Да будет мне позволено начать с цитаты из апостола Павла: «Gratias ago Ei, qui me confortavit in Christo Jesu Domino nostro, qui fidelem me existimavit ponens in ministerio, qui prius blasphemus fui, et persecutor, et contumeliosus, sed misericordiam Dei consecutus sum, quia ignorans feci in incredulitate, et cetera»[20].

Да будет благословенна милость Господня за то, что приводит заблудшие души с безлюдных дорог в свою церковь. В послании к Тимофею прав апостол, произносящий следующие слова: «Я благодарю Его за то, что Он укрепил меня, благодарю Господа нашего Иисуса Христа за то, что Он посчитал меня достойным; Он вывел меня из ложной секты идолопоклонников и иудаизма и привел к истинному евангельскому учению, вооружив щитом веры, и внушил мне непреоборимую стойкость католического учения», — именно это подразумевается под словами послания: «Me confortavit in Christo Jesu»[21]. Ибо до этого я и в самом деле был хулителем и гонителем церкви, недоброжелательным к верующим и, в общем, гяуром. Но Бог овладел моей душой. Не потому, что я добивался этого, а потому, что ему так захотелось в его милостивейшем изволении и в его Божественном провидении и чтобы я впоследствии был причислен к верующим и принял участие в несказанной мистерии его святейших страданий. Итак, я стал его верным слугой, так как я думаю, что Царь Небесный, соизволивший оказать мне эту высшую милость, увидел полнейшее невежество, в котором я погрязал до сих пор, будучи рожденным в ложной вере, и пожалел меня. Так это случилось Божьей милостью.

До сих пор мы следовали за святым Павлом, хотя, конечно, многое из его слов я не должен относить к себе, будучи таким большим грешником, и все же некоторые из них в самом деле можно оценить как величайшую Божью милость, снизошедшую на меня. Ибо мои деды и прадеды были приверженцами ложной веры, и я рос в том же состоянии, принадлежа к ложной секте Мухаммеда, и жил в стране под властью неверного хана, в стране, расположенной далеко-далеко, более чем в трех тысячах лье от Испании, где я сейчас пишу эту книгу в городе Вальядолиде[22]. Но Бог в самом деле оказал мне особую милость, воспользовавшись тем, что я был выбран одним из секретарей посольства, отправленного персидским царем в королевство Испанию, чтобы таким образом открылась мне истина Евангелия, ибо, как сказано в божественной мудрости: «Qiasi myrrha dedi suavitatem odoris, vef odorem suavitatis»[23], которая является сладким нектаром для моей души.

И то же самое аллегорическое толкование мы можем применить в практическом смысле, так как поистине это и есть понимание вещей, которое дается опытом благоразумному человеку, и поистине это знак, запечатленный на наших лбах, как говорит Давид. Так мне был дарован сладкий аромат образа жизни христианского народа; и сияние евангельского учения, войдя в меня через эти врата, побудило с той минуты преданно стремиться уверовать в эти догмы, которые, хотя я, может быть, до сих пор не совсем их понимаю, являются ортодоксальными для этой веры; а именно: в таинства веры. Так я, наконец, пришел к желанию, как это было даже со святым Петром, чтобы меня омыли не только в водах и свежести учения Иисуса Христа: «Non tantum manus et caput»[24], но и саму душу в водах крещения. Однако что касается моего обращения и того, как оно свершилось, я не буду упоминать здесь, но при случае не премину описать его подробно.

Путешествие, которое мы совершили из Персии в Испанию, было очень длинным и проходило через отдаленнейшие страны и по разным морям, и проходило по маршруту, отличавшемуся от того, по которому следуют сейчас португальцы, отправляясь в Индию или Ормуз, находящийся на границе Персидского царства; мы видели много странных вещей во время нашего путешествия. Далее мне стало ясно, что не следует медлить с благодарностью Господу за милостивую доброту, которой он удостоил меня и двух моих спутников, — несравненна милость, за которую человек не в силах отплатить, — побудив нас стать христианами. Нам также следует быть благодарными за великую терпимость, проявленную к нам августейшей дланью его католического величества, который поистине обошелся с нами и обходится по сей день чрезвычайно благородно и по-христиански.

Поэтому сейчас я, получивший образование на турецком и арабском языках, а также изучивший принципы Корана, опишу западным королевствам то, что наши глаза видели во время этого путешествия, для того чтобы здесь, в Испании, верующие, видя, какое множество стран и народов демон еще держит под своим влиянием, в первую очередь возблагодарили бы Господа за его особую и вечную милость, что Он приверженцев ортодоксальной веры привел в гавань, где они подчиняются закону, данному его Господней волей; также за то, что они могли бы в своих молитвах должным образом воздать Богу, моля о том, чтобы Он тотчас же обратил в христианство эти неверные народы.

Далее, вероятно, общему желанию наших читателей не будет противоречить то, что мы здесь тщательно описываем множество стран и различные расы людей, которых мы встретили, отмечая их различные ритуалы и церемонии. В то же время я торжественно заявляю и призываю Бога в свидетели — который, как мне известно, никогда не подтвердит ложное утверждение: «Quia Deus in cal fidelis est»[25] — что мы описывали только то, что видели сами во время наших путешествий, ничего не прибавляя, чтобы понравиться, и ничего не убавляя, чтобы не вызвать неудовольствия, поэтому мы говорим: «Quod vidimus testamur»[26]. Далее, в соответствии с правилами хорошего вкуса, мы начнем эту книгу с описания Персидского царства, где мы родились и откуда отправились, и сделаем это, не ссылаясь специально на космографии древности, о чем уже писало так много авторов. Мы дадим краткое, но точное описание нашей страны в ее нынешнем виде, употребляя родные персидские названия, которые можно будет сравнить и сверить с названиями, данными древними и современными специалистами, быть может, писавшими или в будущем напишущими понаслышке. Ибо в этом случае я говорю как свидетель, и поэтому, если в произведении Томаса Минадои[27] и Джованни Ботеро[28] названия будут отличаться от тех, которые я здесь употребляю, читатели должны знать, что мои названия — настоящие персидские названия, так их произносят на языке моей родной страны, в то время как их названия — лишь ошибочные версии, на самом деле являющиеся непонятными или неправильно произнесенными словами.

И наконец, я думаю, что не было путешествия, которое можно было бы сравнить с нашим путешествием из Персии в Испанию, хотя бы со времен путешествий, описанных в печати Марко Поло[29], венецианцем, и недавнего сообщения об открытиях, приписываемых инфанту португальскому (принцу Энрико Навигатору)[30], и кругосветного путешествия, проделанного кораблем под названием «Виктория»[31]. Итак, я надеюсь, что мое сообщение будет сочтено приемлемым.

Согласно Страбону[32], Персия — это страна, расположенная к югу от Парфии[33] и Кармании[34] между Мидией[35] на западе и Гирканией[36] на востоке, имея Аравию на юге, если верить Петру Апиану[37]. Но Джованни Ботеро в своей книге справедливо замечает, что древняя Персия на самом деле только провинция, известная сейчас как Фарс или Фарсистан, границы которой проходят по рекам Сирто и Йездри, и она простирается от границ Кармании, сейчас называемой Керман, до границы Мидии, сейчас известной как Хамадан, и эти границы отстоят друг от друга на расстоянии свыше 400 лье[38].

Самым крупным городом и столицей Фарса является Шираз, который стоит на берегах реки Банд-и-Амир. Этот город в древности назывался Персеполис, тот самый, который был сожжен Александром Великим[39], и его население сегодня немногим меньше, чем тогда, и по числу домовладельцев в его теперешних стенах составляет 70 тысяч (или 315 тысяч) душ. Теперь Иосафат Барбаро[40] полагает, что окружность Шираза равна 20 милям; но я, часто гулявший по городу и, так сказать, измеривший его вдоль и поперек, придерживаюсь мнения, что его предельная длина и ширина — включая сады и огороды, так как здесь нет дома, при котором не было бы сада, — равна четырем кастильским лигам. В городе процветает торговля, потому что все купцы из Чагатая[41] [или Татарии], едущие в Индию, должны проехать через этот город, являющийся таможней и сухопутным портом в этих краях. К Фарсу, или Фарсистану, также относится область Лур (иначе Луристан); и в Лур входит провинция Сусиана, главным городом которой является Шуштер, расположенный на реке Саймара; и климат здесь такой жаркий, что люди в самые жаркие дни по шею погружаются в воду, чтобы дневная жара не так их мучила.

К северу от провинции Фарс, как уже говорилось, расположена Парфия, которая является частью Персидского Ирака, столица которого город Исфахан, где сейчас находится двор персидских царей, откуда мы отправились в наше путешествие в Испанию. Исфахан в настоящее время так многолюден, что его называют Нисфи-Джахан, что на персидском языке значит «Полмира»; но если посчитать, то его население может составить 80 тысяч домовладельцев (или 360 тысяч душ), скорее больше, чем меньше. Стечение народа туда заметно, и о нем можно судить по количеству гостиниц, расположенных у городских ворот, числом свыше 600, называемых здесь караван-сарай. Имеется также 300 бань, которые называют хамам. Земля вокруг Исфахана низменная, несколько болотистая и не очень здоровая из-за повышенной влажности. Город расположен на берегах реки, известной как Зандаруд. Внутри его стен находится 10 тысяч лавок, так называемый базар, где можно купить одежду и продукты питания. И с самого его начала звезда сделала Исфахан царским двором, так, мы узнаем от Страбона, что это древний Гекатампилос, — что означает «город ста ворот». Сейчас в Исфахане все еще насчитывается сто очень примечательных зданий: по крайней мере, таково число башен, возвышающихся над частными домами города. Это сторожевые башни, и они так высоки, что не только украшают собой вид города, но из их окон вы можете видеть местность на расстоянии более 6 лье. Самая большая из них — башня, стоящая на царских конюшнях; ее верх сделан из необычного материала: сформирован из тридцати тысяч черепов оленей, убитых в облаве на однодневной охоте шаха Тахмасиба, когда он, по рассказам, взял с собой из свиты 20 тысяч одних только загонщиков. В области вокруг Исфахана разводят шелковичных червей, и здесь искусно ткут многие шелковые ткани, как и в областях вокруг городов Ардистан, Кашан и Йезд, Кум и Саве.

В сторону Каспийского моря расположена провинция Казвин, и в городе Казвине еще совсем недавно, со времен разрушения знаменитого города Тебриза, который прежде был столицей, персидские цари имели обыкновение держать свой двор. Город Казвин расположен к северо-западу от Фарса; местность вокруг него очень плодородная; там большие фруктовые сады и обширные огороды. Его население насчитывает свыше 100 тысяч домовладельцев (или 450 тысяч душ), и чтобы можно было представить его величину, я, любопытства ради, много раз считал его мечети, и их больше пятисот. Царский квартал и дворец великолепны и так обширны, что вы можете идти по прямой вдоль них четверть лье. В провинции Казвин двадцать городов, обнесенных стеной, и тысяча открытых деревень. Между Казвином и Курдистаном расположена провинция Хамадан, которая может насчитывать пятьдесят лье по протяженности. Там есть пятнадцать городов и населяют их торговцы. Ближе к Каспийскому морю расположена провинция Гилян, главным городом которой является Лахиджан, население которого составляет 70 тысяч домовладельцев (или 315 тысяч душ). Местность гористая и неровная, а также очень нездоровая из-за сильной жары и влажности, а эти две причины там, где они преобладают, порождают порчу. Женщины в этой провинции очень толстые, а мужчины очень хилые. Там примерно тридцать городов, но все они немноголюдны. Дома построены из дерева, но так как они расположены на горных склонах, их хорошо можно защищать. Дальше к северу, вдоль западного берега Каспийского моря в сторону Баку, расположена провинция Ширван[42], которая простирается на 100 испанских лье и население которой живет в пятнадцати городах. Город Шемаха[43] — ее столица, население которой составляет 50 тысяч домовладельцев (или 225 тысяч душ). Местность очень здоровая, климат прекрасный. Производится много шелка, и в лесах много дичи, особенно оленей.

К провинции Хорасан примыкает провинция Астрабад, на севере и на западе которой расположено Каспийское море, а на востоке — Великая Татария[44]. Протяженность провинции Астрабад едва достигает шестидесяти лье, а городов только двенадцать. Населения в Астрабаде более 50 тысяч домовладельцев (или 225 тысяч душ), и корабли приходят в него из Каспийского моря через устье реки. К Астрабаду примыкает провинция Мазендеран, протяженность которой пятьдесят лье, а городов двадцать пять. Ее столица Мазендеран, с населением 50 000 домовладельцев (или 225 000 душ). Местность холодная и очень гористая, так что здесь не зреют никакие плоды. Провинция Хорасан самая большая из провинций, подвластных персидскому шаху, так как она простирается вширь на двести лье с лишним. В ней больше тридцати пяти городов, в каждом живет много людей, и ее столица — город Герат, население которого так велико, что превышает 100 тысяч домовладельцев (или 450 тысяч душ). Вместе со своими садами и увеселительными домами, расположенными по соседству за городскими стенами, Герат в окружности составляет более шести лье. Местность вокруг него — большая равнина, и она плотно заселена. Жители городов — купцы, торгующие с Индией, Московией и двумя владениями Татарии. К востоку от нее [провинции Хорасан] расположена провинция, называемая Кандагар, и ее население подчиняется пресвитеру Иоанну. Эта страна очень богата и простирается примерно на 60 лье. Главный город, именем которого названа провинция, Кандагар с 70 тысячами домовладельцев (или 315 тысячами душ). Это жаркая страна, и жители здесь купцы. К югу от Кандагара и немного к востоку расположена провинция, называемая Систан, которая насчитывает пятьдесят лье в поперечнике, и ее главный город — столица, подобно провинции, называется Систан. В ней пятнадцать городов, и население ее столицы насчитывает 50 тысяч домовладельцев (или 225 тысяч душ). Местность вокруг нее очень сырая и нездоровая, хотя и гористая, и люди очень воинственны.

На северо-западе Персии и на некотором расстоянии к югу [от провинции Ширван] находится город Гянджа, главный город округа, носящего то же имя. Протяженность округа едва составляет сорок лье, в ней семь или восемь городов, и что касается города Гянджа, число его домовладельцев может равняться примерно 50 тысячам (или 225 тысяч душ); город стоит в холодной местности, и люди очень воинственны. В Гяндже расположено примечательное здание, о котором я здесь упомяну. Это башня, возведенная от основания до вершины из черепов турок, и число их превышает 50 тысяч. Они вставлены в раствор между камнями башни, это ужасающее зрелище. Она была воздвигнута здесь неким персидским военачальником по имени Хан Сеид-оглу после того, как он победил турок в решительном сражении на этом месте[45].

На западной границе Персии расположена провинция Азербайджан, главный город которой — знаменитый Тебриз. Эта провинция и ее столица все еще под властью османского двора, так как турки здесь взяли верх над сефевидскими монархами Персии. В провинции больше тридцати городов, самый большой из них Тебриз, который до того, как турки захватили и разрушили его — полнее об этом будет рассказано позже, — имел население более 80 тысяч домовладельцев (или 360 тысяч душ). Это приятная страна с изобилием фруктов и стадами овец, подобными испанским, хотя здесь животные крупнее, а персидские овцы величиной с испанских телят и на четверть тяжелее их. Люди в Азербайджане очень воинственные и всегда воюют, особенно знатные люди. Провинция простирается на сто пятьдесят лье.

Далее к юго-западу идут три курдские провинции, расположенные в направлении Арабского Ирака или Вавилона. Ближайшая из трех провинций Курдистана граничит с провинцией Азербайджан, и ее основные города Хой и Салмас, общее население которых, возможно, составляет до 30 тысяч домовладельцев (или 135 тысяч душ). В отдаленных частях провинции пятнадцать других городов. Люди здесь не очень цивилизованные и, будучи воинственными, постоянно сражаются. Они живут полгода в палатках, разбитых в открытом поле по примеру мавров [из Марокко], хотя в остальных отношениях они ничуть не похожи на этот народ. Далее к юго-западу расположен округ Малага, или Марага, который является второй частью трех курдских провинций, и его главный город — Марага. А эта провинция, в свою очередь, граничит с другой, называемой Курдистан, главным городом которой является Хорремабад, но этот город обычно считают Луристаном. Провинция Вавилония, или Арабский Ирак, известный по названию своей столицы как провинция Багдад, расположена к западу от нее. Три вышеназванные провинции Курдистана насчитывают около 300 лье; они все очень густонаселенные, и их народы воинственны, так как у них всегда есть возможность сражаться против турок, их соседей по Арабскому Ираку. И Персидский залив, идущий к югу от этой точки, является границей провинции Луристан, отделяющей ее от провинции Ормуз.

Итак, мы теперь довели до конца наше описание округов и феодальных владений, подчиняющихся персидскому царю. Северную границу его государства образует Каспийское море, южную — Персидский залив. Западную границу обширной территории Персидского царства образуют Халдея, Сирия и Верхняя Месопотамия — ныне известная как Диярбакыр и расположенная между верхними течениями Евфрата и Тигра. Отсюда граница идет к северу до рубежей Гурджистана, или Малой Грузии, с северной Татарией и той частью Московии, которая граничит с рекой Эдер, общеизвестной как Волга. К югу от Персии простираются две страны — Пустынная Аравия и Счастливая Аравия. По этой причине, если мы проведем воображаемый круг по границам, начинающимся с Каспийского моря и идущим на запад, он пройдет по озеру Гёкча[46] и оттуда вдоль берегов Тигра к Персидскому заливу. С восточного конца этого залива мы попадем в восточную часть Персии, к северу от царства Камбая, которое находится возле Макран[47], и так попадем на северную границу, которая идет вдоль реки Окс[48], иначе называемой Абиано. Так мы сделали полный круг, включающий все провинции, подчиняющиеся сейчас персидской короне, и в этот круг входит пространство столь большое, что составляет более двадцати одного градуса долготы с востока на запад и более восемнадцати градусов широты с севера на юг.

Так как в Персии особый образ правления, мы подробно опишем дела этого царства, чтобы все стало совершенно ясно. Персидский шах за поддержкой и руководством всегда обращается к своей знати как для службы своей особе и управления государством, так и во всех делах, относящихся к установлению справедливости и к ведению войны, а эти два предмета преобладают в Персии над всеми остальными.

Сейчас у нас тридцать два клана — благородные семьи, признанные в Персии и имеющие огромное превосходство в стране. Вот их имена, а окончание — лу, которое имеют многие из их имен, показывает, что данный клан принадлежит вождю с таким именем. Начнем с Устаджлу, главного клана, большинство их — любимые слуги шаха, и они всегда занимают высокие и почетные посты при его особе. Шамлу — как великие мажордомы в Испании, и человек из этой фамилии несет всегда эту службу у нас в Персии. Затем идут Афшары: люди с этим именем в большинстве случаев — правители и министры юстиции. Затем Туркманы — из их числа выходят военачальники, принцы и генералы, так как они великие солдаты, и персидские цари всегда искали союза с ними посредством брака. Так, шах Тахмасиб женился на туркманской принцессе. Семья Баят — благороднейший дом и родословная, и все, как мы сказали бы в Испании, герцоги; такая же семья, известная как клан Текелу. Хармандалу мы называли бы маркизами. Зулкадарлу — как герцоги, это клан доблестных в бою и очень храбрых людей. Семьи Каджар и Караманлу — как герцоги, то же относится и к семьям Байбуртлу, Испирлу и Орйат. Чаушлу — как герцоги, Асайишлу — как графы; графами также являются следующие семьи: Чамиш-Казаклу, Сарузолаклу, Карабаджаклу, Бахарлу, Куйниорилу (?), Кырклу, Бошалу (?), Хаджи Факихлу, Хамзалу, Золахлу, Махмудлу, Кара-Чомахлу и Кара-Койунлу. Герцогами являются Гёзи-Байызлу (?), Пейклу (?), Иназлу (?) и, наконец, Кух Гилуйалу.

Правление, как мы сказали, как правило, отдано в руки людей из этих семей, и каждый правитель, назначенный в один из различных городов, называемый у нас на персидском языке хаким, неизменно является человеком благородного происхождения и избирается среди людей из этих кланов. Даруга, или мэры городов, из того же класса, но их царь, будучи недовольным или сердитым на них, может менять их по своему усмотрению. Преступников судят и наказывают, приводя к великому везирю, который является, как говорят в Испании, государственным секретарем, состоя в совете; он дает приказы своему помощнику, или векилю, который является, как мы здесь говорим, председателем и после великого везира главным министром. Затем дело поступает к шаху, но шах передал все мелкие полномочия по судопроизводству правителям и мэрам разных городов. В политических и государственных делах и во всем, что имеет отношение к войне, юрисдикцию имеют вельможи и наместники провинции, и их зовут ханами. Ханы, хотя их служба считается наследственной, так как они считают ее своей собственностью, могут быть уволены царем по его усмотрению, если за ними будет замечена какая-то провинность, так как они всего лишь его слуги; и в самом деле, все ханы и правители, состоящие на государственной службе и занимающие важные посты, могут быть уволены произвольно, в любой момент. Великий мажордом известен как ишик-агаси-баши[49], и следующие за ним по званию, его помощники, известны, как ишик-агаси, так как слово «баши» значит «глава», и эти недавно упомянутые помощники подобны четырем камергерам, прислуживающим царю Персии. Служба главного привратника известна как служба капучи-баши[50], и, как мы упоминали, эти два чиновника ведут уголовное судопроизводство, причем дела решаются быстро.

Что касается выездов царя Персии, это всегда делается с большой помпой, особенно когда в столице находится царский двор. Чаще всего царь выезжает верхом, чтобы поиграть копьем или пострелять из лука дичь. Он очень любит этим заниматься и во время охоты может свободно говорить с беднейшим из своих подданных и выслушать всех, имеющих до него нужду. Но и на охоту и на развлечения его всегда сопровождают не менее 12 000 всадников и 4000 пеших солдат с аркебузами. Все присутствующие при шахе вожди всегда едят вместе с ним.

Дворец шаха называется довлат-хана, или «дом правительства», а дворец шахини называется гарем. Так, вернее, называется дворец шахинь, потому что в гареме находятся свыше четырехсот женщин. В Турции аналогичное заведение называется сарай, а у нас в Испании — сераль. Гарем охраняют и обслуживают свыше ста евнухов и двухсот стариков семидесяти лет и старше. Молодых евнухов они называют по-тюркски ахта, старых — гарем-ишик-агаси[51]. Если какой-либо посторонний мужчина, кроме только что упомянутых, осмелится войти в гарем, он будет казнен, а тело его сожжено. Внутренние стены комнат дворца украшены картинами. Так же украшены и дома знати. Ковров на стенах нет, зато очень дорогие ковры лежат на полу. По-персидски они называются хали. Во время еды тарелки ставятся не на стол, а на пол — так поступают все мусульмане, и, поскольку пол используется для еды, при входе в комнату обувь полагается снимать. При входе во дворец обувь снимают у порога.

Образ жизни простых людей в Персии во многом похож на жизнь других мусульманских и арабских народов. Особенно это касается домашних правил и установок. Зато в вопросах религии персы придерживаются особых взглядов, потому что они утверждают, что являются единственными верными последователями пророка Мухаммеда. Среди персидской знати распространено многоженство. Фактически они могут взять столько жен, сколько захотят, зато простым людям допустимо иметь только семь жен. С другой стороны, развод является обычным явлением. По одежде знать отличается от простых людей тем, что только знатным людям разрешено носить на голове тюрбан, украшенный двенадцатью полосками. Так постановил первый суфийский шах Исмаил. Подробнее это будет описано далее. Такой тюрбан называется тадж, или корона. В Персии одежда всех людей сделана, в общем, из цветных материй, и почти все носят шелк, потому что он очень дешев. Так, бархат стоит меньше десяти риалов (около шести шиллингов) за ярд, а восемь ярдов цветной тафты, часто перламутрового цвета, можно купить за пять риалов (то есть три шиллинга). Цены на муслин и льняные изделия, которые в огромных количествах ввозятся из Индии, такие низкие, что двадцать ярдов любого из этих материалов можно купить за сумму, не превышающую четырех риалов, — и это при том, что эти материалы столь же тонки, как наше полотно или ткань камбрей.

Урожаи, выращиваемые на возделываемых землях во всех провинциях Персии, настолько обильны — особенно это касается пшеницы, овса и риса, — что 100 мешков пшеницы можно купить за двенадцать риалов (семь шиллингов), а столько же овса — за четыре риала. По берегам рек стоит большое количество водяных мельниц, сделанных по принципу водяных колес и мельниц, которые мы видели в Тагусе. Мясо употребляют в основном телятину и баранину, причем последнюю дают огромные овцы, которые, как мы уже говорили, на четверть тяжелее испанской овцы. Кроликов, куропаток и прочей живности в Персии водится огромное количество, но кроликов персы не едят. Много там и оленей, мясо которых весьма ценится. В лесу дикие звери встречаются очень часто, а кроме того, их можно встретить в гористой местности, на равнинах и в песчаных пустынях, где находятся старые, ныне заброшенные селения. Там водятся львы, тигры и медведи, и путешествовать можно только большой группой на верблюдах, которые в Персии являются обычными вьючными животными.

Персы не используют никаких повозок, телег или паланкинов; нет там никаких кораблей и галер особого назначения, отличающихся от обычных, широко используемых. Лошадей там много, у них хорошая шкура, и они очень похожи на андалузских лошадей в Испании. Обычно они могут двигаться тридцать часов без еды, а во время военных походов они могут мчаться весь день и всю ночь без передышки. Армия большей частью состоит из кавалерии. Стремя персы держат высоко, но все же не так высоко, как в Испании. Их вооружение состоит из меча и щита, они носят железные панцири, легкие кольчуги и шлемы из тонких стальных пластин, ловко скованных между собой. Такое вооружение сейчас производится по всей Персии и в таком количестве, что много его экспортируется в Московию, точно так же, как Испания ввозит те же предметы из Милана. Способ сбора войск для войны таков. Главы каждого знатного рода (их имена были даны на предыдущих страницах) созывают 8,10 или 12 тысяч всадников из своего клана и столько же пеших солдат с аркебузами. Войны ведутся обычно либо с татарами, либо с турками, а иногда с двумя грузинскими царями, находящимися по соседству с Персией. Эти последние, правда, большей частью остаются скромными вассалами персидского царя. Грузины принадлежат к греческой ветви христианства, но стараются придерживаться дружеских отношений с персами, которые терпимо относятся к христианству грузин. Царь Персии никогда не притесняет грузин по этому поводу, в то время как турецкий султан все время склонял их отступиться от своей веры. Когда царь Персии лично отправляется в поход, об этом возвещает его знамя, которое несут впереди него. Кроме того, всем видно, как над царем держат зонт, который украшен драгоценными камнями и блестит, как само солнце. Число войска точно известно по числу знамен, потому что над каждой тысячей солдат развевается свое знамя — это персы переняли у римских центурий — поэтому сколько видно их, столько имеется тысяч войска. И столь велика власть царя Персии, что он может легко собрать 200 тысяч всадников, — я это видел сам. Во многих кампаниях прошлого, в которых мне пришлось участвовать, я насчитывал двести знамен, и хотя такое же количество часто можно насчитать в любом небольшом отряде испанской пехоты, но сравнивать не стоит, потому что в Персии знамя поднимается, только если есть тысяча всадников или пеших солдат.

Персы воюют так, чтобы все решить в одном сражении. Внезапное нападение недопустимо, хотя, надо сказать, такова уж человеческая хитрость, что в прошлые времена в далеких, неизвестных, варварских землях подобные вероломные действия, столь противоречащие здоровой традиции, иногда все же встречались. Несмотря на это, можно определенно заявить, что сейчас персы сражаются только в открытую, грудь в грудь. Что же касается их артиллерии, то они прячут ее или держат в резерве — как мы увидим позднее, когда будем говорить о войнах между Персией и Османской империей. Царская охрана состоит из пеших солдат, большей частью это грузины, перешедшие в мусульманство. Их называют туфангчи, или мушкетерами. Они похожи на янычар у турецкого султана. Знать привержена занятиям магией, они называют ее священной наукой, что есть Коран на арабском языке. В большинстве городов существуют алфакихи (законоведы) и профессора, которые обучают желающих и получают за это деньги.

Дома в Персии в основном строятся из камня, хотя многие сделаны и из дерева, но у всех террасовидные крыши, и около многих разбиты сады, как в Италии или Фландрии. Лечатся они так же, как и другие варварские народы: используют травы и предписывают строгую диету: при тяжелой болезни, такой как ангина, плеврит и тому подобное, они пускают кровь. Народ очень суеверен, верит в предзнаменования и в то, что, помолясь в мечети, они могут повлиять на благоприятный исход всех болезней, или, по крайней мере, предсказать их. Особенно молятся в тех мечетях, где похоронены цари, великие суфии или один из великих ханов, или какой-либо другой человек, который при жизни считался святым; а лучше всего молиться в мавзолее шейха Сефи, к которому они относятся с большим благоговением.

Обычаи погребения очень странные, и они сильно отличаются от обычаев, принятых у других мусульманских народов. Если умер знатный человек, то все его слуги идут перед гробом, обнаженные по пояс, и наносят себе рану на правой руке, срезав все мясо с одной стороны руки. Сыновья умершего могут сделать то же самое. Около двухсот человек берутся за веревки и тянут похоронные дроги (носилки). Так они переносят тело, и делают это все, распевая громким голосом молитвы и религиозные стихи, обращенные к Мухаммеду. Перед всей этой процессией идут двадцать мальчиков, которые попарно, по очереди несут на плечах богато украшенное кресло, распевая при этом Коран Мухаммеда. Перед ними идут люди, несущие небольшие деревья и зеленые ветки, с которых свисают раскрашенные полосы бумаги и цветные ленты, а также те фрукты, которые поспели к тому времени. Позади всей процессии идут лошади, которыми владел умерший, и каждую под уздцы ведет конюх. Все лошади полностью снаряжены, и они несут оружие, с которым покойник ходил на войну, и трофеи, завоеванные им в сражениях. Конюхи идут раздетыми по пояс, и кровь струится по их плечам из нанесенных ими себе ран. Вся эта процессия движется, пока они не приходят к одному из тех каменных корыт, которые мы в Испании используем для того, чтобы поить домашних животных. Потом они начинают омывать тело публично в этом корыте, а после этого заворачивают в тонкое белое полотно. Потом процессия продолжает двигаться, как и прежде, и всем встречающимся беднякам они раздают еду, которая была специально куплена для этого и погружена на пять или шесть верблюдов. Все это время трубы и барабаны играют траурную музыку, причем играют негромко и сдержанно. Так они подходят к кладбищу, находящемуся за городом, и в одну из могил опускают тело, после чего все возвращаются в город в том же порядке, в каком шли на кладбище. В течение года после смерти родственники умершего должны ежедневно приходить на могилу и читать над ней молитвы.

Персы очень гордятся своими поэтами, которые слагают огромное количество стихов, хотя и без особого искусства. Много в Персии книг, написанных и на арабском языке. Писание стихов, как хорошо известно, является запрещенным занятием у султана Османской империи, и оно подвергается всеобщему осуждению. В Персии же, как мы уже говорили, все пишут стихи и украшают их, и эти украшенные листки молодые люди посылают своим любимым девушкам, на которых они хотят жениться. Надо сказать, что юноша-перс, который хочет доказать свою любовь, должен вести себя очень странно, настолько странно, что это просто нельзя обойти молчанием. Влюбленный, желающий доказать искренность своей любви, должен в нескольких местах своего тела прижечь его медленно горящей спичкой, сделанной из холста. Результат получается точно такой же, как при прижигании, которым иногда пользуются наши хирурги в Испании. После этого влюбленный предстает пред очами своей избранницы, и его раны делают его похожим на прокаженного. После этого она посылает ему одежду, салфетки и повязки из шелка и полотна, чтобы перевязать раны, и их он носит до заживления. Позднее тот, кто сможет показать большее количество ожогов, станет пользоваться наибольшим расположением женщины, и он очень быстро вступит в брак. Свадьба и похороны — два очень важных события в жизни каждого человека, которые и в цивилизованных, и в варварских странах характеризуют продолжение и окончание жизни. Ибо разве не является одно из них прелюдией и средством продолжения существования нашей расы, а другое — платой и тем долгом, который мы должны отдать в конце жизни любому человеку, прошедшему до конца свой жизненный путь? И что касается обычаев, связанных с этими двумя событиями, то в Персии они очень своеобразны и очень не похожи на обычаи других народов, как цивилизованных, так и варварских.

Если же говорить о свадьбе, то, когда перс, занимающий видное положение в государстве, хочет жениться, назначает день, и все его родственники и друзья собираются в доме жениха. Почти все по этому случаю одеты в одежды, которые гармонируют с одеждами жениха или его шафера. Другие гости, если они могут это себе позволить, одеваются так же, а если не могут — то надевают свою обычную одежду. В нужное время из своего дома появляется невеста. По персидским традициям она выезжает на лошади. Ее сопровождающие по возможности одеваются в одежды, гармонирующие с ее одеждами. На лицо невесты наброшена вуаль, на которой золотом изображены солнце или луна. Перед ней идет множество музыкантов, играющих на разных инструментах. Две процессии соединяются, жених подходит к невесте, и вся компания поворачивается и снова входит в дом невесты. Там уже приготовлена комната для мужчин, богато украшенная, в которой начинается праздник, немного похожий на итальянский или французский. Танцы исполняют разные, и на головы молодых людей, выходящих танцевать, их друзья пригоршнями швыряют маленькие монетки, подбирать которые могут только музыканты. Так что, когда юноши идут танцевать, музыканты собирают богатый «урожай». Женщины танцуют в отдельной комнате, и они любят прилеплять монеты себе на лоб с помощью какого-то растительного клея, похожего на ту пасту, которую мы делаем в Испании из вязкого сока миндаля и вяза, — и эти монеты во время танца отваливаются и тоже становятся добычей музыкантов. Именно поэтому так богаты персидские музыканты, присутствующие на таких танцах и праздниках.

Когда к вечеру танцы заканчиваются, все садятся ужинать в доме невесты. На следующий день пируют в доме жениха, причем каждый раз приглашается большое количество гостей. В первый вечер, когда наступает пора расходиться по домам, появляются две старухи, с явной грубостью хватают жениха и ведут его в комнату невесты. Потом в другую дверь входит невеста, а танцы и мужчин, и женщин продолжаются до полуночи. Потом появляются две старухи и демонстрируют родственникам жениха простыни с пятнами крови. После этого родственники жениха, очень довольные, уходят. Если же, однако, случается обратное и на простыне не видно ни одного пятнышка крови, то тогда две старухи приводят невесту, потом в комнату приходит жених и начинает при всех бранить невесту. Потом он платит ей какую-то сумму денег, очень пустяшную, и отсылает невесту к ее родителям, а сам с родственниками и друзьями отправляется к себе домой. В Персии, в отличие от других мусульманских стран, нигде не видно большого количества публичных женщин.

Правда, проживающие рядом с границами Персии цыгане и египтяне приходят в эту страну таборами или целыми отрядами — как когда-то арабы в Испанию — и с ними приходят и их семьи, женщины которых часто зарабатывают себе на жизнь проституцией. В этих случаях мужья сами отводят женщину в дом любого перса, с которым она уговорилась провести ночь, а утром муж является за женой, чтобы забрать ее зеркала, румяна, убранство, булавки и пряжки, а также получить причитающуюся плату. Это воистину презренный и низменный обычай, который не следовало бы терпеть мужчинам, обладающим совестью. Я однажды сам поинтересовался у египтян, живущих в этой стране, откуда берутся эти публичные женщины, и они объяснили мне, что ни один мужчина не возьмет в жены девушку, если она не обещает кормить и одевать своего будущего мужа на деньги от этой постыдной торговли — торговли собой. И на этом мы закончим наш рассказ о нравах и обычаях персов.

Одним из первых районов мира, который после Всемирного потопа был заселен людьми, была территория, которую турки называют Багдад, что то же самое, что Вавилон. По сообщениям некоторых источников, эта земля через сто пятьдесят лет после потопа была своим заселением обязана Нимроду, сыну Куша[52] и внуку Хама, однако такое объяснение вызывает мало доверия. Поэтому чтобы избежать ошибочного заключения, мы предпочтем основываться на превосходном источнике Сусианиянской библиотеки[53], на Восточных летописях Белохуса[54] и других известных древних источниках. Поэтому мы сейчас говорим, что Вавилон был основан в 1700 году от Сотворения мира. Бел, сын Нимрода, был первым царем Вавилона. Он пришел в долину Шинар, заселил эту территорию, а также земли, лежащие к востоку. Прокопий[55], однако, утверждает — хотя утверждение не имеет надежных источников, — что отцом Бела был Сатурн, и он же есть Ной. На восьмом году царствования Нимрода его брат Шеба, сын Куша и внук Хама, был послан Ноем (его прадедом) заселить Аравию — и с ним пошли Гаг с сыновьями Гангом и Индом, которые впоследствии дали свои имена двум великим рекам Индии, а Шеба назвал те провинции Аравии своим именем — Саба.

В Вавилонской монархии после Бела правил Бала, или Беле Младший, в году 1753 после Сотворения мира, — так утверждает историк Мегасфен[56]. Бала завоевал всю Восточную Индию и большинство народов, поселившихся на юге и в двух Аравиях, и поэтому с тех пор авторы, изучающие историю тех государств, называют их монархиями. Шли годы, наступил 2000 год после Сотворения мира. В Вавилоне тогда правил Аскатад, а потом Мамут, которого мы можем считать тринадцатым царем Вавилона, согласно утверждению Бероса[57]. С этого момента более ясной становится преемственность царей, так как появляется больше источников, и вот мы доходим до 2325 года после Сотворения мира, когда царем был Маххалат, тридцать лет занимавший трон Ассирии. Его сменил Сфар — пятнадцатый царь Вавилона, в 2350 году после Сотворения мира, и с этого времени, согласно источнику Сусианиянской библиотеки, Ассирией, или Сирией, стали называть этот верхний район и монархию. Это имя произошло от Сириса, сына Авраама. В дальнейшем мы будем следовать вышеупомянутым авторам, на сведениях которых мы главным образом основываемся. Если довериться историку Белохусу, Сирией называли все земли к югу от Вавилона, который подчинялся ему вплоть до того времени, когда Кир[58] установил местопребывание своего правительства в Персии. Далее, согласно Лукиану Самосатскому[59], в третьем году после рождения Моисея[60], что соответствует 2375 году, Мамут стал царем Вавилона и правил тридцать лет. Его сменил Асхал — восемнадцатый царь Вавилона, и, говорят, в десятый год его правления Моисей вывел еврейский народ из плена. Лукиан Самосатский продолжает историю этих царей именем Белохуса II, который вступил на трон в 2530 году и правил двадцать пять лет. Получается, что Сосар — его современник, хотя по другим источникам Сосар сменил Белохуса. На седьмом году правления, когда Дебора судила Израиля, в Вавилоне начал царствовать Лампрае и правил, говорят, тридцать лет. После него в 2677 году последовал Панна и находился на престоле тридцать лет. Потом правил Сосарм, которого сменил Тевтамид, иначе Тевтанид, бывший современником Иевфая из Священного Писания, который прославился как вождь еврейского народа. За Тевтамидом последовал Тевта, но его правление было в действительности короче, чем утверждают некоторые источники. Потом был Тиме, правивший тридцать лет, потом Деркул, тридцать первый царь Вавилона, современник царя Давида[61]; за ним шел Эупакмес, вступивший на трон вскоре после того, как Соломон[62] начал строить Храм. Потом был Лаосфен, потом Пертиад, потом Офрате, а потом Акраган, правление которого длилось сорок два года.

Персидский историк Мегасфен — а именно у него мы взяли приведенный список царей — завершает хронологический экскурс царем Сарданапалом, который, по его утверждению, правил пятнадцать лет. Он называет его Тонус-Конколерус. По утверждению греческих историков, он был сыном Анаксандрида и, по словам Свиды, прямым потомком Нина и Семирамиды. Если же, однако, мы обратимся к Свиде, то, по его утверждению, между Нимродом и Сарданапалом было 38 царей, чьи имена можно найти у Ктесия[63], автора, которому мы можем довериться. Конец и гибель Сарданапала мы скоро опишем, но сначала объясним, почему эта древняя история вавилонских царей так подробно нами здесь рассматривается. Это делается для того, чтобы ясно была видна древность персидской монархии, а также древний статус ее народа. Так, мы узнаем, что, когда царь Тевтанид прибыл на помощь к царю Приаму из Трои, будучи его вассалом, он привел с собой армию — 10 тысяч эфиопов из Аравии и примерно столько же воинов из Сусиан[64] с 200 колесницами, и все они были под командованием Менона, сына Титона, который был правителем в Персии. В 2690 году мы вновь наблюдаем два интересных факта. Во-первых, уже в это время страна носит примечательное имя Персии, являясь одной из главных провинций царства Вавилона и Ассирийской монархии. И, во-вторых, уже тогда существовали принцы, управляющие богатыми землями Персии. Так, Менон был персидским принцем, а его отец Титон — правителем Персии. По происхождению и по крови они были прямыми потомками вавилонских царей. Я бы не осмелился всего этого утверждать, если бы это не было ясно записано у Бероса и Мегасфена, а также в Восточных анналах Белохуса и в книгах Сусианиянской библиотеки. Таким образом, древность Персидского царства лишь незначительно уступает древности царства Ассирии, а по происхождению цари Вавилона и Персии равны. Поэтому, если вавилонские монархи гордятся своим происхождением от Нимрода, персидские монархи могут гордиться тем же. Правда, следует отметить, что мы не нашли более ранних упоминаний о Персидском царстве и персидских принцах, чем во времена Лампрае и Панна, процветавших в 2670 году. Тем не менее вышеупомянутые авторы косвенно упоминают Персию раньше этого времени, говоря о ней как о самостоятельной провинции, управляемой принцами, Титоном и Меноном, которых историки назвали племянниками и кузенами царей Ассирии и Вавилонии. Можно добавить, что ни один источник не может объяснить, почему Персия стала так называться, и наши читатели могут возложить вину за это на историков Халдеи и Греции, которых мы называли выше.

В предыдущей главе мы упоминали, что Сарданапал был последним царем Вавилона, и его падение, если верить рассказу, изложенному Мегасфеном, произошло следующим образом. Царь Сарданапал держал двор в хорошо известном городе Ниневии[65], знаменитом своим огромным населением, и среди его вождей были двое, правившие от его имени, которые руководили ходом войны. Это были Арбак, очень храбрый солдат, и Белесис, командующий войсками в Вавилоне. Белесис был крупным астрологом, и его наука открыла ему, что близок конец монархии ассирийских царей из рода Сарданапала. Мы можем полагать, что Бог, следуя своим Божественным целям, сделал так, чтобы этот человек смог проследить и узнать грядущие события, и хотя лично я мало доверяю астрологии как науке, я ни в коей мере не собираюсь оспаривать ее основные принципы. Я полагаю, в нашем случае все совершенно ясно: два храбрых воина, узнав, что Сарданапал погряз в отвратительном пороке, живет скорее как женщина, чем как мужчина, и ведет себя как грубое животное, а не как великий царь, решили, что необходимо провести в государстве кое-какие перемены. Ведь известно, что первый признак падения любой династии — это когда монарх начинает предаваться пороку и ведет себя подобно глупой женщине. И пусть правители знают, что существование добродетельного и строгого монарха является сильным заслоном на пути распространения зла в народе.

Далее мы узнаем, что Белесис, посоветовавшись с Арбаком (или Арбатом, как некоторые пишут его имя), устроили заговор; решили, что Белесис пойдет к Сарданапалу и своими глазами увидит, что тот делает и как живет. По одной версии, он нашел Сарданапала в компании 2000 женщин. Сарданапал прял на прялке, борода его была пострижена, на голове был женский убор, браслеты на руках и серьги в ушах. Увидев это, два военачальника стали ругать царя, которого до того они глубоко почитали; и от презрения при виде этого женоподобного бедняги, которому до этого верно служили, они разорвали клятву верности. Объявив ему войну, они во главе могучей армии вавилонян и мидийцев — персы не примкнули к ним, но остались нейтральными — подняли восстание и пошли на царя войной. Сарданапал, наконец, лично возглавил свою армию, но было уже слишком поздно. На такой поступок Сарданапала подбил его сводный брат Саламен. Однако Сарданапал лучше разбирался в удовольствиях, чем в ведении войны, и не успели трубы просигналить атаку, как он обратился к врагу спиной и укрылся в Ниневии. Во главе армии он поставил сводного брата, чтобы тот повел войска в битву, от которой зависела жизнь и судьба царя. В этой битве храбрый воин Саламен потерял жизнь, но честь свою спас.

Воодушевленные победой в сражении, заговорщики окружили город Ниневию, где трусливо укрылся царь. Обнаружив, что его покинули те, в кого он раньше верил, и что число врагов увеличивается с каждым днем, Сарданапал решил умереть от своей собственной руки, нежели попасть живым в распоряжение Арбака и Белесиса. Поэтому, решив умереть так, как жил, он приказал снести все свои богатые наряды и бриллианты — а было их, говорят, немало — и предал все огню, сжег и добро, и себя на костре в середине центральной площади Ниневии. Вскоре его столица сдалась заговорщикам, потом и все соседние города, однако Белесис, желая под разными предлогами присвоить себе те сокровища, которые не погибли в огне, поссорился со своими друзьями. Дошло до того, что они едва не потеряли завоеванную ими власть, но этого не случилось, поэтому нечего больше говорить об этом, чтобы не затягивать рассказ о падении Сарданапала. В конце концов Арбак простил своего друга и, поделив между собой провинции, они договорились, что Белесис станет сатрапом Вавилона, а Арбак возьмет себе Мидию и Персию, царем которой он себя провозгласил. Однако на протяжении всего правления ему доставлял беспокойство подчиненный ему правитель народов Сирии и Палестины.

Таким образом, от Нимрода до Сарданапала династия царей не прерывалась, и 1370 лет они правили Сирией, Вавилоном, Персией и Мидией. Но со времени восшествия Арбака на трон правление Мидией и Персией было в руках тиранов — сатрапы управляли страной следующие триста сорок лет, до тех пор, пока Дарий и Кир, перенеся столицу империи в Персию, не сделали эту провинцию столицей государства, как мы увидим в следующей главе.

В 528 году до Рождества Христова родился Кир Великий[66], провозгласивший себя повелителем мира и правителем Персии. После него правил Камбис[67], после которого следовали два брата из Магов (Смерд[68] и Паусоут). Потом был Дарий I[69], Ксеркс I[70], Артаксеркс I[71], Ксеркс II[72], прозванный Согдианом, Дарий II[73], прозванный Нотом, Артаксеркс II Мнемон[74], который, говорят, и является тем Ахасуером, который упомянут в Библии[75], хотя, по-видимому, для такого утверждения мало оснований. После него пришел Ох[76], или Ок, затем Артаксеркс III[77], хотя многие отрицают существование этого Артаксеркса. Мы полагаем, что он все же существовал. По мнению некоторых историков, перед этим последним Артаксерксом следует поместить некоего Арзеса[78], а после него Дария III[79], на смену которому пришел Александр Великий. Потом Персидская монархия перешла в руки двух Птолемеев — а именно: Птолемею Филадельфу[80] и Птолемею Эвергету[81], а затем эта цепочка оборвалась. Империя Кира Великого и его преемников просуществовала 309 лет. Ее правители в неудержимом стремлении к расширению владений завоевали области, лежащие к востоку, а также к югу и к северу, подчинив всех знаменитых царей и правителей во время Пятого Периода. После этого существовала Римская империя со всем величием своих великолепных армий и великих полководцев, благодаря победам и усилиям которых были завоеваны обширные области Европы и Азии и даже часть Африки. Это ознаменовало наступление Шестого Периода, когда на земле появился Посланник Мира, Иисус Христос.

В то время второй великий владыка, известный тогда миру — император Октавиан Август Цезарь[82], приказал открыть ворота храма Двуликого Януса как знак всеобщего мира; хотя, по мнению некоторых историков, знаком мира было бы как раз закрытие, а не открытие этих ворот. Однако в этом вопросе лучше всего придерживаться рассказа Вергилия[83], мнение которого изложено в панегирике императору, хотя он скорее поэт, а не надежный хроникер. Есть еще один момент, который необходимо отметить в конце рассказа о царях, правивших до того, как на свет родился Иисус Христос. Если можно положиться на слова поэта Ювенкуса, сказанные в первой его «Евангелической истории», он совершенно определенно утверждает, что трое святых, цари волхвов, пришедшие поклониться царю царей, Бессмертному Христу, тоже были цари. Двое из них были из Персии, а третий, темнокожий, из Аравии. Это мнение основывается не только на свидетельстве Ювенкуса, но и подтверждается в работах Святого Василия и великого доктора греков Атанасиуса (Афанасия), а также Хрисостома (Иоанна Златоуста), Теодора и Никифора, однако, по словам святого Антония, все три царя пришли из Мидии, из города Виксария, а Петр Апиан утверждает, что все пришли из Аравии, из так называемого Феликса (Аравии Счастливой). Как бы то ни было, лучше рассматривать весь этот вопрос в мистическом и моральном смысле, каким он вполне может и являться, ибо разве не были волхвы первыми людьми, с радостью приветствовавшими и поклонившимися плоти, созданной Словом Иисуса, воплощению Бога, одетому в нашу людскую плоть? Событие столь великое и божественное, что только Его сила могла бы осуществить, и именно Его любовь к людям заставила Его осуществить то, что Он осуществил. Так в мир родился Иисус Христос, Спаситель, царь царей, в то время как земными делами управлял Октавиан Август.

В Персии и Мидии в это время правили наместники-сатрапы, подчинявшиеся Риму. Поэтому мы можем считать Октавиана Августа подлинным властелином Персии, даже если мы примем точку зрения тех, кто считает, что трое волхвов не были царями Персии. Ведь император Октавиан был самым главным правителем, назначающим своих экзархов[84] и наместников во всех восточных провинциях, точно так же, как в последующие времена греческие императоры в Константинополе назначали правителей на Западе — по всей Италии, где эти признаваемые населением правители держали дворы в Риме и Равенне, словно они были настоящими царями над этой землей. Итак, в заключение мы еще раз подчеркнем, что Октавиан Август был последним царем Персии до рождения Христа и первым царем после Его рождения. Нельзя сказать, чтобы Август был собственно персидским царем, но он продолжил линию их преемственности вплоть до появления новой монархии Артаксеркса[85] (или Ардашира Папакана, первого Сасанида), или, как сказали бы другие, до того времени, когда Шапур I[86] стал персидским царем. Мы согласны с этим, но в то же время считаем, что трое царей-волхвов были и на самом деле царями, которые продолжили линию персидских царей в то время, как о царях персидского трона сведения отсутствуют, именно от Птолемея Эвергета до Шапура, и мы считаем, что во время этого промежутка они были настоящими персидскими царями, оставаясь подданными императоров Октавиана Августа и Тиберия Цезаря[87].

В Священном Писании говорится, как апостолов послали по всему миру проповедовать, и от Периона и Абдия мы узнаем, что св. Иуду Таддеуса и св. Симона, брата св. Иакова, послали нести Слово Божье в Персию и Мидию. Результатом их проповедей было то, что 70 тысяч человек крестились. В это время в Персии, а также в Вавилоне правил Ксеркс, и он в то время вел войну против еврейского народа. Так что, когда два славных апостола туда пришли, их провели к Барардаху, генералу Ксеркса — который, если верить Беросу, был последним Ксерксом, правившим в Персии, — и там апостолы вступили в яростный спор с Зароесом и Арфаксатом — двумя волхвами, которые также были колдунами. Дьявольское упрямство этих людей было, в конце концов, побеждено, и Абдий впоследствии был посвящен в епископы и сделан епископом Вавилона, где после этого крестилось более 20 тысяч человек.

Потом с помощью силы Креста вся страна была милостиво избавлена от нашествия маленьких, но очень ядовитых змей, которых принесли ветры; они же принесли в Египет тучи саранчи. Но дьявол не мог спокойно наблюдать, как столь много душ обращаются в христианскую веру, и он организовал преследование этих двух доблестных князей церкви, которое не прекращалось до тех пор, пока они не приняли мученический конец, как утверждают церковные источники, в городе Суанире. Персия, тем не менее, была благословлена первыми дарами божьими, преподнесенными ей этими полководцами христианской армии, и их учение разнесло семена веры по всей стране; это мы ясно видим из того большого количества преследований христиан, которые вскоре начались. В последующие времена церковь страдала — со времен Нерона[88] до времен Валериана[89] и Галлиена[90] более миллиона персов приняли мученический конец, добровольно отказавшись от жизни, лишь бы не стать отступниками от своей веры христианской. Поэтому обращаюсь я к Господу с мольбой: пусть во имя этих святых мучеников, жителей Персии, несчастные, слепые персы наших дней, находящиеся на пути в ад, получат свое спасение. Пусть же будет так, даже если Персия не может гордиться другими славными примерами, которые можно было бы поставить ей в заслугу, кроме одного, который Никифор Каллист упоминает в книге VIII, главе XXXVII своей «Великой Истории», где он описывает, как сто персидских епископов предпочли мученический конец отказу от своей веры. Во имя их Бог Всемогущий одарит спасением нашу любимую страну и родную землю. Но столь многочисленны были жертвы во время жестокого и воинствующего царя Шапура II[91] — как записано в «Трехтомной Истории», что я вынужден обойти их молчанием, потому что им нет числа. Того же, кто заинтересуется фактами, касающимися христианских мучеников в Персии, я отсылаю к работам Есайя, сына Адаба, вельможи при дворе царя Шапура II, который повествует о жертвах Барасиха и Ионаса, а также о тринадцати других, преследуемых церковью [в 327 году н. э.].

Патриотические чувства к моей родной земле и к ее заботам увели меня немного в сторону от основной темы этой главы — продолжить рассмотрение генеалогии персидских царей.

В этом вопросе источники сильно расходятся. Мы обратимся к Агафию[92], который в книге II своей «Истории» пересказывает анекдот, и хотя он и может представлять собой вымысел, но все же основывается на историческом событии, поскольку исходит из очень уважаемого источника. Говорят, что в дни римского императора Александра Севера[93], сына Маммэ, на четвертом году его правления Артаксеркс (Ардашир I, которого греки называют Артаксерксом), будучи мудрым человеком, основал династию сасанидских монархов в Персии. В те же дни около берегов Каспийского моря в Гиркании жил один человек столь низкого происхождения (по утверждению Агафия), что я здесь не стану упоминать его ремесло. В то же время он был великим астрологом и кудесником. Звали его Папак. В дом этого человека пришел переночевать солдат по имени Сасан, и Папак с помощью астрологии и ворожбы узнал, что от сына этого человека пойдет род великих царей. Поэтому Папак, желая славы и почестей себе и желая, чтобы потомки Сасана были и его потомками (а дочери, которую он мог бы выдать за него замуж, у него не было), решил сделать так, чтобы солдат стал ему чем-то вроде приемного сына — он очень хотел, чтобы ему досталась вся слава, о которой рассказал гороскоп. Поэтому Папак решился на поступок низкий и подлый — отдать Сасану в жены собственную жену. Не зная об этих злых умыслах, Сасан прожил несколько месяцев с женой Папака. В положенный срок она разрешилась мальчиком, которому дали имя Ардашир, хотя для этого пришлось прибегнуть к помощи судьи, потому что настоящий муж женщины, Папак, хотел, чтобы ребенок, пусть и незаконный, был бы назван в его честь.

Мы знаем, что Всемогущий Бог наказывает высокомерие гордецов, заставляя их страдать от почестей, добытых ими неправедным путем, и хотя они надеются преуспеть, но все же, в конце концов, несут наказание. Так и Папак был опозорен тем самым, от кого он надеялся получить честь. Пока шел суд, мальчик вырос и, узнав правду, осудил подлый поступок мужа своей матери. Он решил называть себя Ардашир, а не Папак[94], через некоторое время его гений помог ему совершить то, что ему было предсказано. Как говорит история, Артабан[95] (последний царь Парфянской династии) был убит этим самым Ардаширом, который, приняв титул царя этих земель, основал Сасанидскую династию на персидском престоле и правил пятнадцать лет. Таково было происхождение и начало третьей эпохи реставрации Персидского государства. Мы, однако, вынуждены признаться, что не знаем, верить ли вышеизложенной истории, которую мы даем читателям без каких-либо комментариев. После Ардашира правил Шапур I, взявший в плен императора Валериана и потом везде возивший его за собой в цепях. Кроме этого, он, садясь на лошадь, использовал этого императора вместо подставки и опирался на него ногой, — огромное оскорбление для того, кто был императором греков и римлян. Этот Шапур, как повествуют, завоевал всю Месопотамию, Киликию, Сирию и Каппадокию[96], так как у него в распоряжении находилась армия, более мощная, чем когда-либо находившаяся в руках правителя-варвара. Известно, что, если ему надо было пройти через горную страну, он забрасывал ущелья трупами врагов, убитых в битве, до самого их верха. Однако в конце своего тридцатилетнего правления он пал от руки Одената[97], знаменитого правителя Пальмиры[98], который, как говорят, в юные годы был простым солдатом. После Шапура правил его сын под именем Хормузда I[99], но его правление длилось всего один год и десять дней. После него три года правил его сын Варахран I[100], потом Варахран II[101] правил десять лет. Потом был Варахран III[102], которого звали Сегестани, по имени страны (Сегестан или Систан), которую завоевал Варахран II, его отец. Потом был Нарсе[103], правивший семь лет и семь месяцев, и столько же правил его сын Хормузд II[104]. Он был отцом знаменитого царя варваров Шапура II, правившего семьдесят лет, чье рождение и гороскоп были поразительны: он стал царем еще до того, как родился. Обстоятельства были таковы.

Когда Хормузд умер, оказалось, что его жена ждет ребенка, и персидские придворные, желая знать, будет ли ребенок мальчиком или девочкой, посоветовались с кудесниками и астрологами. Те ответили, что царица в чреве своем носит мальчика. Придворные, однако, не оставили сомнений, и привели к этим же кудесникам кобылу, которая ждала жеребенка, сказав, что если будет правильно определен пол жеребенка у этой кобылы, то они поверят и в слова кудесников о сыне царицы, — таковы были предрассудки и неверие тех слепых персов. Кудесники заявили, что у кобылы родится жеребенок-самец, и в правоте этих слов все скоро убедились, когда убили кобылу и вспороли ей живот. Удовлетворившись, придворные принесли царскую корону и, держа ее над лежащей царицей, дали клятву верности ее сыну, который родится, и через некоторое время после этой церемонии родился Шапур II. Его вполне можно назвать вторым Аттилой[105], потому что именно он осадил город Нисибин в Месопотамии, и был современником императора Юлиана Отступника[106] и Иова[107], который правил после Юлиана. Это был тот самый царь, чью армию во время осады упомянутого города Всемогущий Бог истребил бесчисленными полчищами оводов [мух], посланных против них по мольбе, вознесенной к Богу святым Иаковом, в то время бывшим епископом Нисибина. После Шапура II правил его брат Ардашир II и, по некоторым источникам, он силой захватил трон у Шапура, когда тот был еще жив. Как бы то ни было, Ардашир сидел на троне только четыре года. Его сменил сын Шапур III[108], который был царем Персии пятнадцать лет, а после него воцарился его сын Варахран IV[109], правивший одиннадцать лет. После него его сын Йездегерд I[110], большой друг императора Аркадия[111], назначил того после своей смерти опекуном своего сына Феодосия II[112].

Йездегерд правил двадцать один год, потом его сын Варахран V правил двадцать лет. По книге «Хронология» историка Хуана де Торнамиры, Варахран V правил только семнадцать лет, и некоторые вставляют еще одного царя после Варахрана V[113] — Йездегерда III[114]. Потом правил Пероз[115], грубый и тщеславный монарх, который нашел свою смерть в яме-ловушке, которую эфталиты[116] вырыли специально, чтобы он в ней погиб. Историки дают его правлению двадцать лет, но на самом деле он не мог править так долго. Потом царем был Вахан, потом Кубад, сын Пероза. Эту главу мы закончим объяснением того, почему царь Кубад[117] бежал искать укрытия у этих самых эфталитов. Персы всегда ревновали своих жен, это их древняя характерная черта. Однако Кубад, чтобы удовлетворить свою похоть и для каких-то особых целей, издал закон, по которому все женщины объявлялись общими и любая женщина должна принадлежать любому мужчине, который ее возжелает. Жители Персии, однако, настолько разгневались на этот закон, что, может, убили бы царя, если бы тот не бежал из страны. Когда же это случилось, жители удовольствовались бегством царя и отдали корону Баласу, или Палашу[118], который, по мнению одних историков, был дядей Кубада, а по мнению других — его братом. Кубад, однако, вскоре вернулся из изгнания, поддерживаемый сильной армией царя эфталитов, на дочери которого он женился. Вследствие этого Балас был вынужден освободить трон, на который снова вернулся Кубад, мирно процарствовавший после этого тридцать лет. Умер он на пятом году правления императора Юстиниана[119]. После него воцарился Хосров, первый царь Персии с таким именем.

Хосров I[120] (известный как Ануширван) был одним из величайших царей, когда-либо правивших в Персии. Он не давал покоя императору Юстиниану, который тогда правил в Константинополе. Достаточно вспомнить то памятное вторжение в пределы Греческой империи, которое Хосров совершил в 577 году от Рождества Христова. Тогда число персидских войск было настолько велико, что одна только кавалерия насчитывала 15 тысяч всадников, и был захвачен город Дарас, очень знаменитый город на границе Греческой империи. Но по возвращении Хосрова домой его дела пошли не столь благоприятно, потому что Юстин[121], племянник Юстиниана и командующий армией греков, вдохновленный храбростью Курса, командира составленного из скифов правого крыла армии империи, напал на Хосрова, чье войско в великом беспорядке бежало, и сколько точно персидских воинов было убито, сказать трудно — так их было много. В этой битве Хосров потерял предмет, который значил для него больше, чем павшие солдаты, — Священную Жаровню Бога Огня, — ее захватили победившие греки. Персы глубоко почитают эту украшенную алмазами жаровню, потому что они поклоняются огню как божеству. Когда стало известно, что жаровня утеряна, те воины, которые еще остались у Хосрова, восстали и хотели его убить и уйти от него. В конце концов Хосрову удалось усмирить восстание и под покровом ночи отвести свою армию в город Мелитена. Потом он пересек Евфрат — переправился через реку на слоне — и наконец почувствовал себя в безопасности.

Мир был заключен, и Хосров обнародовал закон, которому должны были следовать все его последователи и клятву верности которому принесли все знатные люди царства. Закон запрещал посылать войска персов против греческого императора и его генералов за пределы Персидского царства. Греков, однако, не остановило объявление этого указа, завоеванная победа сделала их высокомерными. Через некоторое время императора Юстиниана сменил на троне Тиберий II[122], и он передал пост главнокомандующего армией, который занимал Юстин, Маврикию[123], который стал опустошать персидские земли и убил там Хосрова, храброго командира персидского войска, и сделал бы то же самое со вторым командиром персов Адарманом, если бы тот не спасся бегством. Затем Маврикий, преследуя отступающего врага, победоносно вторгся в Персидское царство, сжигая и опустошая на своем пути деревни, и пересек реку Зирма, подойдя к Аргиановым полям (на берегу реки Араке). Здесь он оказался рядом с Хосровом, который из-за сильной жары удалился на территорию кардухианов (в Курдистане). Оттуда, из своего расположения, персидский царь мог видеть пламя и дым пожарищ, горевших деревень, которые продолжала сжигать греческая армия на территории Персии. Это зрелище так подействовало на Хосрова, что он приказал отнести его в город Селевкия на реке Тигр, где вскоре умер.

Хосрова на троне сменил его сын Хормузд IV[124], к которому император Тиберий, будучи в это время полностью занятым войнами в Италии, послал предложение о заключении мира. Византийский историк Зонара[125], автор надежный, сообщает, что персидский царь в своей варварской гордыне сначала отверг переговоры, хотя император Тиберий направил к нему послом Юстиниана (сына Германа), главнокомандующего своими армиями. В конце концов, пришли к перемирию на три года, хотя вероломный Хормузд очень скоро нарушил мир и вторгся в Армению, находившуюся под защитой греческого императора, и опустошил ее. В 584 году от Рождества Христова Маврикий, ранее женившийся на дочери Тиберия Марии, стал императором и царствовал во дворце своего тестя. Он трижды покарал жадных персов, вынудив их отступить, а потом выгнал из города Мартирополиса, который они захватили у греков в результате двойного предательства со стороны изменника Ситтаса. Персидские военачальники, сильно опечаленные позорной потерей этого города и боясь появиться перед своим жестоким правителем, королем Хормуздом, отступили со своей разбитой армией в город Нисибин, где держали совет, что им делать. Там они решили поднять восстание против Хормузда и избрали своим вождем Варахрана[126] (которого лучше знают как Бахрама Чубина), доблестного солдата, уже много раз сражавшегося против турок, в то время нового, неизвестного народа, напавшего на восточные границы Персии. Этот Бахрам Чубин быстро принял возложенную на него ответственность и, действуя ради общего блага, убил Хормузда вместе с его женой и некоторых его сыновей.

Однако император Маврикий выказал расположение к Хосрову, старшему сыну Хормузда, избежавшему смерти от рук заговорщиков, и помог ему войсками. После этого Хосров напал на Бахрама Чубина и его сторонников, к заговору которых присоединились некоторые турки, и во главе царских войск, поддержанных греческой армией, разгромил и убил Бахрама Чубина и всех других предателей в великой битве. Любопытный факт упоминает брат Хуан де Пинеда, который, по-моему, взял его у историка Зонары, а именно, что эти вышеупомянутые турки, которые в то время были идолопоклонниками, — мусульманами, естественно, они стали много позже — носили на лбу знак креста. Когда их спросили, почему они, язычники и идолопоклонники, носят на голове христианский знак, они ответили, что в прошлом, во время страшной эпидемии в их стране, людей излечил знак креста, который подносил к ним один христианин-миссионер. Святой Антонин, архиепископ Флорентийский, приводит еще один факт, которому было бы трудно поверить, если бы он не был занесен в третью часть четвертой главы его знаменитой книги «Хроникорум Опус». Он утверждает, что царь Хосров был настолько близким другом императора Маврикия, что тот дал ему в жены одну из своих дочерей, которая убедила своего мужа креститься. Это, возможно, так и было, но все же мне непонятно, как, если он действительно был христианином, Хосров мог позднее опустошить Сирию, Палестину, Финикию, а также Армению, Каппадокию и Пафлагонию, и даже дойти до Халкедона, расположенного около Константинополя?!

Но как бы то ни было, здесь необходимо отметить только то, что император Маврикий был убит Фокой[127], который на некоторое время стал императором, потом Фоку убил Ираклий[128], публично короновавшийся в Константинополе вместе со своей женой Евдокией, известной также как Фабия. (Все это произошло в 612 году нашей эры). Правление Ираклия длилось тридцать лет, и в следующей главе мы расскажем вам о событиях, происшедших за этот период, об отношениях Хосрова и императора Ираклия. Эту главу мы завершим упоминанием факта, отмеченного в книге Матвея Палмерия под названием «Хроникон» — именно когда Ираклий стал императором в Константинополе, в Испании правил знаменитый вестготский король Сисебут[129].

Хосров II (по прозвищу Парвиз) был великим соперником Ираклия, и Христиан Массе в книге XIII своих «Хроник» повествует, что персидский царь, чувствуя себя много сильнее своего соседа, три раза подряд отвергал предложения о мире, которые ему делал Ираклий, и также отказывался от богатых даров, которые, если верить хроникам того времени, император посылал ему. В самом деле, персидский царь объявил, что он согласится на мир на определенных условиях, но столь оскорбительных для чести христиан, что хроники обходят их молчанием. Однако отважный и доблестный император Ираклий, заключив сначала мир с царем арабов Даганом, начал войну с Персией во славу христианства и Греческой империи. В ответ Хосров [послал военачальника Шахр-Барза] напал на Палестину и безжалостно опустошил землю, в одном только Иерусалиме убив 20 тысяч человек. Потом персы увезли из Иерусалима реликвию — ценнейший Крест, на котором наш Владыка Иисус Христос принял свою смерть. Потеря Креста — это прискорбный факт, о котором горько печалились все христианские народы.

Когда об этом узнал христианский император Ираклий, его обуяла самая глубокая печаль и охватило сильное желание вернуть священную реликвию, а также и все земли, захваченные персами. Поэтому он выступил из Константинополя на восток и, несмотря на неравенство сил, решил дать бой персидскому царю. На перевале Таврских гор он яростно атаковал сатрапа Шахр-Барза, который был вторым командующим после царя Хосрова. Ираклий, как сообщает надежный источник, громко выкрикнул, проливая слезы и молясь: «Deus judica causam tuam»[130]. Он яростно преследовал врага и, обратив его в бегство, занял город Agazago, откуда Хосров только что бежал. Там он вошел в Храм Солнца и, захватив награбленные Хосровом богатства, отправил их назад. Но ценнее всего было то, что он нашел и с благоговением отправил в Иерусалим драгоценнейший Крест. С другой стороны, некоторые источники утверждают, что когда Ираклий обратил персидскую армию в бегство, он вошел в Храм Солнца и обнаружил там Хосрова, во всем великолепии сидящего на троне. Тут благодаря колдовству грянул гром и пошел дождь; солнце, луна и звезды — все было у ног Хосрова, справа от него стоял Святой Крест, а слева — петух. Ираклий, подойдя к Хосрову, убил его. Более соответствует истине, однако, другое изложение событий, а именно, что персидский царь не умер от руки Ираклия, а остался жив. Хосров продолжал жить, и через некоторое время ему на смену пришел его сын Широ[131], который стал царем Персии с помощью самого жестокого поступка. Он совершил его вопреки закону и разуму, отбросив и чувство долга и сыновнюю привязанность, которую даже самые злые звери оказывают своим родителям, родившим и вырастившим их, — убил, как мы узнаем, и своего отца, и мать, и братьев. После этого с помощью некоторых сатрапов он захватил все Персидское царство, но его правление длилось только один год, да и тот был наполнен ужасными событиями, совершившимися в результате его порочной жизни.

Некоторые историки утверждают, что между Широ и его последователем, сатрапом Шахр-Барзом, правили несколько царей, но я не могу найти этому подтверждения. Большинство источников сходятся на том, что Шахр-Барз правил Персией только полгода или еще меньше, сразу после Широ, и что после него был Барнар (или Харнар), один из сыновей Хосрова Парвиза, который избежал смерти от рук своего брата — убийцы Широ. Он семь месяцев занимал персидский трон, но пребывал в постоянном страхе и не имел свободы действий. После его смерти воцарился Хормузд[132], последний из рода Хосрова, и правил десять лет. Жозеф Скалигер[133] утверждает, что на десятый год правления Хормузда этот царь устал от жизни и, подвергаясь нападениям, с одной стороны, греческого императора, с другой — арабов, а также сильно обеспокоенный восстаниями подчиненных ему сатрапов, призвал в преемники на трон Омара[134] — халифа мусульман. После этого Омар, войдя в Персию, помог царю, как утверждают, умиротворить или подчинить восставших. Другие источники, однако, рисуют иную картину, утверждая, что царь Хормузд позвал идолопоклонников-турок. Как бы то ни было, позвал ли он и мусульман и турок вместе или нет, утверждают, что персидский царь недостаточно вознаградил своих союзников — или кого-то одного, пришедшего ему на помощь. Как раз наоборот, вместо благодарности он стал бранить их, называя собаками. Поэтому те, кто помог ему, сначала огорчились, а потом возмутились. Потом арабы, сильно огорченные тем, что Хормузд не преподнес им богатых даров, соединились с турками, стоявшими лагерем у подножия Таврских гор, и вместе с ними напали на персов и за короткое время стали владыками богатейших провинций в Персии и Мидии.

Халиф Омар, почувствовав свою силу, решительно повел войну против Персидского царства. За десять лет борьбы он подчинил всю персидскую знать и всех наследников царского дома Аршакидов, а именно: потомков Арбака Хосрова, Хормузда, Ксеркса, Артаксеркса, Дария и Кира. Таким образом, Омар провозгласил себя неограниченным повелителем империи и государства, введя и распространяя среди жителей Персии новый яд развратной веры Мухаммеда, и именно поэтому Иосиф Скалигер совершенно точно называет Омара человеком, пролившим кровь персидских царей. Затем Омар устал от всех этих убийств и удалился в Иерусалим, где создал секту мусульман. По совету каких-то негодяев он решил перестроить Храм Соломона, но один перс, которого он привел в своей свите, по имени Маргансиа, вспомнив трагедию своей родной земли, ночью заколол Омара, совершив благородную, но варварскую месть. Омар, однако, не сразу умер и в оставшиеся перед смертью часы назвал своим преемником в халифате Османа[135], одного из своих полководцев.

Когда в 640 году от Рождества Христова на смену Омару в халифате пришел Осман[136] — а до этого он был командующим мусульманской армией, — он обратился к вопросам политики и управления, намереваясь ввести некоторые новшества в религию, и поэтому издал новый глупый указ по вопросам мусульманской веры, известный с тех пор как шари'aт. Более того, решив из зависти уничтожить все те предметы, которые больше всего заслуживали сохранения как память мира, он из жадности стал продавать реликвии и святыни, и одним из замечательных памятников, который он разрушил, был Колосс Родосский[137]. Этот памятник с полным основанием всегда считался одним из семи чудес света, и, как утверждают надежные источники, это была бронзовая фигура такого огромного размера, что достигала в высоту 120 футов, а по внешнему виду была точной копией человека. Знаменитый мастер-литейщик Шарес из Линдуса потратил двенадцать лет на изготовление, подгонку и установку этой статуи, и она стояла недвижимо 1370 лет, когда Осман приказал ее разрушить. 900 верблюдов увозили бронзу, и каждый нес 30 arrobas (или около 7 центнеров) металла.

Осман совершил еще много экстравагантных поступков и, в конце концов, был убит рабом, который, как утверждают, был подослан Али. Двенадцать лет он был халифом Вавилона, Персии и Мидии, и мне придется привести много примеров подобных убийств среди всевозможных мусульманских сект. Я перечислю по очереди всех халифов, правивших в Персии. Итак, на место Османа сел Али[138], который тоже кончил ужасной смертью, будучи убитым в городе Куфа по приказу Муавии[139]. Багдадский халиф в Вавилоне, Муавия, также правивший Персией, стал преемником Али, но за двенадцать лет своего правления не знал ни минуты покоя, ведя непрерывные войны с императорами Константинополя. Наконец между ними было подписано перемирие на тридцать лет. Тогда Муавия, почувствовав себя свободным от военных дел, отправился в Дамаск и, созвав совет, попытался привести в порядок дела со своей ложной религией. В это время, как он правильно заметил, мусульмане делились на множество противоборствующих сект, и он назначил комиссию из шести мудрецов, которых звали Мулкиано, Баарио, Буора, Сиди Ноккио, Сиди Тануин и Сиди Дауд. Получив потом различные бумаги, которые пророк Мухаммед оставил после своей смерти, эти шестеро алфакихов, или знатоков религии, сели за работу и составили книгу заповедей и предписаний, которым должны были подчиняться все следующие закону Мухаммеда. Этой книге они дали название Ал-Коран и установили наказания для тех, кто будет следовать какому-нибудь другому течению мусульманской веры[140].

В 703 году от Рождества Христова в Багдаде[141] правил Персидским царством халиф Йазид[142], сын Муавии. Вместо занятий военными делами, которые в тех беспокойных землях были самой важной задачей, Йазид играл роль влюбленного и писал стихи с целью стать вторым Вергилием из Мантуи, пусть и варварским способом. Но поскольку враги сожгли все его сочинения, нам неизвестны их поэтические достоинства. Тогда Абдаллах, брат Йазида, устав от рифмоплетства брата и пренебрежения им государственными делами и армией, убил его. Одна версия гласит, что он сделал это собственными руками, другая, более вероятная, что Абдаллах [не был его братом], а был лишь одним из участников заговора сторонников [Али], которые составили и осуществили заговор с целью избавиться от халифа. Как бы то ни было, халифом потом был провозглашен Хусейн[143], сын Али, но вскоре он был убит теми же заговорщиками.

В те дни, когда было много правителей, провозглашавших себя повелителями той или иной провинции, в Персии — в стране, о которой мы сейчас рассказываем и будем рассказывать на последующих страницах, — араб по имени Мухтар[144] провозгласил себя великим халифом Персии, но он столкнулся с таким количеством противников, что ни одного дня после этого не прожил в мире. Против него был и правящий в Багдаде халиф. Но главным его соперником был Мус'аб[145] [брат Ибн-Зубейра, антихалифа Мекки], который, в конце концов, убил его в сражении. Но после этого Абд ал-Малик[146], которого арабы, проживающие в Персии, провозгласили своим халифом, потому что их сильно угнетали и, в конце концов, довели до восстания, — этот Абд ал-Малик, мстя за смерть Мухтара, убил Мус'аба, решив, таким образом, спор за халифат в Персии, Месопотамии и Аравии. После Абд ал-Малика на престол сел его сын Валид[147], прославившийся в Западной Европе и Африке. Большинство надежных авторов утверждают, что это тот самый халиф, который явился причиной нашей гибели в Испании, приказав мусульманам помочь предателю дону Юлиану[148] в 708 году от Рождества Христова. Действительно, именно этот халиф Валид, должно быть, и помог дону Юлиану, поскольку христианская Испания была потеряна не в 714 году, как утверждают некоторые, а в 708-м, и поскольку именно этого халифа обычно называют «Мечом божьим». После смерти Валида воцарился Сулейман[149], а потом Омар II[150], но эти три халифа не знали и дня покоя в свое правление, так что нельзя сказать, чтобы кто-нибудь из них хотя бы один день мог назваться признанным повелителем всех персидских земель.

После непрерывных войн воцарился тринадцатый халиф, Йазид II[151], а после его смерти в 748 году стал править его сын Хишам[152]. Он называл себя великим халифом Сирии и Персии. Но примерно в это же время в Египте появился другой великий халиф, по имени Марван[153] (ему суждено было стать последним халифом династии Омейядов), и он заключил договор с константинопольским императором Константином V[154], признав себя его данником. Он думал, что сможет более успешно бороться с Хишамом. И это действительно было так, потому что, напав на врага, Марван в открытом бою с помощью Константина V победил Хишама, убил его и стал бесспорным правителем Вавилона и Персии и пятнадцатым халифом дома Омейядов. Примерно в это же время Персия была разделена между двумя великими партиями: одна — кайситских арабов Модара[155], другая — хашимитов[156] (из дома Аббаса). Эти последние были известны как последователи закона имама Джафара[157] (правнука Хусейна). Воспользовавшись этим разделением, некий перс по имени Сулейман Абу Муслим[158], человек большой отваги, восстал. Он исповедовал доктрину Мухтара (о которой уже говорилось, а именно доктрину шиитов), утверждая, что халиф Али был еще более великим пророком, чем сам Мухаммед. Потом Абу Муслим провозгласил себя Амиром ал-Муслимин (т. е. главою мусульман) и, напав на кайситских мусульман, победил Ибн-Сайяра, их вождя, и убил его. После этого Абу Муслим, имея под командой армию в 100 тысяч человек, стал спокойно ждать нападения халифа Марвана, который приближался к нему с армией в 300 тысяч человек. И вот произошла одна из наиболее кровавых и жестоких битв, когда-либо бывших на Востоке. Битва шла между мидийцами и персами. Число солдат у Марвана и его сторонников достигло 400 тысяч. В конце битвы Марван, полностью разгромленный, бежал с женой и сыновьями, а за ними бежали и все его родственники. Марван укрылся в Египте, но Зелма, сын Абу Муслима, последовал за ним и, в конце концов, в 754 году убил его. От Абу Муслима, которого также звали Амир Сулейман, произошел Муса Казим[159] (седьмой имам), который позднее, в интересах семьи пророка Мухаммеда, попытался отвоевать халифат, а от Мусы Казима произошли персидские цари династии Суфи, через род Мухтара (уже упоминавшегося) и Мухаммеда или Ахмада [он же имам ал-Махди, двенадцатый по счету], от Али и Фатимы, дочери пророка Мухаммеда, как будет полностью объяснено дальше. Персы после вышеописанной победы избрали Амира Сулеймана (он же Абу Муслим) своим халифом, но после этого Абдаллах ибн Мухаммед (которого знают как второго аббасидского халифа Мансура)[160], брат Абу Джафара (он же Саффах, основатель династии), был признан как верховный халиф по всей Сирии. Этот халиф Мансур, человек крайне коварный, отправил на смерть всех своих противников, обвинив их в измене, и остался единственным и абсолютным халифом. Потом он с помощью злодейских махинаций совершил убийство Амир Сулеймана Абу Муслима, самого сильного полководца.

После смерти халифа Мансура его сменил сын Мухаммед[161], прозванный Махди, который правил девять лет, а после него пришел его старший сын Харун ар-Рашид[162], правивший двадцать три года, — девятнадцатый по счету мусульманский халиф. После его смерти в 792 году два его сына Мухаммед[163] [Амин] и Абдаллах [Мамун][164] вместе вступили на трон, и борьба между ними не прекращалась до того времени, пока партия Мухаммеда не одержала верх. Тогда халиф Амин овладел верховной властью, основал среди руин Вавилона знаменитый город, которому он дал имя Багдад, и Багдад, не тронутый временем, процветал до тех пор, пока не был разрушен татарами (под началом Хулагу-хана)[165] в 1258 году.

Багдадские халифы продолжали обретать славу и признание управлением Персии: Имбраел (он же халиф Амин) в 846 году сменил своего отца, правил пятнадцать лет, и до самой смерти он благоприятствовал делам в Персии. Сменивший его брат [Абдаллах] Мамун был убит в бою вместе со своими сыновьями после недолгого царствования. Люди говорят, что он погиб в борьбе против императора Феофила[166].

После него на трон пришел Му'тасим[167], неприязненно относившийся к персам, и они его ненавидели больше всех. Именно он подготовил гибель Персии, потому что при нем персы призвали турок для борьбы против тирании арабов. Туркам, похоже, понравились земли Персии, и даже до сего времени было невозможно их оттуда выгнать. Этот Му'тасим правил двадцать три года, после смерти его сменил Каим[168], процарствовавший сорок четыре года. Затем, в 980 году, Персия, Египет и Багдад Багдад были поделены между тремя халифами. В Персии стал править Мухаммед, сын Игнаро. Писасири, халиф Багдада, так жестоко нападал на этого Игнаро, что тот был вынужден позвать на помощь соседей — турок. Но потом пришло время, когда сам Писасири получил сторицей за свои подлые дела и нападения на персов и на турок. Он ограбил и убил множество турок, живших в Кавказских горах, и те послали за помощью к Транголипиксу[169] [так византийцы называли Тогрул-бека Сельджука]. Тогда Транголипикс с огромной армией вторгся в страну ислама, и хотя халифы Багдада и Персии выступили против него и успешно защищали брод, прозванный Хаметским, — на реке Араке в Армении — он захватил всю горную Армению и оттуда спустился в Персию и в соседние царства, убил бесчисленное множество людей и, в конце концов, убил обоих халифов (Багдада и Персии).

Так турки стали хозяевами в Персии, и Тогрул-бек, завоевав постепенно другие провинции, стал великим султаном. Потом ему на смену пришел его племянник[170]. С тех пор багдадские халифы навсегда потеряли власть над Персией, страну захватили турки. Со временем они отказались от своей языческой религии — ведь сначала они были идолопоклонниками — и приняли мусульманство. После этого мудрого шага правление турок продолжалось, и когда у власти оказался Белсефо, правивший как тиран, он провозгласил себя императором Персии. Своего племянника Алфагало он сделал наместником Малой Армении. Алфагало был честолюбив и хотел славы и, вознамерившись соперничать с победами Александра Великого, завоевал Киликию, Памфилию, Ликию, Ликаонию, Каппадокию, Большую Армению, Галатию, Пафлагонию, Понт и Вифинию, присвоил себе титул великого султана и претендовал называться Саламанса (то есть Сулейманом) или, как мы говорим, Солиманом. С 1000 до 1200 года положение в Персии оставалось неопределенным. Страной управляли военные или гражданские правители, присылаемые повелителями из Месопотамии — то турками, то татарами. Турки и татары весь этот период вели между собой борьбу, попеременно одерживая верх и неся смерть и разруху народам Востока. В конце концов, в 1244 году татары взяли верх и правили до 1280 года, когда снова вернулись турки. Потом семь провинций [Малой Азии], которыми владели турки, сократились в числе, и их семь эмиров стали всего-навсего четырьмя наместниками в эмиратах, где у власти стояли вожди четырех родов — Караман, Канделор, Осман[171] и Хасан-бек. Из рода последнего произошел Узун Хасан[172], доблестный царь Персии, о нем будет сказано ниже. После упомянутого эмира Османа пришел его младший сын Орхан[173], и эти два эмира заложили основу Османского рода, как указывается Генебрардом в книге IV его трудов. Отец Османа, как говорят, был очень низкого происхождения: простой солдат по имени Эртогрул[174], и родился он (Осман) в деревне Сугут (Тебасион). Захватив обширные земли, Осман расположил свой двор в городе Бурса в Вифинии — в том самом городе, который построил король Прусий, помогавший Ганнибалу. Но тот, кого интересуют детали истории Османского рода, должен почитать Куспиниана и Георгиевитса — эти авторы разбирают вопрос очень подробно. Для нашей цели достаточно будет сказать, что наследником Османа был Орхан, за которым последовали султан Мурад I[175] и султан Баязид I[176], который был соперником Тимура или Тамерлана[177]. Эти османские султаны установили свое господство на большой территории Малой Азии и подчинили себе всех собственных правителей Персии и Мидии. Так продолжалось до тех пор, пока, как указывалось выше, Великий Тамерлан не завоевал большую часть Азии, не победил Баязида I (в битве при Ангоре)[178] и не посадил его в клетку, используя потом как подставку, чтобы взбираться на лошадь.

Нам кажется, что мы можем рассматривать Тамерлана как одного из царей Персии, и мы обращаем внимание читателей на тот факт, что на его похоронах присутствовали послы Испании, направленные Генрихом III, королем Кастилии, на переговоры с Тамерланом. Рюи Гонсалес де Клавихо был одним из послов, и он написал историю этого посольства. Затем во время смуты, возникшей в результате войн между претендентами на наследие Великого Тамерлана, которого турки называют Йылдырым[179], что значит Вихрь или Молния, — его внук, тиран Омар Мирза, получил верховную власть и обратился за помощью к нашим послам, которые на обратном пути остановились в городе Ван, лежащем к западу от Тебриза. Эти места были частью древнего Персидского царства и в это время управлялись тиранами Суйургатмышем и Байсункуром, внуками Тамерлана, которые сумели с помощью хитрости получить его наследие. Но и эти, и другие правители скоро потеряли те страны, которые Тамерлан завоевал за свой короткий жизненный путь, и все эти земли вернулись потом под власть султана Мухаммеда I, самого младшего сына султана Баязида I. Этот сын взошел на трон своего отца [в 1402 году], убив всех старших братьев. После него [в 1421 году] пришел Мурад II. Потом земли захватил великий татарский царь Катай [Шахрух] и правил до тех пор, пока цари Персии из династии [Суфи] не восстановили в Персии могущественную и славную монархию.

Султан Мухаммед II[180], который взошел на престол в 1451 году, сын Мурада II[181], получил имя Великий (он завоевал Константинополь). Как повествует Иоанн Куспиниан, он многого добился и в Европе, и в Азии, хотя и имел соперника в лице Персии, где царем был Узун Хасан, который уже упоминался как потомок Хасан-бека, одного из первых турецких эмиров в Малой Азии. Он всегда храбро выступал против султана Мухаммеда II и был его главным врагом среди могучих соседей, с которыми тому приходилось бороться. По крови этот Узун Хасан был такой же турок, как и султан, но он очень гордился, что он настоящий перс, а не азиатский турок, каким был османский султан.

Именно такой вывод мы можем сделать из событий, происшедших, когда Венеция восстала против султана Мухаммеда II и сделала бравого солдата Пьетро Мочениго[182] командующим морскими силами. Именно тогда Узун Хасан, царь Персии, послал свое первое посольство к венецианцам, пока Пьетро Мочениго был еще на острове Родос. Когда к нему пришли послы от Узун Хасана, венецианцам стало ясно, что между персами и турками всегда существовала неприязнь. Персидский посол пообещал, что Узун Хасан нападет на султана со стороны Армении в то же самое время, когда нападут и венецианцы. А они уже собирались окружить город Адалиях в Памфилии. Таким образом, враг двух союзников мог быть полностью побежден. Брат Хуан де Пинеда в работе «Monarchia Ecclesiastica» ошибочно называет Узун Хасана персидским суфи, и я не представляю, как такой маститый автор мог настолько забыться — ведь в действительности титул суфи не был известен в Персии до начала XVI века, как мы более полно покажем на первых страницах нашей второй книги. Ответ, который венецианцы дали посольству Узун Хасана, не удовлетворил его, но потом, узнав, что Пьетро Мочениго отправился в Napoli di Romania, он направил второго посла, который должен был изложить дело более понятно, и в то же время потребовал мощного наступления на турок. Этот посол вскоре прибыл в Венецию, и там начали понимать, что их ссора с султаном Мухаммедом II делает для них очень важным союз и дружеские отношения с Персией. Поэтому был заключен договор, и венецианцы отправили три небольших корабля-парусника, но усиленных еще и гребцами, к командиру флота Пьетро Мочениго в Грецию. Там на эти корабли погрузили 100 опытных артиллеристов и немедленно послали в Персию, поскольку персидская армия сильно страдала от недостатка пушек, в то время как турецкие армии в Азии имели это оружие, которое причиняло врагу большие потери. По этому случаю венецианцы отправили посла Иосафата Барбаро, хорошо знавшего персидский язык. Он взял с собой богатые подарки для персидского царя. Барбаро отплыл из Венеции, и хотя его визит в Персию принес мало результатов, он тем не менее изложил сеньории все, что там видел. Он говорил о мощи Персии, и это оказалось очень важным позднее, когда его сведения попали на Запад. О Персии он написал книгу, где все правдиво изложил. Причина, почему его миссия не принесла результатов, заключалась в том, что персидские цари, не имея флота, не могли продемонстрировать свою мощь турецкому султану, и поэтому они ничем не могли помочь Пьетро Мочениго, который успешно боролся против турок [на венецианских галерах] в береговых районах Киликии и Сирии. В это самое время Мочениго занимался тем, что восстанавливал на престоле Киликии двух караманских братьев, которых султан изгнал. Это были Пир Ахмед, спасшийся при дворе Узун Хасана, и Хасан-бек, его младший брат.

Султан Мухаммед, разгневанный сопротивлением, которое оказывали ему персы в Малой Азии, готовился напасть на Западную Персию с 320-тысячной армией пеших солдат и всадников. Но армия, собранная персидским царем, была еще больше, и Бернард из Брейденбаха утверждает, что численность одной кавалерии персов превышала 350 тысяч человек. Вскоре последовала одна из самых знаменитых битв, которая когда-либо происходила в Азии между соперничавшими мусульманскими группировками. Когда две могучие армии завязали сражение, оно длилось два полных дня, прежде чем стало ясно, кто победитель. И хотя в утверждении, что победа была на стороне турок, есть доля истины, тем не менее победа стоила султану так дорого, что он больше никогда не осмеливался нападать на Персию и в будущих войнах все свое внимание обратил к Европе. Так, например, он вмешался в дела Италии, где во время страшного опустошения, которое турки учинили в Отранто [в июле 1480 года], большой опасности подвергся сам Папа Римский [Сикст IV]. Затем божьей милостью султан Мухаммед II внезапно умер [в мае 1481 года], и христианский мир избавился от своего высокомерного врага. Узун Хасан, со своей стороны, был сильно опечален поражением в битве у Терджана и смертью старшего сына-наследника, убитого в бою. Поэтому он вернулся в Персию и вскоре умер от горя[183].

С ним подошел к концу род турецкого эмира Хасан-бека, и турецкие цари больше в Персии не правили[184]. Хотя в последующие несколько десятков лет страной правили два наследника Узун Хасана (султан Якуб и его племянник по материнской линии Рустам), их скорее можно признать арабами, а не турками. Эти наследники Узун Хасана взяли власть и некоторое время правили страной, но спустя несколько лет царем стал Исмаил, первый монарх суфи, чьими необычными приключениями мы начнем вторую книгу. Итак, мы покончили со всеми этими иностранными царями, халифами, арабами, туркманами или османами, которые в далекие-далекие годы правили землями Персии.

И вот наступил 1500 год, знаменательный и достойный запоминания христианским миром — столько радостных для него событий произошло именно в тот год. Не последнее место среди них занимают войны, разражавшиеся среди азиатских государств неверных. Это все происходило после смерти султана Мухаммеда II, престол которого наследовал в 1481 году его сын Баязид II[185]. Султан Баязид II, придерживаясь великодержавной и тиранической политики своего отца, продолжал войну против Ибрагима, принца Карамана, а с другой стороны, ни на минуту не прекращал войны против мамлюкского султана Большого Каира Бурджи[186]. Мы могли бы порассказать о восстаниях и заговорах, разжигаемых старшим братом Баязида II, принцем Джемом (Джамшидом), а также о восстании в Константинополе его младшего сына Коркута, но все эти события выходят за рамки этой книги, о них лучше поведают те, кто этим занимался более обстоятельно. Нам же здесь надо лишь сказать, что султан Баязид II, почувствовав себя единственным и бесспорным обладателем верховной власти, отошел от бранных дел и стал вести порочную праздную жизнь, хотя это, казалось, противоречило его властному характеру, проявленному в прежние годы.

1500 год стоит запомнить еще и потому, что именно тогда родился великий самодержец Карл V[187], могучий столп христианства, слава Австрийского дома и гордость Испании, который неприступной стеной стоял на защите истинной веры и до конца дней своих наводил ужас на своих врагов. Он прожил достаточно, чтобы прославить свой век, который переходит в наше время, но более подробное изложение событий выходит за пределы нашего повествования, и поэтому мы снова вернемся к предметам, о которых обещали рассказать.

Поэтому — несмотря на различные взгляды у таких специалистов, как Амандус из Цирикси и Бернард из Брейденбаха, с одной стороны, и Паоло Джовио, с другой, — я утверждаю, что примерно за двадцать четыре года до начала XVI столетия, и в этом мы следуем традиционной версии у нас, персов, а именно, если говорить точно, в 1472 году родился Исмаил[188], сын шейха Хейдара из Ардебиля, которого впоследствии все знали как суфи. Его отец был правителем города Ардебиль. Шейх Хейдар был искусным астрологом, и мусульмане Персии почитали его за святого, и когда у него родился сын, он предсказал с помощью своего искусства, что из мальчика вырастет великий правитель, ревностный защитник истинной веры, веры Али, зятя пророка Мухаммеда, и еще что из мальчика выйдет один из самых прославленных властелинов Азии. Это пророчество, как мы увидим далее, полностью сбылось, и, чтобы показать это более подробно, уместным будет разъяснить два важных вопроса, а именно: что такое «Закон Али» и кто такой Исмаил и от кого он происходит?

Для объяснения первого вопроса мы должны вернуться на много веков назад и рассказать о временах пророка Мухаммеда[189], когда дела обстояли вот как. В то время, когда пророк завоевал величайшую известность у арабов и основал свою ложную религию, догмы которой более соответствуют животным наклонностям человека, нежели согласию с божественной истиной или разумом, он, в возрасте уже семидесяти трех лет, чувствуя приближение смерти, решил составить завещание и оставить заветы. Он передал преемнику управление государством, объявив высшим авторитетом в вопросах религии Али, своего зятя, мужа Фатимы, дочери от первой жены, и, провозгласив его великим халифом, добавил к своим ошибкам еще одну, потому что он назначил Али одновременно, как бы сказать, и императором, и папой, то есть как бы и королем, и архиепископом. Второй женой Мухаммеда была Айше, дочь Абубекра, важного в государстве человека, и Абубакр был разгневан, что его зять — пророк Мухаммед — не назначил его своим преемником, а предпочел ему юнца Али, человека, как он говорил, маловажного и неопытного. Так как Абубакр был очень богатым и сведущим в военных делах, способным добиться того, что считал нужным, он, пользуясь поддержкой Омара и Османа, возглавил арабов и лишил Али власти. Так Абубакр после смерти пророка без сражений стал великим халифом, но вскоре после этого он умер, ему наследовал халиф Омар, а потом Осман. Эти двое дорого заплатили за захват престола, потому что Омар, как было сказано выше, был убит рабом-персом, а Осман был предательски лишен жизни солдатом. Об этом убийстве лживо утверждают, что оно подстроено Али. Затем, в отместку за Османа, его родственник Муавия убил Али[190], как утверждает традиционная версия. Однако более правдивым было бы утверждать, что Али, став халифом после смерти трех халифов — его предшественников и врагов (Абубакра, Омара и Османа), усыновил подброшенного ребенка, которого он однажды нашел у дверей одной мечети и которого назвал Абдарахман ибн Марджан. Став взрослым, этот негодяй в той самой мечети, около которой его нашел Али, заколол своего благодетеля кинжалом, отравленным ядом змеи, который в Персии зовут захр-мар (змеиный яд). Это произошло в городе Куфа, который расположен на Евфрате, несколько к западу от Багдада. С тех пор это место мусульмане называют Мешхед Али[191], что значит «Место мученической кончины Али», потому что Али погребен там, и эта мечеть — одна из самых знаменитых во всей Азии, и к ней персы толпами ходят с дарами на поклонение. Мечеть очень богата, и перед гробницей Али непрерывно горят свыше двух тысяч светильников из золота и серебра. Мечеть обслуживают четыреста сеидов (потомков пророка). Турки называют их факих. Они — служители святыни.

Но вернемся к нашему рассказу. Жители Куфы провозгласили халифом Хусейна, сына Али, но вскоре по приказу халифа Йазида, сына Муавии, он был убит вместе со всей своей семьей. И вот вопрос, были ли Омар и Осман действительно законными халифами или права наследия принадлежали только Али, оказался камнем преткновения, вызвавшим многие войны. Персы говорят, что в согласии с волей и завещанием Мухаммеда, Али был истинным халифом, и установленный им «Закон» был истинным законом, а турки, которые следуют в этом вопросе за арабами, утверждают, что праведным халифом был Абубакр и его учение — единственно верное.

А теперь надо поведать о шейхе Хейдаре (отце шаха Исмаила, первого сефевидского шаха Персии, или великого суфи). Этот Хейдар был из рода Али, о ком мы уже говорили, потомком Мусы Казима (седьмого имама), бывшего праправнуком Хусейна, сына Али и Фатимы, дочери пророка Мухаммеда. Шейх Хейдар был в дружественных отношениях с Узун Хасаном, царем Персидской Армении, о котором мы уже много писали. Дружба их зашла так далеко, что Узун Хасан отдал Хейдару в жены свою дочь (Марту). Таким образом, Хейдар стал его зятем, и в результате этого бракосочетания Исмаил, сын Хейдара, мог утверждать свое родство по линии матери с бывшими царями Персии, а по линии отца он принадлежал к роду Али (через имамов). Кроме того, жена шейха Хейдара, Марта, была христианкой, будучи дочерью королевы-христианки Деспины, жены Узун Хасана, которая сама была дочерью Кало Иоанна [последнего христианского] императора Трапезунда. Из этого следует, что не пустым хвастовством является утверждение сефевидского шаха Персии, что он друг могущественных христиан в Европе, поскольку половина его крови по прямой линии идет от наиболее благородного христианского дома — от греческих императоров Константинополя[192].

Итак, объяснив происхождение шаха Исмаила, я продолжу рассказ и поведаю вам, что, когда Узун Хасан, царь Персии, умер, его сын, султан Якуб, вступил на его трон. Но он, как говорят, устыдился иметь простого человека мужем сестры, и отнюдь не считал Хейдара человеком, равным такому могучему царю, как он сам. Вследствие этого он, посоветовавшись, убил Хейдара и хотел убить также его сына Исмаила, своего племянника, которому тогда было еще 10 лет. Исмаилу, однако, удалось бежать к границам Татарии, найдя безопасное убежище в городе Зезиане (Лахиджане), недалеко от Каспийского моря, где его из милости взял правитель той страны Пир Али, который дал ему образование и потом сделал его придворным. Здесь через некоторое время Исмаил, лицемерно изображая набожность, приобрел репутацию святого, и люди стали почитать его и внимать его словам.

Джованни Ботеро, однако, в своей книге «Relation Universali» излагает эти события несколько иначе. Он называет персидского царя Узун Хасана титулом Хасан-бек и объясняет, что тот убил своего зятя не потому, что он (как говорили мы) стыдился низкого происхождения своего родственника. И здесь точка зрения Ботеро кажется нам справедливой, так как Хейдар по линии отца происходил из благороднейшей в Аравии семьи, а по линии матери (сестры Узун Хасана) — был связан по крови с царями Армении и христианскими императорами Трапезунда. Более того, Хейдар уже владел известным городом Ардебилем. Всего этого вполне достаточно, чтобы позволить Узун Хасану отдать ему в жены третью или даже четвертую свою дочь. Основная же причина была в том, что Хейдар был слишком знаменит как астролог, многие его предсказания уже сбылись, и вся Персия верила его пророчествам. Поэтому меч, которым ему отрубили голову, вело не чувство стыда, а скорее чувство зависти к грядущему величию его потомков[193].

Ботеро повествует, что как только после смерти отца Узун Хасана султан Якуб стал правителем, он послал приказ одному из своих служителей по имени Мансур доставить в Зальгу, сильную крепость в горах, обоих сыновей Хейдара — Исмаила и Сулеймана. Этот приказ был равносилен хладнокровному убийству. Но Мансур не подчинился приказу и, открыв все Исмаилу, воспитал его в своем доме как члена семьи. Я не знаю, какой из этих версий больше верить, так как, хотя первая сейчас распространена по всей Персии, мне более вероятной кажется вторая версия Ботеро.

Как бы то ни было, уже в 19 лет Исмаил начал проповедовать доктрину шиитов, противоположную доктринам других 78 сект, на которые делятся мусульмане и, будучи большим лицемером, он смело осудил все остальные верования. Сначала у него было 12 или 14 учеников, но вскоре — 300 хорошо вооруженных сторонников. Во главе их он вступил на территорию Персии, где к нему присоединились бродяги и бандиты, и с их помощью он штурмом овладел городом Шемаха.

Все районы Ширвана попали под его власть, и он стал шахом этой страны. Потом, когда султан Якуб выступил против него, Исмаил сумел с помощью яда лишить Якуба жизни и, послав за его телом, сжег его при народе, тем самым отомстив за смерть своего отца шейха Хейдара. Когда об этом узнали, видные знатные люди Персии стали переходить к Исмаилу, и повелители соседних стран стали относиться к нему более благосклонно. Тогда Исмаил, почувствовав, что его сила становится достаточной, решил захватить город Тебриз, который тогда будущий правитель Персии рассматривал как столицу своей империи. В городе жило так много жителей, что, говорят, будто в нем было 200 тысяч домов, и он был столицей Азербайджана и всех восточных владений. Исмаил окружил и захватил Тебриз, но, когда он входил в ворота города, двоим его двоюродным братьям, Альвенду и Мураду (сыновьям убитого султана Якуба), удалось бежать.

Оказавшись таким образом в Тебризе, Исмаил провозгласил себя великим суфи Персии, и полностью его титул звучал так: Исмаил шейх Ардебили Кызылбаш исна-ашари. Означали эти слова вот что: «Великий Исмаил, восстановитель хлопковой или шерстяной шапки двенадцатицветного тюрбана»[194]. Дело в том, что секта, к которой принадлежали персы, была сектой Али, и именно Али ввел такой головной убор — шляпу или высокую шапку из хлопка или шерсти красного цвета. Именно это и означает слово кызылбаш, т. е. красная голова, и именно поэтому турки называют персов кызылбашами. Сверху этого красного убора персы устанавливают 12 узлов или пятен разных цветов, что передается словом исна-ашари, которое на арабском означает «двенадцать». Возрождение древнего обычая ношения такого головного убора, который Исмаил ввел среди своих последователей, сделало их готовыми пролить свою кровь за него. Так Исмаил стал владыкой одного из величайших государств, одного из могущественнейших царств во всей Азии — он стал великим суфи Персии. В этом титуле слово суфи не означает мудрый, как некоторые ошибочно утверждают, полагая, что оно происходит от греческого софос — мудрость, а соф (или суф) — слово персидское, означает шерсть или хлопок. Так Исмаил-суфи, происшедший от Али, зятя пророка Мухаммеда, провозгласил себя ревностным проповедником этой секты, ненавидящим доктрину халифов Омара и Османа, и, став могущественным монархом, не стал жить мирно: именно он развязал войны между персами и турками, которые продолжаются по сей день. Вот таким образом начал править в Персии первый шах суфи.

Едва только великий суфи Исмаил сжал в руке скипетр правления Персидской империей, как вынужден был отложить в сторону этот скипетр мира и, взяв вместо него щит и меч, отважно сражаться со многими врагами. Больше всего его беспокоили двоюродные братья Альвенд и Мурад-хан, которые, удерживая много крепостей в горах Ниссат, лежащих между Арменией и Верхней Месопотамией, и, полагаясь на недоступность этих мест и большое число своих сторонников, постоянно совершали набеги, наносившие большой урон соседним персидским землям. Эти два принца в то время очень надеялись вернуть себе власть, которая у них была в этих местностях, и, по возможности, распространить ее и дальше. Узнав об этом, шах Исмаил сразу же собрал большое войско и, выступив против них, одержал полную победу, обратив их в бегство и убив принца Альвенда. Мурад-хан с остатком войск отступил в Ирак, куда Исмаил немедленно последовал за ним. Снова Мурад был разбит и снова он спасся. Исмаил теперь стал владыкой и Ирака, бесспорным хозяином всей Месопотамии и большей части Азербайджана.

Вести об этих событиях достигли ушей беззаботного и миролюбивого султана Баязида II, у которого удачное возвышение Исмаила-суфи вызвало зависть, а также опасения как соперника. Многие правители, подчиненные турецкому султану, отказывались платить тому дань, а те, кого он лишил власти, открыто восставали. Еще Баязид опасался сильной власти, оказавшейся в руках Текели. Этот человек[195] (сын Хасан-халифа), один из первых учеников шейха Хейдара, отца Исмаила, был смелым солдатом и большим лицемером в своей религии, и ему дали должность главнокомандующего персидской армией, сражавшейся за дело суфи. Во главе огромной массы разных племен он пересек турецкую границу, опустошил всю Киликию, где разгромил армию под командованием двух принцев, внуков султана Баязида, посланных против него. Из-за отсутствия артиллерии Текели не смог взять Конью, но, столкнувшись с сыном Баязида, принцем Коркутом, хотел захватить его в плен или даже убить, однако снова удовлетворился тем, что обратил Коркута в бегство. Текели-Кызылбаш, как звали его турки, потом пошел в Вифинию, и на берегах реки Сангариуса встретил Каракуша, бейлербея Анатолии, который там стоял, поддерживая связь с принцем Ахмедом, старшим сыном Баязида. У принца Ахмеда было под командой еще одно большое войско, и все надеялись, что эти две турецкие армии смогут окружить Текели и уничтожить его. Однако он, узнав об этом, избежал тисков этих армий, хотя и не без потерь, потому что 7 тысяч человек из его арьергарда были захвачены и казнены. Текели, однако, вскоре отомстил за свое поражение, взяв штурмом город Кютахья, главный город Галатии, куда Каракуш удалился отдохнуть. Текели захватил его в плен, разграбил город и ушел, не встретив помех со стороны вражеских армий.

Затем Текели намеревался захватить Бруссу (Бурса), главный город Вифинии, но, узнав, что [великий везир Хадим] Али-паша из европейской Турции, Коркут — правитель санджака Кастамония и принц Ахмед идут за ним следом с большой армией, хорошо снаряженной и дисциплинированной, какой султан Баязид никогда еще прежде не имел в своем распоряжении, Текели благоразумно повернул в сторону и вырвался на простор равнины. Умело меняя направление своего движения, он быстро увел войска, избегая всякого столкновения с противником. Это ему удалось частично, поскольку Али-паша, преследовавший его по пятам, в конце концов догнал его и уничтожил часть солдат. Текели, сильно разгневанный тем, что его поймали, и не видя возможности вырваться хитростью, излил свой гнев на бедного бейлербея Анатолии Каракуша, своего пленника, которого он публично посадил на кол на виду турецкой армии. Али-паша, однако, продолжал его преследовать, и, оставив принца Ахмеда с пехотой позади, он двинулся вперед с кавалерией. Во главе отряда в 8 тысяч человек Али-паша, в конце концов, догнал Текели у горы Олига около Ангоры, которую раньше называли Анкура. Текели, однако, удалось отбить атаку турок, используя аркебузы, которыми была вооружена вся персидская кавалерия, а Али-паша, подвергавший себя опасности, идя впереди своих войск, был смертельно ранен. Персы, конечно же, сильно воодушевились после такой победы, однако приход принца Ахмеда с остальными турецкими войсками снова вынудил их отойти. Перейдя через гору Олига, персидская армия пересекла реку Галис и отступила в Тассию, где их настиг Юнус-паша, командующий армией европейской Турции, и вынудил Текели спасаться в Малой Армении, где он встретил шаха Исмаила во главе основной армии.

Здесь Текели некоторое время отдыхал, довольствуясь той славой, какую завоевал. Он действительно опустошил все азиатские провинции Османской империи, так что во всей Анатолии едва ли остался хоть один город, который он не захватил или с которого, по крайней мере, не взял откупа, когда его воины подходили к воротам, ударяя в литавры. Говорят, что однажды Текели пересек пролив и так близко подошел к Константинополю, что, подъехав к его первой стене, разломал замки на воротах. После этого шах Исмаил выступил из Малой Армении, чтобы встретить принца Алема, второго сына Баязида, который приближался к границам Персии, но, хотя две армии неоднократно оказывались лицом к лицу, решающей битвы не произошло.

Как раз в это время Селим[196], сын Баязида, захватил в Константинополе трон с помощью самых низменных средств и подлых убийств. Он отравил своего отца Баязида. Таков был бесчеловечный обычай в роду Османов, когда преемник трона должен был убить всех своих братьев и даже собственного отца, чтобы не осталось никого из царской крови, кто мог бы жить и пытаться оспаривать трон. Однако одному брату Селима удалось избежать ареста и казни. Это был принц Амурат или Мурад, который стал искать убежища у суфи, большого врага его семьи и народа; монархи правящего дома Персии всегда хвалились своим милосердием по отношению ко всем принцам, искавшим их расположения и дружбы. Поэтому Исмаил-суфи не только оказал принцу Мураду радушный прием, но относился к нему как к другу, даже как к родственнику, отдав ему в жены одну из своих дочерей. Затем, дав в его распоряжение 30 тысяч всадников, он отправил его захватить провинцию Караман, которую принц Мурад считал своим законным владением, завещанным ему его отцом Баязидом. Когда султан Селим услышал об этом, он страшно разгневался и каждый день все больше раздражался поступками тех, к кому суфи благоволил. Он издал закон, запрещающий его подданным торговать с подданными шаха Исмаила, угрожая ослушавшимся самыми суровыми наказаниями, и предал анафеме религию шиитов и последователей Али, объявив их еретиками. Потом он стал собирать войска и из Европы, и из Малой Азии, и их численность достигла 200 тысяч человек. Командующим был назначен Хайраддин-паша.

Затем султан Селим объявил, что намеревается лично принять участие в кампании. Хотя многие паши пытались отговорить его, так как был разгар зимы, но его нетерпение и гнев были столь велики, что ничто не могло его удержать. Поэтому он сам во главе армии отправился в Большую Армению и попытался перейти через Таврские горы, но, к его досаде, снег сильно задержал продвижение. Тут он обнаружил, что персы заранее уничтожили весь урожай в деревнях, так что турецкая армия не могла ничего себе добыть. Затем Селим приблизился к землям Ала ад-Довле[197]в той части Каппадокии, которая лежит в Армении, потребовав от него, чтобы он разрешил туркам беспрепятственно пройти через его земли, через которые для султана Селима лежал самый прямой и безопасный путь. Однако Ала ад-Довле боялся, что завтра Селим уйдет в Константинополь, а он, Ала ад-Довле, окажется тогда в тяжелом положении, беззащитным перед шахом Исмаилом и его друзьями — соседними правителями Армении, которые посчитают его предателем. Поэтому он решил ответить отказом на просьбу султана Селима, но привести много извиняющих причин. Селима сильно обескуражил этот отказ, и он с удивлением обнаружил, что его гораздо меньше уважают и боятся в этих краях, чем он предполагал. Свой гнев, однако, он тогда сдержал, хотя и поклялся позднее отомстить этому армянскому правителю. Тогда, повернув налево (на северо-восток), вдоль Западного Евфрата, он пошел к Лепрским горам, но по пути ему пришлось бросить большую часть снаряжения и запасов. Кроме того, несколько отрядов пехоты отстали и потерялись в снегах этой пустынной страны. В конце концов, дойдя до берегов Аракса, он пересек эту великую реку, являющуюся границей Армении, немного севернее Хоя, который ранее был городом Артаксата, и наконец увидел лагерь и армию персов.

Только здесь султан Селим узнал, что его брат, принц Мурад, уже стал зятем суфи и находится в лагере персов и что он до этого подстрекал всю Малую Азию выступить против султана. Султан Селим узнал, что главнокомандующий армией шаха Исмаила, храбрый солдат по имени Устад-оглу[198], часто советуется с принцем Мурадом и что персидская армия не начинала битву с турками, ожидая подхода шаха Исмаила. Султан послал персидскому главнокомандующему много даров и коварно пытался склонить его выдать принца Мурада, но получил отказ. Вскоре подошел шах Исмаил с основной армией и присоединился к авангарду под командой принца Мурада. Таким образом, две противостоящие армии столкнулись лицом к лицу, и 26 августа 1514 года, после сигнала к атаке, на поле Чалдыран началось великое сражение. У персов было 300 тысяч всадников, не считая пехоты, а у султана Селима — столь многочисленная армия, что она могла бы показаться неправдоподобной, если бы мы еще несколько лет назад не встретили старых людей, участников этой битвы, живших в Исфахане, которые могли бы подтвердить, что при Чалдыране у султана Селима было 400 тысяч всадников и 800 тысяч пеших солдат. После серии мелких стычек началось настоящее сражение, длившееся целый день. К ночи персы пробились почти к расположению султана Селима, и вполне могли бы захватить его в плен, если бы ему не сопутствовала удача. Касим-паша из греческой провинции [Румелии], доблестно сражаясь и не считаясь с большими потерями, спас жизнь своему повелителю и изменил ход битвы, потому что Устад-оглу в этот момент был убит выстрелом из аркебузы, и персы стали отступать. Из турок был полностью разбит изменник Синан-паша из Эпира, и янычары не смогли выполнить свою задачу — атаковать и опрокинуть личную охрану суфи. Правда, шах Исмаил получил тогда рану в плечо, и это была главная причина, почему победа в конце концов оказалась на стороне султана Селима.

Добыча, захваченная турками, была столь велика, что они еще долго оставались богачами после этой битвы. Но эта победа дорого обошлась султану Селиму, так как одна его кавалерия потеряла 30 тысяч человек. Исмаил-суфи, медленно отступая, прошел через Тебриз и объявил жителям, что в данный момент они должны подчиниться туркам, поскольку он, их шах, не в состоянии защитить город. Вместе с зятем, принцем Мурадом, он отступил в восточные провинции Персии и стал собирать подкрепления для армии. Султан Селим сильно горевал из-за гибели Касим-паши; тот умер спустя несколько дней после битвы от ран и контузий. Султан затем вручил санджакские знамена семи новым командирам, заменившим убитых. Потом со всей армией он двинулся обратно в город Хой, сдавшийся им без боя. На мирных условиях сдался и Тебриз, но едва только турки овладели этим городом, как им пришлось в спешке уходить, поскольку дошли вести, что приближается шах Исмаил с армией вдвое больше прежней. Отступление турецкой армии было стремительным, и вскоре они оказались на берегу Евфрата, а по пятам следовал Исмаил. При переправе через реку огромное количество турок погибло, утонув из-за нехватки лодок для перевозки. Однако по неизвестной причине сразу после этого шах Исмаил сам отступил и перестал преследовать султана Селима. Султан, вспомнив нанесенное ему оскорбление или, по крайней мере недостаточное уважение, оказанное ему принцем Ала ад-Довле, о чем повествовалось ранее, на обратном пути прошелся по его землям, и, хотя самому Ала ад-Довле удалось укрыться в горах, турки разорили на своем пути все незащищенные города края. Потом султан Селим вернулся в Трапезунд и там, отправив войска по домам, сам направился в город Амасья ждать начала нового года.

С началом нового 1515 года султан Селим не забыл о тех беспокойствах, которые чинил ему его брат, принц Мурад, и о поддержке его притязаний шахом Исмаилом. Кроме того, на другой дальней границе ему cтала угрожать новая сила. Это был мамлюкский султан Египта, собиравший войска [около сирийских границ Анатолии]. В середине зимы, невзирая на холод и снег, султан Селим объявил сбор своим войскам и вторгся в Армению. В этот раз его целью было наказать и разгромить Ала ад-Довле за его враждебные действия, но последний, получив вести о намерениях Селима, бежал и укрылся в горах Антитавра. У Ала ад-Довле был родственник по имени Шахсувар-оглу, отца которого он казнил. Поэтому Шахсувар-оглу, воспользовавшись приходом султана Селима, чтобы отомстить за свои обиды, объявил себя сторонником турок и взялся провести турецкие войска через скрытые ущелья этого гористого края.

Как только Ала ад-Довле услышал об этой измене, он поспешно спустился с гор с 15 тысячами всадников и попытался напасть на турецкую армию врасплох. Однако атака не увенчалась успехом, и, попав в руки султана, он тотчас заплатил сполна за свои прошлогодние и нынешние дела — по приказу Селима его удавили. Затем султан сделал Шахсувара-оглу правителем этой страны, наложив на него небольшую дань. Сразу после этого по неизвестным причинам султан приказал своей армии быстро отступить и вернулся в Константинополь. Некоторые источники утверждают, что причиной его внезапного возвращения было восстание янычар, но вряд ли оно могло явиться причиной столь поспешного изменения планов. Подлинная причина неизвестна.

В 1516 году султан Селим, увидев, что все правители христианского мира вовлечены в войны друг с другом — что всегда являлось прискорбным делом, — снова выступил в Малую Азию, оставив в Адрианополе своего сына Сулеймана с широкими полномочиями власти. В Анатолии Селим назначил своим заместителем Шерси-оглу, изменника-славянина, а командующим войсками — Джафара, изменника-венгра, и затем начал кампанию, желая подорвать власть суфи Персии.

Вести о намерениях Селима дошли до шаха Исмаила, и он, желая обрести союзника, отправил посольство, чтобы заручиться поддержкой и дружбой Кансу Гури[199], мамлюкского султана Египта. Одновременно шах Исмаил оказал помощь повстанцам против султана Селима внутри его страны, а затем неожиданно во главе большой армии вторгся в области, лежащие на берегах Каспийского моря, недалеко от Баку (Ширван и Грузию). В это же время в Египте султан Кансу Гури, желая дать понять, что он стал явным врагом султана Селима и верным другом Исмаила суфи, призвал под свои знамена 14 тысяч славян и столько же мамлюкской кавалерии и выступил из Каира в Сирию. Еще раньше он послал письмо Хайр-беку[200], служившему ему храброму воину (командующему войсками в Алеппо), чтобы тот собрал там большое число [сирийских] войск, и повел с собой [из Алеппо] объединенные силы.

Тут Кансу Гури неожиданно увидел Синана-пашу, недавно прибывшего в эти края во главе основных сил турецкой армии, и противники оказались лицом к лицу. Джанберди Газзали[201], командующий армией египетского султана, начал атаку, выступив во главе мамлюков, но подошедший с арьергардом султан Селим напал на его фланг. Султан Селим только что пересек Амарские горы напротив Алеппо — древней Антиохии. Турки сражались отважно, удачно используя артиллерию, которую Селим приказал солдатам перетащить через перевалы на спине. Они полностью опрокинули египтян. Не спасся и султан Кансу Гури, затоптанный насмерть, когда он упал с лошади под копыта наступавшей конницы. Ему было в это время семьдесят семь лет. Своей крупной победой, однако, турки были частично обязаны предательству Хайр-бека, который воздержался от участия в битве и вскоре перешел на сторону султана Селима, бросив своего старого повелителя и поверив обещанию чужестранца о вознаграждении. В дальнейшем же султан с подозрением относился к этому предателю. Все это время Исмаил-суфи выжидал, наблюдая за событиями, но, увидев, что султан Селим весьма успешно разгромил мамлюков и завоевал Египет, воздержался от вмешательства и бросил своих союзников на произвол судьбы, хотя именно он был главным зачинщиком войны против турок.

Сразу после сражения Селим овладел Алеппо [Газзали бежал в Дамаск], и многие города Сирии после этого мирно сдались туркам. В Египте султаном стал Туман-бек, но он тщетно просил одолжить ему пушки (у рыцарей ордена Святого Иоанна). Тем временем Синан-паша, продвигаясь с 15 тысячами всадников, вновь атаковал египтян и захватил у Туман-бека город Газа, а Газзали в это время покинул Дамаск и, избежав встречи с турками, прибыл в Каир с 6 тысячами мамлюков. Туман-бек, все еще полагаясь на обещание [данное шахом Исмаилом его предшественнику Кансу Гури], послал к шаху Исмаилу за немедленной помощью, но по неизвестным причинам в помощи ему было отказано. Султан Селим, соединившись с Синан-пашой, двинулся на юг, подошел к границам Египта и, натолкнувшись недалеко от Матария на противника, полностью разгромил нового египетского султана. Туман-бек, вынужденный бежать, укрылся в Каире, но Селим последовал за ним туда и, проникнув в город, два дня вел тяжелые бои на улицах. Туман-бек, в конце концов, был снова разбит, бежал и, пройдя вдоль побережья Северной Африки, добрался до города Секуса. Здесь посланцы султана Селима нашли его прячущимся в лагуне, наполовину погруженным в воду, и, взяв в плен, повезли в Каир. Там Селим приказал, чтобы Туман-бека посадили на кол (на городских воротах). Так умер последний мамлюкский султан Египта.

Итак, Великий Каир, основанный в 979 году Джавхаром (первым министром, евнухом фатимидского халифа Муизза), был завоеван в 1517 году султаном Селимом. Газзали с частью египетских войск вернулся из Тебаида, намереваясь помочь Туман-беку, но, увидев, что все потеряно, сдался победоносному Селиму. Многие говорят, что Газзали был предателем и что он перешел к Селиму до смерти Туман-бека, его господина, но версия, изложенная здесь, кажется более вероятной. Султан Селим назначил Хайр-бека бейлербеем Египта, а Газзали снова посадил править в Дамаске, но уже именем султана. Своего зятя Фархада-пашу он послал с 40 тысячами всадников охранять турецкие границы на востоке против возможного нападения Исмаила-суфи. Затем султан Селим, видя, что христианские государства не угрожают его европейским владениям, стал собирать огромную армаду кораблей, но для чего — никто не знал. Посреди этих новых воинственных приготовлений и в то время, как правители Европы и Азии в ожидании строили догадки о его дальнейших планах, султан Селим внезапно умер в местечке Чорлу в сентябре 1520 года. Три или четыре года спустя, примерно в 1522 или, возможно, 1524 году, умер также Исмаил-суфи в возрасте пятидесяти четырех лет, так что эти двое, соперничавшие при жизни за господство, завершили свой жизненный путь почти в одно и то же время[202].

У шаха Исмаила осталось четыре сына: старшего, наследовавшего трон, звали шах Тахмасиб; второго, правившего в Месопотамии, звали Алкас; третьего, правившего провинцией Азербайджан, — Бахрам; четвертым был Сам-мирза, которому достался Персидский Ирак. Теперь мы подходим к 1520 году и отметим, что в этот самый год, когда император Карл V короновался в Эль-Шапель, султан Сулейман[203], сын Селима, тоже короновался в Константинополе, однако вплоть до 1534 года султан Сулейман не делал ничего, что могло бы представлять для нас интерес. А в том году, подстрекаемый Ибрагимом-пашой, своим самым влиятельным министром, султан Сулейман собрал достаточно большую армию и, двинувшись через Малую Азию, ведомый предателем, перебежавшим от шаха Тахмасиба, неким Вламаном[204], внезапно появился у стен Тебриза. При таких обстоятельствах шах Тахмасиб оказался не в состоянии защитить город от турок и поэтому вместе с армией отошел во внутренние районы Персии, и султан напрасно пытался выманить его оттуда для открытого сражения. Поэтому султан Сулейман пошел в Ирак и короновался императором Месопотамии из рук великого муфтия Багдада. Когда закончились празднования коронации, султан Сулейман вернулся в район Тебриза и, негодуя на то, что он не может сойтись с шахом Тахмасибом в решительном бою, в отместку поджег город Тебриз и, оставив его догорать, повернул к себе домой.

Ужасающее состояние Тебриза подействовало на глаза и уши шаха Тахмасиба, который к своему стыду и печали стал свидетелем резни своих сограждан и слышал стоны друзей и даже родных, отсиживаясь в вынужденном бездействии. Теперь он собрал все войска, какие только мог, и быстро вернулся в Тебриз с новой армией, застав там удручающе печальное положение. Потом он отправился на соединение с войсками, ожидавшими его прихода в Римакских горах, и оттуда во главе внушительной армии пошел к реке Коюнчай. С этой местности он послал одного командира по имени Дели Мухаммед с приказом атаковать ночью арьергард турок. Напав в ту же ночь, а это было 13 октября, на отставшие части армии Сулеймана, Дели Мухаммед застал их в темноте врасплох, и огромное количество врагов было предано мечу. Так Тахмасиб отомстил за обиду, нанесенную ему в Тебризе. Ни один турок, попавший ему в руки, не был пощажен. Он самолично отрубил голову нескольким бейлербеям и другим видным турецким командирам. В этой битве враг потерял 40 тысяч всадников и 70 тысяч человек пехоты[205].

Это было одним из величайших и сокрушительных поражений, которое династия Османов когда-либо терпела от войск великого суфи; оно было на самом деле столь чувствительным, что султан Сулейман был вынужден предложить персидскому царю перемирие. После этого, получив свободу, шах Тахмасиб получил возможность покарать некоторых из своих восставших подданных способом, о котором мы сейчас поведаем. Когда в Анатолии спор был решен к его удовлетворению, Тахмасиб вернулся домой в Персию. Некоторые из наших историков приводят такую смехотворную версию дальнейших событий, что ее надо изложить. Как только шах Тахмасиб освободился от султана Сулеймана в Коюнчае, тотчас повернув назад, пошел в Ирак, чтобы разделаться с мятежниками в Багдаде. Там он сжег большую часть города и, узнав, что короновавший Сулеймана великий муфтий за несколько дней до этого скончался, приказал вырыть его тело и вместо него бросить в могилу тело собаки. Признаться, мне непонятно, как они — шах и султан — могли бы сохранить мирные отношения после подобных событий.

Султан Сулейман, убедившись, что персы прекратили нападения на Малую Азию, обратил свой взор к Европе, к христианским правителям, и начал войну против Венгрии. Но там, буквально перед самым захватом крепости Сегед, фактически за десять дней до этого, султан внезапно умер. По одной версии, он умер от приступа ярости, что ему не удалось захватить соседний город Эрлау. Сулейман царствовал сорок шесть лет, и наследовал его сын Селим II (прозванный Пьяницей[206], который первые несколько лет вел незначительные войны против венецианцев, хотя однажды ему удалось нанести им сокрушительное поражение на море у острова Негропонт. После этого Селим II собрал огромную армаду, чтобы напасть на страны Запада, но на этот раз его войска были полностью разгромлены (в битве при Лепанто) доном Иоанном Австрийским, сводным братом его католического величества покойного короля дона Филиппа II.

Как мы уже говорили, между шахом Тахмасибом и Сулейманом, первым султаном с таким именем и одиннадцатым османским императором, было подписано перемирие после того, как Тахмасиб выдворил турецкие армии из Тебриза, города, известного в древности под названием Экбатана[207]. Тахмасиб, хотя и страдал от досады и горя, видя разорение города турками, но не стал ставить им это в вину, и переговоры о мире шли своим чередом. Один из пунктов договора гласил, что крепость Карc, как ее называют турки, или Кайсери[208], как ее называют другие, должна быть лишена укреплений и передана персам, в чьих руках она и должна оставаться, но уже демилитаризованной. Так и закончились войны между персидскими царями и турками. Вскоре (в 1566 году) умер султан Сулейман, а через некоторое время и его сын Селим II, сменивший Сулеймана на троне, но сам ничего не сделавший. Затем 11 мая 1576 года умер и шах Тахмасиб[209], оставив одиннадцать сыновей и дочерей.

Его старшего сына звали Мухаммед Худабенде, и он одно время был правителем Герата, раньше называвшегося Ариа, но потом по приказу отца жил в местечке Ирас[210], а не Шираз, как неверно утверждает Минадои, который был древним Персеполем. Второй сын Исмаил в это время находился в тюрьме в замке Кахкаха, расположенном между Казанном (древняя Арсакиа, ныне Казвин) и Тебризом, в ста пятидесяти лье от первого города и в тридцати от второго, но несколько севернее в направлении Еревана. Его отец — шах Тахмасиб — некоторое время держал там сына под арестом, заметив в нем какое-то неспокойствие и склонность к мятежу, приписанную им чрезмерному тщеславию надменного юноши. Старый шах, будучи благоразумным родителем, держал сына в изоляции. Однако смерть шаха освободила принца от отцовского надзора. Третьего сына звали Султан Хейдар-мирза, и его опекали родственники матери, среди которых были Иса-хан, евнух Ахта Хусейн, а также Пир Мухаммед. Четвертого сына звали Султан Мустафа, и его мать была христианской принцессой из Грузии. Потом был Султан Али-мирза, пятый сын, Бахрам-мирза — шестой и Ибрагим-мирза — седьмой, а последние четыре были в это время еще несовершеннолетними. Еще были три дочери, но две из них настолько маленькие, что их не стоит принимать в расчет, и все были от разных матерей. Но одну дочь надо здесь назвать по имени — Перихан-ханум. Она была самой старшей из сестер, уже совершеннолетняя, и полна честолюбивых замыслов, как мы вскоре увидим.

Принц Мухаммед Худабенде страдал болезнью глаз и временами совсем не видел. Этот дефект зрения делал его почти неспособным заниматься делами правления в провинциях и вообще править народом, столь склонным к восстаниям. Кроме того, всем было известно, что дела государства были ему чужды и неинтересны. Видя такое положение, ханы и знатные люди убедили и, можно сказать, заставили старого шаха Тахмасиба назначить в завещании своим преемником на троне Исмаила вместо старшего сына Мухаммеда Худабенде, что шах сделал очень неохотно, если помнить, каким ему виделся характер его второго сына Исмаила. Это, конечно, шло вразрез с персидскими традициями, но Тахмасиб был вынужден пойти на это из-за слепоты Мухаммеда Худабенде, а также из-за кажущейся его неспособности нести бремя власти в стране, где правителю на самом деле требовалось не два глаза, чтобы все видеть, а столько, сколько в древности приписывалось Аргусу[211]. В соответствии с волей шаха Тахмасиба, выраженной в завещании, ханы и знатные люди после его смерти послали Исмаилу письмо о немедленном возвращении в Казвин[212], столицу, но прежде чем он приехал, его сводная сестра принцесса Перихан-ханум, уже упоминавшаяся выше, сестра Мустафа-мирзы, убедила ханов и придворных аннулировать завещание старого шаха или приостановить его выполнение.

Она сделала это по настоянию своего дяди Шамхал-хана, грузинского вельможи, брата ее матери и христианина, и принцесса уговорила заговорщиков провозгласить ее сводного брата Хейдара-мирзу царем Персии. По другой версии, однако, она не была инициатором этого заговора, а, наоборот, старалась возвести на трон Исмаила в соответствии с волей отца, но, узнав, что возник заговор против Исмаила в пользу Хейдара-мирзы, решила скрыть свои истинные намерения, чтобы лучше проникнуть в планы заговорщиков. Позднее, видя, что Исмаил сможет приехать в столицу не раньше чем через несколько дней, она была вынуждена показать свое одобрение провозглашению царем Хейдара. Однако Хейдар-мирза, оказавшись на троне почти против собственной воли, испугался последствий и быстро укрылся в своем дворце, в его женской части, которую турки называют сарай, а персы — гарем. Но и здесь Шамхал-хан и ряд вельмож — сторонники Исмаила нашли его и закололи кинжалами. Так же быстро прекратились все бунты и недовольства, вызванные внезапной коронацией Хейдара.

Через несколько дней после смерти Хейдара в город Казвин прибыл Исмаил. Его приезд был с большим удовлетворением встречен всеми. Довольно длительное время после коронации Исмаил делал вид, что он приветливо ко всем относится, что явно доказывает смятение его ума, но как только он прочно утвердился на троне, тут же отбросив добрые обычаи царской семьи суфи и своих предков — персидских царей, он, следуя дурному примеру османских султанов, казнил своих младших братьев, а затем издал указ о немедленной казни всех тех, кто принимал участие в возведении на трон Хейдара. Однако этими кровавыми деяниями шах Исмаил не удовлетворился и в глупой самонадеянности провозгласил о своем намерении отказаться от шиитской веры Али, являющейся персидской формой веры и религией, введенной монархами суфи, как это было показано в главе, в которой рассказывалось о возникновении и происхождении династии суфи. Шах Исмаил, казалось, собирался следовать суннитской вере, которой придерживались турки, и почитать Абубакра, Омара, Османа и других так называемых правоверных халифов, и дай он знать о своих замыслах до восшествия на престол, это привело бы к тому, что персы растерзали бы его на части. Объявив народу о своем глупом намерении изменить веру, он затем заявил, что собирается отправиться в Ирак, в Багдад[213], чтобы там короноваться императором и, как султан Сулейман и другие турецкие правители, принять корону из рук халифа [великого муфтия].

Когда обо всем этом стало известно, его сестра Перихан-ханум и персидские вельможи составили заговор с целью убить шаха Исмаила, и несколько вельмож, переодевшись в женское платье, вошли как-то ночью в женскую половину дворца и убили Исмаила[214] — так же, как в прошлом сенаторы убили Юлия Цезаря, — и произошло это 24 ноября 1577 года. После этого, по соглашению вельмож, осуществивших это деяние, сводная сестра Исмаила принцесса Перихан-ханум была назначена правительницей до того времени, пока не станет ясно, кто из братьев покойного царя должен унаследовать трон Персии.

Один из вельмож по имени Амир-хан в это время собирался жениться на сестре Перихан-ханум, которая любила его и так вскружила ему голову тщеславными надеждами, что он честолюбиво мечтал стать следующим шахом Персии. С другой стороны, Мирза Салман, один из главных вельмож персидского двора, хотел посадить на трон старшего брата Исмаила, Мухаммеда Худабенде, а если не его, так старшего сына принца Хамза-мирзу, который в этом случае должен жениться на его, Мирзы Салмана, старшей дочери. Сторонники другой партии выступали за то, чтобы вернуть из Герата, где он был правителем, Аббаса-мирзу, младшего брата Хамза-мирзы, и посадить его на пустующий трон. Наконец, третья партия выдвигала принца Тахмасиба (еще одного младшего брата Аббаса-мирзы). Таким образом, в течение семи лет, семи месяцев и семи дней[215] продолжалась эта неразбериха в правительстве, претенденты выдвигались и свергались один за другим или умирали, пробыв на троне недолгое время.

Султан Мурад III[216], который недавно (а именно в 1574 году) воссел на престол своего отца Селима II Пьяницы, сына Сулеймана Великолепного, пожелал, завладев Месопотамией, завоевать вдобавок всю Западную Азию. Особенно ему хотелось захватить Персию и Грузию, которую называли Гюрджистан, а потом прибавить к ним все соседние азиатские области, подчинявшиеся в то время князю московитов из Москвы. Все эти области, как мы увидим сейчас, были открытыми и неохраняемыми, лишенными той защиты, какую давало имя шаха Тахмасиба, имя, наводившее ужас на турок. Поэтому султан Мурад, воспользовавшись охватившими всю Персию беспорядками и гражданскими войнами, после долгих совещаний назначил Мустафа-пашу командующим армией, готовящейся к вторжению. Затем он разослал письма правителям Вана, Эрзурума и Большой Армении, расположенных на границах Каппадокии, а также правителю Ирака, чтобы все они непрестанно нападали на города и крепости вдоль их же границ, относящиеся к землям кызылбашей (красноголовых) — так называли турки персов — и тем самым ознаменовали бы новое нашествие мелкими захватами. Утвердившийся на персидском троне Мухаммед Худабенде получил известие о недавних событиях в Константинополе одновременно с сообщением о том, что турецкая армия по приказу султана Мурада уже выступила к Азербайджану и Грузии.

Прозвищем шаха Мухаммеда было Худабенде, и он принял его, поскольку считал себя слугой Бога и его истинным посланником, чудом оставшимся в живых после смерти своих младших братьев, чтобы править. Он получил это имя вовсе не потому, как ошибочно утверждает Томас Минадои, что был слепым. Просто Минадои не знает этимологического значения персидских слов. Таким образом, мы теперь можем сказать, что Мухаммед Худабенде мирно получил власть над Персией, имея заместителем в делах управления своего старшего сына Хамза-мирзу, который отличался большими способностями и умом, и хотя его отец был слепым, но дефект зрения компенсировался исключительными качествами принца, которому, хотя он и не являлся последователем истинной веры, Бог даровал тонкое понимание и зрелое суждение.

Помимо того, был уже упоминавшийся вельможа Мирза Салман, который своим разумным управлением восстановил во всем царстве состояние мира и добился признания народом Мухаммеда Худабенде их законным царем. Этого всего действительно достиг Мирза Салман, хотя по рождению он занимал скромное место среди сановников Персии, но тем не менее в вопросах управления показал свои замечательные способности. Он также был главным инициатором того, чтобы зловещая принцесса Перихан-ханум, доведшая, как мы видели, своего брата Исмаила до смерти, сама была осуждена и обезглавлена. На воротах Казвина была выставлена ее голова, в крови и со спутавшимися волосами, — зрелище печальное и ужасающее, потому что она и в самом деле была дочерью царя и сестрой правящего монарха, хотя и в полной мере заслужившей наказание. После этого акта справедливости Мухаммед Худабенде некоторое время оставался бесспорным правителем, а его сын Хамза-мирза правил от его имени, но этот период мира для них обоих оказался очень коротким, и почти сразу же после этого на них двинулась турецкая армия.

Мустафа-паша выждал зиму, а когда погода улучшилась, он, использовав власть главнокомандующего турецкой армией, приказал войскам выступить из Эрзурума, где они были собраны. Избрав прямой путь через Карс, все еще лежащий в руинах, Мустафа-паша занял обширный район в горной местности Чылдыр в Армении. Под его началом была армия примерно в 200 тысяч человек, из которых 100 тысяч были хорошо вооружены, но представляли разные национальности. Войска из Вифинии и Фригии шли вместе с войсками из Палестины и Иудеи, из Понта и Мидии, Египта, Африки и Венгрии. Армия была очень хорошо снабжена и обеспечена, поскольку адмирал Улудж-Али[217] привел караван транспортных судов под охраной галер в порт Трапезунд, откуда по суше все грузы были доставлены в Эрзурум. У Мустафа-паши все уже было готово к выступлению, и он усилил свою артиллерию 500 маленькими пушками.

Новый шах Персии Мухаммед Худабенде хорошо понимал намерения Мустафа-паши и, собрав значительное число войск, приказал Токмаку Султан-хану[218], правителю Еревана и Нахичеваня, стать главнокомандующим его армий в Атропатене, Большой Мидии, Грузии и Персии и распоряжаться городами Хамадан, Гянджа, Тебриз, Маку, Нахичевань, Меренд, Ардебиль, Суфиян, Кара-агач, Туркмен-чай и Джават. Все говорит, однако, о том, что персидская армия насчитывала всего 30 тысяч всадников и соответственное количество пехоты. Персы выступили спешно, получив сообщение, что турецкие войска уже покинули Эрзурум, прошли Карс и достигли равнин Чылдыра. Токмаку ошибочно сообщили, что численность турецкой армии не превышает 40 тысяч человек и что она состоит из солдат многих национальностей, плохо вооруженных, хотя были и верные сведения, что в этой армии много храбрых бойцов и опытных командиров, таких как Хосров-паша, Бахрам-паша, Дервиш-паша из Кара-Амида и Мухаммед-паша. Число известных полководцев не озадачило Токмака, но его удивила явная малочисленность, как следовало из сообщения, турецкой армии. Ведь эта армия, как ему было хорошо известно, состояла из войск многих отдаленных провинций, подчиненных султану Мураду, и направлялась против войск многочисленного и сильного противника под его, Токмака, командованием, а ведь турки хотели завоевать ни много ни мало как всю Персию. Но все это было лишь общественным мнением, а на Токмака оказывали давление молодые командиры в его лагере, заставившие поверить ложным донесениям лазутчиков, которым столь опытный в военном деле генерал, как Токмак, не поверил бы ни на секунду.

Когда вскоре после этого легкая кавалерия персов наткнулась на передовой отряд турецкой армии, то Токмак в своем неведении принял его за всю сорокатысячную армию, которая, по полученным им сообщениям, насчитывала именно столько. Вскоре, однако, он стал подозревать правду, видя у врага только знамена пашей Бахрама и Дервиша, и с испугом подумал, что Мустафа-паша, как и было на самом деле, шел с основными силами армии позади, словно бы скрываясь, в засаде. Токмак, однако, почувствовал, что на карту поставлена его честь, и что бы ни случилось, храбро решился на битву. Но едва только началась первая стычка, как появился Мустафа и внезапно обрушился на правый фланг персов с силами в 70 тысяч человек. От полного уничтожения персов спасли два удачных обстоятельства — а именно искусное руководство боем, показанное Токмаком, и наступление ночи. Итак Токмак, быстро осознав свою ошибку и нависшую над ним угрозу, начал отходить по горным проходам и, умело используя разные военные уловки, сумел избежать уничтожения. Все же он понес значительные потери — 7 тысяч убитых и более 3 тысяч пленных, захваченных турками. Мустафа-паша тут же послал радостную весть о своей победе султану Мураду, который в ответе высоко превознес достигнутый им успех и добавил, что все 3 тысячи пленных должны быть обезглавлены. Этот приказ был тотчас исполнен, жестокий и бесчеловечный акт, ничего похожего на который не было известно до этого времени даже у варварских народов. Большая победа турков привела к тому, что многие местные правители, бывшие до того подданными персидского шаха, перешли на сторону султана Мурада. Таким образом, к армии Мустафа-паши присоединились грузинские принцы Салмас и Левенд, принц Менучихр, сын принцессы Десмит, вдовы принца Лаварза, который был недавно лишен персами своих земель. Все эти правители собрались под знамена Мустафа-паши, который, приняв их со всей обходительностью, послал султану сообщение об их покорности как о первых результатах завоевания Грузии, которое он, Мустафа-паша, так успешно проводит.

Чтобы разъяснить ход событий, нужно сказать о том, кто были эти грузинские принцы, и описать их страну, которая сейчас известна как Грузия, а раньше называлась Иберия. На западе она граничит с землями народа колхов, которые являются мингрельцами, а на востоке с Мидийской Атропатеной, которая сейчас является провинцией Ширван. На севере Грузия граничит с Албанией, которая сейчас называется Зуирия, а на юге ее предел — Армения. Грузия — очень гористая страна со многими реками, и среди них — Курус, или Кура, проходящая через сердцевину страны и соединяющаяся водами с известной рекой Араке, или Арас. Араке берет свое начало в горах Тавра, в той их части, которая называется Периард, около горы Аба (или Абус), и течет на восток, но не достигает границ Ширвана, а затем поворачивает на северо-запад к тому месту, где, как говорилось выше, соединяется с Курой, протекая потом мимо города Ареш[219], сквозь Араксинские земли, известные как долины Калдерана, вливается в Каспийское море, которое известно под названием Гулзум.

Грузия состояла из многих областей, управляемых различными правителями, сравнимыми с нашими герцогами, маркизами и графами. Из этих правителей самыми сильными были тогда шестеро. Первой была [принцесса Десмит] вдова принца Лаварза и ее двое сыновей — Мирза Менучихр и Александр. Вторыми были двое сыновей принца Лабассапа — Давид и Симон. Третьим — сын Левенда, иначе называемый Левенд-оглу, христианское имя которого было Александр или, как мы бы сказали, Искендер, которого подданные обычно называли «Великим». Четвертым был принц Юсиф, сын Гори. Пятым — старый принц Шамхал, владелец многих земель, лежащих между провинцией Ширван и владениями принца Искендера. Принц Шамхал позднее был казнен Осман-пашой, но он оставил сына, наследовавшего его земли, и в настоящий момент, когда мы пишем, он правит горной страной, которую турки называют Брус[220], — пересеченная местность, где снег лежит постоянно. И, наконец, шестой, очень могущественный принц по имени Башачук[221], чьи земли не уступали землям принца Гори и отделялись от них озером Эссекия[222], а на востоке граничили с землей Левенда, где правил принц Искендер Левенд-оглу.

Возвратимся к нашему рассказу. Принц Юсиф и его отец Гори присоединились к турецким армиям, а Юсиф тотчас принял мусульманство. Принц Александр, старший брат Менучихра, как было отмечено выше, в то время управлял землями, примыкающими на западе к Карсу, а на востоке граничащими с владениями принцев Давида и Симона. Эта страна орошается рекой Араке, и ее столицей является крепость, называемая Алтун-кала, что означает «Золотой замок», и находится примерно на полпути между Тифлисом и Карсом, со всех сторон защищенный перевалами Периардских гор. Принц Лабассап перед смертью завещал свои владения старшему сыну Симону, но младший брат Давид с помощью шаха Тахмасиба, пославшего в его поддержку 4 тысяч человек, незамедлительно овладел княжеством; одновременно он объявил себя вассалом персидского шаха, став ренегатом и мусульманином под именем Давид-хана. Шах Тахмасиб передал ему во владение Тифлис, а Симон, его старший брат, который в тот период не пожелал стать ренегатом, был схвачен и переправлен в крепость Кахкаха. Городами, которые тогда принадлежали этой фамилии принцев, являлись Тифлис, Лори, Дманиси, Карс, или Киерес, и Гюрджи-кала, то есть Грузинская крепость. Тифлис, столица, располагалась на Куре, которая впадает в Араке, как описано выше. К западу от города проходит Кавказский хребет.

Турецкие войска, заняв эту провинцию Грузии, полностью разграбили и опустошили ее. Они вторглись в страну со всех четырех сторон, хотя грузины полагали, что провести войска через горные ущелья невозможно. При поддержке татарского хана [Крыма] Адиль-Гирея турецкие войска беспрепятственно высадились с армадой своих кораблей на побережье Черного моря со стороны Албании. Одновременно они вторглись также в страну со стороны Ширвана; таким же образом турецкие войска прошли по двум другим путям — а именно через озеро Эссекия, у которого находится город Башачук со многими городами, подвластными грузинскому принцу; и, наконец, турки проникли в Грузию со стороны, где земля покрыта можжевельником и сосновыми лесами, это — путь, по которому, если верить рассказу Страбона, в книге II его «Истории», Помпей и Канидий Красс подступили к границе со своими войсками. Итак, сын Левенда, которого, как мы говорили, называли Искендер, и его брат Иса-хан владели землями, расположенными между городом Ереван и страной Ширван, и другими землями в направлении Армении на дальних рубежах Ширвана. Правители этого района проживали в городе Зегем, и Иса-хан, брат Искендера, ренегат, ставший мусульманином, был назначен правителем той провинции и хотел править вместо своего брата, но этот указ персидского царя вскоре потерял силу. Этим мы завершаем описание Грузии, добавим, что в ее дальних районах проживает много диких татарских племен, известных как перикоры, и они населяют предгорья Кавказа, обращенные к долине реки Волга, иначе известной как Эдер.

После своей победы над персами при Чылдыре Мустафа-паша продвигался вперед при поддержке грузин, которая хотя и была незначительна в сравнении с численностью их новых союзников, но была эффективна в отношении безопасного прохода турецкой армии. Грузины теперь были заняты тем, что указывали врагу путь через их собственную страну. Со своим новым другом Менучихром в качестве гида паша двигался вперед, хотя и с большими трудностями из-за непрерывных дождей, и, наконец, достиг озера по названию Кейдер-гёл, откуда берет начало река Евфрат. Здесь он застал турецкий авангард, завладевший крепостью Аркикелек, и армия остановилась на отдых, найдя все, что ей нужно, на окружающих озеро пастбищах. Затем паша проследовал дальше, пройдя мимо озера Первана-гёл, вблизи которой стоят развалины древнего города [Триала], основанного крестоносцами, позднее завоевавшими Иерусалим. В настоящее время здесь проживают священники и христиане-католики, подчиненные Риму. Продвигаясь дальше, турецкая армия достигла подножия Тифлисских гор и, перейдя вершину, без остановки спустилась и завладела крепостью, называемой Гюрджи-кала, которая расположена на берегу Куры, реки Тифлиса. Часть турецких солдат здесь рассеялась и, видя страну беззащитной и мирной, занялась разбоем и грабежом. По этой причине принцы Юсиф и Давид объединили силы с Искендером, желая теперь оказать помощь своим старым союзникам — персам, одновременно выступая в защиту своей родной страны и своего народа. Поэтому три принца со своими людьми внезапно напали на эти рассеянные турецкие отряды и умертвили многих.

Однако это не помешало туркам быстро овладеть городом Тифлис, так как принц Давид по первой же тревоге поспешил вернуться для защиты своей столицы и, поняв, что перед ним подавляющее превосходство турецких войск, тотчас приступил к разрушению укреплений после выселения жителей. Представился счастливый случай для объединения сил со своими друзьями на поле битвы. Оставив Тифлис, он двинулся в открытое поле. Мустафа-паша, овладев городом, приступил к восстановлению стен крепости на скале, обеспечив ее сотней пушек, разместив здесь шеститысячный гарнизон под командой Мухаммед-паши, сына Фархад-паши, которого он назначил правителем Тифлиса. Затем Мустафа-паша, продолжая свой поход, двинулся в провинцию Ширван. Но теперь турецкие войска, которые были из Алеппо и других частей Сирии, изнуренные длительным походом, взбунтовались и, вопреки своему долгу, уговорам и протестам паши, ушли под предводительством одного из своих командиров по имени Наср ад-Дин Челеби. Они, однако, радуясь освобождению от службы, вскоре дорого заплатили за свой мятеж, так как грузины напали на них, когда увидели, что эти турки отделились от своих собратьев, и очень мало мятежников спаслось от резни.

Мустафа-паша направился к подножию гор около Тифлиса, куда прибыли послы Искендера Левенд-оглу с предложением, что принц хочет явиться для выражения своего почтения паше и вассальной зависимости султану Мураду. Вместе с тем Искендер предложил туркам быть их проводником, разрешив пройти через свои земли. Таково было непостоянство этих грузинских принцев, которые меняли своих друзей так же легко, как и свою религию. Мустафа-паша был очень рад за предоставление прохода через эту опасную страну и тотчас принял предложение Искендера Левенд-оглу, которому он немедленно отправил почетную мантию [халат]. В обычае османских султанов было награждать ставших их союзниками принцев или полководцев, завоевавших для империи новую провинцию; и принц Искендер выразил большую благодарность за эту милость в отношении него. Итак, Мустафа-паша продолжил свой поход и в течение двенадцати дней прошел по болотистой местности и тростниковым чащам, и с такими трудностями и лишениями из-за негодности дорог, что его солдаты неоднократно отказывались идти дальше, посылая проклятия в адрес султана Мурада и своего паши. В конце концов, однако, армия достигла рубежей Ширвана.

В это время сюда прибыли, скорее из страха, чем радости, жители города Шеки, находящегося на границе провинции Ширван, выразившие свою покорность туркам, обещая подчинение всех племен, чьи жилища расположены по берегам реки Канык[223]. Турецкие войска изнывали от усталости и ощущали недостаток продовольствия; солдаты настойчиво требовали от своего предводителя передышки на несколько дней, хотя местность, где они находились, не подходила для привала. По совету жителей тех мест, чтобы добыть самые необходимые продукты, Мустафа-паша решил отправить отряд из 12 тысяч человек (хотя и не из числа своей хорошо вооруженной пехоты) с кавалерийскими частями во главе с их командирами; паше сообщили, что за болотами в месте слияния рек Каныка и Аракса находятся богатые пастбища, пшеничные поля, где имеется ячмень и рис, а также много овец и рогатого скота.

Паша поверил этому сообщению и отправил эти части за провиантом, но известие оказалось ложным, и представился удобный случай для засады, которой так желали персидские полководцы — а именно: Токмак, Аликули-хан, Имамкули-хан и Шереф-хан, страстно стремившиеся взять реванш за поражение при Чылдыре. Поэтому персы скрытно последовали за арьергардом фуражиров и обрушились на них, как только те оторвались от своих основных сил. Напав на них неожиданно, они подвергли их поголовному истреблению, так что едва ли кто-либо спасся. Однако персы не смогли воспользоваться своей победой, так как несколько избежавших резни турок доставили Мустафа-паше известие об этом бедствии, и он форсированным маршем внезапно напал на персов, а затем окружил их на полуострове, расположенном между реками Араке и Канык. Здесь Бахрам-паша и Дервиш-паша соединились и атаковали персов, в то время как Мустафа-паша двинулся дальше с остальными своими силами. Токмак и его военачальники были вынуждены дать бой и защищаться в невыгодных условиях. В результате очень немногим персам удалось спастись от этого контрудара турок, хотя даже их лагерные служители сражались храбро, как самые лучшие бойцы. С обеих сторон потери были велики, и персидские полководцы, — первым подал пример сам Токмак, — спаслись от смерти, переплыв реку, тем самым побуждая своих воинов поступить так же. Тем не менее многие были убиты; со стороны турок погибло 12 тысяч маркитантов и 3 тысячи солдат. После этого поражения Имамкули-хан возвратился в Гянджу, Шереф-хан в Нахичевань, а Токмак направился в Ереван; ни одна из сторон — ни персы, ни турки — не добились перевеса над другой; каждая ждала новых указаний от своего повелителя, одна — от шаха, другая — от султана.

Хотя границы провинции Ширван были надежно защищены и весь район находился в мирной оккупации турецкой армии, однако еще не успели прибыть посланцы с предложением о покорности из одной области, как из другой поступили вести о начавшихся восстаниях в тех районах, которые, казалось, прочно удерживались османскими войсками. Мустафа-паша решил перейти реку Канык, хотя его армия громко роптала против всяких новых завоеваний, стоивших многих жизней. Однако людей, вопреки их воле, заставили подчиниться, и в результате, до того как Мустафа-паша достиг города Ареш, бывшего главным городом тех мест, потери турецких войск вновь превысили 8 тысяч человек. Турки застали эти места покинутыми и опустошенными, как это было в Шемахе, так как персидский полководец Самир-хан сбежал в Гори, где к нему присоединился Арас-хан, и теперь оба следили за дальнейшими действиями турецких военачальников.

В течение двадцати двух дней Мустафа-паша оставался в городе Ареш, построив здесь крепость и снабдив ее сотней пушек, а правителем крепости он назначил Кайтаса-пашу с гарнизоном в 5 тысяч человек. Затем он отправил Осман-пашу с 10 тысячами человек для овладения городом Шемаха, стольным городом Ширвана, расположенным на пути в Дербент, иначе называемым Демир Капы («Железные Ворота»), известным в древности как Александрия. Жители Шемахи так же, как и Дербента, тотчас выразили покорность Осман-паше, хотя в действительности они оставались верными подданными персидского царя. Теперь, когда грузинские дела были в полном порядке и власть султана была прочно утверждена и установлена по всей провинции, Мустафа-паша, наконец, дал приказ о возвращении, таком долгожданном для его утомленных войск. Во время прохода через владения Искендера Левенд-оглу и Шамхала, владетеля горы Брус, эти два принца вышли навстречу Мустафе-паше, предлагая ему свое смиренное подчинение, и взаимоотношения были быстро урегулированы в духе дружбы. По приказу паши был восстановлен мост через реку Канык, и по нему он двинулся по берегу Аракса в Тифлис, где войска отдыхали два дня.

С короткими остановками их провели через горные проходы проводники, посланные принцем Искендером, при этом вспомнили, что годом раньше турки испытали большие лишения и голод во время вступления в эту страну. Таким образом, турецкая армия оставила наконец за собой горные села Грузии, но когда они мирно выходили из этих мест, грузины напали на них, ограбили арьергард, состоявший из обоза больных и раненых, который сопровождал Хасан-паша, сын Джамбулата. Однако турки прошли без поражения и, преодолев тысячи опасностей и невзгод, в конце концов достигли Эрзурума. Сюда Мустафа-паша в обозе привез двух сыновей вдовствующей принцессы Десмит — Менучихра и Александра, которых должны были послать заложниками в Константинополь. Обо всем этом паша отослал подробный отчет султану Мураду, и войска были распущены по домам; но в то время как Мустафа стал на отдых, шах Персии Мухаммед Худабенде и его сын принц Хамза не сидели сложа руки.

По призыву турок упомянутый выше Адиль-Гирей, храбрый юноша, принц крымских татар, заключил союз с султаном против царя Персии и поэтому собирался двинуться в Грузию во главе прекрасной армии своих земляков, проживающих вокруг Азовского моря и на холмистом побережье Черного моря. По приказу Мустафа-паши и султана Мурада Осман-паша направил этому принцу письмо с предписанием, чтобы татарская орда разорила и опустошила территорию провинции Ширван, что Адиль-Гирей и сделал. Весть об этом достигла Казвина, где пребывал Мухаммед Худабенде со своим сыном принцем Амиром Хамзой, иначе известным как Хамза-мирза. Долго совещались и обсуждали вопрос о том, что лучше предпринять персидскому правительству. Для шаха и его совета придворных было совершенно ясно, что в суровое зимнее время из Константинополя ждать помощи не придется: тяжело будет тем, кто остался защищать завоеванные Мустафа-пашой крепости в Грузии. Поняв это, принц Хамза решил двинуться в Ширван с войском в 12 тысяч всадников. Его целью было отбросить татар Адиль-Гирея и одновременно наказать те города Ширвана, жители которых без уважительной причины и крайней необходимости, по своей воле перешли на сторону захватчиков. Так поступило население Шеки и многих других городов.

Во время этой кампании Бегум (жена шаха Мухаммеда Худабенде), мать Хамза-мирзы, настаивала на том, чтобы сопровождать сына. Хотя все ее сыновья были взрослыми и в опеке не нуждались, она была женщиной на редкость рассудительной, к тому же, будучи немолодой, все еще выглядела красивой. Первый министр Мирза Салман также сопровождал Хамза-мирзу в этом походе. Двигаясь через Ардебиль, персидская армия достигла Кара-агача, где был сделан привал по нижеследующей причине. Арас-хан[224] и другие знатные люди Ширвана недавно покрыли себя позором, ведь турки стали хозяевами в их родных очагах, превратив их самих в изгнанников и бродяг. Теперь они получили известие о связях, установленных между татарским принцем Адиль-Гиреем и Осман-пашой, и об инструкциях Осман-паши в его адрес. Поэтому Арас-хан и его соратники посовещались и, собрав достаточное количество сил, двинулись на поле битвы с намерением нанести отвлекающий удар в пользу своего повелителя — персидского царя. Однако Арас-хану не удалось осуществить свои планы, так как татарский хан разгадал все его замыслы и, двинувшись против персов, внезапно обрушился на Арас-хана и его войско, разбив их наголову. Арас-хан был взят в плен, послан к Осман-паше и повешен. Весть о разгроме Арас-хана дошла до принца Хамзы, когда он подходил к Арешу. Перед тем его войска пополнились свежими подкреплениями в 10 тысяч всадников, и он выяснил, что турецкого правителя Ареша Кайтаса-паши не было в городе, он находился в походе с целью грабежа и опустошения близлежащих местностей. Поэтому Хамза-мирза решил воспользоваться удобным случаем и нагрянуть на город. Предприняв внезапную атаку, он уничтожил около 7 тысяч турок из гарнизона и овладел городом Ареш. Он отослал в качестве добычи своему отцу в Казвин 200 пушек, как было сказано, оставленных в крепости Мустафа-пашой. Воодушевленный успехом, Хамза-мирза оставил свою мать Бегум в Ареше и двинулся к Шемахе, где его прибытие было неожиданным. Его приближение осталось незамеченным, и он появился внезапно на виду лагеря татарского принца Адиль-Гирея. Для ведущих войну с сильным противником они были удивительно неосторожны. Их стоянка была выбрана неудачно и не было выставлено часовых. Хамза-мирза решил действовать быстро и тотчас атаковал, что оказалось весьма удачным, ибо в войне быстрота — мать успеха. Когда татары, вначале ошеломленные, пришли в себя, они обнаружили, что более половины их уже перебито, а их принц Адиль-Гирей взят в плен[225]. Его Хамза-мирза под усиленной охраной отправил к своему отцу в Казвин.

Принц Хамза не удовлетворился этой победой над татарами, а, продолжая поход, совершил успешное нападение на Шемаху, куда правителем был назначен Осман-паша. Паша сумел вовремя спастись бегством из города и скрыться в Дербент, но при этом ему пришлось бросить всю свою артиллерию. Теперь его персидские союзники — жители Шемахи остались без защиты. Вступив в город, принц Хамза наложил тяжелую повинность на всех жителей и стал сносить городские стены. Затем он двинулся обратно в Ареш, где оставил свою мать Бегум, и, взяв ее с собой, триумфально вошел в Казвин с богатой добычей, захваченной у турок и татар. Здесь он провел всю зиму того года.

К этому времени произошли два события, заслуживающие здесь упоминания из-за последующих происшествий в районе Грузии. Как мы уже сказали, татарский принц Адиль-Гирей был в это время военнопленным в Казвине. Он был младшим братом татарского хана, великого принца и монарха татар Крыма. Через некоторое время шах Мухаммед Худабенде перестал относиться к татарскому принцу как к пленному, а проявлял к нему доброту, как к другу и близкому. И в самом деле, его намерением было выдать за него замуж одну из своих дочерей и этим династическим родством установить дружественные отношения между персидскими подданными и татарским народом. К несчастью, именно в это время была раскрыта постыдная измена, а именно, что Адиль-Гирей осмелился поднять глаза на Бегум, супругу шаха Мухаммеда Худабенде и мать Хамза-мирзы. Потом распространился слух, что царица ответила ему взаимностью и что дело кончилось запретной связью. Когда это стало известно некоторым придворным, глубоко возмущенные великим позором, они тайно сговорились и однажды ночью прорвались во дворец, предали смерти царицу и ее любовника — татарского принца. И тотчас заграницу известили об этом, чтобы открыто объяснить и оправдать свои действия. Все, о чем здесь говорилось, является пересказом событий, имеющихся у Томаса Минадои в его «Истории». Но, по нашим сведениям, в действительности все было иначе — а именно, что эти придворные были движимы мелкими чувствами зависти по отношению к татарскому принцу, чувствами, которые появились у них при виде привязанности к нему шаха Мухаммеда Худабенде. Поэтому эти люди опасались, что, если шах сделает Адиль-Гирея своим зятем, — а он и в самом деле хотел вскоре это сделать, — тогда татарский принц приобретает влияние в Персии, в ее государственных делах. Вследствие этого они, не желая, чтобы чужестранец добился власти, убили его и, под предлогом его скандальной связи с царицей, предали смерти и ее, хотя и невинную, жертву бесчестных замыслов ее крайне завистливых подданных[226].

Другое важное событие этого времени связано с Осман-пашой. Будучи в большой дружбе с Шамхалом, упомянутым грузинским принцем[227], он вынудил того выдать за него, Османа, одну из своих дочерей. Старый принц Шамхал волей-неволей сделал то, что было приказано, но совесть мучила его, что его новым зятем стал не кто иной, как главнокомандующий войск турецких захватчиков и заклятый враг всех его единокровных друзей и родственников. Шамхал, как я сказал, стал тайно проявлять склонность к союзу с персами. С помощью новой жены Осман-паша узнал об этом, завлек бедного тестя к себе и обезглавил его. И это должно было быть предупреждением всем тем, кто в будущем захочет довериться слову неверного турка.

В следующем году султан Мурад, по совету Осман-паши, прислушиваясь к друзьям Мустафа-паши в Константинополе — последний все еще находился в Эрзуруме, — решился на более энергичные действия. К этому его толкал татарский хан, государь Крыма, который стал непримиримо враждебен к персам после недавнего убийства его брата Адиль-Гирея, но который, тем не менее, никогда не смог бы выполнить обещанного. По приказу султана в первую очередь должна была быть проложена и благоустроена дорога из Эрзурума в Грузию, и для проведения этих работ были разосланы соответствующие указания для доставки сюда землекопов и каменотесов из Алеппо, Дамаска и Амида, а также из Сирии, Месопотамии и Египта. К этому времени Менучихр, находившийся все еще в плену в Константинополе, стал мусульманином, переменив религию и сменив имя на Мустафу, и получил титул паши Алтун-калы. Однако его брат Александр отказался стать изменником, и тогда султан Мурад передал его как пленника в руки мусульманина Мустафы, разрешив ему поступить с Александром, как он хочет. Поэтому Мустафа, взяв Александра под усиленную стражу, оставил Константинополь и отправился на родину в свои владения в Грузии, где он должен был теперь править как вассал турецкого султана.

Тем временем царь Персии Мухаммед Худабенде не бездействовал, а в предвидении грядущих событий назначил правителя Гянджи Имам-кули-хана главнокомандующим всех своих войск, послав ему указания выступить против Осман-паши и вытеснить его из Дербента. Вместе с тем шах издал указ о том, чтобы полководцы — правитель Тебриза Амир-хан, правитель Еревана Токмак, правитель Нахичеваня Шереф-хан — соединили с ним свои силы и служили под его началом. Шах также приказал сыну покойного принца Шамхала примкнуть к ним со своими людьми, но тот уклонился и не пожелал подчиниться воле шаха. В это время произошли два события, которые для персидского монарха были неожиданными. Первое — то, что Давид-хан, к которому шах благоволил с той поры, как он стал мусульманином и ренегатом, без всякой видимой причины сбежал с персидских земель и примкнул к туркам, добровольно став вассалом султана Мурада. Второе — что брат Давид-хана Симон, который был брошен в тюрьму шахом из-за того, что отказался изменить христианству, во время своего заключения под влиянием злонамеренных людей, в конце концов, отказался от своей веры, отрекся от Христа. Итак, став мусульманином, он был освобожден, получив обратно свои владения и титул хана. С целью оказания должной и действенной помощи персидскому главнокомандующему Симон-хан примкнул со своими силами к Аликули-хану, принеся с собой много пушек, которые были отбиты у турок. Затем с 3 тысячами всадников он стал опустошать и грабить те земли турецкой Грузии, которые лежали вблизи и вокруг его собственных владений.

Выполняя приказ своего повелителя султана Мурада, Мустафа-паша собрал вместе саперов и каменщиков, посланных к нему в Карс из Мемфиса в Египте, который известен также как Каир, из Дамаска и других частей империи, и приступил, как ему было приказано, к постройке крепости в Карсе. Затем он отправил подкрепления в Тифлис под командой Хасан-паши, превосходного полководца, более известного под именем паши Дамаска. Он был сыном великого везира Мухаммеда [Соколлу], который в то время управлял государственными делами в Высокой Порте. Вместе с ним отправился Ризван-паша во главе отряда добровольцев. Симон и Аликули-хан (персидский главнокомандующий) имели сведения о прибытии этих подкреплений, и было получено сообщение о том, что общее число турок не превышает 8 тысяч человек, — хотя эта цифра была ошибочной, ибо на самом деле их число превышало 20 тысяч — Симон и Аликули-хан расположились в засаде между Тифлисом и Туманисом и, выбрав, как им казалось, удачный момент, внезапно напали на передовые силы турок, нанеся им большой урон. Среди погибших был Мустафа-бек из Кесарей (Мазаки) в Карамане, выдающийся человек, и его знамя также было захвачено.

Для Хасан-паши потеря людей была не так оскорбительна, как потеря чести, и он для ответного удара притворился, будто бы полностью разгромлен в результате внезапной атаки персов; таким образом, ему удалось выманить своего противника из укрытий в лесах и ущельях. Стремясь во что бы то ни стало добиться успеха, Аликули-хан опрометчиво бросился на турок и вскоре оказался окруженным вражескими войсками, которые его соратник Симон, спеша к нему на помощь, не сумел разбить. Располагая превосходящими силами, Хасан-паша уничтожил множество персов и грузин. Был захвачен в плен сам Аликули-хан, а Симон только по счастливой случайности избежал той же участи[228]. Хасан-паша был очень доволен этим захватом и, отдохнув на стоянке двенадцать дней, бросил свои силы в Тифлис, где турецкий гарнизон крайне нуждался в помощи. Хасан-паша счел целесообразным сменить командование в Тифлисе, сняв с поста Мухаммед-пашу, он назначил правителем Ахмед-пашу Хаджибек-оглу, дав ему 3 тысячи человек, пополнивших силы гарнизона. Ввиду того, что крепость казалась ему недостаточно сильной и обороноспособной, он по возвращении захватил с собой всю военную казну с большей частью запасов.

Хасан-паша отправился в обратный путь в Эрзурум, а Симон, очень расстроенный захватом своего любимого друга Аликули-хана, любой ценой твердо решил добиться его освобождения: силой или хитростью. Он закрыл путь в Туманис, чтобы вынудить Хасан-пашу остановиться и дать ему бой, так как другого пути через горы не было. Турки поняли, что они могут проложить себе дорогу через перевал только ценой большой задержки и людских потерь. Хасан-паша оказался в тяжелом положении, но нашел выход в коварстве и хитрости, к которым всегда прибегали полководцы. Он послал письмо Симону, обещая освободить для него его друга Аликули-хана, если Симон обеспечит туркам безопасный проход в Эрзурум. Симон, к сожалению, поверил обещанию турка, и Хасан-паша со своим войском получил беспрепятственный проход. Но паша отправил вперед своего пленника, бесчестно отказавшись от выполнения данного им слова. Разгневанному этим коварством Симону ничего не оставалось, как только спешно последовать за ним. Затем, собрав все свои силы, Симон обрушился на турецкий арьергард, захватил часть ценностей войсковой казны, перебив сопровождавший ее эскорт. Тем не менее, Хасан-паше удалось продолжить свое отступление, избежать плена и, в безопасности доведя своих людей из головного отряда до Эрзурума, он вручил остатки казны Мустафа-паше, поместившего ее в крепости.

До настоящего момента изложение исторических событий в этой книге составлено из надежных источников и с помощью моих друзей (лиценциата Ремона и других, помогавших мне в составлении этой книги), но мое последующее повествование в значительной мере основано на том сообщении, которое дал мне в минувшие дни мой отец, Султанали-бек Баят, принимавший славное участие во всех событиях, о которых будет рассказано ниже.

Мустафа-паша сообщил обо всем происшедшем за последний год султану Мураду, выразившему свое одобрение возведенным в Карсе укреплением: он рекомендовал обратить особое внимание на то, как освобождали Тифлис. В знак своего высокого одобрения султан Мурад послал почетный парчовый халат для паши, добавив оружие для Хасана. Поступило указание, чтобы Аликули-хана хорошо сторожили в плену, так как он был известный человек и выдающийся воин. Для царя Персии печальным было известие о том, что многие грузинские правители ради мира с турецким султаном вынуждены были изменить ему, несмотря на все усилия Симона в разных частях страны предотвратить подобный ход событий. Вот почему шах Мухаммед Худабенде стал опасаться за будущее, и особенно за Тебриз: как бы он не подвергся нападению, когда весь Ирак неминуемо окажется под угрозой. По совету и предложению Искендера Левенд-оглу шах решил послать посольство с мирными предложениями в Константинополь: но его посол вернулся назад, ничего не добившись. Тем временем шах Мухаммед Худабенде приказал продолжать набеги на территорию врага, стремясь поощрить тем самым грузинских правителей, державших его сторону, а также чтобы в Константинополе думали, что его казна полна монет и он готов продолжить войну, но эти усилия имели больше показное значение, нежели достижение реального результата. Затем шах нанес благочестивый визит к могилам своих предков, пройдя через города Султанийе, Зенджан и Мияне и другие места, и, возвратившись в свою столицу Казвин, отдал приказ о сборе в городе Тебризе всех войск, каждого эскадрона во главе с командиром для подготовки нового похода.

Как раз в это время Синан-паша, полный великолепия и славы, прибыл в Тифлис, чтобы временно принять на себя командование, так как поступило известие, что в Константинополе султан Мурад уже назначил его великим везиром. Воодушевленные оказанной их командующему высокой честью его военачальники тотчас решили предпринять широкие военные действия против грузин, которые в это время опустошали округу. С этой целью ага янычаров Дамаска Тал-оглу и бывший правитель Сафеда [в Палестине] Омар выступили для отражения набегов грузин. Принц Симон, однако, узнал о намерениях турецких военачальников и то, что их отряды выступили беспорядочно и что их небольшое число, внезапно напал на них и устроил такую великую резню, что спасся лишь ага янычаров, так как он был проворен на ноги. Прибыв в Тифлис, Синан-паша доставил подкрепление и солдат, частично сменивших гарнизон, а крепость отдал под начало грузинского ренегата Юсиф-бека. Когда Синан был в Тифлисе, Искендер Левенд-оглу предложил паше свою службу, был благосклонно им принят, и ему был вручен ценный подарок: подобная же милость была проявлена к другим грузинским правителям. Затем Синан-паша направился в Константинополь. На обратном пути в Карс авангард турецкого войска во главе с командирами вышел напоить лошадей и запастись фуражом. Они подверглись внезапному нападению Токмака, объединившему свои силы с Симоном и, таким образом, оказавшемуся во главе персидского войска в 8 тысяч человек. В этой стычке было убито 7 тысяч турок и ни один фуражир не спасся бы, если бы Синан-паша своевременно не подоспел с главными силами армии. И вот, преследуя отходящую персидскую кавалерию, Синан-паша догнал и уничтожил 50 человек: затем он велел отрубить им головы, насадить на концы копий как знак великой победы.

Прибыв в Триала (находящийся на полпути в Карс), Синан-паша узнал от своих агентов, что шах Персии лично двигается вслед за ним. Это известие повергло в замешательство турецкую армию, опасавшуюся внезапного нападения, но Синан-паша быстро восстановил порядок, велел носильщикам подготовить снаряжение, выстроил свои войска в боевом порядке, установил впереди них 50 пушек. Вместо ожидаемого появления шаха и нападения персидской армии, к его удивлению, с персидской стороны прибыл посланец шаха с предложением о мире. Главным условием договора было предложение об оставлении за турками в неприкосновенном владении Тифлиса и Карса: в результате предлагалось мирное соглашение. Синан-паша не мог дать определенного ответа, ибо он не имел полномочий от султана. Правда, он оказал послу гостеприимство, затем проводил его в Карс, откуда направил его дальше, в Константинополь. Хейдар-ага, так звали персидского посла, вернулся своевременно, добившись предварительного одобрения соглашения, и это радостное известие он доставил своему повелителю. Тогда шах Персии назначил более опытного Ибрагим-хана полномочным послом, который был немедленно отправлен в Константинополь.

По прибытии он застал султана Мурада в праздновании и торжествах по случаю обрезания сына — принца Мухаммеда, который должен был стать его преемником на троне. В день важных церемоний для мирного соглашения с персидским послом ничего определенного решено не было, хотя султаном была дана ему официальная аудиенция. Турки тайно решили поиздеваться над персами, что состояло в том, чтобы пригласить их занять места, откуда они могли бы удобно наблюдать процессию и церемонии: турки решили установить дощатый барьер таким образом, чтобы в последний момент прохождения процессии тот обрушился и опрокинул бы персидского посла и его свиту вниз, на дорогу, что, естественно, вызвало бы смех всех зрителей. Так и вышло, и послу пришлось проглотить оскорбление, будучи не в состоянии ответить на него. Вскоре после этого он стал просить определенного ответа на свои предложения, но султан Мурад ничего не ответил, приказав отослать посла обратно в Эрзурум как пленника и держать его там под строгой охраной, пока из Константинополя не последуют дальнейшие указания.

В начале следующего года султан Мурад отдал приказ о сборе новой армии, хотя вопреки совету великого везира Синан-паши султан отверг все возражения и назначил главнокомандующим новой армией Мухаммед-пашу, племянника того Мустафа-паши, который всегда был соперником Синана у власти. Итак, этот Мухаммед отправился в Эрзурум с титулом паши и рангом главнокомандующего: поступили указы о смещении Ризван-паши, бывшего до этого времени там у власти. Для присоединения сил к Мухаммед-паше были направлены паши Алеппо и Мараша в Сирии: эти два командира на зимовку остановились в городе Ван. Мухаммед-паша выступил маршем в Тифлис совместно с евнухом Хасаном (бывшим пашой Амида в Месопотамии) и ренегатом Мустафой, который прежде был известен как грузинский принц Менучихр. С ними также пришли различные курдские военачальники из районов Эрзурума: имея, таким образом, под своей командой армию в 25 тысяч человек, Мухаммед-паша вторгся и стал завоевывать грузинскую провинцию, бывшую родиной принца Менучихра. Персы вскоре получили известие о прибытии в Грузию Мухаммед-паши, и хотя они не могли открыто действовать против турецкой армии ввиду мирного договора с турецким султаном, вокруг которого переговоры еще продолжались, но тайно — переодетые на грузинский манер и под началом Симона и других грузинских военачальников смогли воспрепятствовать движению войск Мухаммед-паши, который, однако, вначале сумел уклониться от их нападения. Но позже, при переходе реки Куры (Курус), персы столкнулись с турецкой армией, перебили их немало, овладев войсковой казной и разграбив снаряжение. Вот почему турки достигли Тифлиса в некотором беспорядке.

Вступив в крепость Тифлиса, Мухаммед-паша оказался перед лицом мятежа своих солдат, потребовавших распределения суммы в 30 тысяч дукатов среди войск в счет жалованья армии, и по получении денег эти последние приступили к дележу дохода с солдатами гарнизона. Оставив в крепости часть своих людей, паша отправился назад из Тифлиса, успев сменить Омар-пашу на Юсиф-бека (грузина) и на посту правителя города. Мухаммед-паша расходился во мнении с курдскими командирами по поводу выбора обратного пути в Эрзурум. Они настаивали, что самым безопасным будет пройти по ущелью Туманис, тогда как он намеревался пройти через Алтун-кала. В конце концов все пошли по разным дорогам: прибыли вместе и объединили силы в Карсе. Здесь паша созвал тайный совет — или, как говорят турки, диван — и этот совет должен был обсудить, был или не был в прошлом ренегат Менучихр замешан в измене: паша был убежден, что именно из-за его предательства так много несчастий свалилось на турок во время кампании. Совет пришел к решению, что его предательство очевидно и что он достоин смерти, и Мухаммед-паша надеялся, что этим суровым актом справедливости он заслужит одобрение своего господина султана Мурада и загладит все свои прежние ошибки. Но все обернулось вопреки ожиданию, и о том, что случилось, сейчас будет рассказано. Совет собрался, обсудил и вынес решение, что Менучихра надо убить: Мухаммед-паша послал за ним, и по письму паши он явился, уже предупрежденный обо всем. Спрятав оружие под одеждой и оставив у дверей помещения, где заседал совет, свой хорошо вооруженный отряд из грузинских солдат, он вошел в зал.

Мухаммед-паша пригласил его сесть, чтобы он мог выслушать официальное сообщение от султана Мурада, который отдал приказ, чтобы он, Менучихр, был отправлен тотчас в Константинополь под арест. После этого Менучихр [выслушав официальное сообщение], ответил, что он пойдет немедленно, и встал. Они вновь предложили ему сесть, но этого он не сделал. Главный стражник Мухаммед-паши схватил его за рукав, но, предвидя опасность, Менучихр вытащил свой меч и зарубил одного из приближавшихся прислужников паши. К нему подошел евнух Хасан-паша из Амида, но лишился уха и части щеки: только благодаря своему тюрбану, смягчившему силу удара, он не был убит. Мухаммед-паша сам получил пять ран, которые сочли смертельными, хотя позже он поправился. Менучихру удалось вырваться из рук [стражи, он] сел на коня и был таков. Турецкая армия, не понимая, что произошло, торопливо стала под ружье, но пока солдаты ничего не предпринимали. Затем несколько человек занялись ранеными. В официальном донесении, посланном с курьером, султана Мурада информировали обо всем, что случилось. Султан разгневался, узнав подробности происшедшего, взвалил всю вину на великого везира Синана-пашу, который, как он сказал, все время плохо его информировал. И тогда он освободил Синана от должности, назначив великим везиром Сиявуш-пашу, венгра по происхождению, и, таким образом, проявил благосклонность к христианам.

Царь Персии, получив известие об этих событиях, был уверен, что турки в течение следующего лета будут связаны по рукам в Грузии, решая дела с Менучихром, и им будет трудно перебросить какие-либо свободные силы в Тифлис. Почувствовав свою безопасность в этом районе, он назначил Амир-хана командующим западным фронтом, дав ему указания о том, что если турки начнут наступление, ему следует немедленно отразить его. Потом шах Мухаммед Худабенде с туркманскими союзниками и другими войсками выступил маршем из Казвина в Герат, чтобы привести в покорность своего сына Аббас-мирзу, а сейчас настало время и место объяснить причины происходящего.

В предыдущей главе речь шла о событиях на грузинском фронте: царь Мухаммед Худабенде возвратился в Казвин, где он собрал армию в 20 тысяч конных. Выступив маршем, он имел слева провинцию Гилян на Каспийском море, справа — Шираз и Кашан. Потом, пройдя область Мазендеран и города Семнан, Дамган и Вистам, он прибыл в Себзевар — первый город на западной границе области Хорасан. Отсюда царь послал приказ и предписание правителю этого города, управлявшему от имени принца Аббас-мирзы, чтобы он оставил свой пост, но получил отказ. Тогда царь приказал захватить город, и, используя лестницы, его солдаты вскоре ворвались в крепость, захватив правителя в качестве пленника. После этого они отрубили ему голову. Следуя дальше, армия увела с собой гарнизоны, обнаруженные в Нишапуре, Мешхеде, Туршизе и Турбат-и Хайдери, в то же время наказывая тех правителей городов, которые не проявляли лояльности к царю: вскоре армия прибыла в Герат — сильно укрепленное место, расположенное на высоте, защищенное стенами и каналами-рвами, наполненными водой из ручьев, так как в прошлом Великий Тамерлан полностью отстроил город.

Теперь Аликули-хан Шамлу в Герате держал молодого принца Аббас-мирзу в своей власти, и в действительности он был главной причиной всех бед. Как уже отмечалось выше, Томас Минадои полностью позаимствовал сведения об этих и других событиях из турецких источников, а о событиях в Герате он был плохо осведомлен, и поэтому то, что я расскажу, сильно отличается от того, что он написал в своей «Истории». Но факты именно таковы, какими я их подаю, так как мой отец присутствовал там лично в то время, а с ним и многие наши родственники.

Аликули-хан тогда, как оказалось, держал Аббас-мирзу в полном своем подчинении, принца, бывшего вторым наследником шаха Мухаммеда Худабенде, принца, который не мог еще, по причине своей молодости, определить сущность собственной политики. Намерением Аликули-хана было повлиять на принца так, чтобы он, Аликули-хан, оставался фактически независимым регентом великой западной провинции Хорасан и чтобы всегда демонстрировал свою непокорность шаху, а это в Персии считается тяжким преступлением и влечет за собой немедленное наказание. Намереваясь наказать его за преступления, шах вместе с принцем Хамза-мирзой тогда дошел до Герата, города, который теперь осадила царская армия: шах, как было сказано, уже расправился со многими мятежниками, когда проходил по этой земле. Но Герат, надежно сооруженный, был хорошо защищен, и осада длилась три месяца, ибо Аликули-хан хорошо снабдил крепость провизией. Дела шли неблагоприятно, и стало очевидным, что взять Герат невозможно: далее пришли вести о том, что султан Мурад вновь готовится к захвату Западной Персии. Таким образом, самым благоразумным было оставить осаду Герата, по крайней мере, на время. Причина настоящего положения дела была, однако, хорошо понята всеми придворными. Они видели, что кампания с самого начала была плохо руководима и какие огромные суммы потрачены бесполезно, и относили это целиком на счет Мирзы Салмана, великого везира, который с самого начала убеждал шаха предпринять этот неудачный поход.

Тогда придворные собрались, чтобы держать совет, и возложили дело на некоего человека по имени Шабдах Султан[229]. Под предлогом сделки, которую необходимо было заключить с везиром, он вошел к нему и тотчас заколол его насмерть. Мятеж среди войск вскоре был подавлен, и шах с принцем Хамза-мирзой, повернув назад из Герата, двинулись маршем прямо в Казвин, в столицу. Томас Минадои сообщает в своей «Истории», что Мирза Салман отдал одну из своих дочерей в жены принцу Хамза-мирзе, так как у него был честолюбивый план, чтобы его внук и правнук после этой женитьбы могли оба стать царями Персии. Отсюда следует, что он советовал царю взять на себя кампанию в Герат, с тем чтобы он мог добиться заключения в тюрьму или смертного приговора Аббас-мирзе. Минадои утверждает, что, когда царская армия достигла Герата, принц Аббас написал прямое объяснение своему отцу и брату, из которого измена Мирзы Салмана — или Салмаса, как Минадои всегда неверно называет его, — становилась очевидной. Таким образом, мирное соглашение оказалось возможным между принцем, его отцом и старшим братом; и затем последовал приказ отрубить голову везирю. Но все, сообщенное Минадои, противоречит в действительности происходившему, ибо Мирза Салман никогда не отдавал дочь в жены принцу Хамзе. И Хамза-мирза не достиг тогда еще возраста, чтобы вести войну. И Мирза Салман не был обезглавлен по приказу царя: в действительности все происходило так, как я об этом уже написал.

Но продолжим. Как уже отмечено, султан Мурад, услышав, что царь Персии целиком поглощен в Герате делами сына, принца Аббаса, назначил Фархад-пашу командующим армиями на персидском фронте, приказав продолжать войну в Грузии. Также он должен был теперь сделать попытку взять штурмом город Ереван, где правителем был Токмак-хан. Фархад-паше далее было приказано удержать и сильно укрепить дорогу из Карса в Ереван: и он должен был послать помощь войсками в Тифлис. Что касается недавних дел Менучихра — которого теперь называли Мустафой, — Фархаду-паше было предписано на время закрыть глаза на сделанное грузинским принцем, чтобы он не пошел против турецкой армии в будущих кампаниях, так как в будущем году султан намеревался атаковать Тебриз. Турецкая армия была теперь собрана: Фархад-паша оставил Константинополь и достиг Эрзурума, где был дан краткий отдых и состоялся общий смотр. Из Эрзурума армия выступила в Карс, и по пути паша решил, что некий замок, расположенный на важном горном перевале и известный туркам как Акче-кала («Серебряный замок»), должен быть сильно укреплен. Здесь был оставлен один из военачальников с достаточным количеством артиллерии и 400 воинами. Из Карса, где были оставлены свежие силы, армия двинулась и наконец достигла Еревана. Этот город расположен около очень высоких гор, которые большую часть года покрыты облаками и льдом, хотя внизу в долинах есть прекрасные пастбища для скота и великолепные нивы и пашни. Земля вокруг хорошо орошается водой из притоков, которые текут в Араке.

По пути в Ереван были взяты города Нахичевань, Меренд и Суфиян; и Фархад-паша беспрепятственно, без единого достойного упоминания инцидента, обосновался вблизи Еревана и приступил к осаде этого города: защита была возложена на храброго воина — Токмак-хана. Персы, однако, не могли оказать достаточное сопротивление из-за очень большой разницы в живой силе. Грузины тоже не могли оказать помощь, ибо были заняты обороной Тифлиса: нельзя было ждать помощи от шаха Мухаммеда Худабенде и принца Хамзы. Так что волей-неволей Ереван должен был пасть, но капитулировал на условиях, которые с готовностью представил Фархад-паша, и Токмак затем эвакуировал город. Вступив во владение, Фархад-паша тотчас приступил к сооружению крепости на том месте, где Токмак выстроил свой дворец и развел прекрасные сады, так что на их месте появились сильные укрепления. Ереван теперь был отдан под командование Синан-паши, сына Чигалы, и Хасан-бека, сына Джанбулат-хана, в качестве второго начальника города; и достаточное количество артиллерийских орудий, и 8 тысяч человек были отданы под командование Синана, сына Чигалы. Фархад-паша после этого вернулся из Еревана в Эрзурум.

Ереван — большой город, столица провинции, но в наши дни вот уже несколько лет им владеют турки. Первоначально действительно его всегда считали принадлежащим Персидской империи: здесь достаточно отметить тот факт, что он попал под власть османов, хотя ему следовало бы, конечно, оставаться неотъемлемой частью Персидского царства. Ереван лежит на границе Грузии, к северу от него расположен город Тифлис и Калдеран — богатая лугами земля (ниже слияния рек Араке и Кура). По направлению к тропику Козерога (к западу) лежит город Ван, с озером Ван, которое в древности было известно как море Маркиана.

Как только Токмак-хан повернул от Еревана со своим гарнизоном, он собрал вместе войска, которыми мог командовать, и начал рейд по всей соседней области, в один день предавая мечу по сто человек турок, в следующий — двести, большинство из которых были посланы из ереванского форта для овладения близлежащими землями либо для добывания провизии. Именно в этот сезон случилось событие, ставшее почти насмешкой, хотя достаточно неприятное для султана Мурада. С тем, чтобы показать Менучихру, что султан вполне уверен в его лояльности, Фархад-паша получил приказание отправить 30 тысяч дукатов под его охраной — сокровище, которое он, Менучихр, должен был конвоировать как единственный человек, хорошо знакомый с горными переходами, в Тифлис, где деньги должны были быть вручены турецкому командиру крепости для платы гарнизону. Менучихр поспешно принял поручение и выступил по дороге в Тифлис вместе с охраной и носильщиками казны. Однако ему случилось столкнуться с изменником Симоном, и Бог вложил в их сердца сознание вины из-за постыдного обращения в ислам. Раскаяние нашло на них, их суровые сердца смягчились, и после долгого совещания друг с другом они твердо решили перебить стражников и носильщиков сокровищ и, таким образом, завладеть деньгами. Это великолепное намерение было тотчас приведено в исполнение, и двое грузин бежали, а о турецкой казне больше никто не слышал и никто ее не видел.

Новость о случившемся вскоре достигла Эрзурума, и Фархад-паша, с возможно меньшей задержкой, послал Хасан-пашу оказать необходимую помощь гарнизону Тифлиса. Взяв с собой эскадрон отборных воинов, которые могли дойти маршем из Эрзурума в Тифлис за двенадцать дней, он отправился и, не встретив по дороге никаких препятствий, привез в Тифлис из Эрзурума 40 тысяч дукатов. Дела, таким образом, были улажены: затем Фархад-паша собрал значительные силы, которые могли бы отомстить за оскорбление, нанесенное ему Менучихром и Симоном. Турецкие войска исходили все земли Менучихра вдоль и поперек, разорили всю округу, но не встретили никакого сопротивления.

Наступила весна 1584 года: шах Мухаммед Худабенде и его сын Хамза-мирза начали готовиться к маршу в Тебриз с большим числом войск. Узнав об этом, Фархад-паша, со своей стороны, немедленно запланировал усилить фортификации в Хое и перебросить в это место 8 тысяч человек с 200 небольшими орудиями под началом Али-паши из Греции. Далее, этот Али-паша получил приказание укрепить Шейтан-кале — что на их языке означает «Замок Дьявола» и который является сильным укреплением, лежащим в десяти милях от Хоя. Затем Фархад-паша пошел со своей армией в Туманис, который Симон недавно разрушил, — в городе не было ни одного орудия, с помощью которого люди могли бы защищаться. Под наблюдением Фархад-паши Туманис был сильно укреплен и расширен: гористая местность в ущельях перевала была срыта и сровнена; было заложено основание огромной крепости с длинными стенами, которые окружили место так, что оно могло теперь вмещать гарнизон в 12 тысяч человек. В центре этого нового форта они соорудили огромную башню, разместив на ее башенках двести артиллерийских орудий. Это укрепленное место теперь господствовало над пограничным переходом из Армении в земли Грузии: поэтому все земли, окружавшие Туманис, получили достаточную защиту. Далее дорога, по которой по мере необходимости мог быть послан конвой в Тифлис, была также защищена: чтобы доказать, что это было так, как тому и следовало быть, Фархад-паша немедленно отправил Ризван-пашу в Анатолию вместе с пашой из Кара-Амида (т. е. Диярбакыра из Месопотамии) во главе 20 тысяч войска, которое за один день дошло из Туманиса в Тифлис, доставив казну и необходимое продовольствие. Одновременно был смещен правитель Тифлиса, и туда был послан Багли-паша для командования. Обратный марш войск в Туманис прошел без инцидентов.

Именно в это время Давид, брат Симона, явился к Ризван-паше, только что вернувшемуся из опустошенных земель Менучихра, показав свою лояльность султану Мураду, что доставило удовлетворение этим двум турецким пашам, так как Ризван гордился тем, что его использовали в качестве союзника и советчика. Симон, как только получил известие о том, что сделал его брат Давид, послал шпионов на разведку в лагерь Ризван-паши, но они принесли ему ложную информацию, сообщив, что турки немногочисленны. Симон после этого выступил маршем и, атаковав турок в лагере Ризван-паши, сперва привел их фланги в большой беспорядок. Весть об атаке достигла лагеря Фархад-паши, который, подняв под ружье своих воинов, пришел на помощь Ризвану, так как оба паши считали, что вся персидская армия пошла на них с самим шахом во главе. Благодаря замешательству и панике среди войск Симон получил возможность отступить, пока турки не узнали, как незначительны были силы атакующего их врага. Симон на деле предпринял эту демонстрацию со своими малыми силами, намереваясь, если возможно, отвлечь своего брата Давида от турецкого альянса, или, по крайней мере, испортить новую дружбу между ним и Ризван-пашой. Симон, однако, вскоре понял, что у него слишком мало людей, чтобы выполнить это намерение, и действительно, враг имел такое преимущество по численности, что Симон сильно рисковал быть окончательно разгромленным. Он отдал приказ об отступлении, причинив ущерб, какой мог, но опоздал, так как в конце сражения оказался на грани захвата в плен. Позднее оба турецких лагеря пришли в спокойное состояние, и правда об этом инциденте стала известна.

Наступала зима, и Фархад-паша, оставив Хасан-пашу с гарнизоном в 8 тысяч человек в новой крепости в Туманисе, приготовился к отправлению. Он, однако, твердо решил, что будет целесообразным по пути домой подать еще один пример и снова опустошить земли мятежника Менучихра. Поэтому он направил всю турецкую армию на зимовку в эти местности перед тем, как выступить в обратный путь в Карс и Эрзурум. Намерение паши отложить, таким образом, возвращение домой вызвало ропот его людей, не понимавших цели такого отлагательства, и турецкая армия пошла вперед, прибыв через три дня поспешного марша в Триала. Здесь нужда и голод обрушились на турок из-за недостатка продовольствия, так как население ушло в горы. То же самое случилось в Ахалкалаки по соседству, в Алтун-кале и в Клиске, где люди так сильно страдали от голода, что 3,5 бушеля зерна — что равно венецианскому staia — стоили 50 дукатов. Два полка янычар и часть пехоты из Константинополя взбунтовались, но были успокоены усилиями Вейса, паши из Алеппо. Фархад-паша попытался взять штурмом крепость Алтун-кале, которая хорошо обеспечивалась провизией, намереваясь затем построить для своих войск сильное укрепление в Клиске, но его люди разрушили все его планы, вновь подняв мятеж и угрожая ему смертью. Фархад-паша вынужден был пойти маршем в Ардахан, и здесь грузины предприняли рейд, атаковав женщин паши в повозках, охраняемых евнухами, и их конвой был разграблен. Говорили, что это были не грузины, а мятежные янычары. В Константинополе Фархад-паша потерял всякий авторитет из-за того, что позволил себя так ограбить.

Фархад-паша наконец достиг Эрзурума, где его войска были распущены на зимние квартиры. И вот случилось другое событие, которое привело к полной дискредитации паши. Персидскому генералу Аликули-хану, который, как уже говорилось, был захвачен в плен и заключен в тюрьму и для безопасности содержался в крепости в Туманисе, удалось бежать и благополучно достичь Персии; это сильно разгневало султана Мурада. В Персии же развивались иные события, близко касавшиеся потери шахом Тебриза: этот город в самом деле был взят у него, и подробности этого ужасного события будут рассказаны читателю в свое время. А произошло вот что: Амир-хан в это время удерживал власть в Тебризе; он был главным ханом и эмиром племени туркман и великим солдатом. По неизвестной причине Амир-хан отправился в некий сильно укрепленный замок, который он приказал выстроить в Тебризе, и дал знать, что склонен передать командование в руки шаха (который, как отмечалось выше, прибыл из Казвина). Предполагали, что за всем этим был заговор против шаха Мухаммеда Худабенде, но ничего нельзя было доказать. Как само укрепление, так и окружающая местность, где расположились лагерем люди Амир-хана, были очень хорошо укреплены, и как только шах и принц Хамза во главе своих армий вошли в Тебриз, всем стало известно о восстании Амир-хана. Тогда царь послал моего отца, Султанали-бека, к Амир-хану, чтобы, если возможно, склонить его к покорности. Мой отец успешно выполнил поручение, и после небольшой задержки ему удалось убедить Амир-хана появиться в присутствии царя, но тот, будучи в гневе, тотчас приказал арестовать его и препроводить, как пленника, под сильной охраной в замок Кахкаха. По прибытии туда, или, как некоторые свидетельствуют, по пути туда, Амир-хан был предан смерти, и случилось это по указанию царя.

Именно в это время султан Мурад назначил Осман-пашу главнокомандующим армиями [в Грузии на место Фархад-паши], хотя великий везир в Порте, Сиявуш-паша, сделал все возможное, чтобы противостоять воле султана, так как он был явным врагом Осман-паши. Поняв, что намерение султана в этом деле должно быть выполнено беспрекословно, великий везир был вынужден согласиться с назначением и послал официального осведомителя к Осман-паше, который тогда находился в Шемахе. Однако, обнаружив, что он не может открыто препятствовать назначению Османа на место Фархада как главнокомандующего в кампании против Персии, Сиявуш-паша тотчас твердо решил организовать заговор, чтобы добиться смерти Осман-паши, и это должно было осуществиться следующим образом. Осман-паша некоторое время посылал жалобы султану Мураду на Кумана[230], принца крымских татар, который, как он писал, был худшим из соседей, всегда угождавшим персам и никогда не оказывавшим должного почтения османскому государю. Эти жалобы Осман-паши, однако, будучи написаны и отправлены с послом, никогда не доходили до султана Мурада, так как татарский принц взятками подкупал великого везира Сиявуш-пашу, подчинив его своим интересам, и тот держал у себя все, что отправлял Осман-паша. Султан Мурад же считал татарского принца своим хорошим другом и союзником.

События складывались благоприятно, и Сиявуш-паша написал татарскому принцу, который находился в городе Кафе[231] на Азовском море, что, если тот хочет поддержать мир с султаном Мурадом, он должен помешать Осман-паше прибыть в Константинополь, чтобы тот не смог узнать секрета, существовавшего между двумя этими людьми, и раскрыть их интригу с целью ввести в заблуждение султана. Поэтому, как писал великий везир, было бы удобно теперь убить Осман-пашу и придать этому видимость несчастного случая: отряд татарских всадников должен быть послан в земли Колхиды и Иберии, где они смогут напасть на Осман-пашу и убить его. Он, везир, затем без труда убедит султана, что содеянное — дело рук людей из кочевых племен мингрелов или грузин, или московитских разбойников. Так был составлен заговор, а Осман-паша, получив официальное уведомление о своем новом назначении главнокомандующим, выступил в Константинополь, чтобы предстать перед султаном. Он намеревался идти вдоль северного побережья Черного моря, и татары ожидали его, чтобы убить. Но им не удалось осуществить свой замысел, так как эскорт Осман-паши победил их, взяв в плен многих татар. Пытками Осман-паша вынудил некоторых из них рассказать правду о случившемся; затем он благополучно достиг Константинополя. Здесь он рассказал о своем приключении султану Мураду, объясняя, что он должен был, в соответствии с приказаниями своего повелителя, оставить Дербент — который некоторые называют Демир Капы — и, минуя вершины Кавказа, оставить Мидию, Иберию и Колхиду по левую руку, а по правую — реки Волгу и Танаис, и вот наконец достигнув берегов Евксинского понта, был неожиданно окружен 12 тысячами казаков или бандитов, но он с воинами своего эскорта без труда справился с ними и от пленников узнал о заговоре, о том, что его хотели разгромить.

Султан Мурад был чрезвычайно рассержен, услышав все это, и тотчас призвал и сместил Сиявуш-пашу с поста великого везира. Затем он провозгласил татарского принца Кумана публичным врагом: он должен был получить по заслугам, ему нужно было заплатить его же монетой, и Осман-паша получил приказ заключить его в тюрьму и убить. После чего султан Мурад назначил на место Кумана, принца перекопских татар, младшего брата его, которого держали в качестве пленника в Конье, который также называют городом Ликаония. Султан Мурад продемонстрировал, таким образом, свое расположение к Осман-паше и формально назначил его главнокомандующим в будущей кампании против персов, сказав ему, что главной целью является Нахичевань, хотя в действительности у него было тайное намерение попытаться захватить Тебриз. Осман-паша, спешивший с выступлением, должен был, однако, на время отложить начало похода из-за событий в Каире.

Незадолго до того султан Мурад послал Хасан-пашу в Каир в качестве правителя Египта, и вот теперь было получено сообщение о том, что он проявляет себя тираном на своем посту, несправедливо судит население, имея единственную цель — накопление богатства. Султан тогда приказал ему тотчас явиться к нему в Константинополь, чтобы ответить на жалобы со стороны местного населения, но заставить того добровольно прийти оказалось невозможно. Тогда султан наконец решил послать Ибрагим-пашу [в Каир, на его место], но Ибрагим-паша вместо того, чтобы действовать по справедливости, тотчас выказал еще больший произвол: разоряя египтян, действуя как тиран, и сам награбил огромные суммы денег, после чего наконец вынудил евнуха Хасана отправиться по морю в Константинополь. Затем Ибрагим-паша, покинув Египет, держал путь домой по землям Иудеи и Палестины, где силой подавил восстание эмиров этих земель, решивших стать независимыми принцами. Это были люди друзского народа, потомки крестоносцев, которые в прошлые времена завладели Иерусалимом и Святой Землей, но позднее стали мусульманами и подданными Османской империи. И у них Ибрагим-паша взял огромные суммы денег, разграбил их города и со всеми захваченными сокровищами прибыл в надлежащее время в Константинополь.

Теперь была установлена ежегодная дань Египта и Каира в размере 600 тысяч цехинов, и сумма должна была быть выплачена в казну, но вместо этой суммы Ибрагим-паша привез Мураду миллион цехинов. И это так восхитило султана, что он тотчас отдал ему в жены одну из своих дочерей.

Таким образом, султан Мурад успешно решил дела [Египта и друзов] с Ибрагим-пашой и отдал приказание Осман-паше выступить в поход против Тебриза. Паша выступил в Эрзурум, где предпринял общий смотр своих армий. После этого, 11 августа 1585 года, он вышел из Эрзурума по Тебризской дороге вместе с Максуд-агой — проводником, показывающим дорогу: последний, как известно, незадолго до того перешел в турецкий лагерь с персидской территории. Так сообщается в книге Томаса Минадои, но и в этом случае некоторые детали были искажены в турецких источниках, которыми он пользовался. Я, тем не менее, знаю правду о событиях, несколько отличающихся от того, что пишет Минадои, и это я сейчас сообщу. Максуд не был ханом, как называет его Минадои, не был он и придворным, так как он даже не носил титула бек, что по-испански значит «дон». Он был просто ага — что значит «богатый человек», который купил за свои деньги собственность около Тебриза с пятьюстами крестьянами; место было известно под названием Кузекунан[232]. Этот Максуд был большим другом Амир-хана, покойного вождя племени туркман, и когда он узнал, что шах приказал убить его друга и что он сам, Максуд, под подозрением, так как он был суннитом (к которым относились и турки), и, зная, как его друг лишился головы, он отплыл в Константинополь. Затем он вернулся в Персию, чтобы действовать в качестве проводника в армии Осман-паши, так как он прекрасно знал окрестности Тебриза[233].

Как уже отмечалось, когда Осман-паша выступил из Эрзурума, он подверг большому смотру свои войска; тогда же он обнаружил, что в них насчитывается 230 тысяч человек, по другим сведениям — 300 тысяч, и оказалось, что воинов было в избытке. Он распустил 50 000 человек, наименее опытных в ведении войны, и затем сделал публичное заявление, что собирается выступить маршем на Нахичевань. Однако вскоре стало ясно, что его действительной целью является Тебриз, а войска начали протестовать, считая, что их обманули. Но Осман-паша сумел усмирить их, и они выступили в Хой, город, расположенный недалеко от Вана; здесь армия отдохнула. Затем, пройдя через Меренд, первый город на персидском фронте, они вышли к Суфияну, маленькому городу на высоте, с которой, если смотреть вниз, можно увидеть Тебриз. Войска повеселели, особенно довольными они стали, когда достигли фруктовых садов в окрестностях Тебриза и не встретили ни единого вражеского солдата. Принц Хамза-мирза в это время пытался разведать, что делает турецкая армия за Суфияном. Он засел в засаде с 10 тысячами всадников, заметив, что враг рассыпался среди фруктовых садов. Потом он внезапно атаковал и разгромил их передовой отряд, убив 7 тысяч человек. Осман-паша, обнаружив близкое присутствие принца Хамзы, призвал Чигала-пашу и Мухаммед-пашу из Кара-Амида и послал их вперед с 14 тысячами воинов, чтобы они дали бой принцу. Но Хамза-мирза сражался умело, нанес еще больший урон врагу и захватил много турецких знамен. Но он вынужден был отступить и, покинув поле боя, присоединился к своему отцу, царю, который остался позади с основными персидскими силами в 12 милях от Тебриза[234].

В то время Аликули-хан был правителем Тебриза, имея под своим началом для охраны великого города лишь 4 тысячи всадников. Зная силы, которые Осман-паша привел против него — 70 тысяч кавалерии и 150 тысяч пехоты, — все, что он как доблестный солдат мог сделать, это выйти из города и дать бой туркам. Со своей маленькой армией ему, быть может, удалось бы убить 3 тысячи или 4 тысячи турков, но вряд ли было возможно защитить такой огромный город. К тому же население, хотя и многочисленное, не было приспособлено к войне, вот поэтому оставаться в городе означало рисковать честью, при очень незначительной вероятности приобрести хоть какое-нибудь преимущество. Тогда он решил разрушить городские укрепления, отправиться в горы, но в то же время давал указания населению Тебриза, объясняя, что они не смогут защитить город, и лучше, заключив мирный договор, сдать его туркам. Жители Тебриза, будучи доблестным народом, не пошли на это и некоторое время защищали свой город. Осман-паша вынужден был, в конце концов, взять Тебриз силой и, рассерженный таким долгим сопротивлением, какое было ему оказано, разрешил воинам грабить город. Тогда произошли такие ужасы, какие никогда прежде не случались, даже при захвате вражеских городов варварами.

Тебриз стоит у подножия горы Oronte, которая возвышается на его северной стороне. Он расположен на расстоянии 8 дней пути от Каспийского моря, а к югу простирается земля Персии. Окруженный горами с одной стороны, город стоит на самой границе Большой Мидии. Его жители большей частью торговцы, и Тебриз построен на месте, где Восток имеет проход в Сирию и где Европа со своими многочисленными странами имеет великолепную возможность для торговли с Востоком. Климат очень холодный, и снег лежит здесь в течение целого сезона в году. Дома частью находятся наполовину под землей: большинство из них низкие, лишь некоторые возвышаются на небольшую высоту, но они построены из обожженного кирпича и имеют прекрасную наружность. К несчастью, Тебриз теперь вторично пострадал, потому что Осман-паша приказал своим войскам вновь разграбить город, и турецкими солдатами было совершено так много жестокостей, что женщины и дети в ужасе, спасая свою жизнь, бежали в горы. Заняв Тебриз, Осман-паша приказал построить крепость, окружив ее рвом более десяти метров шириной и более двух метров глубиной. Эта крепость была защищена многими орудиями, и для ее охраны был оставлен сильный гарнизон. Так на многие годы Тебриз оказался под властью османов.

У читателя может возникнуть вопрос: как Тебриз, город столь важный как для царства, так и для царя оказался незащищенным перед лицом врага; как случилось, что шах Мухаммед Худабенде, стоявший лагерем со своей армией всего лишь в двенадцати милях от города, не сделал попытки помочь гарнизону? Реальной причиной всего этого была смерть Амир-хана, так как он был героем и главой туркманов, а туркманы являются единственными жителями Тебриза и его окрестностей и по природе своей воинственны и способны сражаться. Его казнь так настроила их против шаха Персии, что шах не мог решиться сразиться с Осман-пашой, так как понимал, что у него в тылу находились эти восставшие племена, и знал, какое огромное бедствие может исходить от их вероломства. Так, царь вынужден был притвориться беспомощным (боясь даже за собственную безопасность), в то время как видел падение Тебриза. Но когда ему доставили весть о полном разрушении великого города и трагической судьбе его жителей, царь, ужасно рассерженный, отправил шестьсот всадников и пошел маршем против турок, вызывая их на бой. Тогда Мухаммед-паша из Кара-Амида и Чигала-паша появились во главе 40 тысяч турок; и шестьсот персидских всадников поступили умно, заманив их в место, где принц Хамза находился в засаде с 20 тысячами кавалерии. Последние ударили с такой силой, что паша из Кара-Амида постепенно отступил, и Чигала-паша остался один. В рукопашной схватке персы ясно показали, насколько они превосходили турок, и в конце концов они обратили Чигала-пашу в бегство, захватив многих из его людей.

Принц Хамза был так воодушевлен этой победой, что послал Осман-паше вызов на бой, и паша стал раздумывать. Теперь принц стоял лагерем в восьми милях от турецкого главного штаба, будучи напуган превосходством вражеской артиллерии, так как их пушки нанесли ему в прошлом большой ущерб. Их главный фронт был под командованием паши из Кара-Амида, и Чигала-паша вел войска из Ирака и Месопотамии, паша из Анатолии командовал левым флангом с эскадронами из Греции, тогда как правое крыло было отдано под начало Мурад-паши из Карамана, который также вел сирийские войска. В целом турки насчитывали около 70 тысяч воинов, а их товарищи по лагерю остались позади, в Тебризе, где занимались поиском сокровищ, зарытых, как предполагалось, в мечетях и частных домах. Янычары также остались в охране у Осман-паши, который в то время лежал больной. Турки подошли к месту, где принц Хамза ожидал их во главе 40-тысячного персидского войска, собранного из разных частей — из областей Мазендаран, Персидского Ирака и Ширвана. И как раз в этой битве я впервые участвовал, сражаясь на стороне моего отца.

Противостоящие армии тотчас же приняли вызов, и это было одно из самых тяжелых сражений, какие когда-либо происходили между этими двумя враждующими народами. Огромное количество знаменитых людей погибло в этой битве, особенно у турок: среди прочих — Мухаммед-паша из Кара-Амида, голову которому приказал отрубить и надеть на острие копья принц Хамза. Паша из Трапезунда был убит вместе с 5 командирами других частей, тогда как Мурад-паша из Карамана был захвачен в плен: сражаясь, он упал, беспомощный, в ров. Если бы не наступила ночь, ни один турок не спасся бы, но темнота вынудила принца Хамзу прекратить атаку и отступить со своей армией в лагерь, где оставался его слепой отец, царь.

Между тем день за днем Осман-паше становилось хуже. Тогда он решил начать марш обратно в Эрзурум. Он передал командование новой крепостью в Тебризе в руки евнуха Джафар-паши из Триполи, возложив на него право собирать дань с жителей Тебриза в течение трех последующих лет, оставив ему гарнизон из 12 тысяч человек. Остатки турецкой армии теперь выступили маршем из Тебриза. Когда они достигли места, известного как Шамби-Газан[235] (Купол Газана) — древняя мечеть, находящаяся за городом на вершине холма — в двух лье от Тебриза, принц Хамза напал на них с войском в 28 тысяч всадников и, разбив арьергард, разграбил богатый обоз. Передовой отряд турок, услышав о случившемся, открыл огонь по арьергарду, убив многих, и наши люди вскоре вынуждены были отступить, не нанеся противнику большого урона. В действительности позже стало известно, что здесь потери составили 20 тысяч человек, так что вместе с потерями при взятии Тебриза общее число убитых турок в тебризской кампании составило 70 тысяч человек.

Едва мы, персы, отвели наши силы, как из турецкого лагеря поступили известия о том, что Осман-паша умер от болезни, и хотя Чигала-паша пытался скрыть этот факт, сделать это оказалось невозможным. Тогда Чигала-паша стал главнокомандующим османской армией, и мы, с персидской стороны, с 14 тысячами всадников под командованием принца Хамзы преследовали отступающих турок всю ночь. На рассвете следующего дня мы вновь встретились с ними, но Чигала-паша теперь имел в качестве советников и проводников двух грузин — Давида и Максуда-агу, тщательно разбиравшихся в методе, которым пользовался во время атаки наш принц; и противник, вместо того, чтобы быть увлеченным вперед нашими обманными маневрами, твердо укрепился на оборонительных позициях. Принц, понимая настоящее положение дел, теперь начал отступать и сделал попытку пересечь реку Аджи-чай, где он только что решил осуществить свое нападение, но, по причине дождей, вызвавших разлив реки, 3 тысячи человек из состава персидской армии утонули. Таким образом, Чигала-паша спасся и, выступив маршем, благополучно достиг Эрзурума.

С помощью Максуд-аги и Давид-хана, которые по опыту знали, как предостеречь Чигала-пашу от хитростей принца Хамзы, туркам удалось избежать засады, где ждал их принц, и далее они были благополучно проведены через такие реки и болота, которые без проводников ни один из них не смог бы пройти. Турки благодаря счастливой фортуне избежали разгрома; и далее, как описывалось в заключении предыдущей главы, они стали свидетелями поражения и гибели в водных потоках большего числа персов, чем они, турки, потеряли в пяти предшествующих битвах этой кампании. Таким образом, турецкая армия была оставлена в покое и получила возможность вернуться в Эрзурум, где войска были расформированы, а везиры, паши, командиры и беки — все вернулись в Константинополь, чтобы отчитаться перед султаном обо всем происшедшем. Султан Мурад горячо сожалел о смерти Осман-паши, который был человеком, имевшим великий опыт ведения войн, особенно кампаний против персов и грузин. В Константинополе были объявлены празднества в честь этой османской победы, хотя там было немало и недовольных, так как говорили, что, хотя султан и стал теперь господином крепости в Тебризе благодаря орудиям, наводившим ужас на персов, — и потери были для них печальным фактом — и что, хотя турки и владели теперь Тифлисом в Грузии, однако захват и удержание в руках этих мест стоили султану многих человеческих жизней, и что вместо публичных увеселений лучше было бы устроить печальные панихиды для успокоения горестных сердец всех вдов и сирот, бродящих теперь по улицам Константинополя.

В Персии, куда турецкая армия на время отступила, освободив местность вокруг Тебриза, шах Мухаммед Худабенде и его сын принц Хамза, хотя это и происходило в середине зимы, пытались извлечь выгоду из случившегося; так, они были вынуждены поднять свою репутацию в общественном мнении, пошатнувшуюся из-за потери у них же на глазах этого знаменитого города, теперь уже лежащего большей частью в руинах. Шах с принцем и со всей персидской армией вошли в город и вновь оккупировали районы Тебриза; там обосновался двор, и жители, спасшиеся от смерти и бежавшие в горы, теперь возвращались в свои дома. [Впоследствии была предпринята осада турецкой крепости.] Здесь, в соответствии с военным искусством, бок о бок были установлены два огромных осадных орудия, и они были так велики по своему калибру, что подобных им никогда раньше не видели в Персии. Два орудия днем и ночью обстреливали турок; бастионы с артиллерией были возведены напротив крепости среди развалин бывшего городского квартала. Турецкий гарнизон в 3 тысячи человек, однако, никоим образом не выказывал страха перед этими действиями персов, так как, во-первых, они все были солдатами, имевшими большой опыт в ведении войны, и, во-вторых, из-за того, что благодаря приказу Осман-паши они были обеспечены в крепости амуницией и провизией, достаточной для трехлетней осады, а стены крепости были в действительности чрезвычайно прочными. Убедившись в упорстве и доблести осажденных турок, принц Хамза решил сделать подкоп под крепость, которую нужно было, наконец, разрушить. Работа была начата, а турки ничего об этом не знали, так как персы старались это делать тихо и копали глубоко под землей, выбирая для работы удобные часы, и в то же самое время, днем и ночью, два огромных артиллерийских орудия продолжали бомбардировать крепость, таким образом отвлекая внимание турок от того, что делалось под землей.

Итак, разрушения, производимые двумя огромными орудиями, отвлекали внимание осажденных от того, что земля выбрасывалась людьми, которые сооружали подкоп, так как вся поверхность вокруг этого места была теперь покрыта кусками камней, отлетавших от стен во время их бомбардировки орудиями. Эти два орудия были так велики, что отверстие дула каждого составляло ярд в окружности, а длина ствола была пять ярдов. Так что турки никогда бы не узнали о том, что происходит в месте, где рыли подкоп, если бы не предательство в тот момент двух персидских офицеров шахской армии. Один из них носил звание курчи-баши-хан[236], он был контролером царских слуг — и его титул хана показывал, что он был важной персоной в царстве, — а другой предатель был Джафаркули-бек, его зять. Эти два придворных получили от своих шпионов сведения о том, что царь Мухаммед Худабенде и принц издали приказ о том, что их обоих следует предать смерти, но за какое преступление — неизвестно: и поэтому, извещенные об этом, они приняли решение, и однажды ночью, перед рассветом, покинули царский двор и, пробираясь через городские окраины, вошли в турецкую крепость, ища безопасности у врагов своей страны. В гарнизон они сообщили о подкопе, который рыли по приказу царя, и тогда турки немедленно начали рыть подкоп навстречу персидскому. Так что подкоп персов был вскоре блокирован камнями и землей, в то время как вся сторона крепости, бывшая у турок, была тщательно укреплена, и турки восстановили фасад великой стены в этой части, которая и стала позже причиной беспокойства. Все эти работы велись турками чрезвычайно быстро, а персы потеряли массу людей в безуспешных попытках предотвратить строительство и в тщетной борьбе за возможность закончить свой подкоп.

Принц Хамза, поняв, что два предателя, сбежавшие в крепость, раскрыли его тайный замысел, что его резонные надежды на уничтожение турок в их крепости теперь рассеялись в прах, переполнился гневом и нетерпением. Затем он попытался взять крепостную стену штурмом, применяя приставные лестницы, и хотя сперва турки были поражены этим невиданным нападением, однако скоро оправились и, обрушившись на нападающих, которые прикрепляли лестницы, начали стрелять по ним в упор через амбразуры в стене, а также с зубчатых стен и с соседних домов. Эта открытая атака на крепость продолжалась целых шесть дней, но, видя, что усилия бесплодны, принц, в конце концов, приказал дать сигнал к отступлению. В этой атаке было убито более 6000 персов, некоторые попадали с лестниц в ров, другие были расстреляны из мушкетов, и даже те, кому удалось взобраться на верх стены, были без труда уничтожены врагом в пределах крепости.

Мой отец, Султанали-бек Баят, который в то время сопровождал царя Мухаммеда Худабенде, получил приказ от принца Хамзы во главе трехсот отборных воинов его собственного клана, вооруженных и приведенных в царскую армию за его счет, осуществить другую попытку. Все было организовано таким образом, что мой отец с компаньонами должен был однажды в ночь перед рассветом тайно достичь крепостной стены с передвижным щитом (или деревянной башней с платформой на колесах), который двести строителей должны были соорудить на открытом канале, где он стал бы защитой для кавалерии. Эта деревянная башня была построена и защищена мешками с землей, прибитыми с внешней стороны; и она была настолько высока, что с ее верха могла просматриваться площадь внутри крепости; с такой вершины подвесной мост с канатами мог в подходящий момент быть опущен через парапет крепостной стены. Все это сооружение было обито досками и защищено мешками с песком. Персы должны были осуществить свою атаку на врага на рассвете, как уже было сказано, пока турецкая стража не заметила их приближения. Затем триста наших воинов должны были ошеломить врага и закрепиться внутри крепости, в башне, которая с одной стороны возвышалась надо рвом. Эта башня была в стороне, выходящей на персидские осадные орудия, которые позже были установлены внизу домов в части города, теперь удерживаемой царскими войсками.

В назначенную ночь мой отец начал операцию в движущейся деревянной башне, но, хотя оси колес под платформой были обильно смазаны и колеса обернуты ватой во избежание шума, а факелы, сигнальные рожки и орудийные запальные каналы — все тщательно замаскировано, турки услышали наше приближение, и не успели мы подняться на внешнее заграждение, как они взялись за оружие. Они атаковали башню и ее платформу с помощью мушкетов, ядер, и, одновременно, семьсот турок, находившиеся в этом месте крепостного вала, вышли из крепости через задние ворота и отсюда также атаковали нас. Мой отец, поняв, что дела зашли так далеко, что отступать было уже невозможно, что случившееся даст ему небольшие преимущества, начал сражаться отчаянно, оставаясь внутри башни, так как под давлением наседавших турок выйти из нее было невозможно. Все же ему удалось убить семь человек, известных своей храбростью, не считая двух командиров и трех беков, но в тот же момент он скончался, получив ранения. Конец всему положило разрушение завесы парапета на нашей платформе, у основания башни, так как с этой стороны колеса внизу были сожжены. Враг бежал через упавший, подмявший более сотни турок, парапет. Поваленная стена препятствовала тому, чтобы я с моими людьми пришел на помощь отцу. Обнаружив, что вся персидская армия под командованием царя и принца спешила к нам на помощь, турки стали сдерживать атакующих нашу башню. Они отступили, вернувшись в свою крепость через задние ворота, которые немедленно закрыли, но их потери насчитывали 200 человек.

Против моей воли меня привели к царю, который стал восхвалять меня и пытался утешить, но я находился в таком состоянии, что ничего не воспринимал, более того, состояние мое ухудшилось, когда я увидел, как турки выставили, надев на острие копья, голову моего отца, чтобы еще более оскорбить и унизить меня (тело его в своей неистовой ярости они уже сожгли). Царь и принц торжественно почтили память моего отца. Позже шах Мухаммед Худабенде, который действительно любил моего отца, приказал написать картину, представив отца, стоящим над телами семи турецких командиров, которых он самолично убил. Эта картина до сих пор находится над дверью одной из мечетей Тебриза, построенной в честь великого Амира Хейдара, отца шаха Исмаила, которого мы, персы, считаем святым.

Как мы уже объясняли, страна туркманов не является ни провинцией Персидской империи, ни названием какого-либо города, поэтому мы и не говорили о ней как о провинции (отмеченных в главе II первой книги). Но они образуют народность очень большого значения среди прочих национальностей Персидского царства, так как они наиболее доблестный народ и довольно многочисленны. Их взгляды и действия зачастую привлекают огромное внимание — так было при потере Тебриза, где их отказ в помощи стал главной причиной падения этого города. Это случилось из-за их любви и уважения к командующему, Амир-хану, который был, как они считали, несправедливо предан смерти. В тот момент, о котором мы сейчас говорим, шах пребывал еще в огромной досаде по поводу их прошлого предательства в тот критический период, но старался забыть, надеясь, что они могли бы верно служить ему, так как их помощь и поддержка были очень важны для него в попытке выбить турок из крепости в Тебризе. Следует также помнить, что туркманы поселились в большом количестве на всех землях вокруг Тебриза, так же, как в Испании мавры селятся во всех областях, прилегающих к Орану в Африке.

В тот момент дела обстояли так, как уже говорилось в предыдущей главе: турки надежно закрепились в крепости в Тебризе, и у нас было мало надежды изгнать их оттуда; неожиданно 40 тысяч туркманов собрались под ружье, подошли и встали лагерем на расстоянии половины лье от Тебриза. Ими командовали два военачальника — Мухаммед-хан и Халифе-хан, и их прибытие поначалу чрезвычайно обнадежило шаха. Для осажденных турок, напротив, их прибытие было серьезным ударом, так как это была значительная поддержка для осаждавшей их царской армии. Поэтому турки, без отлагательств, пришли к заключению, что будет разумно составить петицию о переговорах, и они отправили посла к царю Мухаммеду Худабенде и принцу Хамзе, обещая им, что они, турки, теперь покинут крепость, если им позволят с их знаменами и военными барабанами свободно пройти к форту Суфиян. Переговоры завершались, обещая выгоды для персов, но тут сказалось вероломство туркманов, и теперь будет объяснено то, что произошло.

Среди туркманов, как и многих других полунезависимых народов, являющихся подданными персидского трона, существует старый обычай, по которому сын шаха является номинальным правителем и вождем. В это время они еще несли в сердце гнев по случаю убийства, как было рассказано выше, их любимого Амир-хана. Теперь их тайным намерением было восстать и попытаться выкрасть одиннадцатилетнего юношу Тахмасиба-мирзу, самого младшего сына шаха, который находился в это время при нем в лагере около Тебриза. Чтобы лучше замаскировать свои предательские цели, туркманы публично заявили, что только чувство благородного патриотизма заставило их прийти и предложить свою помощь царю и что вся их недоброжелательность забыта и отвергнута. Однако в ночь их прибытия в лагерь, после того, как шах удовлетворил полностью их требования, триста вооруженных туркманов, самых необузданных и безответственных, под предводительством Сакали-султана[237] ворвались в царскую ставку в то время, когда часовые спали. Они предварительно взяли верх над главной армейской охраной, расположенной в Тебризе, так как незаметно сняли фонари караульных постов, которые фактически то же, что здесь, в Испании, имя святого, являющееся ночным паролем, который следует знать, — и похитители беспрепятственно проникли в царские покои. Здесь они перебили большинство солдат и дежурных привратников и захватили в свои руки принца Тахмасиба, которому они дали много обещаний, и ребенок, казалось, понял их и не стал кричать. Затем, вынеся его из дворца и города, они отправились в свой лагерь, сопровождаемые заговорщиками, бывшими среди личных служителей молодого принца.

Похитители во время нападения на царскую ставку потеряли около пятидесяти человек. Туркманские вожди Мухаммед-хан и Халифе-хан радостно приняли пленного принца. Тотчас весь состав племени получил приказ выступить в поход на Казвин в боевом строю, с тем чтобы быть готовым отразить любую атаку. Большое замешательство охватило царскую ставку и лагерь, а также город Тебриз; со всех сторон призывали к оружию. Турецкий гарнизон крепости, также охваченный тревогой, полагая, что пробил их последний час, приготовился к худшему. Некоторые предлагали убить своего пашу и в знак примирения выслать его голову царю Мухаммеду Худабенде. Но через некоторое время все утихло — люди снова воспряли духом, а потом выяснилось, что юный принц похищен. Туркманы беспрепятственно достигли Казвина и овладели царской столицей. Казвин был разграблен, осквернен, дома были полностью уничтожены. Я сам свидетель их дурных дел, так как большой ущерб был причинен дому моего отца, владельцем которого я уже стал по наследству. Затем туркманы объявили принца Тахмасиба царем Персии, но при этом заставляли его исполнять их волю. Они созвали государственный совет, взявший на себя власть. Придворные царя и законослужители были изгнаны из города, изданы указы, терроризировавшие граждан. Невежественный люд страны, будучи неверно уведомлен обо всех делах, не отважился на возражение или сопротивление их действиям. Туркманы даже осмелились на выпуск новых денег (который всегда был прерогативой царства), и старые монеты были заново отчеканены с измененным гербом и титулом на лицевой стороне.

И все это происходило на расстоянии лишь ста тридцати лье от царского двора. Никогда раньше я не слыхал, чтобы самые мятежные подданные творили такие действия против своего законного государя и принца, какие делали эти люди, и все оставалось без изменения, так как из-за продолжительных и обильных дождей и снега туркманы смогли спокойно перезимовать в Казвине, где они по своему усмотрению назначали или увольняли государственных чиновников. Наконец, когда наступила весна, принц Хамза, с нетерпением дожидавшийся конца сезона дождей и снега, с одной стороны, видя, что турки удерживают свою крепость в Тебризе, а с другой — ежедневно получая вести о дерзком поведении туркманов, теперь, с наступлением марта, получил разрешение отца и одобрение своего плана на выступление против мятежников, и мы двинулись в путь с 14 тысячами всадников во главе с принцем. Мне оказали честь, поручив командовать одним из эскадронов. Шах Мухаммед Худабенде остался в Тебризе с 50 тысячами пехоты и кавалерии, с помощниками по командованию Токмаком-ханом Кашлу[238] и Имам-кули-ханом Каджаром. Принц Хамза достиг Султанийе, отстоящей лишь на тридцать лье от Казвина, и здесь мы остановились; подкрепились и люди, и кони, так как эта местность очень плодородная.

Здесь к нам примкнул Джафаркули-хан со своими тремя братьями: Неджеф-султаном, Шихали-султаном и Бедел-султаном во главе с 12 000 конных и пеших воинов, пришедших оказать помощь принцу. Все они были из племени Баят, из моего рода, который считается самой благородной крови в Персии. Их приход к нам для меня был очень приятным, потому что эти четверо командиров фактически являлись моими троюродными братьями. Как только туркманы услышали о подходе Джафаркули-хана с тремя братьями, они направили к ним посла с предложением присоединиться к их мятежу и признать шахом принца Тахмасиба. Четыре Баятских хана, оставаясь лояльными подданными своего принца, не произнесли ни слова, но только отдали приказ, чтобы посла бросили головой вниз в соседнее болото, откуда он едва выбрался полуживым и, вернувшись в Казвин, доставил туркманам ответ Баятских придворных. Также в это время, а может двумя-тремя днями позже, к принцу присоединился Девлахар-хан с 10 тысячами конницы и пехоты, и все они были опытными в военном деле и принадлежали к клану по имени Curthasi Amanzir, пользовавшемуся глубоким уважением во всей Персии.

Оказавшись во главе армии с 40 тысячами конных и пехоты, прибывших из преданных ему разных провинций, принц решил двигаться прямо на Казвин, хотя ему и сообщили, что туркманы получили подкрепление в 10 тысяч человек. Вслед за тем мы выступили в поход, и в первую же ночь, когда разбили лагерь, было получено известие, что из Казвина выступили 20 тысяч туркманов для внезапного ночного нападения на нас. Мы стояли при оружии и ждали, готовые вскочить в седло по первому зову, но, выяснив, что мы знаем об их приближении, они дали отбой. Правда, к рассвету они предприняли неудачную атаку, но с подходом наших главных сил туркманы внезапно исчезли из виду. На следующий день, в пятницу, на заре, по нашему обычаю, они направили к нам вестников с приглашением на битву. Мы приняли их вызов, и был дан сигнал к атаке, в которой вначале мы не имели превосходства. Однако в конце счастье сопутствовало нам и была одержана победа, удачному исходу которой немало способствовал случай, о котором я сейчас расскажу. Один из служителей Халифе-хана, туркманского вождя, нес за плечами мушкет и бежал впереди своего хозяина, как вдруг без прикосновения его руки к оружию оно выстрелило и случайно убило Халифе-хана. А несколько ранее на глазах туркманских вождей наши люди сразили Али Пагмана, храбрейшего командира, с которым враг связывал свои главные надежды на успех.

Эти две потери привели туркманов в полное расстройство, и они, повернув к нам спины, бежали, а принц преследовал их. Победа была полная, убито около 8 тысяч, много предводителей обезглавлено, а среди них Сакали-султан, брат уже многократно упомянутого вождя Амир-хана. Было захвачено более 3 тысяч пленных, и юный принц Тахмасиб-мирза был доставлен к своему брату, отправившему его как пленника в крепость Аламут[239]. Потом, после победы, принц Хамза мирно овладел Казвином, бывшей столицей туркманов, а теперь ставшей его столицей. Думаю, что читатель этой книги может потребовать объяснения того, как случилось, что Казвин, самый важный город Персии, так легко переходил из рук в руки врагов и друзей. Ему, моему читателю, я бы ответил испанской пословицей: «Наихудший вор тот, кто внутри дома». Огромное население Казвина, как и всякой столицы во всех странах, состояло из разных народов, и туркманские соплеменники всегда имели среди них своих друзей и родственников. Поэтому было столько же рук, которые распахнули бы перед ними городские ворота, сколько и тех, кто мог бы их закрыть. Этим также объясняется то, почему невозможно сохранить секрет двора одного принца от людей при дворе соседнего принца, ибо выходные ворота в городской стене столицы любого государства должны оставаться незапертыми, как в рассказе о ножовщике, горло которого было перерезано лезвием ножа, изготовленного им же самим. Нет необходимости излишне говорить о подобных делах, ибо войны в Персии намного отличаются от нашего представления о них в Испании, и все эти вещи не свойственны политике западных стран.

Вернемся поэтому к нашему рассказу. Принц Хамза, восстановив свое правление в Казвине и подвергнув наказанию тех жителей, кто участвовал в восстании, после двухмесячного пребывания вернулся в Тебриз, где он оставил шаха, своего отца. Мы нашли его все еще надзирающим за осадой турок в крепости, но, примкнув к нему, как можно легко понять, мы не имели даже часового отдыха от недавних военных дел. Наступала весенняя пора и с ней прекрасная погода, но она не принесла нам ни облегчения, ни удачи, так как вскоре после этого туркам на помощь подошла новая армия, которая, не встретив с нашей стороны отпора, вошла в крепость численностью, как говорили, свыше 200 тысяч человек. Командирами были Синан-паша (иначе известный как Чигала) и Фархад-паша, но главное командование было в руках Чигалы. К этому времени для шаха Мухаммеда Худабенде и его сына Хамза-мирзы стало очевидно, что в ближайшем будущем будет невозможно удержать городские кварталы Тебриза против огромного войска турок, и поэтому они решили, не откладывая, разрушить городские укрепления, эвакуировать все гражданское население со всем движимым имуществом в соседние безопасные местности. Затем персы снялись с лагеря, и армия выступила на север, к Гяндже (в Карабахе); в свите шаха был младший из его сыновей Абу Талиб-мирза. Когда мы достигли Гянджи, получили вести о том, что турецкая армия заняла Тебриз, что они разрушили все городские кварталы, оставив нетронутой только крепость, а городские стены были ими восстановлены.

Во время пребывания в Гяндже принц Хамза позаботился об опекунстве двух своих сыновей, родившихся от разных матерей. Это было сделано словно бы в предвидении печальных событий, которые скоро и произошли. Оба его сына были еще в очень нежном возрасте, их звали — Исмаил-мирза-султан и Хейдар-мирза. Их опекунами были назначены Исми-хан Шамлу и Аликули-хан[240]. Во время стоянки в Гяндже Имамкули-хан Каджар прибыл во главе большого отряда, значительно пополнившего шахскую армию под верховным командованием принца Хамзы. Даже с таким пополнением принц счел неблагоразумным предпринимать дальнейшие действия против турецких сил в Тебризе. Отсюда было решено вернуться в Казвин, и вся персидская армия, конвоируя шахскую особу, совместно с двором, выступила из Гянджи. Наступила зима с дождем и снегом, и после дневного перехода мы остановились в местности в трех лье от Гянджи, в палатках, шатрах. Из-за плохой погоды мы прошли немного. Во время этой стоянки произошел тот ужасный случай, подробности которого будут изложены в следующей главе.

Турецкая армия, как мы узнали потом, оставила Тебриз (усилив гарнизон) лишь после того, как причинила городу страшные разрушения, так что не осталось ни одного целого дома, и трудно было судить, был ли здесь когда-либо город: не осталось ничего, кроме воспоминания о его былом величии. Турецкая армия теперь направилась на север, в Грузию. Случись им вторгнуться в район Казвина и Исфахана, судя по их настоящему вторжению в Грузию, и Персия оказалась бы в крайне тяжелом положении. Но, к счастью, фортуна никогда не благоволит только одной стороне; судьба переменилась, и, в конце концов, мы добились своего.

Бедственное событие (то есть убийство принца Хамзы, упоминание о котором было сделано в конце предыдущей главы, было осуществлено следующим образом. Недаром говорят: кто надеется на помощь другого, может остаться ни с чем, а принцы менее всех. Хотя счастливая судьба сделала их богатыми, но они вынуждены зависеть от чужих услуг, и это большое несчастье. Некоторые думают, что очень хорошо быть всегда объектом забот других; я считаю, что самое большое бедствие — быть принужденным зависеть не от себя, а от слуг. Исми-хан из клана Шамлу, как отмечено в предыдущей главе, стал опекуном и правителем при юном принце Исмаиле-мирзе-султане, старшем сыне принца Хамзы и, следовательно, втором законном наследнике в государстве. И Исми-хан был в смятении от высоты своего положения и почетности своей должности. Ему казалось, и не без основания, что его новая должность может выдвинуть его еще выше, ибо, будучи опекуном законного наследника, он мог бы стать первым министром будущего царя, — эти должности близки, и тогда в его руках окажется власть над всей Западной Азией. Насколько я мог выяснить, в заговоре участвовали четырнадцать ханов и знатных лиц и близких родственников Исми-хана во главе с ним самим. Их целью было осуществить убийство принца Хамзы руками некоего Худаверди Даллака. Персидское слово «даллак» в испанском языке означает «цирюльник».

Итак, Худаверди[241] был цирюльником царя, что вроде нашего камердинера, и пользовался его особым расположением. Цирюльник владел списком с именами всех заговорщиков. Это вселило в него сознание важности своей роли в заговоре, и он решился на убийство принца в ту же ночь во время стоянки. Цирюльник спал в прихожей шатра принца и, считая глубокую ночь наиболее подходящей для осуществления своего замысла, после окончания вечерней попойки в царском шатре он незамеченным вошел в покои принца и перерезал ему горло со всем своим искусством цирюльника. Потом, когда он вышел из шатра, охранники его спросили, что ему понадобилось в столь поздний час. Он отвечал, что его высочество принц поручил ему исполнить одно дело, и, таким образом, ушел в безопасное место под защиту Исми-хана, главаря заговорщиков. В то время как цирюльник заметал следы, старый царь Мухаммед Худабенде стал громко звать, на что откликнулся начальник стражи. Тогда-то было выяснено, что принц убит, и эта весть быстро распространилась и вызвала беспорядки в армии и выкрики, что все потеряно.

И в самом деле так могло случиться, если бы Аликули-хан и Исми-хан, два соперника и наиболее могущественные сановники государства, поссорились и армия разделилась бы между ними; это едва не произошло, когда Аликули-хан, узнав о смерти принца, получил известие, что убийца нашел убежище у Исми-хана, прося его защиты. Старый царь, однако, пытался унять беспорядки, так как опасался, как бы турки, узнав о происшедшем, не двинулись бы вглубь страны и не поступили бы с ними так же, как в Тебризе, доведя государство до гибели. Так как вернуть принца к жизни было уже невозможно, его отцу не оставалось ничего, как проклинать свою несчастную судьбу и примириться с тем, чего избежать нельзя. Он сразу приказал найти и доставить к нему цирюльника, который должен был показать царю лист с именами заговорщиков и которому следовало бы донести на себя самого, но Исми-хан тут же ударил цирюльника кинжалом в рот — явное доказательство того, кто был настоящим предателем. Дело было замято, никто не привлекался к суду, кроме того несчастного цирюльника, которого царь приказал сжечь живым. Как только волнение среди войска улеглось, оно двинулось в город Ардебиль, неся тело убитого принца, ибо в этом городе погребены все принцы-суфи, а именно: в мавзолее первого великого суфи, шаха Исмаила I, который известен как шейх-суфи, что означает то же самое, что святой суфи[242]. Его могила находится в мечети, являющейся святилищем для всей страны, и ежедневно здесь более тысячи бедных людей получают пищу и милостыню за счет царя. Город Ардебиль находился на расстоянии около ста лье от нашей стоянки, где был убит принц. Для исполнения царской церемонии погребения мы двигались очень медленно из-за крайней усталости наших солдат. Наконец мы добрались до Ардебиля и там совершили похоронные обряды, после чего армия сразу выступила в Казвин.

Не успел старый царь обосноваться в своей столице Казвине и прийти в себя от навалившихся на него невзгод и забот, как поступила весть, что Али-хан, сын Мухаммед-хана Туркмана, приступом овладел городом Кашан, где совершил разные дурные дела. Туркманские соплеменники, которых он собрал из всех частей страны, грабили жителей того города и окружающих деревень. Итак, хотя мы со старым царем все еще скорбели о принце, но вынуждены были без надлежащей подготовки двинуться на борьбу с ними, и наш поход против туркманов окончился безрезультатно. Положение во всей Персии пришло в полное расстройство. Не было царя, перед которым сановники испытывали бы благоговение. Многие провинции открыто восстали, и едва одна область приводилась в подчинение, как в другой поднимался мятеж. Не успели мы вернуться из Кашана, как должны были направиться в Исфаган, где грузинский изменник возглавил восстание, но и здесь нам не многое удалось: мятежников было больше, чем нас, и нам дали отпор. Словом, никто из ханов, знати, командиров войска не подчинялся старому царю; здесь уместно привести строки известной кастильской баллады:

Когда на западе мы были тщетно заняты подавлением восстаний, стараясь вернуть провинции под контроль царской власти, на востоке, в Хорасане, также царила анархия. В Герате, как мы уже отмечали, юный принц Аббас был номинальным правителем, а вся власть в провинции в то время полностью находилась в руках Аликули-хана. В Мешхеде правителем был Муршидкули-хан, явный враг и соперник Аликули-хана, и, хотя Мешхед отстоял от Герата на 100 лье, каждый из этих людей демонстрировал свое полное пренебрежение к другому. Теперь оба двинулись, чтобы разрешить свой спор в сражении, в котором у Муршид-кули-хана было 12 тысяч всадников, а у Аликули-хана — 20 тысяч. Они так жаждали драки, что, едва увидев друг друга, тут же бросили своих людей в битву. Это была одна из самых жестоких битв, когда-либо имевших место в этих краях, и хотя по численности войск Муршидкули-хан уступал своему сопернику, но его войска были лучше дисциплинированы, что обеспечило им успех; Аликули-хан был наголову разбит, и принц Аббас оказался под властью Муршидкули-хана. Как было уже разъяснено, со смертью принца Хамзы оба его совершеннолетних сына, лишенные отца, не считались способными на наследование [трона своего деда, слепого царя]. Наследником всего царства Персии стал принц Аббас, который, как мы только что видели, находился под опекой Муршидкули-хана. Вести о смерти принца Хамзы и восстаниях в западных провинциях всего лишь недавно дошли до Хорасана, но Муршидкули-хан, одержав полную победу над Аликули-ханом и имея на своей стороне принца Аббаса, находящегося при нем в Мешхеде, полагал, что опасаться чего-либо в ближайшем будущем у него нет никаких оснований.

В Казвине ханы и знатные придворные, подавленные развалом царства, собрались на совещание и решили направить посла к принцу Аббасу, умоляя его светлость прийти к ним и обещая публичное признание его прав на царство, кроме этого, они указали, что малейшая задержка в прибытии была бы пагубной для государства, так как его отец, будучи слепым и старым, уже совершенно неспособен править и его нахождение во главе дел является помехой для нормального правления и гибельно для государства. Когда послы прибыли и изложили все откровенно перед принцем Аббасом, он, решительный в действиях, тотчас с небольшим эскортом выехал из Мешхеда в Казвин, приказав Муршид-кули-хану следовать за ним с большой армией. Как только во дворце в Казвине узнали о приближении принца Аббаса — к городским воротам вышли все жители, чтобы приветствовать его: ханы и беки, а также находящиеся при дворе командиры немедленно поспешили к дому, где остановился принц, так что едва ли хоть кто-то остался в услужении слепого старого царя. Все выразили свою преданность принцу, бывшему на заре юности, признавая его своим государем и повелителем, и поистине, как говорится, все, что ново, нравится. Было много совещаний, созванных главными придворными и ханами. Пришли к соглашению, что все должны объединиться и помочь правительству, предав забвению вражду и соперничество с тем, чтобы положить конец гражданской войне, приносящей гибель государству: уже много голов было снесено, и бесчисленны были жертвы враждующих сторон.

Итак, было решено сложить всем оружие войны, объединиться, а врагам примириться и стать друзьями. Затем группа придворных с торжественными выражениями почтения и подчинения отправилась к старому слепому царю во дворец и с двадцатью восемью его ханами и командирами, неотлучно находившимися при нем, явились к принцу, после чего старый царь обнял своего сына и вручил ему скипетр и корону империи. Потом все присутствующие признали принца своим царем и повелителем, оказывая почитание целованием его руки, и Аббас-мирза принял титул шаха — ибо «шах» по-персидски значит «царь». Новый монарх принял на службу гвардию из 12 тысяч грузинских вероотступников (ставших мусульманами) и приступил к реформам в области военной и гражданской администрации, хотя в это время ему было не более пятнадцати лет. Наконец воцарился мир, а благоразумие шаха и расположение к нему были такими, что все властители провинции выразили ему покорность, а соседние властители засвидетельствовали свое почтение.

В первый день, как было сказано выше, как только закончились церемонии присяги в верности новому монарху, шах Аббас отдал приказ, чтобы на следующий день ханы и командиры посетили его во дворце в мирном одеянии, без оружия, так как он желает посоветоваться с ними об учреждении дивана, или государственного совета, который обеспечивал бы надлежащее управление царством. На следующее утро, когда все собрались, как было велено, шах Аббас отдал тайный приказ своей грузинской гвардии закрыть все ходы и выходы на улицы, выходящие на площадь вокруг дворца. Когда ханы и командиры вошли в царское присутствие, они нашли шаха Аббаса сидящим на троне, а по правую руку от него сидел его отец, старый слепой Мухаммед Худабенде. Затем шах Аббас обратился с вопросом к собравшимся — а именно, какое наказание заслуживает тот, кто убил своего принца? Те, кто чувствовал себя более виновным, на этот вопрос ответили шепотом, в то время как те, у кого совесть была чиста, громко произнесли свой приговор: одни предлагали одно наказание, другие — более суровый приговор. В конце концов, однако, все единодушно сошлись на том, что подданный, осуществивший убийство своего принца, заслуживает смерти. Едва этот приговор был произнесен, как по знаку шаха Аббаса грузинские гвардейцы напали на присутствующих в дворцовом здании, предав смерти всех без исключения заговорщиков, после чего двадцать две головы на наконечниках копий были выставлены из окон дворца на обозрение народа; ужасное зрелище, вызывающее благоговейный страх в сердцах самых самонадеянных.

Но гнев шаха не остыл и, послав за своими двумя младшими братьями, Тахмасиб-мирзой и Абу Талиб-мирзой, он приказал тотчас ослепить их обоих, а затем отправил в заточение в хорошо укрепленную крепость Аламут. Примерно в то же самое время прибыли выказать свою верность и поцеловать руку шаху Аббасу Али-хан Туркман и Фархад-бек, два командира, которые, как упоминалось выше, восстали (против шаха Мухаммеда Худабенде) в Кашане и Исфахане. Царь очень милостиво принял их покорность, но после этого немедленно приказал казнить обоих. Шах Аббас, чтобы покончить со всеми сомнениями в том, кто сейчас подлинный хозяин царства, убедил своего отца, старого царя, формально отречься в его пользу, и, хотя его вступление на престол и принятие власти потребовали мужества от старой знати двора, но все вопросы в столице были урегулированы, и никто не смел даже подумать восстать или противиться его воле и приказам.

Хотя, как мы уже отмечали, при дворе и в непосредственном окружении царя все боялись его за непомерно суровое обращение с теми, кто противился его власти, но было еще много недовольных, особенно среди родственников людей, казненных царем, то есть тех, кто жил не при дворе, а также среди правителей отдаленных провинций, и они стали уже бунтовать и объявили, что этот новый царь шах Аббас не кто иной, как враг государства. Это открытое неповиновение шах Аббас, будучи в расцвете славы и считаясь гордостью империи, не мог стерпеть; но вначале, посоветовавшись с Муршидкули-ханом, который был в то время его тайным советником, он решил, чтобы развязать себе руки, отправить своего посла в Константинополь, стремясь договориться о мире с султаном Мурадом, хотя многим показалось, что этот унизительный акт означает его подчинение Турции.

Избранный посол Персии Кара Хасан-хан, женатый на одной из племянниц шаха, по прибытии в Константинополь нашел, что Османское государство согласится заключить мир с Персией на гораздо более жестких условиях, а именно: султан оставляет за собой все те земли, прежде включенные в Персидское царство, которые его армии опустошили и завоевали во время последних кампаний, и что река Араке должна считаться границей[243], разделяющей Османскую империю с царством шаха. Кроме того, только купцы, торговцы или послы будут иметь право пересекать эту пограничную реку, и под угрозой смерти ни один вооруженный солдат, турок или перс, не сможет перейти ее. В конце концов, шах и султан подписали этот договор, и каждый дал слово и торжественно заявил, что готов поплатиться своим добрым именем, если хоть в чем-то нарушит один из пунктов, и тогда он будет не кем иным, как клятвопреступником, неспособным на благородное дело или поступок. Таким образом, договор был утвержден, и с него были сделаны две официальные копии, одна — в Константинополе, подписанная в присутствии всех правителей Порты, другая — в Казвине, также подписанная персидскими ханами и правителями. К тому же среди прочих было такое условие, что шах Аббас должен послать султану Мураду в качестве заложника, с непременным проживанием в Константинополе, племянника Султана Хейдар-мирзу, второго сына умершего брата принца Хамзы, и молодой человек был тотчас отослан туда под надзором хана Мухаммедкули-халифа.

Договор с Турцией, таким образом, был окончательно заключен (и его северо-западная граница была в безопасности). Шах Аббас собрал 30 тысяч пехоты и выступил из Казвина, а поводом для этой его первой кампании послужило следующее. Среди ханов и знати, находящихся во дворце в Казвине на второй день после вступления шаха на престол, когда, как было рассказано в предыдущей главе, двадцать два изменника из их числа были казнены, но некоторые из оставшейся недовольной знати избежали смерти, а именно трое: Мухаммед Шариф-хан, Султан Махмуд и Азам-бек Колгачи. Эти ханы спаслись тогда бегством, найдя убежище у хана Ахмеда, принца Гиляна в Баете и Гешере, провинциях, лежащих на северном берегу Каспийского моря. Этот принц, хан Ахмед, был женат на сестре покойного шаха Мухаммеда Худабенде, и эта провинция, будучи подвластной Персидскому государству, должна была ежегодно выплачивать дань около миллиона золотых монет в шахскую казну.

Шах Аббас немедленно потребовал от принца Гиляна, чтобы он выдал сбежавших трех изменников-ханов, но хан Ахмед отказался; более того, он отказался платить дань, наложенную на него, и шах Аббас разгневался на это оскорбление и сопротивление. Провинция Гилян — гористая и непроходимая земля, где лошади мало используются для передвижения, вот почему царь мог взять с собою только пехоту, и ее число в этой кампании указано выше. Все, начиная от самой высокой знати до самых низших, следующих в обозе, должны были идти пешком, и для их удобства были припасены огромные запасы обуви, — главным образом, обувь, сшитая из воловьей кожи особого сорта, известная как чарыки. Царь сам носил их, чтобы показать пример, шагая, таким образом, во главе своего войска, и мы все шли по его следам.

Так мы продвигались, и за двенадцать дней покрыли пятьдесят лье, отделяющие Казвин от Гиляна. Хан Ахмед и его знать тем временем не сидели сложа руки, так как они были уже осведомлены о нашем походе; так, огромные деревья были срублены и лежали таким образом, что преграждали дороги и тропы, и дальше на всем пути воины устроили множество засад, чтобы помешать нам. Но сопротивление, однако, было тщетным, и наше войско вошло в Гилян, правда, с небольшими потерями, но не такими, как можно было бы ожидать. В действительности, мятежники не могли противостоять нам, так как шах Аббас выставил головной отряд, идущий впереди основной части войска, под командованием шейха Ахмеда, который был главным судьей его двора, будучи также начальником стражи, и все эти люди были одеты в одежды алого цвета, от чарыков на ногах до шапок на головах; у персов это было формой палачей царского правосудия. Эти люди тем временем вошли в город под названием Нохум, предали мечу 10 тысяч его жителей, из которых более половины были женщины и дети, схватили жену правителя города, спасшегося бегством, и сожгли ее живьем, а она была прекраснейшей женщиной.

Таким образом, мы с главной армией вошли в Гилян, пройдя дорогами и тропами, большей частью безлюдными или заброшенными, и не успел хан Ахмед, принц Гиляна, узнать о нашем прибытии, как торопливо убежал со всем двором, покинув свою столицу, великий город Лахиджан, как мы уже говорили в книге первой, главе II этой работы. Он оставил городские укрепления полностью незащищенными, захватил с собой свои сокровища, а также прекрасную грузинку-невольницу, в которую был сильно влюблен; она была недавно куплена им за 10 тысяч крон. Принц Гиляна и его свита поспешили в порт на Каспийском море, чтобы сесть на корабль; этот порт был в его владении (и лежал на побережье к западу от пути из Грузии в Черное море), откуда он отплыл в Константинополь. После его бегства все города провинции Гилян подчинились шаху Аббасу, который сразу повернул назад, к Казвину, радостный и победоносный, оставив в Гиляне гарнизон из 12 тысяч персов под командованием Мехтикули-хана Шамлу, который был назван правителем. Шах Аббас в своем караване вез домой свою тетку, принцессу, чей муж, принц Гиляна, спасся бегством. Таким образом, мы вновь вошли в Казвин, но имели мало времени для отдыха. Не прошло и двух месяцев, как пришли новости, что восстал принц Луристана по имени Шахверди-хан.

Этот принц, женатый на племяннице шаха Аббаса, дочери принца Исмаила, ранее был обложен данью в 50 тысяч дукатов. Ныне причиной восстания послужило то, что шах Аббас в момент своего вступления на престол Персидского царства не послал ему приглашения, хотя он, Шахверди-хан, был своей женитьбой близко связан с шахом Аббасом. Далее, в этот момент турки и татары (его ближайшие соседи, начавшие уже бунтовать) уговорили его смело отказаться от выплаты дани, что он и сделал, хотя принцесса, его жена, еще более настоятельно пыталась отговорить его от этого шага. Однако безрассудство взяло в нем верх, и, вместо того, чтобы последовать ее совету, он сильно ударил ее по лицу, и обида была столь велика, что принцесса в отместку тайно сообщила своему дяде, шаху Аббасу, обо всех планах мятежников. Шах сразу собрал 30 тысяч всадников и, не сообщая нам о цели похода, за восемь дней привел нас за сто пятьдесят лье к юго-западу, это было расстояние между Казвином и Хорремабадом, столицей земли Луристан. Таким образом, Шахверди-хан не был предупрежден о нашем приближении, пока мы не подошли к его воротам. Мы достигли горы на его границе, где он держал караул из ста человек для охраны, которые были поражены приходом нашей армии, а один солдат тотчас же убежал, чтобы сообщить правителю Луристана об опасности. В награду за принесенное предупреждение Шахверди-хан отрубил вестнику голову.

Затем, взяв жену и сокровища, он бежал из столицы, ища убежища в Турции, в местечко, где в двенадцати лье от Багдада находился гарнизон. Таким образом, по прибытии в Хорремабад мы обнаружили, что Шахверди-хан бежал от нас, и все жители столицы также бежали, ища приюта в соседних холмах. Поэтому шах Аббас сразу отправил одного из командиров по имени Аллахверди-хан в погоню за правителем во главе отряда из 12 тысяч грузинских всадников, все они были вероотступники, так как приняли ислам, отказавшись от Христа, но они исполняли все приказания так благоразумно, что, войдя в тот город, занятый турками, сожгли дотла все, не причинив никакого вреда воинам султана, — и, таким образом, специально избежали разрыва мирного договора между Персией и Османской империей, до сих пор сохранившего силу. Таким образом, они схватили Шахверди-хана собственной персоной и вместе с принцессой, его женой, доставили в Хорремабад к шаху Аббасу, который приказал немедленно его казнить. Принцессе как племяннице шаха было оказано уважение, ей было даровано пособие, а Хусейн-бек, всегда остававшийся верным слугой шаху Аббасу, был назначен правителем земли Луристан. После этого мы все вернулись назад, в Казвин, но если мы вошли в город с одной вестью, выходили уже с другой — начался бунт, главным образом в провинции Мазендеран, которая лежит на границе с татарами, а одна ее часть простирается вдоль побережья Каспийского моря.

Сюда пришел принц под именем Бенги Мелик (это было его прозвище), что означало «безумный, пьяный царь», и это прозвище было дано ему потому, что он вел образ жизни, пользующийся дурной славой. Решив не платить больше обычной дани, он поднял восстание, и хотя, как мы уже говорили, вел дурную жизнь, тем не менее был на поле боя умелым солдатом. Шах Аббас в этом случае не намеревался выступить лично против него — по какой причине, я не знаю — и потому послал своего представителя, главного инспектора шахского двора, известного нам, персам, под именем курчи-баши[244], происходившего из знатной семьи племени каджар. Таким образом, он выступил из Казвина во главе армии из 50 тысяч солдат и, проведя в походе всю следующую зиму, достиг Мазендерана и осадил там одну крепость, где благополучно укрылся Бенги Мелик. Но это было, однако, ловким обманом, так как такое мог задумать только хитрый человек, и этот план следует подробно объяснить.

Правитель Бенги Мелик был вынужден построить в тех местах на вершине горы удивительную внешне крепость со многими бастионами и башнями, полностью состоящую из деревянных частей, простых тонких досок, покрытых гипсом. Это было сделано с таким искусством и мастерством, что вся крепость казалась построенной из камня, и надо было потрогать стены рукой, чтобы обнаружить обман. У Курчи-баши, который осаждал крепость, не было пушек, так как в армии шаха Персии полевая артиллерия обычно мало использовалась. Таким образом, крепость казалась неприступной, оставался только штурм, но персидские начальники, будучи напуганы небольшим количеством артиллерийских орудий, которые Бенги Мелик собрал и разместил в нужных местах, даже не пытались предпринять что-либо. Таким образом, он в течение всего зимнего сезона дерзко обманывал Курчи-баши, а персы, осаждая крепость, надеялись, в конце концов, уморить гарнизон голодом. Так это было или нет, но тут один из людей Бенги Мелика, руководствуясь частными соображениями, бежал из крепости, и от него Курчи-баши узнал, какую шутку с ним сыграли. Темной ночью он подошел к стенам крепости и, убедившись, из какого материала они сделаны, тотчас предал дерево огню, а когда Бенги Мелик попытался бежать, был взят в плен. Курчи-баши немедленно отрубил ему голову, но и сам был посрамлен и разгневан той шуткой, которую с ним сыграли. Когда он вернулся в Казвин, над ним действительно много смеялись, распевали песни об осаде Курчи-баши неприступной крепости, так что в течение долгого времени он не смел появляться при дворе.

Эти насмешки, однако, были недолговечны, так как Али-бек, правитель Астрабада, плативший дань шаху Аббасу, вдруг объявил себя самостоятельным и отказался платить ее. В этом случае шах Аббас немедленно выступил против него с 30 тысячами всадников, но я, к несчастью, заболел и не смог принять участие в походе. Судя по сообщениям, которые я слышал, Али-бек был взят в плен в первой же атаке, по другим сообщениям, он пришел добровольно, умоляя о прощении. Как бы то ни было, в результате шах Аббас приказал немедленно выколоть ему глаза, а затем, назначив одного из своих командиров правителем земли Астрабад, которая граничит с землями татар, с победоносной армией вернулся в Казвин.

В предыдущих главах мы не раз говорили о великой силе государства татарского народа (обычно они известны как узбеки), чьи правители ведут род от Тамерлана, или Тимур-бека, и чей род восходит к Чингисхану, и чье имя, говорят, означает «Самый Главный» или «Высший» из всех. Когда в Персии на престол взошел шах Аббас, монархом узбекских татар был Абдулла-хан [Узбек], у которого был обычай время от времени делать набеги на районы, граничившие с его землями. Сейчас, заметив, что шах Аббас большей частью предпринимает походы против своих восставших подданных — как мы описывали выше, — он тотчас принялся грабить соседние со своими границами земли Персидского царства. Татарские орды опустошили весь Хорасан, завладев тридцатью двумя его городами, включая столицу Герат. Здесь они убили правителя Аликули-хана Шамлу, который держал гарнизон из 6 тысяч персов, и эти люди дорого заплатили за свою жизнь. От Герата до Мешхеда сто лье, и узбеки прошли их. Здесь был похоронен потомок халифа Али по имени имам Рза, которому мусульмане-шииты воздавали особую честь как святому, и к его гробнице, как мы уже рассказывали, на паломничество персы приходили за много лье босиком. Следует также упомянуть, что там есть маленькая башенка, высотой примерно в полтора древка пики или немного больше, полностью построенная из массивного золота. На ее вершине находятся сделанные из драгоценных камней арки, которые, в свою очередь, удерживают на своей вершине алмаз величиной с большой каштан, и все это ночью сверкает так, что тьма освещается на расстояние лье вокруг. Я не упоминал бы об этом чуде, если б не видел его собственными глазами.

У Мешхеда Абдулла-хан Узбек[245] встретил Исмет-хана из племени устаджлу, который, будучи персидским правителем и бывшим наместником Хорасана, в течение трех месяцев героически защищал город. Татары, однако, в конце концов, вошли в город, хотя докладывали, что они потеряли 200 тысяч человек во время осады. Таким образом, овладев положением, Абдулла-хан Узбек был повинен в больших жестокостях, так как по его приказу собрали вместе всех знатных персов и заперли в главной мечети и на ее дворе, и он сказал, что ради святого имама Рзы дарует им жизнь. Однако когда все собрались и их число приблизилось к 40 тысячам, их заперли и, по приказу узбекского вождя, все были казнены. Весть об этих событиях была доставлена шаху Аббасу, который в то время в Казвине занимался приготовлениями для переноса своей столицы из Казвина в Исфахан. Но это дело шах отложил, решив немедленно выступить и отомстить узбекам за эту страшную жестокость и оскорбление, которое они нанесли ему. Но в нужный момент шах обнаружил, что в казне мало средств, и он не знал, как выкрутиться, чтобы выплатить деньги войску. Поистине золото — энергия и подлинно движущая сила войны: тот, кто имеет деньги, всегда находит солдат. В этом случае я говорю как человек, имеющий жизненный опыт, и следует упомянуть эту мудрость, услышанную мною однажды от нашего царя шаха Аббаса, так как действительно это был тот самый случай. И вот он издал приказ, чтобы немедленно расплавили всю его золотую и серебряную посуду (для примера, его запас золотой и серебряной утвари был самым богатым в сравнении с иными правителями). Три раза был отдан приказ, и трижды его управляющие откладывали исполнение, и когда шах поинтересовался, ему ответили, что в результате этой работы было бы получено всего лишь 900 тысяч дукатов. «Тем не менее, — сказал шах, — все должно пойти в плавильный котел, чтобы заплатить солдатам». И еще сказал он: «Мой отец, слепой царь Мухаммед Худабенде, часто повторял поговорку, что хорошее жалованье принесет столько побед, сколько не может самая большая удача». После этого вся его золотая и серебряная посуда была расплавлена и перелита в монеты, посредством чего было собрано и экипировано 80 тысяч всадников. Тогда мы выступили на Мешхед.

Татары, однако, как только получили весть о нашем приближении, уехали, и мы вернулись в Казвин несолоно хлебавши. Но, когда мы невредимыми вернулись в столицу, Узбек-хан предпринял другой рейд во главе 200 тысяч татар, на этот раз осадив Турбат-и Хайдери (город, лежащий на некотором расстоянии к югу от Мешхеда), где был правителем Мухаммед-хан Баят. В течение месяца или больше он храбро сдерживал орды татар, и действительно, во время своих вылазок из форта убил их около 30 тысяч, но каждый день все больше узбеков присоединялось к осаде, и показалось благоразумным пойти на соглашение с врагом. Мухаммед-хан согласился сдать город, и персам, по условиям капитуляции, было разрешено выйти из города с развернутыми знаменами и литаврами. Тем не менее шах Аббас, услышав об этом, был далеко не удовлетворен, и, хотя Мухаммед-хан Баят имел верных друзей, ему, по прибытии в Казвин для выяснения своего дела, чуть не пришлось сложить голову. В конце концов, однако, шах помиловал его, так как действительно обстоятельства вынудили его пойти на этот шаг.

В течение последующих восьми лет шах Аббас вел постоянные войны против Абдуллы-хана Узбека и узбекских татар. Время от времени мы возвращали себе большую часть провинции Хорасан, но затем они, в свою очередь, снова переходили границы и занимали некоторые из отдаленных его провинций. Неоднократно шах Аббас посылал личный вызов Абдулле-хану Узбеку, призывая его выйти во главе своего войска и устроить заранее подготовленное сражение, или же двум монархам сразиться на победителя, как говорится, лицом к лицу. Любой способ боя достоин царей, сказал шах Аббас, тогда как эти набеги и засады были только грабительскими схватками. Татарский принц, однако, всегда давал ответ, что его предки воевали таким способом, и он не намерен изменять древнему обычаю своего народа. Таким образом, в упомянутое время эта пограничная война продолжалась до тех пор, пока, наконец, смерть не прервала тщеславие и хвастовство Абдуллы-хана Узбека. Затем, по счастливой случайности, его сын [Абд-ал-Мумин, сменивший его] спустя несколько месяцев последовал за ним в могилу. Как очевидец, я ручаюсь головой, что в продолжение семи с половиной лет или около того, пока беспрерывно длились эти войны, шах Аббас предпринял более пятидесяти крупных кампаний, и я принимал участие в двадцати двух или двадцати трех из них: я не ошибусь в своей оценке, если скажу, что с обеих сторон, как персов, так и татар, погибло на полях сражений в течение этих лет более миллиона человек.

После смерти Абдуллы-хана Узбека последовало много значительных событий. Шах Аббас, избавившись от своего главного врага, решил навести и упрочить порядок в делах своего правительства и государства, тем более что приблизительно в это же самое время умер в Константинополе султан Мурад III, его сменил сын Мухаммед III, который в момент написания этих страниц является султаном Османской империи. Таким образом, и на северо-западной, и на северо-восточной границах Персии внутреннее положение турок и татар давало возможность передохнуть от нападений, к тому же султан Мухаммед III высказывал пожелание, чтобы твердо выполнялись условия мирного договора, много лет назад подписанного его отцом султаном Мурадом III вместе с шахом Аббасом. Шах Аббас воспользовался мирной передышкой, чтобы возвести множество сооружений, которые он планировал, и в это же время он осуществил визит сыновнего почтения к могилам своих предков в Ардебиле. В это же самое время были обнародованы новые законы и основаны учреждения, и тогда же была перенесена столица из Казвина в Исфахан. Как мы уже говорили, Исфахан был главным городом провинции Ирак, которая прежде была Парфией и в то же самое время имела более удобное месторасположение, чем Казвин, так как огромный капитал вместе с растущим населением, таким, как сейчас, сосредоточился в центральных метрополиях Персии, и районы вблизи Исфахана, столь обширные и плодородные, были вполне способны прокормить все население новой столицы.

Пока мы отдыхали таким образом от военных трудов и устраивались в наших квартирах, Талим-хан стал вождем у узбекских татар, наследовав верховную власть после смерти своего дяди, вышеупомянутого Абдуллы-хана Узбека. Этот Талим-хан был юношей, жаждущим известности и славы, и он повел войну дальше, не имея мудрых советников, которые сдержали бы его честолюбивый пыл. Поэтому, собрав силы в 300 тысяч татар, он начал вторжение в Хорасан, где не было достаточного количества персидских войск, чтобы оказать сопротивление бешеным атакам налетчиков. Талим-хан вскоре захватил всю провинцию, разместив свою резиденцию в городе Герате. Шах Аббас тем временем устал от мира и, узнав об этих событиях в провинции Хорасан, немедленно послал Фархад-хана, тогда самого главного среди своих приближенных, дав ему 12-тысячную кавалерию, чтобы остановить татарский набег. Фархад-хан любыми средствами старался избежать атаки врага, но, поняв, наконец, что это невозможно и он находится лицом к лицу с татарскими силами, повернул назад и бежал. Шах Аббас, услыхав о такой трусости, был очень разгневан, но, соблюдая приличия, не показал испуга или видимого неудовольствия. Он собрал войско из 100 тысяч кавалеристов и решил выступить сам против Талим-хана; и в этой кампании я принял участие вместе с моим другом Аликули-беком — с тем, кто, как будет сказано дальше, впоследствии сопровождал меня в Испанию, где потом, приняв крещение, получил имя дона Филиппа Персии, — и обоим нам шах Аббас дал высокие должности в армии.

Когда персидские войска достигли границ Герата, шах Аббас, который все еще оставался в Исфахане, прискакал верхом и присоединился к ним, став во главе армии. Талим-хан, в юном рвении, жаждал открытого боя: он немедленно атаковал нас, и тогда шах принял вызов, хотя мы, персы, имели только 100 тысяч человек против 160 тысяч татар. В тот день, однако, удача сопутствовала нам, так как, начав великую битву против нас, татары поняли истинную цену того, как по-иному могут бороться наши командиры и солдаты, если ими командует лично их шах. Татары оказались совершенно не способными отразить наши атаки и повернули назад, спасаясь бегством, потеряв всю славу, которую они приобрели, и в то же самое время потеряв и господство над провинцией Хорасан. В своем беспорядочном бегстве они оставили своего предводителя Талим-хана, который попал к нам в плен и немедленно был казнен по приказу шаха Аббаса. Тогда мы освободили Герат, взяв в плен более 6 тысяч татарских солдат и вдобавок такое же число их женщин. Видя, что все его враги побеждены, шах отдал армии приказ вернуться в столицу Исфахан. Более того, он простил Фархад-хану его трусость и предложил назначить его правителем Герата, но Фархад-хан не изъявил желания принять назначение, так как он чувствовал себя более свободно среди интриг и скандалов двора, чем способным руководить провинцией и носить оружие. Фархад-хан, таким образом, освободил бы себя от этих обязанностей, но разгневанный шах, узнав о его отказе служить и вспомнив недавнее позорное поведение, незамедлительно приказал отрубить ему голову. Правителем Герата тогда был назначен Хусейн-хан Шамлу с гарнизоном в 40 тысяч персидских солдат; и, будучи удовлетворены и счастливы богатой добычей, мы все повернули назад, везя 24 тысячи отрубленных татарских голов и, кроме того, много пленных.

На обратном пути, однако, мы не пошли в Исфахан, так как приближенные и слуги шахского двора оставались с шахом, который пошел прямо в Казвин. Здесь некоторым из придворной знати поручили служить у принца Сефи-мирзы, самого старшего сына и престолонаследника шаха Аббаса; он родился от жены-грузинки, и в то время мальчику было около десяти лет. Было приказано затем сопровождать молодого принца в Исфахан, что мы и сделали, устроив его в подходящий дворец с услугами, соответствующими его рангу. Так прошли в Исфахане два года без каких-либо событий, о которых следовало бы упомянуть, и в конце этого времени пришли вести, что снова от неоднократных набегов турок начались беспорядки на наших северо-западных границах. Шах быстро решил этот вопрос, так как был не прочь разорвать мир с султаном Мухаммедом III, и своевременное прибытие неких англичан утвердило его в этом мнении.

Эти люди прибыли из Шотландии и через Венецию направились в Алеппо и Багдад, выдавая себя за турок. Согласно условиям существующего мирного договора (между Персией и Турцией с их вооруженной охраной), их остановили на границе у реки Чисир, где они делали вид, что путешествуют как турецкие купцы, — и так как они вполне говорили на этом языке, турецкий конвой отпустил их. Затем несколько персидских купцов, проходя мимо, перевели их через реку, а оттуда довели до Казвина, где и стало известно, кто они есть на самом деле. Прибыв из Хорасана, мы нашли этих людей уже ожидающими нас в Казвине, где, однако, шах Аббас не встретился с ними. Позднее им было дозволено пойти в Исфахан, где они были допущены ко двору и где царь дал им аудиенцию (его величество, как было сказано, до сих пор не видел их). И вышло так, что в свое время мы вместе с ними в составе посольства отправились в Испанию, но об этом подробнее будет рассказано в третьей книге нашего сочинения.

Шах Аббас жил в мире, покое и довольстве, отдыхая в своих поместьях, наслаждаясь победами, одержанными над врагами и покоренными провинциями, когда к персидскому двору прибыли с посольством Мухаммед-ага[246], великий чавуш[247] султана Турции Мухаммеда III[248] в сопровождении свиты из трехсот владетельных особ и знати. Требованием султана было, чтобы шах Аббас послал своего сына Сефи-мирзу в Константинополь ко двору султана — престолонаследнику в то время было двенадцать лет — веселить и развлекать султана. Царь, зная по собственному опыту жестокие нравы османского двора, отвечал послу таким образом: царь в действительности только слуга своего сына, так как в Персии, когда рождается принц-престолонаследник, он номинально становится царем страны, поэтому он скорее сам отправится засвидетельствовать свое уважение его величеству султану и окажет честь его двору; но если будет отослан его сын, даже если он захочет послать его, придворные вельможи никогда не согласятся отправить принца.

Османский посол не был рассержен этим ответом, но рассержен был шах дерзким требованием султана и той коварной хитростью, с которым это требование было послано: видно, что наследника Персии хотят предать смерти, и действительно, османский султан имел обыкновение поступать таким образом.

Итак, шах понял намерение султана Мухаммеда III и тотчас же дал приказ сбрить бороду послу и отослать в качестве подарка султану.

Подобный способ оскорбления считался в обычае между этими принцами, и шах Аббас был вправе сделать это, как бы напомнив султану Мухаммеду III злую шутку, которую сыграли по приказу его отца Мурада III с его бывшим персидским послом. Мне хочется напомнить, что во время торжественной церемонии в Константинополе персидского посла усадили на специально сооруженный помост, который затем развалился в самый разгар церемонии.

Приблизительно в то же самое время ко двору шаха прибыл англичанин (о нем уже мы говорили), назвавшийся сэром Антонием Шерли[249], со свитой из тридцати двух сопровождающих, и они сделали остановку в Казвине. Он объявил себя двоюродным братом шотландского короля Якова, уверяя, что все короли христианского мира признали его и сейчас уполномочили в качестве посла вести переговоры с царем Персии, который должен заключить с ними союз, чтобы вести войну с Турцией, с их общим врагом. Христианские джентльмены пришли вовремя, так как царь Персии сам собирался послать посла с подарками к королю Испании через Португальскую Индию. Сэр Антоний, однако, довел до сведения шаха, что кроме его католического величества короля Испании есть много других христианских королей в Европе и на Западе и есть более сильные монархи, которые с охотой объединятся с ним против Турции: ему следует послать также письма и подарки каждому из этих королей. Сэр Антоний так преуспел в продвижении этого вопроса, преподнося его как срочный, что шах сделал так, как он советовал, и тотчас отдал приказ, чтобы были начаты все приготовления для послов, предполагая, что сэр Антоний будет сам сопровождать персидское посольство. Сэр Антоний охотно согласился на это, благодаря его величество за честь, оказанную ему, и предложил восемь христианских держав, где он и персидское посольство будут уполномочены вести переговоры; и эти монархи следующие: Папа Римский, император Германии, король Испании, король Франции, король Польши, правитель Венеции, королева Англии и король Шотландии.

Все дела были приведены в порядок, сэр Антоний согласился оставить своего младшего брата Роберта[250] с пятнадцатью англичанами в Персии; всем оставшимся шах дал дом с достаточным содержанием в соответствии с рангом, который они имели. В то же самое время сюда прибыли из Ормуза два португальских монаха-путешественника, уроженцы Лиссабона. Один был доминиканец, другой — францисканец[251]; первый называл себя монахом Николао де Моло. Эти люди также одобрили шаха за его идею послать своих представителей к христианским монархам, и его величество одарил их подарками, называя монахов падре и оказывая каждому из них учтивость: они просили шаха жаловать им письма с рекомендацией для их святейшества и другое — для его католического величества короля Испании. Шах тотчас согласился, приказав написать такие письма и отдать им, отдельно от всех других рекомендаций. Направляясь в Персию, сэр Антоний держал свой путь через Грецию [и Османскую империю] и, зная турецкий язык, ему было легко выдавать себя за турка, но вернуться домой этим же путем было просто невозможно. С другой стороны, путь через Индию требовал очень долгого морского путешествия, и в результате именно это и решило, что путь нашего посольства будет пролегать через Татарию и Московию.

Все необходимые приготовления были сделаны. Его величество жаловал свои грамоты и приказы для свободного перемещения через все его земли и территории, где будет проходить посольство; далее, были даны необходимые кредиты с распоряжением оплачивать наши путевые расходы, и то же самое было сделано для англичан — все, таким образом, было оплачено за счет царя Персии. Персидские придворные, которые сопровождали посла в качестве секретарей, были должным образом снабжены. Мы попрощались с шахом Аббасом в его резиденции в Исфахане, где находился весь двор, и в четверг вечером, в 9 день июля 1599 года от Рождества Христова, мы начали наше путешествие. Те, кто отправился путешествовать из шахского дворца по приказу и на средства шаха, были вельможами его двора, людьми высокого ранга и были соответственно экипированы для путешествия. Персидского посла звали Хусейнали-бек, с ним ехали четыре знатных человека в качестве секретарей посольства и пятнадцать слуг. Затем шли два монаха, а затем сэр Антоний с пятью переводчиками и пятнадцатью другими англичанами. К тому же тридцать два верблюда везли подарки, не считая необходимого числа верховых лошадей для тех, кто отправился в путешествие, а также обычные вьючные животные для переноски багажа уже упомянутых лиц. Разнообразны были чувства в сердцах тех, кто уезжал, и различны были проявления этих чувств; так, одни выглядели радостными, а другие — печальными. Шах милостиво простился с нами и дал слово щедро вознаградить нас по возвращении, но так печальны показались нам лица наших друзей, так плакали наши родственники, такое отчаяние и горе выражали, хотя и по-разному, наши жены, что мы волей-неволей поторопились распроститься и тем же вечером, покинув столицу, держали путь в город Кашан — там нам предстояло сделать первую остановку.

Дорога от Исфахана до Кашана заняла у нас четыре дня; мы отдохнули там два дня, а затем двинулись к городу Кум, и на следующее утро уже достигли города Саве. От Саве мы шли три дня и достигли Казвина, бывшей столицы Персии, как мы уже сообщали в соответствующей главе нашей книги, описывая провинции Персии. Здесь мы остались на восемь дней, так как шах приказал нам взять отсюда некоторые вещи для подарков, которые мы должны были преподнести христианским монархам, это вдобавок к тем, что мы везли из Исфахана; и мы добросовестно занимались этими делами. Оставив Казвин, за пять дней мы дошли до Гиляна, территории, где говорят на языке, отличном от персидского, хотя, как мы уже объясняли в предыдущей главе, это единая часть Персидского царства. Эта провинция лежит вдоль побережья Бакинского моря, также называемого Гулзум, или в древности — Каспийским морем, и поскольку мы должны были погрузиться здесь на корабль, то задержались на десять дней, пока все необходимые приготовления не были завершены. Много наших друзей и родственников сопровождали нас сюда из Исфахана, мы с грустью попрощались с ними, и вот, наконец, погрузили вещи на корабль и, ступив на борт, отправились в далекое плавание.

Каспийское море недостаточно изучено древними, которые еще со времен Цезаря Августа считали, что оно — залив океана, но арабы знали, что это не так, и назвали его «Закрытым морем». Оно восемьсот миль в длину и шестьсот миль в ширину; в него впадают многие полноводные реки, и хотя нет недостатка в тех, кто заявляет, что по этой причине вода в нем не может быть ни горькой, ни соленой, я, переплывший его и раз или два пытавшийся попробовать на вкус, могу утверждать, что она плотная, горькая и соленая, и далеко не вкусная. Главные реки, которые впадают в это море, — это Чессел, Гейсон, Теусо, Коро и Волга. Эта последняя известна в тех местах как Эдер, и по этой реке, как будет описано позже, нам было предназначено двигаться в глубь России. Итак, как уже сказано, сев на борт корабля, мы вышли в море, и за день и ночь достигли маленького островка, где обычно жили рыбаки, так как рыба здесь в изобилии и разных видов. Многие из них ловили поблизости большое количество морских собак и заготовляли их шкуры, которые, будучи сначала высушены, повсеместно использовались как галлоны для хранения оливкового масла: вот почему эти шкуры ценились дорого. Здесь мы остались на день, переночевали, ожидая хорошей погоды, и на следующий день, как только море успокоилось, мы пустились в путь. Очень скоро, однако, стало ясно, как плохо моряки знают погоду, так как поднялась буря, и не успели мы проплыть три или четыре мили, ветер расколол наши паруса и не единожды мы думали, что уже тонем. Но, действительно мы, персы, настолько непривычны к морским путешествиям, что большинство из нас не почувствовали опасности, и мы искренне смеялись над португальскими монахами, которые проливали слезы, очевидно, готовясь к смерти. Шторм продолжался целую ночь, а утром мы обнаружили, что снова находимся в том же порту и городе Гиляне, где мы ступили на борт несколько дней назад.

Те, кто оказался малодушен, хотели сойти с корабля и вернуться в Исфахан, так как им казалось, что Небеса не желают, чтобы мы совершили это долгое путешествие. Но, по правде говоря, мы все слишком боялись гнева шаха Аббаса, и, как только погода установилась, снова вышли в море, и за два дня вновь проплыли уже пройденный путь, а на другой день, отправляясь дальше, достигли порта, где и в помине не было зданий, а были только поселения людей различных племен. Эти люди жили на манер кочевников-мавров из Марокко среди своих стад и верблюдов; они все татарской нации и стране дали имя Земли Великого Тамерлана Татарии, хотя, фактически, они — подданные шаха Персии. Образ жизни этих людей совсем дикий, говорят они мало, что является вопросом разума, ходят почти обнаженными, надевая только рыбацкие штаны или очень короткие блузы. Это бедные и очень простые люди. По обычаю, они приветствуют каждого, кто прибывает в их страну. Они хорошо обращались с нами, выделяя нам из своих стад щедрое угощение в течение тех двух недель, что мы задержались здесь ввиду мертвого штиля на море. В этой стране, которая иначе называется Мангышлак [и лежит на восточном побережье Каспия], люди очень чтят местного персидского Идола, и чужестранцы тоже, и мы, взяв много подарков, принесли Идолу жертву, чтобы он даровал нам попутный ветер. Мы встретили здесь перса, который умолял нас взять его с собой, и, дождавшись, наконец, попутного ветра, мы снова вышли в море. Тем не менее в течение следующих двух месяцев мы постоянно задерживались из-за ветреной погоды; так мы долго плыли вдоль побережья, а при попутном ветре могли бы за двенадцать дней закончить наше путешествие через Каспий.

Под конец этих двух месяцев мы пришли в место, которое является заливом Каспия, где вода чище и менее солена, чем в открытом море, как верно отметил это Джованни Ботеро в своей книге, но этот залив — отдельный рукав Каспия, а не часть основного моря. И здесь надлежит подчеркнуть, что вода здесь менее соленая из-за рек, текущих в этот залив; но вот что ясно доказывает, что вода Каспия по природе поистине соленая: когда штормовой ветер гонит воды из рукава, о котором мы говорили, в устье реки, здесь вода становится горькой, как желчь, и в этом я сам убедился. Местные жители называют эту реку Волгой, другим именем — Идел[252]. Тридцать лье вверх по устью на север проплыли мы и вошли на территорию, занятую московитами в Азии, и первое населенное место, куда мы пришли, был христианский город, который называется Астрахань. Один из наших персов и англичанин с моряками-гребцами сели в маленькую лодку и отправились нанести визит генерал-губернатору города, который находился на тридцать лье выше того места, где наш корабль бросил якорь, так как около города было так мелко, что мы не могли туда пройти, не сев на мель. Пока мы стояли там на якоре, изменение ветра привело к тому, что наше судно подверглось великому риску, так как, когда налетел шквал, оно чуть не перевернулось, хотя и было больших размеров, и мы уже считали себя обреченными. Немедленно мы начали бросать за борт тысячи бушелей пшеницы и муки, затем много провизии, которой мы были снабжены, много сундуков с одеждой, под конец несколько ящиков ценных подарков; и в конце концов благодаря этому опустошению корабль был спасен, а буря улеглась.

Эта опасность прошла; те, кто пошел в город, вернулись, и с ними генерал-губернатор прислал нам на четырех галерах провизию. Мы перегрузили продукты, затем нас взяли на борт. По прибытии в город мы высадились с галер, и нам был устроен торжественный прием, и присутствовало на нем огромное количество народа. Здесь мы встретили другого посла шаха Персии, специально посланного в Московию, со своей свитой в триста персон[253]. В Астрахани мы пробыли шестнадцать дней, и нам был оказан превосходный прием, и поскольку была осень, то в стране в изобилии было дынь и яблок очень хорошего качества. Здесь не только земля приятная, но также и люди; так, генерал-губернатор, которого великий князь Московии назначил сюда правителем, велел объявить, чтобы никто не смел требовать с нас деньги за то, что мы пожелаем купить, а за непослушание — наказание в двести плетей. Город Астрахань — правильнее Астархань — имеет население в 5 тысяч домовладельцев (или 22 500 душ); все дома деревянные, за исключением одних крепостей; хорошо укреплена усадьба, где проживает генерал-губернатор. Это высокое здание и сделано из очень толстых каменных стен; оно охраняется большим гарнизоном, и никто не смеет войти туда без особого разрешения. Церквей там бесчисленное множество, но не очень больших; в них полно изображений святых, и хоть они маленького размера, но нарисованы и покрыты лаком, перед каждым изображением весь день горит зажженная свеча; далее местные жители не позволяют чужестранцам входить в церкви.

Согласно заметкам Джованни Ботеро, мы узнали, что Астрахань — один из городов, где, по приказу правительства, постоянно селятся татары, бесчисленные их племена, и евреи. Но в действительности все татары сейчас проживают в сельской округе, по образцу, который мы видели у мавров (наших соседей в Марокко), и христиане-московиты одни селятся в городе. Астрахань стоит на берегу Волги, или Эдера, и город часто посещают купцы из Москвы, Армении, Персии и Турции, и их главная торговля — солью. Ботеро утверждает, что город лежит в одном дне пути на лодке от Каспия, но я, который был там, говорю, что даже при хорошем попутном ветре мы с трудом смогли доплыть до него за два дня. Этот город в прошлые времена полностью разрушил Великий Тамерлан, да и в более поздние времена он страдал от войн, которые шли между Персией и Турцией.

За время нашего шестнадцатидневного пребывания в Астрахани были подготовлены пять галер для дальнейшего путешествия, и вместе с другим персидским послом, к которому мы присоединились в Астрахани, погрузились на корабль.

Вместе с нами послали сотню солдат князя Московии, сопровождающих нас по приказу генерал-губернатора Астрахани, с тем чтобы охранять в дороге. Галеры были очень хорошо построены, и каждая имела судовую команду из сотни гребцов. Мы сели на корабль на берегу той реки, которая, как мы уже говорили, называется Эдером, или, по-другому, Волгой; ширина течения здесь составляет половину испанского лье. Эта местность заселена по обоим берегам татарскими народами, которые делятся на орды или племена и которые большей частью живут в сельской местности среди своих стад, являющихся их главным пропитанием. На реке много рыбаков, и они ловят здесь главным образом осетра, не похожего на лосося в Испании. Самый маленький весит не менее двенадцати или тринадцати фунтов, и вызывает удивление, что никто не смеет есть мясо этой рыбы и что они ловят ее исключительно ради икры. Количество икры может достигать шести или семи фунтов в каждой рыбе, и она черная, как спелая винная ягода. Она очень вкусная, а высушенная сохраняется два или три года, не портясь, так же как здесь, в Испании, мы сохраняем айву и гранат.

Вдоль берега Волги, по правую руку нашего движения к Московии, мы видели племя татар, пасших верблюдов, лошадей и стада овец. Они живут так же, как кочевники Марокко, во все времена года передвигаясь вместе с жилищем. И носят они имя Ногай, и когда истощаются пастбища на одной стороне реки и надо их искать на другой, и нет мостов, чтобы переправить свои стада, то обычно они делают переправу через реку в августе месяце, когда вода в ней немного мелеет. Чтобы перейти вброд реку, они придумали следующий способ. Лошадей и верблюдов связывают вместе хвостами, тридцать на тридцать или пятьдесят на пятьдесят, и загоняют в воду. Их большое число позволяет бороться с силой течения, и таким образом они переправляются. Чтобы переправить овец, кладут на поверхность воды огромные тюки грубой шерсти, покрытые дегтем, как это сделано на кораблях, и, крепко связанные вместе, они выталкиваются один за другим шестами (как чашки на гончарном круге) и таким образом бараны и овцы, помещенные на них, могут быть переправлены. Но так как ширина реки очень большая, нередко бывает и так, что половина стада тонет, потому что в самом узком месте реки расстояние от берега до берега составляет лье. Эти татарские племена являются подданными разных вельмож, и стада, которые они имеют, так многочисленны, что овца здесь стоит менее риала. Эти ногайцы — язычники в вопросах религии, но они очень гостеприимны; так, когда прибывает какой-нибудь чужестранец, его немедленно приглашают на пир, убивают лошадь, вырезают самую нежную часть, варят и кладут перед гостем в доказательство того, что его почитают и уважают.

В течение двух последующих месяцев мы плыли на галерах вверх по Волге, но каждые десять дней высаживались на берег и шли к небольшим поселениям, которые все расположены вдоль берега реки. На каждой остановке мы меняли некоторых уставших гребцов, брали свежих людей, чтобы грести на галерах. Все это делалось по команде солдат, которые сопровождали нас, выполняя приказ князя Московии. Холмы по обоим берегам Волги очень высокие, и на них много поселений. Мы видели на этих холмах бесчисленных медведей, львов и тигров, а также многочисленных куниц. Через каждые сто лье или около этого вдоль реки стоят города князя Московии, и первый город, куда мы пришли, назывался Черный Яр, следующий — Царицын, третий — Самара и другие, которые мы не называем. Когда неблагоприятный ветер дул вниз по реке, гребцы вынуждены были садиться на лошадей на одном или другом берегу реки и тащить галеры на толстых веревках. Каждую ночь мы обычно высаживались на сушу, чтобы спать на берегу среди полей, и наша охрана из сотни солдат караулила и охраняла нас. К концу двухмесячного путешествия по реке мы пришли в очень большой город князя Московии, называемый Казань, с населением около 50 тысяч домовладельцев (или 225 тысяч душ), и все христиане. Этот город наполнен церквями, и в каждой есть колокола, и в праздничные дни, когда звонят вечерню, невозможно спать или оставаться в городе из-за их громкого перезвона. В день, когда мы прибыли в этот город, огромная толпа народа вышла встречать нас и удивлялась, когда мы проходили по площади и улицам. Мы оставались в Казани восемь дней, и нас так обильно кормили, что мы не могли все съесть и выбрасывали еду из окон.

В этой стране нет бедных, здесь пища так дешева, что каждый, кто голоден, выходит и находит еду на дороге. Чего у них нет, так это хорошего вина, и они имеют только один напиток, который делают из пшеницы или ячменя, и он такой крепкий, что тот, кто выпьет его, часто пьянеет. По этой причине здесь есть закон и указ, по которому ни один человек не смеет носить оружие, иначе они могут убить друг друга в любой момент. Климат здесь крайне холодный, поэтому они носят одежду из шкур куницы, которой здесь изобилие. У них нет сочных фруктов, только дикие яблоки, и тех немного, и они не сладкие, а совершенно кислые. Люди в Казани изящной породы: мужчины красивы, высоки и крепки, а женщины, как правило, привлекательны. Они выходят на улицу очень хорошо одетыми, носят широкие меховые одежды из куницы с капюшонами. Они широко пользуются печами, и в каждом доме есть собака, большая, как лев, так как они боятся ночных грабежей врага. Днем собак сажают на цепь, но в первый же вечерний час звенят колокольчики, предупреждая людей, что собаки повсюду спущены и что прохожие должны остерегаться. И так как все выпускают собак на свободу, никто не смеет выйти из дому из боязни быть разорванным на куски.

Все дома в Казани сделаны из дерева, но там есть большая крепость, очень прочно построенная из каменных плит; она охраняется солдатами, и они дежурят здесь ночью в своих кварталах, как это делается в Испании, Италии и Фландрии. Эта охрана была установлена потому, что раньше турки и татары имели обыкновение нападать ночью и, поджигая дома, похищать людей.

Из Казани мы отправились дальше на семи галерах, которыми комендант снабдил нас вместе с охраной из сотни солдат, получивших приказ доставить нас в сохранности ко дворцу князя Московии. Мы продолжали путешествие тем же путем, продвигаясь на север, начиная все больше чувствовать суровый климат этого края; через шесть дней мы подошли к городу на том же берегу, который называется Чебоксары. Той ночью Волга, или Эдер, покрылась таким толстым слоем льда, что нам пришлось изменить путь нашего следования. Люди вынесли на берег весь наш багаж и все, что мы везли на галерах, снабдили нас лошадьми и санями, дав, таким образом, возможность без промедления продолжить путь ко двору.

Джованни Ботеро утверждал, что в Волгу впадают семьдесят восемь рек и что эта река, так же, как и Борисфен (Буг) и Двина, берет свое начало в озере Волаппо[254]. В этом вопросе он, по-видимому, правильно осведомлен, так как река, кажется, течет из отдаленных районов Литвы. Причиной, почему все эти рукава, притоки и устье Волги замерзают зимой, является то, что земля здесь получает мало солнечного тепла; даже в полдень солнце смотрит на восток, и суровая зима здесь длится полных девять месяцев. Далее, леса вдоль берегов не пропускают к земле солнечные лучи; они являются частью великих Херсонских лесов, которые тянутся отсюда на север. Таким образом, за три месяца летнего времени солнце не может до конца согреть землю. Однако, хотя зима очень холодная и земля вся покрыта снегом и льдом, это время года в действительности более благоприятно для передвижения, перевозки товаров и для путешествий, чем лето, так как за короткое теплое лето снег тает, земля везде покрывается озерами и болотами, почти непроходимыми до тех пор, пока снова не ударят морозы и можно будет передвигаться по воде и по суше.

Сани, которые нам дали в этом городе на Волге, называемом Чебоксарами, были на манер складных стульев, похожие на небольшие носилки или маленькую карету и устанавливались на полозьях, сделанных из гладких деревянных брусьев. Эти сани по внешнему виду такие же, какими пользуются фламандцы в Нидерландах или во Фландрии на реках Маас и Шельда, когда замерзает вода, и итальянцы, которые живут в верховьях реки По. Но сани, которыми пользуются московиты на Волге, гораздо больше и бегут ровно, не опрокидываясь на замерзшую землю, как это обычно бывает в Германии. Форма саней такая: это квадратная коробка, внутри нее два сиденья; крыша имеет пирамидальную форму и покрыта шкурами. Впереди находится табурет или половина сиденья, на котором сидит человек, правящий лошадьми, запряженными в сани, между тем как внутри в безопасности располагаются два путешественника, совершающих поездку. Сзади коробки находится выступ, своего рода полка, где можно поместить багаж. Лошади несутся быстро и проходят двенадцать или пятнадцать лье в день; но так как на каждых санях может поместиться только два пассажира, то потребовалось более пяти сотен таких саней, чтобы перевезти всех наших людей и багаж. Таким образом, мы путешествовали от Казани, пока не достигли города, называемого Нижний Новгород, с населением свыше 8 тысяч семейств (или 36 тысяч душ). Дома здесь, как и везде на Волге, деревянные, но город окружен каменными стенами, одной стороной нависающими над берегом реки. Как только мы прибыли сюда, пришел приказ от князя Московии — весть была послана к нашему приезду, — чтобы мы задержались здесь на месяц, и поэтому мы отложили наше дальнейшее путешествие.

Люди Нижнего [Новгорода] — христиане и подданные князя Московии; но у них есть сладострастный обычай, и ходит молва об их банях, где мужчины и женщины имеют обыкновение мыться вместе, без одежд, прикрывающих их наготу; следовательно, их общение чрезвычайно вольное, более, чем в любой другой стране может быть допустимо. Пища в Нижнем [Новгороде] очень дешева, как повсюду в Татарии и Московии, — мы об этом уже писали. Одежда здесь, однако, дорогая, хотя мы по приказу князя могли свободно все брать, и поистине, у нас было изобилие одежды. В конце месяца, который мы спокойно прожили в Нижнем, пришел приказ нам продолжать путь и отправляться ко двору. Мы путешествовали способом, предложенным одним из дворецких князя, прибывшим в Нижний за нами в санях с крытыми сиденьями наподобие тех, которые использовали мы. И сейчас нас сопровождал генерал-губернатор крепости Нижнего. Эта крепость охраняется гарнизоном из 6 тысяч солдат, которые днем и ночью сторожат ее от турков и татар. Я не знаю точно, действительно ли те татары, о которых мы говорим, Перекопской орды, но мне кажется, что эти (живущие на Волге), хотя они и заняли земли, расположенные так далеко на север [от Крыма], — настоящие татары, живущие как кочевники-мавры из Марокко, их образ жизни — как у людей нецивилизованной страны.

В течение шести дней мы двигались, держа в поле зрения берега реки Эдер, и пришли в город, называемый Муромом. Это большой и очень населенный город, но так как мы ехали с поспешностью, то не имели возможности насладиться многими любопытными особенностями Мурома. Однако я не могу обойти молчанием то, о чем нам поведали и показали, и это хотя и своеобразный, но очень суеверный рассказ. По-видимому, главным занятием и торговлей этого города является дубление шкур крупного рогатого скота, и это делается в таком изобилии, что здесь находится тысяча и одна дубильня, всецело занятая этим ремеслом. Далее, в городе есть колодец, в который каждый дубильщик бросает свои тысяча и одну шкуру, чтобы они быстрее продубились. Но, когда в надлежащее время они вытаскивают шкуры из этого колодца, то всегда обнаруживают, что тысяча и одна шкура одного какого-нибудь дубильщика совершенно испорчены и загублены. Тогда его товарищи-дубильщики собирают вместе каждый свою тысячу, а одну шкуру тотчас дарят тому, чьи все шкуры были испорчены — а каждый знает свои шкуры по меткам и знакам, — и получается точно тысяча и одна шкура в компенсацию. Я полагаю, что это уловка сатаны, и даже сказал бы, что эта история ложь и не заслуживает доверия, так как мы сами не наблюдали ее. Но, с другой стороны, рассудим дальше: так как для дубления есть только один колодец с водой и так как все шкуры, которые бросают в колодец для выделки и дубления, одного вида и качества, то, по-видимому, почти невозможно поверить, что шкуры, принадлежащие одному лицу, пострадают больше, чем шкуры, принадлежащие другому лицу. Например, как можно утверждать, что у колодца имеются особые свойства — дубить в одном случае и портить в другом? Далее, как могло получиться, что число шкур так точно держалось, что всегда портилась именно тысяча и одна шкура? Все это несомненно доказывает, что это не природное действие воды, а в действительности дьявольская работа Сатаны.

Таким образом, мы проехали Муром, и в три дня достигли Владимира, двигаясь, как и раньше, к истоку Волги на санях. Этот город намного больше Мурома, имеет 12 тысяч дворов (или 54 тысячи душ) и имеет вид хорошо организованной и управляемой общины. Женщины здесь прекрасны, но их манера одеваться так безобразна и странна, и они обнаруживают так мало вкуса в подборе оттенков цвета, что одежда не украшает их. Мужчины все высоки и крепки. Вид этого города такой же, как и других городов, через которые мы проехали: и поскольку мы остановились во Владимире не более чем на день, то не имели возможности воспользоваться любезностью жителей города. Уже отсюда мы потеряли из виду реку Эдер, оставив ее по правую руку. Путешествуя по-прежнему тем же описанным выше способом, в сопровождении генерал-губернатора, у которого было сотни две солдат охраны, мы, наконец, прибыли ко двору великого князя Московии.

Его столица называется Москва, и она очень густонаселенна. По имени столицы названо княжество, Московия, а само название происходит от реки Москвы, которая омывает город Москву. Река берет свое начало в девяти милях от города, и судоходство по ней затруднено по причине извилистости ее русла, особенно между столицей и городом Коломной. Об этом упоминает Джованни Ботеро, который заимствовал это из сочинения Антонио Поссевино[255]. Далее он утверждает, что Москва, после того, как была сожжена и разрушена руками крымских татар и турок в 1570 году, стала размером не более чем два лье в окружности. Но я с особым вниманием обошел ее вокруг, исследуя это дело очень тщательно. Население города, я подсчитал, составляет 80 тысяч дворов (или 360 тысяч душ) и более. Они живут в отдельных домах с сараями и амбарами, и, следовательно, количество земли, занимаемой здесь людьми, более чем необходимо. Действительно, населенная площадь, показалось мне, полностью занимает окружность, по меньшей мере, в три лье, а может быть, больше. Город, однако, не обнесен стеной и стоит на открытой местности, и защитой ему служат болота, реки и лагуны, окружающие его. Огромный дворец (Кремль) окружен стеной, и он настолько обширный, что сам по себе является приличного размера городом. Дворец весь построен из камня и прекрасно сконструирован, особенно царские покои, которые спланированы на итальянский манер. Кремль так велик, что вся знать, которая лично служит князю, живет в Кремле. Я не знаю в действительности общее число тех, кто его населяет, но домов, которые видны за его стенами, насчитывается более шести тысяч. О нашем приеме я более подробно напишу в следующей главе.

Однажды в пятницу в 10 часов утра ноября месяца мы прибыли в столицу и нас гостеприимно вышло встречать множество народа, так как московиты — народ, падкий на церемонии. Так, когда ко двору князя прибывает какой-либо принц или иностранный посол, общественным указом объявляется праздник, и в этот день никто не работает. Далее, каждый должен там появиться, одетый в самые лучшие и красивейшие одежды, чтобы пойти на место встречи у входа в город. Это действительно хорошо, что они не делают никакой работы в эти особенные дни, но в другие священные праздники в году они работают на совесть, от зари до зари. Во всех других вопросах, однако, они точно соблюдают заповеди греческой церкви, к секте которой принадлежат.

Число придворных, вышедших встречать нас по указу князя — все они знатные вельможи, люди титулованные, графы и господа высокого положения, — показалось мне, превышает шесть тысяч человек. И чтобы привезти нас, князь послал две сотни маленьких экипажей, их везли красивые, ухоженные лошади, и каждый экипаж был утеплен, кучера хорошо одеты, лошади покрыты львиными и тигровыми шкурами; все это, чтобы защитить людей и лошадей от холода, который очень суров в это время года. За пол-лье до того, как мы достигли въезда в город, мы узнали, что посланы люди из княжеской охраны встречать нас, и затем они выстроились вдоль правой и левой стороны дороги, по которой мы проходили. Охрана вся состояла из пехотинцев и мушкетеров, не считая других солдат, вооруженных луками и стрелами; тех, кто нес фитильный замок, насчитывалось 10 тысяч. Мы держали путь через их строй, и каждый солдат стоял смирно и держал свой запальный фитиль зажженным. Чтобы вы могли понять, как велик царь, я должен упомянуть, что великий князь Московии[256] вдвойне царь, так как он владыка пятнадцати герцогств, шестнадцати княжеств и двух царств. Его земли протянулись на север к Арктическому океану, от залива Гранвик до реки Обь, на юге граничат с рекой Эдер, или Волгой, где достигают Каспийского моря; на западе граница его государства заканчивается Ливонией, где находится река Борисфен, или Буг; в то же время на восточной границе мы вновь находим Волгу. В длину Московия занимает 3 тысячи миль, а в ширину простирается на тысячу пятьсот миль.

Великий князь чрезвычайно богат, так как он владыка как жизни, так и имущества всех своих подданных, распоряжаясь ими по своему желанию. Он не допускает школ или университетов в своем царстве, чтобы, как он говорит, ни один не мог знать столько, сколько знает он сам; следовательно, ни один из его губернаторов, секретарей государства не может знать больше того, что великий князь позволит ему знать. Никому не разрешается обращаться к врачу для лечения, если тот иностранец, и ни один, под страхом смерти, не может покинуть Московию, чтобы поехать в другую страну, иметь общение с другим народом и выучиться чему-нибудь. В Московии нет ни нищих, ни воров; первым всегда дадут обильную пищу в любое время, а вторых наказывают заточением в тюрьму на всю жизнь. И никого не приговаривают к смерти за какое-либо преступление, а тому, кто в другой стране был приговорен, здесь дадут пожизненное заключение. Таким образом, человек, совершивший одно преступление, не может совершить второго, так как он, так сказать, заживо похоронен в тюрьме. В вопросах религии московиты очень чтят свою церковь. У них нет других книг, кроме Евангелия и Жития Святых, и все люди ходят с крестиком на шее. Когда человек входит в церковь, он вначале целует землю, в правой руке несет изображение нашего Господа и Спасителя Иисуса Христа. Во дворце, над троном великого князя, всегда висит изображение Богоматери с митрой и посохом, одетой в одежды, как у епископа, и на ее пальцах много колец.

Итак, когда нас, наконец, привезли в Москву, всех поместили в великолепных домах, похожих на крепость: в одном они поселили особого персидского посла, который был послан к князю; другой дом определили нам с нашим послом; в третьем они поселили всех англичан, а для нашей охраны они назначили три сотни вооруженных солдат. Затем князь прислал нам девять переводчиков, которые отлично говорили на персидском языке, по три переводчика в каждый дом нашего посольства; далее он прислал нам много провизии. Затем мы отдохнули восемь дней, и в один воскресный день князь приказал своему мажордому привести нас к нему, и мы отправились в том же порядке, что и при въезде в город. Так же, как и в день нашего въезда в город, охрана выстроилась вдоль дороги, которая тянулась более чем на четверть лье, что мы должны были пройти от наших домов до крепости, в которой был дворец. Этот дворец, где живет князь, — крепость (Кремль), о котором мы уже говорили, где находятся 6 тысяч домов, все построенные из дерева, кроме царских покоев и внешних стен, сделанных из камня, как уже отмечалось, укрепленных и украшенных везде в итальянском стиле. Внутри крепости находится огромное число церквей, и в самой большой из них есть огромный колокол[257], в который ударяли, чтобы мы могли слышать его чудесный звон. Тридцать человек едва могли его сдвинуть, и он никогда не звонил, за исключением случаев рождения князя или его коронации.

Когда мы подошли ко дворцу, то увидели на дворе ожидающего нас мажордома, или управляющего двором князя, человека гигантского роста, который держал на цепи свирепую собаку; этот управляющий проводил нас до вторых дворцовых дверей. Здесь стоял второй камергер, который проводил нас до других дверей, где был третий камергер, и он привел нас к внутренней двери, открывающейся в княжеский зал. Здесь находились пять сотен вельмож двора, одетых в парчовые одежды, отороченные мехом куницы, в головных уборах, усыпанных драгоценными камнями, и у всех одежды были расшиты невероятными драгоценностями. Эти вельможи с почтением проводили нас в дальний конец зала, где сидел князь. Этот зал столь просторен, что от входной двери едва можно разглядеть, что происходит на другом конце. Помещение напоминает «придел» в церкви, но гораздо длиннее, как уже было сказано. Своды и купола, образуя потолок, поддерживаются сорока деревянными позолоченными колоннами, украшенными скульптурой с растительным орнаментом, и каждая колонна так широка, что два человека с трудом могут обхватить ее руками.

Когда мы достигли верхнего конца зала, увидели там великого князя; он сидел на троне, на ступенчатом возвышении. Это сиденье было сделано из массивного золота, инкрустированного драгоценными камнями. Великий князь был одет в мантию из золотой парчи, отороченную мехом куницы, застегнутую на множество бриллиантовых пуговиц, и на нем была шапка, имеющая вид митры. В его руке был скипетр, похожий на пастуший посох, и позади князя стояли сорок вельмож, и каждый держал серебряный жезл в руке, который был для них знаком отличия. Кроме того, великий князь брал скипетр с собой, когда отправлялся на войну.

Когда мы предстали перед ним, то пали ниц, а особый посол Персии, который был, как мы уже говорили, послан в Московию, вышел вперед. Его звали Пиркули-бек, и он был из персидской знати самого высокого ранга. Перед тем как представиться, он поцеловал письмо, которое привез, а затем вложил его в руки его величества. При этом великий князь поднялся со своего сиденья и, получив письмо, также поцеловал его, а затем отдал его переводчику, который тотчас прочел и перевел его на язык русской страны. Затем наш посол, держащий путь в Испанию, вышел вперед и отдал свое письмо, в котором великого князя просили оказать нам покровительство в благоприятном проезде; и он тотчас обещал сделать это. Его величество разрешил нам сесть, и мы заняли места на длинных скамьях, покрытых бархатом и подбитых перьями. После паузы великий князь поднялся и удалился в дворцовые палаты со своими приближенными, а когда через короткое время они вернулись, то он сам и все вельможи, сопровождавшие его, появились одетые в белые мантии, отороченные мехом белой куницы, или, как мы называем в Испании, — горностаем.

Во время отсутствия его величества были накрыты столы, и великий князь сел обедать, и каждый расположился за столом согласно его рангу. Пищи было великое изобилие, и обслуживали великолепно; перед каждым гостем было поставлено более сорока блюд, и у каждого была полная порция, будь то телятина или оленина, баранина или утка. Караваи хлеба, которые нам подавали, были столь огромны, что два человека с трудом могли поднять их, и перед каждым гостем стояло по серебряному блюду, огромному, как жаровня, с ручками по обоим концам. Великий князь оказал внимание каждому из нас, послав часть еды из своего блюда, согласно рангу получающего. Затем он обменялся с нами тостами, виноградным вином, самым дорогим из всех, которые есть в этой стране, оно ввозится сюда издалека, исключительно для великого князя и для епископов, которые распределяют его по церквам, где оно используется для причастия. В палате, примыкающей к залу, где мы обедали, все время раздавалась музыка на самых разнообразных инструментах, а также доносилось пение. Пир продолжался от двух часов пополудни до восьми вечера, а затем нас проводили с сотней факелов в наши комнаты во дворце, где мы проживали, в сопровождении той же охраны, что и утром, когда мы покидали наши покои. Далее, все наши слуги-персы также имели изобилие еды.

Когда бы мы ни пожелали осматривать Москву, от нас посылали к коменданту крепости за разрешением, и тогда он давал нам четырех солдат для охраны. После двух недель, прошедших после нашего прибытия в Москву, мы стали выходить на прогулки и осматривать диковины города, и особенно сокровищницу великого князя. Здесь, перед воротами, стояли две статуи львов: одна, по-видимому, из серебра, другая — из золота, но обе грубо сделаны. О том, что мы увидели внутри сокровищницы, о невообразимых богатствах трудно рассказать, и описать все это невозможно, так что я замолкаю. Одежды великого князя также не поддаются оценке, и склад оружия так хорошо укомплектован, что можно вооружить 20 тысяч человек. Нам также показали огромную клетку с дикими зверями: среди других там был лев, громадный, как лошадь, чья грива падала по обе стороны его шеи, позже он в ярости сломал две огромные деревянные балки в своей клетке. После этого мы гуляли по городу и видели там удивительное разнообразие лавок и главную площадь, где разместилась основная часть артиллерии. Эти пушки так велики по размерам, что два человека должны влезть на ствол, когда необходимо его прочистить. Каждое из орудий имеет семь ярдов в длину, и чтобы зарядить его, кладут пятьдесят фунтов пороха.

Мы оставались здесь, в столице Московии, пять месяцев, задерживаясь по причине дождей и снега, наконец великий князь дал нам свое разрешение на отъезд. Поэтому мы отправились к нему попрощаться, и по возвращении он прислал послу три самые богатые мантии, вытканные золотом, каждая отороченная мехом куницы, чашу из золота, вмещающую в себя полгаллона вина, и 3 тысячи дукатов для дорожных расходов. И каждому из его секретарей великий князь прислал также три мантии, одну богатую и две более простые, и по восемь ярдов ткани каждому сопровождающему, чтобы сшили себе одежду для путешествия. Далее, серебряную чашу с позолотой всем, такого же размера, что и золотая, которую он подарил послу, и по двести дукатов на расходы по своему усмотрению. После этого мы любовно попрощались с нашим соотечественником, персидским послом, который оставался в Москве; он проводил нас более чем на два лье, и при расставании мы с нескрываемой грустью произнесли: худа хафиз — «до свидания».

Четверо слуг с нашего разрешения решили вернуться назад, в Персию; далее, мы потеряли из виду доминиканского монаха и ничего не знали о нем: он вдруг исчез и не подавал о себе вестей, хотя мы усердно разыскивали его. У нас появилось подозрение, что сэр Антоний Шерли избавился от него, так как еще в то время, когда мы путешествовали по Эдеру на галерах, он часто грозился убить монаха и иногда даже запирал его в каюте. Но мы, персы, сумели тогда спасти его, и монах объяснил нам, что он одолжил сэру Антонию тысячу крон и потом поручил ему хранить в безопасности девяносто маленьких алмазов, но когда он захотел получить обратно от сэра Антония алмазы и деньги, тот замыслил его погубить. И после этого мы больше его не видели, и в Пасхальную неделю[258] выехали из столицы Московии в сопровождении капитана охраны с сотней солдат. Каждый день мы проезжали около десяти лье, и за три дня мы достигли большого города, который называется Переяславль, с населением более чем 30 тысяч дворов (или 135 тысяч душ). Население все московиты и христиане, у них много церквей, прекрасно украшенных на манер их страны.

Город обнесен стеной, построенной из камня, и окружен водами великой реки, которую мы потом пересекли, так как она преграждала нам путь. Насколько я мог судить, река течет в эту местность, по которой мы ехали, из окрестностей столицы. Ее течение очень сильное, и мы переправились через нее на плоту из бревен, который тащили крепкой веревкой. Плот был столь велик, что мог за один раз перевезти сотню вьючных животных. Я не знаю названия этой реки, но мне кажется, что это приток реки Москвы[259].

От этого места мы путешествовали три дня и пришли в город, называемый Ярославлем; теперь наш путь лежал на северо-запад. Этот город с большим населением, чем Переяславль, в нем 40 тысяч дворов (или 180 тысяч душ). Они все московиты и христиане, город хорошо застроен, в нем много церквей и монастырей на русский манер. Далее, здесь одна из самых мощных крепостей, которые мы видели во всей Московии, и выглядит она еще сильнее и величественнее от реки Барем, протекающей вблизи крепости. Нашей целью было следовать отсюда через страны Лотарингию, Саксонию и Германию, но нам сказали, что от Ярославля туда самый быстрый, верный и прямой путь — это сесть на галеры и плыть около сотни лье по Волге к морю, которое фактически является Арктическим океаном. Некоторые, однако, говорили, что эта река впадает в Балтийское море, куда, я полагаю, впадает часть Западной Двины или Борисфен (Буг), о котором мы говорили. Это утверждают также самые надежные космографы. Будь что будет, мы погрузились и отправились за сотню лье по реке Волге к Белому морю, проплывая пятнадцать или шестнадцать лье каждый день, и нашей компании дали две галеры — одну нам, персам, другую — англичанам.

По обоим берегам реки [Волги] стоит много городов, и через два дня после погрузки в Ярославле мы пришли в город, называемый Рыбинском, который, как я считаю, имеет население 10 тысяч дворов (или 45 тысяч человек), и даже больше. Здесь мы сменили людей, которые были взяты на галеры, нам дали других, а также много провианта. После двух дней дальнейшего путешествия (и после волока в главные воды Двины), мы пришли в город Тотьму, расположенный на берегу этой реки[260], который по моему мнению, имеет население около 3 тысяч дворов (или 13 500 душ); здесь стояла крепость, одна из лучших, что мы уже видели. Мы снова сменили людей и затем через день мы достигли Брусенска[261], откуда затем пришли в город Устюг, где нас снова снабдили обильным провиантом. Следующий день пути привел нас в город Туровец. Отсюда и дальше в нашем плавании темнота и ночь отступили, и все время был дневной свет, так как в этой части земли в марте, апреле и мае нет ночи; и напротив, в соответствующие месяцы зимы днем все время ночь и света нет. Этот непрерывный дневной свет объясняется тем, что мы пришли в очень высокие широты, но наш образ жизни стал нам странен, так как не было надлежащей темноты для сна.

Продолжая путешествовать, мы пришли в очень большой город, который лежит у берега Арктического моря, это Холмогоры. В нем насчитывается свыше 30 тысяч дворов (или 135 тысяч душ), и он стоит в десяти лье от места, где река Барем (или Двина) впадает в океан. В Холмогорах мы пробыли двенадцать дней, отдыхая и ожидая вестей об английском или немецком корабле. Затем мы двинулись вперед и окончательно достигли поселения, называемого городом Архангельском, в пяти лье вниз по реке, в устье эстуария. Население Архангельска составляет, на мой взгляд, около 12 тысяч дворов (или 54 тысячи душ); это очень известный порт, где французские, английские и германские корабли бросают якоря и ведут торговлю с северными окраинами Азии. Огромный мол прикрывает вход в порт, последний обращен на юг, будучи широким и безопасным для стоянки судов. Очень часто целых четыреста кораблей стоят в гавани, и таможенные налоги здесь дают хороший доход князю Московии. Мы оставались двенадцать дней в Архангельске, закончили все наши дела и, в конце концов, решили сесть на фламандский корабль с водоизмещением в тысячу тонн, зафрахтованный плавать от этого порта и вооруженный двадцатью пушками.

Здесь нельзя обойти молчанием один деловой вопрос, который мы уладили с сэром Антонием Шерли и о результате которого мы расскажем позже. Сэр Антоний был очень способный человек, хотя и маленького роста; он много хвастал, несмотря на то, что судьба не наделила его богатством. Как станет ясно позже, у него всегда была тайная мысль в отношении нас, к тому же ему был на руку приказ, который дал нам шах Аббас — слушаться во всем, что посоветует сэр Антоний, так как он имеет больше опыта в ведении дел с иностранцами, чем мы. Поэтому, когда мы собрались предпринять морское путешествие, сэр Антоний сказал нам, что будет более безопасным не брать большие ларцы с подарками для христианских монархов на фламандский корабль, поскольку это судно старое и не вынесет тяжести стольких вещей. И далее, если нас неожиданно застанет буря и придется выбрасывать за борт груз, то ларцы с подарками наверняка выбросят первыми. Затем он сказал нам, что у него есть в Архангельске большой друг, англичанин, хозяин прекрасного крепкого корабля и что он погрузит на него наши сундуки и передаст их нам, когда мы приедем в Рим. Все это показалось нам заслуживающим доверия и благоразумным, мы передали наши сундуки, как посоветовал нам сэр Антоний, этому англичанину, но что стало с ними дальше — об этом в следующей главе.

Сейчас нам хотелось бы описать обычай людей, населяющих это морское побережье. Мужчины и женщины одинаковой наружности, мужчины не имеют ни бород, ни бровей; далее, они очень маленького роста, так что если какой-либо народ можно в действительности назвать карликами, так это лопарей. Они даже меньше, чем любой из карликов в Испании. Они используют оленей и ездят верхом на них. Глаза этих людей настолько малы, что они едва могут видеть ими. Все они очень суеверны, и их колдуны обещают своим колдовством даровать хорошую погоду тем, кто плавает по их морям, и пытаются торговать счастливым случаем. Они пришли предложить и нам, если мы щедро заплатим, что обеспечат нам прекрасную погоду, но наш посол спросил, как они могут обещать то, что поистине в руках Бога, и с тем они ушли.

Мы пустились в плавание и в течение сорока дней не видели ночи — солнце всегда стояло высоко; но под конец снова наступила темнота с луной и звездами. В тех морях, где мы плыли, было много кораблей английских пиратов, и два из них решили атаковать и ограбить нас. Мы, однако, были готовы сражаться и стали к орудиям; но когда они подошли ближе, англичане из нашей судовой команды окликнули их, объяснив, кто мы есть, и поэтому они не причинили нам вреда… Вскоре поднялась такая страшная буря, что мы все раскаялись, что пустились в плавание. Сила шторма была такая, что ни один канат из оснастки не остался целым. Наконец мы вынуждены были убрать все паруса и дать возможность кораблю плыть по ветру, стараясь только удержать руль и полагаясь на милосердие Бога. Не раз мы думали, что вот-вот погибнем в огромных волнах, обрушивающихся на верхнюю палубу, и наши руки постоянно качали насосы. В конце пятого дня буря утихла, волны улеглись, и попутный ветер дул нам, пока мы продолжали плыть, и, наконец встали на якорь.

Но другой корабль, который плыл недалеко от нас, во время шторма не имел такого счастья, и хотя наши матросы отправились на ялике к ним на помощь, но пришли слишком поздно. Некоторый груз спасли, но из судовой команды никого не удалось подобрать, все утонули, так что мы никогда не узнаем, откуда пришел этот корабль. В продолжение всего времени, что мы плавали по этому морю, мы видели огромное разнообразие рыб: некоторые были столь огромны, что мы полагали, будто это корабли, плавающие на поверхности моря. Мы видели также рыб, называемых моржами; они плавали стаями по тридцать штук вместе и очень близко подходили к борту корабля, повергая нас в некоторый страх; тогда, видя их такое множество, мы выстрелили из пушки, после чего они оставили нас. Из этого великого северного океана мы поплыли дальше, но все время страдали от морской болезни, наши лица потеряли хороший цвет, а есть мы ничего не могли, и все, что мы ни ели, извергали обратно.

Затем после полных двух месяцев плавания в этих северных морях мы снова увидели землю — о, как мы сильно к ней стремились! — и вошли в устье великой реки, к Штаде — порту, стоящему в начале эстуария…

Порт Штаде — небольшое местечко и полностью заселено рыбаками. Проплыв вверх по устью Эльбы, мы высадились, но потом на борту двух галер вновь пошли вниз по реке. Устье Эльбы здесь так широко, что могут проходить большие корабли, и берега вокруг усеяны городами, которых, говорят, насчитывается более тысячи. От того места, где мы сейчас находились, можно видеть земли, принадлежащие в Швабии князю Вюртемберга, а также Нюрнберг, Франконию, Баварию, Эссен и Букавию[262]. Это, однако, земли, лежащие далеко от того места, где мы проплывали, а прямо под рукой можно видеть страны Минден, также Брауншвейг и Люнебург. Затем мы повернули наши галеры и, следуя из устья Эльбы, после трех с лишним дней плавания пришли в город, который называется Эмден, имеющий население в 30 тысяч дворов (или 135 тысяч душ). В нем много прекрасных зданий и одна из самых сильных крепостей во всей округе. Крыши всех домов покрыты свинцом, что придает им на расстоянии очень привлекательный вид, так как днем, когда светит солнце, они блестят и выглядят, как покрытые серебром. Здесь от имени принца этого края нас приветствовал капитан, но мы не смогли уделить большого внимания этой стране, так как у нас не было рекомендательного письма царя Персии этому принцу.

Город Эмден стоит между двумя великими реками [Везер и Эльба], окруженный ими с обеих сторон, и лежит в двух днях пути от моря. Порт здесь ведет обширную торговлю, и купцы всегда обильно снабжены товарами, большей частью английскими. Когда мы высадились, они поместили нас в доме, своего рода гостинице, очень чистом, однако странно обставленном: так, в нем было более сотни кроватей, каждая с перьевым матрасом и голландскими простынями. Здесь нас принимали как положено; на следующий день пришел тот же капитан и проводил нас во дворец принца, которому мы поднесли персидский головной убор и несколько кусков сукна и полотна. Все это он милостиво изволил принять и пригласил нас отобедать с ним на следующий день. Он задал нам великий пир, длившийся шесть часов, и по обычаю и нравам этой страны они заставили нас выпить столь много, что многих из нас повергло в сон от опьянения. Самое достопримечательное, что мы обнаружили в этой стране, — это головной убор женщин. Он похож на круглый щит, который выступает как раз над головой, и можно сказать, что он прикрывает лицо от непрерывных дождей и снега этого климата, как крытые черепицами фронтоны крыш в Испании. И мне показалось, что ни в одной стране не было так много прекрасных женщин, собранных вместе, как здесь.

На следующий день нас пригласили посмотреть сокровищницу и арсенал принца, в которых было много дорогих предметов. Они поистине имели большую ценность, но не больше, чем обычные. Нам показали, среди других, склад для пшеницы, столь громадный и настолько полный, что, казалось, этого запаса хватило бы на девяносто лет, как они утверждали. Мы не могли в это поверить, но они так настаивали, что мы поверили. Но эта их пшеница не имеет сердцевины и вся лущеная, и зерно длиннее, чем в испанской пшенице; но, с другой стороны, эти зерна не тяжелее зерна нашего овса, которое по весу даже меньше, чем рожь. Этот сорт пшеницы есть в Персии, и персам он известен под названием чавдар.

От Эмдена мы отправились дальше, двигаясь в восьми каретах и через неделю прибыли в другой город, называемый Аурих, хорошо укрепленный и с населением в 10 тысяч дворов (или 45 тысяч душ).

Наше внимание привлекла крепость, которая выглядит очень мощной, и мы остановились в ней на один день, но более ничего примечательного не обнаружили. Отсюда за два дня мы дошли до города, небольшого по площади, но очень хорошо укрепленного, который называется Фриденберг. Путешествуя дальше, мы достигли города Нинбург, с большим населением и, насколько мы могли судить, хорошо защищенного укреплениями. На следующий день мы уже были в другом городе, называемом Ольденбургом, хорошо укрепленном и с крепостью; все эти города и крепости большей частью тщательно охраняются, их ворота запираются на ночь и ни по какой причине их не откроют до восьми часов следующего утра. Все это происходит потому, что каждый город принадлежит одному князю, а каждый принц является врагом своему соседу. Потом мы прибыли в Тюрингию, которая находится во владении ландграфа Хессе-Кассель, и это одна из самых плодородных областей Германии. Тюрингия — страна, что лежит между реками Зале и Верра, а это место Георгиус Агрикола[263] называет самим сердцем Германии. Эта область не очень велика в длину и ширину, но она наиболее плотно заселена, как никакой другой район мира, и в пределах примерно двенадцати германских квадратных миль находится двенадцать областей, в которых собраны сто сорок обнесенных стеной городов и такое же число открытых поселков, а также 2 тысячи деревень, сто пятьдесят крепостей и двенадцать монастырей.

Первый город, в который мы потом пришли, назывался Веймар, следующий Алсфельд и третий большой город Кассель[264], очень обширный, сильно укрепленный и с большим населением. Городская стена построена так широко, что по ней могут проехать в ряд три кареты. Далее, Кассель имеет крепость с земляным валом, который полностью защищает его против любых пушек. Как только ландграф[265] услышал о нашем приезде, он послал встречать нас своего камергера с тремя экипажами, и каждый был обит черным бархатом, и в них мы прибыли во дворец. Ландграф принял нашего посла, сэра Антония и нас очень любезно, оказывая каждому учтивость в соответствии с его рангом. Затем нас поместили в комнаты дворца, роскошно обставленные и с кроватями под вышитыми пологами. Ландграф разместил наших слуг в разных гостиницах, беря на себя всю оплату, и все было прекрасно организовано в течение тех десяти дней, что мы там оставались. Каждый день нам показывали новые достопримечательности. Однажды нам показали комнату, где стены были из белого камня, может быть, из гипса, и каждый камень был установлен с таким искусством, что ни один стык или расшивка шва вокруг двери или окна не были видны и казалось, что природа сама сделала это из целого куска. Мы полагаем, что это одна из самых редких достопримечательностей при дворе этого принца. Ландграф показал нам также свой кабинет — сокровищницу, полную неоценимых драгоценных камней, особенно алмазов. Но самое чудесное из всех богатств, что мы видели, — это то, что стены этого кабинета от пола до потолка были полностью обиты не гобеленами, а пластинами натурального коралла, что выглядит удивительно.

Мы не можем обойти молчанием арсенал и конюшни ландграфа, и то и другое обширны и любопытны для обозрения, и так хорошо снабжены, что, на мой взгляд, можно полностью экипировать десять тысяч всадников. Во время нашего пребывания в Касселе не было ночи, когда бы не устраивали праздника в нашу честь. Особенно интересно было, когда сын ландграфа, его престолонаследник, мальчик двенадцати лет, вместе с другими юношами его возраста, все роскошно одетые, сражались на турнире при свете факелов. После десяти дней пребывания мы, наконец, уехали из Касселя, увозя с собой в подарок сладости. Действительно, никогда в жизни я нигде не видел столько вещей, сделанных из сахара, как здесь. В самый первый день, когда мы обедали, буханки хлеба, салфетки, ножи и солонки, стоящие на столе, — все были сделаны из сахара, так же, как и различные виды фруктов. И каждый предмет точно походил и имитировал по форме и строению тот объект, который изображал. Велик был смех, когда мы попробовали разрезать некоторые фрукты ножами, которые, конечно, раскрошились и рассыпались на куски в наших руках. Мы были обеспечены всем необходимым для нашего дальнейшего путешествия. Перед отъездом ландграф подарил нашему послу два золотых кубка и каждому члену его свиты по такому же кубку. В последний день перед отъездом нас повели полюбоваться двумя галерами, стоящими на реке, протекающей у самых стен дворца, и на борту мы увидели нового образца пушки, сделанные более просто, так, что каждое орудие за полчаса могло сделать сорок выстрелов подряд.

Ландграф приказал капитану своей гвардии проводить нас через его земли с достаточной охраной до самых границ империи. Далее, он поручил нам этого капитана как специального посла к императору, так как ему очень понравилось письмо, которое мы привезли ему от царя Персии, такое же ему преподнес сэр Антоний; и в результате он предложил императору присоединить свои 12 тысяч войска, когда принцы соберутся вместе, чтобы выступить против турецкого султана. Поэтому мы отправились, радостные, двигаясь через различные города ландграфа, которые велики числом и величественны своим богатством. Особенно можно отметить следующие: Лейпциг, Роберг, Quimendec, Jub, Quimidac, Labinc, Aslaben, Xipric, Wilfuesen, Perbyn, который является последним городом в государстве Хессе-Кассель. Затем мы вступили на земли князя Саксонии, которые мы прошли очень быстро. На своей территории князь Саксонии имеет Мансфельд, Магдебург[266] и Миснию[267], хотя многие считают, что этот последний лежит за пределами княжества. Саксония делится на Верхнюю и Нижнюю. В Верхней Саксонии главный город Виттенберг, одна из самых красивых и сильных крепостей в этой земле. Столица Нижней Саксонии известный город Галле, стоящий на реке Зале, и к западу от него лежит большой город Мансфельд, главный город области, который снабжает всю Европу минералами, разрабатываемыми здесь повсюду на рудниках. К западу, на берегах реки Эльбы, находится очень сильный город Магдебург, который делится на три квартала: невозможно захватить этот город и бесполезно осаждать его по причине мощности его стен и глубины рвов, что окружают его.

Мы пришли в Саксонское княжество, обойдя город Белтси[268], где много серебряных рудников. Все люди, которых мы встречали поблизости, были нездоровы и с плохим цветом лица, особенно те, кто кормился работой в самих рудниках; и это ясно доказывает, насколько вредна ртуть, с которой они сталкиваются в работе. Ее, действительно, в основном находят смешанной с другими минералами в жилах металла, глубоко залегающего под землей в этих районах. Вдоль всех дорог, что мы прошли в Княжестве Саксонии, мы видели великое множество ветряных мельниц; реки в этой местности с сильным течением, и немцы очень изобретательны: повсюду установлены лесопилки, чтобы работать на воде и резать доски для рудников, но я удивлялся, видя, что они, измельчая зерно для своего хлеба, полагаются исключительно на изменчивость ветра. Второй город Саксонии, который мы прошли, был Ильменау, а третий — Лейпциг. Этот последний очень большой город со значительным населением, и его здания кажутся мне лучшими из всех, что мы видели с тех пор, как начали путешествовать по Европе. Здесь князь Саксонии[269] имеет свой дворец, где он проживает. Нынешний князь в действительности юноша четырнадцати или пятнадцати лет, и в день, когда мы прибыли в его столицу, он уехал на охоту, так что мы не видели его. Поэтому через день мы двинулись к границам империи и пришли в первый имперский город, который лежит за границами Саксонии и который называется Ауссиг.

Мы прибыли в Ауссиг и, двигаясь дальше, прошли через следующие местности: Neutri, Estratassenc, Berexen, Klussen, Kling, Pouscin[270] и так до Тринки, последняя находится всего в трех лье[271] от имперской столицы.

Космографы обычно делят Германию на Верхнюю и Нижнюю, но я не знаю, почему они называют Нижнюю область Германией, так как не немцы, а фламандцы населяют эти края. Джованни Ботеро называет Германией все те земли, где говорят на немецком или тевтонском языке, и он включает в это название всю территорию, простирающуюся от Мааса до Вислы и от Альп до Северного моря. Но то, о чем мы будем говорить, относится к Верхней Германии, прекраснейшей стране с очень населенными городами; тевтонцы превосходят все другие нации по чистоте и красоте своих домов и улиц. Здания построены либо из камня или дерева, либо из того и другого вместе. Помимо страны, непосредственно управляемой его императорским величеством, Германия включает в свои границы много мелких владений и таких герцогств, как Австрия, Дания, Саксония и Тюрингия; затем есть церковные владения, а именно Майнц, Тревизо, Колонне, потом графство Пфальц на Рейне, Магдебург и, кроме того, много других городов. Земля везде очень плодородна и легко обрабатывается, так что достаточно вспахать землю один раз, чтобы обеспечить жизнь одной семьи на целый год. Мы увидели здесь много видов [диких] зверей и птиц, и в особенности большой приплод дают лошади. Вино изготовляют во многих районах, особенно в Эльзасе, на берегах Неккара и Рейна, а также в Австрии. Германия известна своими прекрасными реками, такими как, например, Дунай, которая является самой большой рекой Европы; затем идут Рейн, Эльба, Одер, Маас, Мозель, Неккар, Майн, Инн, Молдава, Эмс и Везер.

Есть много больших озер, но крупнейшие из них в Швейцарии; таковы озера Леман и Невшатель, а также Люцерн, Цюрих и Констанц. В Германии есть также много обширных лесов, самых крупных в мире, в частности их три, а именно: первый известен как Черный Лес, расположенный вокруг истоков Дуная; второй — Вронки во Франконии и Геркинианский лес, который от самой Богемии простирается далеко до Московии. По всей Германии можно найти все виды полезных ископаемых в большом изобилии, такие как железо, свинец, уголь, олово и сталь; есть также золотые рудники, ежегодная продукция которых исчисляется, по крайней мере, в один миллион крон. Встречается много серы, селитры и квасцов, имеются также соляные шахты. Что касается обычаев и одеяний немцев, они хорошо известны в Испании, и здесь нет нужды подробно говорить о различных народностях, обычаях, собраниях и пище. Но наиболее интересным можно считать то, что касается обычая в связи с избранием его императорского величества, но это хорошо описано многими серьезными авторами, а те, кто хочет знать, как был избран цезарь, пусть ознакомится с буллой святого папы Григория V (996 г.) и указами (называемыми Золотой буллой) императора Карла IV в 1356 г., и они тогда узнают все, что касается этого предмета.

В Германии много прекраснейших городов, таких как Клеве и герцогство с этим названием, с Крефельдом и Дуйсбургом; кроме того, герцогство Йюлих, т. е. Дюрен, и можно назвать еще многие. Так, на берегах известной реки Рейн расположены Кёльн и Нойс в герцогстве Вестфалия. Города с большим населением — Падерборн и Оснабрюк, а также Мюнстер на Мозеле с Тревизо в Эльзасе. Между Австрией и Балем лежит Страсбург, один из укрепленных и богатейших городов во всей Германии; и наконец, в Швейцарии, наиболее возвышенной стране всей Европы, имеются тринадцать кантонов. Я дал это краткое описание Германии (взято из книги Джованни Ботеро), так как сам я не видел страну больше того, что мог наблюдать по пути, путешествуя к императорскому двору, а затем в Италию. Это, конечно, одна из замечательных стран Европы, местопребывание его императорского величества, и я тщательно консультировался обо всех подробностях у лиц, заслуживающих доверия. С самого начала, когда я выступил из Исфахана в путешествие, я дал себе слово тщательно записывать все то, что видел, для того, чтобы позднее передать отчет царю Персии; но теперь, благодаря милостивой щедрости Бога, я думаю, что, в первую очередь, он должен быть положен к ногам его католического величества короля Филиппа III, нашего господина и повелителя.

Возвращаюсь теперь к предмету нашего путешествия: находясь в городе Тринка, лежащем в пяти лье от Праги, где [Рудольф II] держал свой императорский двор, мы послали [человека] к Его величеству, прося у него разрешения для продвижения нашего посольства. Потребовалось пять дней, чтобы получить ответ; но к концу этого времени его императорское величество выслал к нам одного из своих камергеров и шесть экипажей, чтобы доставить нас в столицу[272]. Перед тем как мы достигли города, его главный камергер вышел встретить нас с шестью прекрасными экипажами. Насколько я мог судить, с ним было более десяти тысяч человек, пришедших из Праги, чтобы встретить нас, и все эти люди были либо в экипажах, либо на конях. Кроме них были послы различных христианских королей и принцев, аккредитованных при императорском дворе, и они сопровождали нас с весельем и помпой до наших покоев. В большом дворце для нас, персов, были отведены отдельные помещения и такие же отдельно были даны англичанам. Позднее его величество послал охрану для нашего дворца, и многие его служители нанесли нам визит; потом он назначил на наше ежедневное довольствие сумму в 150 крон[273].

В конце недели, когда мы отдохнули, его величество послал к нам своего секретаря с приказами, и на следующий день на пяти экипажах нас привели в большой императорский дворец (Hradschin), самое роскошное и прекрасное здание, которое мы когда-либо видели. От внешних ворот до первой лестницы выстроились по обе стороны четыре различных отряда императорской гвардии, с различным оружием, и мы прошли между ними. Когда мы достигли конца лестницы, навстречу вышли камергеры его величества и вместе с присутствовавшими там вельможами и дворянами нас привели к императорской передней. Мы вошли в большой зал, где нас ожидал его величество; камергеры и придворные при этом отстали, и мы вошли одни. Мы застали его величество[274], стоящим на прекраснейшем ковре в верхнем конце зала; за пределами ковра стоял готовый к услугам его главный секретарь, бывший переводчиком и владевший многими языками и который пользовался исключительной благосклонностью императора. Наш посол вышел вперед и с выражением почтения встал на колени и вручил императору послание царя Персии.

Затем через переводчика он справился, как чувствует себя посол, как доехал и хорошо ли отдохнул после утомительного путешествия. Посол отвечал на все его вопросы через переводчика с должным почтением и учтивостью, а потом в отдельности назвал его величеству каждого из нас, сопровождающих его, посланных с ним сюда, как он сказал, царем Персии. Его величество велел каждому из нас поочередно подойти к нему и представиться и через переводчика справился о самочувствии, выказав этим свое к нам расположение и все это с приветливой снисходительностью, несравненным благородством, характерным для Австрийского дома и составляющим отличительную особенность его императорского рода. Затем император милостиво отпустил посла, сказав, что он, император, тщательно ознакомится с тем, о чем просит его царь Персии в своем послании, и он с удовольствием исполнит то, что позволят обстоятельства. Потом один из камергеров его величества проводил нас во дворец, где мы жили.

В следующие дни мы часто выезжали в экипажах посмотреть город, который располагал значительным населением, прекрасными домами, исключительно хорошо построенными. Большая река (называемая Молдава) протекает через город, делая его еще более прекрасным и приятным, и через эту реку тянется величественный мост, соединяющий два главных квартала города, и связывает их с третьим, который называется Старая Прага. По моим измерениям, длина этого моста составляет четыреста шагов. Климат здесь (в ноябре месяце) такой холодный, что эта большая река полностью была покрыта льдом. И во всей Праге нет дома, даже самого бедного, который не имел бы печки для обогрева. Затем его величество приказал показать нам свой арсенал, зал драгоценностей, императорский гардероб и конюшни; в каждом из них мы увидели много замечательных вещей. Затем нам показали клетки с необычными животными, и особенно нас поразили четыре льва и четыре тигра таких огромных размеров, каких мы и вообразить не могли.

В течение следующих трех месяцев мы отдыхали, оставаясь в императорском дворце, и все это время нас великолепно развлекали, а потом (весной 1601 г.) император дал нам разрешение продолжить наше путешествие. Он подарил послу пятьдесят штук серебряной с позолотой посуды, а именно: блюда, сосуды для омовений, графины и подсвечники, а также 4 тысячи дукатов для дорожных расходов. Для каждого из нас, членов свиты, он послал высокую пивную кружку из позолоченного серебра и двести крон для путевых расходов. На двух приготовленных экипажах мы двинулись из Праги в сопровождении императорского камергера и в первый же день прибыли в город, называемый Бероун, где мы устроились на отдых. На следующее утро камергер расстался с нами, возвращаясь в столицу, а мы продолжили свой путь в Италию, проехав вначале по многим городам империи, о которых мы подробно расскажем в следующей главе.

После того как камергер его императорского величества оставил нас в городе Бероун, на следующий день мы продолжили путешествие, пройдя через следующие местности: Rokitsan, Pilsen, Kladrau, Pfraumberg, Waidhausen, Fuderitz, Wernberg, Hirschau, Hahnbach, Sulzbach[275]. Последний очень населенный город, с прекрасными домами, и хотя мы спешили, принц и владелец его, имя которого Отто Генрих[276], радушно принял нас, отдав приказ обеспечить нас всем, в чем мы нуждались, во время однодневного пребывания у него. Отсюда мы проехали в город Херсбрукк, а затем в местность, называемую Лауф, хорошо отстроенную и со значительным населением. Херсбрукк также показался нам очень красивым своим расположением и восхитительно построенными домами.

Продвигаясь вперед, мы прибыли в Нюрнберг, где оставались три дня. Это очень населенный город, и его улицы и площади прекрасно содержатся; население здесь столь многочисленно, что производит впечатление столичного города. Правитель Нюрнберга, принц, назначенный в город императором, оказал нам великолепный прием. Он послал нам много подарков, и среди них графины и чашки из позолоченного серебра, представляющие большую ценность; каждому члену свиты он также сделал подарок. Во время нашего дальнейшего путешествия из Нюрнберга в Аугсбург мы ехали в экипажах, а местами верхом, двигались быстро и, пройдя следующие города: Kornberg, Roth, Windsfeld, Ellingen, Weissenburg, Münchem, Kaisheim, Donauwört[277], доехали до Аугсбурга. Приятно было видеть этот город, великолепие всех его зданий, какими они и должны быть, поскольку он основан императором (Цезарем Августом). Это в самом деле большая страна и главный город большого округа, судя по скоплению здесь дворянства и бойкой торговле. В Аугсбурге мы оставались шесть дней, и правитель, очень благородный и влиятельный принц, отнесся к нам исключительно гостеприимно, ежедневно приглашая на различные приемы. Отсюда в экипажах мы поехали в город Мюнхен.

Мюнхен — столица отдельного герцогства, герцог и владетель этой страны известен как Благочестивый герцог[278]. Он отнесся к нам весьма великодушно, поместив в покоях своего собственного дворца, где показал нам зал с драгоценностями, в особенности здесь было много добротно изготовленной посуды из серебра и золота. Среди того, что нам показали, чрезвычайно любопытным был сад, середина которого, исполненная необычно, представляла обеденный зал. Из камня выступал фонтан, вокруг которого, из камня же, были сделаны фигуры разных видов животных, птиц, рыб, и изо рта каждой из них бил фонтан. Целого месяца не хватило бы, чтобы полностью ознакомиться со всеми этими местами. После трехдневного пребывания в Мюнхене герцог предоставил нам экипажи, обеспечив всем необходимым для дороги и дал нам одного из своих камергеров для сопровождения. Затем, выразив глубокую благодарность за радушный прием, мы расстались с этим знатным принцем. Теперь мы вступили в Италию, оставив за собой земли империи, и так как первым местом назначения была Венеция, перед тем как поехать в Рим, мы направились прямо в Мантую, первый замечательный город Италии, который мы посетили. Несмотря на необычность своего местоположения, она достойна описания, так как Мантуя стоит на берегу большого озера с прозрачной водой, достаточно глубокого для плавания на обычных галерах. Сам город крупный и населенный, его дворцы изумительны. Он построен в манере итальянского зодчества, разделен на кварталы и улицы, которые спланированы таким образом, что каждая улица выходит на аллею. Прочную и высокую городскую стену окружает озеро, и на четырех углах города имеются четыре сильные форта, делающие Мантую неприступной.

Герцог (принц) из известного рода Гонзага[279] выслал нам навстречу экипажи и своего камергера, и мы вошли в Мантую. Герцог очень милостиво принял нас в своем дворце, приказав разместить в покоях, которые были весьма роскошно обставлены, так как герцог отличался большим гостеприимством. Здесь мы оставались два дня. Нам показали его сокровищницу и, в частности, картины, исполненные великими художниками; а также его гардероб, полный национальных одеяний различных чужеземных стран. Потом, дав в нашу честь обед и предоставив нам массу развлечений, он приказал приготовить для нас галеру, в которую мы сели, и он послал своих слуг сопровождать нас до самой Флоренции. Мы, однако, прежде чем ехать в Рим, должны были сначала повернуть назад к Венеции, чтобы вручить письмо царя Персии дожу Сеньеру. Поэтому мы за день проехали по озеру в галере, через устье двинулись вниз по реке [Минчо], сошли на берег и прибыли в город, называемый Отранто. Отсюда мы направились в Верону, город на венецианской территории и один из самых красивых городов Европы. Здесь мы задержались на три дня, ожидая возвращения дворянина, направленного нашим послом в Венецию для получения разрешения на свидание с дожем. Однако венецианцы ответили, что именно сейчас они обсуждают с турецким послом важные государственные дела, и поэтому им неудобно принимать нас; также нецелесообразно в присутствии турецкого посланника принимать посла царя Персии — этих двух держав заведомо враждебных друг другу, — чтобы это не нанесло ущерба христианским государствам. Однако все, в чем мы нуждаемся, будет немедленно нам послано. На это письмо наш посол, будучи оскорбленным, отвечал, что ему нет дела до турецкого посла и он воздерживается от комментариев по поводу неучтивости Венеции; наш визит, таким образом, был отложен и, продолжая путь, мы прибыли в Феррару.

Отсюда мы выслали гонца к великому герцогу Флоренции[280] сообщить ему о нашем прибытии, и он послал к нам своего главного камергера, который организовал наш постой по дороге туда. В момент нашего прибытия во Флоренцию герцог там отсутствовал, находясь на охоте, но послал приказ разместить нас в своем собственном дворце, к тому же многие его придворные вышли к городским воротам, чтобы встретить нас. На трех великолепных экипажах мы прибыли ко дворцу, окруженному массой людей, где нас обслуживали личные слуги великого герцога. Мы оставались во Флоренции две недели, нас прекрасно развлекали, показали все достопримечательности этого самого известного города, который славится красотой своих величественных зданий. Герцог послал за нами, приглашая к себе в Пизу, где он находился вместе с великой герцогиней[281]. Когда мы прибыли туда, нас принял его брат принц Джованни де Медичи, который привел нас во дворец, где герцог и герцогиня устроили нам великолепный прием. Здесь нас держали десять дней, роскошно угощая, показывая нам богатые и редкие сокровища, бывшие собственностью великого герцога. Затем нас повели в Ливорно посмотреть новый город, который там строился, и местность здесь довольно привлекательна. Уже возведена крепость и обеспечен безопасный вход в гавань, которая затем должна стать одним из прекраснейших портов на всем Средиземном море. Для выполнения этих работ они располагают более чем пятью тысячами рабов. Великий герцог преподнес нашему послу прекрасную золотую цепочку, которая обернулась вокруг его шеи шестнадцать раз, с медальоном, отделанным драгоценными камнями, с его уменьшенным портретом; подарок такой же ценности он дал сэру Антонию Шерли. Членам нашей свиты он также оказал честь и одарил подарками. Затем отпустил нас, поручив одному из камергеров сопровождать и оплатить все наши путевые расходы вплоть до Рима.

Так мы расстались с ним и проехали до Сиены, где были в ожидании человека, посланного в Рим, чтобы сообщить Папе[282] о том, что мы в Сиене ждем разрешения прийти и поцеловать ноги его святейшества. На третий день нашего пребывания в Сиене к нам прибыл кардинал от его святейшества, приветствовавший нас от его имени, и отдал распоряжения по всем делам, касающимся нашего приема. Здесь, в городе Сиене, наш посол поссорился с сэром Антонием Шерли, и дело кончилось бы плохо, если бы кардинал, присланный к нам его святейшеством, не уладил спор, хотя ему и не удалось уговорить посла разрешить сэру Антонию вступить в Рим вместе с ним, как это и было задумано вначале. Причиной ссоры посла с сэром Антонием были тридцать два ящика с подарками, которые, как уже отмечалось, остались на хранении у английского капитана [в Архангельске] с последующей доставкой их в Рим. Посол требовал от сэра Антония полной передачи этих ящиков, чтобы он мог сделать из их содержимого достойный подарок его святейшеству. Теперь выяснилось, что все это дело было аферой, ибо ни один ящик никогда и не был доставлен в Рим; сэр Антоний продал их содержимое английскому торговому капитану во время нашего путешествия по Балтийскому и Северному морям. Это на самом деле так и было, так как нас известили, что наша парча и рулоны материи были открыто распроданы в Москве английскими купцами.

Однако ссора между нами была улажена любезными советами кардинала, и мы двинулись в Рим, где в лье от городских ворот к нам навстречу вышел племянник Папы в сопровождении римского дворянина. Много экипажей было выслано в нашу честь, но мы въехали в Рим верхом на конях. Нас сопровождали два римлянина с каждой стороны также на конях, в то время как рядом с племянником его святейшества ехал наш посол, а с другой стороны — знатный дворянин. Вся местность за воротами по этому поводу была полна экипажами, и я насчитал их более тысячи, и более четырех тысяч были на конях и мулах, а число тех, кто пешком пришел встречать нас, не поддается счету. Когда мы входили в город, был дан салют из пушек крепости Святого Ангела и из других башен, а также залп папских мушкетеров в честь нашего прибытия. В городе они повели нас в дом или дворец, недалеко от Ватиканского дворца, резиденции Папы, и туда к нам явился камергер его святейшества, отнесшийся предупредительно к каждому из нас. Потом он поселился с нами, исполняя до самого отъезда все наши желания и обеспечивая наше удобство. Затем, отдохнув три дня в Риме, мы получили приглашение от его святейшества. И тогда наш посол вновь был расстроен проделками сэра Антония, ибо был вынужден сообщить Папе, как неудобно для него прийти в назначенный день на целование порога его святейшества без надлежащего подарка, которого мошеннически лишил его сэр Антоний. Но Папа прислал ответ, что вопрос о подарках не представляет значения и что он займется этим делом позже и примет меры к устранению зла.

Наш посол решил представиться ему, и в сопровождении дворян мы направились к Ватиканскому дворцу; кардиналы вышли встречать нас и провели в зал, где мы застали его святейшество сидящим на папском троне. У ног его перед троном был расстелен ковер, на котором были подушки, и на одну из них сел наш посол, предварительно поцеловав ноги Папы. Его святейшество затем благословил нас, сказав: «Пусть Господь сделает вас христианами», после этого посол с должным почтением вручил ему послание от царя Персии. С помощью переводчика Папа стал беседовать с нашим послом, который вместе с другими делами ознакомил его с мошенничеством и обманом сэра Антония в деле с подарками. На это его святейшество отвечал: «Я не подвергаю наказанию тех, кто пришел ко мне, и тем более тех, кто прислан ко мне царем Персии. Пусть они доставят его к королю Испании и пусть король Испании накажет его». Вскоре посол попросил разрешения уйти, и его святейшество встал и, вновь благословив нас, вышел. Ежедневно после этого его святейшество справлялся о нашем самочувствии, а потом предложил посмотреть Рим. И каждый день нашего посла навещали кардиналы и принцы, и все мы выходили смотреть огромные церкви и святые реликвии; на берегах Тибра посетили различные парки и фруктовые сады.

Таким образом мы провели два месяца в Риме. Его святейшество послал нашему послу золотую цепочку и 2 тысячи дукатов, а каждому из нас, секретарям посольства, Папа тоже подарил цепочку и свой портрет. Испросив разрешения на отъезд в Испанию, мы попрощались с его святейшеством. Папа милостиво благословил нас и поручил канонику Барселоны по имени Франсиско Гуаске проводить нас в Испанию, снабдив его необходимой суммой для дорожных расходов. И вот, когда мы уже собирались покинуть Рим, стали искать сэра Антония, чтобы поехать вместе, но его не оказалось; не оказалось и других англичан, и никто не знал, куда они все уехали[283]. Итак, мы уехали из Рима без англичан и в пути обнаружили отсутствие также трех наших персидских собратьев. Мы решили вернуться назад, чтобы найти их, и обнаружили, что Всевышний уже приступил к ниспосланию своей божественной милости. Мы нашли трех наших персов во дворце его святейшества в Риме, и они готовились к обращению в христианство. Посол был очень встревожен и добился аудиенции у Папы; его святейшество отвечал ему, что Закон Божий благодеяние, что никто из них не был обращен насильно и каждый волен делать то, что желает, и что он, Папа, делал все по Божьей Воле. После этого посол разговаривал с каждым в отдельности и, видя их непоколебимость и твердость в намерении стать христианами, оставил в покое.

Через пятнадцать дней после этого, выехав из Рима[284], мы достигли Генуи, где оставались неделю. Дож устроил нам великолепный прием; потом нас приглашали многие знатные люди Генуи. К отъезду из Генуи мы зафрахтовали две галеры, и, погрузившись на борт, через два дня добрались до города Савона. Здесь мы сошли на землю и продолжали путешествие через Францию верхом. Сначала поехали в Авиньон, резиденцию советника папского нунция, который принял и оказал нам гостеприимство в течение двух дней, что мы оставались у него. Затем, сменив наших лошадей и вьючных животных, мы обошли Ним и прибыли в Монпелье. Отсюда поехали в Нарбон и, пройдя через Сале, достигли Перпиньяна, где правитель и главнокомандующий приняли нас так, как это сделал бы великий принц. Из Перпиньяна мы выступили, эскортируемые тридцатью солдатами, из-за здешних разбойников, и в целости были доставлены в Барселону, после того как пересекли трудные и опасные теснины Пиренеев. В полулье от Барселоны герцог Фериа выслал нам навстречу коней и экипажи; много каталонских дворян также пришли приветствовать нас. Так мы вступили в этот большой город, прекрасные здания и широкие чистые улицы которого доставили нашим глазам наслаждение. Герцог со всей доброжелательностью и гостеприимством относился к нам в течение десяти дней, взяв на себя расходы и оказывая нам всяческое внимание.

Потом нам дали лошадей и вьючных животных, и мы приехали в Сарагосу, где герцог Альбукерке, здешний вице-король, узнав о нашем приближении, выслал шесть экипажей и лошадей, чтобы с почестями доставить нас в город. Многие знатные люди Сарагосы вышли к городским воротам встречать нас, и в окружении огромного количества людей мы вступили в город. В Сарагосе мы оставались три дня, считаясь гостями вице-короля, как бы великого принца; он велел показать нам все достопримечательности города, особенно кафедральный Собор Богоматери, украшенный колоннами. Посещение святилища Мансарра в Барселоне доставило нам священную радость и словно очистило наши души. Отсюда мы двинулись в столицу Вальядолид и приехали в местечко, называемое Оливарес, где мы решили остановиться, и послали в Вальядолид переводчика с тем, чтобы известил о нашем прибытии его величество короля. Вскоре мы получили указание, согласно которому должны были на неделю задержаться в Туделе на реке Дуэро.

Как только мы приехали в Туделу, я вместе с каноником, прибывшим с нами из Рима, и по указанию посла направился ко двору для переговоров с герцогом Лерма, первым министром его величества, и с маркизом Велада, занимавшим пост великого гофмейстера. Когда я вступил в город Вальядолид, необычность моего персидского одеяния вызвала такое изумление, что вслед за мной по улицам шла огромная толпа. Наконец я достиг королевского дворца, где несколько дворян встретили меня с почтением и проводили в присутствие маркиза Велада, которому я осмелился представиться сам, объяснив причину этого тем, что персидский посол просил разъяснить, что необходимо предпринять по случаю прибытия посольства из Персии. Его превосходительство первым долгом велел мне сесть и выслушал со всей учтивостью, и в ответ сказал, что его величество уже получил весть о прибытии посла и в Вальядолиде приводится в порядок помещение, где он остановится[285]. Он добавил, что моему господину придется подождать еще дня два-три в Туделе и затем ему сообщат об официальном вступлении в Вальядолид. С этим ответом и рассказом о благоприятном приеме я немедленно направился с каноником в Туделу.

Я описал своему господину великолепный вид испанского двора, огромное стечение придворных, прием, оказанный мне, что было благосклонно им выслушано, и мы стали терпеливо ждать вызова. Спустя неделю мы оставили Туделу, так как его величество повелел дону Луису Энрике, одному из своих четырех камергеров, встретить нас по дороге к Вальядолиду. Дон Луис в сопровождении группы людей из своего рода, а он один из знатнейших в Испании, выехал с пятью экипажами, в которых мы вместе с ними в тот же день были доставлены в город. Здесь нас приветствовало множество вельмож и придворных; нас привели в прекрасный дом, роскошно обставленный, с богатым постельным убранством и висячими гобеленами из сукна и бархата разных цветов. Нас обслуживали слуги его величества, а у дверей были расставлены солдаты испанской и немецкой гвардий. Затем нашему послу нанесли визит представители всех иностранных послов, состоящих тогда при испанском дворе, и наш дом весь день был полон гостей, особенно в часы обеда и ужина. После четырехдневного пребывания в Вальядолиде нашему послу нанес официальный визит и герцог Лерма, сказав, что его величество повелел нам явиться во дворец. За нами прислали красиво убранных лошадей, на всем пути нас сопровождали придворные и королевская гвардия. У дворцовых ворот мы спешились и, поднявшись по лестнице, у наружных дверей приемной увидели камергера, проводившего нас в зал приемов. Здесь стоял король. Посол выступил вперед с посланием, которое по персидскому обычаю было написано золотыми и цветными чернилами на листе бумаги более ярда длиной и шириной в три пальца, любопытно свернутой, ибо на персидский манер лист складывается пополам, как, например, делается в Испании с полулистом. Это послание, вложенное в мешочек из золотистого сукна, посол нес в тюрбане, почти на голове, откуда теперь достал его, сначала поцеловал, приложил к глазам, а затем вручил его королю. Его величество, подняв шляпу, принял письмо и с помощью переводчика узнал, о чем писал ему царь Персии, и ему стала ясна цель приезда нашего посольства. Он сказал, что очень тронут дружбой, которую предлагает ему царь Персии, что с большой радостью сделает все, чего ждут от него, и что позже пошлет ответ на это послание. После всего того, что было сказано и сделано с обеих сторон, посол попросил разрешения покинуть его величество, и мы вернулись в нашу резиденцию, сопровождаемые эскортом. Следующие два месяца нас великолепно принимали во дворце, мы разъезжали в экипажах его величества или верхом, знакомились с наиболее замечательными местами города, развлекались танцами на балах, смотрели бой быков и сражение на копьях на ринге. Все эти народные празднества, как нам показалось, в Испании проводились лучше, чем в любом другом королевстве или стране, которую мы посетили раньше, так как испанцам даже в состязаниях присущи великолепие и самообладание, которых не хватает у других народов.

Во время этих празднеств произошло событие, очень растревожившее нашего посла. Среди секретарей посольства, сопровождавших его из Персии, в составе свиты был его племянник по имени Аликули-бек, и тот, так как это нравилось ему, стал исполнять все обычаи и предписания христианской церкви. Он принял испанский образ жизни и стал носить испанскую одежду. Сначала это делалось из простого любопытства и развлечения, но вскоре для всех стало явным, что пробил час, когда Всемогущий Бог, в прошлые времена своей правой рукой открывший стезю сквозь воды Красного моря, которую сыновья Израиля перешли, не замочив ног, а другой — вновь сомкнув воды, чтобы утопить сатрапов и всех принцев Египта, — хочет снова быть провозглашенным Всемогущим Богом в Испании. Ибо из самых отдаленных частей Азии в противоположные концы Европы он привел людей с твердыми мятежными сердцами, которые, как воск, смягчились от жаркого света Евангелия[286]. Потому пусть будут благословенны Его милосердие и вечное счастье этого перса, принявшего и пользовавшегося милостями, которыми Бог удостоил его, побудив стать христианином. Теперь я возвращаюсь к своему рассказу. Аликули-бек, решившись стать христианином и причаститься, поведал нам о своих намерениях и затем попрощался с нами, отдавшись в руки духовных отцов Общества Иисуса для того, чтобы они обучили его канонам веры и подготовили стать новообращенным…

Посол и мы, оставшиеся персы, несомненно, сильно расстроились всем этим, но были отвлечены развлечениями и карнавалами [и ничем не могли предотвратить происходящее]. В конце двухмесячного пребывания в Вальядолиде его величество подарил нашему послу золотую цепь весом в пятьсот крон, а каждому из трех секретарей, еще остававшихся с ним, цепь стоимостью 3 тысячи риалов. Цепочки меньшей ценности были подарены нашим персидским служителям. Нам вручили также письмо царю Персии и дополнительно сумму в 10 тысяч дукатов (имея в виду путешествие морем), кроме того тысячу дукатов на расходы на поездку в Португалию. Потом была выдана субсидия канонику, который все еще сопровождал нас, и в Лиссабон был направлен приказ о нашей погрузке за счет его величества, со стоимостью перевозки багажа и нашего содержания на борту, так, чтобы мы ни за что не платили до высадки в порту Ормуз, пока не доберемся до территории Персии. Это была щедрость, поистине достойная великолепия его католического величества Филиппа III, славы Испании и Австрийского двора, истинной опоры веры и покровителя христианства во всех западных странах. Когда все дела были улажены, мы попрощались с его величеством, выразив нашу благодарность за все те милости, которыми он осыпал нас.

Для путешествия через Испанию у нас был переводчик, бывший из числа личных служителей его величества и знающий много языков, имя которого было Диего де Урреа. Мы тотчас выступили в Сеговию, где гражданский правитель с группой жителей города вышел встречать нас, оказав нам много почестей. В соответствии с целью, которую я поставил перед собой с тех пор, как начал свое путешествие из Персии, а именно — увидеть все, что возможно, и записать все, что я увижу по пути, чтобы потом опубликовать это в Персии, — я убедительно просил гражданского правителя показать нам четыре достопримечательности, которыми славится Сеговия.

Первым из них является дом с прекрасной статуей Богородицы, известной как Фуенцисла[287]; она стоит под защитой скалы на соседней возвышенности, обращенной к югу. Лицо этой статуи божественной красоты, подобного которому я никогда нигде не видел, и перед ней горят несколько больших серебряных фонарей такого крупного размера, что никто не поверит, что они сделаны из серебра, если не увидит их воочию. Я поинтересовался, какие державные государи подарили их, и мне сказали, что это преподнесли королеве члены провинциальной общины, изготовлявшие шерстяную одежду, производство которой широко известно. Вторая достопримечательность этого города — Алкасар[288], дворец испанских королей; в самом деле — это одно из самых красивых и самых знаменитых сооружений, которые мы видели. Он построен на скале, которая с обеих сторон искусственно круто спускается, образуя стену очень глубокойя канавы, отсюда река Эресма [и Кламорес] стекает вниз, делая крепость-дворец более неприступным. Третья достопримечательность этого города — [Романский] акведук[289], построенный из каменных блоков, высеченных прямоугольником и скрепленных без извести. По верху канала течет вода, используемая всей Сеговией, и протяженность этого акведука такова, что он имеет более двухсот арок. В некоторых местах города вода течет на высоте, которая может равняться двум полным броскам пики. Четвертая изумительная достопримечательность — Монетный двор[290], где чеканятся миллионы золотых, серебряных и медных монет. Это делается не вручную, а машиной, приводящейся в движение мельницей на реке [Эресма], протекающей под Алкасаром. Во время пребывания в Сеговии мы выехали из города на два лье (к юго-востоку), чтобы посетить зимний дворец испанских королей, именуемый Балсаим (или Балсам); это огромный дом, находящийся в глубокой долине (притоке Эресмы), окруженной высокими горами, покрытыми сосновыми лесами; здешняя девственная природа — настоящий земной рай.

Покинув Сеговию, мы направились в Эскориал, самое удивительное творение человека, осмотреть которое люди идут из самых далеких краев. Здешний дворец построил для себя покойный король Филипп II, почивающий теперь в раю. Он расположен на склоне горной гряды, известной как Гвадарамма, на берегу реки. Это место, таким образом, защищено с севера и открыто на юг; здание представляет громадный прямоугольник и обнаруживает большое разнообразие стилей: здесь и дорический, и ионический, и коринфский; отделано шлифованным камнем, стоящим на вытесанном фундаменте. Имеется много дворов, башен, колонн, галерей и залов — и все с богатыми орнаментами. Не без основания Эскориал известен как восьмое чудо света. Сам я, несомненно, считаю, что ни одно из семи чудес древности не выдерживает сравнения с ним. Говорят, что король Филипп II построил его согласно данному им обету во время пребывания в городе Святого Квентина во Франции, где была церковь, освященная святым Лаврентием, которую в связи с войной снесли. И с тех пор церковь в Эскориале носит имя святого Лаврентия. Ее алтарные зарисовки представляют удивительное творение мировой живописи. Это также и монастырь Иеронимитских братьев, и у них здесь свои школы. Эскориал, кроме того, является местом захоронения королей Испании; здесь покоятся их останки.

Отсюда мы направились в зимний дворец славной памяти императора Карла V, который находится в пяти лье расстояния от Эскориала и двух лье от Мадрида. Это также великолепное сооружение. Вокруг него много лесов со всевозможной дичью, крупной и мелкой; в самом деле, их здесь в таком изобилии, что олень и дикий кабан повсеместно встречаются стадами. Затем мы посетили дворец в Мадриде, известный как Каса дель Кампо, для описания фонтанов, садов и водоемов которого потребовалась бы отдельная книга. Потом мы вступили в Мадрид, который является одним из крупнейших и красивейших городов Испании. Но его великолепие столь широко известно, что лучше и не пытаться описывать то, что уже достаточно изображено другими. Покинув Мадрид, мы совершили поездку в Аранхуэс, дворец королей Испании, построенный также его величеством королем Филиппом II на берегах могучей реки Тахо. Сады Аранхуэса с их аллеями, фонтанами, озерами, зелеными лужайками, чащами с дичью, крупной и мелкой, диковинными птицами, доставленными из далекой Индии, фруктовыми садами столь обширны, что для описания всего этого не хватило бы многих томов. Сказанного нами здесь достаточно, чтобы понять, почему Аранхуэс назван девятым чудом мира. Мы посетили также лежащий на нашем пути имперский город Толедо, столицу готских королей. Здесь находится Алкасар, и мы здесь увидели устройство[291], с помощью которого вода поднимается из глубин Тахо на уровень города, находящегося высоко над руслом реки; нас также привели в собор, епархиальную церковь Испании, благодаря которому город Толедо считается испанским Римом.

Отсюда мы, путешествуя через провинцию Эстрамадура к городку Трухильо, — многие знатные фамилии родом из здешних мест, — прибыли в город Мерида, бывший в древности вторым Римом, что подтверждают грандиозные размеры его развалин. Посол пожелал на день остаться в Мериде, тем более что скопилось огромное количество народу, с интересом и любопытством разглядывавших нас.

С самого начала нашего путешествия нас сопровождал алфаких, так сказать, посольский капеллан (священник), известный под [арабским] именем Амир, ибо, хотя по рождению он был персом, но фактически по прямой линии происходил от пророка Мухаммеда. Он стоял у порога нашего жилища, где образовалась сильная толчея, сдерживая натиск толпы, когда внезапно кто-то без всякого повода ударил алфакиха Амира кинжалом и убил его на месте. Так как это произошло почти ночью, невозможно было установить убийцу, хотя магистрат использовал все средства, вплоть до того, что бросил в тюрьму значительное число людей для удовлетворения громких требований посла, решительно направлявшегося в Вальядолид, чтобы изложить свое возмущение королю. Однако мы разузнали, что король отправился на охоту. Поэтому мы решили поехать в Лиссабон, и пока там будет вестись подготовка к отплытию, я должен буду вновь возвратиться в Вальядолид и рассказать его величеству о том, как без всякого повода был убит наш бедный алфаких, и потребовать розыска и наказания убийцы. Потом мы по персидскому обычаю, согласно нашей религии, похоронили алфакиха Амира за пределами Мериды, и весь город вышел наблюдать зрелище, очень развлекшее их. Из Мериды мы направились в Бадахос, город, расположенный на границе Испании и Португалии, и здешний гражданский правитель, благородный человек знатного происхождения по имени дон Жуан де Авалос, поместил нас в своем доме, предоставив все, что мы желали, и, уделив большое внимание нашему удобству. Из Бадахоса мы, наконец, выступили в Лиссабон, огромный город, прославленный во всей Испании своим прекрасным местоположением, название которого воскрешает в памяти его основателя, Улисса (в античности названного Лисбоном Олиссипо). Это столица и самый крупный город в Португалии, его население более чем 80 тысяч домовладельцев (или 360 тысяч душ). Здесь огромная гавань в устье Тахо, где река впадает в океан, она также главный порт, откуда отплывают все корабли, направляющиеся в Большую Индию и в Новый Свет.

Когда мы, оставив Бадахос, прибыли в Алдеа Галлега, то послали весть вице-королю Португалии, дону Кристобалю де Мора о своем местонахождении, и он выслал нам четыре галеры со многими служителями, которые и доставили нас в Лиссабон. Здесь нам устроили грандиозный прием и гостеприимно поместили в величественном дворце. Отдохнув несколько дней, будучи роскошно приняты многими португальскими дворянами и частными лицами Лиссабона, так как они в самом деле очень гостеприимные хозяева, наш посол приказал мне вернуться с каноником в Вальядолид, чтобы дать его величеству правдивые сведения о гибели нашего алфакиха. Я приступил к выполнению его приказа и здесь для себя уяснил, что именно рука Бога ведет сердца людей в соответствии с Его Божественной Волей. Ибо, как только я достиг Вальядолида, я пошел увидеться с Аликули-беком в Доме иезуитов, и как только я начал разговаривать с ним и беседовать с отцами Общества Иисуса — стало явным, что Всемогущий Бог пожелал, чтобы в меня проникло чудо. Ибо я сразу же в своем сердце почувствовал необыкновенное стремление получить Его Божественное благословение — пусть тысячу раз будет благословенно Святое Имя Его! — и в то время, как я еще пребывал в замешательстве мыслей и был не в состоянии выразить свое определенное желание, Божественная Воля освободила меня от сковывающих уз — как с Моисеем — и как только я вернулся в свое жилище, решительно воззвал к отцам [церкви] принять меня в христианство.

Персидскими буквами я заставил себя записывать молитвы, предписания, заповеди и другие христианские таинства, которые необходимы для тех, кто, как я, решился стать новообращенным. Возношу хвалу Божественной милости, что мне удалесь здесь подробно рассказать о моем обращении, ибо это Его непостижимое провидение вселяется в тех, кого Он призывает к церкви и соединению с верой. Потом меня обстоятельно ознакомили с католическим учением. Дон Альваро де Каравахаль, главный священник и распорядитель милостыни королевского величества, подолгу беседовал со мной, разъясняя непонятные места в учении, всем сердцем праведного христианина поддерживая меня и помогая моему обращению в новую религию. Затем я осмелился просить аудиенцию у герцога Лермы, главного министра его величества, на плечах которого лежала вся тяжесть управления королевством, на что он милостиво согласился принять меня. Он сказал, что был рад узнать о моих добрых намерениях, и я решился изложить перед ним свои планы, состоявшие в том, что, приняв христианство, мне хотелось вернуться в Персию и, захватив с собой жену и сына, возвратиться в Испанию. На все это герцог отвечал, что после обращения в христианство, если я останусь жить в Испании, его величество, без сомнения, проявит ко мне благосклонность и возвысит до почетного положения; и что он разделил бы мое горе по поводу потери жены и ребенка (в случае моего пребывания в Испании и невозвращения в Персию), если бы Бог не велел нам всем терпеливо переносить куда более тяжкие испытания, чем это.

Он привел много других действенных доводов, и я был полностью утешен и приободрен, ибо поистине Бог одарил герцога Лерму проницательным умом и добрым сердцем. Даже наш посол согласился с этим мнением после своей последней аудиенции у герцога Лермы, которому он потом выразил свое глубочайшее уважение. Заканчивая эту главу, я почувствовал, что Бог полностью овладел моим сердцем и помыслами — хотя в этом не было никакой моей заслуги — и твердо решился без промедления принять христианство, а затем вернуться в Персию за женой и сыном. Конечно, в Персии я намеревался скрыть свое обращение в христианство, с тем, чтобы воспользоваться удобным случаем и в благоприятный момент вернуться в Испанию. Наверно, поэтому все приготовления к моему крещению были завершены очень быстро.

После моего возвращения от герцога Лермы, по особому указанию дона Альваро де Каравахаля, главного священника и распределителя милостыни Его величества, спешно были завершены все приготовления для крещения меня и племянника посла. Нас, персов, основательно обучили догматам христианской веры. Каждому из нас принесли белый атласный костюм, и дон Альваро де Каравахаль в экипаже привез нас во дворец, и мы были препровождены в присутствие их величеств, также одевшихся в белое и ожидающих нас. Потом в сопровождении большой группы людей мы спустились в королевскую церковь, и здесь дон Альваро де Каравахаль крестил нас. При этом нашими крестными отцом и матерью выступили король и королева[292]. Аликули-бек, племянник посла, получил имя дон Филипп Персидский, тогда как я, известный до того как Орудж-бек, стал Дон Жуаном Персидским и вслед за тем их величества неоднократно обняли нас, оказав этим самым нам высокую честь. Затем король дал мне письмо для нашего посла и приказал своему переводчику сопровождать меня в поездке, добавив расходы на дорогу. Итак, я вернулся в Лиссабон, одетый по-персидски, как и прежде.

Моей целью было, как я уже сказал, вернуться домой в Персию, где я скрывал бы факт своего превращения в христианина для того, чтобы мне разрешили увезти с собой жену и сына. Однако это могло быть возможно в том случае, если б не узнали о моем крещении, иначе я должен был бы публично заявить о своей христовой вере и погибнуть за нее. С этими мыслями я направился в Лиссабон, прибыв туда без всяких приключений. По приказу герцога Лермы меня сопровождал господин (уже упомянутый) из числа придворных его величества, по имени Франсиско де Сан Жуан, турецкий переводчик, и вскоре я обнаружил, что, став уже христианином, от бесед с моими земляками, с которыми я прежде был неразлучен, более не получаю душевной услады. Благословляю тебя, Господи, за то, что Ты изменил мою душу. Посол, казалось, был очень доволен моим возвращением и поспешил с приготовлениями к отплытию.

Затем я пошел представиться вице-королю и, поцеловав ему руку, рассказал о своем крещении, чему он очень обрадовался. Когда я сообщил ему о своем намерении вернуться в Персию за женой и сыном, он стал предупреждать меня об опасности, советуя пока оставаться в Испании. Посол, сказал он, хорошо знает, что я перешел в христианство и был крещен в Вальядолиде, как и его племянник, так что мое возвращение на родину связано с риском для жизни, так как либо я буду казнен по приказу посла во время морского путешествия, либо же, если он не сделает этого, то сообщит обо мне по прибытии в Персию, где, конечно, я буду заживо сожжен. Я отвечал, что очень тронут добрым отношением и благодарен за его советы, но уверен, что послу все еще неизвестен факт моего перехода в христианство, так как он по-прежнему дружески расположен ко мне, и я твердо решил осуществить свой замысел. Вице-король на это отвечал, чтобы я тщательно взвесил все, пока есть время. После этого я вернулся домой, но что-то стало беспокоить меня. О моих намерениях знал только персидский дворянин Буньяд-бек, мой близкий друг (который был третьим среди нас, секретарей), только с ним я откровенно обсуждал этот вопрос. Спустя несколько дней как-то после обеда посол прошел в свою личную комнату вместе с Хасанали-беком (бывшим четвертым в ранге персидских секретарей); сомнения одолели меня, и я невольно приник ухом к двери. Прислушавшись, я понял, что речь идет обо мне. Посол предупреждал Хасанали-бека, чтобы он и остальные были очень осторожны со мной, чтобы я ничего не подозревал о том, что он, посол, уже знает, как я был крещен под именем Дон Жуана, добавив, что он намерен держать это дело в тайне до нашего возвращения в Персию. Если мы благополучно доберемся туда, он прикажет схватить меня и привести к царю, который воздаст мне по заслугам.

Разумеется, я повел себя так, как будто ничего не знаю, но тотчас послал своего толмача к вице-королю, который перевел меня в другое помещение со всем необходимым для моего содержания и удобства. Естественно, посол понял, что я догадываюсь о его замысле, и стал искать повода для ссоры со мной, отношения стали столь напряженными, что каждый из нас держал руку на своем кинжале. И если бы не было рядом переводчика, со мной, несомненно, случилось бы несчастье, ибо я видел, что все слуги посла сговорились против меня. У посла не было обоснованной причины к открытой ссоре со мной, так как я еще ни публично, ни частным образом не признался в том, что я христианин. Вместе с тем я как бы между прочим сказал послу, что мне хотелось бы вернуться домой в Персию сухопутным путем, а не морем, вокруг Индии, и что я предпочитаю путь через Венецию, оттуда добраться до Турции и, выдавая себя за турка, я, таким образом, буду в Персии через три или четыре месяца. Посол вступил со мной в пререкания, обвинив меня в том, что обращен в другую веру. На что я спокойно ответил, что это подлинная правда.

Вынудив меня признаться в своем крещении, посол понял, что я собираюсь покинуть его и остаться в Испании. Убедившись, что уговорить меня не удастся и что я не соглашусь уехать с ними, он решил отомстить за оскорбление и организовать мое убийство. Для этого он вступил в переговоры с турецким рабом, которого недавно освободил от каторги на галерах маркиза Санта Круса, командующего испанским флотом и находящегося в это время в Лиссабоне. Этот турок постоянно находился при после в качестве телохранителя и был его личным переводчиком, ибо хорошо владел турецким и испанским. Именно он готовился убить меня и для этого носил с собой кинжал, ища лишь подходящего случая, но о готовящемся злодеянии я был своевременно предупрежден. Поэтому я кинулся к вице-королю, согласившемуся переговорить с маркизом Санта Крусом, который, как он сказал, несомненно, вмешается в это дело. Получив сообщение, маркиз приказал двадцати солдатам сойти на берег и бесшумно схватить турка. Они привели его на галеры, где он был избит по приказу маркиза, а затем вновь закован в цепи и брошен на каторгу.

После этого случая я больше не встречался ни с нашим послом, ни с его служителями, и единственный перс, с которым я общался, был Буньяд-бек. Я убеждал его спасти свою душу и добиваться крещения. Однако он еще был в сомнении, то отвечал мне «да», то — «нет» и, будучи намного младше него, я впал в отчаяние и стал истово молиться, чтобы Бог соизволил разрешить это дело, склонил моего друга к перемене веры, чтобы он стал моим собратом по религии. Мы обыкновенно встречались в доме венецианского купца, превосходно говорившего по-турецки и проживавшего тогда в Лиссабоне: звали его Николас Клавел. Он постоянно уговаривал Буньяд-бека сделать то, о чем я умолял его — а именно, принять крещение, ибо, говорил он, его спасение зависит от этого. И только Божественное провидение помогло мне. Так вот однажды, когда Николас Клавел беседовал с ним по-турецки, ибо Буньяд-бек прекрасно понимал и по-турецки, и излагал мистерию о том, как Святой Дух спустился к апостолам, как вдруг откуда ни возьмись и непонятно как в нашу комнату влетел белый голубь и сел на письменный стол, вокруг которого мы, сидя, беседовали. Отдохнув и не будучи ничем потревожен, он вновь улетел и больше не показывался. Мы были так удивлены, что долго не могли прийти в себя и сочли это большим чудом. Более ясного знака для Буньяд-бека не требовалось, ибо Бог уже смягчил его дух, и он сразу решил креститься. Поэтому я привел его к вице-королю, которому рассказал о случившемся, и это очень обрадовало его.

Без ведома нашего посла и без малейшего промедления — по приказу вице-короля нам дали на дорогу все необходимое — мы в сопровождении переводчика отправились прямо в Вальядолид. Как только мы прибыли во дворец, я попросил аудиенцию у его величества и с помощью нашего переводчика сообщил ему обо всем происшедшем и добавил, что принял решение остаться окончательно в Испании и вместо сына я привел к его величеству своего друга, который, следуя моему примеру, также хочет стать христианином. Его величество был чрезвычайно удовлетворен и сказал, что Буньяд-беку нужно пойти к дону Альваро де Каравахалю, который подготовит его к обращению в новую веру. Вскоре после этого король уехал из Вальядолида в Эскориал, и находившийся при нем дон Альваро де Каравахаль послал своего капеллана, приказав нам привести туда Буньяд-бека: оказалось, что он прекрасно осведомлен в доктринах христианской веры. Потом его одели в белый атлас и мы все направились в королевскую церковь, где крестными отцом и матерью выступали король и герцогиня Лерма. Дон Альваро де Каравахаль крестил его, и он получил имя Дон Диего Персидский. Король, этот самый христианский правитель, видя, что мы стали уже христианами, но оставались чужестранцами в этой стране, расположенной на многие сотни лье от нашей родины, по своему королевскому и христианскому великодушию приказал выдавать нам ежегодно пенсию в тысячу двести крон и кроме того дополнительную сумму для возведения собственного дома. Временно пожаловал также помещение в своем дворце. В отношении нас было сделано много добрых дел, и с каждым днем эти милости росли — щедрыми были дары королевской длани.

Пусть будет благословенно беспредельное милосердие Всемогущего Бога за Его доброту и благосклонность, которыми он удостоил нас. Во-первых, за дарование Света Праведной Веры и за пребывание в христианской земле, где Таинства в изобилии прославлены и где мы нашли учителей, указавших нам правильный путь Иисуса Христа.

Во-вторых, мы благодарны за то, что мы, персы, теперь находимся под знаменем нашего верховного господина короля Испании, ежедневно осыпающего нас своими милостями и почетом. И еще… Господу пусть будут все возблагодарения мои, и как сказал Иов: «Ему принадлежит все, и все происходит от Него же в этом мире…»