно.

Телохранитель посторонился, и Аронсон посмотрел на девочку, а она на него. «Привет, крошка. Ты не вспомнишь, что мы с тобой встречались, и даже как я тебя качал на коленях, а если и вспомнишь, то не скажешь об этом вслух. Твое прелестное личико не выдаст наше с тобой знакомство. Не волнуйся, малышка, я вызволю тебя из этого переплета. Мы ведь одна семья: я и ты, твоя мама и твой папа, царство ему небесное».

Аронсон вернулся в комнату, где сидел «Невозмутимый Д», и вновь похлопал его по плечу:

— Я буду держать с тобой связь, «Д».

Видя, как Сюзан Сейнт Майкл — а она все-таки «нарк» — уводят под дулом автомата от конюшни, где ее поймали и где он сам чуть было не попался, Тед Скэлли был вынужден пересмотреть свою тактику. Ему не понадобилось много времени, чтобы прийти к выводу — лучше находиться снаружи и заглядывать внутрь, чем быть внутри связанным по рукам и ногам.

Вначале он решил побывать внутри, так как внутри помещений он провел большую часть жизни: в школе, на чердаке, где запирал его отец, когда Скэлли пропускал уроки; в товарных вагонах, убегая из дома; в полицейских машинах, возвращавших его обратно; в упаковочных ящиках и трущобах, прячась от дождя, снега, солнца и полиции; в шкафах, скрываясь от отцов, мужей, дружков подруг, когда они возвращались не вовремя; в судах и тюрьмах. Приятнее было заглядывать снаружи вовнутрь. Это как в кино, где тоже как бы заглядываешь внутрь, чувствуя себя счастливым оттого, что не ты на экране, и не твою голову распиливают пополам электропилой. Подобное чувство охватывает и у аквариума, где в познавательных целях обозреваешь акулу-людоеда и счастлив, что отделен от нее толстым и прочным стеклом.

Сидя на веранде, Скэлли смотрел сквозь широкое окно на бушующую вечеринку. Во многом это напоминало очень дорогой аквариум с плавающими в нем дорогостоящими рыбками. Там присутствовали рок-звезды, богатые повесы, бывшие чемпионы по теннису, наследники и наследницы, аристократические отпрыски и их любовники и любовницы.

Кроме них, на вечеринке находилось довольно много впервые приглашенных. Они выглядели так, как будто всю жизнь только и мечтали о том, чтобы попасть в эту компанию. Они старались не отстать ни в чем от светского общества — их одежда, манера говорить и поведение не отличались. Новички пили такие же дорогие напитки, нюхали «соду» и по-идиотски закатывали глаза, когда наступал кайф, всем своим видом говоря: «Боже, не правда ли, как изумительно». Даже любовники и любовницы, присутствовавшие постоянно на таких тусовках, запутались. Их головы были забиты только фамилиями модных дизайнеров, парикмахеров, названиями магазинов, ресторанов, клубов, автомобилей и райских островов. Их рассуждения сводились к банальному обсасыванию избитых тем из «Пипл» и «Интервью». Они вряд ли могли отличить светское общество от новичков, зная только, что они друзья и с ними можно превосходно потрахаться.

Там присутствовала одна стерва, сильно поразившая Скэлли. Откуда, черт возьми, она появилась, и кто она такая? Была ли она из новичков или из светского общества, или просто одурманена и опустошена наркотиками до такого состояния, что и сама не могла сказать, к какой группе она принадлежит?

Она вырядилась… — черт, как бы это лучше сказать? — в черные кожаные облегающие брюки с высокой талией, едва не доходившей до груди, застегнутые длинной металлической молнией, в тонкий черный свитер с широким воротом, в накидку с капюшоном, наброшенным на голову и почти закрывающим брови, из жесткой и блестящей ткани. Капюшон напоминал нос корабля, а точнее сказать (Скэлли чертовски хорошо разбирался в рыцарских доспехах) — рыцарский шлем. На руках у незнакомки были надеты черные кожаные перчатки на замках, на ногах — сапоги со шпорами.

Впервые увидев ее, он подумал, что это Рэчел, но затем обратил внимание на походку. Рэчел так не передвигалась. У нее не хватало особой грации, которой не приобрести за деньги. С такой походкой надо родиться, и она не имеет ничего общего с воспитанием и образованием. Это дар от Бога. Им обладают и бедняки, и богачи. Скэлли знал отъявленных негодяев, катающихся на лыжах с гор чертовски здорово, сидящих в седле наездников, составляющих единое целое с лошадью.

Кем же была она? Незнакомка не принадлежала ни к светскому обществу, ни к их любовникам и любовницам. Она не была одной из вновь приглашенных. Она не курила, не принимала наркотиков ни в каком виде, не пила, не…

Боже праведный, это она — Сюзан Сейнт Майкл. Это она, и следует посмотреть, что будет дальше! Сюзан откинула капюшон, и Скэлли увидел коротко подстриженные волосы, как у Рэчел.

«Нет, она не „нарк“, старина Тед. Даже если она им была, то решила бросить эту работу, так как борьба с преступниками не приносит дохода. А может, она под воздействием наркотиков, ибо явно витает в облаках? Ты посмотри на нее! Бог мой!» Скэлли был ошарашен.

Увидев Сюзан, Кит Болтон обалдел настолько, что даже выпитая водка, наркотики и выкуренная потом сигарета с марихуаной для продления кайфа не оказали обычного воздействия. Болтон боялся принимать участие в предстоящей игре, любимой игре Рэчел, идею которой он сам подбросил. В какой-то книге он прочитал о группе британских колонистов, живших в Кении или где-то еще в двадцатых или тридцатых годах. Эта игра завела Рэчел Она с Болтоном разделит власть и удовольствие от игры других. Это особенно хорошо им удавалось — быть сторонними наблюдателями. Как в былые времена, когда он, Рэчел, Эрик, Кортни, Монти, Бронсон, Пьер, Александра, Джордж, Б.Д. и Дженифер — лучшие из узкого круга Рэчел — совершали свои набеги. Они делали набеги на рестораны «Нелз», «Мадам Роза», заезжали в одно злачное место — рассадник СПИДа на Пласе — и увозили оттуда компашку симпатичных людей (пользуясь правилом не брать тех, чьи лица появлялись в приложении светской хроники газеты «Таймс») на «ламборжини» Бронсона, «мерседесе» Пьера и других машинах в семейный особняк Джорджа в Ллойд-Харбор. Там их рассаживали перед столиком, на котором стоял поднос с боливийской «содой», предварительно раздав серебряные ложечки. Кто-то делал коктейль из текилы и ставил стереомузыку Ван Халена, а малый круг Рэчел наблюдал, как самостоятельные люди танцуют, снимают обувь и, наконец, одежду и начинают трахаться на ковре, на террасе и в бассейне.

Эрик, Кортни и Джордж тем временем собирали одежду и прятали ее в сейф за портретом отца Джордока, в бильярдной. После этого «малый круг» разбивался на группки и они расходились кто куда. Кит с Рэчел поднимались в комнаты на третий этаж, где на полу имелись смотровые глазки, и наблюдали, как Эрик и Джордж трахаются в спальне хозяина, Кортни, Александра и Бронсон — в одной спальне для гостей, а Монти, Пьер, Б.Д. и Дженифер — в другой. Насмотревшись, они спускались вниз и собирали симпатичных людей, многие из которых уже не казались таковыми — они стояли шеренгой и плакали. Он и Рэчел раздевались и тоже начинали трахаться на тигровой шкуре в кабинете в их присутствии, наблюдая за ними. После завершения игры лучшие из малого круга Рэчел садились в машины и уезжали завтракать к Франку, не забыв прихватить и машины несчастных.

После обеда отец Джорджа звонил сыну, желая знать, что делают какие-то голые люди в их доме и куда делись их одежда и машины, но Джордж упорно молчал.

Так было в прошлом, в старые добрые времена. Теперь все стало по-другому. Ни с того ни с сего Рэчел вдруг решила, что лучшие из сорока ей больше не интересны, с ними стало скучно, и она обзавелась новыми друзьями, половину из которых Кит даже не знал по именам. Рэчел если и представляла их, то только не ему. Она знакомила их с этим подонком — Ником Айвори. Рэчел ходила с ним под руку, плотно прижимаясь к нему бедром, отчего ее новые друзья решили без всякой подсказки, что именно Айвори главный любовник, а Кит являлся чем-то вроде мальчика на побегушках. Айвори! Тоже мне Бог, гитарист какой-то!

Лучшие из малого круга Рэчел уже не были ими. Они стали теми, кем их хотела сделать Рэчел — лучшими из сотни, тысячи никчемных.

А Скэлли? Куда подевался Скэлли? Рэчел не сказала Киту, куда он уехал и уехал ли. А эта Сейнт Майкл? Стоит посмотреть на нее, облачившуюся в наряд Рэчел, который они вместе ездили покупать в магазин на французской стороне Сейнт-Мартин. В этот вечер Кит трахал Рэчел в этом костюме, согнув ее пополам на балконе их виллы и сняв с нее кожаные брюки, оставив свитер и плиссированный воротник-шарф. Он сам облачался в эту одежду раза два. Первый раз, когда трахал Рэчел на террасе апартаментов Б.Д. (или Дженифер?), и второй раз, когда трахал Бронсона на заднем сиденье его же автомобиля. Рэчел и купила этот костюм только потому, что Кит от него возбуждался, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять — она купила его, зная, что он заводит и Ника Айвори с его чертовскими доспехами.

И все же, зачем Сейнт Майкл надела этот наряд, его наряд, и подстриглась под Рэчел? Что хотела сказать Рэчел, ставя в игре рядом с ним Сейнт Майкл?

Игра называлась «Передай апельсин». В нее играют дети в день рождения, но у Рэчел играли несколько по-другому. Суть игры проста: апельсин зажимается между подбородком и плечом или грудью и играющий старается передать его следующему игроку, не помогая себе руками. Если апельсин падает, игрок выбывает. Выигрывает тот, кто ни разу его не уронил.

Рэчел не была бы Рэчел, если бы не внесла в игру своих изменений: вместо апельсина игроки передавали хрустальную рождественскую елочную игрушку; если она разбивалась, то игрок не выбывал, а исполнял желание Рэчел.

Игра началась. Первой вступила Рэчел, подбородком скатив хрустальный шар со стола в центре гостиной и прижав его к груди. Она передала его Нику Айвори, который прижался к ее бедрам и, захватив шар, с вожделением посмотрел на нее. От Ника шар перешел к брюнетке в открытом платье, которая взвизгнула, коснувшись подбородком его небритой, по моде, щеки. Брюнетка чуть не уронила шар, но успела удержать его подбородком на лифе платья. Далее шар перешел мужчине в белом жакете, который надевается к обеду, голубых джинсах и комнатных туфлях с тисненой надписью «Данхил», а от него — к мужчине в вечернем костюме, который не смог удержать шар. Он упал и разбился вдребезги.

Рэчел рассмеялась и захлопала в ладоши.

— Рэчел, дорогая, пожалуйста, не давай слишком трудных заданий, — сказал человек в вечернем костюме, — я ведь играю впервые.

— Ничего невыполнимого, — ответила Рэчел, глядя поверх его головы, как если бы там была таблица с заданиями разной сложности. — Ничего невыполнимого… Ты на машине, Брай?

— Да, конечно.

— «Оберн»?

— Конечно.

— Садись в нее.

— И что?

— Поезжай по подъездной дорожке, а затем поверни налево.

— Так.

— Проедешь пятьдесят ярдов.

— Так.

— Будешь ехать не быстро и не медленно…

Заинтригованный Брай захихикал:

— Так.

— Справа от тебя будет каменная стена. Дорожка поворачивает так, что она оказывается прямо перед тобой.

— Т-а-а-к.

— Поедешь прямо в стену, — закончила Рэчел.

Брай рассмеялся. Приглашенные впервые на вечеринку не знали, смеяться им или нет.

— А мы пойдем посмотрим, конечно же, — сказала Рэчел.

— Не глупи, Рэчел.

Рэчел и не думала этого делать, она просто дала ему временную отсрочку.

— Ты исполнишь это желание позднее, после окончания игры. Садись, Брай, ты выбыл.

Игра продолжалась — в ящичке было достаточно хрустальных елочных украшений. Разбился еще один шарик, и Рэчел заключила, что мужчина и женщина, передававшие его друг другу, виноваты оба… Парочка должна была бороться на коврике, пока один из них не положит соперника на лопатки. Началась борьба, во время которой женщина, выглядевшая крохотной в сравнении с мужчиной, плеснула из фужера шампанским ему в глаза. Ослепленный, он начал протирать их, а соперница, воспользовавшись моментом, ударила его в промежность и, когда он согнулся пополам, оседлала его и прижала к полу.

Борцы сели рядышком с Брай, смеясь так же, как и парочки, участвующие в некоторых телевизионных шоу и получившие приз за то, что перед миллионами телезрителей раскрыли свою интимную тайну. От того, что парочка не протестовала против выполнения желания Рэчел, Брай встревожился еще больше.

Игра продолжалась. Следующей уронила шар высокая блондинка, и Рэчел приказала ей лечь на разбитое стекло и мастурбировать, пользуясь серебряным подсвечником вместо члена. Блондинка исполнила желание, изобразив оргазм, и игра возобновилась.

Не повезло еще двум игрокам. Один из них походил на Дон Джонсона, второй мужчина был одет в смокинг и комнатные туфли с надписью «Данхил». Им пришлось трахать подружек друг друга или жен, в зависимости от того, с кем пришли. Желание было исполнено.

Рэчел передала шар человеку в белом теннисном свитере и фланелевых брюках такого же цвета. Он умело подбросил его в воздух с небрежностью, как человек, посвятивший большую часть жизни, игре в мяч. Шар без труда поймал мужчина в полосатых брюках с отделкой и синей рубашке «Лакосте», как если бы это было для него обыденным занятием и он проделывал это на каждой вечеринке. Небрежно бросив его через плечо, он попал в холодный камин, где шар и разбился. Рэчел решила наказать их за нарушение правил игры, повелев им трахать друг друга. Мужчина в белом послал ее к чертовой матери, посоветовав трахнуть саму себя. Рэчел заливисто рассмеялась, подошла к мужчине и, приподняв юбку, засунула палец в интимное место. Вслед за этим она приложила палец к его губам. Все захлопали в ладоши, все, кроме Брайа, который пожалел, что не он послал Рэчел, и Сюзан, которая подошла к Рэчел, взяла ее за кисть и, засунув палец в рот, облизала его. Этот поступок вызвал бурные аплодисменты. Не хлопал лишь Брай.

«Играй, неси околесицу, притворяйся» — не забывала повторять Сюзан, конвоируемая Рэчел и Ником к дому. Они поглядывали на новенькие MAC-10 у них в руках с восхищением, как дети на купленную игрушку.

Всходило солнце, и его лучи рассеивали утренний туман. Сюзан захотелось вдруг убежать и скрыться в дюнах, там, где туман еще держался. А что это даст? У нее не было заранее разработанного плана, так как она не предполагала, что ее обнаружат в конюшне. И почему она этого не предусмотрела? У кустарника, растущего вдоль стены дома, Рэчел обогнала Сюзан и, остановившись, направила на нее автомат, прижав приклад к бедру:

— Ну?

— Да, моя радость, — поддержал ее Ник, — как ты это нам объяснишь?

«Играй, неси околесицу, притворяйся».

— Мне не спалось, и я решила почитать. Тут я услышала, как подъехал джип. Мне действует на нервы, когда что-то происходит за моей спиной.

Смех Рэчел был слишком искусственным:

— Ты уже находилась в конюшне, когда я подъехала, Сюзан. Кстати, это твое настоящее имя? Я слышала, как ты возилась на сеновале, и видела, как подбирала комбинацию. Я пошла за Ником, и когда мы вернулись, ты все еще находилась там. Это не просто любопытство, Сюзан. Ты за нами шпионишь.

«Она перепутала меня со Скэлли. Если только не Кит проник в конюшню. Но что ему там делать? Все-таки это был Скэлли». И только из-за своей невнимательности она попала в чертовски неприятную ситуацию. Как же она не почувствовала нутром присутствия этого изгоя, как раньше чувствовала Джо Кука, ведь он занимал в ее душе все больше и больше места. После первой встречи, и особенно после их единственного поцелуя, она грезила, как после окончания всего этого они вместе умчатся куда-нибудь далеко-далеко. Вместе. И как во всякой мечте, в ее грезах была своя несбыточность и нереальность, однако в них была некая опора, помогавшая ей выдержать ощущение томящего одиночества в той игре, где ей приходилось участвовать. Скэлли вступил в игру по своим, ему одному понятным причинам, и Сюзан могла легко выйти из создавшейся ситуации, сообщив о своих подозрениях Рэчел и Нику, но она не могла пойти на это. Если она действительно влипла по уши, то Скэлли мог бы стать единственным человеком, способным помочь. Если он только был на ее стороне.

Ник Айвори обнял рукой Сюзан за плечи:

— Сюзан, а ты случайно не «нарк»?

Если бы ей раньше предъявили обвинение, то теперь бы она чувствовала себя спокойней. Это как в любви — те, кого любят, имеют право вести себя непредсказуемо и непоследовательно. Сейчас же ситуация к этому не располагала. Ей приходилось играть свою роль, нести околесицу и притворяться так, чтобы это выглядело естественно. Она уже сделала ошибку, существенно недооценив окружающих ее людей и переоценив себя.

— Я думала, что ты меня проверил, Ник. Или ты дальше, чем под платье, не заглядывал?

Айвори вытащил пистолет из кармана спортивной куртки.

— Кстати, о платьях. Я нашел это у тебя в шкафу. Он твой?

Сюзан вздохнула:

— Нет, Ник. Мне его кто-то подбросил.

— Как тебе удалось пронести пистолет в самолет? — поинтересовалась Рэчел.

А она была осмотрительней, чем думал Скэлли. Он считал ее безрассудной, но Рэчел оказалась гораздо осторожней.

— Я приобрела его в Нью-Йорке.

— Где?

— А где вы достали свои МАС-10?

Рэчел вскинула голову, подозрительно посмотрев на Сюзан.

— Откуда тебе известно, как они называются?

— Научили в школе «нарков», — парировала Сюзан.

— Ты бы там не училась, если бы знала, что случилось с «нарком», который здесь все вынюхивал, как ищейка.

Сюзан указала пальцем на Рэчел:

— В следующий раз, предлагая кому-нибудь заниматься вместе бизнесом, предупреждай, что ты получаешь удовольствие от убийства «нарков».

— Речь идет о единственном «нарке».

Сюзан ударила Рэчел по щеке. Ответный удар по затылку прикладом автомата она получила от Ника. Когда Сюзан очнулась, то почувствовала головную боль и тошноту. Волосы на затылке были выстрижены. Рэчел уверила Сюзан, что головная боль опасности не представляет. Врач, осматривавший Сюзан, был другом Рэчел. Заключительный диагноз, поставленный врачом, — ушиб. По словам Рэчел, Сюзан упала с лошади на каменистую землю.

Сюзан коротко подстриглась у личного парикмахера Рэчел в Ист-Хэмптоне, который также был ее приятелем. Теперь у обеих были одинаковые прически, чтобы всем стало ясно — на чьей стороне Сюзан. Она принимала успокоительные пилюли каждые два часа. По уверению Рэчел, в этом не было ничего страшного и от них можно было отвыкнуть в любой момент.

— Видишь ли, Сюзан, — сказала ей Рэчел, помогая одеться к вечеринке, — мы не доверяем тебе настолько, чтобы и дальше продолжать наши отношения без получения своего рода… гарантий.

— Я ведь сказала тебе, что деньги из Калифорнии на подходе.

— Нет, Сюзан, я не о том. Тебе следует доказать преданность делу другим способом. Сегодня на вечеринке Кит будет твоим партнером. Заведи его куда-нибудь и избавься от него; где и каким образом — решать тебе.

Скэлли со стороны наблюдал, как Рэчел достала еще один рождественский шар из коробочки и передала его Сюзан Сейнт Майкл, к тому времени снявшей свой ужасный капюшон, но не перчатки, эти омерзительные перчатки. Сюзан зажала шар подбородком на груди и передала его Киту Болтону, вернее, пыталась его передать. Болтон начинал выходить из состояния, в котором он пребывал после принятия наркотиков. От начинавшейся ломки его трясло, как в лихорадке. С шаром он возился секунды, показавшиеся вечностью, и, не удержав его, уронил. Игрушка разбилась вдребезги. Заметив, как Рэчел, жестикулируя, показывает на что-то, Кит Болтон готов был провалиться сквозь землю.

Скэлли увидел, как Ник Айвори взял Кита и Сюзан под руки, пытаясь вести их, — Сюзан шла тяжело и вяло, в то время как Кит Болтон трясся, не переставая.

Компания рок-звезд, повес, бывших чемпионов большого тенниса, наследников и наследниц, и впервые приглашенных подняли Сюзан и Кита на плечи и понесли их к лестнице, тогда как группа любовников и любовниц неистово хлопала в ладоши, подпрыгивала, визжала, кричала и подзадоривала остальных. Болтону каким-то образом удалось вырваться, и он, как очумелый, побежал вниз по лестнице к двери, выводящей во внутренний дворик. И он уже — как говорят спортивные комментаторы — было прорвался к воротам, но толпа навалилась на него и потащила назад. Компания стала запихивать Болтона в рыцарские доспехи, принесенные из кабинета, где они лежали в кресле, изображая рыцаря, играющего на одной из гитар Ника Айвори. Это были ценные доспехи, и Скэлли точно знал, что это не копия, а тяжелый оригинал.

Болтон что-то жалобно мычал, протестуя и практически не сопротивляясь, но не оттого, что боялся завалиться, — он все еще находился в состоянии наркотического опьянения, а его противник намного превосходил его численностью. Ник тоже помогал облачаться в доспехи Киту, и делал он это профессионально и с особой тщательностью. Закончив экипировать Болтона, Ник раскрутил его, как при игре в жмурки, и отпустил.

Желая досконально изучить все, что связано с рыцарским вооружением, Скэлли еще раньше примерял шлем, надетый теперь на голову Болтона. Шлем был изготовлен на человека крупнее Болтона, и даже если по размеру шлем подходил ему, то и в этом случае из него ни черта нельзя было увидеть. Дышать в нем тоже не было возможности — воздух поступал внутрь через два маленьких пробитых отверстия, — и даже такой многообещающий специалист, как Скэлли, не мог в нем долго находиться, панически боясь задохнуться, не говоря уже о Ките. Скэлли не удивился, когда Болтон на своем пути уткнулся в стену, затем ударился о стол, сбив лампу, которая упала и со звоном разбилась. За лампой последовал кофейный столик, о который он споткнулся и упал на кушетку. Болтон надеялся, что его там оставят в покое, — поиграли и хватит, — но парочка рок-звезд или повес — а может, это были наследники, а может, кто-то из новеньких — подняли его на ноги и, ухватив за латные перчатки, вновь раскрутили, направив на камин.

Любовники и любовницы светского общества также жаждали принять участие в игре. Одному из них пришла в голову идея ударять ложечками для кокаина по шлему Болтона, и те, у кого они были, приступили к этому занятию. Не пользовавшиеся ложечками били флакончиками. Не пользовавшиеся флакончиками били стеклянными трубками и разбивали их. Повсюду лежало разбитое стекло от рождестве неких елочных шариков и от других стеклянных предметов. У кого нечем было бить — хватали все, что попадало под руку, включая кочергу и другие металлические предметы у камина. В поисках тишины и спокойствия Болтон, распихивая своих обидчиков, направился к стеклянной двери, которая вела во внутренний дворик, и, выйдя туда, с грохотом и лязгом свалился прямо в бассейн. Из гостиной все разом повалили следом, чтобы посмотреть, чем это закончится. В гостиной не осталось никого, кроме Рэчел и Сюзан, прильнувших друг к другу в затяжном французском поцелуе. Они целовались так, словно они его изобрели.

От Рэчел пахло водкой, но этот запах не перебивал более сильного запаха влагалища, который Сюзан ощущала на своей щеке и руке Рэчел. Ее тело было худое и костлявое, тазобедренные кости проступали даже через кожаные брюки. Часть души Сюзан витала где-то под потолком, взирая на то, что происходит внизу, и удивляясь, что делает Сюзан в одежде негодяйки, с такой же короткой стрижкой, обхватив за бедра и страстно целуя языком эту дрянь, которая трахалась с ее мужем и обратила его в «оборотня», а потом убила, а сейчас с помощью негодяев убирает подонка Болтона.

Часть души, оставшаяся с Сюзан, поглядывала искоса на летающую половину, всем своим видом говоря, что все идет как надо, поскольку она выполняет задание, и не этим ли занимались на ее месте мужчины, трахая негодяев? В любом случае она не помогала убивать подонка. Она потерпела фиаско.

Летающая часть души говорила: «Я вижу это».

Часть, оставшаяся внизу, просила: «Помоги мне».

Наконец Сюзан и Рэчел разомкнули объятия и, взяв друг друга за руки, пошли к бассейну, протискиваясь через толпу. Они стали на край бассейна и начали наблюдать за тем, как тонет Болтон, за реакцией стоящих рядом людей. Сюзан с удивлением обнаружила, что для большинства присутствовавших эта сцена не имела продолжительного интереса, и они стали возвращаться в гостиную, разливать напитки, курить и нюхать наркотики. К тому времени, когда последние пузырьки воздуха поднялись на поверхность, ушла Рэчел, потягивая наркотик из стеклянной трубочки, переданной Ником Айвори. Единственными, кто остался у бассейна, были Сюзан и мужчина в полосатых брюках и синей рубашке «Лакосте».

— Помоги ему, — сказала Сюзан, но человек лишь посмотрел на нее, ибо она не произнесла этих слов вслух. Скорее эта фраза означала: «Помоги мне».

Сюзан знала, что, хотя человек в полосатых брюках и промолчал, он ей поможет. Этим человеком был Джон Барнс.

Пособие для служебного пользования содержало главу, в которой описывались прецеденты и советы профессионалов, как поступать в том случае, когда в вашем присутствии отъявленные негодяи начинают убивать друг друга, даже ради удовольствия, — пусть убивают. Дальнейшие инструкции отсутствовали.

Коллинз, а именно им оказался мужчина в белом теннисном свитере и белых фланелевых брюках, стал своеобразным пропуском на вечеринку к Рэчел. Это оказалось возможным, благодаря приятной наружности Коллинза, его приличной одежде, «Роллс-Ройсу» цвета серебристых облаков, принадлежащего его матери, и школьному товарищу, с которым он когда-то учился в старших классах. Младшей сестре бывшего одноклассника, встречавшейся с одним из сорока лучших, удалось выяснить, где ее друг будет проводить уик-энд. Коллинз хорошо ознакомился с пособием, но зловещая реальность не укладывалась в главы этой книги. Даже вкус сока из влагалища Рэчел на губах Коллинза не помог ему внести ясность.

— Гм, сэр, вам, гм?.. — Коллинз патетически протянул руку в сторону утонувшего Болтона. В данный момент его интересовала лишь девушка-амфибия, которая, сбросив одежду, нырнула на дно бассейна и исполнила с Китом эротический танец не в надежде воскресить его, а с целью продержаться под водой некоторое время не всплывая.

— Подгони машину к парадному входу. Я буду через несколько минут.

— Но, сэр…

— Выполняй немедленно, Фред.

Коллинз вытаращился на Барнса от удивления, поскольку по легенде его звали Джек. Затем до него дошло, что тут играли не в одну игру.

— Хорошо. Я подгоню машину, Том.

Несколько секунд Барнс стоял неподвижно, проверяя свое дыхание, а его можно было лишиться легко, как и жизни. Среди одуревших от наркотиков были Коллинз и, видимо, Сюзан.

В одной из глав пособия описывались случаи, когда «нарки» находились в состоянии наркотического опьянения случайно, не подозревая о подмешанных в пищу, напитки и сигареты наркотиках. Были и смешные истории. Рассказывали, как агенты беспричинно сбрасывали с себя всю одежду, не зная, как потом одеться; отбивали чечетку на столе и пели песни, не подозревая, что знают слова; говорили на иностранных языках; засыпали в общественных местах, уткнувшись лицом в тарелку со спагетти, или падали в сточные канавы; обходительно вели себя с неприятными им людьми и с презрением отвергали симпатичных. Это были боевые истории, и их можно было рассказывать в конторе новичкам и даже супругам.

Были случаи — и они также описывались в пособии — с «нарками», принявшими наркотики вынужденно, имея выбор между ними и смертью; с «нарками», решившими попробовать их, чтобы понять ощущение наркомана, и лучше выполнить задание. Иногда эти случаи вызывали смех, иногда служили предостережением, но у них было общее — счастливый конец. Однако в книге не было главы, где описывались случаи, когда «нарки» принимали наркотики благодаря негодяям или у них просто не было другого выбора, а может, оттого, что им это нравилось, или потому, что агенты не могли выносить запаха клоаки, в которой находились, и ощущения дерьма, с которым имели дело, и лжи, сочиняемой ими, и, находясь в наркотическом опьянении, не могли выйти из этого состояния и начинали ходить по крышам и мостам, падая с них и разбиваясь насмерть; выпрыгивали из машин на дорогах с односторонним движением и скоростных магистралях; выезжали на встречную полосу движения; убивали свои семьи; просто исчезали в грязных подвальных притонах с матрасами на полу, освещаемых мерцающими; как светлячки, газовыми горелками. О таких случаях умалчивали, ибо не находилось желающих слушать об этом.

«Том». Что за глупость. Что за неприятная ситуация. И только подумать, что его вытащили из постели Джоанны, его постели, их постели, разобраться со всем этим.

Барнс позвонил Джоанне с целью узнать, собиралась ли она с Сэлли ехать на Файер-Айленд в августе, как планировалось, так как один человек из конторы хотел снять ее квартиру на это время (этим человеком был сам Барнс, а в квартире он хотел поселить Мари-Кристин, француженку, не имеющую жилья. Барнс обнаружил ее плачущей на скамье в парке Вашингтон-Сквер, когда совершал утреннюю пробежку. Барнс подумал о том, чтобы завязать с ней разговор, но из того, что она говорила, почти ничего не понял, так как практически забыл французский язык. Тем не менее из ее рассказа ему стало известно, что ее вместе с другой женщиной с волосами, выкрашенными в голубой цвет, соблазнил один американец, привез в Штаты и бросил, а теперь она его разыскивает. Барнс привел ее к себе, приготовил завтрак, она разлила на него желе и слизала его языком, а теперь Барнс не мог избавиться от этой француженки).

— Конечно же, едем, — сказала Джоанна. — Сэлли уже дождаться не может.

— Не слишком ли она взрослая для пляжа?

— Что у тебя за понятия? В любом случае Сэлли была зачата в Файер-Харбор, и для нее это имеет свою прелесть.

— Так ли это необходимо?

— Что необходимо?

— Напоминать себе, что когда-то мы неплохо проводили вместе время.

— Так оно и было.

— Если не принимать во внимание, что ты делаешь сейчас.

— А что я делаю?

— Боже мой, Джоанна.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду. Чего ты хочешь, Джон? Зачем ты звонишь?

— Я ничего не хочу. Просто я звоню, чтобы узнать, едешь ли ты в этот чертов Файер-Харбор.

— Еду.

— Значит, едешь?

— …

— …

— А как ты, Джон? Какие у тебя планы на время отпуска?

— Я слишком занят, чтобы брать его.

— Понятно. Ты обвиняешь меня в том, в чем нет моей вины.

— У тебя ведь больше времени. Твоя работа — это связи с общественностью.

— Так ли это было необходимо для тебя?

— …

— …

— А как ты поживаешь, Джоанна?

— Хорошо. Очень хорошо. Чертовски хорошо. — Да?

— Как мне понимать твое «да»?

— Это твоя догадка, Джоанна.

— Пошел ты к чертовой матери, Джон.

— Взаимно.

— …

— …

— У тебя не найдется времени выпить вместе?

— … Где Сэлли?

— Ночует у подружки. Меня не то чтобы неприятно поразило, а удивило — Сэлли с нетерпением ждет поездки. Я думала, что она уже не такая маленькая, чтобы ездить на пляж, и что ее невинное летнее пребывание там уже в прошлом. Видишь ли, Джон, Сэлли стала интересоваться мальчиками. Очень плохо, что…

— Плохо то, что ее отец является далеко не лучшим образцом мужчины?

— Я этого не хотела сказать.

— А что ты хотела сказать?

— Плохо, что ты не приходишь повидаться с ней каждый день. Начинается один из самых интересных периодов ее жизни.

— … Я не возражаю посидеть где-нибудь вместе.

— Приходи ко мне.

— Может, встретимся где-нибудь еще? Скажем, в Марвин-Гардене?

— Ненавижу это место. Лучше приходи ко мне.

— А ты передашь привратнику, чтобы он в меня не стрелял? — пошутил Барнс, и Джоанна рассмеялась.

Барнс сказал Мари-Кристин, просидевшей весь разговор в ванной, рассматривая плакат «Мы», что, к сожалению, вынужден вернуться к себе в контору.

Джоанна не только попросила привратника не стрелять в Барнса, но даже передала ему записку для него с просьбой зайти в магазин напротив и купить шампанского. Барнс и Джоанна совершили четыре половых акта, что было необычайно удивительным — секс бывает продолжительным только в порнографических фильмах. Барнс был готов и к пятому разу, и процесс уже шел, если бы им не помешал писк сигнального устройства вызова. Барнса вызывал дежурный офицер. Он передал ему просьбу связаться с Сейлесом, и тот сообщил Барнсу сногсшибательную новость: Кэролин Ван Митер, дочь Сюзан и Пола, или просто Кэрри, была похищена «Невозмутимым Д» в попытке восстановить себе репутацию крутого. Похищение было организовано не потому, что «Д» знал о том, что Сюзан «нарк», а по той причине, что она была связана со стервой, замочившей одного из его людей и заключившей соглашение с его главным поставщиком. Кому-то понадобилось разрушить легенду Сюзан. Барнс и Сейлес подумывали о том, что «Д» Мог узнать о родственных связях Кэролин Ван Митер и Сюзан Сейнт Майкл от человека, переметнувшегося на сторону преступников.

— А в твоей жизни ничего не изменилось, — сказала Джоанна одевавшемуся Барнсу. — Ты по-прежнему быстро срываешься, услышав сигнал вызова.

Барнс бросил взгляд на книгу, лежащую на столике у кровати — его кровати, их кровати: «Половая дискриминация. Уголовные дела и другие материалы».

— Это по одному из моих курсов.

— Каких курсов?

— Ясное дело, по юриспруденции.

— Ясное. Курсы для взрослых, я полагаю? Ты имеешь в виду студентов?

— Именно студентов. Осенью в нью-йоркском университете будет читаться новый курс лекций, и я решила проработать заранее литературу.

— А как твоя работа?

— Я буду успевать и работать, и учиться.

«… И делать упражнения по системе Джейн Фонды перед завтраком, и проводить курсы для желающих бросить курить, и проплывать милю после работы, и писать роман в выходные; выпекать булочки и готовить суп по-ацтекски, чечевичную похлебку, цыпленка с пюре, в которое добавляется двенадцать зубков чеснока; писать статьи в журнал „Она“ и учиться ремонтировать автомобиль, изучать греческий; заниматься настенной живописью в гостиной, где она создавала триптих: Юдифь с головой Олоферна — с левой стороны, Саломея с головой Джона Баптиста — с правой стороны, а в центре — Джоанна с яйцами Джона Барнса; тренироваться к соревнованиям по триатлону; организовывать общество поэтов-лириков; учить Сэлли плести и пользоваться языком БЕЙСИК на компьютере, и фокусничать, готовя Сэлли к тому моменту, когда мальчики, к которым она проявляла интерес, станут мужчинами».

— Тогда желаю тебе приятно провести время.

— Джон, ды вдруг опять стал каким-то чужим. Это из-за моих курсов?

— Это… из-за.

— А чем бы ты хотел, чтобы я занималась? Сидела дома и читала Даниэлу Стил? Каждый вечер готовила картошку с мясом и перед сном надевала ночную рубашку?

— А что в этом плохого?

После продолжительного молчания Джоанна достала книгу, лежавшую на столике, и демонстративно раскрыла ее на коленях, как доказательство того, что учебе нужно уделять не меньше времени, чем сексу. Затем она просунула руку под подушку и, достав мешочек с вязаньем, вернулась к работе над мужским свитером голубого цвета с широкой желтой горизонтальной полосой. Для кого бы он ни предназначался, он не сможет оттрахать Джоанну так, как это только что сделал Барнс.

— Сюзан Сейнт Майкл? — обратился к Сюзан Барнс.

Отрицать ли ей это? Что он здесь может делать? А этого молодого человека, выглядевшего, как теннисист двадцатых годов, она, похоже, видела в конторе. Кажется, его зовут Конуэй, а может, Коллинз или… Да, да. Коллинз. Ясно, что они пришли на помощь, но весь вопрос заключается в том, как они узнали, что ей эта помощь действительно нужна? Может… Нет. Скэлли? Нет.

Рэчел, склонившись над столиком, лезвием выравнивала кокаиновые линии. Затем она села и нежно обхватила Сюзан рукой.

— А ты кто такой?

— Хейнес, — представился Барнс, — Томас Хейнес.

А вот и условная фраза, ну прямо как в книге «Как общаться с агентами условными фразами». Глава в ней была короткой, а средства однообразными — сигнал опасности зашифровывался в имени и фамилии. «Томас Хейнес» означал — «будь осторожна».

— А кто вас приглашал, мистер Хейнес? — Ник Айвори сидел с другой стороны от Сюзан, положив ей руку на бедро. Сюзан предположила, что сексом они будут заниматься втроем.

— Я представляю мистера Уильямсона, — ответил Барнс.

— Это который невозмутимый?

— Он хочет встретиться с вами, милые дамы.

— Неужели? — спросил Айвори. — Для меня он никто.

— Машина ждет у входа, — пригласил Барнс, — мой водитель отвезет вас обратно.

Рэчел ответила ему взглядом, говорящим: «Что? Уйти с вечеринки в самом разгаре?» Она склонилась над столиком, готовясь втянуть через трубочку кокаин. Барнс рывком поставил ее на ноги и влепил пощечину. Айвори попытался подняться с кожаного дивана, но получил мощный удар кулаком. Рэчел тоже ударила Барнса по лицу. Барнс молниеносно выхватил из кобуры пистолет тридцать восьмого калибра и наставил его прямо в нос Рэчел:

— Ну-ка, попробуй понюхать это, сука.

Прозвучали выстрелы. Это было так неожиданно для всех, что показалось, что именно голова Рэчел отделилась с треском от тела. Нет, таким было лишь ощущение, но Сюзан показалось, что так все и произошло. У нее в сознании промелькнула еще одна мысль, она была более страшной, ее нельзя было выразить словами, и это была даже не мысль, а…

Рэчел также показалось, что она сидит без головы, хотя та была на месте.

Барнс не был в растерянности, как все, ибо он точно знал, что на курок не нажимал. В эти стремительные мгновения каждый подумал о своем, один лишь Ник лежал без сознания. Постепенно пришло понимание того, что стрелял не Барнс, а кто-то во внутреннем дворике, и пальба раздавалась беспрерывно.

Послышался звон разбивающегося свекла и пронзительные крики. Барнс перевел взгляд вдоль стены на то, что раньше было огромным окном, и увидел обезумевшего ковбоя с решительным взглядом, нестремящегося, однако, стрелять в людей — он целился поверх голов, как бы желая отыграться на доме, и дико кричал, зовя какую-то Орнеллию, как человек, насмотревшийся в изрядном количестве фильмов типа «Рэмбо». Оглянувшись назад, Барнс увидел, что женщины исчезли.

— Направо, Коллинз.

— Сэр, но ведь это в восточную сторону.

— Я сказал «направо».

Коллинз повернул направо на Двадцать седьмую скоростную дорогу, так и не поняв, что хочет Барнс.

— Разве она едет не на запад?

— В конечном итоге туда, — мрачно ответил Барнс.

Сидя за рулем джипа Рэчел, Сюзан ехала на восток через Уотер-Мил на Бриджхэмптон. В зеркале заднего обзора светящихся фар она не заметила, но почувствовала преследование своего ментора. Доехав до конца Бриджхэмптона, она обогнула флагшток и рванула на запад, но, увидев впереди свет автомобильных фар, Сюзан заехала на стоянку. Огни то появлялись, то исчезали — в этом месте дорога проходила по холмистой местности.

— Пригнись, — приказала Сюзан Рэчел, про себя подумав, что следует рассказать в конторе, что лучшим противоядием успокоительным пилюлям является страх, хотя по возвращении в контору она не смогла бы точно сказать, чего она боялась. Рэчел, почувствовавшая, что ей нравится выполнять сказанное другими, послушно исполнила приказание.

— Чувствую себя полным идиотом, сэр, оттого что не обратил внимания на марку машины, в которой они уехали.

— Побыстрее ехать не можешь, Коллинз?

— Мне показалось, сэр, что машина очень мощная.

— Именно поэтому я и говорю тебе — прибавь скорость.

— Надеюсь, у меня будет шанс исправить свою ошибку, сэр.

— Сейчас от тебя требуется, чтобы ты ехал немного быстрее.

Сюзан свернула на север и начала петлять по улицам.

— А мне это даже нравится, — сказала Рэчел.

— Ты — стерва, а твой друг Хейнес — настоящий мужчина, — ответила ей Сюзан.

— Он не мой друг.

— Но он был у тебя на вечеринке.

— Я его не знаю. Он «нарк»?

— Ты влипла в дерьмо, Рэчел.

У Сюзан появилось ощущение страха. Чего она боялась? Ее интересовало почему Барнс, бросив через плечо хрустальный елочный шар, достал пистолет из кобуры?

В Уэйнскотте Барнс вновь приказал Коллинзу развернуться и ехать по шоссе Санрайз.

— Почему вы считаете, что она не остановилась, сэр? — поинтересовался Коллинз. — Она ведь могла остановиться и спрятаться в боковой улочке. У нее была такая возможность.

— Никогда не останавливайся, Коллинз, если тебя преследуют. Остановишься — и будешь наказан. Тебя могут прижать, загнать в тупик.

— Ну, тогда другое дело. А почему, собственно, она скрывается от нас?

— Езжай побыстрее.

Выехав на ЛАЙ, полностью пришедшая в себя Сюзан все думала, чем вызван ее интерес к поступкам Барнса. Она не могла сообразить, почему Барнс бросил хрустальный шар в камин и достал пистолет. Сюзан обратилась к Рэчел:

— Расскажи мне о «нарке», которого ты замочила.

— Почему это тебя интересует?

— Потому, что ты, Рэчел, в дерьме, черт тебя побери, и я пытаюсь разобраться в том, что ты наворочала. Расскажи мне о нем.

— Его звали Нельсон. Чарльз Нельсон. Он был дилером по антиквариату. Мы с Ником встретили его на аукционе. Он сказал нам, что может достать очень редкие доспехи, и захотел вложить деньги в нашу операцию. Как ты думаешь, Хейнес вызвал «копов»?

— Нет. Откуда тебе стало известно, что он «нарк»?

— Почему нет? Почему Хейнес не вызвал полицию?

— Потому, что он настоящий мужчина. Откуда тебе стало известно, что он «нарк»?

— Я тебе этого не могу сказать.

Сюзан резко нажала на тормоз. Рэчел ударилась о приборную доску.

— Черт побери.

— Тебе следует пристегиваться ремнем.

Сюзан нажала на педаль акселератора. От рывка Рэчел отбросило на сиденье. Сюзан вновь резко затормозила, открыла дверцу со стороны Рэчел, вытолкнула ее и медленно поехала прямо на малой скорости. Затем выключила фары и остановилась. Машин на дороге не было ни в одном направлении в эту тихую ночь.

Тяжело дыша, Рэчел подбежала к машине и села в нее.

— Ты сумасшедшая.

Сюзан рванула с места, отчего Рэчел вновь откинуло назад.

— Сэр?

— Слушаю тебя.

— А она здорово гоняет, сэр. Уехала с форой в двадцать секунд, а мы ее до сих пор никак не можем догнать.

— Она хорошо знает дороги.

— Откуда, сэр? Ей ведь не было известно, что по заданию придется ехать в эту часть света?

— Во время подготовки знакомят со всеми тонкостями, — объяснил ему Барнс, — вот она и изучила дороги.

— Понятно, сэр.

— Ты не спишь, Рэчел?

— Нет.

— Откуда тебе стало известно, что этот Нельсон — «нарк»?

Рэчел потянулась:

— Я все же думаю, что «нарк» — ты.

Сюзан нажала на педаль тормоза.

— Это округ Куинз, Рэч. Здесь цивилизация. И тебе, думаю, не хочется быть обнаруженной в середине ЛАЙ. Во всяком случае, в таком платье. Начнется цепная реакция. Полиция заинтересуется, почему ты не можешь найти свою машину, как тебя зовут и где ты живешь. Им будет непонятно твое молчание, а когда ты все-таки расскажешь им — рано или поздно они все равно это выяснят, — то им будет непонятно твое нежелание вернуться домой. Они все равно тебя отвезут, а когда полиция приедет к тебе, то их весьма заинтересует: с какой стати в бассейне лежит человек в доспехах? Маловероятно, что к тому времени бассейн очистят, если вообще вспомнят о лежащем там человеке.

На лице Рэчел появилось презрительное выражение:

— После того, как я провернула свое первое большое дело, мне позвонили и посоветовали не заниматься бизнесом в Нью-Йорке без ее распоряжения.

Сюзан увеличила скорость.

— Так и сказали — «ее распоряжения»?

Рэчел рассмеялась:

— Ты полагаешь, что это «она»?

— Разве это не была женщина?

— Думаю, да. А что?

«Это слишком старомодный вопрос, вот почему».

— Сколько ей лет?

— Мы с ней не встречались.

— Судя по голосу, какой у нее возраст?

— Не старая и не молодая.

— Она говорила с акцентом?

— Мы все так или иначе говорим с акцентом.

— Какие она поставила условия?

— Я должна была выплачивать определенную сумму, а при росте сбыта, — еще и проценты.

— В обмен на что?

— На защиту.

— От кого?

— От конкурентов.

— Ее положение может это гарантировать?

— Она об этом ничего не сказала.

— А ты не спрашивала?

— Иди к черту, Сюзан.

— Это она подсказала, что Нельсон — «нарк»?

— Может быть.

— А она не сказала, что я — не «нарк»?

Рэчел улыбнулась:

— Я попросила ее проверить твои связи в Калифорнии, но это не говорит о том, что ты не «нарк». У хорошего «нарка» легенда без сучка и задоринки. Она выдержит любые проверки.

— Нельсон проверку не выдержал? Он был плохим «нарком»?

— Не знаю. Она просто решила сказать мне, вот и все.

— И ты его замочила?

— Да.

«Не смотри на нее, Сюзан. Молчи, не совершай никаких действий. Просто веди машину».

— Я хочу встретиться с ней, — наконец выдавила из себя Сюзан.

— Думаю, что это невозможно.

— Неврозможно дальше работать с тобой. Никто не наследил так много, как ты, Рэчел.

— Что ты собираешься делать? — спросила Рэчел.

— Отправить тебя туда, где этих следов не видно.

— Не хочешь замениться, Коллинз?

— Нет, сэр. Я не устал. Благодарю… Как вы считаете, она не стала «оборотнем»?

— Нет.

— Но ведь она не захотела принять условный сигнал опасности.

За все время преследования Барнс впервые посмотрел в лицо Коллинза:

— Ты молодец, Коллинз.

— Благодарю вас, сэр.

— Нет, сигнал опасности она принять не захотела.

— Вам не кажется, что она уже знала, в чем конкретно заключается опасность?

— Нет. Это исключено.

— После подачи сигнала она могла догадаться.

— Да.

— И тогда…

— Продолжай, Коллинз. Это очень важно.

— Тогда она поняла, что если после условного сигнала будет действовать по инструкции, то может сорвать всю операцию или ограничить себе свободу действий.

— Абсолютно верно.

— Плохо то, что она не знала, что ей хотели сообщить о взятии в заложницы ее дочери. Это грустно.

— Да, Коллинз.

— … Сэр?

— Да?

— Если агент приняла условный сигнал и вместе с Филлипс решила пойти на встречу с «крутым», то что бы вы предприняли?

— Ты имеешь в виду, что делал бы я как представитель этого «крутого»?

— Да.

— Я бы тянул резину, придумал какую-нибудь отговорку. Главное было подать сигнал опасности и вытащить агента из переплета, пока не решится вопрос с ее дочерью.

— А что вы вообще думаете делать в отношении нее?

— Нам нужно вмешаться и вызволить девочку. Ты примешь в этом участие. Самое непосредственное участие, Коллинз.

— Благодарю вас, сэр. Я вам не говорил, сэр, может, и не следует об этом говорить, но Филлипс именно та женщина, которую я видел с агентом Ван Митером, то есть с Чарльзом Нельсоном, в квартире на Ист-Энд-авеню.

Барнс кивнул головой:

— Верно. Едем на Джован-Айленд-Гардения.

Рэд Сейлес закрыл голову подушкой, как в тот раз, когда ему чудился какой-то толстяк, колотивший в дверь и пронзительно кричавший что-то о марсианах.

На этот раз Сейлес действительно закрылся подушкой от толстяка, вошедшего в его комнату, но не молотившего в дверь перед этим. Этот толстяк шептал что-то Рэду в ухо, но не кричал о марсианах. Этот толстяк знал, как заставить живого человека поверить в то, что тот мертв.

Нет, это не толстяк. Это женщина. Женщина, а не толстяк, и он догадался об этом вот как: хотя голова и была закрыта подушкой, он осознавал, что живот выглядывает из-под пижамы; он явно осознавал, что каждый раз, когда он одергивал куртку, чтобы прикрыть его, толстяк вновь приподнимал пижаму. Сейлес прикладывал больше усилий для того, чтобы прикрыть пузо, а не для того, чтобы освободиться от давившей подушки. При всей своей ненависти к животу, он старался о нем не думать, за исключением случаев, когда рядом находилась женщина, и тогда все его сознание было обращено на злополучный живот; ему казалось, что живот находится в центре ее внимания. Пусть даже толстяк, закрывший его голову подушкой, ничем не выдавал в себе женщину — Сейлес нутром чувствовал ее; он точно знал, что рядом находится женщина.

— Рита? — из-под подушки раздалось нечленораздельное бормотание.

— Тихо, — прошептала женщина. — Никакого шума.

Это даже нельзя было назвать шепотом в полном смысле этого слова — говорили неизвестным ему голосом, звучавшим без угроз. Говоривший контролировал каждое свое слово. Когда так говорят, то прислушиваешься к содержанию, а не к определению личности говорящего.

— Слушай внимательно, Рэд. Дважды повторять не буду.

Женщина знала его псевдоним, а значит, была другом или врагом. Хотелось бы знать.

— Твои ноги привязаны к кровати. Руки привязывать не буду, но когда я уберу подушку, держись руками за спинку кровати, и без вопросов.

Грамотно и просто. Никаких банальных объяснений по поводу того, как она привязала его к кровати, даже не разбудив, не говоря уже о том, как она вообще проникла в дом. Никаких угроз по поводу возможных последствий, если он не выполнит ее приказаний. Молодым агентам объясняли, что самые лучшие угрозы — это те, которых сам боишься в глубине души. В этот момент, лежа на кровати с привязанными ногами и руками, отброшенными на спинку кровати, с выпирающим животом, он подумал, как его будут мучить чем-то острым между ног, как и Шираз, а может, чем-то и шипящим. Может, это «что-то» будет совсем беззвучным, медленно входящим в него.

Женщина подняла подушку с лица Сейлеса — и он резко сел в кровати, готовый схватить эту женщину за горло, но она молниеносно отступила назад, заняв оборону и приготовившись разбить кулаком его нос или просто отключить его ударом в голову.

— Привет, Сюзан.

— Привет, Рэд. Извини, но нужно было принять меры предосторожности.

Теперь, видя перед собой Сюзан, Сейлес не удивился — Рита на месте Сюзан «выключила» бы его. Сейлеса удивило состояние Сюзан и ее внешний вид: она была мрачной и сердитой, волосы взлохмачены.

— Барнс лично вмешался в операцию, — сказала Сюзан. — Почему он это сделал?

Если бы на месте Сюзан была Рита, то Сейлес рассказал бы ей все. Рита после этого, не задумываясь, убила бы источник информации.

— «Невозмутимый Д» похитил Кэрри. С ней все в порядке, Аронсон находится рядом. Он может забрать ее в любое время. «Невозмутимый Д» хочет совершить сделку с Рэчел Филлипс: Кэрри в обмен на отказ от договора с Лоркой.

— Но это же бессмыслица. «Невозмутимый Д» считает, что она дочь Рэчел?

— Он считает, что она дочь Сюзан Сейнт Майкл.

— Рэд?!

— Знаю, знаю. Именно поэтому Барнс и подал тебе сигнал. Он хотел вывести тебя из операции, даже если бы ее пришлось свернуть. Мы вытащим Кэрри, а потом подумаем, как продолжить операцию. Что с тобой произошло? Почему ты не обратила внимания на сигнал?

— Что вообще творится, Рэд?

— Какой период времени ты имеешь в виду?

— С того момента, как я начала выполнять задание.

— По порядку?

Сюзан пожала плечами:

— Какого черта, Рэд…

Сейлес начал рассказ неторопливо, постепенно убыстряя темп речи:

— Хронологически, я думаю, первым идет наш бездомный свидетель по имени Хью Морган. Теперь он нашел себе пристанище — он мертв. Сразу после твоего ухода на задание он выпил четыре бутылки «Катти Спарк», отрубился и задохнулся в собственной блевотине. Его приятель поведал, что Морган ненавидел виски, и если мог себе позволить купить что-то лучшее, чем вино, то покупал водку. Он также сказал, что Морган был напуган. Предполагаемого убийцу он назвал человеком-аллигатором. Накануне убийства Моргана какой-то парень купил четыре бутылки «Катти» в винном магазине в южной части Парк-авеню. Художник из полиции сделал его портрет по описаниям свидетелей, но это ничего не дало — белый парень среднего роста, среднего веса, среднего возраста, с непримечательным лицом, волосами, глазами. Таких в городе миллионы, и понадобится медиум, чтобы его найти.

Второй идет Шираз, которую также убили. Перед ней замочили телохранителя «Невозмутимого Д», как раз после Пола, и из того же пистолета 22-го калибра. Женщина, прикончившая Пола, заключила сделку с Лоркой на поставку крупных партий «соды». Шираз была убита, как всем показалось, Лоркой с целью нанести предупредительный удар по «Невозмутимому Д», прежде чем тот сможет отомстить Лорке за сделку с этой женщиной. Однако Лорка дал понять Аронсону, что он не имел ничего общего с убийством Шираз, тем паче таким жестоким способом — ее рубили мечом или другим длинным и острым предметом в, гм, половые органы.

Третий — таксист Нидлмэн, тот, что вез Пола. Его убили в машине. Касса Нидлмэна исчезла, все выглядело, как вооруженный налет. Есть только одно «но» — его застрелил профессионал в затылок из пистолета 38-го калибра. Буффало Билл Олдрих, шеф детективов нью-йоркского Департамента полиции — ты его знаешь, — считает, что мы подставили Нидлмэна. На самом деле это не так. Мы его не подставляли. В ложной информации для прессы не упоминалась фамилия таксиста. Следовательно, единственные свидетели — это Нидлмэн, парни Олдриха и наши ребята, а кроме того — пузатики, присутствовавшие на совещании по поводу этих двух убийств. Нидлмэн занимался частным извозом, то есть не работал в автопарке и не мог никому растрепать про это дело.

Четвертый человек — это вахтер, работающий в доме, где Пол снимал квартиру. Он засек одного парня из тех ребят, что наведывались к Полу, чтобы всем стало ясно, что он… Ну, ты знаешь, о чем идет речь. Тот, кстати, оказался полицейским, и вахтер указал на этого парня. В конечном итоге информация дошла до нас и оказалось, что парня зовут Джек Коллинз. Наш Джек Коллинз, которого завербовал Барнс. Вот тут-то и выяснилось, что Пол мог и не быть «оборотнем», напротив — похоже на то, что сам Пол искал кого-то, кто вел двойную игру, и именно об этом он сказал еще четырем парням: Брохтону, Пересу, Фройнду и Пеку, которых он привлек себе в помощь. В их задачу входило посещать его на квартире для подкрепления легенды, по которой он был дилером по антиквариату и, гм, гомосексуалистом.

Пятым звеном в цепочке стало похищение Кэрри, и на этом череда событий заканчивается. Я думаю, тебе известно, зачем было совершено похищение. Это означает, что «Невозмутимый Д» собирается вести переговоры с «оборотнем», а иначе откуда ему знать, чья дочь Кэрри? И теперь вопрос на шестьдесят четыре тысячи долларов: может, за этими переговорами скрывается еще что-то или кто-то, и на что они еще пойдут, помимо мокрых дел?

Три трупа, похищенная девочка, реабилитированный (возможно, реабилитированный) агент и вопрос стоимостью шестьдесят четыре тысячи долларов. Не много ли событий произошло? Бедняжка Шираз. Они постарались, чтобы на ее долю выпало больше всех страданий. Так могли сделать только Рэчел, Ник или утонувший Кит. Морган, бездомный свидетель и таксист Нидлмэн не страдали — их убийца действовал грамотно.

— Рэд, есть что-нибудь еще?

— Например, Сюзан?

— Что-нибудь. Что-нибудь странное, что не стыкуется. Хоть что-то. Давай, Рэд, подумай. Мы выходим на «оборотня».

— Ну, знаешь, я бы сказал, что в данный момент по моим предположениям на это имеет очень хороший шанс Рита.

— Ты так считаешь?

— Списком людей, купивших солнцезащитные очки, — ну, те очки, — занималась Полли. После того, как ты вступила в игру, Полли стала подопечной Риты до формального назначения человека вместо тебя. Рита стала утверждать, что в списке никто не подходит под описание нужной нам женщины и что нам пришлось бы опросить двести пятьдесят покупателей из списка, надеясь, что они скажут правду — не покупали ли они очки в подарок человеку, подходящему под наше описание. В этом случае список становится бесполезным, он заведет в тупик. Я хочу сказать, что логично будет допустить, что Рита — «оборотень». Увидев в списке кого-то из дружков, она решила удалить имя и фамилию из памяти компьютера.

— Никто не пробовал восстановить эту информацию?

Сейлес пожал плечами:

— Компьютеры не моя стихия, Сюз. Тебе следует понять, что эту теорию я стал разрабатывать совсем недавно. Теорию, согласно которой кто-то среди нас стал «оборотнем». Это означает, что я не могу подходить к каждому и расспрашивать о деталях выполняемой им работы, только из-за того, что один из нас — я надеюсь, только один, — стал «оборотнем».

— Еще есть соображения?

Сейлес задумался:

— Ну…

— Что?

— Вероятно, это не имеет значения.

— Рэд.

— Это просто…

— Рэд.

— Послушай, я вот что хочу сказать. Когда выяснится, что у нас есть «оборотень», народ начнет интересоваться, отчего так долго его не заметили и не выявили. Частично это можно объяснить тем, что Барнс больше занимался вопросами, гм, своего семейного положения. Олдрих, например, звонил мне домой по поводу Нидлмэна. Он хотел связаться с Барнсом, но ему это не удавалось; он звонил дежурному офицеру, тот вызывал Барнса через каждые три минуты, но Барнс не отвечал.

Я хочу сказать, знаешь, что, наблюдая за поведением Барнса в конторе, лифте, холле, за ленчем, складывается впечатление, что он проверяет с интересом, так сказать, различные возможности, предоставляющиеся ему. Он все еще чувствует вину и, вероятно, считает, что для него будет лучше еще немного погулять с разными женщинами. Ему тем не менее не хочется, чтобы все выглядело так, будто он ведет беспорядочную половую жизнь. Если бы каждую ночь он звонил из разных мест — ты понимаешь, что я имею в виду, — то так бы оно и выглядело. Именно поэтому он иногда, по возможности, позволяет себе выпасть из поля зрения на некоторое время. Я не хочу его оправдывать, но бывают случаи, когда нужно смотреть на вещи чисто по-человечески. — Сейлес не видел лица Сюзан и был рад, поскольку догадывался, что оно выражало сомнение.

— Человек-аллигатор тебе ни о чем не говорит? — спросила Сюзан.

Сейлес пожал плечами:

— Думаю, это кто-то с лицом, похожим на крокодилье. Как, например, люди со слоновой болезнью.

— И почему мне так интересно знать, зачем Барнс перебросил хрустальный шар через плечо и достал пистолет из кобуры?

Сейлес рассмеялся:

— Вот теперь ты меня достала, Сюз. Ни черта не понимаю, о чем ты.

Сюзан дернула за конец веревки, которой она связала ноги Сейлеса:

— Одевайся. В доме есть что-нибудь поесть?

— Ты знаешь мою мамочку, Сюз. Еды полно всякой. Весь вопрос в том, как велика армия и как долго ее надо кормить.

— Мы с тобой завершим это дело, Рэд. Только ты и я. Без Барнса, Риты, Аронсона и еще кого бы то ни было. — Развязав один узел, Сюзан начала развязывать второй. — Как твоя мама?

— Хорошо. Она в порядке. С ней все нормально. У нас тоже все будет нормально.

Боже, все было уже полностью предрешено, так ведь? Как в тот день, когда ты не пошли в школу: я, Дженифер, Матт, Филипп и Джамал. Мы стояли на эспланаде и курили, когда, откуда ни возьмись, моя мать появляется, значит, и говорит: «Пошли домой, Кэролин». Таким мрачным голосом, как у зомби. Я думала, что у нее такой голос, потому что она выяснила то, как Джен позвонила директору школы от имени моей матери и сказала, что мы заболели. А еще потому, что мы курили, а у Матта и Джамала головы обриты наголо, а у Филиппа волосы подстрижены в форме звездочки и выкрашены в оранжевый цвет. Поэтому я говорю, что мы повторяли Шекспира, по английскому, и пришли сюда как бы потренироваться, порепетировать. А она мне говорит: «Твой отец мертв».

Это мне напомнило фильм ужасов, который мы смотрели с Джен, — не этим летом, а прошлым, — о девочках, готовящихся пойти на танцы или вечеринку, не зная о том, что всех-всех людей превратили в зомби, а их отец выглядывает из окна и говорит: «Хорошая новость — это то, что ваши приятели пришли. Плохая новость — то, что они мертвецы». Так вот все и выглядело, ясно? Как будто лгать говорила: «Хорошая новость — это то, что тебе не попадет за прогул уроков и за курение, а также за то, что твои друзья бритоголовые и со странной прической оранжевого цвета. Плохая новость — это то, что твой отец мертв».

Потом мать собирается снова стать «нарком», а я ей говорю: «Ну, а если тебя убьют?» Она мне на это: «Но я обязана это сделать, Кэролин». Когда она называет меня так, то это означает: «Не спрашивай, хорошо?», а я ей на это: «А месть хоть сладкою была, но горечью вернулася сполна». Прелестные строчки из «Потерянного рая». Не так часто предоставляется возможность употребить свои знания. А она мне отвечает: «В стране идет война и негодяи одерживают верх», как будто она может освободить весь мир от наркотиков. А пока она занимается этим, мне надо оставаться у бабушки с дедушкой в их скучном доме, ходить в их скучный клуб с невзрачным бассейном.

Поэтому я и решила попробовать наркотики, понятно? В том смысле, что я чувствовала себя подавленной, несчастливой. У меня было ощущение, что я одинока и брошена. Я попробовала их не сразу. Я не то чтобы родилась наркоманкой в ожидании момента, когда можно сорваться, правильно? Мы с Дженифер пошли в клуб и там встретили этих ребят, может, выглядевших и не особо привлекательно, но у которых была квартира и то, что они называли крэком, но мне кажется, что это был не крэк, а «перуанская скала». Мне папа как-то рассказывал об этом. Она похожа на крэк, но на самом деле это не крэк.

Как бы там ни было, Джен курила эту штуку в трубке. Я никогда не спрашивала ее, какой вкус у этого наркотика, но запах шел, как от носков Филиппа. Джен полностью выключилась и стала заниматься любовью с этим парнем, а второй парень захотел проделать это со мной, но я не захотела, понятно? Джен сказала, что во мне говорят гены «нарка», но это ведь не причина, так ведь? Причина в том, что я не хотела заниматься этим в присутствии Джен и другого парня, а кроме того, он мне не особенно нравился, хотя и оказался не таким страшным.

Потом наступает Четвертое июля, вот, день рождения мамы, значит, а я не могу поздравить ее, так как не знаю, где она. Так и мы с мамой никогда не знали, где был папа. Бабушка сказала, что мне следует думать об особых пожеланиях ко дню рождения мамы и она как бы получит их по невидимым проводам. Я пыталась так сделать, но мне не понравилось. Мне не было так хорошо, как бывает на праздниках, когда вокруг счастливые лица, когда именинники получают подарки, находясь в центре внимания. Поэтому, когда мы с Джен поехали в Нью-Йорк, чтобы посмотреть салют, я не вернулась. Сейчас я знаю, что мама звонила, и знаю, что ей не следовало этого делать. Я не думаю, что чувствовала бы себя лучше, если бы была в тот момент дома. Я была в состоянии полной отрешенности. Я могла с ней и поругаться, и спросить о том, где она находится, и о том, когда она вернется, то есть о том, о чем мне не следовало бы спрашивать. Я чувствовала бы себя ненужной и в любом случае убежала бы от бабушки и дедушки.

У Джен есть друг, который знаком с женщиной по имени Ли-ли-ан. Так это имя не пишется, она его так произносит, как будто она француженка, хотя на самом деле из Бруклина, как и мы с Джен. Ли-ли-ан продает детям наркотики на квартире, вроде бы безопасные, не разбавленные всякой ерундой. И если принимать малыми дозами, то это не опасно для жизни. Мне она не понравилась, эта Ли-ли-ан, из-за манеры произносить свое имя, — ведь ее имя Лилиан, так ведь? — манеры одеваться, как девочка, и слушать детский рок, который мне нравится. Но взрослым не пристало его слушать, так ведь?

Джен рассказала Лилиан, что мой папа «нарк». Она это сделала, потому что Лилиан хотела знать, что мы хотим купить. Джен попросила ее что-нибудь нам порекомендовать. Я была против этого. Я сказала, что Лилиан нам не может ничего порекомендовать, скорее всего, нам самим нужно знать, чего мы хотим, иначе попадем в ловушку. Вот тут Джен и рассказала, что мой папа «нарк» и что от него я узнала о наркотиках и делах, с ними связанных. Я сказала Лилиан, что мой папа больше не «нарк» и что он умер. А Лилиан ответила: «Бедная девочка».

Она дала нам «экстаз» по оптовой цене, объяснив, что это весьма приличный наркотик. Я промолчала, но вспомнила, как папа однажды говорил то же самое. Папа также сказал, что о семье Мэнсон тоже никто плохого слова не слышал, пока они не убили много людей.

Не помню, сколько времени я находилась у Лилиан, и все ли время там была Дженифер. Потом я оказалась в этой комнате, в какой-то трущобе. Не знаю, как я сюда попала. Тут были мужчины, которые не выглядели подлецами, но и хорошими они вряд ли были. Я поняла, что Лилиан, должно быть, сообщила им о моем отце, и они меня похитили. Они думали договориться с другими «нарками» и заставить их сделать то, что им было нужно.

Мистер Аронсон тоже присутствовал. Он работал с папой и обычно приходил к нам обедать, наверное, один раз в год — не в День Благодарения, Рождество или другой крупный праздник, а на День Труда или Памяти, иногда на День Четвертого июля, на день рождения мамы. Ко мне в комнату он вошел лишь раз. Он ничего не сказал, но я поняла по его лицу, что мне следует молчать, иначе можно навлечь на себя большую беду.

Потом пришла мама. У нее была короткая стрижка. В руке она держала пистолет. У меня в комнате находился охранник, и мама выстрелила ему в лоб. У него мозги вылетели из затылка и забрызгали всю стену. Мама обняла меня и спросила, все ли со мной в порядке, а затем повела в другую комнату. Там был мистер Сейлес. Охранник, стоявший за дверями моей комнаты, теперь лежал, уткнувшись лицом в пол, в луже крови.

Мама и мистер Сейлес вывели меня наружу, мы сели в машину, которую повел мистер Сейлес. Мама заставила меня лечь на заднем сиденье, что я, и сделала, положив голову на ее колени. Я не видела, куда мы едем, потом заснула и проспала долго, потому что, проснувшись, заметила, что светает. Мать разрешила сесть, и я увидела, что мы находимся за городом. Мы подъехали к большому дому, стоящему посреди лужайки. Он утопал в зелени. Там были бабушка с дедушкой, и мама сказала, что там все будут в безопасности. Маме нужно было завершить дело, но она пообещала вернуться побыстрее.

Прежде чем уйти, она сказала: «Некоторые из нас, включая и меня, думали плохо о твоем отце, подозревая, что его купили люди, занимающиеся наркотиками. Мы называем это „стать оборотнем“. Твой папа им не стал, он только делал вид, что был им, потому что хотел найти настоящего „оборотня“, того, с кем он работал долгое время и к кому не мог подойти просто так и обвинить — он хотел найти неоспоримые доказательства». Я спросила: «Это не мистер Аронсон?» Она ответила отрицательно — мистер Аронсон тоже играл отведенную ему роль. Потом она сказала: «Легче всего обмануть людей, доверяющих нам, любящих нас, ждущих выполнения наших обещаний. Они единственные, кого мы можем предать. Люди предают Родину, семью, друзей, коллег за деньги, власть и, думаю, по другим причинам. Некоторые из них, как мне кажется, не выдерживают ответственности. Может быть, легче мошенничать, чем играть по-честному, — мошенник устанавливает свои правила и выигрывает».

Помнишь книжку, которую ты любила, когда была маленькая, — «Приключения Стенли Кейна»? Там есть свинья, повторяющая «я выиграю, я выиграю» независимо от того, в какую игру она играет. Стенли Кейн спрашивает ее, как получается, что она выигрывает, а свинья говорит, что по правилам всегда выигрывает свинья. Стенли Кейн спрашивает: «А кто придумывает эти правила?» На это свинья отвечает, что это делает она сама.

Не странно ли видеть, как твоя мать стреляет человеку в голову, и смотреть, как мозги разлетаются по стене и кровь хлещет, а потом говорить о книжке, которую тебе читали в четыре года.

Скэлли собирался повеселиться. Он суетливо побежал по направлению к конюшне, открыл замок, взломал крышку первого попавшегося деревянного ящика, достал один из отвратительных безобразных автоматов, пару патронташей, перевязался ими, как Рэмбо, и так же быстро вернулся в дом. Хотя вид Скэлли и внушал страх, в жизни своей он, если и стрелял, то из детского ружья и, будучи по натуре мирным парнем и питая отвращение к резким звукам, он тем не менее изрешетил западную стену дома Рэчел, отчего она стала напоминать кусок швейцарского сыра.

Он был миролюбивым парнем и поэтому целился гораздо выше уровня голов, и даже много стекла не разбил, разве что несколько окон, перед которыми точно никто не стоял. Этого хватило для того, чтобы рок-звезды, богатые повесы, бывшие кумиры большого тенниса, наследники и наследницы, их любовники и любовницы разбежались кто куда. Они бежали и пронзительно визжали, запрыгивая в свои роскошные машины, или просто бросались на землю. Скэлли смотрел на обалденно красивую блондинку, которая отъезжала на белом «шевроле». Он впервые увидел ее на вечере, разглядывая компанию, и у него даже появилось желание с ней познакомиться.

Те, кому удалось выехать первыми, беспорядочно метались, ударяясь друг о друга. Затем они рванули к главным воротам, вылезая из них гуртом, и разъехались в трех направлениях, не разбирая пути. И (это было особенно смешно) Брай — помните Брайа? — отъехал от дома на «оборне», никого не задев, проскочил главные ворота, не получив ни царапины. Брай проехал по дорожке, повернул налево, ни в кого не врезавшись, поехал по дороге, где с правой стороны стена, — и врезался в нее. Именно таким и было наказание, придуманное Рэчел за то, что Брай уронил рождественский шар на пол.

Об этом стало известно не сразу, конечно же. После того, как Скэлли изрешетил стену, он вошел внутрь дома, держа автомат на бедре, как Рэмбо, и огляделся в поисках неуспевших уйти и, возможно, прячущихся под стульями, в шкафах и других местах. На глаза не попался никто, и единственным, кто остался, был Кит Болтон, лежащий на дне бассейна. В этом даже была некая гармония — Кит Болтон в доспехах и Скэлли, разбирающийся в них практически профессионально.

У Скэлли промелькнула мысль нырнуть в бассейн и вытащить оттуда Болтона, но это было бессмысленно — он давно был мертв, а Скэлли потом пришлось бы сушить одежду, кроме того, его могла застать полиция. Хотя район и нельзя было назвать густонаселенным, однако кто-то из соседей мог услышать стрельбу, крики, визг, шум сталкивающихся машин и вызвать полицию. Увидев, как он вытаскивает Болтона, полиция не приняла бы его объяснений о непричастности к убийству.

Но кто-то еще оставался, так как у дома сиротливо стояла машина марки «корвет» с красной кожаной обивкой внутри и разбитым с правой стороны лобовым стеклом — результатом стрельбы. Отсутствие половины стекла компенсировалось ключами, вставленными в замок зажигания. Он открыл багажник, швырнул туда автомат, сел за руль, завел мотор и выехал из ворот главного входа. Проехав еще немного, он увидел «оборн» Брайа. Тот все еще сидел за рулем, тупо глядя на стену через еще более поврежденное, чем у Скэлли, стекло.

Скэлли умело петлял по дорогам, радуясь, что не почел за труд их изучить, и каково было его удивление, когда он обнаружил, что сидит на «хвосте» джипа Рэчел. За рулем сидела Сюзан Сейнт Майкл, так и не снявшая кожаных перчаток, а рядом с ней Рэчел. Если это кино, то в это трудно было поверить, но происходившее было реальностью. Джип явно уходил от преследования. Скэлли решил выяснить, от кого они стараются уйти.

Он проследовал за ними в Санрайз на Монорвиль, и когда они повернули налево, чтобы выехать на ЛАЙ, Скэлли сделал вид, что продолжает ехать прямо, но на самом деле выключил свет и повернул за ними на ЛАЙ. Казалось странным, что, кроме них, на шоссе не было других машин, только они и он, Скэлли, — невидимый, незаметно следовавший за ними, как призрак.

Потом случилась странная штука — Сюзан резко остановилась посередине дороги, а Рэчел вылетела из машины, как будто ее выпихнули ногой. Джип медленно катился вперед, как на черепашьих гонках. Поначалу Рэчел не могла сообразить, что ей делать. Она беспомощно оглядывалась вокруг в надежде поймать машину, но трасса была мертва. Рэчел не могла увидеть «корвет», так как дорога была погружена во мрак: в этой части она не освещалась, а ночь была безлунной. Глаза Скэлли привыкли к темноте, и он отчетливо различил невероятно белую кожу и волосы Рэчел. Она медленно шла по дороге. Через какое-то время впереди нее на обочине показался джип с выключенными фарами, и Рэчел села в него.

Далее они поехали через Суффолк, Нассау, Куинз. Включив приемник и настроив его на рок-волну, Скэлли слушал музыкальную программу по заявкам с участием его любимого певца. Есть все-таки Бог на земле, иначе Скэлли заснул бы за рулем. Теперь же он громко пел вместе с Брюсом его песни.

Неожиданно Сюзан увеличила скорость и проехала на шоссе Ван-Вик в направлении аэропорта Кеннеди. Она въехала на стоянку спецмашин Американских авиалиний так, как въезжают в открытый кинотеатр для автомобилистов. Скэлли в замешательстве думал, как ему поступить. Он решился припарковать машину на стоянке для пассажиров — он мог бы ею воспользоваться, когда нужно, а если нет, то и наплевать — машина была чужая. Поставив машину, он, разумеется, не взял автомат, закрыв его в багажнике, и направился в здание аэропорта. Первым делом Скэлли заглянул в магазинчик сувениров и купил наугад кепку белого цвета, отделанную красным и голубым материалом, для болельщиков бейсбольной команды «Метс», частично изменив свой внешний вид, не боясь теперь, что его обнаружат раньше времени, до того, как он сам успеет выследить беглянок.

Он увидел их у стойки. В руках Сюзан и Рэчел держали дешевые сумки, которые они, по всей видимости, купили в аэропорту, точно так же, как и одежду, в которую уже успели переодеться. Сюзан оделась в кожу, на Рэчел же приличного ничего не было. Одежда, купленная в аэропорту, выглядела безвкусной. Кто вообще такую одежду покупает? Ответ напрашивался сам собой — женщины, скрывающиеся от полиции. Точнее, скрыться собиралась одна из них — Рэчел, улетающая в Майами. О чем это говорило? Видимо, она искала такое место, где не было вероятности встретить своих знакомых.

Прощание было скромным, без жарких поцелуев. В основном говорила Сюзан. Указания давались четкие, ясные. Рэчел выглядела слегка испуганной, обеспокоенной. Весь ее вид говорил о том, что она как бы сожалела о содеянном в бассейне. К тому же она смущалась, стыдясь полной безвкусицы своего одеяния, и переживала, что какой-нибудь симпатичный парень из всей массы глупцов, вырядившихся в слаксы, рубашки и куртки пастельных тонов, будет недоумевать, почему такая красавица, как она, носит тряпки из полиэстера.

Был и еще один момент: Рэчел сидела не в комнате отдыха для очень важных персон, а в зале для обычных пассажиров, где любой идиот мог пялиться на нее. Причиной тому было то, что летела она не первым классом, а по самым дешевым билетам вместе с работягами, словно не хотела привлекать к себе внимание. О том, что Рэчел летела инкогнито, Скэлли узнал, подойдя к стойке и попросив место рядом «со своим коллегой по бизнесу» мисс Филлипс. Служащий справился по дряхлому компьютеру и, извинившись, сообщил, что такая пассажирка не зарегистрирована, а это означало, что она назвалась другим именем.

Таким же образом поступил и Скэлли, представившись мистером Дэлтоном Хаммерслей. Кем бы он ни был, ясно одно — он был ротозей, забывший взять бумажник с кредитными карточками и шестьюстами долларами из-под сиденья «корвета». До отлета оставалось сорок пять минут. У Скэлли было время сбегать за деньгами и купить кое-что для себя: желтые слаксы для гольфа, рубашку, светло-зеленую куртку и спортивную сумку. Переодевшись в новые вещи, Скэлли стал выглядеть таким же чудиком, как и остальные. Теперь можно было садиться позади Рэчел, практически не боясь быть разоблаченным. Единственное, о чем следовало беспокоиться, так это о том, чтобы ненароком не оказаться с ней буквально рядом. В этом случае Рэчел могла его узнать за время длительного полета. Оказалось, что он зря волновался, так как она сидела у иллюминатора в передней части самолета, а Скэлли — в самом хвосте у другого иллюминатора вместе с курильщиками и знатоками, выбравшими эти места, считая их подходящими на случай непредвиденной жесткой посадки.

— Сэр?

Барнс медленно пробуждался, стряхивая с себя остатки сна. Ему приснилось, что он лежит в кровати в студии на Девятой улице с лесбиянкой Мари-Кристин и Джоанной. Затем вместо кровати он вдруг оказался на мате, покрывающем пол, но не у себя в студии, а в большой комнате без окон, похожей на зал для борьбы.

Борьба. Временами на Барнса накатывали воспоминания о его занятиях этим видом спорта. Эти воспоминания были как обвинения, которые Барнсу хотелось отвергнуть, а может, посмеяться над ними. Борьба? Ха! Но все-таки борьбой он занимался с увлечением — четыре года в старших классах и половину первого курса в колледже. Именно там обстоятельства вынудили его бросить на чашу весов спорт и три новые всепоглощающие страсти: выпивку, сигареты и женщин. Борьбу он решил не оставлять, посчитав несправедливым распрощаться с увлечением, которому он посвятил столько времени. Некоторое время Барнс пытался совмещать все четыре занятия — заниматься борьбой, пить, курить и трахаться. «Смотри, не оставь никотиновые пятна на мате, Барнс», — любил повторять тренер перед каждой тренировкой. «Опять на спине, Барнс? Неужели ночью не належался?», «Полегче с Барнсом в броске, ребята, а то разобьете ему бутылку в кармане». Все его страсти мирно уживались друг с другом. После тренировок или соревнований — независимо от того, побеждал Барнс, проигрывал или был на равных с соперником — он чувствовал себя уязвленным. Выпив, покурив и потрахавшись, Барнс чувствовал успокоение.

«Смотри, не оставь никотиновые пятна на мате, Барнс», — подтрунивал над ним тренер на тренировке, оказавшейся последней для Барнса. Он тогда не выдержал: «Да пошел ты куда подальше». Тот не остался в долгу: «Полегче, придурок». Барнс завелся и назвал его дерьмом собачьим, стянул с себя тренировочный костюм, бросил его в центре на мате и показал средний палец тренеру. Барнс поехал в раздевалку, где переоделся, около спортзала поймал машину и отправился в город, в бар рядом с железнодорожным вокзалом, где весь вечер пил, курил, а затем подцепил секретаршу из Коннектикута по имени Мьючел, которую и оттрахал в ее квартире, расположенной над мастерской по ремонту электроприборов.

Несколько лет спустя вербовщик из Джорджтауна спросил Барнса, почему тот бросил борьбу, имея хорошую академическую успеваемость. Барнс объяснил, что у его класса была большая учебная нагрузка, а кроме того, работа на полставки в библиотеке юридического колледжа не оставляла времени на удовлетворение всепоглощающей страсти. Вербовщик (интересно, работает ли он до сих пор в Джорджтауне? Если работает, то, став директором, Барнс его уволит) даже не подумал сверить версию Барнса с мнением тренера.

Во сне — подумать только — приснился тренер или какой-то другой заинтересованный зритель, чье лицо было огромным — во всю стену из стекла. Смотрела Рита. Она выкрикивала указания, а может, подбадривала проститутку, лесбиянку, Мари-Кристин и Джоанну. Они все вместе тянули с усилием один из членов Барнса.

— Сэр?

— Да, Коллинз.

— Уже шесть тридцать, а движения никакого.

Барнс глянул на часы. Они отставали на одну минуту от часов Коллинза. Оба сидели в «вольво», принадлежащем матери Коллинза. Улица, та улица, на которой жила Рита Аройо, находилась где-то поблизости, но где конкретно — Барнс понятия не имел. Может быть, в центре этого района, а может — на окраине.

Библиотека имени Моргана находилась рядом, за углом — «Альтманс», а больше Барнс об этих местах ничего определенного сказать не мог, кроме того, что где-то здесь он провел одно из лучших мгновений своей жизни. Это было в тысяча шестьдесят первом году после окончания первого курса. Проведя обязательную неделю с родителями, Барнс поехал в Нью-Йорк погостить к старому приятелю отца, а заодно и подработать в его рекламном агентстве. Однако основным в планах Барнса было курение, выпивка и женщины — возможности, предоставляемые Нью-Йорком.

И вот однажды жарким субботним днем по дороге в офис, куда Барнс направлялся, чтобы помочь с отправкой почты, будучи полным сил и энергии от утренней любви со стюардессой, с которой он познакомился где-то в этих местах, на Мэдисон-авеню он встретил Джеки Робинсона. Тот был одет в светло-серый костюм и нес дипломат, ковыляя характерной голубиной походкой, сопровождаемый двумя мужчинами, которые тоже были одеты в строгие костюмы. Один из них что-то оживленно рассказывал. Джеки Робинсон взглянул на приближающегося молодого Барнса, заметил, что тот его узнал, и понял, что наступил момент отдать должное одному из своих почитателей — разглядевший звезду сам становится звездой в своем роде. Джеки Робинсон кивнул молодому Барнсу, сказал своим характерным высоким голосом: «Привет, как поживаешь?» и, отвернувшись, вновь стал слушать рассказ своего спутника.

Джеки Робинсон…

— Сэр?

— Да, Коллинз.

— Я тут все думаю, сэр, об агенте Ван Митере и сигнале предостережения. Я имею в виду не Сюзан Ван Митер, а ее мужа.

— Откуда тебе известно, что он подавал сигнал, Коллинз?

— По слухам, сэр.

— И как ты оцениваешь их надежность?

— Я им мало доверяю, сэр. Я бы не придал этому значения, если бы не имел возможности видеть агента на задании и в конторе. Я обратил внимание на некоторые отличия в прическе и в манере носить часы, очки. Если вы отрицаете существование предупреждения агента, то я откажусь от своих домыслов и извинюсь за то, что позволил себе высказать это предположение.

Барнс уловил в словах Коллинза противоречие между реальными фактами и желанием действовать согласно версии начальника.

— Молодец, Коллинз.

Кивок Коллинза означал благодарность и готовность действовать согласованно.

— Кажется, он говорил нам, что следует обратить внимание на левшу, гомосексуалиста, человека, носящего контактные линзы, и с зачесанными назад волосами.

— У тебя есть такой на примете? — спросил Барнс. — Кто-нибудь, удобно пристроившийся?

— Агент Аройо часто зачесывает волосы назад.

Барнс рассмеялся:

— За исключением периодов, когда она этого не делает. Кроме того, она не левша.

— Да, сэр. Это я знаю.

— Я левша, Коллинз.

— Это я тоже знаю, сэр.

— Конечно, Коллинз. Ты осведомлен о каждом левше на восемьдесят девятом этаже и о многих в Джорджтауне. А что еще тебе известно, Джек? И что ты вообще об этом думаешь?

Коллинз, казалось, даже расцвел оттого, что к нему обратились по имени.

— Сэр, я думаю, вы помните, что я говорил раньше. Я считал, что по легенде Ван Митер был гомосексуалистом, чтобы ввести в заблуждение Филлипс и не вступать с ней в интимную связь. Может, так оно и было, но здесь есть еще один момент: Ван Митер хотел показать нам, что в этом замешана женщина.

— Довольно нелогичный момент, Джек, — не согласился Барнс. — Ван Митер представлялся гомиком, чтобы мы по этому знаку искали женщину?

Коллинз вежливо удивился непониманию Барнса, но его голос звучал прохладно, даже холодно.

— Смысл ясный — было бы слишком очевидно, если бы агент захотел изображать из себя трансвестита. В этом случае человек, на которого он указывал, мог предпринять шаги для устранения угрожающей ему опасности до того, как мы раскроем его. Я изучаю некоторые из ваших дел, сэр. Косвенный сигнал опасности в вашем случае — это измененный почерк, а всем известно, что Ван Митер — ваш ученик.

— Блестящий ученик, — подтвердил Барнс.

— Точно, сэр.

— Так же, как и его жена.

— Да, сэр.

— Так же, как и агент Аройо.

— Да, сэр.

— Давай поднимемся, Джек. Пора.

— Слушаюсь, сэр.

— Может, мне не следует об этом говорить, Сюзи. Ты ведь вдова. Но что ты натворила? Вызволила Кэрри и замочила двух человек «Невозмутимого Д»? Ты совершила серьезную ошибку в таком случае.

Сюзан надула губы. Аронсон встал из большого крутящегося кожаного кресла и вышел из-за такого же большого дубового стола, чтобы утешить ее. Сюзан быстро проскочила мимо Аронсона и села сама, откинувшись в кресле. Она улыбалась:

— Так какую ошибку я совершила, Генри?

Аронсон сделал вид, что его не задела ее хитрая уловка.

— Пойми меня правильно. Я очень рад, что твоя дочурка в безопасности, и у меня нет никакой личной привязанности к людям «Д», которых ты замочила. Меня даже не трогает тот факт, что ты это сделала без ведома начальства — иногда приходится действовать по обстоятельствам, не дожидаясь разрешения. Меня, Сюзан, беспокоит то, что ты не осознаешь сложившейся ситуации, и твои безрассудные действия наносят ущерб делу. Например, относительно людей «Невозмутимого Д». Более точным будет сказать, что ты убила не «двух человек», а двоих единственных, оставшихся у «Невозмутимого Д». Когда-то он был большим дельцом, а теперь он никто. У него оставались два телохранителя из некогда большого контингента. И те последовали вслед за Лайонелом. Его убила женщина, которая причастна и к смерти Пола, царство ему небесное. По крайней мере, и тот и другой убиты из одного пистолета. Нет больше и Шираз, возлюбленной «Д», да пусть земля ей будет пухом, которую также убили. Я уверен, ты слышала о ее страшной смерти.

Сюзи, ты имеешь некоторый опыт в этом деле и должна знать вот что: такой человек, как «Д», теперь ничего из себя не представляет, за него гроша ломаного не дадут. Он пессимистично смотрит на вещи, и для него нет никакой радостной перспективы. Единственное, что осталось у него ценного, — это связь с прошлым: имена, даты. Он может воспользоваться своими знаниями и огромным опытом в этой сфере и за несколько сот долларов дать информацию по интересующему вопросу, причем по своей собственной инициативе, радуясь, что еще может быть полезен.

Я хочу сказать, Сюзан: все, что ты видишь перед собой — офис, обстановку, книги, само расположение офиса, — а это престижная часть города, — все это результат многолетнего труда по созданию убедительного имиджа согласно моей легенде. Осмелюсь сказать, что до сих пор никому из тех, кто прямо или косвенно связан с нашей конторой в Нью-Йорке, не удалось добиться таких замечательных успехов. Твои действия по высвобождению дочери из-под стражи рискованные. Я ведь держал ситуацию под контролем, Сюзи. Я бы не позволил, чтобы твоей дочери причинили зло. Убийство людей «Д» и даже твое безрассудное решение прийти сюда — все это в одночасье может свести на нет мой труд.

Сюзан прекратила постукивать ногтем по крышке стола и взглянула на Аронсона:

— Ты закончил, Генри?

Да, он закончил. В глубине души Аронсон чувствовал, что его карьера подошла к концу. Коротко остриженные волосы Сюзан придавали ей сходство с мальчишкой. Но не молодость Сюзан говорила ему, что его время подошло к концу (на самом деле Сюзан выглядела не особенно свежо — она была уставшей и измученной), а безразличное выражение глаз. Ей было известно, кем был Аронсон, но это для нее не представляло никакого интереса. Он был только инструментом для выполнения задачи и если не подходил для этого, то его можно было заменить другим, более эффективным. Свою карьеру он закончил.

— Да, — сказал он, — я закончил.

Вода в Гудзоне приобрела желтушный цвет. Покачивающийся плавучий дом казался безжизненным, шторы на окнах были опущены.

— Ты неплохо придумала, решив прийти сюда, — похвалил Сюзан Аронсон. — Будем надеяться, он не сделает глупостей.

— Стучи в дверь, — сказала ему Сюзан.

Аронсон постучал в дверь условным сигналом, и «Невозмутимый Д» настежь распахнул ее, держа в руке неизменную «Беретту». Сюзан стояла перед ним не скрываясь.

— Я Сюзан Сейнт Майкл. Я освободила девочку и убила твоих людей.

Аронсон шагнул вперед и закрыл Сюзан собой.

— Не суетись, «Д». Нам нужно поговорить с тобой. Я рассказал ей об одной хорошей идее.

Сюзан взяла Аронсона под локоть и отстранила от двери.

— Подожди в парке, Генри.

— Сюзи, «Д», только без обид. Я знаю, вы договоритесь, но вам нужен третий для разъяснения некоторых сложных вопросов, а также затем, чтобы приготовить кофе…

— Будь мужчиной, Генри, — поддержал Сюзан «Невозмутимый Д», — подожди в парке.

Он отступил в сторону, чтобы пропустить внутрь Сюзан, и захлопнул дверь перед носом Аронсона. Тот долго стоял, уставившись на дверь, затем поднялся по трапу и поковылял в парк.

«Невозмутимый Д» пододвинул Сюзан плетеное кресло.

— Как насчет кофе?

Она улыбнулась:

— С удовольствием.

На камбузе послышался голос «Невозмутимого Д».

— Происходят какие-то чертовски странные вещи.

Сюзан села в кресло.

— Они не будут казаться странными, когда все закончится.

— Считаешь, в этом нет ничего непонятного?

— Во всем этом — своя логика, которой ты пока не понимаешь.

«Невозмутимый Д» принес две чашки:

— Сахар? Молоко?

— Нет, спасибо.

«Невозмутимый Д» сел.

— Мне жаль Шираз, — начала Сюзан. — По всей видимости, ее могла убить Рэчел Филлипс, женщина, убившая твоего помощника Лайонела. Она же убила моего мужа — отца Кэрри.

«Невозмутимый Д» взял чашку в обе руки и подул на кофе.

— Сука, убившая Лайонела, убила не мужчину. Ты говоришь, что твой муж был мужчиной?

Сюзан утвердительно кивнула головой.

— А ты?

Сюзан вновь кивнула головой.

«Д» отпил немного кофе.

— Чертовски странные вещи происходят — я распиваю кофе с мужчиной.

Сюзан улыбнулась.

— Чертовски странные, потому что Сюзан Сейнт Майкл не мужчина. Она — гангстер и повязана с сукой, прихлопнувшей Лайонела и подмазывающейся к Лорке.

— Именно по этой причине ты похитил Кэрри, — сказала Сюзан. — Ты решил достать Рэчел, похитив дочь той, которая с ней повязана. Ты для этого это сделал? Настоящий «крутой» до такого не додумался бы. На это способен лишь любитель.

— Где в данный момент находится Рэчел Филлипс? — спросил «Д», делая вид, что ему это безразлично.

— Кто тебе сказал, что Кэрри — дочь Сюзан Сейнт Майкл? — спросила в свою очередь Сюзан. — Откуда тебе стало известно, что Сюзан Сейнт Майкл в тесных связях с Рэчел Филлипс? Откуда ты узнал ее имя?

— Она в городе?

— Кто, «Д»?

— Генри тоже мужчина?

— Нет больше ни мужчин, ни «крутых», ни их, ни нас. Заварилась большая каша, и мы все в ней варимся. Многие пойдут ко дну, и немногим удастся спастись, но главное — этого нельзя сделать в одиночку. Весь фокус в том, что следует тщательно подбирать себе друзей и постоянно остерегаться. Кто?

После затянувшегося молчания «Невозмутимый Д» произнес:

— Женщина.

— Та, что раньше снабжала тебя полезной информацией?

— Да.

— В обмен на что?

— Немного давления на кое-кого, небольшие услуги.

— Как вы держали связь?

— Она звонит мне сюда и просит внести пожертвования в пользу Лиги полицейских. Если все нормально, то я обещаю дать сто долларов и через час иду в телефонную будку на Риверсайд рядом со своим домом. Если я говорю, что пожертвовать, к сожалению, ничего не могу, то она звонит на следующий день.

— А как ты выходишь на нее?

— Я набираю номер, подключенный к автоответчику, ее голос там не записан, он подает только гудки. Получив от меня сигнал, она звонит мне, и мы связываемся через телефон-автомат.

Сюзан достала блокнот и карандаш и пододвинула «Невозмутимому Д». Он записал номер, оторвал листок, но Сюзан не передал.

— За это я получу Рэчел Филлипс?

— Нет, она моя.

«Невозмутимый Д» недовольно хмыкнул:

— Что же получу я?

— Кто-то в моей организации опекает Рэчел. Этот же человек прикрывает женщину, с которой ты поддерживаешь контакты. Тебя надувают с двух сторон, а получишь ты ясность в том, кому можно доверять.

— Это не вернет Шираз, — с грустью в голосе сказал «Д».

— Да, Шираз этим не вернешь.

«Д» свернул листок пополам и протянул его Сюзан.

Она положила его вместе с блокнотом и карандашом в карман.

— Спасибо.

— Сожалею, что так получилось с твоим мужем.

— Да.

— Рассчитайся с ними.

— Хорошо.

— Попрощайся за меня с Генри.

— Ладно.

— Кто бы мог подумать?

— Пока, «Д».

— Поздоровайся с нами, Грейси, — сказала Сюзан, наставив пистолет 38-го калибра в лицо Грейс Льюис.

Грейс, сняв цепочку с двери, открыла ее и пошла в середину огромной комнаты. Сюзан, Сейлес и Аронсон проследовали за ней. Даже в сумерках в помещении было светло.

— Неплохо устроилась. — Сюзан спрятала пистолет в кобуру и последовала за Грейс, засунув руки в карманы джинсов. — Тогда, в лимузине, я подумала о том, что у тебя приятный голос, красивое тело, симпатичное лицо и приличная одежда. Я подумала, что у тебя и занятие неплохое, даже не подозревая о том, что с морской биологией у тебя нет ничего общего. С мистером Сейлесом ты уже знакома. Познакомься — это мистер Аронсон.

Поздоровайся, Генри, с Грейс Льюис, урожденной Фоли, из отделения бюро по борьбе с наркотиками в Сан-Франциско. Грейс сдала полицейский значок в восемьдесят третьем, вышла замуж, хотела завести детей. Жизнь не сложилась, и брак расстроился. Я не злобствую, Грейс, я хочу, чтобы эти джентльмены вошли в курс дела. Грейс дала знать своему боссу Вику Вероне, что хочет вернуться на работу. Вакансий в тот момент не было, но по чистой случайности Вик имел телефонный разговор со своим закадычным другом Полом Ван Митером, с которым они служили в морской пехоте. Пол искал опытного человека, чье лицо не мелькало здесь, на Восточном побережье. Он хотел привлечь его для своего неофициального расследования. После убийства Пола, Грейс решила продолжить грехопадение. Сейчас ее выпустили под залог.

— Очаровательно, — произнес Аронсон.

Грейс скрестила руки.

— Давайте быстренько пробежимся по основным моментам этой истории, — продолжала Сюзан. — Ее дружка Кенни тоже завербовали где-то на Западном побережье, но где точно — тебе неизвестно, так как раньше вы не были знакомы, так?

Грейс кивнула головой.

— Вы пользовались парусным шлюпом, взятым в отделении бюро округа Суффолк и не проходившим по документам. Этот шлюп конфисковали у какого-то наркодельца. Псевдородители так называемого Кенни, проживающие на Тихом острове, кем оказались? Отставным полицейским и его женой, которых привлекли для большей убедительности ребята из отдела легендирования в Нью-Йорке и Суффолке. Два патриота, которые не смогли отказать в просьбе помочь хорошим парням провести плохих. Тебе, Грейс, это неизвестно, да и по сути это не имеет значения, как несущественно и то, кто раньше жил в доме псевдородителей — дилер, сбывающий товар наркоманам, или один из его клиентов.

Значение имеет то, что ты и Кенни ошивались в баре в Хэмптон-Бейз, пока не подъявился Кит Болтон. Вы напели ему, что вам нравится плавать под парусами, а еще, что хотели бы подзаработать деньжат. Вот он и предложил познакомиться с прелестями контрабанды. Вы с Кенни обычно заходили на шлюпе в Хэмптон-Бейз по пятницам, покупали в овощном магазине зелень и там же получали тяжелый конверт с деньгами. В субботу ночью или ранним утром в воскресенье вы подплывали к катерам без опознавательных знаков и получали от людей, говорящих по-испански, десять-пятнадцать запечатанных упаковок в обмен на конверт с деньгами. Ночь проводили у псевдородителей так называемого Кенни и на первом пароме отплывали в Гринпорт в понедельник утром. На заправке, рядом с мостом, товар выгружали неизвестные люди, а вы уезжали со своей долей, оставленной под ковриком вашего фургона. Так дело было, Грейс?

Грейс утвердительно кивнула.

— В твоем рассказе не было всей правды. В один из понедельников ты не ездила в Гринпорт одна, без Кенни; тебя не преследовала машина красного цвета; тебя никто не поджидал дома и никто не знал о твоем пристрастии к холодному чаю с мятой.

Человек, который хотел, чтобы ты работала на него, не заставлял тебя давиться «содой» или «лошадкой», когда ты отказывалась. Тебя не возили к врачу в Бруклин, ты не трахалась с Китом Болтоном и его друзьями, и с так называемым Чарльзом; у тебя не было аварии на ЛАЙ — вы с Кенни ее инсценировали. Кенни не потерял самообладания и не рванул во Флориду, услышав о Чарльзе, потому что вы оба были задействованы в операции под его руководством с целью добраться до умело устроившегося «оборотня». Вам не повезло, Грейс. Вы инсценировали аварию, и тебя арестовали, и — надо же такому случиться — в этот же день убивают автора вашей легенды.

Но бог мой, ты великолепна, Грейс, — я поверила каждому твоему слову, и Сейлес тоже, и все, кто слушал тебя. Ты вела себя изумительно, Грейс. Ты не хныкала, не жаловалась и не скулила, даже узнав, что Пол-Чарльз мертв. Ты не делала этого, хотя знала, что можешь нарваться на «оборотня». Ты заслуживаешь медали, Грейс. Десяти медалей. Кто заплатил за тебя залог? Кенни?

Грейс отрицательно покачала головой:

— Мы договорились, что в случае провала каждый действует самостоятельно.

— Тогда Кит?

— Нет, Кит мертв.

Грейс повернулась к Сюзан:

— Это сделала ты?

— Нет. Так называемые друзья. Он неудобно пристроился, так же, как и ты, Грейс. Оставайся здесь, пока мы не дадим знать. И чтобы у тебя не было никого, никаких посторонних. Не подходи к окнам, иначе кое-кому захочется заставить тебя замолчать навсегда. У входа круглосуточно будут дежурить наши люди. Если захочешь сообщить что-нибудь, подашь сигнал лампой в ванной. Вопросы есть?

Грейс отрицательно мотнула головой. Сюзан подошла к Грейс и дотронулась правой рукой до левой щеки.

— Я знаю, тебе тяжко пришлось. Ты ждала, пока все решится само собой. Извини, я вела себя бесцеремонно, но, думаю, ты меня поймешь. Я расстроена, что ты работала с моим мужем за моей спиной, так же как была расстроена, думая, что ты с ним спишь.

Она наотмашь ударила Грейс по лицу.

— Сука… Пойдемте, джентльмены.

На глазах Грейс навернулись слезы. Она закусила губу, но не разрыдалась.

Олдрих показывал Сюзан портрет человека, держа рисунок обеими руками, как если бы он не был им полностью доволен, и не хотел нести за него ответственность.

— Портрет человека, покупавшего «Катти Спарк» накануне убийства бродяги Моргана, сделал художник по описанию хозяина винного магазина. Хозяин магазина приметил, что парень был левшой.

Сюзан аккуратно взяла портрет из рук Олдриха.

— Он был одет в трикотажную или матерчатую рубашку?

Надев очки, Олдрих внимательно посмотрел на рисунок.

— Трикотажная или матерчатая? Понятия не имею. Знаю только, что с коротким рукавом. В руках он держал куртку. Хозяин магазина описать ее не смог. Он сказал только, что это была спортивная куртка. По поводу рубашки ничего сказать не могу.

— На ней не было эмблем? Фигурки животного, значка фирмы?

— Не могу сказать. Хозяин магазина об этом не говорил.

Сюзан дотянулась до телефона на столе Олдриха и пододвинула его к нему:

— Позвони и спроси.

Сюзан вышла в холл и стала жадно пить стакан за стаканом холодную воду из автомата. Увидев сквозь стеклянную перегородку, как Олдрих положил трубку, она вернулась и встала у стола.

— Ну, что?

— Он не уверен, — сообщил Олдрих, — но на рубашке была эмблема с изображением какого-то животного. Ты не имеешь ничего против того, чтобы объяснить мне, почему это тебя интересует?

Сюзан, не слушая, уже направлялась к двери.

— Она всегда такая? — спросил Олдрих.

— Какая? — не понял Сейлес.

— Непоседливая.

— Счастливо оставаться, Чиф, — попрощался Аронсон.

— Опять вы, умники-федералы, за свое? — рассердился Олдрих.

Аронсон вел машину, Сейлес сидел рядом, сжимая дробовик, а Сюзан расположилась на заднем сиденье.

— Чарльз Фулер Нельсон, — произнесла Сюзан.

— Кто-кто, Сюз? — спросил Сейлес. — Ах, да, это псевдоним Пола.

— Странное имя, — задумчиво сказала Сюзан. — Старомодное. Вы не видели фильм «Гражданин Кейн»?

— Да, конечно. А ты, Генри?

Аронсон отрицательно покачал головой:

— В последние пятьдесят-шестьдесят лет я играл свою роль. Мне даже некогда было посмотреть кино.

— Главного героя звали Чарльз Фостер Кейн, — продолжала Сюзан. — Он был напыщенным, надменным и тщеславным человеком. Если Пол намекал на кого-то, то имя, им выбранное, только вносит путаницу. В нашей конторе и в Джорджтауне полно таких людей, как Кейн.

— Мне это имя напоминает другого актера. Он даже не актер, а так, участвует в разных шоу, в таких, как «Голливудские площади». Его зовут Чарльз Нельсон Рейли. Моя мать от него без ума. Ей многое нравится с его участием: «Семья Фойд», «Покупка века», «Верная цена», «Колесо фортуны»… Больше всего ей нравится передача «Голливудские площади», когда ее ведет Чарльз Нельсон Рейли. Ты знаешь, о ком я говорю, Генри?

— Нет, не знаю, — ответил Аронсон. — Когда играешь чужую роль, то телевизор нечасто смотришь.

— Расскажи мне о человеке-аллигаторе, Рэд, — попросила Сюзан.

— О ком? О да. Ты имеешь в виду бездомного Моргана? Как я тебе уже говорил, я отправился на его поиски по поводу солнцезащитных очков, но встретил его слишком поздно. К тому времени, когда я подъявился, он уже покончил с четырьмя бутылками «Катти Спарк». Один из приятелей Моргана сообщил, что тот боялся за свою жизнь и опасался человека, которого называл аллигатором. Я спросил Барнса, следует ли мне проверить эту версию. Но, по его мнению, она вела в тупик.

— Это его слова?

— Точно сказать не могу, его это слова или нет. Нужно вспомнить. У меня было два телефонных разговора с Барнсом о Моргане. Первый раз я позвонил ему в офис с улицы и попросил разрешения откопать что-нибудь из того, что сказал приятель Моргана, а он говорил, что Морган не любил шотландского виски. Барнс утверждал, что эта версия может завести в тупик. Именно так он и выразился. И тогда я сказал, что Морган боялся какого-то человека, собиравшегося его убить. Барнс вновь посчитал версию тупиковой. Я также доложил ему о паническом страхе Моргана перед человеком-аллигатором. Барнс велел мне возвращаться в контору, давая мне понять, что этим заниматься не стоит. В любом случае, почему мы не ищем Риту, Сюзан?

— Куда ты звонил во второй раз?

— Из конторы в ресторан, где Барнс обедал. Я звонил ему, чтобы сказать о звонке Олдриха и передать его информацию. Полиция выяснила, где Морган покупал выпивку и то, что он никогда не брал виски. Накануне смерти Моргана неизвестный мужчина купил в магазине четыре бутылки «Катти», его портрет показывал Олдрих. Ты, Сюзан, предполагаешь, что Морган называл мужчину человеком-аллигатором потому, что тот был одет в рубашку с изображением аллигатора?

— Крокодильчика. Рене Лакосте, — Сюзан произнесла это с чопорностью, — великий французский теннисист. Его называли крокодилом. Не диктует ли вам логика, что и эмблема на рубашке имеет изображение крокодила? Эти сведения я почерпнула из лекции Джона Барнса по мужской галантерее. В этих вопросах он хорошо осведомлен.

Сейлес хмыкнул:

— Джон подчас может ставить сложные задачи.

Некоторое время они молчали. Затем Аронсон произнес:

— Ты звонил Барнсу в ресторан «Роща»?

— Да, а что?

— А то, что на ленче вместе с ним был я, когда ты звонил, вот что. Когда Барнс сказал «встретимся в „Роще“», то мне послышалось «мощи», и я подумал, что он хочет встретиться на кладбище.

— Что вы там делали вдвоем? — полюбопытствовала Сюзан.

— Ели, говорили о делах. Мы встретились как раз после убийства Шираз, царство ей небесное, и Барнс хотел знать подробности об этом и о разладе между Лоркой и «Невозмутимым Д». Ушел он сразу после звонка Рэда. Не знаю, как я догадался, что звонил именно Рэд, — наверное, интуиция. Сам Барнс не сказал, что звонил ты, Рэд. Он извинился, сказав, что возвращается в офис. Из ресторана он ушел через запасной выход.

Сюзан наклонилась вперед: уперевшись руками в сиденье.

— Почему?

Аронсон пожал плечами:

— Не знаю, просто ушел и все. После разговора Барнс вернулся к столу, оставил деньги, чтобы я заплатил за обоих, и спросил официанта про запасной выход.

— Где находился телефон? — спросила Сюзан.

— В баре.

— Там еще кто-нибудь был?

— Бармен и один посетитель.

— Мужчина?

— Точно.

— Как он выглядел?

— Далеко за тридцать, загорелый, короткие каштановые волосы, зачесанные на правую сторону, усы щеточкой, светло-голубая рубашка с белым воротничком и такими же манжетами, темно-бордовый пестрый галстук, двубортный костюм с торчащим из кармана платочком под цвет галстука, коричневые ботинки из мягкой кожи, медный браслет на правом запястье, на левом — часы с белым циферблатом и черными цифрами, в позолоченном корпусе, возможно, марки «Мовадо».

Сейлес расхохотался:

— А ты к нему не приглядывался, а, Генри?

— Можно было этого и не делать, — сказал Аронсон. — Я его знаю, так же, как и Барнс.

Сюзан и Сейлес напряженно ждали продолжения.

— Алан Мэдден. — Аронсон назвал имя человека из бара.

Майами-Бич. Чертовски далеко. Далеко от застроенной современными отелями части города находился старый курорт — с изношенными, покосившимися, но замечательными домами. Для него не была еще потеряна возможность возродиться, он даже мог вступить в эпоху своего Возрождения, если бы люди этого захотели. Но люди есть люди, и в своем желании загрести побольше денег они были склонны сравнять все с землей, чтобы затем понастроить большие отели, виллы и жилые дома, доступные лишь сливкам общества.

Пока эта участь еще не постигла старый Майами-Бич. Здесь было несколько задушевных, как мелодия блюза, старых трех-четырехэтажных отелей, и в одном из них снимался фильм с участием Синатры. Это было очень давно, чуть ли не сто лет назад. Живописные места, прекрасные естественные декорации — все так красиво. Действие фильма происходило в гостинице напротив. За ней есть аллея, и именно там снимался для обложки своего диска Дон Джонсон. Это было в те времена, когда светлым костюмам он стал предпочитать темные. Его пластинка была далеко не худшей в истории музыки, если и по сей день она пользуется такой популярностью.

Лето — пора беззаботной жизни. Подъем в пять утра, пока не началась жара, пробежка по пляжу до Гавермент-Кат и обратно, немного йоги в крошечном парке перед отелем, душ, переодевание в шорты, майку с надписью «Я люблю Майами» и шлепки, так как к этому часу уже начинает печь, как в преисподней. Далее прогулка до Вашингтон-авеню, чтобы купить газету и позавтракать у Джерома. Это не название закусочной — так зовут продавца, и он единственный в этот час, кто может приготовить сносную яичницу и, надо признать, делает ее мастерски. Джером утверждает, что он по профессии актер, и за прилавком на стене висит его портрет на глянцевой фотобумаге размером восемь на десять. По сути же Джером — безжалостный психопат-убийца. Когда его спрашиваешь, где можно купить пистолет, он даже не интересуется, зачем тот тебе нужен. Единственное, что он хочет знать, так это сумму, которой ты располагаешь. Ты по натуре мирный парень и ненавидишь сильный шум, не разбираешься в оружии, но точно знаешь, что, отдав двадцать девять долларов девяносто пять центов или что-то около этого, ты можешь приобрести пушку, которая взрывается у тебя в руках при нажатии на курок… Еще у тебя остается около четырехсот долларов из шестисот, оставленных в бумажнике этим глупцом Даитано Хаммерслейем под сиденьем своего «корвета» вместе с ключами зажигания. Доллары сохранились потому, что ты пользовался кредитными карточками этого Даитано. Таким образом, ты говоришь Джерому, что можешь заплатить полторы сотни. Он отвечает, что на эти деньги можно приобрести револьвер «смит-вессон» 38-го калибра. Тебе понравилась марка револьвера и, хотя ты не очень высокого мнения о своей жизни, ты все-таки научился разбираться в хороших вещах.

После завтрака ты идешь во Фламинго-парк и, сидя в тени деревьев, читаешь газету — не «Майами Геральд», не «Майами-Бич Мортишен» и не другую местную газету, а «Нью-Йорк Таймс», которую покупаешь в автомате на углу Вашингтон-стрит и Эспаньолы, ибо в ней с большей вероятностью можно прочитать о Ките Болтоне, утонувшем в бассейне Рэчел Филлипс в Саутхэмптоне. Кит Болтон утонул в шлеме с забралом и доспехах, и ты уже не помнишь, как называются детали рыцарского костюма, так как твое сердце никогда не лежало к изучению этого. Однако кажется странным, что после всей шумихи в доме Рэчел, в газете нет никакого сообщения об этом, а это может означать одно — кто-то очень хорошо поработал, чтобы убрать следы разгрома и окутать происшедшее завесой молчания.

Если это так, то какого черта Рэчел делается самой последней наркоманкой?

Ах, да, верно — ты забыл упомянуть, что вы с Рэчел теперь соседи, и она живет в отеле напротив, а ты видишь все, что происходит у нее в комнате без бинокля, который тебе принес Джером от своего друга Леона, работающего в магазине, за полтинник. Это была выгодная сделка. Ты сходил в магазин и проверил цену бинокля. Оказалось, что он стоит сотню. Ты подумал, что психопат-убийца Джером прикарманил полтинник, а бинокль попросту украл в магазине, где работают арабы, но никакого Леона там и в помине не было.

Рэчел не встает раньше двенадцати, и ты не спеша дочитываешь газету, поглядывая, как играют в гандбол, и затем возвращаешься в отель, — становится так жарко, что нечем дышать, — чтобы подремать, после чего пора брать под наблюдение Рэчел.

Каждый день одно и то же. Каждый день она просыпается, готовит чашку кофе в кофеварке — в такой же, как у тебя в комнате, — садится у окна (не у того, которое выходит на улицу, а у окна с видом на океан; у нее угловая комната, и ветер с океана продувает ее насквозь) и смотрит на воду, выпивает кофе, втягивает насыпанную в два ряда «соду» трубочкой в нос, мастурбирует рукой, привычно кончает (иногда южный ветер доносит до тебя сладострастные звуки) и идет принимать душ. (Быть последней наркоманкой и все еще хотеть мастурбировать — этого ты не можешь понять).

Сидя у окна, Рэчел расчесывает волосы и просматривает журнал, иногда читает книгу. Затем ей приносят ленч (ты догадываешься об этом, потому что она встает, отходит от окна и через несколько секунд возвращается с бутербродами, холодным чаем на подносе и с другой едой). После ленча она ложится подремать, читает, смотрит телевизор или еще чем-то занимается — тебе это неизвестно и совсем неинтересно. Тебе любопытно, что Рэчел делает по ночам.

Ты идешь по берегу океана, обходя стороной латиноамериканок, заходить в Клуб любителей собак, но входишь через запасной вход. Ты здесь не для того, чтобы смотреть, как свора борзых гоняется за искусственным зайдем, а чтобы завязать знакомство с Дарби. Ты балдеешь от женщин по имени Дарби, особенно если они блондинки с длинными прямыми волосами, собранными в пучок на затылке. Они носят джинсы и высокие сапоги и употребляют в разговоре имя Уэйна Гретски и слово «извращенный» рядом. Так Дарби сделала в вечер вашей первой встречи, когда она выходила из кинотеатра, где смотрела фильм «Люди из консервной банки».

Ты стоял у билетного окошка и спросил, что она думает о фильме. Блондинка посоветовала тебе сходить самому и посмотреть. А что она еще могла сказать чудаку, клеющемуся к ней? Ты ей ответил, что тебе больше хочется смотреть на нее. Блондинка закатила глаза и пошла по аллее. Ты последовал за ней и убедил ее, что если ты купишь ей мороженое, то она не будет ничем тебе обязана. Ты сел на кадку и говорил, пока не закрылись все магазинчики. Ты рассказывал то, о чем раньше женщинам никогда не говорил. Например, о хоккее, и именно тогда она заявила, что Уэйн Гретски не самый знаменитый хоккеист, потому что хоккей — это извращенный вид спорта. Не разрешив тебе провожать ее, она села в такси, но перед этим шепнула, что не будет спать с тобой, пока не узнает о тебе всю подноготную. Она не сомневалась, что ты сам расскажешь это добровольно. Когда ты спросил ее, не канадка ли она, если так информирована о хоккее, Дарби даже не сочла необходимым ответить. Судя по ее акценту, она явно ею не была.

Дарби занималась дрессировкой собак и, как знающий человек, посоветовала тебе не выбрасывать денег на ветер, даже не упоминая о том, что бега подстроены. Ты не возражал, потому что игрок ты не азартный, но заложил бы ранчо, если это сможет ускорить близость с Дарби. Пока же неизвестно, насколько близок ты к цели: на полпути или в самом начале.

С другой стороны, по одной, только ей известной причине — и она об этом не говорит, — Дарби знакома с психопатом Джеромом. Ты сделал ошибку, сболтнув о своем знакомстве с ним. Она посмотрела на тебя такими глазами, словно ты сам психопат. После этого твои шансы переспать с ней уменьшились настолько, что ты с таким же успехом мог претендовать на пост президента. Однако, с другой стороны, как-то после бегов она обняла тебя за талию, засунув руку в задний карман джинсов, и позволила тебе сделать то же самое. Так вы пошли вместе по улице «Коллинз», где между Седьмой и Восьмой (или Девятой) улицами она показала тебе магазинчик, который ты не замечал, с начертанной от руки вывеской. Это ее самая любимая вывеска в мире. Временами, увидев ее, Дарби делается счастливее всех, но бывают моменты, когда ее охватывает печаль. На вывеске выведено: ПИВО, ЛИМОНАД СЭНДВИЧИ. Разделяющий эти чувства с Дарби будет тем человеком, которого она допустит к своему сердцу.

Чем же по ночам занимается Рэчел? Она одевается как последняя наркоманка и начинает обрабатывать крупные отели на берегу, что звучит несколько патетически — время летнее, беззаботная пора для тебя, но не для гостиничного бизнеса. В это время можно ходить на пляж до восхода солнца и после, не боясь обгореть, а вообще-то люди приезжают в Майами-Бич, чтобы приобрести красивый ровный загар. Сейчас город немноголюден — Дарби время от времени сдабривает свою речь французскими выражениями. Она некоторое время жила во Франции, но не говорит, с какой целью она туда ездила (видимо, с парнем).

Клиенты Рэчел — коммивояжеры, отставные полицейские, пилоты воздушных лайнеров, стюарды, заштатные комики ночных клубов, музыканты, певцы, члены воровских шаек, трущобные миллионеры, тонкие, как змеи, и толстые, как свиньи, психопаты-убийцы, кубинские наркодельцы, арабские торговцы оружием. За пятьдесят баксов она дает трахнуть себя один раз, а за сто — столько, сколько пожелает клиент.

Тебе известны расценки потому, что ты их узнал у Джерома, а он по твоей просьбе спросил у своего друга-сутенера Уоррена. (Интересно, чем же занималась Дарби до того, как начала дрессировать собак в клубе?) Джером полагает, что Рэчел — твоя бывшая подружка, которая сбежала от тебя в великолепный Майами-Бич за славой и богатством. Иначе с какой стати тебе шпионить за ней с биноклем и спрашивать о стоимости ее услуг? Джером считает, что когда ты в полной мере убедишься, что Рэчел — конченая наркоманка и проститутка, ты возьмешь свой «смит-вессон» 38-го калибра и убьешь Уоррена, Рэчел и себя. Джером не выдаст твоих намерений Уоррену. После исполнения твоих замыслов ему вернется, несомненно, «смит-вессон» стоимостью в сто пятьдесят долларов.

Джером не подозревает, какое ты испытываешь наслаждение от падения Рэчел, от того, как она неуверенно идет в красных туфлях на шпильках. Ты получаешь удовольствие, видя, как Уоррен бьет ее наотмашь по лицу и орет на нее. Ты замечаешь следы от уколов, когда перчатка съезжает с ее руки. Рэчел настолько (?дурманена наркотиками, что ей безразлично, как она выглядит. С утра она нюхает «соду», и это ее завтрак. Потом следуют наркотики посерьезней. Тебе нравится идти за ней в аптеку-закусочную на Линкольн-Роуд-Мел и наблюдать, как она пытается вспомнить, на какой полке лежит препарат «Н». Ты радуешься, видя ее бескровное лицо, когда она выходит на улицу под палящее солнце, обслужив утреннего клиента. Затем ее подзывает иностранец и лапает, говоря скабрезности, а она делает вид, что ей нравятся эти «остроумные» шутки. Иногда ты подходишь к ней близко, как бы приценяясь, и не опасаешься, что она тебя узнает. Ты загорел, носишь шорты и майку или мешковатые брюки и пеструю рубашку. У тебя короткая стрижка — с длинными волосами ходить в такую жару невыносимо. Ты подходишь к ней, осматриваешь со всех сторон и с пренебрежительным видом уходишь, так как у тебя на нее не стоит.

— Алан Мэдден?

— Да.

— Улыбайся и садись на заднее сиденье красного «плимута».

— А то что? — с ухмылкой спросил Мэдден. — Выстрелите мне в коленную чашечку, и я проведу остаток жизни на костылях, мучаясь вопросом, кто была эта женщина?

— В машину!

— У меня деловая встреча за завтраком. Не возражаете, если я зайду в зал «Русский чай» и оставлю записку моему гостю?

— Я уже отменила твою встречу, Алан. Садись в машину, а то яйца отстрелю.

Мэдден расхохотался, но выполнил приказ. Сюзан тоже села в машину.

— Поехали в парк, Генри.

— А, Генри, привет, — сказал Мэдден. — Давненько не виделись.

— А, Алан.

Мэдден еще раз взглянул на Сюзан:

— Теперь я припоминаю. Ты Сюзан Ван Митер.

Аронсон поехал на восток по Пятьдесят седьмой и повернул на север на Шестую.

— Ты все эти дни занят нужной кропотливой работой, Алан, — начала Сюзан. — Ты работаешь на адвокатские конторы, а их клиенты — корпорации, являющиеся объектом посягательств. Твоя задача — предотвратить поглощение одних корпораций другими путем сбора негативной информации о последних: тайные операции, любовные дела и связь с организованной преступностью. Ты получаешь интересующие тебя сведения от бывших служащих, «имеющих зуб» на свою компанию, конкурентов, поставщиков, клиентов. Ты не гнушаешься платными информаторами, тайной съемкой, графологическим анализом и даже обычными кражами.

Компания, являющаяся объектом посягательств, ставит в известность конкурента, что в случае продолжения попыток неблаговидной деятельности она имеет моральное право предать огласке собранные тобой сведения. В идеале — они могут договориться.

— Да, я копаюсь в старом дерьме, — подтвердил Мэдден, — чтобы одни люди смогли вылить его на головы других.

— И тебе это превосходно удается, — заметила Сюзан. — У тебя дома в Сейнт-Люке, Сэг-Харборе, вилла в Барбадосе, «мерседес» и мощный блейзер.

На въезде в парк играл диксиленд.

— Да, я преуспеваю, — подтвердил Мэдден, — но эта маленькая поездка напоминает мне, что все это преходящее, и мои клиенты будут расстроены, когда узнают о моей запятнанной репутации.

— Тебя уволили с секретной правительственной службы за гомосексуальные связи — будем откровенны. В свете последних сводок с медицинского фронта твое сексуальное пристрастие не самое безопасное, даже если твои партнеры с Уолл-стрит. Увольнение твое прошло без шума, но теперь об этом многие могут узнать из газет.

— Если?

— Если ты не скажешь нам, о чем вы разговаривали в ресторане с Джоном Барнсом.

— А, так это ты там был, Генри? — спросил Мэдден. — В последнее время я плохо вижу на расстоянии без очков. Я не подумал, что следовало приглядеться к тому человеку получше.

— Не отвлекайся, Алан. Отвечай на вопрос.

Они проехали мимо озера.

— Я, собственно, сказал Барнсу: «Вы меня не узнаете?»

— И дальше? — спросила Сюзан.

— Он ответил, что нет.

— А потом?

— А потом он вернулся к своему столику.

— На самом деле, Алан, он вышел через запасной выход.

— В самом деле? Потом подошел мой клиент и мы сели в другой части зала.

— Почему он ушел через запасной выход, Алан?

— Понятия не имею.

— А все-таки?

— Я думаю, что не буду отвечать на дальнейшие вопросы без адвоката.

Сюзан рассмеялась:

— Алан, мы этот вопрос уже обсудили, когда проезжали Карнеги-Холл. Ты был первоклассным оперативником, бесспорно. Ты встречался с людьми и быстро получал от них информацию. Пошевели мозгами и отвечай, почему Барнс воспользовался запасным выходом. Выскажи догадку.

Они проехали Метрополитен-музей и спустились по аллее. Мимо с шумом пронеслись велосипедисты. Мэдден повернул голову в сторону Сюзан и посмотрел ей в глаза:

— Это не догадка.

Сюзан выжидала.

Мэдден вновь смотрел прямо перед собой.

— Когда я спросил Барнса, узнал ли он меня, то имел в виду, помнит ли он меня по работе. В те времена я выглядел по-другому. Генри курировал мою группу и непосредственно подчинялся восемьдесят девятому этажу. Я, конечно же, знал, кем являлся Барнс, но не видел его неделями, а иногда и месяцами. Мне трудно было составить мнение о его личности.

— Ты сказал, что это не догадка, Алан, а теперь заговорил о каком-то мнении.

Мэдден хотел возразить, но передумал.

— Когда я работал в конторе, то не подозревал, что Барнс — гомосексуалист. Не знал, пока… Черт, Генри, что ты делаешь?

Стоило Аронсону на мгновение оглянуться на Мэддена, как они чуть было не врезались в ограждение. Гудя клаксоном, их объехало такси. Аронсон вновь стал следить за дорогой и выровнял машину. Они въехали на холм рядом с Норт-Медоу и повернули на второстепенную дорогу, соединяющую восточное и западное направления. Аронсон остановился и заглушил мотор.

Они долго молчали. Лишь слышны были удары мячей на лугу, шум проносившихся мимо машин, крики птиц на деревьях и легкое поскрипывание сидений в их машине.

— Мы с Барнсом посещали один и тот же клуб, — наконец выдавил Мэдден. — Это клуб, в основном, для гомосексуалистов, нежелающих вступать в обычные клубы такого рода. Это как один из специфических английских клубов, где не поощряются и даже запрещены всякие разговоры. Члены таких клубов могут днями сидеть с газетами в руках и дремать, пока кто-нибудь не обнаружит, что они не спят, а умерли. Членами клуба гомосексуалистов являются некоторые важные персоны. Они вступают между собой в связь, но в клубе состоят не по этой причине. Они состоят в нем… потому что состоят. Я вышел из него, когда мой бизнес стал процветать, из-за боязни нарваться на одного из моих клиентов. Насколько мне известно, Барнс все еще член этого клуба…

Почему я заговорил с ним в ресторане? — Мэдден пожал плечами. — Просто я встретил человека, которого давно не видел. Наверное, я испытывал сожаление. Я подумал… Знаете, у нас с Барнсом много общего, не так ли? И я подумал, что, может быть, следует вновь завязать с ним отношения, хотя это и абсурдно. У меня всего лишь промелькнула эта мысль.

После продолжительного молчания Сюзан вновь заговорила:

— Спасибо, Алан. Куда тебя подбросить?

— Я здесь выйду. Хочется пройтись.

Сюзан открыла дверцу, вышла и придержала ее для Мэддена. Он говорил, не глядя на Сюзан:

— Лебедка на джипе — для парусной лодки. Галогенные фары — для показухи. Знаешь, мы тоже ведь не отличаемся от других людей.

Он направился в сторону дороги, ведущей на восток, пересек ее и пошел в южную сторону. Сюзан, стоя на обочине, ковырнула носком траву. Аронсон вышел из машины и потянулся. Зазвенел телефон, и он, наклонившись к окну, взял трубку:

— Да… Что? Что вы этим хотите сказать?.. Хорошо, я передам. — Он положил трубку и недоумевающе пожал плечами.

— Что произошло?

— Звонила Грейс Льюис. Попросила передать тебе одно слово «борьба». Она сказала, что ты поймешь.

Сюзан кивнула головой.

— Ты в самом деле знаешь, что она хотела этим сказать?

Сюзан вновь кивнула головой.

— А со мной не поделишься?

— Чарльз Фулер Нельсон. Фулер Нельсон — это полный нельсон. Так называется прием в борьбе.

Аронсон удивленно вскинул брови:

— Ну и что? К чему это?

Вновь зазвенел телефон.

— Ну это уж слишком. Этот телефон как прорвало.

Сюзан склонилась и подняла трубку:

— Слушаю вас.

— Это Рэд, Сюзан. Ты готова услышать, что я тебе скажу?

Сюзан ждала.

— Только что звонил Олдрих. Рита мертва. Обнаружена в своей квартире. Убита выстрелом в голову из пистолета 38-го калибра. Профессиональное убийство. Убийство произошло два дня назад. Там же найден мертвым и Джек Коллинз. Их обнаружил привратник после жалобы соседа на неприятный запах. Дверь в квартиру была не заперта. У Коллинза в кармане нашли набор отмычек. Что за чертовщина, Сюзан? Что происходит? А тут еще Барнс пропал с того момента, как уехал искать тебя на остров.

— Полли на месте?

— Не знаю. Кому это, черт возьми, надо?

— Задержи ее для Олдриха. Она подозревается в покушении на убийство.

— Полли? В покушении на убийство? Кого она могла убить?

— Найди кого-нибудь в аналитическом отделе и попробуйте восстановить на компьютере данные по списку покупателей солнцезащитных очков. Там должно быть имя Рэчел Филлипс. Пусть Олдрих даст указание баллистикам сравнить результаты экспертизы по револьверу, из которого убили Риту и Коллинза, и оружия, из которого был убит Нидлмэн.

— Таксист Нидлмэн?

— Да.

— Кого убила Полли?

Сюзан вздохнула:

— Пола, например.

— С кем она была в сговоре?

— Задержи Полли. Она может уйти или ее убьют, как и других.

— Все-таки скажи, Сюзан, мы все еще ищем «оборотня» или нет?

— Мы ищем левшу бисексуала, зачесывающего волосы назад, носящего контактные линзы, одевающегося в рубашки «Лакосте», и который занимался борьбой в школе или в колледже.

— Занимался борьбой?

— Задержи Полли, Рэд.

Придя в кафе на Пласа, Барнс выбрал столик, где он мог наблюдать за девушкой с хорошо развитыми икрами. Она читала «Уолл-стрит Джорнел» и пила капуччино. Себе Барнс заказал холодный эспрессо и попросил передать женщине, которая будет его спрашивать, что он мистер Нельсон.

— Хелен Генри, — представилась девушка, складывая газету. Она встала из-за столика и улыбнулась официанту, принесшему ей кофе. Снаружи ее одежда состояла из «Алькот» и «Эндрюз»: льняной костюм, шелковая блузка, свободно болтающийся бант. Под одеждой, как показалось Барнсу, она носила «Секрет Виктории», насколько можно было судить по походке и тому, как она пробиралась через столики, — если вообще надевала нижнее белье. Икры у женщины были французскими, даже более французскими, чем у бездомной француженки Мари-Кристин, о которой он уже совсем забыл. Находилась ли она все еще в его квартире? Скучала ли по нему? И как отреагировали подчиненные человека, претендующего на пост директора, на то, что она ответила по телефону Джорджтауну, сказав, что имеет смутное понятие о том, где находится Барнс?

Хелен Генри протянула Барнсу холодную руку для приветствия, когда он, увидев ее, встал с места, и без смущения осмотрела его. Барнс оделся во все черное: свитер со свободным воротником, брюки, сандалии на босу ногу. Глядя на его внешний вид, официант осуждающе скривил губы: до того он не вписывался в окружающую обстановку.

— Я ожидала встретить пожилого и седого человека, менее привлекательного. Я очень рада, с точки зрения профессионального интереса, за возможность встретиться с… — как это вы сказали по телефону? — федеральным агентом по борьбе с наркотиками, готового рассказать истории, доселе не описанные в лучших детективах. Догадываюсь, что ваше настоящее имя не Нельсон. Если вы не очень к нему привязаны, то могли бы довериться мне и назвать свое настоящее имя.

Барнс ожидал встретить женщину с сухим лицом библиотекаря, судя по статье под названием «Многообещающий писатель» и фотографии из личного дела, снятой давным-давно. Встретившись с ней лицом к лицу, он понял, что ошибался. Ее голос, звучавший по телефону жестко и холодно, теперь был более живым.

— Имя можно не упоминать. Я иду налегке.

— Вы хотите сказать, что вас преследуют?

— Люди обеспокоены моим отсутствием. Прежде чем начнутся полномасштабные поиски, они хотят точно определить характер ущерба.

— Что вы конкретно имеете при себе?

— В смысле?

— Досье, микропленки… Что-нибудь?

Ему понравилась пауза, которую она сделала перед словом «микропленки», слегка вздрогнув при этом, из чего Барнс заключил, что она сама осознала в этот момент, что это слово прозвучало слишком уж по-киношному.

— У меня все здесь, — Барнс постучал пальцем по голове. — Все.

Она встряхнула головой, услышав эти слова. Ее темные локоны рассыпались по плечам, как у героинь романов, изображаемых на обложках книг.

— Вы хотите сказать — все, что знаете вы. Все, что прошло через ваш участок работы.

— Я знаю абсолютно все. Я — босс.

Она еще раз критически осмотрела его одежду.

— Вы — босс?

— Начальник нью-йоркского отделения.

— У вас, должно быть, большая организация.

— Это так.

— И она ведет активную работу.

— Верно.

— И в вашу деятельность постоянно вмешивается начальство из Вашингтона.

— О да, разумеется.

Она вскинула голову и прищурилась, как бы взвешивая все «за» и «против» своего участия в этом деле.

— Должна сказать, что разоблачение козней, чинимых в Вашингтоне, будет выглядеть более привлекательным для читателей, чем книга о секретах борьбы с наркобизнесом.

— Я, собственно, имел в виду ни то и ни другое, — поправил Хелен Барнс. — Это что-то более личное.

Она нахмурила лоб и наклонилась вперед. Это движение дало Барнсу возможность рассмотреть, что она носит под блузкой.

— Что вы имеете в виду?

— Книгу обо мне.

— Просто о вас?

— Я совершал невероятные дела.

— Не сомневаюсь.

— Недопустимые вещи.

Хелен улыбнулась — она не сомневалась и в этом.

— Книга будет своего рода… апологией.

Морщинка на лбу говорила о том, что это слово ей незнакомо. Ее лицо выражало сожаление оттого, что как профессионал она его не знает, поэтому он добавил:

— Защитой, оправданием.

Она еще больше наклонилась вперед. Верхняя пуговица блузки каким-то образом расстегнулась, обнажив грудь.

— Что, собственно, вы натворили?

— Я убил четверых.

Хелен недовольно поджала губы:

— Всего лишь?

— Только за последнее время.

— Они были наркодельцами?

— Нет. Два агента, два свидетеля убийства другого агента, убитого по моему наущению. Пятое убийство выполнено по моему указанию.

Она едва заметно вздрогнула. Ей показалось, что она нашла объяснение.

— Эти агенты были перебежчиками или как вы их там называете?

— Мы называем их «оборотнями».

— «Оборотни». Отличное название для книги.

— «Оборотень» — я, — сказал Барнс.

Она вскинула голову и недоверчиво, как дети, которых дурачат, спросила:

— И как же вы их убили?

— Агенты были убиты выстрелами в затылок, так же, как и таксист. Свидетеля, бездомного бродягу, я силой заставил выпить виски, и он задохнулся рвотной массой. Еще одного агента застрелили по моему приказу. Пятую жертву закололи мечом в половые органы.

Она отклонилась в сторону и искоса посмотрела на него:

— Вы это говорите серьезно?

— Да.

— Почему?

— Если я буду вести себя фривольно, то это вас не заинтересует. Согласны? — Барнс наклонился вперед, чтобы заглянуть под блузку. Хелен застегнула пуговицу.

— Я хотела спросить, зачем вы убили их?

Барнс откинулся на спинку стула и забросил ногу на ногу.

— В данный момент интереснее знать, почему ты все еще сидишь рядом со мной. Почему не выбежишь в холл, на улицу, не позовешь на помощь?

— Я полагаю…

— Ты мне не веришь?

— Нет, — ответила Хелен. — Нет, я действительно верю вам.

— И ты хочешь трахаться со мной, Хелен.

Она сделала вид, что не шокирована, но покраснела.

— Откуда вам известно мое имя?

— Пойдем в мой номер. Там более располагающая обстановка.

— Вы сказали, что прочитали статью в «Таймс» о моем недавнем успехе.

— И о том, что вы с мужем живете по разные стороны Штатов. Как это у вас получается?

— Мой муж занимается кинобизнесом.

— У него член в три тысячи миль длиной?

Она фыркнула:

— А у тебя?

— Нет. — Он достал бумажник, положил на столик деньги и встал. — Пошли.

Она отпрянула:

— Я буду кричать.

— Джон! — раздался голос.

— Пошли.

— Джон!

Хелен Генри вдруг осознала, что обращаются к ее собеседнику, и, повернувшись, увидела женщину, стоящую у входа в Палм-Корт. У нее была короткая мальчишеская стрижка. Вела она себя как человек, знающий, что делает.

— Помогите, прошу вас, — отчаянно вскрикнула Хелен Генри.

— Отойди от нее, Джон, — приказала Сюзан.

— Я разочарован в тебе, Сюзан, — с укором произнес Барнс. — Ты должна была положить меня на пол еще несколько минут назад.

— Отойди от нее.

Барнс положил руку на плечо Хелен Генри.

— Прошу вас, не надо.

— Все будет в порядке, Хелен. Так тебя зовут? — Да.

— Все будет в порядке, Хелен. Обещаю тебе. Делай, что я тебе скажу.

— Сюзан, ты совершаешь ошибку. — Но на самом деле он ее совершил — в зале теперь почти никого не было. Барнс не заметил, как официанты спровадили посетителей и не пускали новых. Ощущение тишины, ловушки и отверженности — он утратил былую внимательность и осторожность.

— Хелен?

— Д-да?

— Поднимись, Хелен. Оставь дипломат и записную книжку. Не беспокойся за них. Встань, задвинь стул и отойди в левую сторону. Хелен, ты знаешь, где лево, где право?

Хелен Генри неуверенно подняла левую руку, как первоклассница.

Сюзан улыбнулась:

— Неудивительно, что ты забыла, где право, а где лево… Вот так, Хелен. Теперь отходи. Медленно. А ты, Джон, положи левую руку на стол, чтобы я ее видела. Ты ведь ею можешь достать револьвер? Когда ты наставил его на Рэчел, я впервые заметила, что ты левша. Я никогда не видела, как ты пишешь. Мы обедали с тобой, но до сих пор не пойму, почему я не обращала внимания на твои руки? Может, ты ел только сэндвичи? Встань со стула, Хелен.

Хелен Генри бросила взгляд на Барнса, потом на Сюзан и снова на Барнса. Она стремительно встала, чуть не опрокинув столик, и стремглав понеслась к выходу. Барнс хотел воспользоваться моментом, чтобы вытащить револьвер, но Сюзан не спускала с него глаз.

— Еще у Рэчел, до того, как ты выхватил револьвер, я увидела связь между рубашками, которые ты так любишь, и человеком-аллигатором, о котором говорил бедняга Хью Морган. Поэтому я не отреагировала на твой сигнал опасности. Что касается волос, то они у тебя отличаются от волос Пола, и мне было не совсем ясно, на кого он намекал своей прической, а вот контактные линзы оказались сюрпризом. Ты настолько тщеславен, Барнс, что, не желая носить очки, пользуешься линзами. Даже Джоанна не подозревала об этом. С телефоном ты тоже сглупил, Джон, так же как и с клубом, в котором ты состоял вместе с Аланом Мэдденом. Как опрометчиво ты поступил, обделывая дела с «Невозмутимым Д» по телефону! Ты классический проходимец и должен ответить по заслугам.

Барнс расхохотался:

— Если я классический проходимец, то ты отчаянно блефуешь, Сюзан. Только в кино правильные ребята говорят нехорошим парням, как они их вычислили. Слишком много слов, но чем ты их можешь подкрепить? Где твои доказательства? В сумке? Никогда не носи в ней таких важных документов.

— Ты скрывал, что когда-то занимался борьбой. Ты стыдился, да? Ты жалеешь, что не занимался более престижным видом спорта. Теннисом или греблей, например. Пол занимался греблей и выступал за армейский клуб. Я помню, как ты презрительно отзывался об этом, но в душе завидовал. Тебя не устраивал твой имидж, ты хотел иметь свое бюро, компанию. Тебе не составило труда предать нас, потому что ты нас презираешь. Ты — сноб, Барнс.

Да, все было просто. Он занимался борьбой, так как для тенниса он был недостаточно дисциплинирован, а для гребли ему не хватало роста. И как легко он отказался от занятий борьбой ради развлечений! И так же, как он предал борьбу, с такой же легкостью он предал интересы агентства ради денег, наркотиков и секса. Все очень просто.

Барнс указал большим пальцем в сторону Хелен.

— Хелен очень преуспевающий писатель. О ней была статья в «Таймс». Я подумал, что не следует ждать, пока меня схватят и осудят. Почему бы не рассказать свою историю сейчас, воспользовавшись моментом, пока еще свежи впечатления? Она, кстати, очень заинтересовалась, в том числе и лично мною. Женщины ко мне неравнодушны, Сюзан. Сожалею, что уйду в могилу, так и не переспав с тобой.

— Мы взяли Полли, Джон, — продолжала Сюзан. — Что ты пообещал ей, что она так сломала свою жизнь? Ты, сукин сын.

Сначала он подумал, что Сюзан имеет в виду никотино-кофеино-кокаиновую триатлонистку из Хобокена. Затем он вспомнил, что Полли была, кроме этого, еще и его сообщницей в качестве специалиста по компьютерам. Полли любила, когда он связывал ей руки за спиной галстуком или ремнем и входил в нее сзади. Полли он ничего не обещал. Он только трахал ее в обеденный перерыв в Бэттери-парк в квартире, снятой специально для этой цели; раз в год отдыхал с ней неделю на каком-нибудь острове и давал ей вволю кокаин.

— И даже Рэчел ты не дал знать, что я «нарк», — Сюзан печально покачала головой. — Сукин сын… Вот в чем заключаются отношения между тобой и женщинами, и всеми остальными — все тебе доверяют, но ты их обманываешь.

В холле теперь слышался гвалт, и Барнс догадался о прибытии полиции, вызванной из гостиницы. Сейлес или кто-то другой какое-то время сдерживал полицейских, не впуская их, но Барнс знал: еще немного — и здесь будет полно народа, что для него означало спасительное замешательство. Наступил момент пустить в ход провокационную ложь, чтобы вывести ее из себя и заставить выхватить револьвер.

— Мы с Полом были любовниками. Можно сказать, что я и тебя трахал.

Она не клюнула на эту наживку. Даже никак не отреагировала. Она просто выжидала.

Барнс натянуто рассмеялся:

— А откуда, ты думаешь, Пол знал все мои секреты? О них не догадывалась и Джоанна.

— Побереги это, Джон, для своей книги.

К черту книгу. Кроме того, какому актеру захочется играть главного героя? Звезда на роль «оборотня» не согласится. Его будет играть неказистый актеришка, и зрители не поверят в то, что с ним могут спать восходящие актрисы.

Кто сыграет Сюзан? Фильм-то на самом деле о ней, так?

Барнс потянулся за револьвером, но Сюзан опередила его. Она выстрелила Барнсу в левый локоть, раздробив его. Это качество он в женщинах ненавидел — когда по инструкции следовало стрелять на поражение, они этого не делали, переживая, что так жертва избежит боли и страданий, получив легкую смерть.

— Привет.

Тед Скэлли опустил очки на глаза, чтобы не щуриться от солнца.

— Привет.

— Не возражаешь, если я присяду?

— Через пять минут эта часть скамейки будет под солнцем.

— Это как раз то время, которым я располагаю. — Сюзан села рядом, наблюдая за игроками в гандбол. — Удивительно, как они играют на такой жаре.

— Ты надолго здесь?

— Нет.

— Успеем пообедать или выпить вместе где-нибудь?

— Нет.

— Может, ленч? Завтрак-обед?

— Нет.

— Ну и плохо. Рад тебя видеть.

— Я тоже.

— Ты впервые в Майами?

— Да. Здесь мило, насколько я могу судить. Просто очаровательно, но безумно жарко.

— Ты «нарк»?

— Да.

— В тот вечер, когда началась суматоха, Рэчел вдруг исчезла. Ее увезла ты?

Сюзан кивнула:

— Откуда тебе стало известно, что она в Майами?

— Мне чертовски повезло в ту ночь… Я по чистой случайности стал следовать за вашим джипом в аэропорт Кеннеди. Раньше я никогда здесь не был, поэтому решил посмотреть. Кстати, ты опоздала — Рэчел взяли прошлой ночью.

— Это сделали мои люди, — объяснила Сюзан.

— Гм. Мне казалось, что ты лично примешь в этом участие после всех трудов.

— Рэчел убила моего мужа. Он работал вместе со мной. Мои боссы боялись, что я пущу ей пулю в промежность.

Скэлли улыбнулся и тут же стал серьезным.

— Печально, что так получилось с твоим мужем. Выходит, Кэрри — твоя дочь?

У Сюзан возникло желание выхватить револьвер и всадить в него все пули из-за того, что она где-то допустила промах.

— Откуда тебе известно о Кэрри?

— Я подслушал твой разговор четвертого июля.

— Зачем ты это сделал?

— Мне было интересно, кому ты звонишь.

— Рэчел об этом не знала?

Он посмотрел на нее, как бы говоря: «Неужели я похож на психопата-убийцу?»

— Кто эта женщина по имени Боб?

— Моя свекровь.

Семья. Будет ли она когда-нибудь у него?

— Откуда ты узнала, что я здесь?

— Я наблюдала за арестом и выследила тебя. Куда ты исчез? Я имею в виду, после той ночи в конюшне?

Скэлли вздохнул:

— Значит, ты знала и про конюшню, так?

Сюзан улыбнулась:

— Разумеется, знала.

— Я решил, что лучше быть снаружи и заглядывать внутрь, чем быть внутри повязанным по рукам и ногам. Я не совсем чист, однако. Почему ты меня не арестуешь?

— В этом нет необходимости. Ты мне дорогу не перешел и, в некотором роде, даже помог. Будем считать, что ты ехал за нами непреднамеренно… Ника мы взяли во вторник в аэропорту Сиэтла, когда он пытался улететь в Токио. Ему будет предъявлено обвинение в причастности к убийству Кита Болтона. Он уже начал «колоться» и рассказал, что Орнеллу убила Рэчел.

Об этом Тед в газете не прочитал, поскольку с «Нью-Йорк Таймс» перешел на местные газеты. В них он просматривал объявления о найме на работу и сдаче квартир.

— Мило с его стороны.

— Все они милые люди. Только меня слегка беспокоило твое времяпровождение с Ником и его игрушками. Мне кажется, ты просто изучал его.

— Рыцарское вооружение, — сказал Скэлли. Ему вдруг захотелось рассказать, как ловко он угнал «корвет» и о том, как пользовался чужими деньгами и карточками, о револьвере и других разных вещах, которые Джером помог ему достать. И тут же передумал. Все, что он делал до сих пор, было своего рода показухой и чуждо его натуре. На самом деле ему не хотелось, чтобы она думала о нем как об угонщике и воре. В свое время он, может, и нарушал закон, но только оттого, что был чертовски подавлен смертью Орнеллии.

— Я встретил здесь хорошую женщину по имени Дарби. Она работает в «Клубе любителей собак».

Сюзан повернулась к нему лицом и не отрываясь смотрела на Скэлли.

— Я рада за тебя, Тед. Если ты счастлив. Ты, однако, выглядишь не очень счастливым.

Скэлли пожал плечами:

— Не знаю. Кто скажет, правилен ли выбор?

Сюзан задумчиво молчала.

Скэлли вдруг рассмеялся:

— Странно слышать, что ты называешь меня по имени.

— Странно, что я его произнесла.

— Сюзан — твое настоящее имя?

— Настоящее. Меня зовут Сюзан Ван Митер.

— Вас учат в школе для «нарков», как обходиться с такими, как Рэчел?

— Нет, не совсем.

— Ты не думала, послав ее сюда, что она может действовать сгоряча?

Сюзан отрицательно покачала головой:

— Ты прочитаешь в газетах об аресте одного важного человека, бывшего главной фигурой в делах Рэчел. Нужно было убрать Рэчел на несколько дней, пока я добиралась до того человека. Я решила, что если даже она будет неугомонной и вернется в Нью-Йорк, я смогу найти ее. Но она сразу ударилась в наркотики на полную катушку.

— Как будто ждала этого шанса всю жизнь.

— Может быть. Хорошо в любом случае.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что ее поведение как бы загипнотизировало тебя. Ты сидел и наблюдал за ее падением. В противном случае ты убил бы ее. Я следила за тобой вчера вечером и утром обыскала твою комнату, пока ты ходил завтракать. Если ты потратился на револьвер, я верну тебе деньги.

Он отрицательно покачал головой.

— Все это время ты опекала меня, не так ли?

Она улыбнулась:

— Может быть, это и так.

— А наш памятный поцелуй?

— Да, наш памятный поцелуй. — Сюзан встала со скамейки и помахала рукой охлаждая лицо. — Однако наше прощание затягивается.

Скэлли вытянул ноги, сдвинул очки на макушку и сложил руки на груди.

— У меня есть еще несколько минут, прежде чем я уйду. Я никогда не жил в местах, где нет снега, или дальше, чем в двух часах езды от него.

— Ты можешь заняться водными лыжами.

Он улыбнулся:

— Может быть…

Сюзан медленно стала уходить прочь.

— Удачи тебе, Тед.

— И тебе.

Сюзан засмеялась, махнула Теду рукой и пошла навстречу палящему солнцу.

Крэк — наркотик, близкий по действию к героину.