— Ну что, клюет?

— Вроде бы.

— Вот и ладно.

— Глянь-ка на удочку!

— Потише, потише, старина Геркулес.

— Да, старею я, нервы не выдерживают. Как начинается клев, прямо сам не свой делаюсь.

— Да тише ты, олух. Воображаешь, что шепчешь, а сам орешь, как обезьяна. Надзиратели услышат!

— Сегодня же праздник — четырнадцатое июля[4]. Они, конечно, пили целый день и сейчас дрыхнут без просыпу.

— Хватит болтать, придержи язык и будь начеку!

— Если б только можно было загасить этот чертов фонарь!..

— Только без глупостей! Знаешь, как я заработал себе два года двойных кандалов? Вот так же пытался сбежать, как мы сегодня. И влип. А все из-за чего? Задул я плошку, а чад от фитиля всех наших разбудил. Ну, они подняли шум, побоялись, что из-за меня им достанется. Примчались надзиратели и вмиг скрутили господина Луша! Так что из-за фитиля я и погорел.

Легкий шорох лески, похожий на шуршание гремучей змеи[5] в траве, прервал этот тихий разговор. Геркулес взялся за дело. Уже не слушая Луша, он продолжал тянуть и методично сматывать лесу.

Трое других собеседников тоже замолчали. Несмотря на показное хладнокровие, их охватила тревога, почти что ужас. Компания была как на подбор. Одеты все одинаково — в блузы и штаны из грубого холста, на головах — соломенные шляпы. Бежать собрались босиком. Грубые башмаки, связанные шнурками, красовались у каждого на шее. Все трое стояли возле маленького окошка, пробитого в стене, угрюмой, как всякая тюремная ограда. Помятые бледные лица, с которых даже тяжкий труд не сумел стереть печать порока и жестокости, казались еще более мрачными в тусклом свете фонаря, еле-еле мерцавшего под потолком безрадостного жилища.

Внезапно резкий толчок потряс все помещение. Послышался скрежет. Четверо мужчин пригнулись. Кто-то прошептал:

— Ну, слава Богу! Прилив начинается.

Толчки и скрежет продолжались. Наконец медленно покачнулось и завращалось все тяжеловесное строение.

— Понтон уходит от волны, — произнес тот же голос, — нельзя терять ни минуты!

Как, очевидно, уже догадались читатели, замышляли побег заключенные. Тюрьма их была устроена на батарее старого фрегата[6], превращенного в плавучий острог. Маленькое окно, возле которого они стояли, — не что иное, как люк, а низкий потолок, освещаемый фонарем, — палуба старого судна.

Вдоль стены напротив четверых любителей ночной рыбалки тянулся бесконечный ряд гамаков, закрепленных между двумя длинными параллельными планками. Начало и конец этого ряда терялись во тьме, только те, что находились у фонаря, висевшего под потолком, были слабо освещены. Так выглядело это место отдыха изгоев общества, где они ненадолго высвобождались из-под ярма, на которое обрекла их карающая рука правосудия.

В описываемый момент все, за исключением нашей четверки, были погружены в тяжелый непробудный сон. Стоит ли удивляться, что после каторжного труда этих несчастных мучили кошмары! Работа на износ, до полного истощения, беспощадное тропическое солнце сделали свое дело: каторжников подтачивали болотная лихорадка и малокровие. Они сгрудились здесь, как затравленные звери. Что ютилось в их подсознании? Сожаления о своей разбитой жизни, о днях, томительно однообразных, словно звенья одной цепи? Или же мечты о том, как вырваться из этого постылого рабства?..

Время от времени кто-нибудь из спящих глухо стонал и метался на своем ложе. Где ты, желанное забвение? Все тело болит, сон — и тот превратился в каторгу… Через минуту храп возобновлялся, пока снова чьи-то стоны не прерывали общий сон.

Несмотря на открытые окна, воздух в помещении был очень тяжел. Неописуемый смрад, похожий на мускусный запах[7] каймана[8] и на удушливую вонь козла! От испарений множества тел, скученных на слишком тесном пространстве, фонарь едва не гас. Такое зрелище представляла собой тюрьма старого фрегата «Форель», стоявшего на рейде Кайенны в ночь на 14 июля.

Теперь представим себе такую картину.

Пробило одиннадцать часов ночи. Вдалеке был слышен шум города, где отмечали национальный праздник. Крики и песни долетали до рейда. Ракеты пронзали темноту, как огненные змеи. Гремели выстрелы, слышалась монотонная и непрерывная дробь негритянских барабанов, без которых не обходился ни один местный праздник. Матросы береговой охраны братались с морской пехотой, артиллеристами, торговцами, ремесленниками, чиновниками. Все, от мала до велика, шумно веселились, смешавшись с моряками. Только на фрегате, этом пристанище отверженных, царила мрачная тишина.

Но вот Геркулес, тянувший лесу все осторожнее, почувствовал сопротивление.

— Все в порядке! — воскликнул он. — Рыбка клюнула. — В этот момент что-то легко ударилось о борт фрегата на уровне ватерлинии[9].

— Сдай! — распорядился человек, назвавшийся господином Лушем.

— Ну, — сказал Геркулес, — пришло время поговорить начистоту. Ты задумал дельце в одиночку, господин Луш, и я хотел бы знать, как мы выберемся из этой посудины.

— Тихо!

Как ни был слаб удар, он разбудил араба, одного из каторжников. Араб приподнялся на своей постели и увидел четверых человек возле окна. Спрыгнув на пол, он подошел к ним.

— Ты бежать! — резко сказал араб Лушу.

— Твое какое дело? — грубо возразил тот.

— Я хотеть идти тоже.

— У нас, сынок, нету лишних мест. Я тебе не мешаю пристать к другому этапу, а у нас уже полный комплект.

— Я хотеть идти, или кричать и будить стража.

— Ах, каналья, да ты хочешь нас всех засыпать! Погоди же!

Луш кинулся было на араба, уже открывшего рот, но Геркулес его опередил. Свободной рукой он схватил непрошенного свидетеля за горло и сдавил так сильно, что несчастный свалился как подкошенный, с выпученными глазами и высунутым языком.

— Нельзя терять ни минуты, — просипел Луш. — Держи-ка!..

С этими словами он подал Геркулесу конец троса, обмотанного вокруг пояса под рубашкой.

— Привяжи трос к люку, — приказал он, — спусти его наружу и полезай. Рыбка, что ты ловил, — это пирога с веслами. Поторопись-ка! Остальные — следом за тобой. Я выйду последним.

Три человека, не заставив себя ждать, поочередно исчезли в отверстии люка. Точнее сказать, едва протиснулись через него — так оно было узко.

В это время араб, которого все считали задушенным, пришел-таки в себя.

— Вот мерзавец, — прошептал главарь, — а я-то думал, что Геркулес пришил его. Сейчас заорет, поднимет шум, и нас сцапают! И нет даже завалящего ножа под рукой, перерезать ему глотку! А, да у меня же есть моя штучка!

Сказав это, Луш подошел к своей постели, порылся в груде тряпок, составлявших его гардероб, и вытащил оттуда длинный медный гвоздь. В свое время он извлек его из обшивки корабля, в порыве дикой хитрости, присущей каторжникам, и заботливо припрятал, до подходящего случая. И вот случай представился! В два прыжка Луш оказался возле араба и загнал тому гвоздь в висок. Затем, желая удостовериться, что на этот раз смерть наступила, а может быть, из утонченной жестокости, каторжник охватил голову араба двумя руками, прижал к полу и еще раз надавил на гвоздь с такой силой, что острие вышло с другой стороны. Несчастный не издал даже стона. Тогда убийца быстро задрал блузу своей жертвы. Он знал, что искал: убитый, запасливый, как все арабы, имел на теле кожаный пояс, а в нем — деньги. Луш пробурчал:

— Одним махом два дела сделаны! И от стукача отделался, и монеты приобрел. А денежки везде пригодятся!

Совершенно хладнокровно бандит проскользнул в бортовой люк и спустился вниз по канату. Убийство, побег — все произошло так молниеносно, что ни спящие в трюме, ни охрана в каютах под мостиком ничего не услышали. Беглецы уселись в легкую лодку, взяли каждый по веслу и молча начали грести к югу[10]. Каторжники быстро добрались до илистого берега, поросшего мангровыми зарослями[11], и проплыли еще около двух километров без передышки. Теперь они находились возле устья большого канала, идущего к юго-востоку и обрамленного рядами деревьев.

— Стоп! — скомандовал разместившийся на носу лодки Луш. — Мы первые прибыли на свидание, и у нас есть время поболтать, пока другие появятся. Надо только причалить.

— Ну что же, поговорим, — сказал один из беглецов, до той поры угрюмо молчавший.

— Пришла пора раскрыть вам мой план. Если кто струхнет, может вернуться назад в тюрьму!

— Никогда! — в один голос вскричали трое.

— Так в добрый час! Тем более что первый, кто туда вернется, рискует встретить очень плохой прием.

— Ну, без глупостей, — насторожился Геркулес. — Разве я слишком сильно взял в оборот арабишку?

— Араб уже ни на кого не настучит. Он лежит на палубе с тринадцатидюймовым гвоздем в виске.

— Черт с ним! Но ты, видно, хочешь, чтобы мы все головы лишились, если нас поймают!

— Ладно, я все возьму на себя. Одним больше, одним меньше, какая разница. Вы хорошо знаете, что я был приговорен к смерти, потом пожизненно, потом к ста с лишним годам… и хуже мне от того не стало. Дела свои я веду честно и готов получить по заслугам, если нас зацапают ищейки. Сам подставлю шею под топор, а вы схлопочете всего два года кандалов. Но поговорим о деле, а то мы все не о том. Вчера в полдень, вернувшись с работ, я повстречал в порту Жан-Жана, этого длинного черномазого с Мартиники, его помиловали лет пять назад. Ты не знавал его, Нотариус, так как в ту пору еще не ишачил на властей.

— Продолжай, — глухо перебил человек, которого Луш насмешливо назвал этим прозвищем.

— Тут меня и осенило, как заставить его помочь нам с побегом. Я ведь давно замышлял это дельце. Поболтав с ним на досуге, я узнал, что он служит матросом. На тапуйе — это такое туземное суденышко, ходит между Кайенной и рудниками Марони. Жан-Жану не улыбалось оставаться в праздник на борту, пока хозяин и все остальные будут гулять. Он мне простодушно сказал, что пошел бы и сам на танцульки, будь у него хоть грош в кармане. Ну, я и смекнул.

«Жан-Жан, — говорю я ему, — тут у меня завалялась монета в двадцать франков, и отчего ж не отдать ее старому товарищу? Но при одном условии: сегодня вечером, в десять часов, ни раньше ни позже, ты не побоишься пойти на риск. Привяжешь лесу к обрывку каната, что будет свисать из двенадцатого люка штирборта «Форели». Леса должна доставать отсюда до твоего тапуйя. А потом спокойно вернешься к себе на судно, загрузишь пирогу — положишь в нее четыре весла, четыре фляги, четыре длинных ножа и мешок с маниоковой мукой[12]. Затем крепко привяжешь конец лесы к этой пироге. Понял?»

«Моя понял, — ответил черномазый, лукаво подмигивая. — Я согласен, но ты заберешь моего дружка Амелиуса».

«Он же работает на берегу!»

«Это меня не касается… Твоя должен его предупредить».

«Ладно, держи монету!» — сказал я.

И вот Жан-Жан, как вы знаете, сдержал слово. В назначенный час Геркулес выудил пирогу, в которой мы теперь сидим.

— А как же твое обещание? Ведь Амелиуса, или как мы его зовем, Маленького Негра, с нами нет!

— Потерпи, Нотариус. Ты знаешь, честный каторжник всегда держит слово. Уж я расстарался, чтобы его предупредить, и мне повезло. На разгрузке корабля с быками я увидел Шоколада с Кривым и Психа, высокого араба, у которого на виске вытатуирована синяя молния. Они взялись передать Амелиусу что надо — при условии, что их тоже прихватят.

«Ладно, — согласился я. — Встречаемся после полуночи в северной части Крик-Фуйе (Обысканный залив). Кто придет первым, подождет других».

«По рукам, — ответил Кривой. — Я займусь остальными, мы вечером не вернемся в тюрьму, а сразу сбежим, я украду лодку на канале Лосса́ — и в путь на Крик-Фуйе».

Вот как обстоят дела, дети мои! Пролог пьесы сыгран, пора приступать к первому акту!

— Начало неплохое, — заметил Нотариус после некоторого раздумья, — а дальше-то что? Скоро побег откроется, и за нами пошлют погоню. Будут травить, как бешеных собак… Придется очертя голову мчаться через лес, где полно разных зловредных гадов и насекомых. Да и диких зверей предостаточно…

Насмешливый хохот был ответом на этот перечень опасностей, поджидавших беглецов. Луш саркастически возразил:

— И глуп же ты для ученого, как я посмотрю!.. Властям наплевать на беглых каторжников, они думают, что нам отсюда никогда не выбраться. Да только не на дураков напали! Правда, почти все, кто сбегает, потом без памяти рады вернуться назад, если не подохнут от голода и лихорадки. Еще как счастливы бывают, когда им на лапу кандалы с ядром прицепят!

— Значит, я был прав!

— А я тебе опять говорю, ты глуп! Заруби себе на носу, что этими олухами не командует Луш, краса и гордость всех гвианских каторжников, отъявленный плут, скажу не хвастая! Луш давно уж все обдумал… он ничего не делает наспех, как могло бы вам показаться, когда мы так скоренько убрались из тюряги. План-то был готов давно… А сегодня вечером подходящий случай выдался, и я его не упустил, вот мы и здесь.

Эта хвастливая речь была встречена одобрительным ропотом.

— Видите ли, друзья, побеги редко удаются, а все из-за чего? Из-за того, что совершаются наобум, без подготовки. Ссыльные из Сен-Лорана попадают в лапы голландцев, а те их живо отправляют обратно. В этой паршивой стране беглых выдают. А те, кто пытается добраться по суше в Английскую Гвиану, терпят такие муки, что у тебя, мой бедный Нотариус, просто бы волосы встали дыбом. Но мы в Кайенне, в тридцати лье[13] по прямой от страны, которая просто рай земной для тех, у кого нелады с обществом. Ни тебе губернатора, ни консулов, ни каторги, ни ищеек! Человек там свободен, как звери в лесу. Ни власти, ни закона! Можно без хлопот грести золото лопатой и делать что вздумается, даже творить добро, коль придет такая блажь!

— И что же это за страна такая? — вопросил Геркулес, выслушавший все это с раскрытым ртом.

— Так называемая Спорная Территория Гвианы. Не принадлежит ни Франции, ни Бразилии. Она не меньше, зато плодороднее и здоровее этой чертовой колонии, с которой мы скоро распростимся.

— Но там, наверное, уже есть свои колонисты!

— И богатые притом!

— Велика важность! Мы займем их место и будем жить на всем готовом.

— А как туда добраться?

— Сущий пустяк для таких парней, как мы, закаленных каторгой и без предрассудков. Мы теперь милях в тридцати — тридцати пяти от этой территории, она от нас отделена рекой Ойяпоком. Кладем для верности миль сорок. Значит, это с неделю хода.

— Ты прав. А как нам отсюда выбраться?

— Уж не морем, конечно! Это было бы сущим безумием — плыть в пироге без воды и припасов. Да еще с далеким заходом в море, чтобы не застрять в прибрежном иле. Я не трус, но у меня прямо мороз по коже, как подумаю о смерти бедного Жиро, по прозвищу «Губи-Кошель». Был он ловким малым, да его сожрали живьем пальмовые крабы… Вот что мы сделаем. Как только подойдут товарищи, на лодке доберемся по заливу до Маури. Днем спрячемся в речных зарослях, там нас никому не отыскать. Ночью переправимся через Маури и доберемся до дороги в Апруагу. А там до городка Кау рукой подать. Правда, дорога плохая, каменистая, идет по гребням гор. Шею можно сломать. Ну да ладно. Местные жители проходят ее за день, а мы пройдем за ночь. Как доберемся до местечка Кау, украдем лодку, проплывем по каналу до Апруаги, пересечем реку — вот вам и полпути, без особой усталости. Затем мы очутимся в дикой местности, где ни еды, ни жилья нет и в помине. Надо будет идти вперед по солнцу. Зато уж не придется осторожничать. Нам предстоит пересечь реки, леса, долины — да мало ли что еще! Но это все пустяки — ведь от Апруаги до Ойяпока меньше пятнадцати миль. От силы два дня пути. Как только доберемся до другого берега Ойяпока, считай, мы уже дома.

— Тихо, вы! — раздался в ночной тишине грубый голос. — Только тебя и слышно, господин Луш. Орешь, как стая попугаев.

— Гляди-ка, Шоколад! Добро пожаловать.

— Да, это я с остальными. У нас дурные вести. Тревога, друзья! Погоня! В бухте две шлюпки с вооруженными людьми. Да еще большой вельбот[14] с гребцами-арабами. Уж не знаю, что с ними случилось, орут как бешеные: «Аруа!.. Аруа!..»

— Тысяча чертей, вот мы и влипли. И зачем ты пришил того араба?

— Да пусть их! — невозмутимо произнес Луш. — Мы им пока еще не попались.

Итак, как объявил беглец по прозвищу Шоколад, две лодки с вооруженной охраной пустились в погоню. Арабы вскоре заметили убийство их товарища и яростными воплями разбудили охрану. Надзиратели не беспокоились бы особо из-за обычного побега. Но тут, ввиду серьезности момента, они немедля снарядили в погоню лодки с вооруженными людьми. Гребцы обычно не слишком спешат догонять сбежавших товарищей и облегчают им путь своей пассивностью и деланной неловкостью. Но при виде трупа соплеменника голос крови заглушил все. Братство каторги было забыто, и они стали яростными преследователями. В один миг шлюпки были спущены на воду и охранники, вооруженные до зубов, с мощными фонарями в руках, заняли свои места. Для тех, кто знаком с Кайеннской бухтой, очевидно, что во время прилива беглецы могли направляться только к берегу между каналом Лосса и Крик-Фуйе. Поэтому поиски начались прежде всего здесь. Около часа потратила охрана, обыскивая бухточки и заливы, мангровые заросли, пока не увидела вдали силуэт стремительно мчавшейся лодки. Арабов тоже охватил охотничий азарт, их гортанные крики: «Аруа! Аруа!» — понеслись далеко вокруг. С возраставшей яростью, горя желанием поймать убийцу, они гребли с небывалой силой и мало-помалу начали догонять беглецов. Их разделяло около двухсот метров, когда лодка Луша достигла устья канала, заметного во время прилива только по деревьям, выступающим из воды. Здесь пирога резко повернула и скрылась в непроходимых зарослях высотой более метра.

Каторжники из береговой тюрьмы сообщили беглецам с «Форели» о погоне, грозившей помешать их смелому замыслу. Но матерый волк, известный нам под именем Луша, был и впрямь чрезвычайно находчив. У него немедленно созрел в голове новый план, — правда, довольно рискованный, любому нормальному человеку он показался бы гибельным, но молодчиков такой закалки, как эти каторжники, было не так-то просто запугать.

— Все в поду! — скомандовал Луш шепотом. — А ты, Шоколад, оставь лодку на плаву, пусть ее несет течение!..

— Но я не умею плавать! — жалобно заныл Нотариус.

— Ну так оставайся в лодке, олух, да смотри не разевай рот, не то утоплю! Так! — продолжал Луш, увидев, что все беглецы, кроме него самого и Нотариуса, очутились в воде. — Цепляйтесь за борта лодки и потихоньку шевелите ногами. Я вас отведу в такое место, где охрана нас не сыщет.

Легкое суденышко, повинуясь веслу в руках каторжника, проскользнуло в невероятно запутанную густую заросль мангровых корней, и безбрежная зелень поглотила его. Добраться до беглецов, спасшихся благодаря своей дерзости, можно было теперь разве что чудом. В этот момент крики ярости и разочарования долетели с залива. Арабы и охранники завидели пустую лодку. Каторжники явственно расслышали слова одного из преследователей:

— Ладно же! Эти негодяи попрыгали в воду, как кайманы, но завтра, еще до рассвета, весь берег будет оцеплен. И ни один из них не уйдет. Если они не околеют в этом иле, то пусть меня дьявол заберет, если мы их не сцапаем, когда они будут оттуда выползать. Эй вы, поворачивайте назад! Охота на сегодня закончена.

— Пусть никто не шевелится! — прошипел Луш. — Они могут сторожить нас здесь, пока не начнется отлив.

Прошел час, другой, а дикая энергия беглецов не иссякала. Лодка была слишком мала, чтобы вместить всех, поэтому четверо самых крепких остались в воде, уцепившись ногами за корни. Прилив явно пошел на спад. Течение подняло со дна и закружило зловонный липкий ил. Там, где плескались еще недавно невысокие желтые волны, возникла мерзкая клоака, по которой, как шарики на ножках, проворно бегали маленькие крабы с голубым панцирем. Манглии точно вырастали из воды на своих узорчатых пьедесталах, корнях; все восемь человек оказались теперь в иле возле лодки.

Близился рассвет. Уже пробудились хохлатые цапли, фламинго и ибисы[16], возможно почуявшие близость человека.

— Ну, друзья, за работу! — прошептал Луш, до этого времени не проронивший ни слова. — На нас могут устроить облаву по илистой отмели. Хотя она и покрыта илом, но под ним на метр твердая почва. До нас могут прекрасно добраться.

— Верно, — заметил Шоколад, — по отмели можно ходить. — Я знаю это место, не раз тут подбирал водяных птиц — охотники стреляли с китобойной шлюпки в заливе.

— А этого надо избежать во что бы то ни стало, — продолжал Луш. — Надо спрятать под илом пирогу. Мы опять ее спустим на воду, когда начнется вечерний прилив. А сами, чуть что подозрительное — зароемся по самые уши в эту вонючую жижу. Но сначала хорошенько вымажем илом лица и шляпы, так, чтобы даже в двух шагах от нас никто ничего не заметил. Давай-ка и ты, Маленький Негр, намажься хорошенько, а то твоя рожа блестит, как начищенный сапог… Так-то оно безопаснее. К тому же тех, у кого нежная кожа, вот как у Нотариуса, меньше будет жалить мошкара и всякие насекомые.

Тем временем разом рассвело, как это всегда бывает в экваториальных странах.

Ввиду особо отягчающих обстоятельств, при которых был совершен побег, администрация каторги приняла самые энергичные меры к поимке преступников. Многочисленная охрана реквизировала все свободные лодки на судах и мобилизовала часть муниципальной полиции. Одни прочесывали по всем направлениям окрестности залива, другие обшаривали баграми илистые отмели, бесстрашно продвигаясь вперед по этой мягкой почве и местами проваливаясь по пояс. Неустанные поиски продолжались все утро, несмотря на трудности и усталость. Было настоящим чудом, что беглецы до сих пор не попались на глаза охотникам за людьми — ведь их шаги и голоса слышались совсем рядом. Погрузившиеся по самые уши в зловонную жижу, дрожащие от страха, умирающие от голода, промерзшие до мозга костей… Уже около двенадцати часов они пребывали в воде. Можно представить, каково им было! Но вскоре их муки должны были еще возрасти, так как близилось время прилива. Издалека уже доносился грохот прибоя, который должен был выгнать каторжников из убежища, как выгоняет наводнение диких зверей из их нор. Преследователи, правда, тоже отступили, но с таким расчетом, чтобы отрезать с суши все пути к бегству, а те, что находились в лодках, приготовились с приливом заплыть в густой мангровый подводный лес.

— Думаю, мы влипли, — тихо проворчал Шоколад, с трудом выбираясь из тины. — Надо пускаться вплавь, если мы не хотим утонуть, а как только мы поплывем, тут-то нас и зацапают!

— Не сразу, — отозвался Луш. — Пусть каждый уцепится за мангровые корни и ждет первой волны, не высовывая носа. Мы просидели двенадцать часов в иле, теперь просидим столько же в воде… Эх, да ведь выбора у нас нет!.. — Тут он насторожился, во что-то вгляделся. — Ах ты, черт! Я на это и не рассчитывал.

— В чем дело?

— Видишь там, метрах в ста от нас, коричневую крышу? Между зарослей, в бухте? Это, должно быть, рыбачья лодка аннамита[17].

— Ну и что из того?

— Тихо! Подымите пирогу так, чтобы ее подхватило волной, да не забудьте взять тесаки. Теперь двигайтесь за мной ползком, поближе к заливу, к той лодке!

Семь человек, выпачканных тиной и грязью, выполнили приказ своего предводителя и с грехом пополам двинулись в указанном направлении. Но вдруг налетела первая волна прилива, которая сразу накрыла их с головой и потащила, как соломинки. Они отчаянно уцепились за корни, перевели дух и приготовились двигаться дальше.

— Эй! — хладнокровно сказал один из них. — Нас всего семеро, вместе с Лушем. А где восьмой?

— Нотариус не явился на перекличку, — отозвался Луш, — тем хуже для него. Давайте-ка, остальные, вперед.

— Да вот же он… Ударился головой о корень, видно, в беспамятстве. Но я не оставлю его здесь, — сказал Шоколад, взваливая Нотариуса себе на плечи.

Набежала вторая, затем третья волна. Каторжники пустились вплавь и доплыли до края залива. Луш не ошибся. Это была лодка — сампан[18], с грубой крышей из листьев. На носу ее невозмутимо сидел аннамит, занятый починкой сети. Бандит бесшумно нырнул, влез на борт сампана и ткнул под нос азиату лезвие своего тесака.

— Ни звука, а то прирежу!

Человек, застигнутый врасплох, с ужасом забормотал на кайеннском наречии:

— Не надо моя убивать, Луш.

— Закрой пасть!.. Нас тут восемь человек… Спрячь нас на своей посудине. Если охранники спросят, не видал ли ты нас, скажешь, что нет. И гляди, ни слова, ни звука лишнего, а то, пока нас схватят, я тебе нож в глотку загоню по рукоять. Ясно?

Остальные, мокрые и грязные, взобрались в это время на борт. Шоколад тащил Нотариуса за воротник блузы — он так и не захотел его бросить. В один миг арестанты залезли под кучу сетей, канатов, тряпок и всякого барахла, которое аннамит держал на сампане, и рыбак снова занялся своим делом. Этот маневр прошел никем не замеченным, так как сампан был закрыт со всех сторон изгибами берега. Теперь беглецы могли опасаться только обыска. Но, как им стало известно впоследствии, судьбе было угодно, чтобы сампан был обыскан еще в самом начале этой охоты на людей. Охранники не нашли на лодке ничего подозрительного и, уставшие, после долгих и бесплодных поисков возвратились на понтон. Они решили, что бандиты утонули. А беглецы между тем утоляли голод сырой рыбой из запасов аннамита. Азиат, сам бывший каторжник, осужденный на вечное поселение, не хотел и не мог отказать в помощи старым товарищам по каторге. Когда наступила ночь, Луш приказал ему отвязать лодку и доплыть от Крик-Фуйе до Маури. Азиат повиновался, вручил весла своим непрошенным пассажирам, и вскоре тяжелая лодка, управляемая сильными руками, заскользила по волнам канала. Двух с половиной часов им хватило, чтобы добраться до Маури, которое было чем о вроде устья, при слиянии Каите и Орапю.

Желая использовать еще три с половиной часа, что оставались до конца прилива[19], беглецы не мешкая поднялись по реке, минуя батарею Трио, еле видную в темноте, и величественные холмы Ремира, где мирно прожил в течение двадцати лет член Конвента[20] Бийо-Варенн, сосланный в Гвиану в 1795 году.

Каторжники гребли с такой энергией, что смогли добраться почти до холмов Рура, выше по течению залива Габриэля. Напротив находился причал Ступана. Так как дальше плыть было невозможно, они подвели сампан к правому берегу и высадились на нем, получив от азиата изрядную долю свежей рыбы, несколько пригоршней муки, соли и огниво. После чего хозяин лодки, но не положения, который, несомненно, был рад, избавившись от своих сомнительных гостей, немедленно отправился назад, пользуясь отливом на Крик-Фуйе. Беглецы отнюдь не чувствовали себя в безопасности, хотя и были далеко от тюрьмы. Они поспешили укрыться в густой чаще деревьев, которыми зарос весь берег. Скоро должен был наступить рассвет, и, как говорил Луш, следовало потихоньку сматываться подальше от местечка Рура.

— Потому что, овечки мои, — продолжал главарь, — тут есть не только мировой судья, на него-то я чихал, но и бригада жандармов, а к ним я чувствую глубокое почтение. Я вовсе не впечатлителен, но созна́юсь вам, что от вида белых шлемов и кожаных ремней жандармов «с длинной саблей»[21] у меня руки-ноги отнимаются.

— Ты прав, — сказал Красный, — и я того же мнения, что страх перед жандармом есть начало мудрости.

— Невольной мудрости, черт возьми! Но будь спокоен… Мы попозже уж вознаградим себя за это невольное уважение к хижинам местных негров. Ведь их так хорошо было бы попотрошить!

Но о последнем нечего было и думать. Из соображений безопасности беглецы с удвоенной осторожностью, скрываясь под деревьями, обошли местечко и добрались до первых гор, хребет которых отделял городок Рура от Кау.

Такой маневр исключал всякую опасность. Каторжники с трудом карабкались по крутой каменистой тропе, заросшей с обеих сторон деревьями, которые не пропускали света. Им не грозило встретить кого-либо, так как мало кто из людей рискнул бы сюда забраться. Таким образом, благодаря безлюдью, они, несмотря на страшную усталость, шли почти без передышки и за один день одолели без малого пятьдесят километров, разделявшие эти два селения. Изможденные, умирающие от голода, не имея ничего из еды, кроме остатков уже протухшей на жаре рыбы, они свалились, как загнанные звери, на берегу реки Кау и заснули мертвым сном.

На следующий день, однако, голод взял верх над усталостью и разбудил их еще до рассвета. Беглецы пересекли вброд мелкую в это время реку, обошли городок и двинулись вдоль канала длиною в двадцать километров до места впадения в Апруагу. Через последнюю надо было переправиться по возможности благополучно.

Но, как ни была велика энергия и выносливость этих людей, пятеро из восьмерых не могли больше двигаться. Кроме того, голод терзал их и лишал всякой активности. Они были уже близки к тому, чтобы сожалеть о бобах, которыми их кормили после каторжных работ.

Луш, бывший намного старше своих товарищей, сохранял ясный ум и твердую волю, но тело его было совсем разбито. Только Геркулес и Шоколад еще были полны сил. Правда, оба они были сложены на славу, имели могучие мускулы и представляли собой великолепные образцы человеческой породы. В то время когда Нотариус хныкал, как дитя, и говорил о том, чтобы пойти и сдаться в тюрьму Кау, а другие его молчаливо одобряли, Луш послал двоих здоровяков на поиски гвианских устриц, которые тысячами лепились на корнях манглий. Они собрали множество этих моллюсков и вскоре принесли их, использовав рубахи как большие мешки.

Несчастные пожирали скользкую снедь с небывалой жадностью, компенсируя количеством недостаток качества, и муки голода вскоре утихли. К беглецам снова вернулись бодрость и надежда.

Так как украсть лодку, проходя мимо Кау, не удалось и надо было по возможности поскорее переправиться через Апруагу, то неутомимые Геркулес и Шоколад отправились на поиски легкой древесины, годной для постройки плота. Почти сразу же они набрели на место, где во множестве росли полые деревья с гладкой и блестящей корой — местные жители называют это чудо природы «пушечными деревьями». Геркулес и Шоколад начали усердно рубить их своими тесаками. Недалеко росли густые заросли бамбука — его молодыми побегами можно было связать плот. В довершение удачи, ленивец, который обгладывал ветви одного из деревьев, упал на землю, не выпуская ветки. Он был мгновенно убит одним ударом ножа, честно поделен пополам и съеден сырым.

После трех часов неустанной адской работы плот кое-как смастерили. На него поместили Нотариуса и Луша с примитивным веслом. Остальные плыли рядом, держась за плот, — это помогало им экономить силы. Местность была совершенно пустынной, и плот, который немного отнесло течением, пристал к другому берегу.

— А теперь, дети мои, — весело вскричал Луш, — главное, не лишиться ума на радостях. Самое трудное уже позади, и мы почти выиграли дело. Начнем с того, что разберем плот, его присутствие может нас выдать, а обломки пустим по течению.

Ты, Маленький Негр, макака моя, разденешься догола, как наш праотец Адам до грехопадения. Можешь, впрочем, стыдливости ради оставить себе набедренную повязку из холста. Любой из местных жителей, кто встретит тебя в таком наряде, решит, что ты — туземец. Никто не заподозрит в тебе беглеца с каторги, уж будь уверен. Подходи к жилью, только если представится случай стянуть что-нибудь: козленка, поросенка, курицу, короче, любую еду. Иди и постарайся не попасться!

Ты, Мабуль, отправишься с Шоколадом и постараешься достать каких-нибудь плодов или дичи. Кривой и Красный подождут отлива и наберут устриц и ракушек. Геркулес останется со мной и с Нотариусом, пусть пока отдохнут.

Вот и все. За дело, ангелочки мои, и возвращайтесь не с пустыми руками, а то скоро мы все проголодаемся.

Что до тебя, Геркулес, отойдем-ка подальше. Я хочу с тобой поговорить, толстая рожа.

— Чего ты от меня хочешь? Я тут буду сидеть сложа руки, пока остальные пашут, так, что ли?

— Да, так, потому что ты — мой лучший, скажу, даже единственный друг, тебе одному я верю. Мабуль — просто скотина, Маленький Негр — не более как черномазый, Кривой и Красный сделают все, что мы захотим… но вот Шоколаду я не верю.

— Он убивал, но подлецом сроду не был!

— Не нравится мне это: простой бандит, а корчит из себя благородного перед другими ребятами. А тебе я только хотел сказать, чтоб ты мне верил и во всем меня слушался. Предоставь все на мое усмотрение, и еды у нас будет вдоволь.

— Неужели?

— Точно. Я уж знаю такое местечко, где мы найдём без всякого труда сорок кило мяса. Будет чем набить брюхо.

— Да как же это?

— А ты потерпи! — закончил Луш с непередаваемой улыбкой, глядя на спящего Нотариуса. — Я веду, как видишь, «двуногий скот», надо только его кормить, пока он нам не понадобится.

Ввиду той роли, которую беглые каторжники из Кайеннской тюрьмы будут играть в дальнейшем рассказе, необходимо дать краткое описание их внешности и биографии. Прежде всего скажу, что, вопреки общему мнению, ссыльные европейского происхождения составляли лишь небольшую часть населения Гвианы. Нашлось бы не более двухсот человек, выполнявших сложные ремесленные работы или занятых по своей профессии. Остальные преступники из метрополии[22] отправлялись в тюрьмы Новой Каледонии[23]. Гвиана служила местом ссылки для арабов, негров из Сенегала, черных и цветных с Реюньона, Мартиники и Гваделупы, кули из французских владений в Индии, азиатов из Кохинхины[24], высланных на остров Пуло-Кондор. В целом их скапливалось до 3600 (3663 человека в 1877 году). Таким образом, понятно, почему из шести беглецов пятеро были ремесленниками, а одного, занимавшегося канцелярским делом, сослали в тюрьму за дурное поведение.

«Господин» Луш, как называли его сотоварищи, был одним из старожилов каторги. В свои пятьдесят два года он выглядел старше: тяжелый труд придал ему изможденный вид. Пожилой человек, небольшого роста, худой, подвижный, с сединой в волосах. Лицо острое, отталкивающее, взгляд хитрый и жестокий, глаза зеленоватые, с желтизной. Он был слесарем, но оставил дом и работу, чтобы сделаться паяцем в труппе бродячих скоморохов. Там он познакомился с Мартеном, по прозвищу Геркулес. Этот бывший плотник стал борцом благодаря своей воловьей силе и превратностям судьбы. Так как новое общественное положение принесло обоим только невзгоды вместо ожидаемого богатства, то, достаточно насытив свое любопытство, друзья решили впредь жить за счет имущества ближних.

Они стали взломщиками и начали по-крупному грабить магазины и квартиры, используя слесарное мастерство Луша. Сперва наша парочка жила очень привольно и гуляла от души.

Но ничто не вечно в этом мире, и вскоре суд присяжных прервал их милые занятия, осудив Луша и Мартена на двадцать лет каторги за кражу со взломом и покушение на убийство. У тупицы Мартена была такая тяжелая рука, что он почти придушил, как цыпленка, одного из несчастных, вздумавших защищать свое добро.

Подельщики были сосланы в Кайенну, где волей-неволей им пришлось приняться за свои прежние ремесла. Но Луш, вместо того чтобы смириться с судьбой, решил не поддаваться властям, которые обламывали и не таких, как он. Упрямец попытался устроить бунт и за это был приговорен трибуналом к двадцати годам каторги дополнительно. Луш хотел бежать и получил еще два года двойных кандалов[25].

Он довольно смирно прожил эти два года, повсюду волоча за собой чугунное ядро, которое било его по ногам, но год спустя имел глупость серьезно ранить надзирателя, будучи пойман на краже. Красть на каторге! Есть же конченые люди. Луш был приговорен к смерти и перенес весь ужас обреченного, который каждое утро просыпается, дрожа от страха и спрашивая себя: «А вдруг это сегодня?»

Однако смертная казнь была заменена бессрочной каторгой. Бывший слесарь образумился надолго. Перспектива «обвенчаться со вдовой»[26], как цинично выражались каторжники, его было утихомирила. Но затем, как упомянутый в Библии пес, он вернулся к своей блевотине. Опять крал, опять пытался бежать, три раза вновь представал перед трибуналом, который каждый раз осуждал его еще на двадцать лет каторги.

Так как никакой иной кары не было, с тех пор как отменили телесные наказания, то судьям приходилось хоть проформы[27] ради выносить какое-то решение. Таким образом, Луш был приговорен к смертной казни, затем к пожизненному заключению, наконец, к 110 годам каторги, считая прежний приговор.

Черт побери: чтобы довершить этот «строго документальный» рассказ, надо добавить, что негодяй стал еще более мерзок и гнусен, как всякий закоренелый преступник. Мы уже видели его в деле.

Мартен, или Геркулес, был полной противоположностью своего сообщника. Здоровенный детина, с огромными руками, с мускулистым торсом, и при этом — маленькая голова с рыбьими глазами и слишком большими челюстями. Геркулес признавал без ложного стыда, что рассуждать ему все равно без толку, и служил послушным орудием в руках Луша. Каторжные работы не сломили этого гиганта, который в свои сорок лет двигался с грацией гиппопотама.

Еще один тип — Моро, или Красный, прозванный так за цвет волос. Двадцатипятилетний житель предместья, бывший рабочий-механик. Чистопородный негодяй, по выражению знавшего его Луша, заработавший вечную каторгу за убийство зеленщика из предместья. Худой, бледный, с веснушчатым землистым лицом, небольшого роста, но ловкий и сильный. На лице его, казалось, начертаны все пороки и преступления. Было невозможно забыть глаза Моро в красноватых прожилках, постоянно мигавшие, и воспаленные красные веки с белесыми ресницами.

Того же поля ягода был и Равено, по прозвищу Кривой, смуглый брюнет. Ему всего-то двадцать два, но четыре года назад он уже был осужден пожизненно за убийство виноторговца близ заставы Фонтенбло. Работал Равено в каменоломне.

Что сказать о Нотариусе? Уроженец Анжу, из приличной семьи. Высокий белесый блондин, рыхловатый. Попал на каторгу за беспутное поведение. До этого служил в конторе, где занимался письменными работами. Натура мягкая, бесхарактерная, способная на все, особенно — на все дурное. Бывший помощник нотариуса был осужден на десять лет за подлог.

Ему было только двадцать четыре года, и всех удивляло, почему он решился на побег, вместо того чтобы тихо дотянуть те семь лет, что оставалось до конца срока. Ведь время идет даже на каторге, а молодость всегда полна надежд.

Но статья шестая закона от 30 мая 1854 года усугубляла приговор, вынесенный судьей после вердикта присяжных. Она гласила, что каждый осужденный на восемь лет должен оставаться поселенцем на срок, равный этому приговору. Если же срок превышает восемь лет, он остается на вечном поселении. У Нотариуса не было ни сил, ни мужества влачить в изгнании всю оставшуюся жизнь.

Амелиус, или Маленький Негр, как прозвал его Луш в память о чашечке черного кофе, что подают по утрам в Париже, был высокий, красивый кабр (сын мулата и негритянки). Работая на сахарном заводе, он поджег его из мести, был пойман и осужден на двенадцать лет. Имел вообще-то добрые наклонности, но бывал подвержен порывам слепого гнева. Мстительный и решительный, Амелиус соединял в себе пороки и достоинства двух рас.

Абдул бен Мурад, по прозвищу Мабуль (Псих), был осужден на двадцать лет после алжирского восстания 1871 года. Он попал бы под амнистию, если бы за полгода до того не убил одного из своих товарищей. Тридцати пяти лет, высокий, худой, молчаливый, фанатичный мусульманин. От него старательно скрыли то, что Луш убил его единоверца. Правда, этот человек сам лишил жизни одного из своих собратьев-мусульман, но не преминул бы воздать око за око неверному.

И наконец, скажу еще пару слов о Винкельмане, по прозвищу Шоколад, столяре из Мюлуза, осужденном в 1869 году на двадцать лет за убийство — он обрушил топор на жену. Конечно, Винкельман являлся преступником, но было бы неправильно равнять его с теми злодеями, среди которых он так долго жил. Глядя на этого великана почти двухметрового роста, с мягким и грустным взглядом голубых глаз, со спокойным и добрым лицом, никто бы не поверил, что временами он бывал подвержен ужасным приступам гнева, лишавшим его рассудка и превращавшим столяра в дикого зверя. Не будучи в силах совладать с одним из таких приступов бешенства, он и совершил преступление. Присяжные признали смягчающие вину обстоятельства, но суд, выносивший приговор, оказался чрезмерно строгим к подсудимому. Он тем более заслуживал снисхождения, что до сих пор его поведение было безупречным, честность — примерной, а трудолюбие — выше всяких похвал. Возможно, окажись там врач-психиатр, он признал бы, что это преступление совершено в состоянии аффекта[28], и, возможно, несчастный был бы оправдан. Сосланный на каторгу в Кайенну, Винкельман смирился с судьбой и являл собою образец дисциплины и послушания. Он был светлым лучом в каторжном мраке — остальные ненавидели его тем более сильно, что все его поведение служило для закоренелых преступников постоянным живым укором.

Впрочем, ненависть каторжан была ему безразлична. Мускулистый, подобно античному гладиатору, храбрый, как лев, необычайно ловкий, он сумел внушить этим негодяям уважение к своей физической силе.

Но далось это не без труда. В Кайенне долго еще рассказывали о настоящем подвиге, который спас ему жизнь.

Через несколько месяцев после своего прибытия Винкельман вырвал из лап мучителя одного из несчастных, чья жизнь стала адом, так как бедняга служил козлом отпущения для каторжников. Великан-мучитель, видя, что жертва ускользнула, кинулся на непрошенного защитника, полагая, что легко его одолеет. Но Винкельман одним рывком свалил великана на землю и задал ему хорошую трепку, так что все остальные потешались от души. Потом бывший столяр спокойно сказал:

— Как только примешься за старое, получишь опять.

Посрамленный гигант решил отомстить. Все работали на разгрузке бревен, привезенных из девственных лесов, тяжелых и прочных, как камни. Четверо ссыльных тащили бревно, весом около пятисот килограммов. Среди них — избитый в свое время столяром каторжник, он держал конец бревна. Посредине — Винкельман, один человек впереди него и один позади. Великан подучил этих людей. Они должны были в тот момент, когда негодяй кашлянет, сделать вид, что споткнулись, и резко отскочить в сторону, так чтобы Винкельмана раздавило.

Первая часть программы прошла, как было задумано. Но, к удивлению негодяев, человек, которого они считали уже раздавленным, напряг могучие мускулы и, согнувшись, в одиночку пронес бревно двадцать шагов, до места укладки. Когда работающие рядом люди помогли ему освободиться от страшной тяжести, он повернулся к обидчику и только сказал ему:

— А ты бы смог сделать так же?

В этом заключалась вся его месть. Больше никто не рискнул связываться с таким сильным противником, и Винкельман отныне жил, как ему хотелось.

Никого не удивляло, что он не напивался при любом случае, не играл в азартные игры, не ругался, не рассказывал похабных историй. Каторжники питали к гиганту даже своеобразное уважение, насколько это вообще возможно у таких людей, — история с бревном стала известна всем, ведь на каторге не бывает тайн.

Один из надзирателей, желая знать все, что делалось среди каторжан, предложил Винкельману шпионить за ними, суля ему разные мелкие льготы. Кровь застыла в жилах столяра. Он покраснел, затем побледнел, чувствуя, что им опять овладевает слепой гнев… Шоколад схватился за грудь и глухо простонал:

— Мне! Мне стать стукачом?! Уходите скорей, начальник, не то я вас убью!

У надзирателя все-таки оказалось доброе сердце. Назавтра он позвал Винкельмана к себе и извинился. После чего Шоколад был отослан на каторгу в Сен-Лоран-дю-Марони, в качестве искателя ценных пород деревьев. Должность эта являлась привилегированной, так как искатель деревьев имел относительную свободу передвижения — ему надлежало бродить по лесам в поисках пригодных для рубки деревьев. Уже давно Винкельман лелеял мечту о свободе. Случай показался ему благоприятным, ведь поблизости была Голландская Гвиана. На плоту он переплыл через реку Марони и добрался до соседней колонии. Но вскоре был пойман голландскими солдатами и отослан назад в тюрьму, в силу соглашения между двумя странами о взаимной выдаче беглецов.

— Бедняга! — невольно произнес, увидев его, старший надзиратель. — Не везет ему, да и только. И ведь придется еще на два года заковать его в двойные кандалы.

Через полгода Винкельман был помилован губернатором, за то, что спас тонувшего в реке пехотинца. Но на следующий год столяр опять пытался бежать, и военный трибунал присудил его к тому же наказанию.

Шоколад снова оказался в Кайенне. Губернатор, которому трибунал направил ходатайство о помиловании, призвал его к себе.

— Дайте мне честное слово, — сказал он, — что вы не будете больше пытаться бежать, и я велю снять ваши цепи!

— Не могу, господин губернатор, мне это не под силу. А слово — вещь святая, смею ли я его нарушить?

И все-таки правитель Гвианы помиловал столяра. Неизвестно, сразило ли Винкельмана это великодушие или не представлялся удобный случай — в течение восьми лет он не пытался больше бежать. Но в начале нашего рассказа мы видели, как стремление к свободе овладело им еще сильнее, чем прежде.

Винкельман и араб, посланные Лушем на поиски еды, долго бродили по лесам, но не нашли ничего съедобного. Большинство людей полагают, что в тропических лесах с их роскошной растительностью — масса плодов и ягод, что дичь в них так и кишит и всегда можно найти себе там если уж не изобильное, так хоть обычное пропитание. Но это — большое заблуждение. Затерявшийся в девственном лесу подобен потерпевшему крушение — на плоту посреди океана.

Тропические фруктовые деревья, которые, кстати, нисколько не лучше своих плодовых собратьев наших умеренных широт, никогда не растут сами собой, тем более в дикой чаще леса. За редкими исключениями, эти великолепные, гигантские деревья — прекрасный материал для постройки кораблей и плотницкого дела, а также для изготовления мебели — обычно не дают съедобных для человека плодов. И можно ли считать настоящей едой дикие ягоды, растущие на недоступной высоте? Добытые с большим риском, они едва-едва могут притупить голод, но лакомством их при этом никак не назовешь.

Только гуаява[29], манго, авокадо[30] и особенно банановое и хлебное деревья[31] могут действительно насытить. При этом, замечу, хлебное дерево и завезено в Южную Америку из чужих краев. Но для того, чтобы давать съедобные плоды, всем этим деревьям необходима забота человека. Их нужно посадить, а если они иногда встречаются в диком состоянии, так это — на заброшенных участках возделанной земли, где их вскоре губят растения-паразиты.

Таким образом, даже индеец-кочевник, несмотря на свою лень, всегда имеет участок раскорчеванной земли, где он сеет и выращивает ямс[32], батат[33] и особенно маниоку — основу своего пропитания. Если же он охотится, чтобы разнообразить свое меню, то отнюдь не в глухом лесу, а возле рек и озер, где можно добыть рыбу и дичь. И там, где индеец с его первобытным терпением и ловкостью может найти добычу, цивилизованный человек обречен на голод.

Поймать черепаху — уже большая удача. Что же касается разных птиц — туканов[34], агами[35], куропаток, то бессмысленно рассчитывать на эту добычу, не имея хорошего оружия и должной сноровки для весьма нелегкой охоты. Тем более звери — лесные олени, пекари[36], козы, агути[37], даже обычные броненосцы[38] — не водятся в девственных лесах, а живут ближе к опушкам, вдоль рек, где большие деревья не мешают расти травам и кустам.

Таким образом, два приятеля нашли несколько кислых, малосъедобных ягод, добросовестно, но безуспешно погонялись за игуаной[39], которая, несмотря на свой мерзкий вид, очень вкусна, и невольно вскрикнули от радости при виде средней высоты пальмы со стройным стволом.

— Это пататуа, араб! — завопил Шоколад. — Сейчас мы погрызем капустки. Теперь-то мы с голоду не умрем!

И он тотчас же кинулся рубить ствол, жесткая древесина которого с трудом поддавалась острому лезвию тесака.

— Тяните, ребята, тяните!

— Никак не идет якорь, хозяин. Видно, застрял, — ответил негр.

— Отпусти трос.

— Я уже отпустил на три сажени.

— Ну и что?

— Якорь опускается, потом поднимается и застревает. Наверное, зацепился за подводные корни.

— Вот черт! Надо его вытащить во что бы то ни стало. Если не успеем спрятаться в надежде[43], пока идет прилив, нас проророка в щепки разнесет.

— Невозможно вытащить, надо рубить канат.

— Это наш последний якорь. Как же мы будем вечером причаливать без него? Ныряй!

— Хозяин, вы что, смерти моей хотите? Здесь полно электрических угрей.

— Трус!

— Будь это на Марони, другое дело, я бы и слова не сказал против. Видите, как наш рулевой-тапуйя[44] с тревогой глядит на прилив?

— А ты, Пиражиба, — спросил хозяин у индейца, — хочешь нырнуть, чтобы доказать, что ты достоин своего имени? (Пиражиба значит «рыбий плавник» на языке тупи.) — Но тот ничего не ответил и остался неподвижен, как статуя из красного порфира[45]. Краска бросилась в лицо капитану амазонского судна. Но он продолжил: — Я дам тебе табаку, вяленой рыбы, бутылку тафии![46]

Слово «тафия» магически подействовало на индейца, и он вышел из своего оцепенения.

— Хорошо, — сказал рулевой по-португальски гортанным голосом.

Не проронив больше ни слова, индеец спустился за борт, держась за канат из пиасаба, и нырнул вниз головой в воду. Вскоре он показался опять и произнес, в этот раз — на наречии, Tingua geral (общий язык), которым пользовались все индейцы тропиков Южной Америки:

— Негр сказал правду. Якорь зацепился за ветви железного дерева.

— Ну и что?

— Даже мой соплеменник Табира (Железная Рука) не смог бы его освободить.

— Ну что же, я вижу, что на вас нечего рассчитывать. Все вы трусы и лодыри. Буду выкручиваться сам, если вы не понимаете, что ваша неизбывная лень может нас погубить. С каждой минутой промедления якорь будет вытащить все трудней.

Прилив быстро прибывал. Повсюду в воде крутились обломки деревьев и растительный мусор, который Амазонка выносит на сорок километров в море, а обратное течение прибивает к берегу. Взору представала странная и впечатляющая картина. Огромные деревья, вырванные с корнем, обвитые массой лиан, тростники с отмелей, корни, похожие на шкуру ящерицы, листья, твердые и блестящие, как металл, цветы, издающие странный, сладостно-ядовитый, аромат…

Рассвет наступил почти мгновенно. Солнце взошло сразу, пылая, как огонь в кузне, над темно-зеленой стеной деревьев. Гуарибы, обезьяны-ревуны[47], прекратили свои ужасные вопли, белые хохлатые цапли кивали, как бы приветствуя восход, бледно-зеленые ветви манглий и розовых ибисов… Красные фламинго резвились в потоке света, кулики летали веселыми стайками, одинокие конкромы просовывали между корнями длинные клювы в поисках дневного пропитания.

Капитан, видимо, уже давно привык к подобному зрелищу и не уделял ему даже мимолетного внимания. Его волновала судьба судна. Но скажем два слова о внешности капитана. Это был чистокровный белый, в расцвете сил, лет тридцати двух — тридцати четырех, загорелый, черноглазый и темноволосый, с черной бородой. Черты его правильного лица светились умом и энергией. Простая синяя матросская роба и широкие белые штаны, на ногах — плетеная обувь, на голове — соломенная шляпа с широкими полями. Он стоял, опираясь на борт судна, пока члены команды пытались вытянуть якорный канат.

Что представлял собой его корабль? Вижилинга — красивое лоцманское судно, водоизмещением около двенадцати тонн, с двумя мачтами и двумя рыжими парусами. Сейчас паруса были спущены. Строят вижилингу обычно из знаменитой итаубы, амазонского «каменного дерева», не гниющего и прочного, как гранит. Несмотря на небольшие размеры, подобное судно, если оно хорошо оснащено и проконопачено, а все люки задраены, может выходить в открытое море, двигаться вдоль топкого побережья и даже противостоять страшной проророке.

Судно только что развернулось на якоре и стояло носом, с которого свисал якорный канат, к океану, а кормой — к широкому устью реки, впадающей в крайнюю северную часть устья Амазонки.

Капитан, видя, что усилия матросов бесполезны, быстро принял решение. Он снял куртку, закатал до колен брюки, обвязал вокруг пояса канат, длиною равный якорному, вскочил на борт и нырнул в воду. Шестеро человек команды, четверо негров и два индейца, склонились над желтоватой водой, где бурлили водовороты, и скорее с любопытством, чем с тревогой, ожидали появления хозяина. После довольно долгого отсутствия молодой человек наконец вынырнул из воды и влез на борт с быстротой, говорящей о его недюжинной силе. Но, увы, вытащить якорь по-прежнему было невозможно.

— Ну, хозяин, — сказал один из негров на местном наречии, — если твоя, такой сильный, не смог распутать канат, то даже сам маипури (тапир)[48] не сможет!

— Молчать, лодыри! Мне стыдно за вашу трусость. Никак не ожидал такого от вас, негров племени бони, привезенных моими добрыми друзьями Ломи и Башелико.

— О, не сердись, господин! — смиренно ответил негр. — Бони храбрые только на Марони, но когда они попадают на Арагуари, то делаются ничем не лучше индийских кули. Мы не виноваты — здесь все по-другому…

— Хватит! У вас на все готов ответ.

— Нам выбирать канат?

— Нет, — возразил молодой человек, обвязывая вокруг якорного ворота тот канат, с которым он нырял. Конец его оставался теперь в воде. Между тем прилив прибывал. Нос вижилинги начал погружаться в воду. Но это не смутило капитана.

— Становись за ворот, ребята! — коротко приказал он.

— Но, хозяин, мы идем ко дну, — заныл один из негров.

— Помолчи и тяни, не жалея сил!

Под двойным действием прилива и ворота вижилинга все больше зарывалась носом в мутную воду реки. Неустойчивость ее становилась опасной. Малейшая волна могла опрокинуть ее, но пока морская гладь была спокойна, как зеркало. Еще немного — и вода дойдет до шлюзов. Несмотря на видимое спокойствие, капитан начал волноваться. Он уже подумывал, не обрубить ли обе якорные цепи, как вдруг судно резко подпрыгнуло, так что мачты затрещали сверху донизу.

— Наконец-то! — пробормотал хозяин. — Если только канаты выдержат и не лопнут, как бечевки, то якорь спасен и мы можем сниматься.

В тот же момент судно пришло в равновесие. Люди быстро вытянули канат, не чувствуя больше сопротивления. Вскоре показался якорь, спасенный удачным маневром.

— Давай, Пиражиба, друг мой, становись к штурвалу, — сказал капитан индейцу тапуйя, который стоял неподвижно, пока негры горячо обсуждали ловкий прием с якорем.

— Правь вдоль Пунта-Гроса, обогни Фуро-Грандэ и бери курс на надежду Робинзона. Надо добраться туда, пока не начался отлив.

Маленькое судно, находившееся между 52 градусом западной долготы и 1 градусом 24 секундами северной широты, устремилось с приливом в широкое устье Арагуари, называемое также Винсент-Пинсон[49], по имени знаменитого сподвижника Христофора Колумба. Арагуари течет с юго-востока на северо-запад, через территорию, за которую, вследствие крючкотворства португальских властей, давно уже спорят между собой Франция и Бразилия. Навигация по ней сложна из-за глубоких омутов, частых разливов и изменений дна, производимых проророкой. Но прочно сколоченное судно, управляемое умелой рукой, может пройти по ней в пору прилива.

В это время река вполне судоходна, так как разница между приливом и отливом достигает между островом Марана и гвианским побережьем гигантской цифры в 16–17 метров в пору сильного прилива.

Такие большие приливы аборигены называют проророка; это звукоподражание тому грозному грохоту, с которым волны океана, возвышаясь отвесной стеной, устремляются в устье. Явление того же порядка бывает на Сене и на Жиронде, но здесь оно достигает гигантских размеров, соответственно тому количеству воды, что Амазонка выносит в море.

Происходит это регулярно за три дня перед новолунием и полнолунием[50]. Море преодолевает преграду речной воды, отбрасывает ее назад и наполняет устье за пять минут, вместо обычных шести часов подъема воды.

Несколько цифр могут дать представление о силе этого явления, когда океан с неодолимой силой штурмует воды гигантской реки.

Русло Амазонки, не считая изгибов в ее верхней части, простирается на 5000 километров. Ширина ее не менее поразительна. Возле Табатинга, что находится в 3000 км от Атлантического океана, она достигает 2500 км. При впадении в Амазонку Мадейры, в 5 км ниже Сантарема и в 500 км от моря, ширина доходит до 16 км. Наконец, устье верхнего рукава между Макапа, маленькой бразильской крепостью, и берегом острова Мараджо, который имеет 500 км окружности и лежит между двумя рукавами русла реки, достигает уже 80 км ширины. Ширина же главного устья Амазонки между Пунта-Гроса и мысом Магоари свыше 200 км. Глубина реки временами меняется, но в устье всегда довольно велика, около 185 м, а в среднем — между 75 и 100 м на всем протяжении. В океан река выносит до 100 000 кубических метров воды каждую секунду. Прилив делает Амазонку такой полноводной, что уровень воды повышается и в Токантине, на расстоянии 160 км от места его впадения в реку.

Но возвратимся к вижилинге, которой, по словам ее капитана, вскоре предстояло выдержать натиск проророки. На ней уже были поставлены оба паруса, и она стремительно неслась, подгоняемая западным ветром и приливом. Рулевой-индеец уверенно вел судно, минуя изломы берега и илистые мели, которые образовались во время последнего отлива. Хозяин корабля в это время растянулся возле мачты под парусным навесом и, покуривая сигару, созерцал чудеса тропической природы, плывшие мимо него.

Иногда сплошные заросли манглий сменяла прекрасная пальма с громадными листьями, длиной в пять метров, и грациозной короной на стройном стволе; четыре или пять разновидностей лавра, все огромной высоты; деревья каштана и каучуковые.

…Однако прилив начинал понемногу спадать. Вскоре вода остановится и начнет убывать. Затем наступит самое страшное. Но молодой человек загодя принял все меры предосторожности перед приходом проророки. Время пока еще есть, вода поднимется часов через шесть.

Вдруг негр, сидящий на корточках на носу судна, издал радостный крик:

— Хозяин, надежда!

Рулевой повернул штурвал, судно послушно скользнуло влево и зашло в маленькую, но глубокую бухту, которую укрывал выступ мыса, врезающийся в реку метров на пятьдесят.

— Бросай якорь, — приказал капитан.

Якорь, укрепленный на двойном канате, сразу же зацепил дно. Затем были убраны паруса, тщательно проверены скрепы мачт. С палубы убрали все лишнее, люки задраили. Люди, опасаясь, что их смоет за борт, приготовили канаты — привязать себя к креплениям судна, когда опасность будет близка.

Маленькую бортовую шлюпку подняли на палубу и плотно закрепили вверх дном. Судно развернули кормой к океану, чтобы маневрировать, когда вода начнет убывать, — только так можно устоять перед напором гигантской волны, когда она налетит с моря подобно урагану.

Якорные канаты были отпущены с избытком, в расчете на максимальную высоту вала. Это основная мера предосторожности, чтобы не пойти ко дну, в случае если опять запутается якорь, как было накануне, и не останется времени его вытянуть, когда нахлынет вал проророки.

Все готово, оставалось только ждать. Часы бежали, наступал роковой момент. Вскоре глухой рокот донесся с океана, точно далекий гром, к которому примешивались раскаты урагана.

Но вот шум возрос, стал звучным, грозным, оглушительным. Гребень пены вознесся издалека и рос, заполняя пространство от Северного мыса до берегов Мараджо. Это облако пены увенчивало собою гигантский семиметровый вал. Стена воды мгновенно встала отвесно, как скала, устремилась на приступ реки, спала и разбилась о Пунта-Гроса, вырвалась на равнину и с оглушительным грохотом распалась на тысячи брызг. Все это произошло внезапно и сильно, как взрыв.

Про-ро-ро-ка! Вот когда можно оценить всю точность этого слова-звукоподражания, какие нередко встречаются в примитивных языках!

Первые три слога и впрямь будто изображали рокот моря, когда вал несся к берегу, а последний слог — это удар всесокрушающей волны, которая все сметала на своем пути. Волна продолжала свой бешеный бег между островами. Зажатая проливами, она удваивала свою ярость, встречая препятствия, врывалась на сушу, размывала берега, потрясала своей белой гривой. Проророка кидалась на скалы, стремясь обратить их в пыль, на затопляемые ею острова, на вырванные кусты и деревья. Ничто не могло противостоять ей. Столетние деревья уносились волнами, обломки скал, глыбы земли — все это смывала вода.

Но мало-помалу далекий шум стих, прибрежные кусты вновь появились из волн, вода начинала спадать, как будто впитывалась в землю, течение замедлялось. На поверхности желтых вод остался только ковер пены, полный обломков и листьев, все это вздрагивало, словно варево, брызгавшее при закипании.

Море уже успокоилось, когда послышался издалека рокот второго вала. Он явился как и первый, но менее грозный, менее высокий, зато унес с собой еще больше обломков и пены, потому что бежал быстрее своего предшественника.

Третий вал — это просто высокая волна, она быстро прошла, замедлив свой бег перед тем, как рассыпаться.

Все закончено. Море, которое только что бушевало, теперь спокойно. Все длилось не более пяти минут.

Человек, наблюдавший этот потрясающий спектакль из надежного укрытия, мог бы подумать, что все живое здесь погибло. Но, однако, природа мудра в своих поражениях и победах, и самый ничтожный атом может уцелеть среди небывалого катаклизма.

Так же выстояло и маленькое суденышко в единоборстве с волной, прокатившейся на пятьдесят лье вверх по течению.

Поскольку Арагуари течет почти параллельно Амазонке, а устья их сливаются, то на этой реке также бывает проророка, и такая сильная, что на протяжении тридцати лье река меняет свои очертания.

И все-таки благодаря принятым мерам предосторожности и удачно занятому месту в маленькой бухточке вижилннга не только выдержала этот страшный прилив, но даже смогла им воспользоваться, чтобы продолжать путь. Мыс, который выдавался в реку, защитил судно и ослабил напор воды, хотя волна подняла вижилингу на семиметровую высоту. Кораблик, конечно, был бы разбит в щепки, если бы якорь на двойном канате — из пиасаба — не удержал его. Резко остановленный в тот момент, когда его подхватил вал, кораблик затрещал, завертелся, но остался на месте. Итауба, каменное дерево с берегов Амазонки, достойно своей репутации. Люди, крепко привязанные к мачтам, выдержали без особого вреда ужасный душ, затем вал исчез вдали с глухим рокотом.

Второй вал унес с собой кусок мыса, который исчез во мгновенье ока. Якорь запутался в тине и обломках.

Но что за беда! Третий вал уже совсем не страшен, наоборот — благодаря его помощи маленькое судно ускорило свое движение.

В тот момент, когда подошел третий вал, рулевой сильно повернул руль. Тогда вижилинга, которая уже не стояла носом к волне, круто повернулась, и капитан двумя резкими ударами ножа обрубил оба якорных каната, не заботясь более о якоре. Теперь без него можно обойтись.

— У нас нет времени его вытаскивать, — пробормотал моряк, — и потом, мы сможем за ним вернуться попозже. Отыщется в отлив!

Вижилинга, сделав полный оборот, помчалась по течению. Вскоре были поставлены паруса, и скорость движения еще увеличилась благодаря сильному восточному ветру.

Дальнейшая часть путешествия уже не содержала никаких приключений. Пользуясь двойной силой ветра и течения, судно делало восемнадцать километров в час и останавливалось только с наступлением ночи. После проророки оно прошло сто километров.

С рассветом кораблик продолжил путь. Берега реки сильно изменились. Болотистые отмели, поросшие манглиями, мало-помалу исчезли. «Лихорадочные деревья» попадались все реже, для них здесь мало соленойводы. Ведь морской прилив сюда уже не доходит.

Арагуари понемногу сужалась, но зато делалась глубже и прозрачнее. Дальше она текла между невысокими холмами — предвестниками пока еще далекой горной гряды. Воздух здесь ощущался как более сухой — никаких вредных насекомых, носителей лихорадки. Дышалось свободно, кровь нормально двигалась в жилах, и если бы днем не было так жарко, то трудно было бы вообразить, что вы находитесь под первым градусом северной параллели, то есть в ста одиннадцати километрах от экватора. Только те, кто побывал в удушливой атмосфере непроницаемого тропического леса, где реки теряются между гигантскими деревьями, смогут понять, с какой жадностью путешественник вдыхает этот пьянящий воздух.

Тем временем вижилинга, после долгих часов пути, подошла к природной гавани, несколько улучшенной руками человека. Там уже стояло несколько десятков судов разной величины и формы. Тут была коберта, водоизмещением в пятнадцать — двадцать тонн, низкая и широкая, как китайские джонки[51], нечто вроде плавучего дома, где семья проводит всю свою жизнь. Затем три эгарита, или речных судна, крытых соломой. Четыре или пять уба, длиною в четыре, шесть и десять метров, — удлиненные, выдолбленные из одного ствола. Отличный паровой катер, светло-серого цвета. На корме его красовалось выведенное золотом название — «Робинзон», машина была укрыта навесом из парусины.

Широкая дорога, обсаженная банановыми и манговыми деревьями, вела от этой бухты к роще. За рощей угадывались очертания большого дома.

Молодой капитан вижилинги, отдав необходимые распоряжения экипажу и проверив, надежно ли судно стоит на якоре, сошел на берег и стремительно зашагал по аллее. Три негра с пагарами (корзинами) на голове заметили прибывшего и кинулись бежать как зайцы, — несомненно, торопясь принести в дом счастливую весть о его возвращении. И точно, вдалеке раздались веселые крики, и четверо детей — два мальчугана постарше с маленькими прелестными сестричками выбежали ему навстречу с криком «Папа!. Это папа!» За ними спешила молодая высокая женщина, такая же радостная и возбужденная, как и ее дети. Она была хороша собой — золотистые волосы, голубые глаза, лицо дышало счастьем и здоровьем.

— Шарль!..

— Мери!..

Молодой капитан с порывистой нежностью обнял это прелестное создание, осыпал поцелуями белокурые и темнокудрые головки своих детей, и счастливая семья, среди возгласов, криков, поцелуев, медленно двинулась к дому.

Государственный переворот в декабре 1851 года сломал карьеру молодого парижского инженера Шарля Робена. Неутомимый труженик, умница, благородный человек, Робен, движимый убеждениями, создающими мучеников и героев, до конца боролся с узурпатором. Будучи тяжело ранен на баррикаде, где героически пал Боден[52], он выжил благодаря чуду, предстал перед смешанной комиссией и был сослан в Кайенну после жалкого подобия суда. Приговор был тем более бесчеловечен, что у молодого инженера оставались без всяких средств к существованию молодая жена и четверо сыновей, старшему из которых едва минуло 10 лет. В предыдущем романе «Гвианские робинзоны» мы поведали о том, как после тяжелых многолетних трудов эта семья сумела добиться на земле Гвианы благосостояния, почти богатства. У нас нет времени для рассказа, хотя бы в общих чертах, о том, как изгнанник завоевал свободу, описать драматический приезд его жены и детей, их встречу на острове реки Марони, нужду и лишения, пережитые ими в первое время. Читатель, которого заинтересуют эти подробности, сможет их найти в «Гвианских робинзонах», также принадлежащих нашему перу. Приключения героев не выдуманы с целью развлечь читателей, как может показаться, нет, все это — подлинные факты, собранные автором. Сперва пропитание инженера и его семьи зависело только от маленькой плантации. Затем они добывали золото, разводили скот, сумели за каких-нибудь пятнадцать лет при помощи нескольких негров создать великолепное поместье — доказательство того, насколько несправедливы предрассудки европейцев, видящих в Гвиане только место для каторги! Читатель романа узнает, как сыновья изгнанника под руководством своего отца, их ментора, получили образование, пользуясь всеми новейшими методами современной науки; как самый старший, Анри, и самый младший, Шарль, женились на двух сиротках-англичанках, жертвах кораблекрушения, в то время как два других брата, Эжен и Эдмон, уехали в Европу продолжать образование. А дальше начинается другой роман — «Охотники за каучуком», который может считаться продолжением «Гвианских робинзонов».

Вскоре просторная прежде плантация Бон-Мэр («Добрая Матушка»), основанная на Марони повыше быстрины (имевшей прозвище «Скачка Петер-Сунгу»), стала тесна́ для трудолюбивых колонизаторов. И не потому, что прибытие новых членов семьи внесло какой-нибудь разлад, вовсе нет. Обе юные англичанки, Люси и Мери Браун, простые, добрые, любящие, были преданы своим приемным родителям со всем пылом молодых сердец, уже успевших изведать горе. Смелые и сильные, с детства привыкшие не бояться трудностей и при этом сохранившие всю женственность и грацию, они стали достойными женами колонистов. Но вскоре в обеих семьях появились дети. И несмотря на то что жизнь на плантации была так комфортна, как и представить себе не могут в Европе, сыновья инженера, ставшие уже отцами семейств, не находили более простора своим честолюбивым замыслам. Глава всей семьи, имевший рациональные и давно выношенные планы относительно улучшения и обновления колонии, согласился с тем, что надо попытаться на новом месте продолжить дело, которое так блестяще удалось в верховьях Марони. Почему бы не основать в этой южной области, столь плодородной и такой заброшенной, новую плантацию и не поручить управлять ею одному из молодых людей? Особого риска в этом не было, принимая во внимание, что теперь поселенцы располагали и людьми, и деньгами, и запасами провианта.

Проблема была всесторонне обсуждена, тщательно выработан план, и по зрелом размышлении Шарль, самый младший, объявил, что он готов отправиться на поиски места для нового поселения.

— Я намереваюсь, если вы не против, — говорил он остальным членам семьи, собравшимся на совет, — обследовать сперва район Ойяпока, хотя не слишком рассчитываю найти подходящее место в окрестностях этой реки. Это скорее для личного удовлетворения и чтобы проверить, рациональны ли были повторные попытки нашего правительства освоить эти земли, что сильно сомнительно. Покончив с этими исследованиями, я спущусь на юг по одной из больших рек, а там проникну на Спорные Территории.

— Браво, сын мой! — воскликнул старый инженер, сохранивший весь пыл молодости. — Твой план послужит осуществлению моего заветного желания, и, поскольку годы мне пока позволяют, я буду участвовать в твоей экспедиции в качестве волонтера[53].

— Ах, отец, будьте ее главой, прошу вас! Где найду я более опытного руководителя?

— Нет, нет! Я уже давно предоставил своим сыновьям самую широкую инициативу и должен быть уверен, что в случае необходимости они смогут проявить достаточно разума и твердости. Итак, решено, я — твой пассажир, а Ангоссо — твой боцман.

— Не правда ли, друг мой? — ласково обратился Робен к пожилому негру атлетического сложения, занятому плетением гамака для одного из детей.

— Моя поедет с радостью с молодым господином Шарлем, — весело ответил старик.

— Черт возьми, я в этом не сомневаюсь. Мы начнем не мешкая снаряжать в дорогу голет «Люси-Мери», отберем лучших из наших матросов и отправимся на Арагуари.

— Значит, вы оставляете мысль об Ойяпоке?

— Да, до поры до времени; разве что ты будешь на этом настаивать, отец.

— Видишь ли, дитя мое, я хотел бы изучить эту страну. Старые исследователи рассказывали о ней столько чудес! И жаль, что наши современные путешественники не удосужились ее посетить[54].

— А я предлагаю Арагуари, ведь это будет французской границей наших будущих владений. Невозможно, чтобы две столь культурные нации, как французская и бразильская, поборницы прогресса и взаимной дружбы, длили этот географический нонсенс. С другой стороны, я немало времени потратил на изучение различных материалов и дипломатических нот, которыми уже полтора века обмениваются два правительства. И это дает мне надежду, что Арагуари, или река Винсент-Пинсон, останется французской.

…Неделю спустя инженер, его сын и пять членов команды спустились вниз по течению Марони до маленького поселка Спархуина. Там стоял на якоре голет, водоизмещением около двадцати тонн. Размеры судна не позволяли ему подняться по реке выше порогов Эрмина. Вообще-то береговое плавание в Гвиане от Марони до Амазонки не представляет никакой опасности даже для таких небольших судов. Но, к несчастью, оно является долгим и трудным из-за ветров и противных течений.

Как ни испытанна была «Люси-Мери» в мореходном деле, но и ей потребовалось восемнадцать дней, чтобы добраться до устья Арагуари. Она поднялась по реке, не испытав проророки, и стала на якорь там, где недавно останавливалась вижилинга.

Путешественники, как люди, умеющие дорожить временем, тут же приступили к исследованиям. Они оставили трех человек стеречь голет и отправились пешком, захватив с собой провиант и нужные для исследования почвы инструменты.

Сперва им попадались небольшие возвышенности, а затем они оказались на обширном плоскогорье. При помощи подзорной трубы, да и невооруженным глазом, оттуда можно было разглядеть пейзаж, убеждавший в справедливости описаний старых путешественников, особенно доктора Ле Блона.

Таким образом, как и писал Ле Блон, можно было бы проехать на пироге из Ойяпока до Арагуари, не увидев моря.

Позади и немного повыше этих озер идет полоса лесов на твердой почве, недоступной для наводнений. Ширина этой полосы меняется в зависимости от изгибов рек вплоть до подножия гор, но чаще всего прерывается на открытых равнинах, которые тянутся на некотором расстоянии от гор и от моря.

Инженер и его сын прежде всего обследовали некоторые из этих первобытных лесов, которые оканчивались у плоскогорья, и убедились, что здесь встречаются в изобилии каучуковые деревья нескольких видов.

— Вот и прекрасно, — воскликнул Шарль, — после многодневных скитаний в чаще лесов я стану серингейро[55].

Затем он добавил:

— Каучуковая промышленность будет одной из главных отраслей моего будущего хозяйства, но это еще не все! Взгляните: прекрасные саванны[56] тянутся до самого горизонта. Они так и просятся, чтобы на них пасти скот. Множество скота! Итак, решено, отец, я буду скотоводом и искателем каучука.

Тщательно обследовав местность — саванну и лес, изучив состав почвы и направление, в котором текли воды, путешественники отправились в обратный путь. Прикидка на будущее состоялась.

Они вернулись на Марони, сделав остановку в Кайенне. Шарль должен был сесть на пакетбот, идущий в Демерару, столицу Английской Гвианы. Предстояло зафрахтовать пароход, чтобы доставить на облюбованное место колонистов и оборудование. Ему посчастливилось встретить здесь расторопного капитана американского судна. Почуяв наживу, тот энергично взялся за доставку груза.

Шесть недель спустя корабль с пассажирами и грузом бросил якорь в устье Арагуари. С помощью голета, который был приведен на буксире, немедля приступили к перевозке грузов к месту назначения. Это потребовало нескольких рейсов. Прежде всего отвезли двадцать молочных коров с телятами, двух быков, нескольких овец, четырех свиней, кур, двух небольших степных лошадей. Ну, и всевозможные припасы. Предполагалось, что этого хватит до нового урожая или до прихода следующего корабля. Тут были ящики сухарей, мешки риса и маиса[57], коробки кофе, сахар, бочки вина и тафии, продуктовые консервы: мясо, овощи, рыба и т. д. Затем одежда, гамаки, сетки от москитов, оружие, упряжь, посуда, кузнечные инструменты, все материалы, нужные для золотодобычи, доски и бревна, уже готовые в дело.

Наконец прибыли и колонисты. Будущее население состояло, прежде всего, из главы семьи, его жены и четверых детей. С ними прибыли двадцать негров и двенадцать женщин. Всего тридцать восемь человек. И две собаки — Боб и Диана, два огромных и умных дога.

…Прошло шесть лет со времени раздела робинзонов Гвианы. Шесть лет труда, счастья и процветания. Раз в год жители Марони посещали колонию со странным именем Казимир. Выбрано оно было не случайно — в память старого негра, который некогда верно и преданно служил Робену — отцу. И раз в год казимирцы ездили в Марони, продавая в Кайенне свои товары и делая там нужные закупки.

В одно из таких путешествий Шарль отправился сам. Теперь он вернулся, и мы последуем за ним в его жилище. Но пусть слово «жилище» не вызывает в памяти читателя нечто похожее на европейские дома, тяжелые и громоздкие каменные коробки за семью затворами.

Невозможно было себе представить что-либо более легкое, кокетливое, воздушное, чем этот дом, окруженный отовсюду светом и воздухом. Ни дверей, ни окон, ни стен, да и к чему они здесь! Это просто навес из листьев, прекрасного золотистого цвета, непроницаемый для палящего солнца и для тропических ливней экватора. Двадцать столбов из дерева «пестрая лента» — внутри оно голубое, с полосками желтого и красного цвета — поддерживали крышу. Между столбами были развешаны красивые циновки, которые по желанию поднимали и опускали, как жалюзи[58]. К столбам робинзоны привязали изящные гамаки, свисавшие над великолепным полом из коричневого с желтым дерева, блестевшего, как зеркало. В центре — собственно комната, стены которой образовывали циновки из арумы. Циновки эти сплетались индейцами — последние в своем трудолюбии не уступали китайцам.

Все строение уходило ввысь на два метра и покоилось на сваях из того метущегося дерева, которым изобиловали эти леса. Подняться наверх или спуститься можно было по широкой лестнице. Со всех сторон виднелись жилища негров, индейцев, живописно разбросанные среди небольших фруктовых рощиц, дававших прохладу. Возле домиков сновали стайки негритят и маленьких индейцев, а также взрослых негров и негритянок, индейцев и индианок. Все они дружно жили у хозяйского дома. Изобилие бросалось в глаза. Желтые и оранжевые лимоны и апельсины, отливавшие шелком гроздья бананов, хлебные деревья с тяжелыми плодами, золотисто-коричневые манго, авокадо, выращенные индейцами и за шесть лет ставшие огромными… И вдобавок пальмы, придававшие этому уголку своеобразие и грацию.

В северо-западном направлении девственный лес темной полосой перерезал горизонт, за ним тянулась саванна, переходящая в обширную прогалину, открытую к востоку.

В то время как молодой человек предавался первым невыразимым радостям возвращения в лоно семьи, то описывая в общих чертах свое путешествие, то прерывая его ласками, происходила быстрая разгрузка выжилинги. Припасы и товары отправили на склады, и наконец негры принесли ящики с предметами роскоши для семьи хозяина.

Надо было видеть, с каким нетерпением, сдержанным или явным, смотря по характеру, ожидали вскрытия этих ящиков маленькие колонисты! Какие крики радости, какие восклицания раздавались при виде сокровищ! Молодой отец тратил деньги без счета, приобретая полезное и приятное для своей семьи. Все эти диковинки поразили бы даже европейских детей, пресыщенных изобилием. Какова же была радость маленьких дикарей, затерянных в амазонской глуши! Описывать ли прекрасные игрушки, настоящие произведения искусства, служившие для забавы и развлечения детей? Тут было собрано все, что нашлось лучшего, от настоящего парового локомотива до микроскопа, позволявшего заглянуть в мир бесконечно мелких существ. А телеграф, а телефон, удивлявшие наших отцов?!

Затем — книги, с прекрасными гравюрами, способные развивать ум и воображение. И наконец, старший крепыш, десятилетний Анри, которому на вид легко можно дать все двенадцать, получил полную упряжь для своей маленькой лошадки и красивое ружье двадцать восьмого калибра центрального боя! Настоящее, а вовсе не игрушку! Мальчик, который стрелял из лука и сарбакана[59], как индеец, не находил слов, чтобы высказать отцу свою радость, так она была велика. Если где-нибудь на земле и царило абсолютное счастье, то, без сомнения, здесь, в уголке тропиков, приютившем дом охотника за каучуком.

Однако легкая тень набежала на лоб молодого отца, когда рука его коснулась объемистого пакета с газетами. Жена, замечавшая малейшую перемену в лице супруга, обратила на это внимание:

— Тебя газеты расстраивают, ведь так? Да какое нам дело до того, что где-то происходит! Разве мы не счастливы вдали от цивилизованного мира! Довольно и того, что суета его отравляла мои детские годы…

— Да, ты права, дитя мое, — мягко отозвался Шарль, — мы счастливы своей любовью в нашем одиночестве, полном света и свободы. Но может случиться, что о нас вспомнят «там», как ты говоришь, и это меня слегка беспокоит. Возвращаясь из Марони и читая на досуге газеты, я узнал, среди всего прочего, что наши депутаты приняли закон, делающий Гвиану местом ссылки рецидивистов.

— Но, друг мой, это не новость, в Гвиану давно уже ссылают часть осужденных французским правосудием преступников.

— Но это не совсем одно и то же, милая Мери. Если я только хорошо уразумел недавно принятый закон, то речь идет не о содержании осужденных преступников в тюрьме, где за ними есть надзор и контроль, а о массовой высылке в Гвиану рецидивистов. То есть людей, вторично совершивших преступление, — без чести и совести, врагов общества. Предполагается давать им землю для обработки, а это значит — оставлять их фактически на свободе. Таким образом хотят заселить нашу Гвиану, дать ей рабочие руки. Но ведь это значит — восстанавливать больной организм, питая его нездоровой пищей! Одним словом, по избитому выражению, хотят долить полубочонок плохого вина уксусом, в надежде сделать его получше.

— А этих рецидивистов, как ты их называешь, много?

— Около двадцати тысяч! Двадцать тысяч негодяев без чести и совести, без всякого удержу, они налетят как саранча на тихую и работящую Гвиану. Это меня в дрожь бросает! Подумал ли кто-нибудь в правительстве о последствиях такого голосования? Понятно желание очистить крупные центры от людских отбросов. Но почему при этом надо подвергать опасности жизнь и имущество колонистов, честных и добрых французов? Если бы Гвиана была пустыней среди океана — другое дело! Тогда такую меру можно было бы только приветствовать.

— Да, ты прав. Однако что может угрожать лично нам? Ведь мы так далеки от места будущей ссылки.

— Для нас опасность, может быть, будет еще больше. Ведь мы находимся на нейтральной земле, которую оспаривают друг у друга Франция и Бразилия. Власти здесь не имеет ни одна, ни другая. Это-то и опасно! Было бы наивно ожидать от ссыльных, что они добровольно подчинятся аресту. Одна мысль о том, что их принудят к пребыванию в стране, где царит известный порядок, нестерпима для подобных людей. Я уверен, что они сделают все что угодно, лишь бы избежать этого! И надо же, чтобы для большего соблазна совсем рядом с ними находилась земля без хозяина, куда без особого труда могут сбежать все каторжники из тюрем! А там, по их примеру, свободные ссыльные тоже начнут кочевать — захватывать нейтральные земли и жить здесь без всяких стеснений, повинуясь лишь низким инстинктам. Как видишь, в скором времени ситуация станет неблагоприятной для таких, как мы, граждан без родины.

…В этот момент со стороны хижин раздались звуки, какие издают негры, когда они напуганы или встревожены.

— В чем дело? — Шарль быстро поднялся со стула.

Высокий негр, бледный от волнения, — люди его расы, когда они чем-то сильно встревожены, становятся пепельно-серыми — одним прыжком взлетел на лестницу, ведущую в жилище. На его плече кровоточила рана. Он едва мог говорить, задыхаясь от быстрого бега.

— Хозяин! — закричал он на местном наречии. — Там люди, белые! Они сожгли маленький карбет у бухты Женипа, угнали скот, убили моего брата Куассибу.

Вернемся на правый берег Апруаги, затененный вековыми деревьями, под которыми беглые каторжники предавались людоедскому пиршеству.

— Но, — воскликнул с ужасом Шоколад, — то, что вы мне предлагаете, ведь это — человеческое мясо!

— Ну и что из того, — отвечал своим пронзительным голосом Луш. — Нотариус ведь протянул ноги, а мы подыхали с голоду… Мертвые должны послужить на пользу живым.

— Луш прав, — восклицали остальные с набитыми ртами.

Но, увидев, что араб и мартиникиец с отвращением отбросили куски, которые они ели, Красный цинично заметил:

— Гляди-ка! Арабишка и Немытый что-то кочевряжатся… Ну и ладно, нам больше достанется.

— Но скажите мне, — произнес с видимым усилием Шоколад, — что вы его, по крайней мере, не убили.

— Говорят тебе, что его пришиб электрический угорь. Насилу вытащили тело из воды. И потом, мы были зверски голодны.

— Глупости! — перебил Луш, который, чувствуя поддержку Геркулеса, испытывал злобную радость, дразня Шоколада. — А если это и не угорь вовсе заставил его откинуть копыта, что бы ты сделал, скажи-ка на милость?

— Я предпочел бы вернуться туда, откуда сбежал, снова таскать цепь с ядром и есть одни гнилые овощи до скончания века, чем оставаться с вами еще хоть один миг.

Луш разразился смехом, напоминавшим скрежет пилы.

— Гляди-ка, ты бубнишь не хуже любого кюре…[60] Тебе и надо было стать попом, а не жениться, чтобы потом пришибить свою бабу.

При этих гнусных словах Шоколад страшно побледнел и хрипло вскрикнул. Одним тигриным прыжком он кинулся на старого каторжника, согнул его как тростинку и бросил на землю, желая размозжить ему череп ударом ноги.

— На помощь!.. — заорал бандит. — На помощь, зарежьте его, как свинью!

Геркулес, кинувшийся было на защиту своего сообщника, упал, сраженный могучим ударом кулака. Красный и Кривой не осмеливались ступить и шагу. С бывшим скоморохом было бы покончено, но что-то вдруг сломалось в душе Винкельмана. Он оставил хрипящего Луша, резко поднялся и жалобно вскрикнул:

— Нет! Нет! Хватит и одного убийства.

Главарь людоедов, освободившись от железной хватки, жадно глотал воздух, в то время как едва живой Геркулес с трудом подымался на ноги.

— У тебя тяжелая рука, приятель, — пробормотал Луш. — Давай помиримся… Стоит ли портить кровь друг другу… Останемся друзьями, ладно? Нам еще придется потрудиться, чтобы стать свободными, и нас так немного.

А на ухо Геркулесу негодяй шепнул:

— Вот штучка, от которой надо отделаться при первой возможности.

Геркулес одобрительно подмигнул в ответ, в то время как Шоколад молча отошел в сторону и сел на траву, обхватив голову руками.

Через полчаса компания каторжников тронулась в путь, завернув в окровавленную одежду несчастного остатки мяса для следующего обеда.

Шоколад, Мабуль и Жан-Жан замыкали шествие метрах в двадцати позади. Бедняги, искренне возмущенные происшедшим, хотели как можно скорее покинуть своих ужасных спутников и тихо совещались с Шоколадом, которому они полностью доверяли.

— Надо уходить от них, товарищ, — говорил араб своим гортанным голосом. — Геркулес тебя убьет. Луш ему приказал, а я подслушал это.

— Ай, ай! — воскликнул чернокожий. — Нам надо уходить к Кайенне. Они нас убивать и съедать, как того!

— Держитесь, ребята, не трусьте! — сказал Шоколад, к которому, несмотря на мучительный голод, вернулась вся его энергия. — Раз вы со мной, я вас спасу. Мы вместе пойдем до Ойяпока, втроем нам тяжело пришлось бы. Там мы потихоньку с ними распростимся. А чтобы меня зарезали, как цыпленка, так это еще поглядим, кто кого. Прежде всего, не будем засыпать все вместе. Один всегда должен быть начеку, пока двое других спят. У нас два мачете, у них тоже, значит, силы равны. Да я еще вырежу себе хорошую дубинку, с которой мне и четверо не страшны. Итак, на этом и порешим?

— Да, да! Твоя командир, моя всегда идти с тобой! — вскричал араб.

— А я куда пойду? С тобой! Моя быть храбрее тигр, вернее собаки, — сказал мартиникиец.

— Ну что ж, друзья, в добрый час! Не робейте, мы доберемся до Бразилии и сможем честно зарабатывать себе на жизнь.

От Апруаги до Ойяпока пятьдесят километров, не более. По одной из хороших европейских дорог даже обычный пешеход дошел бы туда за сутки. Но совсем другое дело идти в нестерпимую жару по местности, поросшей диким лесом, перерезанной речками и ручьями, иссеченной оврагами.

И однако же, существовало некое подобие дороги. Она соединяла поселки Апруага и Ойяпока, там недоставало только городка, с тех пор как эвакуировали заключенных из Сен-Жоржа и Серебряной Горы. И на всем громадном пространстве этой общины в сто шестьдесят четыре тысячи гектаров встречались лишь отдельные жилища или крохотные поселки. Особенно в Серебряной Горе, где один фермер выращивал кофе, хорошо известный знатокам.

Эта едва заметная тропа все же указывала направление путникам, лишенным других ориентиров. Надо было пересечь множество ручьев и бухты Ратимана и Арима шириною около десяти метров, довольно глубокие. Берега их сплошь поросли пальмами. Дальше шла череда крутых подъемов, числом тринадцать, на преодоление каждого требовалось около часа. Затем следовало пересечь бухту Угря и выйти к другой бухте, Тумуши. Дорога эта была утомительна, одни спуски да подъемы. Восемь километров отделяли Тумуши от реки Уанари, довольно большой, впадавшей в широкое устье Ойяпока.

Эта последняя часть пути оказалась очень тяжела для беглецов, у них начались приступы лихорадки. Геркулес, Кривой и Красный начали дрожать и стучать зубами, то же было и с арабом. Только мартиникиец, Луш и Шоколад еще держались.

И однако, вскоре им должны были понадобиться все силы — беглецы уже подошли к устью реки, в том месте, где ширина ее достигала двенадцати километров. Они покинули Апруагу двое суток назад, и даже каннибалы испытывали адские муки голода, вынужденные выбросить разложившиеся на жаре останки своего товарища.

Спасло их только то, что Маленький Негр нашел под симарубами[61] множество черепах. Лесным охотникам издавна известно: черепахи очень любят плоды этого дерева и в момент их созревания всегда собираются под деревьями.

Несмотря на слабость, беглецы набрали, сколько смогли, черепах, чтобы затем испечь их прямо в панцире на горячих углях.

Наконец они с большим трудом пересекли Уанари и оказались неподалеку от горы Лукас. Гора эта как бы втиснута между устьями Уанари и Ойяпока и выдается в море, нависая над ним крутым обрывом.

С другой стороны реки, над мутными водами, показалась темная полоса леса, который рос на Спорных Землях. Вид этого обетованного рая исторг крик радости из груди беглецов.

Сразу отодвинулись тяготы путешествия, голод, лихорадка, все, что было вынесено ими со времени побега. Винкельман, Мабуль и Жан-Жан даже позабыли на миг ненависть, которую вызывали у них четверо спутников, служившие им живым укором.

Затем одна и та же мысль родилась в мозгу каторжников. Надо поскорее переправиться на тот берег, любой ценой! Хотя вокруг не было ни души, они почувствуют себя в безопасности, лишь преодолев эту последнюю и грозную преграду.

— Плот, надо сделать плот!

Пушечное дерево, которое им однажды уже так пригодилось, росло здесь в изобилии. Его было не меньше, чем на Серебряной Горе, которая, кстати, и получила свое название от беловатого цвета листьев этих деревьев.

Самые сильные из беглецов, вооружившись мачете, рубили стволы, а другие тащили их к берегу, где связывали деревья лианами. Через двенадцать часов тяжкого труда плот был готов. Правда, его собрали кое-как, он мог развалиться в воде, ну да ладно!

И вот уже течение отнесло их на другой берег. Наконец они пристали к нему. Каторжники промокли до нитки, ноги их были окровавлены, икры расцарапаны шипами и камнями, но они радостно кинулись на мягкую илистую землю, увязнув в ней по колено. Это все пустяки! Ведь теперь они свободны. Свободны, как дикие звери! Они так же свирепы и так же голодны.

С трудом выбрались беглецы из ила на твердую почву и остановились, задыхаясь. Четыре бандита завели каторжную песню, глупую и бесстыжую, а трое молча пожали друг другу руки.

— Ну, друзья! — сказал Луш, снова обретший развязность ярмарочного зазывалы. — Хватит болтать. Теперь мы у себя дома и должны составить план.

— О, — откликнулся Геркулес, — что до меня, то я хочу в Бразилию. Там, говорят, есть хорошие города, уж в них я найду занятие по душе.

— Да, дружок, чувствуется, что ты хотел бы снова взяться за старое и стать взломщиком на пару с Лушем, который так ловко открывает любые замки. Но сперва надо зайти в ресторан, а потом уж покупать билеты в те города.

— Да, пора и о еде подумать. Уже нечего бояться, что ищейки наступят на пятки. А скажи-ка, Бразилия далеко?

— Ну, сынок, лье около ста, если идти прямо, как птица летит.

— Сто лье!..

— Да, месье, сто лье, да еще по этой местности.

— Что же, выходит, мы опять будем так же тащиться, как досюда из Кайенны? Это вовсе не весело!

— Подожди-ка немного, авось все уладится. Теперь, вместо того чтобы избегать жилья, как мы поступали раньше, мы будем его искать. А когда найдем, то позаимствуем провиант у добрых людей, что там живут.

— Снова грабить? А если нас накроют?

— Ну и глуп же ты! Я ж тебе говорил, что тут нет ни полиции, ни жандармов, ни судей, ни солдат…

— Отличная страна, черт побери!

— …А жители здесь такие же парни, как и мы с тобой, они смылись либо из Французской Гвианы, либо из Бразилии.

— Но тогда они, значит, работают, чтобы жить?

— Надо думать, раз они тут обосновались.

— Вот еще, быть на свободе и вкалывать!

Пока велся этот поучительный разговор, голодные беглецы собирали устриц и речных креветок, которыми и утолили свой голод. Затем они снова двинулись в путь, уклоняясь на этот раз к югу, чтобы избежать огромных болот, окаймлявших побережье.

Везение не изменило им и на этот раз. Вскоре каторжники вышли на большую вырубку на берегу довольно широкой бухты. Скорее всего, это был залив Уассы, большой реки, что впадает в устье Ойяпока, на правом берегу, немного повыше Уанари.

Их взору предстали маленькие поля, засеянные маисом и маниокой. Группа хижин пряталась в тени манговых, банановых и хлебных деревьев, чья тень защищала молодые кофейные посадки.

Каторжники смело двинулись вперед, тем более что они были голодны, и свободно проникли в одну из хижин. Скромное жилище оказалось пустым, как и все другие, но по всему было видно, что хозяева находятся невдалеке. И наконец, особенно важная деталь для таких людей, жилье было буквально набито едой: лепешки из кассавы, корзины, полные маниоковой муки, спинные корзины с початками маиса, связки сушеной рыбы, копченого мяса, калебасы[62] с кофе и даже кристаллизованный тростниковый сахар… Всего здесь было вдоволь, и все обнаруживало опыт обитателей и их знакомство с дикой жизнью в лесах.

При виде еды пришельцы радостно завопили. Они без церемоний уселись и принялись за припасы с дикой жадностью. Было бы просто невозможно перечислить количество всего съеденного провианта, да и бесполезно. Наконец, наевшись до отвала, беглецы пожелали уже излишеств. По крайней мере, четверо негодяев, с которыми продолжали оставаться до удобного случая Шоколад, араб и мартиникиец.

— Я, — сказал Геркулес, — люблю комфорт и выпил бы чашечку кофе…

— А я бы с удовольствием выкурил трубочку, — сообщил Кривой.

— А я, — заключил Луш, — не отказался бы ни от того, ни от другого.

— Черт возьми! — воскликнул Красный, со своим грубым выговором жителя предместья. — Да вот же трубки и табак.

— Гляди-ка, тут все есть, прямо рай.

— Хорошо быть на свободе и лопать от пуза.

— Если бы всегда так!

— Постойте-ка, — сказал Луш, — у меня явилась идея. В таких диких местах должны жить такие же примитивные жители, какие-нибудь добрые негры-марроны, с которыми можно легко объясниться.

— А как? — поинтересовался Геркулес. Он всегда любил расспрашивать.

— Это так же просто, как курить чужой табак после еды, которая тоже ведь была не наша. Негры созданы, чтобы работать на других, на белых, на таких, как мы! Ну, так и заставим их поработать на нас, а если они будут недовольны, так здесь растет полно всякого дубья, и чернокожих можно образумить. Мы убедим их стать нашими рабами или слугами, это слово как-то получше звучит, настанут для нас, ворюг, светлые дни. Я, например, охотно стал бы хозяином поместья, — заключил свою речь Луш.

— Хорошая мысль, — заорали бандиты. — Ура господину Лушу, хитрецу из хитрецов!

Но Шоколад, который до сих пор не произнес ни слова, мигом остудил общий пыл.

— А если этих неизвестных больше, чем нас, и это им придет мысль сделать нас рабами? И будем мы вкалывать, как каторжные, а кто же мы еще? А они нам за работу будут платить колотушками, что вы тогда скажете?

— Ты, Шоколад, говоришь нечасто, но всякий раз, как раскроешь рот, я будто адвоката слышу, — сказал Луш. — Но ты прав, и нам надо сматываться. Кстати, я заметил на отмели две отличные пироги. Надо не мешкая нагрузить одну из них припасами, взять весла, мачете, которых нам на всех не хватает, и в путь!

— Идет! — воскликнули в один голос Геркулес, Красный и Кривой.

Менее чем за четверть часа туземная лодка была нагружена припасами и готова к отплытию. Шоколад, поневоле разделявший плоды этого грабежа, занял место рядом с арабом и негром, которых вовсе не занимали подобные вопросы. И вся орава быстро скрылась из виду, но не прежде, чем предусмотрительный Луш проткнул дно оставшейся пироги ударом весла.

Целый день они плыли вверх по реке, пока не добрались до леса, выходящего к очень болотистому берегу. Это вызвало залп проклятий у Геркулеса, забывшего прихватить гамак. Но гамак заменили толстые подстилки из листьев, на которых беглецы заснули сном праведников.

Пробуждение их было крайне неприятно. Яростные крики и проклятия на незнакомом языке вылетали из уст восьми человек. У двоих были ружья, у остальных только мачете, и они яростно атаковали лагерь беглецов.

В нападавших можно было узнать португальцев по блестящим черным глазам под густыми бровями, по матово-желтой коже, по гладким черным волосам. Типаж этот был знаком беглецам, часто встречавшим португальцев в Гвиане.

Каторжники сразу поняли, что перед ними люди, ограбленные накануне, и приготовились защищаться. В это время двое португальцев взяли бандитов на прицел, а их предводитель обратился к ним с яростной речью. Он обвинял бандитов в краже продуктов и лодки, в порче другой лодки и приказывал им следовать за собой. Каторжники переглянулись. Восемь против семерых, силы почти равны, но прицел двух ружей нарушал паритет.

— Ну, — тихо сказал Шоколад Лушу, — не был ли я прав, когда говорил, что эти рабы сами захотят стать нашими хозяевами?

— Поглядим.

— Да и так видно, надо попробовать с ними договориться.

— Но как?

— У тебя есть деньги… Возмести ему убытки, не то берегись.

— Вот еще! Это чертовски не вяжется с моими привычками.

Но, однако, страх пересилил жадность, и Луш решил последовать совету.

Он, сделав знак португальцу подождать, достал золотую монету из пояса некогда убитого им араба, повертел ею, лукаво подмигнул и сказал:

— Ну, дружок, не кипятись, мы заплатим. Хорошенькая монетка в двадцать франков за продукты и вашу лодку, хватит с вас?

Португалец резко покачал головой и, посоветовавшись с товарищами, потребовал в уплату за убытки весь пояс с деньгами. Но Геркулес, услышав это, начал сыпать проклятиями и размахивать тяжелым веслом.

— Хватит комедию ломать, берите желтячок и мотайте отсюда, пока целы.

В подтверждение своих слов он одним ударом начисто сломал росшую рядом небольшую пальму.

Португальцы восприняли это как сигнал к атаке.

— Огонь! — приказал их предводитель.

Клац — и оба курка дали осечку, вызвав насмешки каторжников. Геркулес снова принялся махать веслом, остальные стали подражать ему по мере сил. Португальцы, увидев, что у них остались только мачете против таких решительных и сильных людей, стали отступать. Каторжники, со своей стороны, довольные, что так легко отделались, вскочили в пирогу и быстро удалились под бессильно-злобные крики ограбленных.

— Ну вот, — наставительно сказал Луш, — я всегда знал, что все это как-нибудь уладится. Хитрецам всегда везет: и еда при нас, и денежки все целы.

— Болтай, болтай, — проворчал Шоколад. — Кабы ты понимал, что они говорили, небось запел бы по-другому.

— Тьфу! Я слышал, как они орали что-то на своем обезьяньем наречии… Да мне-то что?

— Говори, говори!

— А ты, что ли, португальский знаешь?

— Я два года провел на верфи в Спархуине рядом с португальцами-марронами капитана Бастиена.

— Ну, и о чем же они болтали, скажи-ка на милость?

— О том, что они поехали за подмогой, вернутся и нас разыщут.

— А потом что?

— А потом свяжут нас по рукам и ногам, как телят, и отвезут в Кайенну, чтобы получить награду за нашу поимку.

В первый раз на протяжении шести лет охотники за каучуком на Арагуари стали жертвой покушения на их жизнь и имущество.

Бывало, правда, особенно в первые годы после основания колонии, несколько случаев грабежа. Но вскоре беглые, живущие в этой местности, и случайные прохожие уразумели, что в их интересах оберегать эту колонию, где они всегда могли обменять каучук на деньги или продукты по своему выбору.

Все хорошо поняли, что если бы «серингаля» дона Карлоса, как они называли молодого Робена, не было здесь, им пришлось бы ходить гораздо дальше со своим товаром и иметь дело либо с мамелюками (потомки индейцев и белых), или с кафузами (помесь негров и индейцев), гораздо менее честными, чем французский колонист.

Итак, частью из выгоды, частью из симпатии к серингейро и его доброй семье весь разношерстный сброд, населявший округу: беглые рабы, дезертиры, бродячие и оседлые индейцы — все жили мирно с многочисленными обитателями колонии.

Окрестные жители были уверены, что в колонии их встретят радушно, снабдят всем необходимым, не откажутся дать авансом деньги или продукты, и поэтому соблюдали моральные устои даже в этой дикой стране, где не было ни властей, ни закона, ни вооруженных сил.

Можно поэтому вообразить, какой переполох вызвало внезапное появление раненого негра и его сообщение о поджоге серингаля и убийстве одного из рабочих белыми людьми. Шарлю не потребовалось успокаивать свою жену, сильную и смелую, как и подобает жене пионера. Он хотел подробнее расспросить пострадавшего, но тот, ослабевший от потери крови и долгого бега, потерял сознание. Привычный ко всем превратностям жизни, молодой человек оказал ему первую помощь: он с ловкостью хирурга осмотрел плечо, убедился, что ни один важный орган не задет, и сшил края раны, предварительно остановив кровь и продезинфицировав ее.

У таких атлетов, как негры бони, обмороки бывают недолгими. Вскоре раненый открыл глаза и с живостью, присущей людям его расы, улыбнулся хозяину, который протягивал ему бутыль с тафией, излюбленным напитком чернокожих.

— А теперь расскажи мне, что произошло, — произнес Шарль, скрывая тревогу под маской спокойствия.

К сожалению, рассказ негра был слишком поверхностным. Из него следовало, что среди дня бони зашел в свою хижину за ружьем, чтобы убить гокко[64], чьи крики он слышал в лесу. Выйдя на поляну, где стояли сараи, он увидел дым и услышал выстрелы. Все пылало! Полагая, что это несчастный случай, он кинулся, чтобы спасти хоть что-нибудь, и тут споткнулся о тело, лежащее поперек тропинки. Негр с ужасом узнал своего земляка Куассибу, с окровавленными лицом и грудью и без признаков жизни. Он хотел помочь приятелю, но в этот момент белые, одетые в грязные лохмотья, кинулись на него, яростно вопя.

— Сколько их было? — спросил Шарль.

— Пять или шесть. С ними столько же мулатов с ружьями.

Видя, что его окружают, атлет отбивался что было сил. Получил сильный сабельный удар в плечо, но ухитрился вырваться и убежать, «как коза». И это все.

— Ладно, — хладнокровно заметил молодой человек. — Поглядим, что будет дальше. Пожар в серингале — невелика беда… Но я хочу знать, что сталось с Куассибой. Надеюсь, он не погиб!

С этими словами Шарль снял подвешенный на столбе бычий рог и подул в него несколько раз.

По этому сигналу, возвещавшему в начале и в конце работы раздачу тафии, индейцы, негры и мулаты, работавшие поблизости, поспешили на зов. Шарль, знавший в лицо всех работников, произнес наугад двенадцать имен и велел им собраться у лестницы. Остальных отослал на работу, объяснив в нескольких словах, что произошло. Закончил он словами:

— Пусть все вооружатся; негры — ружьями, а индейцы — сарбаканами.

Чтобы не было обидно, молодой человек отобрал шесть негров и шесть индейцев. В то время как они побежали в свои хижины и карбеты[65] за оружием, Шарль взял короткоствольный карабин, привезенный из Кайенны, пятизарядный револьвер нью-кольт большого калибра, зарядил их, набил доверху патронташ из лакированной кожи и добавил ко всему компас и маленькую аптечку.

Жена Шарля, столь долго бывшая с ним в разлуке, при новом расставании сумела подавить нахлынувшие чувства, скрыла под улыбкой свое горе и, спокойная, как римлянка, только и произнесла:

— Будь осторожен.

— Я беру запас на четыре дня, — сказал молодой человек, обняв женщину, — но надеюсь вернуться раньше. Волноваться нечего, ведь с тобой остается Ломи, а двадцать человек под его началом сто́ят целой армии.

Затем Шарль молча поцеловал всех детей по очереди и спустился на площадку перед домом.

Участники экспедиции собрались один за другим с быстротой, достойной удивления при их обычной апатии. Но известие о близкой угрозе разгорячило кровь, и даже индейцы, эти неисправимые лентяи, угрожающе потрясали своими страшными сарбаканами. Раз их хозяин приказал захватить это грозное оружие, значит, дело было очень серьезным.

…А между тем нет ничего более безобидного на вид, нежели эти две хрупких трубочки, длиной около трех метров, положенные одна на другую и связанные между собой просмоленными волокнами. Что до стрел, как громом поражающих ягуара и тапира, то они более всего похожи на обычные спички длиною двадцать сантиметров из твердого дерева, и на первый взгляд непонятно, как благодаря шарикам из шелковистого вещества, окружающим основание и середину ствола, стрелы поражают цель с такой силой и точностью. Дело в том, что острие, вытянутое и слегка надрубленное, пропитано кураре!.. Этим все сказано, и малейший укол несет смерть более верную, чем от укуса гремучей змеи.

Вскоре маленький отряд тронулся к юго-востоку, почти не уклоняясь от берега Арагуари. Шли быстро, их ничто не задерживало. Босые и с непокрытой головой, как подобает истинным детям лесов, они не боялись солнечного удара. С собой несли только провиант — несколько лепешек из кассавы, вяленую рыбу — и легкий гамак для ночлега.

Менее чем за два часа отряд прошел расстояние, отделявшее их от сгоревшего серингаля. Негр не преувеличил. Разрушения были огромны. Сгорели здания, собранный каучук, все припасы и утварь, находившаяся там. Шарль, хладнокровно отмечавший убытки, не мог, однако, скрыть тревоги, не обнаружив на месте тела жертвы. Один из индейцев жестом успокоил его.

— Там, хозяин, — сказал он, указывая пальцем на группу, стоявшую под гигантской гевеей[66].

В два прыжка молодой человек оказался рядом с ними и с огромной радостью узнал бедного Куассибу, лежавшего на подстилке из листьев. Двое негров оказывали пострадавшему умелую помощь. Эти двое были рабочими серингаля. Они принесли сюда свой сбор каучука и обнаружили товарища без чувств, лежавшего в луже крови, и дымившиеся руины зданий.

Несмотря на опасные для жизни раны, Куассиба пришел в себя. Он узнал хозяина и со слезами сжал дружески протянутую руку.

— Ах, хозяин, — прошептал бедняга угасавшим голосом, — бедный Куассиба умереть, не повидав жена, дети…

— Нет, друг мой, ты не умрешь и еще увидишь жену и детей.

— Я очень болен, господин. А эти плохие люди хотят идти твой дом, сжигать и все убивать.

— Кто они?.. Сколько их? Знаешь ты их?

— Моя думать, это беглые с Кайенны, с португальскими мулатами, шесть или восемь, моя точно не знать. Берегись их, господин!

— Можешь ты мне рассказать, как это произошло и куда они убежали?

Но раненый, голос которого все слабел, произнес только несвязные слова, вперемежку со стонами. Вскоре он начал бредить. Шарль, не желая оставлять его в подобном месте, распорядился отнести раненого домой. Куассиба был положен в гамак, веревки от которого прикрепили к длинному шесту. Двое его товарищей взялись за концы шеста и были готовы отправиться в путь. Молодой человек отрядил им на помощь и смену еще двух человек и сказал им следующее:

— Передайте Ломи, чтобы он никого не выпускал за пределы плантации и стерег дом день и ночь до моего возвращения. Куассиба пусть поместят в моем доме, моя жена им займется. Скажите также Атипе, чтобы она дала раненому питье «укуба» и лечила его так, как если бы он был индейцем. Таково мое приказание. А теперь идите, дети мои, а мы двинемся на розыск.

Обнаружить маршрут убийц для колонистов, привыкших с самых юных лет бродить по огромным диким лесам, было пустяком. Шарль, не уступая никому из спутников в ловкости и силе, возглавлял отряд. Негодяи даже не потрудились замести следы. Они вели в глубь леса, минуя тропинки, но так прямо, что можно было сразу определить — люди, проложившие их, имели опыт блуждания в зарослях. После двух часов быстрой ходьбы индеец Пиражиба, шедший впереди, остановился и едва слышно сказал Шарлю:

— Хозяин, они здесь!

— Разве ты их видишь или слышишь?

— Нет, но я чую дым костра…

— Ты уверен?

— Это огонь, разведенный белыми людьми.

Молодой человек, зная, что индеец — великолепный охотник и следопыт, кивнул головой, хотя слова краснокожего любому другому показались бы странными. Люди снова тронулись в путь и метров через пятьсот вышли на широкую поляну, на которой стояла в руинах индейская хижина, давно покинутая искателями каучука.

Густой дым спиралями поднимался от костра и едва дотягивался до середины огромных стволов, настолько влажен был здесь воздух. Дым повисал, как голубоватое облако, плававшее у ветвей. Инстинкт краснокожего не обманул его. Индейцы никогда бы не выбрали для своего костра это дерево. Его едкий дым придавал бы еде отвратительный привкус и к тому же легко мог быть замечен врагами.

А может быть, преступники были слишком уверены в своем численном превосходстве и полной безнаказанности и даже не думали о возмездии? Издалека были слышны их крики, песни и смех.

— Мерзавцы пьяны, как пираты после попойки, — сказал Шарль, вспомнив, что в сгоревшей хижине был бочонок с двадцатью литрами тафии. Не теряя времени, молодой человек распорядился окружить хижину с трех сторон; задача была нетрудной, поскольку все поляна поросла огромными деревьями и стволы легко скрывали нападавших.

Однако, не желая ничего оставить на волю случая, Шарль отослал троих индейцев с наказом обойти поляну и перекрыть дорогу негодяям, если они побегут в том направлении, а также велел брать пленных живыми. И наконец, хозяин распорядился, чтобы все затаились до последней минуты, пока он сам не зайдет в хижину, не начнет бой и не крикнет: «Ко мне!»

Пока трое индейцев пробирались к месту засады, Шарль продвинулся вперед с остальными семью человеками. Они шли, затаив дыхание, избегая малейшего шороха и прячась за деревьями, пока не подошли совсем близко к хижине. Шарль спрятался в густой куст, откуда ему было все слышно и видно.

Разбойники были в себе так уверены, что даже не позаботились выставить часовых. Все вместе буйно веселились, истребляя краденую еду. Одни, развалясь в гамаках, курили и пили тафию, другие пожирали вяленую рыбу и кассаву, непрерывно заливая все это тем же огненным напитком.

Вдруг к этим диким выкрикам прибавился страшный шум, похожий на глухой бычий рев.

Шарль, которому хижина закрывала вид на поляну, сперва не мог понять его причину. Но разговор, который был ясно слышен, помешал ему поразмыслить на эту тему.

— А хороша рыбка у этого торговца каучуком, — произнес скрипучий голос пьяницы. — Эй, Геркулес!

— К вашим услугам, господин Луш!

— Что ты все набиваешь брюхо! Спой что-нибудь, повесели нас.

— Вот бы всем было так хорошо, как мне… Жизнь прекрасна, и я никогда не был так счастлив.

— Подожди-ка, приятель, вот я еще подогрею нутро, и ты увидишь! Эх, да что это скотина наша так ревет, будто что-то чует!

— Ну, не обижай нашу кавалерию. Конечно, до коней им далеко, но все же и от них польза есть. Я их люблю, прямо как детей родных.

— Какой ты нежный во хмелю, однако. Да из-за тебя у чертей все котлы бы полопались, а туда же… Помню я, как на «Форели» ты гвоздем пробил черепушку арабу. А тут не сумел пришить этого черномазого, что сегодня утром хотел нам помешать грабить.

— Да! Неважная была работа. Я его только полоснул, вместо того чтобы прихлопнуть сразу. Рука, видать, уже отвыкла.

— Ну, ты не горюй, скоро опять будет случай набить руку.

— Да что ты?

— Сам подумай, чего ради мы будем бродить вокруг да около такого жилья и так в нем и не погуляем? Ты же слышал, что нам рассказывали эти мулаты, наши новые союзники?

— Прямо чудеса!

— Слюнки текут, да и только! А уж как мы тут повеселимся, тогда можно и дальше на всех парусах. Есть корабли, которые доставят нас в Бразилию со всеми товарами и деньгами этого колониста.

— Хороший случай, чтобы туда приехать не с пустыми руками и там еще попировать. Но, говорят, в доме-то полно народу. А ну, как нас угостят ружейными залпами?

— Вот еще! Хозяин в Кайенне, дома только его баба с ребятней да негры с индейцами. Так что это яйца выеденного не стоит!

— Ну, так давай! Я и сейчас бы уже принялся за дело.

— Сейчас — значит, завтра, сегодня мы гуляем. А потом, — добавил бандит зловещим тоном, — работенка нам и сейчас найдется.

— А какая?

— Прирезать тех троих баранов, что лежат, связанные, в углу.

— Ты так хочешь их прикончить? Вот Шоколад меня смущает. Неплохой парень, правда, любит мораль читать, но он всегда был хорошим товарищем. На Черныша-то мне плевать, ведь он всего лишь негр. Да и Мабуль тоже, одним арабом меньше, велика разница.

— Шоколад должен умереть первым, — перебил Луш с неумолимой ненавистью. — Я еще не позабыл, как он меня отделал, когда мы убрали Нотариуса. Да и пока мы сюда добрались, Винкельман меня немало допек. Прямо драться приходилось всякий раз, как захочешь что-нибудь стибрить. Я его пока не трогал, потому что он знает португальский и был нам нужен. А разве это не он со своими двумя дружками помешал тебе прикончить черномазого, да и тот, другой, успел убежать к хозяйскому дому. Вот я покажу ему, как добряка-то из себя строить.

— Ну и здоров же ты трепаться!

— Что, не так? Господин Шоколад из себя порядочного строит… Нам тут порядочные ни к чему!

— Твое дело, но я умываю руки. На меня в этом деле не рассчитывай.

— Да я сам всажу мачете в брюхо любому, кто сделает это вместо меня. Увидишь, как я обработаю его поганую шкуру! — Это было сказано таким тоном, что даже закоренелый злодей Геркулес вздрогнул.

— Ты меня еще спрашивал недавно, когда мы захватили врасплох этих троих предателей, зачем я сунул в костер свое мачете.

— И вправду, я подумал, зачем делать кочергу из хорошего клинка.

— Вот теперь и увидишь. Мачете уже раскалилось добела… Я ему перережу горло таким манером. Тихо, вы, — заорал бандит, перекрывая общий шум. — Я обещал устроить в конце представление. Подходите, спектакль бесплатный. Деньги за вход не берут. Уразумели?

При этих словах Луш спустился с гамака, шатаясь, подошел к костру и взял за деревянную рукоять мачете, погруженное в горящие угли. Лезвие было раскалено и светилось, как огненный меч.

— Ну, теперь Шокол…

— Ну, теперь Шокол…

Но он не договорил, мачете выпало у него из рук. Луш попятился, словно наступил на гремучую змею, и замер при виде высокого мужчины с ружьем за спиной, со скрещенными на груди руками, который появился перед бандитом как грозное видение. Крики и проклятия замерли на устах напуганных разбойников. Мертвая тишина воцарилась на поляне.

— Я запрещаю вам прикасаться к этому человеку, — сказал незнакомец звучным голосом по-французски.

При этих словах молодого человека, чье неожиданное появление так испугало бандитов, чары рассеялись, Геркулес первым овладел собой.

— А, да ты один, ладно же, я тебя как спичку переломлю, — яростно завопил он. Но Шоколад, который чудом избег ужасной пытки и увидел опасность, грозившую его нежданному спасителю, закричал:

— Перережь мои веревки, нас будет двое…

— Ко мне!

Негры и индейцы, скрывавшиеся в тени, кинулись на крик своего хозяина. Геркулес был изумлен еще больше, чем в начале сцены, при виде ружей и сарбаканов, нацеленных на всю шайку.

— Тысяча чертей! — завопил Луш. — Мы попались. Спасайся кто может!

— Стоять! — скомандовал Шарль громовым голосом. — Сдавайтесь, или вы погибли!

Но в голове Геркулеса, при виде гибельной опасности, мгновенно созрел коварный план.

— Ладно, ладно! — ворчливо забормотал он. — Покончим дело миром.

Но вот что он шепнул на ухо Лушу:

— Ты вместе с другими становись позади меня и, по моему знаку, бегите к быкам!

Все это заняло не больше десяти секунд. И вдруг Геркулес, опершись на один из столбов, резко выпрямился. Он напряг свои могучие мускулы, налег на столб с невероятной силой и торжествующе закричал:

— Спасайтесь, товарищи! Они в ловушке!

В тот же миг рухнуло ветхое строение, погребая семерых человек под грудой обломков и прогнивших листьев, из которых была сделана крыша хижины. Пока люди Шарля старались выбраться из-под обвала, каторжники и мулаты в несколько прыжков достигли поляны. Там находилась их «кавалерия», предмет восхищения Луша. А иначе говоря — дюжина некрупных быков, привязанных бок о бок и сохранявших неподвижность, страшную для каждого, кто был знаком с неукротимым нравом этих диких обитателей саванны. Но бедные животные не могли выказать свой буйный нрав, так как у каждого из них было продето сквозь ноздри веревочное кольцо, а к нему крепились еще две веревки в виде удил. Достаточно было потянуть эту уздечку вправо или влево, и четвероногие шли в нужном направлении. Ноздри у них — самое чувствительное место, и вполне понятно, что это варварское приспособление способно заставить повиноваться даже самого свирепого быка.

Беглецы мгновенно перерезали привязи, державшие быков. Вскочив им на спины и ухватившись за поводья, они помчались через поляну, торжествующе вопя. Но радость эта была недолгой. Едва бандиты достигли центра поляны, как услышали короткие, резкие, свистящие звуки, похожие на шелест тростника. И в ту же минуту троих быков, мчавшихся впереди других с опущенной головой и вытянутым хвостом, обуяла паника. Через несколько секунд тот же страх охватил еще одну троицу, затем еще одну. Они отказались повиноваться всадникам, если это слово подходит для человека, сидящего на быке, хотя те безжалостно рвали им ноздри и угощали ударами ножей. После упорной борьбы удалось наконец укротить животных, но они бежали уже без прежней резвости, жалобно мыча и спотыкаясь. Проклятия вырвались из уст каторжников, не понявших смысла этого явления, но уже ощутивших его последствия.

— Тысяча чертей! — выходил из себя Луш. — Эта чертова скотина нам все испортила, и теперь колонист со своими черномазыми перестреляет нас, как кроликов.

— Ну-ка! Попытаемся добраться до леса! — кричали остальные, еще более напуганные, чем раньше.

— Все это без толку, товарищи, — сказал один из мулатов на местном наречии. — Наши быки ранены стрелами, смоченными ядом кураре. Через несколько минут они падут, от этого яда нет спасения. Бежать дальше было бы безумием. Под деревьями скрываются индейцы, мы теперь в их власти.

— Но что же делать, черт побери?

— Поглядите-ка, — продолжал мулат хладнокровно, показывая на своего павшего быка. — Видите этот маленький колышек, обмотанный белым шелком, который торчит у быка в морде? Не прикасайтесь к нему! Это индейская стрела, она убивает вернее пули из карабина, страшнее, чем гремучая змея. Все наши быки ранены подобным образом. Через пять минут они подохнут.

И действительно, животные падали один за другим, мотали головой, водили гаснущими глазами, корчились и застывали. Все было кончено. Поляна напоминала бойню. Каторжники, у которых еще оставались мачете, боясь жестокой мести, решили, по крайней мере, дорого продать свою жизнь. Мулат же, не разделявший их воинственного порыва, наоборот, советовал сдаться на милость победителя.

— Если бы этот белый хотел нашей смерти, — говорил мулат вполне резонно, — он бы приказал индейцам стрелять в нас, а вовсе не в быков. И теперь бы мы так же корчились и ворочали глазами, как наша скотина. Значит, он хочет нас взять живыми.

Возразить на такой разумный довод было нечего, тем более что Шарль и его спутники уже выбрались из-под обломков хижины и приближались, не спеша и уверенно. За ними, прихрамывая, плелись Шоколад, араб и мартиникиец, на ходу растирая руки, занемевшие от веревок. Трое индейцев, продемонстрировавшие удивительную меткость, тоже вышли из-за деревьев, потрясая сарбаканами.

Шарль остановился в нескольких шагах от бандитов, навел на них револьвер и спокойно сказал:

— Бросайте оружие.

Его решительный вид доказывал, что всякое сопротивление бесполезно, и каторжники поторопились повиноваться.

— Теперь подходите по одному. Ты, Табира, возьми веревки от гамаков и крепко свяжи этим людям руки за спиной.

Луш, как предводитель шайки, подошел первым. Вид у него был жалкий, голова опущена, руки он протянул жестом человека, давно привыкшего к кандалам. Однако негодяй хотел умилостивить Шарля и представить ему смягчающие вину обстоятельства.

— Пожалейте нас, добрый господин! Мы скорее несчастные заблудшие души, чем преступники. Мы никогда не примемся за прежнее, клянусь вам, мы ничего не жаждем сильнее, чем честно зарабатывать свой хлеб. Дайте нам работу, и вы увидите.

— Молчать! — прервал его молодой человек.

— Господин, господин! Прошу вас, не убивайте нас… Мы сделаем все, что вы захотите… Мы даже вернемся в Кайенну, если прикажете, только пощадите нас!

— Пиражиба, — произнес Шарль, не удостаивая бандита ответом, — если этот человек еще раз обратится со словами к тебе или к одному из вас, привяжи его к дереву и отвесь пятьдесят палок по спине.

Это радикальное лекарство немедленно остановило поток красноречия из уст каторжника и придало ему крайне смиренный вид. Остальные бандиты выглядели не менее жалко, но по тону молодого человека поняли, что лучше помолчать и не скулить попусту.

На связывание негодяев ушло минут двадцать, так как Табира относился к делу очень добросовестно, понимая всю важность задачи. Каторжники и их пособники были надежно связаны по четверо в ряд и образовали четыре шеренги, каждую из которых охранял один из негров Шарля. Трупы быков были брошены на поляне в пищу муравьям — колонисты знали, что меньше чем за сутки эти проворные насекомые разделают туши лучше любого анатома. Индейцы шли по бокам колонны, наблюдая за пленниками, чтобы, в случае чего, помешать их побегу. Шарль замыкал шествие вместе с Шоколадом, который в своем рассказе восстановил всю цепь событий, начиная с бегства каторжников и кончая моментом, когда обстоятельства привели его зловещих спутников к усадьбе молодого колониста. Молодой человек слушал не перебивая эту мрачную одиссею беглеца. Эльзасец рассказывал о произошедшем глухо, монотонно, с запинками, будто разучившись говорить.

Шоколад поведал о том, как они ограбили португальцев из Уассы и как те чуть было не схватили беглецов и не отправили обратно в Кайенну. Бандитам едва удалось скрыться от их долгого и упорного преследования. Избегнув наконец этой опасности, самой серьезной за время их долгого путешествия, беглецы решили кратчайшим путем достичь берега Амазонки, где они надеялись найти средства добраться до Бразилии.

По дороге они пересекали реки, озера, блуждали по саваннам, встречали различные племена индейцев, которые из милости давали им пищу.

Однажды каторжники пришли в небольшое селение. Жители его вели между собой жестокий бой. Наученные давним горьким опытом, бандиты уразумели, что жители Спорных Земель очень ревниво относятся к праву собственности, и поэтому избегали грабежей и довольствовались доброхотными даяниями. Благодаря этому они не так голодали, как в начале путешествия. Из осторожности беглецы не стали принимать участия в этом бою, а спрятались в маисовом поле позади деревни и нетерпеливо, как все люди, терзаемые голодом, стали ожидать исхода сражения.

Некоторые участники побоища были оттеснены и обратились в бегство. Тогда каторжники справедливо рассудили, что они могут найти общий язык с этими побежденными. Сближению должно было способствовать сходство их положения, а союз с людьми, привыкшими к жизни в диком лесу, мог быть очень выгоден для компании Луша. Каторжники присоединились к беглецам, благодаря чему их маленький отряд значительно увеличился. Все уладилось без особого труда, так как новые союзники — бразильские мулаты неплохо говорили на кайеннском наречии и могли свободно общаться с подельщиками Луша.

Событие это произошло неподалеку от маленькой речки Тарпираль, на территории индейцев куссари. Мулаты, зная понаслышке об усадьбе французского серингейро, всячески расхваливали ее богатство и процветание. Вне всяких сомнений, там можно было найти себе занятие, даже хорошую работу, в любом случае изголодавшихся путников ожидало самое радушное гостеприимство.

— Работать! Еще чего! Это пусть негры работают, — возразил господин Луш. — А мы — французы, белые, из самой Европы. Этот поселенец нас примет как равных. Да он еще рад будет, если такие люди, как мы, составят ему компанию. Ну а если он не окажет нам должного гостеприимства, пусть тогда побережется!

Ведя подобные речи, Луш окончательно заглушил остатки совести в сердцах беглецов, и без того слишком мало уважавших права чужой собственности. Результат не заставил себя ждать. Не прошло и двух дней, как мулаты решили разграбить серингаль, настолько убедили их доводы старого негодяя. Но беглецы были слишком истощены и измучены, поэтому, пока суть да дело, надо было любой ценой подкормиться и восстановить силы.

В окру́ге была обширная саванна, где паслись на свободе огромные стада дикого скота. Бразильцы с помощью лассо тотчас же изловили нескольких бычков и обеспечили себе изрядный запас свежего мяса. Войдя во вкус охоты, они также поймали двенадцать отборных бычков для пополнения «кавалерии». После чего вся компания отправилась к жилищу охотника за каучуком.

Благодаря удивительному искусству мулатов не сбиваться с пути в любых дебрях они вышли прямо к одиноко стоящему серингалю и принялись за грабеж.

Тогда-то и произошли события, о которых мы поведали читателю. Разграбление жилища Куассибы, покушение на жизнь самого негра бони и его товарища, неудачная попытка Шоколада, араба и мартиникийца помешать злодейству, поджог строений и отступление бандитов, чьими жертвами непременно стали бы Винкельман с друзьями, если бы не своевременный приход Шарля… Маленький отряд уже подходил к руинам, когда Шоколад закончил свой рассказ.

— Теперь, господин, — сказал он, — вы знаете всю правду, целиком. Я ничего от вас не скрыл, не старался обелить себя. Да, я совершил преступление и был наказан по заслугам. Бежал. Это правда. Но я не мог больше вести такую жизнь! Все, что я хочу, — это, собравшись с духом, честно трудиться. Вы мне ничем не обязаны, ведь я человек вне закона, ничтожество, беглый каторжник… Но все же, если вас может заинтересовать правдивый рассказ такого бедолаги, как я, дайте мне возможность трудиться… Одолжите мне для начала какой-нибудь провиант, инструмент для работы, приставьте меня к делу — и вы увидите… Мои два товарища готовы последовать моему примеру. Можете ли вы сделать для них то же, что и для меня? Вы совершите доброе дело и поможете стать людьми трем несчастным, достойным сожаления.

— Вас зовут Винкельман, вы — эльзасец[67], как вы сказали, — произнес Шарль, избегая прямого ответа.

— Да, господин. Но когда я слышу свое настоящее имя, мне это как нож острый. Столько горьких воспоминаний! Уже очень давно никто меня так не звал… Для начальства я был просто номер семь, а мои товарищи по несчастью прозвали меня Шоколадом. Если вы ничего не имеете против, называйте меня так до лучших времен.

— Ладно, — ответил молодой человек. — Вот что я надумал: тут недалеко, километрах в десяти, есть местечко, где полно каучуковых деревьев и которое я как раз хотел освоить в ближайшем времени. Будете работать там с вашими товарищами. Вам выдадут еду, одежду. Каждому — гамак, одеяло. И инструменты. Постройте себе хижину, и двое моих лучших рабочих обучат вас, как надо собирать каучук. Через три месяца принесете в усадьбу ваш первый сбор и получите плату. Но только через три месяца, не раньше, ясно? Вы можете покинуть хижину только в случае болезни или грозящей опасности. Только от вас зависит улучшить впоследствии свое положение.

При этих словах, резких, но дающих надежду на возрождение, каторжник побледнел от волнения и прижал руку к груди. Потом с чувством сказал:

— О господин, благодарю вас. Я обязан вам больше чем жизнью — надеждой.

— А теперь что касается остальных, — продолжал Шарль. — Я мог бы, — сказал он каторжникам, притихшим, как звери в клетке, — отдать вас на расправу моим индейцам, они только того и ждут, или же отправить вас одних в Кайенну, других в Белем. Это мое полное право, даже, может быть, долг. Вы хотели убить моих людей, вы разграбили мое добро!.. Никто не может помешать мне совершить по чести и совести акт правосудия. И все же я не могу поверить, что даже такие закоренелые злодеи, как вы, окончательно погрязли в пучине порока. Только поэтому сегодня я щажу вашу жизнь и откладываю ваше возвращение на каторгу.

При этом проявлении неожиданного великодушия бандиты дружно завопили от радости, неискренне и поэтому слишком громко благодаря Шарля.

— Молчать, когда я говорю! — резко прервал их молодой человек. — Сейчас вам представляется последний в жизни случай искупить преступления честным трудом и раскаянием, и я вам в этом помогу.

Завтра с утра две лодки доставят вас туда, где вы будете сравнительно свободны, но откуда не сможете сбежать. Это место достаточно просторно, чтобы там многие годы работали полсотни человек, и оно ждет вас.

Но должен предупредить: это — остров, отрезанный от всего мира. Добраться туда можно только на лодках во время сезона дождей или же по опасным тропам, известным только нам. В сухой сезон вода превращается в болото, даже птицы боятся сесть на его топкий ил. Вы не выберетесь оттуда без моего позволения. Для начала вас снабдят одеждой и едой. А дальше будете работать!.. Получите новую еду и инструменты только в обмен на каучук. Так что лентяи пусть сами о себе позаботятся.

Если же, против всякого вероятия, вы ухитритесь сбежать и я вас застану на моих землях, помните, что второй раз вам нечего ждать пощады. Ослушников ждет смерть!

Благодаря быстрому и энергичному вмешательству Шарля Робена в усадьбе на Арагуари снова воцарился мир. Воспоминания о неожиданной опасности, грозившей существованию плантации, мало-помалу таяли. Но из этого нельзя сделать вывод, что пережитые тревоги полностью изгладились из памяти трудолюбивых охотников за каучуком. Отнюдь нет. Урок был жесток, но еще более полезен. К счастью, нанесен был только материальный легко восстановимый ущерб. Состояние двоих раненых, особенно негра бони Куассибы, вызывало серьезную тревогу, — но теперь опасность миновала. Сгоревший серингаль отстроили, и работа вошла в обычный ритм.

По воле хозяина каторжников поместили в такое место, откуда невозможно было сбежать. Этот импровизированный острог находился посреди болот, между извилистым устьем реки Тартаругал и илистым озером Лаго-Реаль, которое соединялось с Арагуари каналом, судоходным только при наибольшем подъеме воды.

Остров этот необыкновенно подходил для места ссылки. Он порос каучуковыми деревьями, группы которых возвышались над целым морем жидкой грязи. В течение полугода эту естественную преграду невозможно было преодолеть. Сама природа возвела здесь тюрьму, около трех лье в окружности, гораздо более надежную, чем все государственные остроги.

Через полгода бегство, может быть, и удалось бы, но не так-то просто специально построить лодки для такого тяжелого плавания. Само собой разумеется, Шарль позаботился о том, чтобы у его опасных пленников не осталось ни одной лодки, так же как и инструмента для ее изготовления. Даже при самом худшем стечении обстоятельств он мог рассчитывать на шесть месяцев спокойной жизни.

А за это время молодой человек мог не торопясь обдумать, что же делать дальше с непрошенными гостями. Но пока что бандиты довольно терпеливо переносили свое положение. Хорошо снабженные едой, одеждой и инструментом для работы, они обещали заняться как следует добычей каучука. И только будущее могло показать, насколько надежны эти обещания. Шоколад и два его товарища поселились в месте, указанном Шарлем, и усердно принялись за труд серингейро. Выносливые, сильные, ловкие, они за короткое время стали прекрасными рабочими. Научиться ведь можно легко, было бы на то желание.

Что касается добычи драгоценного сока, столь широко применяемого в нашей современной промышленности, будет нелишним обрисовать, по возможности кратко, связанные с этим проблемы. Увлеченные драматическими приключениями наших героев, мы не имели времени, чтобы бросить хотя бы беглый взгляд на практические стороны добычи каучука.

Подчас это ремесло прибыльнее, нежели добыча золота, во всяком случае, гораздо более легкое и не требующее особых предварительных затрат. Искатели каучука, так же как золотоискатели, имеют свои радости и восторги и свои огорчения. Если золотоискатель радуется, как азартный игрок, обнаружив руду с крупицами золота, если руки его дрожат, промывая лоток с рудой, где заключены золотой песок и самородки, то не менее счастлив и искатель каучука, которого чутье выводит на каучуконосную делянку. И то и другое занятие требует немалых усилий. Ведь золотые крупицы чаще всего перепадают в ничтожных количествах, самородки же — редкость, страстная мечта, и кто не пытался их найти, не останавливаясь ни перед какими затратами и препятствиями! Подобным же образом, хотя отдельные каучуковые деревья встречаются почти повсеместно по всей тропической зоне Америки, настоящий искатель каучука приложит все силы, чтобы найти место, особо благоприятное для их роста. Лучше всего такое, где деревья располагаются целыми группами. Огромные рощи каучуковых деревьев — те же залежи золота, мечта каждого серингейро! Встретить их — такая же удача, как наткнуться на богатейшую жилу.

Если в свое время, особенно в Калифорнии и Австралии, рассказы о чудесных находках, о мгновенно нажитых несметных состояниях породили психологический феномен, так метко названный «золотой лихорадкой», то поиски и добыча каучука, а также небывалые барыши, заработанные на этом, породили точно такую же «каучуковую лихорадку». И можно представить, учитывая все растущие потребности современной индустрии, что в самом скором времени места эти станут пристанищем для нового потока эмигрантов — искателей каучука. Здесь открывается прекрасное поприще для энтузиастов.

Уже с давних пор амазонские индейцы надумали применять загустевший сок каучука для изготовления различной домашней утвари. Но прежние путешественники никогда об этом не сообщали или не придавали этому особого значения. И только в 1736 году знаменитый Ла Кондамин, посланный в Южную Америку для измерения дуги меридиана, упомянул в своем докладе Академии наук об этом обычае, подмеченном им у индейцев маина, на реке Амазонке к юго-востоку от Кито.

Вещество, имеющее любопытное свойство принимать любую форму и твердость после погружения в кипящую воду, издавна добывали из дерева гевеи и называли каучуком. Это название за ним так и осталось, а дерево стали именовать «hevea quyainensis».

Но драгоценный сок содержится не только в дереве hevea quyainensis, или siphonia elastica. Кстати сказать, и растут такие деревья не только в Южной Америке. Каучуконосы разделяются на три различных семейства: euphorbiaceae — им принадлежит первое место по качеству и количеству вырабатываемого ими каучука, затем urticeae и apocyneae — эти встречаются чаще euphorbiaceae, но сок их ниже по качеству.

Из первого семейства мы выделяем только hevea guyainensis, или siphonia elastica, прекрасное дерево, ствол которого достигает порой пяти метров в обхвате. К семейству urticeae принадлежат: ulaea elastica, которое растет в Центральной и Южной Америке, ficus elastica — в Индии, ficus radula и elliptica и urastigma elasticum — на Яве. К семейству apocyneae принадлежат: vahea gummifera, растущее на Мадагаскаре и Реюньоне, landolpha — в Габоне, urseola elastica и willougbeia edulis — в Ост-Индии, и collofora utilis, hancornia speciosa и cameraria latifolia — в Южной Америке.

Способы добычи каучука, имеющие столь важное значение для качества этого вещества, еще очень несовершенны. Отдельные улучшения, правда, есть, но дело движется пока очень медленно.

Прежде охотники за каучуком наискось перевязывали ствол толстой лианой на высоте 5–6 футов от земли. Затем делали надрез, «пускали кровь», оставляя насечки в коре повыше перевязанного места. Сок начинал изобильно выделяться, попадал на лиану и стекал по ней вниз в глиняный или деревянный сосуд у подножия. Но сока при этом терялось очень много.

Предварительно серингейро изготовлял множество глиняных сосудов в форме бутылок, откуда и пошло название промысла серинга — бутылка. Он погружал эти бутыли одну за другой в клейкий сок, из которого под действием солнца или огня испарялась вода и образовывался слой каучука на бутыли. Операция эта повторялась до тех пор, пока слой каучука не достигал желаемой толщины. Тогда в дне бутылки пробивали отверстие и погружали ее в воду, чтобы глина размягчилась и вытекла, затем посуду несли на продажу.

При таком методе добычи каучук содержал много примесей земли и воды, что плохо влияло на его качество. Этот примитивный способ был вскоре заменен другим, похожим, но более экономичным. Добытый таким образом материал несравненно чище.

В Бразилии второй способ был известен под названием тигельхинас — маленькие чашки, или скорее, маленькие стаканчики. Вот в чем он состоял. Лиана не применялась. Серингейро делал на всю глубину коры надрезы длиной 3–4 сантиметра. К каждому надрезу при помощи комка мокрой глины прикреплялся стаканчик из белой жести. Операция эта проделывалась очень быстро, с утра, от восьми до одиннадцати часов. В полдень все стаканчики уже наполнялись молочно-белой немного маслянистой жидкостью.

Рабочий обходил деревья с ведром, куда сливал сок, и снова прикреплял стаканчики на место. Затем он возвращался в свою хижину. Перед ней на открытой поляне была устроена «fumeiro», или коптильня. Это нечто вроде грубо сделанной печи, снабженной на конце трубой для выхода дыма. Топилась такая печь обычно плодами пальмы attalea excelsa или manicaria saxifraga. Глиняная бутыль заменялась деревянной лопаткой, похожей на валек, каким пользуются прачки, но с острыми краями. Серингейро окунал эту лопатку в сок и на несколько секунд подвергал действию дыма. Водянистая часть сока немедленно испарялась, и образовывалась тонкая пленка каучука. Операция многократно повторялась, в результате чего получался ряд слоев каучука, ровных, чистых и эластичных.

Когда слой каучука достигал достаточной толщины, его снимали, ударяя по нему лопаточкой. Острые края лопатки разрезали слой, и получалось две прекрасные пластины отличного качества, которые тут же выставляли на солнце.

При этом особенно важно было, чтобы влага максимально испарилась, так как вода вызывала брожение и приводила к полной порче всего материала. Копчение в дыму способствовало сохранности каучука, но, впрочем, не всегда.

Короче говоря, брожение оставалось главным врагом серингейро. В последнее время были сделаны попытки усовершенствовать этот процесс, но способ, описанный нами, оставался наиболее употребительным.

На этом труд искателя каучука заканчивался. Полученные им пластины отправлялись в Европу или Соединенные Штаты, где использовались для многочисленных нужд промышленности.

Вполне естественно возникал важный вопрос: сколько же сока может дать одно дерево? Сколько мог заработать в день усердный рабочий, выполнявший эту несложную работу? Ответ может поразить воображение. Это просто фантастика! Из трех литров сока гевеи получали килограмм сгущенного каучука, за который рабочему платили на месте четыре франка. Дерево около пятидесяти сантиметров в диаметре могло дать в среднем пятьдесят четыре литра сока, из него получали восемнадцать килограммов каучука, а это чистыми деньгами — семьдесят два франка в день. Если же деревья росли целыми группами, как в районе между Арагуари и Яри, и серингейро оказывался человеком усердным и работящим, то он мог получать пятнадцать килограммов каучука за день, то есть — шестьдесят франков в день!

Рабочий сезон охотников за каучуком длился с апреля по декабрь. За двести дней работы человек мог получить три тысяч франков. Более десяти тысяч индейцев тапуйя и параепсов были заняты ежегодно этим промыслом, и один город Пара продавал пятнадцать миллионов килограммов каучука каждый год. В три раза больше, чем Французская Гвиана продавала золота!

Посредники между производителями и покупателями также находили свои способы нажить барыши. Они скупали продукт на месте и собирали его в большие партии перед отправкой — об этом свидетельствовала средняя цена на рынке в Гавре: от десяти до двенадцати франков за килограмм каучука, смотря по качеству. Добавим еще, что этот промысел оказался настолько выгоден в некоторых областях Бразилии, что одна провинция Амазонка экспортировала каучука до сорока миллионов килограммов в год, на сумму примерно сорок миллионов франков. И эти сорок миллионов извлекались из маленьких стаканчиков, прикрепленных к дереву гевее!

Как красноречиво описывал в своей замечательной книге «Страна амазонок» известный писатель Санта-Анна Нери, этот экономический феномен тем более поразителен, что не использовался рабский труд, как на кофейных плантациях юга страны или на сахарных и хлопковых в ее центре. Эмигранты из других стран также не участвовали в этом промысле. Им были заняты только коренные бразильцы, местные или пришлые из других провинций — именно этим серингейро удалось достичь столь впечатляющих результатов.

Теперь закончим вкратце этот необходимый научный экскурс, без которого наш роман «Охотники за каучуком» был бы во многом непонятен. Но прежде чем возобновить рассказ о приключениях наших героев — еще немного физики и химии.

Каучук в чистом виде бесцветен и прозрачен, но тот, что поступает в продажу, всегда бывает коричневого цвета разной интенсивности. Цвет этот получается при окуривании дымом. В итоге мы имеем мягкое, гибкое вещество, эластичное при температуре десять градусов. Оно не подвержено воздействию воздуха и совершенно непромокаемо. При горении каучук дает яркое пламя с неприятным запахом и сразу же сплавляется, если соединить два разрезанных куска. В кипятке он размягчается, но не растворяется, как и в спирте.

Растворителями каучука являются: очищенный керосин, эфир, скипидар, бензин и в особенности сероуглерод.

Сок, вытекающий из дерева, согласно анализу Фарадея[69], содержит в 100 граммах следующие элементы: каучука — 31,70 г, растительного альбумина — 1,90 г, воска — следы азотистых веществ, растворимых в воде и не растворимых в алкоголе — 7,13 г, веществ, растворимых в воде и растворимых в алкоголе — 2,90 г, воды — 56,37 г. Что же касается каучука в чистом виде, без посторонних примесей, он состоит из углеводородов и содержит 87,2 части углерода и 12,8 водорода. Известно также, что каучук плохо проводит тепло и не проводит электричество.

Сперва каучук применялся для самых скромных целей — как ластик для очистки бумаги и обоев — и ничто не предвещало его столь широкого употребления.

Физик Шарль[70] одним из первых использовал непроницаемость для воды и эластичность каучука, растворив его в скипидаре и покрыв этой смесью воздушный шар (в 1785 году). Спустя пять лет каучуком стали пропитывать ткани и изготовлять рессоры. В 1820 году Надлер ввел нити каучука в основу ткани. Но только Макинтош[71] добился получения непромокаемой одежды, поместив слой каучука между двумя слоями шерсти.

В 1840 году состоялось важное открытие, сделавшее каучук универсальным материалом. До сих пор каучук был подвержен воздействию высоких температур, из-за чего терял часть своих качеств и применялся ограниченно. Так, если при сильной жаре он размягчался настолько, что прилипал к коже и одежде, то при холоде уменьшалась или совсем терялась его эластичность. Вулканизация, изобретенная двумя англичанами — Ханкоком и Броди[72], свела на нет эти серьезные недостатки. Им удалось сделать каучук абсолютно нечувствительным к воздействию высоких температур, при том что он сохранял непромокаемость, гибкость и почти полную эластичность. Соединение с серой в той или иной пропорции, в зависимости от желаемой степени твердости, — вот в чем состоял секрет вулканизации.

С тех пор каучук нашел применение для разнообразных целей. Промышленность стала вырабатывать каучуковые трубы, мячи для детей, эластичные ткани для подвязок, подтяжек, поясов, лечебных чулок, хирургические инструменты, зубные щетки, спасательные круги, губки, типографские валики, пожарные шланги, половики, обувь, различные игрушки, рессоры, бильярдные шары, акустические приборы, подушки. Все невозможно даже перечислить.

Если количество серы продолжать увеличивать, то каучук теряет эластичность, твердеет, как черное дерево, и блестит подобно панцирю черепахи. Если его размягчить при температуре 150°, словно тесто, и добавить 1/5 часть серы от общего веса, получится твердый каучук, или эбонит. Сульфуризация делает каучук еще более крепким и устойчивым к действию растворителей. Таким образом, каучук мог принимать какую угодно форму и служить для любых целей.

При первом взгляде на будни владельца каучуковой плантации кое-кто решил бы, что жизнь его — сплошное безделье и купание в роскоши, которую обеспечивают ему текущие рекой деньги. Можно представить себе серингейро кем-то вроде восточного сатрапа[73], который нежится среди первобытной роскоши тропиков, наслаждается отменной, хотя и несколько экзотичной местной едой, охотится, если пожелает, и предается сладостному безделью в долгие послеполуденные часы. Ведь это так приятно в гуще лесов! Рассказы о жизни прежних плантаторов, этих виртуозных бездельников, немало способствовали такому заблуждению. Но теперь другие времена, другие нравы.

Плантатор доброго старого времени только вначале давал себе труд позаботиться и наладить производство на плантации, после чего все уже шло по заведенному порядку, и ничто не отвлекало владельца от его эпического безделья: земли обрабатывались кое-как, по устаревшим правилам, рабы сажали и убирали сахарный тростник, затем он мололся на примитивной мельнице, по старой мето́де добывался сок и отправлялся на сахарные заводы в Европу.

Плантатор и не помышлял о том, чтобы усовершенствовать процесс выработки или улучшить качество продукции. Да и зачем! Он и так вкусно ел и пил, нежился в тени в гамаке, курил отличные сигары и катался то верхом, то на лодке. Этого вполне хватало, чтобы провести время.

Короче говоря, владелец никогда даже не видел свою курицу, несущую золотые яйца, и получал все в готовом виде, нимало не интересуясь источником своего богатства. Поэтому он был не способен справиться с кризисом или обеспечить свое будущее.

Может быть, этот удивительный умственный и физический застой следует приписать гнусному обычаю существования рабства, при котором одна половина человечества истязает другую, сама при этом вырождаясь морально.

Но, как бы то ни было, мощный порыв смел эту одуряющую спячку. Повсюду, во всех слоях общества, во всех отраслях торговли и производства, в любой стране был взят на вооружение американский девиз: «Время — деньги!»

Никто не избежал разительных перемен. Рудокопы, скотоводы, владельцы табачных, сахарных и кофейных плантаций, золотоискатели — все трудились наперебой, не покладая рук, стараясь делать свое дело как можно лучше.

Принесет ли столь мощный взрыв энергии, пришедший на смену прежней апатии, добро человечеству? Возможно, эти бурные перемены еще вызовут сожаление о прежней созерцательной жизни у некоторых любителей экзотики. Но что их ребяческие доводы в сравнении с очевидным взлетом мысли и труда, общим благом и процветанием!

Итак, теперь владелец каучуковой плантации не ограничивался тем, что посылал своих людей привязывать стаканчики к деревьям и терпеливо ожидал их возвращения с готовыми пластами каучука, после выпаривания жидкости. Нет, задача стала вовсе не так легка. Хозяин должен был прежде всего позаботиться о нуждах своих ста пятидесяти или двухсот рабочих. И не только об их текущих сиюминутных потребностях, но и — по крайней мере — о годовом запасе всего, что может им понадобиться.

Только две трети людей были заняты сбором каучука. Остальные же расчищали и возделывали землю. Они выращивали маис, маниоку, бататы. Разводили скот, улучшали пастбища, строили загоны. Сажали сахарный тростник, кофе и бананы, собирали хлопок.

Трудности с добычей пропитания и раньше вынуждали людей заниматься земледелием, наряду с промыслом каучука. Но и это не все. Оставался еще сбор диких плодов, дававших масло, таких, как ауара, куму, карапа или тонка; плодов, дающих волокна, — махо или пиассаба, затем — ловля черепах, рыбы пираруку[74], основного местного продукта питания. Все это надо было вялить и заготавливать впрок на складах. А лодки, а рыболовные снасти? Разве это не требовало рабочих рук?

Все, кому известны лень и безынициативность негров, знают, что они и пальцем не шевельнут без приказов и распоряжений хозяина. Он уже с утра осматривал пастбища. И видел: один из лучших выпасов зарос дикой травой, заглушавшей жесткими стеблями кормовые культуры. Тотчас же следовало направить людей — поджечь пастбище, следя при этом, чтобы огонь не перекинулся на всю саванну.

Затем являлся старший рабочий и сообщал, что на его участке каучуковые деревья уже истощили запас сока. Значит, не миновать отправляться на поиск новых деревьев, по многу дней бродить по лесу с компасом, вести жизнь бродяги. Отыскав подходящий участок, надо доставить туда инструменты и наладить работу.

Ну а там приходило судно с почтой из Кайенны или Пары и привозило сведения о мировых расценках на товары. Но что-то сломалось в машине корабля, и предстояло устранить поломку. А то и поставить новую деталь. Все это делал сам хозяин.

А тут еще у одного из рабочих случился солнечный удар, другой трясется в лихорадке, третьему сломало руку упавшее дерево. И всех их надо было лечить, обо всех позаботиться.

А затем — являлась группа диких индейцев прямо из лесу. Они хотели торговать. Прежде всего их надлежало принять достойно. Это самые лучшие работники, и что важнее всего — самые честные. Очень редко удавалось сделать краснокожих оседлыми, и Шарль сотворил настоящее чудо, когда сумел уговорить поселиться на усадьбе пятнадцать индейцев со своими семьями. Они стерегли стада, эта бродячая жизнь не нарушала их кочевых привычек.

Новоприбывшие абсолютно не говорили ни по-португальски, ни на lingoa geral, общепринятом наречии индейцев Амазонки. Но при желании всегда можно было договориться. Вот приплыла группа — человек двенадцать: мужчины, женщины, дети в эгаритеа, крытой листьями. Самый старый из них был, конечно, вождь, в руках он держал трость — знак власти. Старик вышел из эгаритеа и направился прямо к хозяину. Тот повел его на склад. Дикарь совсем не проявлял удивления перед таким обилием товаров и молча указывал на пилу, топор, зеркало, нож, бусы, гвозди, проволоку и так далее. Он выбирал наугад все, что нравилось, собирал приобретения в кучу и относил в лодку, все так же молча и величаво.

Затем вождь замечал груду каучука и отбирал из нее то количество пластин, которое, по его мнению, равнялось по цене отобранным им товарам. Шарль делал отрицательный знак головой. Вождь некоторое время размышлял: не вернуться ли к лодке и не возвратить взятый товар? Но нет, он молча увеличивал количество каучука и вопросительно глядел на Шарля, как бы спрашивая: «А теперь достаточно?»

Шарль кивал в знак согласия. Итак, сделка заключена. Индеец становился спиной к солнцу, показывал на небо и поднимал четыре пальца. Это означало: через четыре луны я принесу тебе столько каучука, сколько ты видишь в этой груде. Далее он вынимал трубку и глядел на хозяина. Тот приказывал принести индейцу прессованного табаку. Вождь заходил в одну из хижин, брал горящую головню и уносил в свою лодку, затем ставил парус и брался за руль, все это молча, без единого жеста. Остальные, казалось, ничего не видели и не слышали. И тем не менее все видели и знали, что сделка заключена.

В указанное время, день в день, та же лодка с людьми причаливала к берегу. Они переносили на склад условленное количество каучука с точностью до единого куска. Их вождь снова доставал трубку и кубок, едва ли меньше тех, из которых некогда пили герои Гомера. В чашу наливали тафии, и старик пил вволю, затем пили все соплеменники, включая женщин и детей. Когда огненная вода была выпита, один из индейцев снова шел в хижину — захватить в дорогу горящую головню. После чего индейцы уезжали, чтобы вернуться так же, как приезжали, по воле случая или по собственному желанию. И так они поступали всегда, не изменяя данному слову, не нарушая своего обещания.

Но увы! Все это относилось только к диким индейцам. Их цивилизованные собратья, племена тапуйя или кабокю, жившие в низовьях Амазонки вместе с белыми или метисами довольно распущенного нрава, уже не отличались той безупречной честностью, что присуща была диким индейцам. Поэтому неприятные случайности ежедневно вторгались в жизнь серингейро.

А ведь он еще должен был находить время на воспитание своих детей, чтобы из них не выросли белые дикари. Бывали и другие неожиданные происшествия, как мы недавно видели при набеге каторжников, и увидим вскоре опять. Все это влекло за собой массу трудов, огорчений и переживаний.

…Миновало около двух с половиной месяцев с того дня, как Шарль так успешно отстоял свое жилище от каторжников-грабителей. Он только что расстался с молчаливыми индейцами, уплывшими на лодке, как мысли его вдруг обратились к Шоколаду и двум его сотоварищам, которых Шарль не видел со времени происшествия на поляне. От своих рабочих он знал, что все трое здоровы и хорошо трудятся. И уже с удовольствием думал о времени, когда этих людей можно будет переселить на усадьбу и причислить к остальным рабочим, жившим здесь.

Поразмыслив над тем, что даже в условиях каторги эти люди сумели не поддаться тамошнему моральному разложению, а теперь усердно трудились, не покидая своего места, как им было приказано, Шарль решил их простить. Не разделяя иллюзий оптимистов, видящих в каторжниках только «заблудших братьев», не ведавших доброго примера, молодой человек тем не менее считал, что некоторые из них стали преступниками по воле случая. Отчего же работой и раскаянием не искупить им свою вину, чтобы снова достойно вернуться в общество?

Шарлю уже приходилось видеть такое возрождение. Разве бывший фальшивомонетчик Гонде, став доверенным его отца, двадцатью годами безупречной жизни не искупил преступление, приведшее его на каторгу? Вот и сейчас — можно было надеяться, что духовное возрождение каторжников совершилось и они уже не свернут с доброго пути.

Но тут Шарль не смог сдержать возгласа изумления и разочарования при виде высокого мужчины — тот шел к нему, тяжело ступая, низко опустив голову. С видом крайнего замешательства подошедший снял шляпу, несмотря на палящее солнце. Это был Шоколад.

— Наденьте шляпу, — резко сказал ему Шарль, — вы рискуете получить солнечный удар.

Затем, со строгостью, скорее напускной, чем настоящей, молодой человек спросил:

— Чего вы хотите? Зачем явились сюда без моего разрешения?

Гигант побледнел, задрожал, как нашаливший ребенок, и стал несвязно бормотать извинения. Шарль, увидев волнение бедняги, успокоил его. Конечно, только важная причина побудила того нарушить запрет.

— Ну, дружок, — сказал он более мягко, — объясните же, в чем дело.

Обычно, когда каторжнику случается говорить со свободным человеком, он говорит излишне долго, вычурно и витиевато, как будто доказывая самому себе, что он еще не разучился красиво изъясняться даже на каторге. Молодой человек, которому уже приходилось беседовать с подобными людьми, знал эту особенность и поэтому чрезвычайно оценил краткую речь Шоколада.

— Вы сказали, господин, — произнес Шоколад своим глухим, как бы сдавленным голосом, — что в случае серьезной опасности или болезни один из нас может прийти сюда — известить об этом. Вот я и пришел.

— Опасность, вы говорите? Но какая же?

— Я, право, не знаю, господин. Но вот уже неделя, как нас каждую ночь обкрадывают…

— Ну, говорите же, я вас слушаю.

— Воры объявились, видите ли! Помните, вы нас троих застали в такой плохой компании? А вдруг это они воротились?..

— Это совершенно невозможно…

— Конечно, вам видней. Да только у нас происходят странные вещи. Вы, по доброте своей, прислали нам свиней, овец и птицу. Дела на скотном дворе шли на лад, наш араб в этом понимает. И вдруг неделю назад, утром, мы видим, что изгородь разломана и одной свиньи недостает. Назавтра — другой нет, через день — третьей. А потом овцы пропали. Теперь у нас только птица осталась.

— И вам не удалось поймать вора?

— Мы караулили, да без толку. И что самое странное, мы не обнаружили никаких следов. Мы уже было подумали на ягуара, но в округе их нет, это точно.

— Странно все же! Может, вы не заметили следов? Но я пошлю с вами двух индейцев. В лесу для них тайн нет, я уверен, что они что-нибудь обнаружат.

— Ну а если, господин, это какие-нибудь бродяги… Они так заметают следы, что даже индейцев могут провести. Я в свое время жил подолгу в лесах вместе с краснокожими и кое-чему у них научился, а все-таки совсем ничего не заметил.

— Ладно, сделаем еще лучше, — решил Шарль. — Я сам с вами отправлюсь, вместе с индейцами, и возьму еще нескольких негров. Вы пока отдохните, ступайте в хижину, вас там накормят, а завтра с утра поедем.

— Осмелюсь попросить вас, господин, разрешить мне сейчас же вернуться назад. Мои бедные друзья ночью без меня со страху помрут.

— Раз такое дело, поедем сейчас же.

В лодку немедленно сложили провиант, оружие и гамаки. Шарль простился с семьей, готовый, как всегда, взять все трудности на себя. Отряд разместился в лодке. Путь по воде занимал больше времени, зато не был так утомителен, как по суше. Экипаж лодки — два индейца и два негра, с Шарлем и Шоколадом — прибыл на место за час до захода солнца. У Шарля было достаточно времени, чтобы обследовать всю местность вокруг жилья, поискать следы грабителей и сделать выводы. Вместе с неразлучным Пиражибой он несколько раз обошел вокруг хижины, в то время как остальные приготовляли все для ночлега и чинили загородку загона, куда должны были поместить двух свиней. Не прошло и десяти минут, как индеец показал хозяину длинный след в траве и произнес одно лишь слово:

— Сикуриу!

— Слава Богу, — воскликнул Шарль со вздохом облегчения, — это всего лишь змея!

Затем вернулся в хижину и сказал Шоколаду:

— Успокойтесь, мой друг, теперь мы знаем вора. Вы правильно сделали, что меня предупредили, так как эта тварь, ничего не найдя себе по вкусу на скотном дворе, сожрала бы одного из вас при первой же возможности. Это гигантская змея, судя по ее следу. Ну, дружище Пиражиба, ты знаешь, что делать. Мы должны ее поймать нынче же ночью.

— Да, хозяин, — невозмутимо ответил индеец и, не теряя даром времени, пошел к лодке, достал один из тех огромных крючков, на которые ловят самую крупную рыбу, и привязал его к дереву на двойной канат. Подобный крюк мог выдержать добычу весом более тонны. Наживкой должна была послужить одна из двух привезенных свиней. Она с удобствами расположилась в пустом загоне и теперь похрюкивала, со смаком уписывая кукурузу. Индеец оторвал ее от приятного занятия и, не обращая внимания на вопли, сделал на свиной спине два продольных параллельных надреза, затем продел под кожу в жировой слой острие своего ножа, так что получилось нечто вроде петли для крючка. Такой способ называется у рыбаков ловлей на живца, подобным образом насаживают на крючок рыбу для приманки.

Бедная свинья перестала орать после мучительной операции и лежала смирно, уже не пытаясь избавиться от стального крючка, засевшего под кожей. Наступила ночь, но обитатели хижины не спали в беспокойном ожидании, сохраняя полную тишину. Вдруг свинья, до сих пор лежавшая тихо, начала отрывисто похрюкивать.

— Это змея пришла, — пробормотал один из негров, — она очень голодная.

— Тихо, — шепотом приказал Шарль.

Похрюкивание свиньи внезапно перешло в вопль ужаса, затем послышался тихий шелест в траве. И полная тишина минут на пятнадцать. Змея, конечно, была здесь. Но заглотнула ли она приманку? Вскоре раздался треск. Затем шум, как от упавшего дерева, отчего затряслась вся хижина.

— Ага, попалась, старая мать-змея! — весело закричал негр бони, до глубины души ненавидевший всех гадов. Но, неосторожно выглянув из хижины, он тут же свалился на пол, крича от ужаса. Что-то огромное, тяжелое, чьи размеры скрывал мрак, пролетело мимо него, как буря, со свистом и грохотом. Загородки хлева разлетелись в щепки, как под натиском циклона, земля задрожала, во все стороны полетели обломки, и в воздухе разлился тошнотворный запах мускуса. К счастью, негр отделался легким испугом. Он ползком вернулся в хижину и пробормотал, стуча зубами:

— Господин, бома (змея) заглотнула наживку и крутится вокруг дерева. Если она вырвет крючок, мы погибли.

Шарль, не отвечая, высек огонь и зажег несколько факелов из каучука, которыми пользуются в серингалях, они дают ослепительно яркий свет. Ловушка индейца сработала прекрасно. На крючок попалась гигантская змея, живущая в пустынных дебрях Амазонки. Никогда за двадцать пять лет жизни в тропических лесах молодой человек не видывал подобного чудовища. При колеблющемся свете факелов змея казалась еще ужаснее. Она заглотнула свинку, не обратив внимания ни на присутствие людей, ни на канат, привязанный к наживке. И теперь стальной крюк глубоко засел в горле рептилии, не поддаваясь на все попытки извлечь его. При этом чудовище дергалось, то свиваясь в клубок, то сгибаясь дугой. Затем эта отвратительная масса зеленых колец вдруг развернулась, и змея обвилась вокруг дерева вниз головой. Разъяренная болью, раздиравшей ей горло, и невозможностью освободиться, она свалилась на землю и поползла вокруг дерева. Шарль, боясь, что канат не выдержит такого напряжения, решил покончить с гадиной. Улучив момент, когда чудовище, обессилев, на минуту замерло, он всадил ему в голову две пули из карабина. Смертельно раненное, чудище еще содрогалось в течение нескольких минут, — настолько живучи подобные монстры, — и наконец замерло неподвижно.

Через полчаса стало ясно, что змея и вправду мертва. Шарль со своими людьми подошел к ней, не веря глазам. Зажгли факелы, и молодой человек, повинуясь вполне законному любопытству, захотел измерить убитое животное. Так как половина тела змеи была свита в кольца, он приказал взять ее за хвост и вытянуть. Но туша была настолько тяжела, что все эти крепкие, здоровые люди едва сдвинули ее с места.

Шарль измерил длину двадцатью двумя шагами, каждый равнялся примерно одному метру. Посередине тело змеи было огромно, как бочка для вина. По черным пятнам на сером фоне, особенно же по размерам, молодой человек признал в ней анаконду (eunectes murinus), или сикуриу, как называют ее бразильцы. Ее не следует путать с боа, так как эта змея живет в основном в воде.

Но все на свете имеет конец, даже изумление, граничащее с оторопью. Поэтому Шарль, очень довольный результатом экспедиции, щедро угостил ее участников тафией и табаком, после чего все мирно заснули в гамаках, дожидаясь утра, чтобы приступить к выделке змеиной шкуры.

Долгая тропическая ночь подошла к концу. Тукан своим меланхолическим криком приветствовал появление солнца, па́рами летали говорливые попугаи, издавая резкие крики, вдалеке гнусаво кричали гокко, а агами издавали звуки, напоминавшие сигнал боевой трубы. Внезапно солнце зажгло, как пожаром, верхушки деревьев, густой покров тумана, окутывавший поляну, сразу рассеялся, и сумрак почти без перехода сменился светом.

Как обитатели, так и гости одинокой хижины уже давно пробудились. Но присутствие хозяина помешало тому шуму и гаму, с каким всегда просыпаются негры. Шумные и веселые, как большие дети, они обычно начинают день криками, возней, дикими прыжками и гомерическим хохотом. Ночь на нулевом градусе широты, длящаяся около десяти часов, с избытком позволяет восстановить силы, затраченные на ежедневный труд, вот откуда эта естественная потребность в шуме и движении, особенно у негров, которые всегда отличались веселым нравом. Шарль же, как большинство европейцев, даже привыкших к местному климату, засыпал поздно и поэтому проснулся последним.

— А теперь, ребята, — весело закричал он, соскочив с гамака, — давайте умываться! Воды на всех хватит, выпивки тоже. В лодке у меня бочонок тафии, кто справится раньше всех — получит двойную порцию.

Как и следовало ожидать, ни первых, ни последних не оказалось, все были готовы одновременно. Утренний туалет заключался в общем погружении в реку, где смешались черные и красные тела, затем негры и индейцы, еще мокрые, галопом помчались пить любимый нектар из сахарного тростника. После этого хозяин не мешкая приказал приступить к снятию змеиной шкуры.

Обычно это совсем несложная операция, даже если животное достигает больших размеров. Шею змеи обвязывают лианой и подвешивают на поперечном суку дерева. Затем возле горла змеи втыкают нож, и человек спускается, оседлав чудище и держась за нож. Под тяжестью тела нож отлично разрезает шкуру змеи от головы до хвоста. Затем человек снова взбирается наверх, подрезает кожу вокруг змеиной шеи, привязывает к ней лиану. Его товарищам остается только потянуть за ее конец, чтобы снять без особого труда эластичную и упругую кожу.

Но при гигантской величине и огромном весе убитого страшилища этот способ совершенно не годился. Потребовалась бы по крайней мере лебедка, чтобы поднять такую тушу вверх, и, кроме того, человеку нормального роста было бы очень трудно спускаться, обхватив тело змеи, ведь по толщине оно было как огромный цилиндр. Шарль предпочел производить эту операцию на земле, приподымая тело змеи шестами, чтобы легче скользила шкура. Работа шла медленно, но без особых осложнений. Снятую шкуру натерли золой и скатали — до окончательной выделки. А пока зола предохранит от насекомых и гниения.

Когда работа была закончена, Шарль в ожидании завтрака стал осматривать участок, эксплуатируемый его новыми рабочими, и подсчитывать количество добытого каучука. Обычно крайне скупой как на похвалу, так и на упреки и высказывавший их только в редких случаях, здесь молодой человек не стал скрывать удовлетворения полученным результатом. Еще бы! Около трех тысяч килограммов каучука превосходного качества! Чистого, однородного, отлично высушенного, могущего удовлетворить самого разборчивого покупателя. Кроме того, пласты каучука не были набросаны в кучу как попало, по обыкновению негров, а аккуратно сложены на деревянных полках, с промежутком для доступа воздуха — прекрасный прием, который облегчал испарение и препятствовал нагреванию и брожению уже готового каучука.

Но это еще не все. Три товарища вырыли под полками ямки, где время от времени разводили небольшой огонь, который изгонял остатки влаги и довершал приготовление материала. Эти добавочные усилия, хоть они и казались излишними, повышали цену за один килограмм каучука на целый франк.

— Прекрасно, друзья мои, прекрасно! — сказал Шарль, не скрывая своего одобрения. — Каждый из вас получит по тысяче франков сверх условленной платы.

— Тысяча франков! — радостно воскликнул араб. — Тысяча франков серебром?

— Да, наличными, если пожелаешь, дружок. А для чего тебе столько денег? Тут их не на что тратить.

— Моя ехать назад, Алжир. Потом покупать лошади, мулы, кормить моя старая мать, мукэр (жену) и дети…

— Но ты же, бедняга, не можешь вернуться в Алжир, тебя снова вышлют в Кайенну.

— О, я знаю это. Но если я хорошо работать, ты попросишь президента республики меня помиловать.

— Конечно, я так и сделаю!.. Но разве ты уже хочешь со мной расстаться? Подумай, ведь здесь ты быстро разбогатеешь, а там тебе придется влачить жалкое существование.

— Господин прав. Но старая мать, жена, дети!

— Кто же мешает тебе вызвать их сюда? Они станут членами нашей семьи. Я могу им написать, когда ты захочешь, хоть прямо сейчас.

— О, господин! — воскликнул бедняга, не веря своему счастью. — Если так, я оставаться с тобой вся моя жизнь и верно служить тебе.

— Решено, ты здесь станешь основателем алжирской колонии. Ну а ты, приятель, — обратился Шарль к мартиникийцу, который что-то усердно и безуспешно считал на пальцах.

— Моя не может сосчитать все, господин, денег много.

— Не бойся, я за тебя посчитаю. Ты тоже хотел бы вернуться домой?

— Моя не так глупый. Я останусь здесь, с домом господина. На Мартинике негр голодает, а здесь я буду богатый, как помещик.

— А тебе не скучно будет жить одному, без семьи?

— Моя знать в Кайенна одна добрая негритянка, если хозяин разрешать ей приехать, моя будет доволен, как негры у себя в стране и все негры в Кайенне и Мартинике.

— Хорошо, приятель! В следующий раз мы привезем из Кайенны твою негритянку, и я похлопочу о твоем помиловании. А теперь, дети мои, хватит разговоров. Пойдем завтракать, а потом отвезем каучук на склад. Что же касается вас, — обратился Шарль к Шоколаду, — я позже поделюсь с вами моими планами.

— К вашим услугам, — просто отвечал Шоколад своим глухим и всегда печальным голосом.

Каучук погрузили в лодку сразу же после скромной совместной трапезы. Нагруженное до краев суденышко отправилось в обратный путь вместе с экипажем наиболее сильных гребцов. Так как ме́ста для всех не хватило и на реке было слишком знойно, Шарль решил возвращаться домой посуху. Араб и мартиникиец оставались на участке, а молодой француз отправился в путь вместе с индейцем Пиражибой. Шоколад уехал на лодке вместе с остальными. На следующий день он должен был вернуться на участок с запасом провизии и доставить в усадьбу оставшийся на берегу каучук.

Обе группы расстались около девяти часов утра. Само собою, лодка, хотя и тяжело нагруженная, прибыла первой. Как только это стало известно, из дома сейчас же явились жена и дети Робена вместе с красивой негритянкой, вокруг которой вился веселый рой курчавых негритят с лоснившейся кожей, и с ними высокий негр, опрятно одетый в хлопчатую блузу и белые штаны. На голове — соломенная шляпа, в зубах — сигара. Он держался с большим достоинством. Ломи, названый брат Шарля, был одним из сыновей старого Ангоссо, верного друга Робена-отца, делившего с ним горе и радость. Счастливый супруг негритянки Ажеды и не менее счастливый отец, Ангоссо прекрасно выглядел среди всех этих хорошеньких негритят, которые воспитывались вместе с детьми хозяина на правах братьев.

Невозможно представить себе зрелище более привлекательное, чем эта группа. Прелестная жена серингейро, блондинка с бело-розовой кожей, в изящном голубом платье, дружески оперлась на руку рослой негритянки. Та была по-своему великолепна в ярком мадрасском платке[75], затканном золотом, и в пестрой «камизе»[76], которая развевалась, как яркие перья попугая ара. А обнимающиеся дети? Им были совершенно неведомы все сословные и расовые различия, они любили друг друга от всего сердца, и цвет собственной кожи интересовал их не больше, чем колибри[77] заботят переливы оперения, а мотыльков — расцветка крыльев. И наконец, что может быть трогательнее, чем эта нежность, с которой обе женщины глядели на шумный рой детей? Их глубокой материнской любви хватало на всех ребятишек — и на своих, и на чужих. Что же касается Ломи, то у него просто ум за разум заходил от счастья, когда все эти черные и белые малыши носились вокруг, называя его попросту «папаша Ломи».

Но вскоре темное облачко омрачило эту милую картину. Шарля не было на его всегдашнем месте, на носу пироги! Обычно его появление было сигналом ко всеобщей бешеной беготне. Каждый хотел подбежать и приласкаться первым, но силы детей были неравны, что иногда приводило к забавным и неожиданным результатам.

— Почему нет папы Шарля? — хором спрашивали дети.

— Почему с вами нет господина? — в свою очередь, спросил Ломи у прибывших.

Все оказалось в порядке. Хозяин возвращался по суше вместе с Пиражибой, решив осмотреть по пути заново отстроенный после пожара серингаль, где уже работали другие люди. Но как ни кратковременна была эта отсрочка, она всех опечалила, и маленькая группа, заметно погрустневшая, разошлась по домам. Остался только Ломи — присмотреть за выгрузкой каучука и его доставкой на склад. Он радушно встретил Шоколада, которого сам обучил ремеслу серингейро, и в ожидании прибытия хозяина поместил гостя в удобной хижине.

Минута за минутой бежали в обычных занятиях для жителей маленького поселка. Два, три часа — и все никого. Госпожа Робен, хотя и привыкшая к частым отлучкам мужа, в этот раз была встревожена. Маленький Анри, который после урока английского стрелял из лука со своими всегдашними товарищами, детьми негра Ломи и индейца Табиры, заявил, что пойдет встречать отца.

— Потерпи, дорогой, — сказала мать, далеко не такая спокойная, как казалась, — он скоро придет.

Четыре часа, и никаких известий! Ломи, видя беспокойство хозяйки, предложил отправиться на розыски Шарля. Но она возражала, ведь хозяин категорически запретил всем отлучаться из дому в его отсутствие, с тех пор как в округе появились каторжники. И хотя бандиты были заточены в надежном месте, все же приказ не был отменен. Ломи неохотно ему подчинился, но Табира мог отправляться на поиски вместе со своим товарищем. Два индейца молча вооружились, один — луком, другой — сарбаканом, с этим оружием они управлялись гораздо ловчее, чем с огнестрельным. Краснокожие ушли в путь тем длинным шагом обитателей амазонских лесов, которые могут перещеголять в своей неутомимости жителей Кордильер.

Нельзя было сделать лучшего выбора. Это были самые опытные и смелые лесные охотники изо всех обитателей поселка, и к тому же — искренне привязанные к Шарлю. Южноамериканский индеец редко дает себя приручить, но остается верным другом до смерти тому, кто сможет найти ключ к его сердцу. Зато как драгоценны подобные союзники, крепкие, как бронза, выносливые, неутомимые, как хищники диких лесов, чьи повадки они знают в совершенстве, невероятно ловкие и сильные! Шарль всего лишь задержался? Скоро они это узнают и с быстротой горных коз принесут ободряющие вести. Стал ли хозяин жертвой несчастного случая? Они смогут ему оказать помощь, ведь они очень сильны и сообразительны. И наконец, вещь маловероятная: он подвергся нападению хищников или злых людей? Так или иначе, где бы ни оказался господин Робен, они быстро нападут на его след и узнают, какая именно помощь необходима.

После полутора часов невероятно быстрой для европейца ходьбы оба индейца оказались невдалеке от первой хижины. Вдруг Табира, шедший первым, резко остановился и указал товарищу на следы, которые даже не потрудились скрыть. Оба индейца застыли неподвижно и, несмотря на свою обычную невозмутимость, выказали признаки волнения. Они быстро обменялись несколькими отрывистыми словами на своем родном языке и бросились бежать по лесу, взяв на изготовку лук и сарбакан. Что же так взволновало этих людей, обычно столь невозмутимых, которых не заставляет даже вздрогнуть угроза близкой смерти?

Беглые каторжники, как и их сотоварищи, дикие бразильские мулаты, вынуждены были смириться с судьбой и, казалось, без особых протестов приняли свое заключение на пустынном острове. Они подчинились силе и считали, что им еще повезло — столкнуться с таким великодушным врагом, как этот француз, ведь все могло быть гораздо хуже. Англичане и американцы не задумались бы ни на минуту применить к ним страшный суд Линча, где приговор выносится немедленно. А приговор мог быть только один — расстрел или повешение, это уж на усмотрение судей.

Как люди практического склада — таков их взгляд на жизнь, — американцы и англичане охотно посмеивались над французской «сентиментальностью»[79]. Они говорили, что все это очень мило в теории, но совершенно бесполезно и вредно на практике. Очень суровые у себя на родине, даже слишком, к любым покушениям на жизнь и имущество людей, они становились совершенно неумолимыми, если таковые случались в странах диких и нецивилизованных, и обращались одинаково с хищным зверем и бандитом. Можно ли приручить тигра-людоеда, после того как он узнал вкус человеческого мяса и стал наводить страх на всю округу? Нет, конечно, тигра надо убить. Можно ли надеяться исправить закоренелого преступника, который в стране, где нет ни законов, ни судей, ни армии, давал полную волю своим зверским наклонностям, не заботясь ни о жизни человека, ни о его имуществе? Тем более нельзя. Значит, смерть бандиту. Вот как рассуждали и действовали эти «практические люди», которым, по общему мнению, наиболее присущ дух колонизации.

Но иные страны — иные нравы! Если француз без колебаний избавился бы от хищника, то к жизни себе подобного, как бы преступен он ни был, легко бы отнестись не мог. Что же касается известных нам негодяев, то Шарль был уверен, что они, на своем острове, не смогут кому-либо навредить. Рассуждения, вполне разумные в отношении обычных людей.

К несчастью, ему были неведомы дикая энергия и необычайная изобретательность каторжников. Всем, кто имел дело с заключенными, известен смысл поговорки: «Смотри охрана повнимательнее, так и побегов бы не было». Но Шарль не знал и того, что для каторжника мысль о побеге — главный смысл существования, она поглощает его целиком и преследует даже во сне.

Заключенный всегда надеется, что самая бдительная охрана может чего-то недосмотреть, а самые крепкие запоры можно преодолеть — это его идея фикс[80].

Едва только пироги, доставившие бандитов на остров, отчалили от берега, как с негодяев мигом слетела маска притворного смирения и раздались яростные крики и проклятия. Все это закончилось клятвой мести пощадившему их человеку. В устах подобных людей это не было пустой угрозой. Само собой, что никто из них ни минуты не собирался работать. Мысль о бегстве и последующей за ним мести захватила их целиком. Бежать!.. А почему бы и нет! Разве они уже один раз не бежали при гораздо худших условиях?

Как и следовало ожидать, вначале все их планы терпели неудачу. Сперва каторжники метались в своем заточении, как хищные звери в клетке, затем изучили все свойства местности и, согласно своей привычке из всего извлекать пользу, стали строить самые смелые планы, напрягая изворотливый ум.

В конце концов они вынуждены были признать, с бессильной злобой, что обычными средствами нельзя преодолеть препятствия, воздвигнутые самой природой. Прежде всего бандиты попытались соорудить плот. Но, хотя раньше каторжники успешно им пользовались, здесь, в море жидкой грязи, это было совершенно бесполезно. Тогда они решили выдолбить из бревна пирогу. Но у компании Луша не было никаких инструментов, а как это делают индейцы, обходящиеся без всяких орудий, они не знали. Да и пирога была ни к чему! Не зная дороги в узком извилистом канале, ведшем на твердую землю, они бы неминуемо потерпели крушение. А в подобном месте крушение означало верную смерть.

Но целый ряд неудачных попыток не только не обескуражил бандитов, а, напротив, разжег в них жажду мести и свободы.

Наконец Луш, старый каторжник, съевший собаку на разных хитростях, после двух недель бесплодных попыток придумал очень остроумный способ. Арума (maranta arundinacea), из которой жители тропиков плетут различные корзины для зерна и фруктов, в изобилии росла по берегам острова. Из волокон этого растения, гораздо более гибкого и упругого, чем ивняк, Луш сплел себе нечто вроде лыж, какие в ходу у жителей Севера. Старый каторжник не без основания рассуждал, что если люди ходят и не проваливаются в подобной, очень широкой, обуви на снегу глубиной в два-три метра, то почему же нельзя использовать этот способ для хождения по проклятой тине? Однако результаты опыта, может быть, превосходного в теории, на практике оказались просто плачевными. А ведь Луш позаботился сделать лыжи гораздо шире обычных, придал им форму лодочек и переплел для прочности волокнами! Он сделал первую попытку. Обул свои «лапти», как их грубо называл Геркулес, и с длинным шестом в руке осторожно ступил в жидкую грязь. Едва сделав пять-шесть шагов, Луш закричал и провалился по уши. Но он заранее предусмотрительно обвязал себя крепкой лианой, конец которой держали его товарищи. Не будь этой лианы, спасшей жизнь главаря, сей шаг стал бы для него роковым. Наполовину задохнувшийся, облепленный тиной, как крокодил, купавшийся в болоте, — таким его насилу вытащили на берег.

Но, странное дело, эта неудача как будто даже обрадовала каторжника. Вместо обычной кислой гримасы нечто похожее на улыбку появилось на его гнусной роже. Он быстро разделся, прополоскал свое тряпье и принялся насвистывать любимую воровскую песенку.

— Что тебе, старина, солнцем голову напекло, — заметил Геркулес, — что ты веселишься, как макака от пальмового вина? Ни мне, ни другим совсем не до смеха. Нам тут, похоже, предстоит тянуть срок пожизненно. Или придется заняться добычей каучука и пахать на нашего плантатора не хуже негров!

— Это ты верно сказал, сынок, — заметил серьезным тоном Луш, — надо работать. Работа, видишь ли, даст нам свободу.

— Старик спятил, не иначе! А ведь котелок у него варил что надо.

— Ты, верзила, малый неплохой, — отозвался Луш, — разве что глуп, как тюлень. Может, ты, когда спишь, тогда умнеешь, только это никому не заметно.

— Вон оно что, старик решил меня пропесочить! Это хорошо, а ведь я боялся, что он рехнулся… И что же, ты говоришь, что нам надо заняться добычей каучука?

— Да, племяш, если не хотим здесь подохнуть.

— А что, это нам поможет выбраться отсюда?

— Да!

— И что, надо сделать надрезы на деревьях, подставить стаканчики и собрать в них сок, а потом прокоптить его в дыму?

— Вот именно. А уж после этого мы сможем пустить кровь плантатору, вывернуть все его потроха наружу, поджечь его жилье и самого его закоптить на манер черной обезьяны коата.

— Черт побери!.. А ты правду говоришь?

— Да не будь я Лушем и вором в законе.

— А скажи нам, как это все будет?

— Нет, это сюрприз. Сегодня повеселимся, погуляем на славу, а завтра начнем пахать.

Сказано — сделано, и сделано на совесть. После целых суток пьянства и разгула Луш, бодрый и свежий, как после хорошего сна, принялся снова плести лыжи из волокон арумы. Товарищи его с рассветом отправились на сбор каучука, что случилось первый раз за все время. Скоро были готовы каркасы лыж. Работа у Луша шла очень ловко, навыки к ней он приобрел еще сидя в тюрьме, так что к полудню лыжи были готовы. Наученный опытом, старый плут изменил их форму — сильно вытянул в длину и сократил в ширину, придав им сходство с маленькой пирогой. Посередине было устроено гнездо для ноги, которое крепилось к лыже прочными волокнами лианы пиассабы. Сами же лыжи были сплетены так прочно и плотно, что казались сделанными из грубой ткани.

Очень довольный своей работой, Луш подвесил каждую лыжу на нижних ветвях дерева, зацепив ее двумя лианами, и развел под деревом огонь. Развел он его не в том очаге, где обычно готовилась еда, а прямо на открытом воздухе, чтобы лыжи скорее подсыхали. Тем временем вернулись подневольные серингейро, неся ведра с молочно-белой жидкостью. Изображая из себя deus ex machina[81] и желая еще усугубить окутывавший его покров тайны, Луш работал в полном молчании. Он взял одно из ведер, с видом знатока осмотрел жидкость, одобрительно кивнул и вылил все содержимое ведра в одну из лыж, затем поболтал плетеным каркасом, чтобы жидкость равномерно распределилась внутри, после чего подставил лыжу под дым костра. Не прошло и двадцати секунд, как внутри образовалась тонкая непромокаемая пленка.

Настоящий взрыв радости встретил этот первый успех. Теперь все поняли загадочные слова шефа: «Работа даст нам свободу!» Луш, насладившись триумфом, соизволил объяснить сообщникам, как пришла ему в голову подобная мысль. Очень просто, как только он увидел, что ил просачивается сквозь плетеные лыжи. Так что дело совсем несложное!

— И вправду, просто, — восторженно сказал Красный. — Дураки мы, что раньше не додумались.

— Это уж всегда так, — заметил Кривой, — очень просто, а поди додумайся сам!

— А скажи-ка, старина, — заметил Геркулес, — что бы тебе вместо этих непромокаемых лаптей не сделать сразу такую же пирогу, куда бы мы все поместились?

— Да, ты ведь прав, — поддержали другие бандиты.

— А вот и нет, — возразил Луш презрительно. — Большая пирога будет недостаточно прочна, да и как вы заставите ее двигаться по этой густой жиже? Вес самой лодки, да еще наш в придачу — такую тяжесть никакие весла не смогут сдвинуть с места. Надо быть сущим идиотом, чтобы плыть на развалившейся лодке. Да вы вспомните хотя бы плот!

— Да, ты, старый жулик, всегда прав.

— Ладно, брось ему объяснять. Говори дальше. У нас же просто душа горит узнать, как отсюда выбраться!

— Проще простого. Человек, обутый в эти непроницаемые для воды поршни, даже если не сможет скользить, как на коньках по льду, то все же, надеюсь, сможет идти не проваливаясь. А это главное. Надо только подымать и передвигать ноги, как на суше.

— Браво!.. Браво! Честь и хвала Лушу, самому продувному из всех жуликов! Мы спасены! И берегись теперь, плантатор со всей своей оравой!

— Ну, детки, потише. Посмотрим еще, как дельце выгорит. Дайте-ка мне закончить эту пару лыж и убедиться, насколько они непромокаемы, а тогда уже будем радоваться.

Весь запас сока, собранный утром, пошел на пропитку лыж, и только к вечеру они стали достаточно непроницаемы для воды. На следующий день все отдыхали, чтобы произвести решительный опыт и либо убедиться в его успехе, либо оставить всякую надежду на побег. Как и раньше, Луш обвязал себя лианой вокруг подмышек, взял в руки длинный и легкий шест, обул лыжи и медленно ступил в тину. На миг все зрители замерли в тоскливом ожидании, но оно быстро сменилось бурной радостью. Луш стоял, не проваливаясь, на черной массе, похожей на жидкий асфальт.

— Ты крепко стоишь, старина? — спросил его Геркулес сдавленным от волнения голосом.

— Как на суше! Но глядите, теперь я пойду. А теперь самое трудное… если я смогу удержаться на одной ноге, все будет хорошо.

С большой осторожностью Луш поднял ногу, занес ее вперед и продвинулся сантиметров на шестьдесят. Ободренный этим опытом, он проделал то же со второй ногой. Обе лыжи работали прекрасно! Старый плут так хорошо соизмерил их длину и ширину, что можно было спокойно двигаться. Правда, очень медленно, да велика ли важность! Спешить было некуда, у них уйма времени.

Луш, удостоверившись в качестве своей работы, сбросил спасательный канат и смело прошел около ста шагов от берега, затем, довольный результатом проверки, вернулся, весь сияя, к радостным товарищам.

— А теперь, дети мои, — возвестил он, — наше освобождение — вопрос нескольких дней. Так давайте все за дело!

Однако разные случайности задержали их на острове дольше, чем они рассчитывали. Во-первых, они не умели плести. Несмотря на усердие всех людей, никто из них не мог сплести волокна арума так плотно, как было необходимо, и придать им форму, так удачно найденную старым Лушем. Изготовление этих мудреных приспособлений для хождения по болоту пришлось целиком доверить главарю. Как он ни старался, больше одной пары в день сделать не удавалось, но и это было уже хорошо. Товарищи же его занимались, как и раньше, сбором каучука.

Дней через десять вся работа была закончена. После новых испытаний лыжи признали годными. Довольные каторжники, уже увидевшие, что сбываются их пламенные мечты, назначили на завтра свое выступление в путь. Однако ночью над островом разразилась одна из тех тропических гроз, о которых мы не имеем представления в нашем умеренном климате.

Около часа бушевал гром и ослепительно сверкала молния. Мощные разряды ударили не меньше чем в двадцать огромных деревьев, и главное, в то, под которым хранились непромокаемые лыжи. Меньше чем за пять минут лыжи сгорели дотла!..

Пришлось все начинать заново. Терпеливые, как люди привычные к неудачам и долгому ожиданию, каторжники вновь принялись за работу. Но тут Луш переутомился, подхватил лихорадку и две недели не мог работать. Впрочем, эта новая задержка не только не обескуражила бандитов, а, наоборот, прибавила им энергии. Старый хищник довольно быстро встал на ноги, так как сотоварищи ухаживали за ним необычайно усердно, как за человеком крайне им необходимым.

Наконец великий день настал. Каторжники прихватили все, что смогли, из провианта и с тысячей предосторожностей покинули свой затерянный клочок суши. Как мы уже говорили раньше, эта илистая лагуна называлась Лаго-Реаль и была усеяна массой островков, поднимавшихся над жидким илом. И хотя ширина лагуны не превышала пятнадцати километров, каторжники шли по ней три дня, медленно передвигаясь от одного островка к другому.

И вот они уже на свободе, а работники на плантации даже не подозревали о грозящей им опасности. Бандитов терзала жажда мести и желание поскорее разграбить богатую плантацию молодого француза. Так что они, не задумываясь, отмахали бы те сто километров, что отделяли их от центральной усадьбы. Но, уже наученные горьким опытом, негодяи понимали, что молодой человек вместе со своими храбрыми сподвижниками отнюдь не даст прирезать себя, как куренка. Решили выждать благоприятный момент, в то же время изыскивая средства для нападения.

Случай помог им в этом. Каторжники уже несколько дней бродили у истоков Мапорема, одного из притоков Арагуари, на территории, занимаемой когда-то миссионерами из Назарета, а теперь заброшенной. Хотя плодовые деревья и кусты, посаженные миссионерами, уже давно одичали, все же они могли давать пищу для изголодавшихся людей. Поэтому бандиты решили избрать это место своей штаб-квартирой.

Но неожиданно на этой земле, затерянной среди диких лесов, появилась орда бродячих вороватых индейцев с низовьев Амазонки, называемых му́ра. Презираемые и гонимые всеми другими племенами, мура занимались охотой и рыбной ловлей, а вернее, воровством и грабежом, так как не желали становиться земледельцами и брели, как настоящие цыгане юга Америки, куда толкал их каприз или чувство голода. Трусливые и жестокие, они нападали на дома и селения, если были уверены в своей силе, грабили и убивали одиноких колонистов или оседлых индейцев, не способных к сопротивлению.

Характерная деталь — это племя вызывало такой ужас и презрение, что назвать индейца из другого племени именем мура — значило нанести ему кровное оскорбление. Беспощадно гонимое остальными краснокожими бассейна Амазонки, особенно же мундуруку, самыми смелыми и умными изо всех, это племя — настоящие изгои среди индейских племен. Любой, кто встречал на своем пути мура, считал себя вправе убить его, как вредное животное, и от этого права никогда не отказывался. И в самом деле, невозможно себе представить ничего страшнее их физиономии, которой они ухитрялись придавать еще более отталкивающий вид. Кроме всего прочего, у мура в обычае рассекать себе ноздри и верхнюю губу и вставлять в этот разрез клыки пекари, которые потом так и врастали в тело. Можете представить себе, какой вид придавало им это украшение вместе с черной и красной татуировкой на лице и теле!

Существуют люди, подобные хищникам. Кажется, они с первого взгляда узнают друг друга по неуловимым приметам, скрытым для других. Они одного поля ягоды, как будто злодейство и преступление налагает на них невидимый, но четкий знак. Итак, как это ни странно, беглецы с гвианской каторги немедленно подружились с выродками индейских племен, к большому удивлению бразильских мулатов, привыкших видеть в мура неумолимых врагов, наводивших трепет на все и вся.

Индейцев было около сотни, все вооружены луками, стрелами, плохими ружьями, топорами и тесаками. У большинства имелось еще и длинное лассо, которым они ловко пользовались для ловли скота в саваннах. Мулаты, придя в себя от изумления, вступили в переговоры, служа переводчиками для Луша, который сразу же надумал использовать эту нежданную встречу и сделать из индейцев грозных союзников. Мура с готовностью согласились на все предложения, так высок был авторитет белого человека даже среди этих порочных и опустившихся людей. Луш был достаточно наслышан об их нравах и поспешил разжечь их алчность, расписав им все богатства хозяина усадьбы и как все это легко им достанется.

Мура насторожили уши, тем более что богатства серингаля уже давно были для них предметом зависти. Несколько раз они пытались напасть на усадьбу, но попытки эти были безуспешны благодаря мужеству ее защитников, среди которых было несколько индейцев племени мундуруку, их заклятых врагов. В конце концов дикари убедились, что француза никак нельзя одолеть, и отказались от всяких покушений на него.

И вдруг люди белой расы объединяются с ними для борьбы против общего врага! В усадьбе белый воин был один, а остальные — негры и индейцы, а здесь белых было целых четверо. Под таким предводительством мура сочли себя непобедимыми.

Столковавшись в главном, они не особенно вдавались в подробности. Было решено, что каторжники поведут их в атаку на серингаль, а добычу поделят поровну. Мура поклялись в беспрекословной верности. Со своей стороны, бандиты обещали им помощь и поддержку. Обе группы соединились и, не теряя времени, стали готовиться к экспедиции.

Так как было необходимо скрыть присутствие столь многочисленной банды и действовать быстро, то новоиспеченные союзники решили забраться подальше в саванну и поймать там лошадей, чтобы провернуть дело поскорее. Эта первая часть экспедиции увенчалась полным успехом. Не прошло и недели, как все обзавелись полудикими конями, и эти прирожденные наездники быстро их укротили со свойственной индейцам жестокостью. Бандиты подбирались к усадьбе очень осторожно, завели отряд лазутчиков, сообщавших все новости, и выжидали, с терпением хищного зверя, подходящего момента для нападения.

Шарль возвращался из поездки, очень довольный, что удалось уничтожить гигантскую змею. Он был далек от того, чтобы подозревать о цепи таких ужасных событий, и беззаботно шел вместе с индейцем Пиражибой, чувствуя себя в полной безопасности. Как мы уже говорили, он удалился менее чем на километр от второго карбета, и остановился, чтобы дать прикурить своему спутнику. Человек двадцать мура затаились неподалеку от жилья, вдоль дороги и за деревьями. Случай был слишком заманчив, чтобы его упустить. Один из мура набросил свое лассо на шею молодого человека, и тот, сдавленный с ужасной силой за горло, полузадушенный рухнул на землю.

Можно себе представить изумление Шарля, когда после долгого обморока, вызванного удушением, он узнал Луша и его зловещих товарищей.

— Ну-ка! — сказал каторжник, отбрасывая пустой сосуд, воду из которого он вылил на лицо пленника. — У вас что, язык отнялся? Надо разжать ему зубы…

Шарль не отвечал.

— Э! Да вы, никак, упрямитесь? Ладно, сейчас поглядим, кто из нас двоих упрямее. Уж Луш знает, как разговорить даже немого, средства-то верные.

Геркулес шагнул вперед и сказал:

— У меня тоже средства есть. Дай мне его на пару минут, и, когда я его тебе верну, он будет болтать не хуже стаи попугаев.

— Убери лапы, остолоп! Знаю я твои средства. Ты, что ни ухватишь, то и в куски. Дай тебе волю, так ты его враз придушишь, и мы от него слова не добьемся.

Во время этой беседы, не оставлявшей сомнений в намерениях бандитов на его счет, мозг Шарля работал очень быстро. Он огляделся вокруг и сразу заметил вместе с каторжниками целую ораву мура, своих заклятых врагов. Но он был один. Пиражибу не пленили вместе с ним. В мозгу Шарля забрезжил луч надежды, впрочем, очень слабый. Однако же, если индеец, ловкость, сила и энергия которого были хорошо известны французу, не задушен мура, он наверняка шел по его следам. Без сомнения, вместе с храбрыми людьми серингаля он сделает все возможное, чтобы спасти его.

Голос Луша грубо прервал размышления Шарля.

— Значит, вы не хотите говорить?.. Ну да ладно. Я вам сам скажу, чего хочу. А после этого вы скажете «да» или сделаете, как я хочу. Это все, что я прошу. Вы богаты!.. Можно сказать, до смешного богаты. Значит, прежде всего нам нужны ваши денежки.

И так как Шарль лишь презрительно усмехался, бандит продолжал свою речь дрожащим от ярости голосом:

— Я знаю, дом ваш хорошо защищен. Там постоянно крутятся человек тридцать, которые встретили бы нас ружейными залпами, не считая тех, что стреляют отравленными спичками. Вам, конечно, смешно меня слушать? Но мы не так уж глупы. Мы дорожим своей шкурой и сумеем обделать дельце без единой царапины. Я надеюсь, что ваша помощь очень упростит дело. Вы нас приведете в дом, в самом лучшем виде, будто мы с вами старые друзья, а уж тогда мы решим, какой с вас взять выкуп. Но не думайте нас надуть, я человек предусмотрительный. Одно слово или жест, и мы вас чикнем, как цыпленка… Ничего не остается, как дать нам выкуп. Вот как, сударик, вы можете спасти свою жизнь.

Во время этой длинной тирады Шарль хранил глубокое молчание, глядя вдаль и как будто ничего не видя и не слыша вокруг себя. Это презрительное спокойствие вывело бандита из себя, и он дал волю приступу бешеного гнева. Сотоварищи его, также разъяренные, сыпали проклятиями, и даже мура, до сих пор равнодушные, по крайней мере с виду, издавали дикие вопли.

— Ах, ты так! — заревел главарь. — Но ты еще не знаешь, сколько ненависти может таиться в сердце человека после тридцати лет адской каторги! У вас тут всего по горло, а мы, значит, с голоду подыхай? Ты у нас в руках, да еще строишь что-то из себя… Ну, так я тебе скажу. Нам нужны не только твои деньги. Я бы мог раздобриться и отпустить тебя живого, при условии, что теперь ты будешь на нас пахать. Но теперь я вне себя! У меня глаза красным застилает, я крови хочу. А ты все молчишь!.. Черт побери!.. Забыл, что у тебя еще есть жена-красотка, детки?..

— Замолчи, негодяй! — громовым голосом закричал Шарль, делая страшное усилие, чтобы разорвать веревки.

— Гляди-ка, как он запрыгал, стоило заговорить о его бабе с малышами, — сказал Луш, становясь спокойнее. — Так вот, всех их мы прирежем, как водится, а потом накормим ими досыта рыбу в реке. А уж после этого и о вас позаботимся.

— Ты лжешь, подлец! Ты лжешь и сам боишься, ты ведь хорошо знаешь, что моей семье нечего опасаться. А меня тебе не запугать твоей болтовней. Чтобы я спасовал перед каторжником?! Да никогда!

— Ну болтай себе, сколько влезет, посмеши меня. А теперь к делу. Эй, ребята, нет ли у кого обрывка фитиля, пропитанного серой? Мы ему для начала подпалим ноги, а там видно будет. Славно повеселимся! А потом еще что-нибудь придумаем. Вот потеха будет. А если он опять заартачится, скормим живьем здешним муравьям.

В это время один из мулатов подошел к Лушу и сказал ему на кайеннском наречии:

— Послушай-ка, приятель, если ты хочешь нас всех хорошенько позабавить и сбить спесь с этого плантатора, предоставь дело мне. Я обо всем позабочусь.

— Но гляди, чтобы он жив остался.

— Не бойся, будет цел.

— Ну тогда давай, делай что хочешь.

Мулат, довольный такой сговорчивостью, подозвал одного из своих людей и сказал несколько слов по-португальски. Тот поскакал галопом и вернулся через несколько минут, с трудом ведя за собой великолепного коня, яростные порывы которого едва сдерживали протянутые через ноздри удила.

— Esta bom (хорошо), — сказал палач-любитель.

— Что ты хочешь делать? — спросил Луш.

— Дать ему объездить вот этого коня, с которым никто из нас не мог справиться.

Слова эти, произнесенные на местном наречии, вызвали у мура долгий ликующий вопль. Очевидно, способ выездки коня должен был быть ужасен, если вызвал такую радость у этих дикарей.

Напуганная криками лошадь встала на дыбы и начала бить ногами. Но два лассо, кинутых необычайно ловко, одновременно скрутили передние и задние ноги коня и парализовали все его движения. Скованный, но не усмиренный, конь дрожал всем телом. Тем временем мура, очевидно знающие планы мулата, сбегали за своими лошадьми и вернулись галопом, образовав широкий круг и потрясая лассо.

Мулат сделал знак Геркулесу, гигантская сила которого была ему хорошо известна, и приказал взвалить пленника на спину дикого коня. Геркулес подхватил Шарля, как ребенка, и положил на спину животного лицом вниз. Пока он удерживал француза в этой позиции, другие мулаты крепко привязали Шарля к спине жеребца. Затем мура сделали круг шире и рассредоточились по саванне, так что расстояние между ними было около двадцати метров. Луш окликнул мулата:

— А ты можешь поручиться, что этот чертов жеребец не убежит?

— Это было бы впервые за все время, что мы играем в такую игру, а мы уже издавна так развлекаемся. Не бойся, я за все отвечаю, после часа бешеной скачки и конь и всадник будут смирнее ягнят.

— Ну, ладно! Тогда валяй.

Мулат проверил, насколько крепко был привязан всадник. Осмотр его удовлетворил, и он двумя ударами ножа перерезал лассо на ногах коня, а третьим рассек удила. Все это заняло не более трех секунд. Жеребец, почуяв свободу, на миг застыл как вкопанный, затем громко заржал и понесся стрелой. Но, почувствовав на спине тело человека, животное стало вертеть мордой, пытаясь его укусить. В это время мулат хлестнул коня по крупу колючей веткой ауары и разодрал кожу до крови. Разъяренный жеребец взвился на дыбы, словно конь, каких изображают на гербах, затем пустился вскачь по саванне.

Несмотря на всю свою силу и выносливость, Шарль, сотрясаемый бешеными рывками коня, издал глухой вопль, который тут же был перекрыт радостным ревом бандитов. Мулаты, такие же отличные наездники, как и аргентинские гаучо, тоже пожелали принять участие в забаве и побежали за своими конями. А четыре каторжника, заинтересованные этим зверским увеселением, стали посреди широкого круга всадников.

Все более разъяряясь, жеребец помчался прямо вперед, в открытое пространство. Но, завидев летящего навстречу всадника, сделал резкий скачок и поскакал в другую сторону. Но и здесь его ожидал наездник, потрясавший ужасной колючей веткой, еще недавно обжегшей кожу животного. Конь рвался в разные стороны, но неизменно перед ним возникал, подобно призраку, всадник, пугая его криками и жестами.

Поняв, наконец, что усилия тщетны, отказавшись от мысли прорваться через заколдованный круг, конь помчался по его периметру, как цирковая лошадь; бока у него ходили ходуном, с губ слетала пена. Он описывал круг за кругом, бил землю копытами, гневно ржал и пытался зубами стянуть с себя всадника, но никак не мог освободиться от этой ноши. Между тем со всех сторон наперерез ему неслись мулаты, нестройно вопя и размахивая лассо над головой.

Конь совершенно обезумел и помчался напролом. Шарль был не в состоянии даже пошевелиться. Солнце палило вовсю, тело нещадно сдавливали ремни, боль пронизывала его при каждом прыжке животного. Мозг пылал, силы покидали молодого человека. Рывки коня причиняли ему такие муки, что он желал лишь одного, чтобы конь скорее упал и раздавил его своим весом.

От криков мулатов бег коня становился все более бешеным. Скакун несся вперед, снова и снова пытаясь прорвать круг, образованный мура. Один из индейцев размахивал над головой лассо. Но конь помнил, что этот ремень лишил его свободы, и пригнул голову вниз, к ногам. Избегнув петли, он продолжал нестись вперед, как стрела. Но вот круг прорван! Индеец поскакал следом за конем, выжидая момент, когда тот подымет голову. Конь не слышал уже характерного свиста лассо и считал, что опасность миновала. Он гордо выгнул шею и победно заржал. И вот в этот миг лассо, пущенное меткой рукой всадника, упало тяжелой петлей на шею коня. Превосходно выдрессированная лошадь мура мгновенно остановилась как вкопанная, а всадник крепко сжал ее бока, чтобы не свалиться в тот миг, когда конь, полузадушенный петлей лассо, тоже остановится.

Индейцы ездят без седла. Эти прекрасные наездники прикрепляют свои деревянные стремена с помощью веревок к подпруге, сплетенной из травяных волокон, к ней же крепится и конец лассо.

Мулат, вы помните, сказал Лушу, готовясь к этой варварской забаве, самым уверенным тоном:

— Не беспокойтесь, я за все ручаюсь.

Но он не смог учесть ничтожную случайность, да еще такую редкую. В тот миг, когда лассо обвило шею жеребца, тот сделал такой бешеный рывок, что лопнула подпруга лошади, на которой сидел мура, а конь и всадник свалились на землю. Дикий жеребец почуял наконец свободу и стрелой рванулся вперед, исчезнув в прерии, подобно метеору. Ближайшие мура тотчас же кинулись в погоню вместе с группой разъяренных и разочарованных мулатов. Но жеребец обезумел от страха и рванулся с такой скоростью, что всякое преследование стало бесполезным.

Вскоре лишь отдаленный топот нарушал тишину. Шарль, измученный, ослепленный палящим солнцем, оглушенный приливом крови к голове, находясь в полузабытьи, все же сообразил, что благодаря какой-то случайности он ускользнул от своих врагов. Но что в этом проку, если он оставался в ужасном положении? Что будет с ним, когда измученное живым грузом животное наконец рухнет без сил?

Несчастному молодому человеку показалось, что последние искры разума гаснут в нем при этой мысли. Он представил себя, погибающего медленной смертью от голода и жажды, привязанным к трупу лошади или заживо съеденным хищными насекомыми саванны. Но вскоре Шарль забыл обо всем, даже о своем ужасном положении, погрузившись в глубокий обморок.

Спустя довольно долгое время он пришел в себя от ощущения свежести. Молодой человек почувствовал, как вода омывает все его тело, заливает глаза и рот, в ушах его зашумело, как бывает у пловцов при нырянии.

Рискуя задохнуться, Шарль поднял голову и увидел, что конь плывет посередине широкой реки. Но возможно ли это? Ему показалось, что ремни не так сильно стягивают его, как прежде! Сомнений нет! От долгого пребывания в воде ремни лассо размякли и растянулись. Сначала француз смог пошевелить одной рукой, медленно и очень осторожно. Мало-помалу лассо становилось все податливее. Шарлю удалось высвободить правую руку, прижатую к боку. Ценою неимоверных усилий он избавился от ремней, обвивавших по спирали все тело.

Меж тем конь уже выбрался на другой берег и отряхивался, но, снова испугавшись движений человека, понесся вперед как одержимый. Однако невольное купание освежило молодого человека и отчасти вернуло ему силы. Хотя положение его все еще было ужасно, он уже начал помышлять о спасении.

Шарль видел теперь все удивительно ясно. Он припомнил трагические события: предательский захват его в плен, неожиданное появление каторжников, а он-то полагал, что они заточены на острове! — и столь странное появление мура, своих заклятых врагов. Ему стало ясно, какая страшная опасность грозит его близким, если, как то легко можно предвидеть, каторжники вместе со своими дикими союзниками двинутся на осаду поселка.

А он здесь, бессильный и безоружный, не имеет возможности защитить семью или хотя бы погибнуть с ней! При мысли об этом бешенство овладело Шарлем. Любой ценой вернуть свободу и мчаться туда, куда призывают его любовь и месть!

Молодой человек извивался в путах, стараясь сбросить с себя ремни лассо, и не обращал внимания на кровоточащую кожу, на то, что от натуги у него кружится голова и он рискует снова потерять сознание. Благодаря неистовым усилиям ему удалось высвободить и левую руку. Некоторое время он терпеливо выжидал, чтобы кровообращение восстановилось в затекших конечностях. Крик радости вырвался из груди молодого француза. Он высвободился уже до самых плеч! Теперь можно наполовину перевернуться под ремнями, ставшими гораздо слабее. И вот он уже на животе и лежит, держась руками за шею лошади.

Меж тем животное, вконец загнанное бешеной скачкой, начало проявлять признаки крайнего утомления. Бока его конвульсивно вздымались, из ноздрей вылетало хриплое и неровное дыхание. Неужели Шарль будет ждать, пока конь падет на всем скаку и раздавит его, катаясь в предсмертных судорогах? Француз вдруг вспомнил, что всегда носил с собой в кармане нож с роговой ручкой, небольшой пилой и пинцетом. Он ощупал карман и с невыразимой радостью убедился, что нож на месте.

Смелый план мгновенно созрел в его мозгу. Прежде всего, Шарль осознал, что на таком бешеном скаку он не может рискнуть соскочить на землю, так как ноги его отекли, стали как бревна. Кроме того, в его положении невозможно дотянуться и перерезать оставшиеся путы.

— Раз так, — тихо пробормотал он, — мне надо одним махом остановить это бешеное животное. А для этого одно только средство — нож!

Шарль открыл нож, вцепился левой рукой в гриву и стал ждать, когда конь замедлит свой бег в высокой траве. Ждать пришлось недолго. Перед ним возник густой кустарник, возвещающий близость леса. Боясь споткнуться, конь продвигался вперед короткими скачками. Тогда Шарль приставил нож к шее коня в том месте, где находится первый позвонок, и одним ударом вонзил лезвие. Лошадь грузно упала, убитая наповал.

Наконец-то Шарль, избавясь от обезумевшего коня, смог присесть и при помощи энергичного растирания восстановить кровообращение в затекших ногах. Несмотря на необычайную силу, он чувствовал себя разбитым. С каким наслаждением растянулся бы он на земле и даже на этом жестком ложе заснул бы сладким сном! Но мучительные мысли лишали его покоя и сна. Кроме того, так как он ничего не ел с самого утра, его жестоко мучил голод. Конечно, рядом лежит убитая лошадь, но не́чем развести огонь. Огниво и кремень Шарля, бесценное сокровище для путешественника в тропиках, потеряны во время нападения каторжников.

Как ни были сильны муки голода, все же молодой человек не мог решиться поесть сырого мяса, которое вызывало у него непреодолимое отвращение. К счастью, поблизости Шарль отыскал несколько диких ананасов. За неимением более существенного, они все же утолили его голод и особенно — мучительную жажду.

Теперь он осознал весь ужас своего положения. Совершенно один, без оружия, в диком месте и далеко от дома… А ведь близится ночь, таинственная и страшная, полная хищных зверей и ядовитых гадов. Безмерное одиночество среди первобытного леса вселяет ужас в самых смелых людей, если им случится затеряться в целом океане мрака. Кроме того, Шарлю слишком хорошо были известны нравы и обычаи этой страны, где он жил с детства, чтобы не опасаться преследования со стороны врагов. Они прекрасно смогут найти его по следам, даже малозаметным, а тем более — по следам лошади с грузом на спине.

При других обстоятельствах он смог бы шутя укрыться от мулатов и даже от индейцев, несмотря на их необычную ловкость и наблюдательность. Разве не был он даже более вынослив, чем они, а постоянное пребывание в лесах разве не научило его всем уловкам дикарей? Но бегство только удалит его от дома. А он хочет вернуться туда поскорее, даже рискуя собственной жизнью.

Наконец, самое главное сейчас, как получше и побезопаснее устроиться на ночь. Нечего и думать остаться возле павшей лошади. Запах свежего мяса обязательно привлечет ягуаров, которые, осмелев ночью, набросятся на него и сожрут. По этой же причине он не мог унести ни куска мяса с собой. Шарль ограничился тем, что прихватил уцелевшую часть лассо, обмотав его вокруг пояса, да взял в дорогу еще несколько ананасов. С тем он и углубился в чащу леса.

Но вскоре некая мысль остановила его. К чему ютиться, не имея огня, под гигантскими деревьями? А те же хищные звери, что бродят ночью в поисках пищи? Не лучше ли залезть на одно из деревьев? Здесь, на опушке леса? Ведь там, под шатром, непроницаемым для солнца, он не найдет лиан, которые помогут ему взобраться, тогда как здесь, на краю саванны, они ползут по деревьям до самого верха.

Выбор его пал на прекрасное дерево lecythes grandiflora, называемое аборигенами canari macague, что значит «обезьянье дерево», из-за его плодов. Они как бы покрыты крышкой и содержат в себе миндалины — любимое лакомство обезьян. Ствол толщиною в четыре обхвата исключал всякую возможность того, что по нему взберутся хищники. Кроме того, ветви образовывали широкую крону, и на них можно было относительно удобно расположиться.

Шарль взобрался на дерево с ловкостью гимнаста, несмотря на усталость от этого злосчастного дня, выбрал местечко поудобнее и крепко привязал себя лассо к ветвям, опираясь при этом на ствол дерева, как на спинку кресла.

Едва он закончил эти приготовления, как тотчас же погрузился в глубокий сон. Ни адский концерт обезьян-ревунов, ни хрюканье пекари, ни крики оленей, ни хриплое рычание ягуаров не могли разбудить его.

С трудом Шарль проснулся за полчаса до рассвета. Хотя тело его еще было разбито после сна в сидячем положении да еще бешеной скачки накануне, зато мысли прояснились, он обрел бодрость. К сожалению, муки голода чувствовались все сильнее. Молодой человек увидел в первых лучах рассвета несколько плодов того дерева, которое послужило ему приютом, и сказал себе:

— Если я провел ночь, как обезьяны, то могу и позавтракать, как они.

И, не теряя времени, молодой человек срезал плоды, вскрыл ножом их крышечку, извлек миндалины и с аппетитом съел, запив трапезу остатком ананаса.

— Ну а теперь пойдем поглядим, что осталось от моего коня, и постараемся устроить себе обед поплотнее.

Молодой француз спустился на землю с помощью лианы и направился к убитой лошади. Предчувствия не обманули его. Ягуары попировали здесь на славу. Но, к счастью, они не тронули язык и филей. Все остальное хищники сожрали. Однако они оставили даже больше, чем ожидал Шарль.

Человек неопытный, конечно, поспешил бы срезать эти куски мяса и забраться в самую глубь леса, чтобы там зажарить его и вволю наесться. Но Шарлю прежде всего надо было убедиться, преследуют его или нет. Для этого ему необходимо было находиться недалеко от места гибели коня и наблюдать, хорошенько укрывшись, что будет делать погоня, если доберется сюда. Он вырезал конский филей и язык, но таким образом, что можно было принять это за работу когтей ягуаров, оставил возле трупа обрывки лассо. Затем оторвал несколько клочков от своей рубашки, испачкал их кровью и раскидал тут же.

«Прием, конечно, довольно наивен, — подумал Шарль, проделав все это, — но в моем положении не следует ничем пренебрегать. Если только они спешат, то, пожалуй, и вправду поверят, что меня сожрали ягуары, и прекратят поиски. Но в любом случае, как бы головорезы ни торопились, они будут здесь не раньше чем через час. Значит, время у меня есть. А теперь я должен добыть огня».

Если бы уцелел его кремень и огниво, то проблемы бы не возникло. К сожалению, у француза не было ни того, ни другого. Пришлось вернуться к примитивному способу добывания огня путем трения двух кусков дерева один о другой. Это кажется нетрудным для человека неопытного, и поэтому многие люди охотно верят рассказам путешественников, что усердное трение двух кусков дерева быстро порождает огонь. Пусть-ка они сами попробуют, и тогда убедятся, что тела их разогреются гораздо сильнее, нежели поленья, которые они терли!

Шарль, как человек, знающий цену времени, отыскал одно из деревьев bombax ventricosa, которые росли почти повсеместно в тропических лесах. Своим вторым названием — сырник — дерево это обязано белой, нежной, очень пористой древесине, по виду напоминающей сыр. Молодой человек быстро набрал несколько горстей шелковистого пуха, окутывавшего капсулы с семенами. Этот пух, тот самый, которым индейцы обматывают концы своих стрел, крайне легко воспламеняется, кочевники употребляют его в качестве трута и всегда возят с собой запас волокна в плотно закрытой коробочке. На опушке леса сухого дерева было вдоволь. Шарль быстро набрал его, отдавая предпочтение смолистым породам, и сложил небольшой костер. Затем, добежав до кустов gunerium’a, или американского тростника, росшего здесь в изобилии, срезал с десяток тростинок. Амазонские индейцы называют его canna brava и делают из него стрелы.

Теперь Шарлю недоставало только одного, но добыть это было вовсе нетрудно, — а именно твердого дерева. Очистив от коры кусок величиною с ладонь, он надрезал его ножом и засунул в разрез пучок волокон. Вставил в середину пучка заостренный тростник и, поставив тростинку вертикально, принялся быстро вращать ее между ладонями, так длилось три-четыре минуты.

Вскоре в воздухе запахло гарью, и пучок волокон загорелся. Тогда Шарль оставил тростинку, быстро накидал на горящий пух сухих веточек и раздул огонь. Когда веточки загорелись, он высыпал их в костер. Вот и все! И как просто, не правда ли?

А между тем мы должны признать, что едва ли любой европеец, недавно приехавший в эти края, будь он даже доктором наук, догадался бы поступить подобным образом. Шарль терпеливо дождался, пока костер прогорит минут пятнадцать, после чего разложил на горячих угольях конский язык и филей. Кто знает, скоро ли ему придется поесть еще раз! Когда все было почти готово, он засыпал огонь землей, закидал сухой травой и валежником, чтобы почва в этом месте приобрела свой обычный вид.

После чего ушел в чащу, чтобы вволю поесть, одновременно наблюдая за саванной в прогалины между деревьями.

Увы, предчувствия его не обманули. Не прошло и часа, как вдали в высокой траве появилось несколько быстро увеличивавшихся черных точек. Без сомнения, это были его враги, шедшие по следу, как гончие за оленем. Вот они уже у трупа лошади и внимательно разглядывают останки, как люди, не желающие упустить ни одной детали, даже самой пустячной с виду. Вот когда Шарль смог похвалить себя за принятые им предосторожности. И особенно за то, что так терпеливо дождался дальнейшего хода событий и уверился в намерениях бандитов.

Всадников было восемь человек. Два мулата и шестеро мура, легко узнаваемых по татуировке, покрывавшей их обнаженные торсы.

«Надо отступать, — решил молодой человек. — У меня есть полчаса времени, пока они не нападут на мой след и не надумают оставить своих лошадей. Ведь преследовать меня они могут только пешком. Эти люди неумолимы в своей ненависти. Но теперь мой черед действовать. До сего дня я избегал пролития крови — был слишком милосерден. Но теперь с этим покончено!.. Если они продолжат свою безумную охоту за мной, клянусь, ни один из них не выйдет живым из лесу».

При этих словах француз подобрал пучок тростинок и бесшумно скрылся в чаще леса. Для всякого, кто плохо знал охотника за каучуком, эти слова одинокого человека, владевшего в качестве оружия только карманным ножом, эти угрозы в адрес хорошо вооруженных дикарей, привыкших к жизни в диких лесах, могли бы прозвучать как простая похвальба. И вправду, казалось бы, человек, затерянный в такой глуши, лишенный средств защиты и продовольствия, не имевший даже компаса, столь необходимого для любого путешественника в тропиках, должен был заботиться только о том, чтобы не сбиться с пути, да о самых неотложных своих нуждах. Тяжкое бремя даже для смельчака!

Но Шарль, к счастью, принадлежал к людям необыкновенным. Смолоду прошедший суровую школу, привыкший с детства к трудной и опасной жизни колониста-пионера, он был научен своими наставниками-дикарями пользоваться тем, что есть под рукой, досконально изучил все тайны и опасности леса. Страх был ему неведом, и, по выражению аборигенов, он давно «превзошел индейца».

Краснокожие и мулаты, преследовавшие француза, нашли в его лице достойного противника. Шарль прежде всего определил направление своего пути. Он был в совершенно незнакомом ему месте, но какая разница? Направляясь к дому, он мог ориентироваться по солнцу. И даже теперь, находясь под густым сводом листвы, непроницаемым для солнечных лучей, он чутьем угадывал верный путь, что совсем не типично для европейца. Это драгоценное свойство бывает присуще одним лишь краснокожим, которые благодаря своему звериному чутью всегда находят правильный путь, даже не имея никаких указателей.

Представьте себе путника, который идет в густом тумане или темной ночью и которому удается идти прямо, не отклоняясь в сторону и не кружа все время на одном месте. Так ходит индеец в огромном лесу, где деревья стоят сплошной стеной, закрывая горизонт и небо над головой.

Шарль, даже не зная, преследуют ли его враги, быстро шел вперед, не трудясь скрывать свои следы. Главное для него было выиграть время. Он безоружен, и эта отсрочка пригодится ему, чтобы отыскать средства защиты, которыми он сумеет воспользоваться. Прежде всего молодой человек высмотрел несколько кустов диких ананасов, срезал у них стебли и листья и так сильно растер руками, что они распались на отдельные пряди. Получились крепкие лохмотья, похожие на волокна алоэ. Он разобрал их на нити и, когда таковых набралось достаточно, сплел из них по индейскому способу тонкую бечевку.

После чего Шарль стал искать среди самых младших представителей семейства пальм: копапа, вайя, кому, ауара, патайя или марипа — те, что казались ему наиболее подходящими. Он выбрал растение, у которого листья или, вернее, средний стебель листа наиболее твердый. Из этих соображений он предпочел ауара. Известно, что этот средний стебель листа у однодольных растений бывает очень крепок, но расщепляется без труда. Почти каждый видел так называемые пальмовые тросточки, красивого коричневого, почти черного, цвета, гладкие и прочные, как черное дерево. А сделаны они на самом деле из среднего стебля молодого пальмового листа.

Шарль поспешно отрезал с дюжину кусков, длиной сантиметров тридцать, расщепил ножом на три четверти их длины, сплющил, заострил концы и с одной стороны сделал зазубрины. Затем, осмотрев по одному и убедившись, что они так же гибки, как и прочны, он связал их в пучок полоской коры и заткнул себе за пояс. Работа эта заняла часа три.

Дело двигалось бы гораздо скорее, если бы не трудности передвижения по дремучему лесу. Хотя эти леса вовсе не представляют собой той непроходимой чащи, которую всегда так охотно рисует воображение европейского художника, тем не менее путешественнику приходится постоянно напрягать внимание, чтобы, ступая по этой почве, густо заваленной валежником и старым листом, не упасть и не сломать ногу. Очень часто громадные деревья, поваленные грозой или подгнившие, падая и увлекая за собою соседей, образовывают целый хаос ветвей и лиан. Бывало, что дорогу путнику преграждает гигантский поваленный ствол. Прежде чем ступить на него, следует убедиться, что ствол может выдержать вес человека, иначе возникает риск провалиться в целое скопище змей, гигантских муравьев, пауков-крабов и сколопендр[83], которыми кишат подобные древесные гиганты. И кроме того, деревья в лесу растут очень неравномерно, то часто, то редко, и приходится все время лавировать между ними, рискуя разбить себе лоб.

Несмотря на то что лук — оружие примитивное и грубое, в умелых руках он становится грозным, даже если стрелы и не отравлены. Индейцы так ловко умеют пускать стрелы, что неудивительно их предпочтение лука ружью. Какова максимальная дальнобойность ружья, заряженного дробью? Возьмем для примера ружье двенадцатого калибра. Оно бьет не дальше чем на пятьдесят или шестьдесят метров. На таком расстоянии даже опытный стрелок не всегда уверен, что попадет в цель. Если зарядить ружье пулей, то выстрел на дальнее расстояние тоже не будет особенно точным, потому что пуля при гладкоствольном ружье не отличается ни верностью, ни силой удара.

Нельзя, конечно, утверждать, что лук мог бы выдержать сравнение с нарезным оружием, здесь об этом и речи нет. Но индеец, стреляя из двухметрового лука стрелой из canna brava такой же величины, безошибочно попадет в маленькую обезьянку или в птицу величиной с фазана на расстоянии ста — ста двадцати метров. Какой европейский охотник смог бы сделать подобный выстрел из гладкоствольного ружья?

Автор этих строк сам видел, как индейцы с Марони пробивали навылет лимон, насаженный на стрелу, воткнутую в землю, на расстоянии до пятидесяти метров и убивали не только сидящих на самой вершине дерева обезьян-ревунов, но также и птиц, например, тукана или попугая. И в этом нет ничего удивительного, это по силам даже стрелку среднего уровня, настолько развилось в них от постоянных упражнений умение владеть своим излюбленным оружием.

Кроме того, лук действует бесшумно, и в этом его неоценимое преимущество, он не спугивает дичь и не предостерегает врага заблаговременно. Также гораздо легче возобновить запас стрел, чем пуль и пороха, и они, в отличие от последних, не портятся под влиянием сырости. Все эти преимущества лука в достаточной мере объясняют то предпочтение, какое оказывают ему индейцы перед огнестрельным оружием, к которому даже цивилизованные народы долгое время относились с недоверием.

Не одни только дикари умеют так ловко обращаться с луком, известно, что совсем не так уж давно наши предки также были виртуозами этого искусства. Стоит только вспомнить времена Франциска I[86] и перенестись в 1520 год, когда король Англии Генрих VIII, отличный стрелок из лука и страстный охотник, состязался с лучшими французскими стрелками и всадил все свои стрелы в центр мишени с расстояния двести сорок ярдов, или двести восемнадцать метров.

Пожалуй, но сравнению с лучниками тогдашние стрелки из аркебузы[87] выглядели довольно жалко. А между тем подобные выстрелы были вовсе не редкостью и многие стрелки могли бы повторить то же самое. Абсолютно достоверные документы позволяют утверждать, что оперенные стрелы, в отличие от стрел более тяжелых и не таких дальнобойных, могли поражать цель на расстоянии до шестисот ярдов (пятисот сорока шести метров) и что с расстояния в четыреста ярдов (триста шестьдесят четыре метра) искусный лучник без особого труда попадал в золотую монету.

Впрочем, сами эдикты Генриха VIII относительно стрельбы из лука достаточно красноречивы. Так, не без удивления мы узнаем, что любому английскому подданному вменялось в обязанность умение владеть луком, кроме того, каждому мужчине, достигшему двадцати четырех лет, формально запрещалось стрелять ближе чем с расстояния в двести двадцать ярдов (двести метров) оперенной стрелой и на сто сорок ярдов (сто двадцать семь метров) тяжелой стрелой. Сила удара этого простого оружия, сделанного из обычного тисового дерева, достойна изумления. Так, например, отряд стрелков в сто человек в 1548 году в присутствии короля Эдуарда VI[88] стрелял с расстояния в четыреста ярдов (триста шестьдесят четыре метра). Стрелы пробили насквозь дубовую доску толщиною двадцать семь миллиметров и поразили укрытые за этой доской мишени.

Если современные южноамериканские индейцы и не такие удалые бойцы, как старинные лучники Англии и Франции, то все же по современным меркам они — непревзойденные стрелки. Так и Шарль Робен, учившийся у индейцев галиби и негров бони с берегов Марони, не удивился, заслышав страшный вопль вслед за свистом стрелы. А между тем он пустил свое летучее оружие с расстояния ста метров. Зазубренный наконечник вошел, точно в мягкий клубок, в спину одного из мура, и несчастный, пораженный насмерть, забился в судорогах, глухо хрипя. Его товарищи разбежались в испуге в разные стороны, оглашая лес дикими криками, даже не подумав помочь умирающему.

«Один!» — хладнокровно прошептал Шарль, готовя вторую стрелу. Случайно во время бегства еще один мура оказался возле молодого француза. Шарль подпустил его на расстояние в двадцать шагов и метким выстрелом пробил индейцу шею. Тот упал, не издав ни звука, изо рта его хлынула кровь. Молодой человек одним прыжком выскочил из засады, отстегнул у павшего врага лук, стрелы с железными наконечниками, тесак, а также кисет с огнивом и трутом и запасом шелковистого пуха. Крайность положения, в котором очутился Шарль, извиняла, конечно, вынужденное ограбление мертвеца.

Теперь количество преследовавших уменьшилось до шести человек, но тем не менее положение француза от этого не улучшилось, скорее наоборот. Придя в себя от удивления, мура и бразильцы поняли, что с беглецом, в котором они не подозревали ни ловкости, ни смелости, придется считаться. Его тактике европейца, хоть и похожего на индейцев, они решили противопоставить свою дикарскую хитрость и побить врага его же собственным оружием. Шарль не теряя времени вернулся в укрытие, в котором древесные стволы закрывали его с трех сторон. До его слуха издали доносился разговор вполголоса, и он не без основания подозревал, что это преследователи составляют план атаки. Не имея возможности ничего предпринять, молодой человек оставался в неподвижности, насторожив слух и зрение, гадая, с какой стороны ждет опасность. Вскоре ему показалось, что на том самом месте, где только что упал убитый им мура, мелькнула какая-то темная тень, заколыхалась слегка и обрисовалась, как на экране, на более светлом фоне ствола. Без сомнения, это был новый враг, который тоже обследовал окрестности, при этом открывшись сам взору Шарля. Не теряя времени, француз выпустил третью стрелу и услышал предсмертный крик.

«Странная вещь, — подумал молодой человек, охваченный смутным беспокойством, — не могу объяснить, как это мура, вообще-то трусливые по натуре, но зато хитрые, все время стоят на одном месте и подставляют себя под мои выстрелы. Что-то тут не так».

Он снова осторожно выглянул из укрытия и увидел, что из-за одного из стволов выглядывает татуированный торс индейцев. Но по неуклюжему, тяжелому движению этого тела француз угадал: это — ловушка!

«Живой человек так не двигается. Негодяи оказались хитрее, чем я думал! Они, очевидно, подобрали тело убитого и подставляют мне все время, чтобы я выпустил в него весь запас стрел».

Однако он не подозревал всей правды. В тот миг, когда Шарль заканчивал свои размышления, он смутно почувствовал близкую опасность, хотя, казалось, ничто не указывало на ее приближение. Глаза его не замечали ничего подозрительного, никакой шум не долетал до его ушей, однако же невольная тоска сжимала все крепче его сердце. Вдруг это наваждение рассеялось. За спиной Шарля послышался вздох, легкий, как шелест птичьего крыла. Он резко обернулся, натягивая лук и готовясь пустить новую стрелу, и в этот миг заметил занесенную над своей головой руку с тесаком. Еще миг, и лезвие опустилось бы на его голову. У Шарля не было времени, чтобы выскочить из укрытия. Он инстинктивно взмахнул луком и машинально выставил его против тесака. Этот маневр спас ему жизнь, во всяком случае, избавил от тяжелой раны. Тесак тяжело обрушился на лук, попал вкось по дереву и рассек тетиву. Теперь вместо лука в руках у француза осталась простая палка из кедра, правда тяжелая, но ее было мало, чтобы отразить такую атаку. В то время как индеец, оторопевший оттого, что его удар не попал в цель, снова занес свое оружие, Шарль выскочил из засады и стал с врагом лицом к лицу.

— А, приятель, — воскликнул насмешливо охотник за каучуком, — нам знакомы эти военные хитрости, да и дубинкой вращать мы умеем! А такое ты видал?

При этом француз начал быстро вертеть над головой обломком лука, как дубинкой, и за несколько секунд попал индейцу по голове, по бедру и по руке. Напрасно тот размахивал тесаком, пытаясь отбить атаку, он все время промахивался. Мура, напуганный этим градом ударов, сыпавшихся на него, громко закричал, призывая на помощь. Но очередной увесистый тумак заставил его смолкнуть, выбив два зуба изо рта, вслед за этим тесак упал на землю, одна рука беспомощно повисла вдоль туловища, кость была перебита. Индеец выбыл из боя, и очень кстати, так как на его призыв отозвались сородичи. Они набежали со всех сторон и окружили Шарля, который стоял спиной к стволу дерева и размахивал дубинкой. Расчеты француза были верны. Двое были убиты стрелами. Один из трупов передвигали, чтобы отвлечь внимание беглеца, пока остальные, скрываясь за деревьями, не подберутся к нему с тыла. Третий индеец так сильно получил по голове, что из разбитого рта у него вылетали лишь неразборчивые звуки. Кроме того, сломанная рука висела как тряпка.

Но положение молодого человека все равно было ужасно. Два мулата и трое индейцев, разъяренные тем, что потерпели поражение от одного-единственного человека, собирались поквитаться с ним. С дикими воплями кинулись они на Шарля, но отважный француз стоял, прислонясь спиной к дереву, и ударами дубинки ухитрялся удерживать врагов на расстоянии. Наносимые им удары то по черепу, то по лицу, то по рукам были так тяжелы и метки, что вскоре полукруг врагов поредел.

Не понимая, откуда на них сыплются удары, ничего не зная о приемах палочного боя, но на собственной шкуре ощущая ловкость и силу противника, индейцы решили отступить, чтобы издали поразить его из лука. Шарль сразу оценил грозящую опасность. Он кинулся вперед с тесаком в одной руке, снятым им с убитого мура, и кедровой палкой в другой, рванулся напролом, расшвырял людей, стоявших на его пути, и скрылся в чаще леса. На минуту ему показалось, что он спасен. Но, к несчастью, он почувствовал боль, как от ожога, в левой руке и заметил, что ранен стрелой, пущенной ему вдогонку.

— Плохо дело, — спокойно сказал он, обламывая ствол и вытаскивая из раны железный наконечник, — если эта стрела отравлена, то я погиб!

Но сзади слышались крики, и они не позволяли сомневаться в намерениях индейцев. У него не было времени перевязать рану, враги преследовали по пятам. Пришлось бежать. Ах, если бы он захватил с собой лук и стрелы, взятые им у убитого мура, как легко было бы перебить поодиночке этих мерзавцев!

К счастью, Шарль был прекрасным бегуном, не хуже кариака, грациозной и ловкой гвианской козочки. Он перестал ощущать боль от раны. Кровотечение, к счастью, было обильным. Хотя капли крови указывали врагу его следы, он не спешил перевязать рану поясом, так как по опыту знал: если стрела отравлена, то кровотечение вынесет часть яда. На бегу серингейро осмотрел наконечник стрелы. Следов яда на нем как будто не заметно. Дай-то Бог, чтобы он не ошибся!

Наконец повязка наложена, кровь перестала течь. А так как обувь Шарля не оставляла следов, то надежда на спасение еще оставалась. Поскольку он вынужден был отказаться от борьбы, то решил уйти от врагов, а позднее, если представится случай, снова напасть на них. Шарль помчался вперед и вскоре заметил, что почва резко изменилась. Лианы все гуще опутывали деревья, появилось множество ярких цветов, густые кусты — все это возвещало близость лесной опушки.

Уже нельзя было двигаться вперед, не прорубая себе дорогу тесаком, и хотя это выдавало его врагам, выбора у смельчака не было. Главное сейчас — это уйти от преследования! Вперед!

Вдруг он выбежал на открытое место. Перед ним расстилалась обширная саванна, поросшая жесткой короткой травой, выгоревшей на солнце. Местность показалась ему знакомой. Уж не бывал ли он здесь в поисках новых пастбищ для своего скота? Вполне возможно.

Быстрый взгляд вокруг позволил сориентироваться, и Шарль снова побежал по заросшей травой равнине. Внезапно резкий пронзительный звук донесся до его уха и заставил замедлить бег. Такой свист хорошо знаком исследователям тропиков, передать его можно, произнося быстро и безостановочно звук «з». Шарль ни минуты не сомневался: это характерный звук, производимый роговыми кольцами на хвосте змеи.

Довольно неуклюжая в своих движениях и апатичная по своей природе, гремучая змея не нападает на человека, напротив, заслышав его шаги, имеет привычку скрываться. Вот почему в местности, где водятся эти змеи, рекомендуется идти медленно и осторожно, поколачивая прутом по траве, где они скрываются. Этого простого средства обычно бывает достаточно, чтобы заставить змею уйти. Но она делается просто бешеной, если даже слегка коснуться ее, когда она отдыхает. Горе тому человеку, кто задел ее на ходу или наступил на нее! В мгновение ока она свернется спиралью, приподнимет голову над кольцами и рванется, как освобожденная тугая пружина. Вся апатичность гремучки тотчас исчезает, и она ничем не уступит страшной железной змее. Укус ее почти всегда смертелен.

Шарль не выказал ни страха, ни удивления. Он только замедлил свой бег и стал легонько поколачивать траву кедровой палкой. Через несколько секунд он опять услышал свист, затем снова и скова. Эта часть саванны буквально кишела гремучими змеями. Но Шарль неустрашимо двигался вперед, не смущаясь таким опасным соседством. Он припомнил, как в детстве чернокожий наставник, старый Казимир, научил его чаровать змей и прививал[89] ему яды для того, чтобы не только обезвредить укус, но и предупредить его. Продолжала ли действовать прививка, которая периодически повторялась? Не утеряла ли она своей силы? Молодой человек в этом, похоже, не усомнился.

— Ах, — сказал себе Шарль, — будь у меня время, как было бы легко приманить этих чудовищ и повести их против негодяев преследователей! Отличное бы вышло войско!

Продолжая слегка постукивать по траве, он другой рукой поднес к губам лезвие тесака и стал наигрывать на нем странную, свистящую и очень приятную мелодию. И странное дело, вдруг на расстоянии двадцати — двадцати пяти метров зашевелилась трава, показались черные точки, затем и головы змей, которые грациозно покачивали свои лебединые шеи.

— Да! — продолжал молодой человек. — Вы любите эту странную музыку, и вас мне нечего бояться… Европеец не смог бы пройти тут и десяти шагов, а я, выросший в лесу, могу находиться в таком грозном обществе спокойно! Нет, гораздо опаснее для меня странное недомогание и чувство резкой усталости… Что бы это значило? Неужели стрела была и вправду отравлена?

Шарль еще с четверть часа продолжал свою музыку и заметил, что змей становилось все меньше и меньше. Вскоре они исчезли совсем, к большому его облегчению. Но недомогание молодого человека усилилось: его охватил жар, в ушах зашумело, глаза заволокла темная пелена… Он увидел, что рука его приобрела синеватый цвет. Кругом раны появилась болезненная опухоль, пальцы на руке стали терять свою подвижность, чувствительность при соприкосновении утрачивалась…

Однако же присутствие духа не покинуло раненого. Хотя француз был убежден, что если его рана и не смертельна, то, безусловно, очень опасна, он только ускорил шаг к темной полосе на горизонте. Что же, там снова начинается лес? Ему смутно припомнилось, что он видел там широкую реку. Задыхаясь, изнемогая и умирая от жажды, француз вступил под сень деревьев, замеченных еще издали. Да, память его не обманула. Вот и река, шириною метров в двадцать пять, поросшая по берегам муку-муку. Значит, теперь можно утолить жажду, обмыть рану и освежить утомленное тело в прозрачной воде.

Проклятие! Он провалился выше колен в топкий мягкий ил, предательски скрытый под травой. До реки оставалось всего метров пять или шесть, но невозможно было пройти туда через эту отмель, образовавшуюся во время сухого сезона. С большим усилием Шарлю удалось вырваться на твердую землю. В отчаянии он пробежал вдоль берега, надеясь найти какой-нибудь перешеек твердой земли, скалу, что-нибудь, что позволило бы войти в воду, пусть там даже кишмя кишат кайманы и электрические угри. Но все напрасно! Отмель тянулась сколько хватало глаз, и Шарль не мог перебраться через эту преграду, не рискуя утонуть сразу же в иле.

Обычно тропическая жара не влияла на Шарля. Подобно неграм и индейцам, он мог сколько угодно шагать под палящим солнцем, не опасаясь приступа лихорадки, которая для непривычного европейца бывает неизбежным следствием сильного переутомления. Он мог долго обходиться без пищи и питья и не боялся солнечного удара, постоянно грозящего людям белой расы. Словом, был максимально приспособлен для жизни в этом нездоровом климате. Но, к несчастью, рана очень ослабила его. У Шарля уже не было ни выносливости, ни ловкости хищника, которая достигается постоянным упражнением, и если ум его еще сохранял ясность, то только благодаря огромному усилию воли. Однако он не думал, что его рана смертельна.

Но все-таки, какой именно яд произвел такое действие в столь короткий срок? Яд кураре убил бы Шарля мгновенно. Впрочем, мура не знают секрет его приготовления, а другие индейцы не выдают его ни за какую цену. Правда, есть множество других ядов, достаточно опасных, но все же не таких, как кураре. Может быть, мура отравили стрелы ядом какого-нибудь животного: змеи, скорпиона, паука-краба. Вещь вполне вероятная. А может быть, наконечник стрелы был просто заражен гниющей кровью дичи, убитой на охоте? Это тоже возможно. Но как бы то ни было, раненый чувствовал себя просто невыносимо, состояние его заметно ухудшилось.

Лишенный всего, мучимый болью и в своем безвыходном положении, он все же хотел бороться. Река текла почти прямо выше того места, где он только что провалился, но ниже течение ее было очень извилистым, и Шарль вполне резонно рассудил, что если двинуться вниз, то можно найти место, где ил еще не скопился.

Он снова пошел через кусты, окаймлявшие берег, тяжело опираясь на палку. Левой рукой молодой человек уже не мог держать тесак, чтобы прорубать дорогу в чаще. Колючки раздирали его тело, трава царапала кожу, лианы преграждали путь…

Все было против него.

Но наконец вздох облегчения вырвался из груди храбреца. Он увидел недавно поваленное бурей дерево, перекинутое через реку и образовывавшее природный мост. Не заботясь о том, что будет дальше, Робен хотел пересечь проклятую реку, инстинкт, который сильнее разума, толкал его вперед. И вот оно — прекрасное дерево купайа, очень похожее на симарубу, с которым его легко спутать и от которого оно отличается только коричневыми волокнистыми корнями, тогда как у симарубы они желтые и плотные. Шарль с трудом взобрался на ком земли, застрявший в корнях, и сел верхом на гладкий и прямой ствол, чтобы ползти по нему, так как уже не мог удержаться на ногах, боясь головокружения. Полдороги было пройдено без особых затруднений. Шарль уже добрался до кроны дерева, развесистые ветви которого опирались на другой берег. Так как муки жажды сделались невыносимыми, он попытался соскользнуть вниз, в воду, по одной из толстых веток. Медленно наклонившись над водой, несчастный уже предвкушал, как освежит его это купание… О ужас! Какая-то тень быстро пересекла реку, неясная зеленоватая масса прямо у его ног раскрыла огромную пасть с лиловатыми челюстями и обдала омерзительным запахом мускуса.

— Кайман! — прошептал раненый. Хорошо, что чудовище слишком поспешило. Еще бы пять-шесть секунд, и Шарль неминуемо бы погиб.

Но мужество его только возросло от препятствий. Призвав на помощь весь остаток сил, он уцепился онемевшей рукой за ветку и, преодолев страшную боль, изо всей силы ударил тесаком по тупорылой морде ужасной твари. Несмотря на крепкую броню каймана, верхняя челюсть его оказалась отсечена. Кровь потекла ручьем. Шарль продолжал рубить, как дровосек по стволу дерева. Хищник, ошеломленный этим градом ударов, испуганный, окровавленный, понял, что противник ему не по зубам, и нырнул в воду, яростно колотя хвостом.

У Шарля осталась только одна забота: как бы поскорее напиться воды! Для него это был вопрос жизни. Течение в одну минуту смыло все следы короткой и яростной схватки. Молодой человек во второй раз хотел погрузиться в реку, но в силу осторожности, привитой воспитанием, внимательно вгляделся в прозрачную воду: нет ли там еще одного крокодила? Кайманов больше не было, но — что это за длинные, грациозные существа заколыхались в воде, изгибаясь подобно змеям? Их тут с полдюжины, темно-зеленого цвета, почти черные, длиною метра полтора! Они тоже подстерегают добычу?

— Электрические угри! — отчаянно вскрикнул Шарль. — Господи, прямо проклятие какое-то! Не стану я пить.

Охотник знал, что, несмотря на свой безобидный вид, эти твари чрезвычайно опасны для человека и всех млекопитающих. Они не только могут кого угодно парализовать при непосредственном контакте. Тот же эффект дает выделяемая ими жидкость, и противиться этому нет возможности.

Удрученный, но все же не сломленный чередой злосчастных обстоятельств, Шарль решил снова залезть на ствол дерева и пересечь предательскую реку, не принесшую ему никакого облегчения, но вдруг с ужасом заметил, что от удара при падении дерево раскололось и теперь крона его держалась на стволе только при помощи нескольких волокон и клочков коры… Вес тела Шарля и резкие движения во время борьбы с кайманом окончательно доломали зеленый мост. Уже слышался зловещий треск, и крона, под тяжестью веса Шарля и под напором течения, колыхалась все сильнее и сильнее. Снова треск — волокна подались, ствол отделился от кроны, которую закружило и унесло течение. Шарль судорожно вцепился в ветви и не выпускал их из рук.

К счастью, купайя — одно из самых легких местных деревьев и служит как бы природным плотом. К тому же падение ствола в реку напугало и разогнало электрических угрей. Дерево кружилось, качалось, но плыло, а это главное. Наконец-то молодой человек смог вдоволь напиться, без опаски нырнуть в воду, которая приятно охладила его пылающее тело.

Через несколько минут муки его сразу прекратились, Шарль ожил. Он с удовольствием продолжил бы купание, но возможное соседство грозных речных обитателей заставило его прервать свое занятие. Все это время молодой человек продолжал цепляться за ствол, относимый течением то к одному, то к другому берегу. Понимая, что нельзя же бесконечно так плавать, Шарль решил воспользоваться моментом, когда дерево прибьет ближе к берегу, чтобы перебраться на него.

Маневр этот был не так труден на первый взгляд — ведь берег порос громадными деревьями, и их нижние ветви нависали над водой. Француз вцепился в одну из таких ветвей и, держась ногами за ствол, на котором плыл, подтянулся изо всей силы и перебрался на твердую землю, по счастью не наткнувшись на илистую отмель. Ступив на берег, он отвязал свой пояс, намочил его в воде и перевязал себе руку, затем освежил лицо, выпил еще воды и отважно двинулся в путь.

Лес снова поредел, опять началась саванна. Так как кедровая палка Шарля сломалась во время борьбы с кайманом, он вырезал себе новую и заострил ее с одного конца наподобие копья. Поглощенный мыслью о преследующих его врагах, охотник безостановочно шагал по направлению к дому, даже не вспоминая, что за два последних дня он перенес страшные пытки, был серьезно ранен и толком ничего не ел.

Молодой человек шел в таком состоянии еще около двух часов, чего не выдержал бы никакой храбрец. Все тело его было разбито. Шарля поддерживала только та мысль, что он идет в верном направлении. Местность стала ему знакома, он уже не раз тут бывал. Сомнений больше не было. Усадьба находилась километрах в двадцати. Если не приключится ничего нового, он, переночевав в саванне, будет там завтра утром. Но человеческие силы имеют свой предел, а через два часа наступит ночь…

Голод все сильнее терзал француза, и он поминутно останавливался, в надежде отыскать какие-нибудь съедобные растения. Несчастный готов был съесть даже змею! Шарль мог бы развести огонь — ведь маленький калебас с трутом и огнивом, отобранный у убитого мура, был так плотно закупорен, что ничуть не промок в воде. Но, увы, судьба решила вконец доконать его.

Едва он нашел несколько съедобных клубней, которые могли бы хоть как-то утолить муки голода, как издалека донеслись свирепые вопли. Они были полны ярости и торжества. Разве француз мог спутать их с чем-либо? Ему слишком знакомы эти протяжные вопли, похожие на крик совы, — это военный клич мура! Итак, бандиты не утеряли его следа.

Шарль перестал рыть землю тесаком в поисках клубней и схватил копье наперевес, готовясь дорого продать свою жизнь. Крики усилились, и вскоре он увидел группу мужчин, бежавших к нему с угрожающими жестами. Это пятеро из тех восьми, с которыми он сражался в лесу. Трое мура, их можно узнать издалека по раскрашенным торсам, и с ними двое мулатов, одежда их превратилась в лохмотья. Запыхавшиеся, потные, они окружили Шарля, вопя и потрясая оружием. Но они были испуганы решительным видом человека, которого считали уже полумертвым. Сознавая превосходство белого человека над ними, а также прекрасно зная, насколько это грозный противник, мура сперва посовещались между собой. Один из индейцев, желая избежать риска рукопашной схватки, приготовился поразить его стрелой издалека. Но мулат переломил стрелу и крикнул:

— Ты знаешь, что хозяин приказал взять его живым!

— Мне до этого дела нет, я сам себе хозяин. Не мешай мне, я хочу убить этого белого!

— Попозже, если ты так хочешь! Послушай же, дурак, когда он в наших руках, мы легко можем захватить усадьбу. А если мы его сразу убьем, то защитники дома не захотят нас и слушать.

Бандит, которого насилу убедил этот варварский довод, опустил оружие и спросил:

— Ну а кто его возьмет? Этот белый сильнее нас всех вместе взятых!.. Я боюсь.

— Так разве у нас нет наших лассо?

Шарль, не ожидая конца этого разговора, кинулся на бандитов, действуя палкой, как штыком. В другое время никто из них не выдержал бы такого напора, но бедняга был очень ослаблен двухдневными страданиями и своей раной, и сил у него оставалось немного. Все же мура и мулаты разбежались, как зайцы, но затем вернулись, потрясая в воздухе лассо. Шарль схватил свой тесак и попытался прорвать это живое кольцо, центром которого был он сам. Он вновь кинулся на врагов, но остановился, заслышав свист лассо. Ременная петля еще не опустилась на его плечи, как была изумительно ловко рассечена в воздухе. Но второй, затем третий бросок… Шарль успел еще рассечь другое лассо, но третье упало ему на плечи, когда он пытался его разрубить, и прижало руки к телу, совершенно обездвижив храбреца. Радостный вой приветствовал эту удачу нападавших. Мура, кинувший это лассо, сильно дернул его. Узел затянулся, Шарль от сотрясения не устоял на ногах и упал на землю как подкошенный. Один из мулатов кинулся на него, полагая, что теперь нетрудно будет одолеть противника, и хотел связать ему ноги, но в тот же миг упал на землю от удара в грудь, нанесенного ногой Шарля. Мулат хрипло заорал и свалился на траву. Но молодой человек в этом последнем броске лишился сил и уже не мог справиться с четырьмя нападавшими. Он еще раз попытался одолеть эту горстку врагов и замер на траве в полуобмороке. Мура снова завопили, быстро связали его и принялись плясать вокруг как безумные. Но недолго они радовались.

Грозный крик раздался невдалеке и разнесся по всей равнине. Мура замолчали и недоуменно прислушались, не веря ушам своим. Крик повторился снова, уже ближе, и закончился ревом, напоминающим рычание разъяренного ягуара. Бандиты наконец узнали боевой клич индейцев мундуруку, самых отважных среди всех амазонских племен и своих заклятых врагов. Не заботясь больше о пленнике, охваченные дикой паникой, они разбежались, как свинки-пекари от пантеры. В этот миг индеец, совершенно обнаженный и мускулистый, как гладиатор, весь в боевой раскраске, молнией обрушился на мулата, который еще не пришел в себя от удара Шарля и не удрал вместе с другими. Индеец в третий раз издал боевой клич и крикнул:

— Господин, это я!

Шарль едва смог прошептать в ответ:

— Табира, это ты!..

Мулат, схваченный за шиворот, упал на колени, моля о пощаде. Лицо индейца исказила злоба, он захохотал, как злой дух. Полузадушенный мулат захрипел и опустил голову. Индеец ослабил хватку, затем рванул за курчавую шевелюру мулата, занеся свой тесак. Раздался глухой удар, и обезглавленное тело упало на землю. Потоки алой крови! Табира с отвращением отбросил голову ногой, перерезал путы хозяина и спросил:

— Господин, хочешь, я убью остальных?

Но у Шарля не было даже сил отвечать. Мстительный индеец, посчитав его молчание за знак согласия, тотчас подхватил тесак и сарбакан и унесся в саванну. Не прошло и получаса, как он возвратился, очень довольный, весь выпачканный кровью, и склонился над Шарлем, который начал приходить в себя.

— Табира!.. — прошептал молодой человек. — Это ты, мой верный друг!

— Да, это я, господин!.. Пойдем отсюда, теперь нам нечего бояться.

— Ты их убил?

— Мура, эти урубу (черные коршуны), которые осмелились поднять руку на белого, любимца всех мундуруку. Табира отомстил за своего друга и казнил мерзких хищников. Все уже кончено… Не бойся, они уже не вернутся. А кафузы (мулаты), друзья коршунов, тоже погибли. Идем же, господин, вместе с твоим верным индейцем. Время летит, а дело ведь не ждет.

— Дай же мне хоть поблагодарить тебя, мой храбрый друг!

— Поблагодарить… За что? Разве ты не был братом для мундуруку? Кто нас кормил, давал нам кров, защищал наших стариков, наших жен и детей, когда воины были на тропе войны? Разве не ты сражался с нашими врагами? Теперь ты слаб, но рука Табиры сильна, она поддержит тебя, а если надо, то я понесу тебя.

Высказывая все это с торжественностью, присущей людям его расы, индеец быстро осмотрел рану Шарля и одобрительно покачал головой.

— Мура — глупые свиньи, — сказал он. — Счастье, что они не знают вурари (кураре). Хозяина ранили стрелой, отравленной ядом пипы[90], ему нечего бояться. Яд пипы не смертелен для того, кому делались прививки против змеиного яда. Табира знает травы, которые уймут лихорадку и опухоль.

Окончив осмотр раны, индеец достал из плетеной походной сумки тщательно хранимую лепешку из кассавы и маленькую бутылку с арума. Шарль в два счета расправился с лепешкой и, отхлебнув несколько глотков спиртного, почувствовал себя намного лучше.

Затем они ушли на поиски места для ночевки, оставив труп мулата на съедение диким зверям и термитам. Согласно настойчивому желанию Табиры и этот, и трупы всех его сообщников должны были исчезнуть подобным образом. Для амазонских индейцев быть растерзанным ягуаром или обглоданным термитами считается верхом несчастья. Никогда двери экваториальной Валгаллы[91] не раскроются перед воином, которого постиг подобный конец, вот почему мстительный мундуруку не захотел избавить своих врагов от этого посмертного изгнания.

На ходу индеец срывал какие-то растения, растирал их стебли и листья и сделал из них нечто вроде пластыря, который он приложил к ране хозяина. Быстро наступала ночь, и Табира, срезав тесаком охапку гвинейской травы, сделал из нее плотную и мягкую подстилку, которую два друга разделили по-братски, заснув как убитые.

Усталость и страдания, перенесенные за два дня, так подействовали на Шарля, что он беспробудно проспал до самого рассвета. Первобытное лечение Табиры совершило просто чудо, боль от раны значительно ослабла, рука была уже не такой распухшей, а сама рана не выглядела так страшно. Полное выздоровление было только вопросом времени.

Шарль и Табира наспех позавтракали несколькими кореньями и двинулись в путь. По пути Шарль узнал от индейца, как тот отправился из усадьбы на его поиски; как он напал на след мура и каторжников, затем на след дикого коня, к которому бандиты привязали его хозяина. Все это заняло у него довольно много времени, учитывая, что дерзкое нападение каторжников было совершено очень далеко от усадьбы. И, несмотря на все усилия Табиры, на его прекрасное чутье и неутомимую ходьбу, он чуть было не опоздал. Шарля спасла только та случайность, что бандиты непременно хотели взять его живым.

Расстояние, отделявшее Шарля и Табиру от усадьбы, все сокращалось. Шарль давно уже был в знакомых местах. Он ускорил шаг, чтобы поскорее оказаться среди тех, кого чуть было не потерял навсегда. Его сердце отца и мужа трепетало при мысли о возвращении домой, на которое он уже не надеялся. Все существо его было устремлено туда, где ждали его любимые, близкие, чтобы поскорее успокоить их тревогу.

Вот наконец и роща огромных деревьев, окружавших его жилище… пальмы, манговые деревья, фламбуайяны, эбеновые[92], апельсиновые, банановые… Но что означает эта тишина? Почему не слышно обычного шума, наполнявшего этот маленький рабочий городок? Что же это? Плод воображения? Подходя, Шарль не увидел хижин рабочих — а ведь они точно были здесь, прихотливо рассыпанные вокруг хозяйского дома! Он бросил испуганный взгляд на своего спутника, который тоже был изумлен, несмотря на все хладнокровие индейца. Деревья вокруг были все те же, но никаких следов жилья…

Шарль, едва оправившийся от ужасных потрясений, которые выдержал его организм, решил, что им овладел кошмар. Он кинулся вперед и, наткнувшись на обгорелые развалины, издал ужасный крик. Хижины, карбеты, склады, само жилье — все стало грудой пепла, из которого там и сям торчали обгорелые пни! Все служащие, негры и индейцы с семьями исчезли, как и его собственная семья! Несчастный не в силах был вымолвить даже слово и почувствовал, как жизнь покидает его. Он вытянул руки, издал хриплый крик и, покачнувшись, упал, как сраженный молнией, на руки индейца.

— Сжальтесь, сеньор Диого!

— Смилуйтесь!

— Смерть им!.. Смерть!.. — яростно орали в ответ громилы — человек шесть, — все в поту и крови, как мясники на бойне.

— Сеньор Диого! Пощадите!..

— Заткнись, горлопан!..

— Да заставите вы его наконец замолчать? Уши болят от воплей! Да поскорей — вон еще сколько работы.

Страшный удар сабли обрушился на затылок жертвы, так пронзительно молившей о пощаде. Обреченный тяжело осел на землю.

Но рука изменила палачу. Лезвие лишь раскроило кожу и мышцы — кровь забила ключом из ужасающей раны. Несчастный захрипел, но все-таки кое-как поднялся. Несколько шагов — и он, пошатнувшись, снова упал.

— Безрукие! — свирепо рявкнул на подручных тот, к кому были обращены мольбы о пощаде. — Раздавить червяка — и то не можете. Глядите, как надо! Левой рукой Диого схватил раненого за волосы, рывком приподнял беднягу и одним взмахом сабли снес ему голову.

Обезглавленное тело забилось в конвульсиях, а убийца метким пинком послал отрубленную голову в центр площади.

— Давайте следующего!

Пьяные от вина и крови душегубы с радостным ревом бросились на подмогу другой банде. Жалкая кучка безоружных, едва прикрытых лохмотьями бедолаг была моментально взята в оборот.

Снова предсмертные хрипы.

Преследователи окружили несчастных плотным кольцом. И пошла бойня!

Градом посыпались пьяные удары: полетели отрубленные ноги и руки, изуродованные лица на глазах теряли очертания, корчились в судорогах пронзенные тела… Ручьи крови стекали на землю, вопли убийц перекрывали стоны раненых и умирающих. Наконец изуверы, оставив за собой груду истерзанных останков, устремились на единственную улицу деревни.

— Всех перебьем!..

— Вперед, мои орлы! — Безобразное лицо Диого озарил дьявольский восторг.

Резня продолжалась, становясь все яростней, все невообразимей.

Вдруг Диого, размашистым шагом догонявший своих разбойников, остановился как вкопанный. Перед ним словно из-под земли вырос высокий мулат. Помимо ружья при нем была еще увесистая трость с металлическим набалдашником. Вопль ярости вырвался у мулата при виде кровавого побоища.

— Что это?! Неужели ты, Диого?..

— Ты!.. Ты здесь!..

— Ну, держись, черномазый… Сейчас умрешь!

Все произошло мгновенно: бросив трость, противник Диого вскинул ружье и выстрелил в упор. Но…

Осечка!

Диого, чудом избежавший смерти, разразился хохотом и бросился на врага. Не имея возможности перезарядить ружье, тот, однако, не растерялся и, схватившись за дуло, взмахнул огнестрельным оружием, как палицей.

Приклад непременно разнес бы Диого череп, но — опять незадача! Стремительный, как молния, негр проскользнул под оружием за долю секунды до того, как оно обрушилось на землю, и черными мощными руками успел обвить пошатнувшегося от ложного выпада мулата.

Завязалась ожесточенная схватка. Силы, похоже, были равны. Без единого вскрика дерущиеся принялись, как две змеи, давить, душить друг друга.

Сплетенье рук и ног, сведенные ужасной судорогой лица. Рты, открытые в безобразной гримасе, оскаленные зубы… Главное — повалить соперника!

Могуч Диого, и все ж на мгновение дрогнул. Противник, не такой мускулистый, но цепкий, поспешил воспользоваться преимуществом. Равная поначалу борьба начинала складываться в его пользу.

Диого, поняв это, сжал зубы — они лязгнули, как у дикого зверя, терзающего добычу.

— Грязный негр! — Голос мулата сорвался. — Тебе не победить!

Предводитель головорезов почувствовал, что и впрямь сдает. Тогда он пронзительно закричал, призывая на помощь подручных.

Вот один из них подбежал к мулату сзади. Взмах мачете — и враг негра, вскрикнув от боли, тяжело повалился на землю с перерезанным сухожилием.

При этом, однако, он увлек за собой Диого, мертвой хваткой сжав его горло. Подоспевшие бандиты с трудом вызволили его жертву.

Диого, подобрав с земли саблю, остановил своих приятелей, готовых прикончить мулата.

— Не убивать!

Те зарычали, словно доги, у которых отняли кость. Чтобы их утихомирить, негр с отталкивающей улыбкой добавил:

— По крайней мере, не сейчас.

Один из убийц заметил трость с металлическим набалдашником. О, это не просто трость!

— Держи, знак отличия вождя теперь твой, — проговорил он подобострастно, подавая ее главарю. — Ты теперь хозяин!

— Хорошо, дружище. И смею заверить, добрый хозяин. Черт возьми! Уж мы теперь повеселимся, особенно те, кто мне помогал.

Внезапно с другого конца улицы раздался звук охотничьей трубы, заунывный, мрачный, как рев быка.

На лице предводителя заиграла дикая радость.

— Деревня наша. Кончено.

— Да здравствует Диого!.. Ура вождю!.. — заорали во всю глотку головорезы. Они столпились вокруг изувеченного мулата, отбивавшегося из последних сил.

— Да здравствует Диого!.. — Убийцы, ликуя, окружили своего нового вождя. Их черное дело сделано!

Внезапно улица оживилась. Вышли из укрытий те, кто до сих пор не принимал участия в сражении: мужчины — негры и мулаты, несколько женщин и детей. Человек пятьсот — шестьсот.

И все как по приказу, а может, просто признавая свершившийся факт, принялись кричать вместе с остальными. Такое воодушевление ярко демонстрировало силу их глубокой убежденности или уж, по крайней мере, мощь голосовых связок:

— Да здравствует Диого!.. Да здравствует вождь!..

— Да здравствует Диого!

Тот, кому была посвящена эта лестная церемония, желая, видимо, упрочить растущую на глазах популярность или обратить внимание присутствующих на символ своего восшествия на престол, картинно оперся на трость. Металлический набалдашник слепил глаза — кусок хрусталя на солнце не мог бы сверкать ярче!

— Спасибо, друзья мои, за то, что вы безо всякого принуждения избрали меня вождем, — провозгласил новоявленный правитель, повернувшись к толпе.

Эта тронная речь была встречена взрывом хохота, впрочем вполне благожелательного. Окровавленные трупы, валяющиеся вдоль всей улицы, не возражали против такого кощунства, разве что самим своим присутствием.

Слова «безо всякого принуждения», произнесенные в подобных обстоятельствах, обнаруживали тончайшее чувство юмора того, кто их произнес, и красноречиво свидетельствовали о «нравственности» аудитории.

Между тем вождь продолжал. Мягкий, удивительно музыкальный голос, каким обладает большинство черных, абсолютно не вязался со всем его обликом, и особенно — чудовищным торсом.

— Как я уже сказал, хозяин у вас добрый. И сейчас вы в этом убедитесь. Что сделал тот, который валяется теперь здесь, как прирезанный боров, шесть месяцев назад, когда вы признали его своим вождем? Он захватил добро своего предшественника, захапал себе его хижину, припасы, тростниковую водку, золото! А вам — ничего!

— Да… Да… Точно!

— Я, пришедший ему на смену отчасти по вашей, а больше по своей собственной воле, буду куда щедрей. Мне лично не нужно ничего. Хижина тирана теперь ваша. Поселяйся кто хочет! Разделите между собой охотничье снаряжение и рыболовные снасти. Пусть жребий определит, кому достанутся лодки и лошади. Съешьте его рыбу, выпейте водку, заберите себе золото!.. Все вам! Богатства узурпатора принадлежат народу.

Толпу, не ожидавшую такого поворота, охватил неслыханный энтузиазм. Все впали в неистовство. Приветствия, хвалебные возгласы, вопли, рев — обезумевшие от близости поживы мужчины, женщины, дети принялись отплясывать ликующую сарабанду.

Пьяные палачи бросились как одержимые впереди всех к большой хижине в центре улицы. Обрамленная красивыми банановыми деревьями, хижина выглядела заманчиво уютно.

Сам Диого и еще пять-шесть негодяев остались возле раненого недруга, упорно хранившего молчание.

Хижина была разграблена в мгновение ока. Прежде всего мародеры набросились на водку — остальное успеется.

Съестные припасы, причем немалые, растаяли на глазах. Только черные — с точки зрения белых, конечно, — могут быть такими прожорливыми, да разве что краснокожие.

Грабители быстро опьянели — действие спиртного усугублялось огненным дыханием экваториального солнца. Настоящее свирепое пиршество дикарей!

Одни не рассчитали своих сил и теперь, качаясь, брели неведомо куда. Выкрикивая что-то невразумительное, они наконец сваливались как подкошенные где ни попадя. Те, кто поумней, а может, просто порасчетливей, устраивались поудобней и смаковали жуткий ликер, стараясь растянуть удовольствие и отсрочить момент пьяного забвения. Находились и такие, назовем их самыми умными, которые прежде всего принимались за осмотр примитивного жилища — напиться до одури всегда успеется.

Охватившее их вскоре глухое недовольство очень быстро сменилось горьким разочарованием. Грубо раскрашенные сундуки с одеждой свергнутого вождя уже были перевернуты вверх дном — повсюду валялись его пожитки. Та же участь постигла плетенки и корзинки с зерном, фруктами и овощами. Огромные ноздреватые глиняные кувшины и горшки оказались все перебиты. Даже земляной пол перекопан мотыгой — все обследовано, дюйм за дюймом. Никакого золота! Нигде ни крупинки…

На что тогда тростниковая водка — она теперь и в глотку не полезет!

Нет золота!.. А золото — это та же завтрашняя водка, это легкая жизнь, беззаботное будущее.

Горе нечестивцу! Надо же так упрятать бессчетные сокровища, что и следа их не видно!

Прервав грабеж, бандиты кинулись к Диого, единственному из всех, кто сохранял хладнокровие. Пот лил с головорезов ручьями, они прямо-таки дымились от ярости и неутоленной алчности.

— Вождь!.. Вождь!.. Нас обокрали!

— Кто? Кто, друзья мои, осмелился отнять у вас что бы то ни было?

— Он!.. Это он!.. — Два десятка негодяев просто задыхались от злобы, указывая на связанного мулата.

— Он украл золото!..

— Слышишь, вождь, он спрятал сокровища…

— Бей вора!

— Смерть ему!.. Смерть!..

— Так я и думал, — ответил с чувством превосходства Диого. — Вспомните мои слова: «Пусть пока поживет». От мертвеца словечка не добьешься. А живой — он все выложит!

— А если не захочет?

— Ничего, захочет!

— Когда?

— Прямо сейчас.

— Дай-то Бог!

— Разве я не вождь? Разве не мне надлежит принимать за вас решения и действовать в ваших интересах?

— Ты вождь, Диого, вождь!.. Да здравствует Диого!

— Успокойтесь же, друзья мои. Принесите-ка связку-другую сухих стеблей маиса да сложите их в центре площади. И перец тащите, весь, какой найдется. Ну, поторапливайтесь!

Властный тон негра действовал гипнотически — распоряжения его выполнялись точно, без лишних вопросов и бестолковых замечаний.

Вождь, как и обещал, принимал решения за своих подчиненных.

Со всех сторон тащили они стебли маиса и корзинки, полные маленьких, размером в два-три сантиметра, ярко-красных ягод. Назывались они «бешеный перец», и, нужно сказать, вполне заслуженно.

— Достаточно, друзья мои. — Голос Диого звучал отрывисто, но по-прежнему мелодично. — Сейчас я покажу, что не боюсь работы!

С этими словами он проворно сложил костер, дал знак доверенному поджигать. Затем схватил раненого под мышки и толкнул его ногами вперед к загудевшему, затрепетавшему пламени.

Огонь лизнул ступни несчастного, тот хрипло вскрикнул и сжался так, что едва не треснули кости.

— Ну-ну, приятель, будь умником, — обратился к нему Диого. — До сих пор я тебя ни о чем не спрашивал, знал, что ты покапризничаешь для начала. Но теперь, ты видишь, я шутить не намерен, для тебя лучше самому во всем признаться. Сейчас ты скажешь, где твое золото, так ведь?

— Нет, — чуть слышно прохрипел мулат.

— Будешь упрямиться? Зачем? Ты же все равно умрешь. Постарайся, по крайней мере, умереть достойно и облегчить свои страдания. Давай говори. Тебе уже ничего не понадобится, так что рассказывай, где золото.

— Нет!

— Ладно, слушай, я подарю тебе жизнь и посажу на корабль, идущий в Белем.

— Врешь, черномазый!

— Угадал, дружочек. Да, я соврал… Однако напрасно ты меня оскорбил — ты целиком в моей власти и сейчас узнаешь, как может негр отомстить за себя.

Ноги раненого, на время коротких переговоров слегка отодвинутые от пламени, снова сунули в костер. Кожа на них покраснела, вздулась и треснула.

Воздух наполнился тошнотворным запахом горелого мяса.

Несчастный мученик изо всей силы сжал зубы, глаза его налились кровью, на лбу веревками выступили вены, лицо позеленело.

— Где сокровища? — завопил Диого задрожавшим от ярости голосом.

Ответа не было.

— Ах, ты упорствуешь! Поглядим, кто первым сдастся.

Новоявленный вождь снова оттащил мулата от костра, схватил его за ноги, сорвал с них обгоревшую кожу и оголил мышцы до самой подошвы.

— Перец давайте, — скомандовал бандит. И добавил, протягивая горсть ягод сообщнику: — Поруби-ка это мачете.

Несколько быстрых движений, и ягоды в тыквенной плошке превратились в красную кашицу.

И вот уже Диого наложил на живые раны это невероятно едкое месиво. Каждое прикосновение вырывало из горла мулата душераздирающий стон.

— Знаю-знаю, дружочек. Это погорячее, чем сам огонь, будет, — похохатывал палач. — Пламя — что? Его быстро перестаешь ощущать — тело поджаривается, и бифштекс уже ничего не чувствует. А перчик, наоборот, обостряет муку. Ну что, будешь говорить?

— Нет!.. Нет!.. Нет!..

— Тысяча чертей! На ладан уж дышит, а все кочевряжится.

— Я сказал, нет!

— Ах, так! Не думай, что представлению конец. Я тебе еще кое-что хорошенькое приготовил!

Между тем перец разъедал и разъедал плоть, усиливая муки страдальца, и без того невыносимые. Вопли, вырывавшиеся из его гортани, уже не походили на человеческий крик. Этот сдавленный голос, сиплый, надтреснутый, прерываемый какими-то судорожными всхрапываниями, скорее напоминал предсмертный хрип.

Видимо, несчастный уже был не в состоянии произнести что-либо членораздельно.

Обезумевшие от вина и алчности чудовища в человеческом облике, сгрудившиеся вокруг него, не испытывали и капли жалости при виде таких жестоких страданий. У них на уме было другое — какие бы еще придумать пытки, чтоб сломить бессмысленное упорство мулата?

Но придумать ничего не удавалось — похоже, му́ку страшнее трудно изобрести. Убийцы зароптали.

Однако Диого — вот уж поистине исчадие ада! — внезапно снова разразился резким хохотом.

— Ну что, продолжим наш спектакль? Эта тварь живуча как кошка… Попробуем новую штуку!

Он взял свою саблю и подошел к истекающему потом и кровью мулату. Лицо бедняги исказила судорога, глаза были прикрыты. Негр схватил двумя пальцами веко страдальца, оттянул его и отсек коротким ударом.

Обнажилось глазное яблоко, круглое, бесформенное, темное, все в кровавых прожилках; оно дергалось под жестокими лучами знойного солнца.

— Ну, что! Такого ты не ждал, скотина?.. Теперь другой глазок, уж будем последовательны, да и симметрию надо соблюдать. Хоп!.. Готово. Теперь будешь говорить? Где сокровища?.. Говори!.. Где золото?..

Но тут несчастная жертва в неудержимом, каком-то почти потустороннем, порыве приподнялась, разрывая путы на руках. Человек, ослепленный обжигающим его беззащитные глаза светилом, словно на мгновение пришел в себя, прежде чем умереть.

Он попытался что-то сказать, но с губ его слетели лишь невнятные звуки.

Сломленный непередаваемыми муками, он, может, и хотел бы теперь открыть, где лежит это проклятое золото, в обмен на быструю смерть.

Брань смолкла, над площадью повисла зловещая тишина.

Может, скажет хоть слово, хоть знак какой подаст?

Но мулат, по-видимому, истратил на это усилие весь остаток своей неукротимой жизненной энергии.

Он конвульсивно выбросил вперед руки, покачнулся и тяжело обрушился на землю. Диого с нескрываемой яростью кинулся к нему.

Поздно! Жертва ускользнула. Искалеченные глаза успели заметить валявшуюся совсем близко саблю одного из бандитов. Несчастный схватил ее и рухнул на острие. Клинок вошел прямо в сердце.

Палачи были разочарованы. Такой неожиданный конец привел их в бешенство, они набросились на труп, — рубили, кололи, рвали на куски… Потом наконец ушли, так и не успокоившись, вопя во все горло и жестикулируя.

Диого остался один у затухающего костра. Опираясь на трость, он издали наблюдал оргию, пришедшую на смену грабежу и убийствам. Ему необходимо было выговориться, и голос его хрипло звучал в тишине:

— Это судьба. Такое великолепное начало — и такой плачевный конец! А все из-за необъяснимого упрямства этой скотины.

Мне необходимо найти золото… впрочем, золото — всего лишь средство для достижения моей истинной цели. Что толку быть вождем этих разбойников, если знаешь точно, что месяцев через пять-шесть они найдут тебе замену? Видно, так уж у них здесь заведено! Вожди сменяются на Спорных Землях слишком быстро, мне просто не хватит времени отыскать сокровища.

Остается одно — обчистить каучуковые плантации француза. Рискованно, конечно. Француз просто так своего не отдаст. Презренные краснокожие обожают его, да и моим он не раз оказывал услуги, найдутся придурки, которые испытывают к нему чувство благодарности.

Но жребий брошен, черт возьми… Нужно действовать! И как можно быстрее, если ты, Диого, — изгнанник, пария, мятежник, негр… хочешь превратиться в дона Диого, президента будущей республики Амазонии!

В это мгновение чья-то рука коснулась плеча новоявленного вождя. Он резко повернулся, готовый защищаться, но успокоенно улыбнулся, узнав в подошедшем одного из своих приближенных.

— А, это ты, Жоао!

— Я, хозяин. Я все слышал. Но будь спокоен — когда надо, я умею быть глухонемым.

— Откуда ты? И почему не был здесь, когда я нуждался в бойцах?

— Я только что из Арагуари…

— С каучуковых плантаций?

— Да. Только плантаций больше не существует.

— Тысяча чертей!

— Не волнуйся! Правда, француза нам не ограбить. Но мы можем предпринять кое-что получше.

— Говори!

— Его родня, поселенцы из Марони, очень богаты. С них можно немалый выкуп сорвать!

— Черт меня побери, если я понял. О чем ты?

— Сейчас поймешь.

Жуткие сцены, послужившие прологом к нашему рассказу, развернулись в деревеньке, возведенной незадолго до того где-то в обширных пространствах саванны, на Спорных Землях Гвианы.

Точные географические координаты этого поселения до сих пор не установлены, что вполне естественно, поскольку его еще попросту не существовало к тому моменту, когда наш соотечественник, отважный исследователь этих мест господин Анри Кудро, счастливый соперник доктора Крево, совершил путешествие на побережье.

Редким же торговцам, заглядывавшим сюда по делам, ей-богу, не до чистой науки.

К тому же построена деревня была людьми, имевшими полное основание скрываться и избегать встреч с представителями бразильских властей, которых изредка откомандировывали из Макапы в укрепленный пост Педро Второго. Нисколько не удивительно поэтому, что убежище для изгнанников оказалось в стороне от любых дорог и что о его существовании мало кому известно до настоящего времени.

С другой стороны, кто может поручиться, что завтра мятежная волна не сметет приют отверженных? Само по себе местечко это не представляло сколько-нибудь существенного интереса, равно как поступки и действия его обитателей. Ведь упомянутая деревенька не являлась частью какого бы то ни было государства. Ни один полководец ни одной державы не устанавливал там своего флага. И никакое правительство не обзавелось в тех местах сельскохозяйственными владениями либо промышленными предприятиями.

Таким образом, жители поселения — люди без родины, поскольку земля их обитания представляла собой географический феномен[93] ничейной земли.

Впрочем, может быть, именно это издавна служило причиной кровопролитных споров.

Однако некоторые ориентиры безымянной деревеньки все же назвать можно: по южной границе саванны, где она располагалась, протекал Тартаругал-Гранде; с востока ее обрамляли озера Кампридио и Де-Буш, куда впадал Тартаругал; на севере находилась еще одна река, вполне может быть, это Риу-Кужуби; западные границы остались неизвестны.

В предыдущей главе автор увлекся и, позабыв о времени, предпринял весьма обширный экскурс[106] в историю. Однако, принимая во внимание мотивы, подвигнувшие его на это, не стоит обижаться.

Поскольку мы с вами, уважаемый читатель, занялись изучением неведомых доселе земель, давайте тщательно исполнять задуманное. В подобных случаях всегда важно, чтоб ни одна, пусть малозначительная, подробность не осталась без внимания!

Что же до нашего сюжета, то он от этого только выиграет. Мало просто описывать, по мере развития событий, нравы, обычаи и образ жизни населения Спорных Земель. Важно еще выяснить, почему и каким образом земли стали спорными, чтобы иметь возможность здраво судить о последствиях тяжбы, поставившей обитателей этого края в совершенно особое положение.

Однако вернемся к рассказу.

Главное действующее лицо драмы, залившей кровью селение, как вы уже поняли, Диого — Жак по-португальски, — крупный негр, лет тридцати, с мощным торсом, настоящий черный геркулес. Назвать его красавцем было бы затруднительно. Оспа исказила черты лица молодчика самым ужасным образом и придала ему гротескное выражение.

Нос, буквально изъеденный роковой для чернокожих болезнью, задрался так, что от него остались лишь два зияющих отверстия. Возле губ тянулся свежий шрам, фиолетовый на черной коже, рот свела жестокая судорога, оголив белоснежные, как у хищника, зубы. Пронзителен и жесток был взгляд его глаз с бесформенными, налитыми кровью веками; белок их пронизали коричневые нити, а радужная оболочка сверкала, как отполированный стальной шарик.

Нрав бандита был под стать физиономии. Обыкновенно эта зловещая, никогда не улыбавшаяся маска выражала, может быть не без умысла, леденящую злобу и безжалостность.

Чудовищное безобразие Диого, к которому невозможно было привыкнуть, пугало даже тех, кто хорошо его знал. Но негру нравилось еще и усиливать отталкивающее впечатление.

Он щеголял своим уродством, выставлял его напоказ, будто хвастался.

Нельзя сказать, что душа этого черного геркулеса была краше наружности.

Жестокий по природе, склонный к приступам ярости, в ненависти беспощадный, тщеславный, алчный и хитрый, Диого умел к тому же прекрасно владеть собой.

Может, ему просто нравилось вживаться в образ чудовища? Может, он притворялся, намеренно усиливая кошмарное впечатление от своих поступков и уродливой внешности?

Кто знает? Перед ним трепетали, и его радовало то жуткое впечатление, которое он неизменно производил на окружающих.

Не раз, впав в бешеную ярость, он неожиданно брал себя в руки и становился вдруг внешне безобидным, словно спящий. Как-то он убил приятеля за бутылку тростниковой водки, но отнесся совершенно безразлично к тому, что сотрапезники уничтожили враз результаты трудов целого месяца. Был случай, когда пьяные соратники оскорбили его и стали ему угрожать, но он лишь презрительно пожал плечами, зато потом терпеливо дожидался, пока они протрезвеют, и убил их с неслыханной изощренностью.

Прибыв год назад неизвестно откуда в крошечную колонию, он сумел всех подчинить своему влиянию. Его, возможно, ненавидели, иногда — изумлялись и, уж во всяком случае, боялись.

Что еще способствовало росту влияния Диого в не меньшей степени, чем его выдающаяся физическая сила, так это ум и, особенно, удивительная для такого обездоленного, как он, образованность.

Этот головорез бегло говорил по-французски, по-английски и по-португальски, проезжие торговцы снабжали его время от времени книгами, газетами, брошюрами. Он с жадностью набрасывался на чтение, к величайшему изумлению своих полудиких сподвижников, которым и не снилось такое чудо.

Но и это не все. Время от времени Диого совершал более или менее длительные походы, тщательно занося на бумагу очертания местности, и потому располагал подробными картами.

В течение полугода он практически держался в стороне от интриг жителей селения, то избиравших, то свергавших правителей с усердием, достойным древних граждан Мексики, легендарной страны пронунсиаменто[107].

Когда к власти пришел последний вождь, Диого начал исподволь влиять на общественное мнение, пока не выставляя себя в качестве соперника. Он просто стал принимать деятельное участие в жизни этих стоящих вне закона людей, протекавшей в работе и оргиях. Более того, сумел войти в доверие к правителю и энергично помогал ему в опасных предприятиях.

Затем, когда настал подходящий, с его точки зрения, момент, Диого сумел всех убедить, что необходимо как можно скорее избавиться от вождя-мулата, чьей дружбы прежде искал.

Мы уже видели, как и при каких обстоятельствах вождь был свергнут и заменен соперником.

Всего за месяц до трагического происшествия мулат, работая в маленькой, но очень богатой золотоносной бухте, наткнулся на жилу, как это зовется у старателей. В первом же лотке[108], который он промыл, золота оказалось на сто франков. Для гвианских копей цифра гигантская, почти непостижимая.

Придя в восторг, мулат проработал весь день один. Жила не истощалась. Вечером он принес в хижину килограмм золота в песке и зернах, ценой приблизительно в три тысячи франков.

Наверное, благоразумней было бы так и продолжать трудиться в одиночестве. Но золотоискатель, желая поскорее отнять у земли ее богатство, предпочел найти себе товарища, он знал по опыту, что работать на пару гораздо легче и, уж конечно, доходней.

Он рассказал о своей удаче «верному» Диого. Тот выслушал его безо всякого интереса, как человек, которого не прельщает богатство и вполне удовлетворяет неприхотливая жизнь лесных обитателей.

Впрочем, Диого предложил вождю свою помощь и стал копать рядом с ним, не выказывая ни малейших признаков жадности. Он трудился усердно, взяв на себя самую тяжелую часть — земляные работы.

Выход золота стал еще выше, чем в первый день.

Между тем Диого, на удивление безразличный, отказался от доли, удовольствовавшись скромной оплатой.

Жила казалась неиссякаемой. С остервенением проработав неделю, мулат так разошелся, что, в своей безудержной жадности, предложил товарищу установить драгу[109] и нанять нескольких землекопов, чтоб придать делу размах.

Тот, по-прежнему готовый помогать, хотя и непостижимо равнодушный к растущему день ото дня состоянию, позволил себе, больше для формы, усомниться в разумности такого шага.

— Согласен, — сказал он, — промывка драгой повысит производительность в десять, даже в сто раз. Но представь себе, что землекопы, которых ты наймешь, догадаются о богатстве жилы…

— Мы будем доставать золото дважды в день, когда они обедают, и никто не узнает, сколько его.

— Что ж, это идея… Ртуть-то у тебя хоть есть?

— Ртути хватит!

— Хорошо. Давай поставим драгу.

Очевидно, необходимо пояснить, что такое драга. Это сооружение, очень простое, из большого количества корытец или, лучше сказать, деревянных желобов, длиной приблизительно по четыре метра, шириной пятьдесят и высотой тридцать сантиметров. На одном конце они чуть шире, вставляются один в другой, образуя единый желоб длиной двадцать, сорок или пятьдесят метров.

Открытые с двух сторон коробочки, из которых, собственно, и состоит драга, называют плитами. Внизу плиты — лист жести с отверстиями или даже просто съемные деревянные планки, тоже изрешеченные. Они укреплены на уголках в нескольких сантиметрах от днища, и под ними — ртуть.

Первая плита устанавливается на берегу ручья, перегороженного плотиной, и через нее регулируемый поток воды попадает в драгу. Остальные укреплены на подставках с уклоном, так чтобы вода свободно стекала по желобу.

Золотоносную породу мельчат киркой, затем лопатой кидают в драгу, вода размывает ее и уносит. Золото — оно тяжелее породы — проваливается в дырки и тут же сплавляется с ртутью.

Достаточно насыщенную ртуть сливают, фильтруют через верблюжью кожу, а чаще просто через очень плотную ткань. Остается белая тестообразная масса, из которой ртуть выпаривают в каком-нибудь сосуде на открытом огне.

Вот в нескольких словах описание примитивного приспособления, без которого непредставим труд золотоискателя.

Несовершенство устройства очевидно, но мулат мог ликовать: жила была невероятно богатой, и ежедневная выработка составляла от десяти до двенадцати килограммов золота.

К середине четвертой недели подельщики намыли приблизительно триста килограммов золота. А это около миллиона франков!

И вдруг порода стала абсолютно пустой. Чудесным образом жила истощалась именно тогда, когда к концу стали подходить запасы ртути. Правда, Диого, предвидя такой оборот, установил грубый аппарат, чтоб восстанавливать выпариваемую ртуть.

Мулат, не державший ничего в секрете от друга, по мере необходимости зарывал свое волшебное богатство в земляном полу хижины. Он ссыпал песок и самородки в небольшие сосуды из тыквы, по десять килограммов в каждый. Сосуды были обвязаны сплетенными в косы волокнами арумы, которые придавали им необычайную прочность. Разделенное на порции золото легче было переносить с места на место, да и прятать его было удобнее среди всяческой домашней утвари.

Как только иссякла золотоносная жила в бухте, Диого снова стал вести беззаботную внешне жизнь. На самом же деле он с новыми силами принялся подготавливать своих приближенных к перевороту.

На это ушло три-четыре дня. Тут мулат, который с тех пор, как на него свалилось богатство, пребывал в постоянных метаниях, выразил желание уехать в какую-нибудь цивилизованную страну.

Что толку быть миллионером, если твой удел — порция маниоковой муки и сушеной рыбы!

Он изложил свой план «дорогому другу» Диого, и тот пообещал ему поддержку и даже предложил проводить на побережье, где вождь сможет сесть на первый проплывающий мимо корабль. Тем более что ежемесячно из Кайенны в Пару совершал рейс небольшой пароходик — с его помощью колониальная столица перевозила быков, решая продовольственную проблему. Он как раз вскоре должен был прибыть. Капитан причаливал обычно то тут, то там, чтоб обменять или купить каучук, золото, рыбий клей и масло из андиробы. С ним несложно было договориться.

Впервые за долгое время на безобразном лице негра появилось нечто вроде улыбки.

Он вернулся в свою хижину радостный, выставил запас тростниковой водки, пригласил сообщников, щедро напоил их и объявил:

— Сегодня начнем. Этот негодяй решил уйти не попрощавшись, по-английски, как говорят белые. Что ж, посмотрим! Знаете, как он богат? Невероятно богат… И мне известно, где золото. Нужно только перекопать пол его хижины, там на всех хватит… Берите сколько хотите. Все равно еще останется. Однако особенно транжирить не следует. Помните о завтрашнем дне и рассчитывайте на меня. Старайтесь обмануть остальных щедрыми подачками, а сами несите как можно больше сюда. Все золото вернется к вам, оно понадобится, когда мы станем основывать республику. Чтоб победить и обеспечить свою независимость, нужно быть богатым. Итак, сегодня! Идите! Объявите о свержении жалкого беглеца и провозгласите вождем Диого!

Заговорщики рассыпались по деревне, нападая с ходу на приверженцев мулата, либо заставляя их признать нового вождя, либо безжалостно уничтожая, если замечали малейшее колебание.

Диого тоже не оставался в стороне. Он умел не щадить себя, и, кроме того, природная жестокость толкала его на участие в резне — он присоединился к убийцам и стал, как мы уже видели, одним из основных действующих лиц дикой трагедии.

Обманутый в ожиданиях, Диого был взбешен, он уже считал своим уплывшее из-под носа сокровище. Досада была еще нестерпимей оттого, что для осуществления так долго вынашиваемых планов ему нужны были деньги. Он решил ограбить каучуковую плантацию в верховьях Арагуари.

И что же? Стоило Диого подумать об этом нелегком предприятии, как явился один из его людей и объявил, что плантации больше не существует!

Смутное чувство отчаяния на мгновение охватило негра.

Но принесший новость Жоао сумел несколькими словами успокоить встревоженного главаря. Он сообщил ему нечто, о чем читатель узнает в свой час.

— Ну, коли так, — подвел новый вождь итог короткому загадочному сообщению своего посланца, — я обдумаю твое предложение.

— Только нужно быстро, хозяин.

— Я не хуже тебя понимаю, что времени терять нельзя. Однако где взять двадцать человек?

— С хорошим вооружением десяти хватит.

— Мало.

— Да чего там! Их всего-то четверо белых и полдюжины вечно пьяных индейцев мура. Эти мура разбегутся, как зайцы, и тогда пленники и стража — наши.

— Пожалуй, ты прав. Это единственный способ подержать в руках владельца плантации. Тут-то он раскошелится! Ладно. Найди десяток не слишком пьяных бойцов, отведи их к бухте. Одну пирогу поведешь ты, другую — я.

Получив указания, Жоао не мешкая покинул Диого и отправился исполнять приказ.

А тот вытащил из тайника, которым обзавелся в преддверии будущих событий, несколько карабинов с патронами и перенес в бухту, к пирогам.

Против его ожидания, Жоао вернулся довольно быстро в сопровождении отряда окровавленных негров. Водка, которую они поглотили во время последовавшей за разбоем оргии, сделала свое дело: все они горели желанием выполнять распоряжения вождя — бандиты доверяли ему целиком и полностью.

В нескольких словах Диого объяснил им, что намеревается быстро провернуть небольшое дело: он частично компенсирует с их помощью потерю сокровища, а вернутся они обратно в деревню не позднее завтрашнего дня.

Большего не требовалось, чтоб энтузиазм их вспыхнул с новой силой.

Желая угодить новому вождю, понравиться ему, особенно сейчас — он только пришел к власти и, наверное, хорошо отблагодарит тех, кто был с ним рядом в эти первые часы, — негры налегли на весла, и вот уже легкие лодки полетели по глади бухты.

Четыре часа без остановки гребли они под палящим солнцем. Пот ручьями катился по черным спинам, руки блестели, словно их натерли маслом, кисти прикипали к веслам. Тучи москитов впивались в неприкрытую кожу, солнце безжалостно обрушивало лучи на головы с густой кучерявой шевелюрой, но дикари-мореплаватели словно ничего не замечали. Они продолжали ритмично взмахивать веслами, выкрикивая в такт бессмысленный припев, в котором сами не понимали ни слова.

Вдруг Жоао, сидевший впереди, обернулся и знаком призвал экипажи обеих лодок замолчать.

Бухта в этом месте делала резкий изгиб. Пироги замедлили ход, вот-вот они обогнут мыс, весь заросший, словно водяная клумба, цветами муку-муку.

Но Жоао сделал мощный гребок, и лодка, повинуясь его усилию, развернулась на месте и вплыла носом в заросли стеблей с широкими твердыми и блестящими листьями.

Вторая пирога, повторив маневр первой, тоже вскоре скрылась в чащобе.

Гребцы, осторожно подтягивая стебли к себе, продвигали лодку вперед, пока она не пристала к твердому берегу. Вдоль него, насколько хватало глаз, тянулись высокие пальмы.

— Здесь! — тихо произнес Жоао, указывая пальцем на полянку метрах в ста от них, среди хрупких, негнущихся стволов, похожих на готические колонны[110].

— Хорошо! — откликнулся коротко Диого и приказал неграм вооружиться.

Небольшой отряд высадился на берег и, бесшумно ступая по влажной земле, двинулся вперед.

Вскоре Диого, шагавший первым, вышел к поляне, где несколько индейцев потрошили огромную рыбу, называвшуюся в здешних местах пираруку. Немного дальше между пальмами были растянуты гамаки, в них возлежало четверо белых, покуривая сигары и попивая тростниковую водку. На другом краю поляны находились два раненых негра, связанные по рукам и ногам, а рядом с ними — небольшой шалаш из плохо пригнанных жердей, прикрытых широкими листьями.

Заметив отряд, индейцы мура, бросив рыбу, с диким криком кинулись к гамакам.

Белые были ошарашены, словно из-под земли вырос перед ними огромный негр с безобразным лицом, а за ним еще и другие, вооруженные до зубов. Но удивление европейцев длилось недолго. Один из них, наглого вида старик с иссохшим лицом, приподнялся в гамаке и вызывающе воскликнул:

— Гляди-ка!.. Негритос!..

Но Диого, которому были адресованы эти слова на гвианском наречии саламалек, даже глазом не моргнул. С интересом и достаточной долей презрения он разглядывал эту мумию и всю компанию белых.

— Ты что, — начал закипать старик, — язык проглотил или, может, оглох?

А один из его приятелей добавил:

— Кажется, к тебе соизволил обратиться господин Луш!

— Молчать! — резко оборвал их Диого. — Говорить будете, когда я спрошу.

— Что я слышу? Черномазый мне тыкает… Мир, кажется, перевернулся. Мы — белые, парень! Здесь или где угодно негр должен относиться к белому с почтением, тебе это известно?

— Вы ведь беглые каторжники из Кайенны, так? — сказал в ответ Диого, словно не слыша оскорблений. И только внезапно посеревшая кожа выдавала, что за бешеная ярость накатила на него.

— Ну и что? Тебе какое дело?

— …Вы разграбили и подожгли каучуковую плантацию француза?..

— А ты что, следователь?.. Не советую соваться, понял? Думаешь, я тебя испугался, с твоей обезьяньей рожей и черномазыми прислужниками?

— Придется дать урок этой старой макаке, — заметил Диого, не теряя ни в коей мере хладнокровия.

Он схватил наглеца за шиворот, вытащил из гамака и, держа на вытянутой руке, минуту изучающе смотрел на него, как ребенок на куклу. Затем с силой грохнул оземь.

— Меня зовут дон Диого, запомни!

— Ко мне, Геркулес! — завопил поверженный.

Из другого гамака выпрыгнул европеец в полотняных брюках, синей рубахе и бросился на негра.

Диого спокойно достал из-за пояса револьвер и нацелил его в грудь нападавшему:

— Прочь лапы, приятель! Я зла вам не желаю, но и вы ведите себя соответственно. Иначе я вас всех тут изрублю на куски и скормлю кайманам.

— Так бы сразу и сказал, — внезапно успокоился старик. — Что угодно от нас абсолютно неизвестному мне дону Диого?

— Скоро узнаете. Пока вы все четверо пойдете с нами, а этих паршивых индейцев отошлете.

— А потом что?

— Потом я скажу! Выполняйте…

В этот момент из шалаша стремительно вышла измученная бледная женщина с покрасневшими от слез глазами. На руках у нее был ребенок.

Она направилась к Диого, а сзади еще два малыша жались к третьему, лет десяти, отважно наблюдавшему за происходящим.

— Не знаю, кто вы, — обратилась к Диого женщина, — но умоляю, спасите нас! Пожалейте бедных детей. Они уже, возможно, лишились отца! Вырвите нас из рук этих палачей!

Диого, изумленный, минуту свирепо молчал, потом, так и не ответив на трогательную мольбу, обернулся к Жоао и произнес по-португальски:

— Это жена владельца плантации из Арагуари и его дети. Я ее видел только раз, но это точно она. Жоао, сын мой, ты родился в рубашке. Целый выводок беленьких — неплохая добыча! Сажай их в лодку, и поплыли!

Как, в результате каких необычайных и страшных событий оказалась милая подруга Шарля Робена вместе с детьми во власти бандитов, сбежавших с каторги в Кайенне? Какое неведомое доселе горе обрушилось на многочисленное семейство серингейро? Что за буря разметала или уничтожила достойно и отважно завоеванное благосостояние?

Вы, наверное, помните, как охотник за каучуком почти чудом, лишь благодаря вмешательству индейца мундуруку Табиры, вырвался из рук негодяев и нашел на месте своего чудесного дома дымящиеся головешки.

Несчастный молодой человек, на долю которого и так за последние двое суток выпало слишком много испытаний, почувствовал, что силы покидают его, — он мысленно представил себе ужасные последствия постигшего его горя. Робен легко смирился с материальными потерями. В конце концов, что могла значить для неустрашимого колониста утрата состояния в сравнении с горем, постигшим его как мужа и отца!

Боже, что стало с теми, кого он любил больше жизни?.. С его женой, нежным и хрупким созданием, чью сущность можно выразить в двух словах: любовь и преданность… С детьми, дорогими крошками, которых все в колонии так любили!

Только отпетых негодяев не растрогали бы прелесть и невинность! И кто, кроме чудовищ, мог бы напасть на беззащитных, едва начавших жить ребятишек! В чьей же преступной власти оказались они теперь?

Шарль, конечно, предполагал, чьих это рук дело. Ему казалось, он видит, как безобразные индейцы мура, возглавляемые каторжниками, идут на приступ колонии… Вот они беспощадно расправляются с растерявшимися рабочими, хватают его жену и детей, издеваются над ними, оскорбляют и уводят куда-то в глубь диких земель.

Сраженный ужасной догадкой, француз тяжело осел наземь, словно сломался какой-то внутренний стержень, державший его.

Понемногу Шарль пришел в себя и обнаружил, что находится на берегу бухты, в тени дерева манго. Сюда перенес его перепуганный обмороком хозяина индеец. Преданный слуга постарался найти место, откуда Шарлю не был бы виден обуглившийся остов дома. Потом Табира, не зная, что предпринять, — люди его племени, маловпечатлительные по натуре, никогда не теряют сознания от каких бы то ни было потрясений — принялся неловко тереть серингейро, словно с ним приключился солнечный удар.

Очень скоро острая боль кольнула колониста в сердце. Вместе с сознанием вернулась му́ка. Он все вспомнил.

Табира же, радуясь, что хозяин очнулся, выражал свой восторг пронзительными криками и оживленной пантомимой. Как вдруг в ответ ему раздался скорбный вой.

Из тянущихся вдоль берега кустов выпрыгнула огромная собака, израненная, с окровавленной мордой. Она бросилась к Шарлю и принялась облизывать его, поскуливая от радости.

— Боб! Это ты, хорошая моя собака, — проговорил серингейро дрогнувшим голосом, признав друга.

Услышав свое имя, Боб и вовсе зашелся лаем, изо всех собачьих сил ласкаясь к хозяину. Потом, словно что-то вспомнив, сел, снова взвыл и кинулся обратно в кусты.

Шарль, зная, насколько умен пес, понял, что это неспроста. Он уже собирался, несмотря на слабость, двинуться за ним, как вдруг собака снова выпрыгнула из зарослей, а за ней вышел бледный, измученный человек, едва державшийся на ногах.

Мужчина в изодранных лохмотьях с трудом продвигался вперед, опираясь левой рукой на черное от пороха ружье. В правой он держал топорик с окровавленными лезвием и топорищем. По щеке у него тянулся длинный шрам, кровь тонкими струйками засохла на почти обнаженной груди, испятнав разорванную одежду.

При виде индейца, нацелившего на него ужасную стрелометательную трубку, странный путник бросил на землю ружье и топорик и поднял руки. Тут он заметил все еще сидевшего на земле Шарля, и прерывающимся от волнения голосом закричал по-французски:

— Боже мой! Это вы… вы… Так вы живы!

Две крупные слезы скатились по загорелым щекам и смешались с испачкавшей лицо кровью.

— Какое несчастье! — снова заговорил, рыдая, мужчина. — Но мы не виноваты… Мы дрались изо всех сил. Бедная госпожа!.. Бедные наши крошки!

Вглядевшись, Шарль узнал наконец эльзасца Винкельмана.

Робен так был тронут страданиями бывшего каторжника, оплакивавшего его собственное горе, что видел теперь в нем только товарища по несчастью.

Серингейро вскочил и протянул Шоколаду руку.

Горемыка покраснел, потом мгновенно побледнел, но не решился ответить на пожатие.

— Давайте вашу руку, Винкельман, — произнес Шарль спокойно и уважительно. — Забудьте о том давнем прошлом, за которое вы уже расплатились полной мерой. Отныне я — ваш друг.

Ободренный сердечными словами, в искренности которых сомневаться не приходится, несчастный, словно преобразившись, гордо распрямил плечи и крепко-прекрепко сжал руку серингейро, не находя слов для ответа.

— Так что же здесь произошло? — спросил обуреваемый тревогой Шарль. — Расскажите все, что известно. Говорите! Не бойтесь… Я уже пришел в себя, а больнее мне не будет, что бы вы ни поведали. Но вы ранены… едва держитесь на ногах. Позвольте обработать и перевязать ваши раны.

— Вот еще! Спасибо, конечно… Только не нужно этого, не беспокойтесь. Мы ведь привычные. Да и потом, все уже засохло… Я просто ослабел от потери крови. Если б это было самое худшее! Погодите, я, с вашего разрешения, сяду и расскажу в двух словах все, что видел.

Сами понимаете, как все волновались в доме, когда вы не вернулись из экспедиции, избавившей нас от змеи сикуриу.

Хозяйка отправила на ваши поиски двух индейцев — один сейчас рядом с вами, а другого я больше не видел. Мы боялись нападения, и негр бони, командовавший в ваше отсутствие, привел колонию в состояние боевой готовности.

Он раздал нам оружие, приказал всем покинуть хижины, собраться возле вашего дома и назначил нескольких негров охранять склады.

Ладно. Пока все шло хорошо, по крайней мере, мы так думали. Только очень тяжело было смотреть, как мучается ваша жена и плачут детишки, — вы ведь все не возвращались. Искать? Бессмысленно — стало уже темно, мы бы не знали даже, в какую сторону идти.

Наступила полночь. Огонь давно уже везде погасили, но никто не спал, все были начеку.

Вдруг собаки, привязанные под верандой, залаяли и стали рваться с цепи как сумасшедшие. Если б это были вы с индейцами, они бы вас узнали и сидели тихо.

Негр бони крикнул: «Стой! Кто идет?» Но никто не ответил. А минут через пять хижины и шалаши запылали — хорошо, что оттуда все ушли. Война была объявлена.

Стало видно как днем. И все-таки мы никак не могли понять, кто на нас напал, — эти подлецы отлично маскировались. Наконец сквозь треск горящего дерева до нас донесся голос. Он приказывал сдаться и выйти всем из дома.

Частенько мне приходилось когда-то слышать этот голос — из тысячи узна́ю. Если доведется еще встретиться с его обладателем, — клянусь, он об этом страшно пожалеет!

Бони приказал дать залп наугад. Кто-то завопил, значит, не все пули прошли мимо.

Потом снова наступила тишина. Видно, они поняли, что нас голыми руками не возьмешь, и стали группироваться.

Около часа все было спокойно. Но ничего хорошего такое затишье не предвещало. Мы, старые бродяги, отлично понимали: удар будет нанесен еще до рассвета.

И действительно, их бросок оказался сокрушительным!

Шалаши сгорели в минуту, как пучок соломы. Полная темнота. Но вот в ночи зажглись красные точки, потом со всех сторон появились короткие вспышки.

Раздался свист. На крышу, на столбы, на веранду обрушился град стрел. Они вонзались в дерево. Эти мерзавцы, поистине исчадия ада, исхитрились поджечь их — ведь у них стрелы особенные — у самого острия комочки сухих листьев, пропитанных смолою. Достаточно одной искры… А какая тут одна искра — негодяи спрятались в лесной поросли и вели прицельный огонь.

Начался страшный пожар. Кровля дома и веранды вспыхнули, как пакля. Охваченная пламенем крыша вот-вот грозила рухнуть на нас… Делать нечего, надо выходить.

Приготовили оружие, встали поплотней, окружив госпожу с детьми, жен и детей негров и индейцев, — и наружу!

Мы хотели прорваться к причалу и попытаться уплыть на лодках. К несчастью, бони не оставил охраны на этом важнейшем посту… Всего не предусмотришь.

На наш маленький отряд начали сыпаться стрелы. Мы отступали наугад. Увы! Противник был скрыт от нас темнотой, зато нас он видел как при свете дня и действовал наверняка.

Под градом стрел наши стали падать… Один упал, второй — такая жалость! Отряд поредел… Кое-кто бросился бежать.

Но вот мы на причале. Думали, спасены. А там поджидает целая банда мерзавцев! Они нас окружили, и пошла потеха! Засверкали сабли, заухали палицы, засвистели стрелы…

Отряд охватила паника. Бедные негры! Если б они держались вместе, еще можно бы защищаться. Но все бросились врассыпную, а поодиночке — чего проще расправиться!

В потасовке я потерял из виду товарищей, Арби и Мартинике. Они сражались где-то плечом к плечу с остальными, но все было напрасно. Прежде чем упасть, я еще видел, как эти негодяи мура схватили хозяйку и детей и повели к судну, по-моему, это был ваш пароход.

Единственное, что я могу сказать вам в утешение, — пленникам не причинили зла. Думаю, их взяли заложниками…

— А дальше?.. — Шарль почти кричал. Он побледнел, сжал зубы, в глазах полыхал яростный огонь.

— Больше я ничего не видел… Потерял сознание. Столько сил было отдано борьбе, столько ударов на меня обрушилось, что я не выдержал.

Кажется, они взяли еще двух негров — командира бони и его брата. Остальных перебили, или те разбежались.

Когда я пришел в себя, было уже совсем светло… По берегу с воем металась ваша собака. То бросится в воду, поплывет куда-то, то вернется назад и снова примется выть. Позвал ее, она дала себя погладить и села возле меня. Только тут я увидел, что все ваши суда исчезли. Не было и трупов — их наверняка бросили в воду. Я-то свалился под куст, и меня не заметили. Только поэтому и не достался кайманам.

Куда идти? Никакого понятия… К тому же я надеялся, что вы все же вернетесь. Решил: дождусь!

Мы с собакой кое-как устроились. Вот уже два дня едим рыбу, да от пожара кое-что уцелело.

Вот все, что мне известно. Жаль только — я оказался бессилен. Однако главное, вы живы… Значит, не все потеряно! Нас трое, да еще собака. Но мы сто́им десятка. Не так ли?

— Друг мой, от всего сердца спасибо за вашу преданность. Поверьте, моя признательность безгранична!

— Я верю вам, как вы поверили мне. Разумеется, тут не место расчетам.

— Нет-нет, я перед вами в неоплатном долгу. Впрочем, каждый, кто рисковал жизнью ради моих близких, отныне для меня родной человек.

— О нет!.. Нет!.. Вы слишком добры… У меня нет слов… Вы и раньше были так великодушны ко мне, а ведь знали, откуда я явился! Черт возьми… Да я теперь на части для вас разорвусь, если понадобится!

Покуда Шоколад вел свой печальный рассказ, индеец Табира, чьи познания во французском ограничивались двумя-тремя словами, не терял времени даром. Необычайно зоркий, как истинное дитя природы, он занялся тщательным изучением местности.

Несмотря на внешнюю невозмутимость, этот краснокожий чувствовал, что сердце его разбито. Беда коснулась и его лично.

В ночной схватке бесследно канули жена и дети индейца, и он, в отличие от хозяина, не мог утешать себя мыслью, что они живы.

Побродив по пепелищу в поисках следов, ставших невидимыми, обшарив все окрестности, осмотрев все кусты, Табира, мрачный и отчаявшийся, вернулся на причал.

Присев на корточки, индеец уставился в воду.

Раненый только что закончил рассказ. Шарль, выслушав его, горько жалел, что у них нет ни одного судна. Как вдруг Табира стремительно вскочил и нырнул вниз головой в воды Арагуари!

Не видя причин для такого поступка, француз встревоженно поднялся, решив, что его спутник сошел с ума.

Но полминуты спустя индеец вынырнул, держа в зубах обрубленный конец причального каната.

Проворно забравшись на деревянные мостки, служившие причалом, он изо всех сил дернул за пеньковый канат. Шарль и Шоколад, видя бесплодность его усилий, стали ему помогать, и вскоре, к их радости, из воды показался узкий нос затопленной пироги.

Они в мгновение ока вытащили ее на берег, вылили воду и тщательно осмотрели. Лодка была в прекрасном состоянии. Хоть сейчас садись и плыви! Кроме того, на их счастье, в закрытом отделении сзади оказались рыболовные снасти: лески с крючками, два или три острых стальных гарпуна. Да еще — очень кстати! — две половинки тыквы. Чем не тарелка с чашкой? И вдобавок — просмоленный мешочек с маниоковой мукой.

В общем-то немного. Но при том, в какое положение попали трое героев, это немногое стоило целого состояния.

Закрывающееся отделение было изобретением Шарля. Он когда-то соорудил их на всех пирогах, чтоб всегда иметь под рукой некоторый запас провианта. Предусмотрительность уже не первый раз спасала ему жизнь. Без этого отделения пирога дикарей была бы просто грубо обработанной скорлупкой.

Табира мгновенно вырубил в кустарнике несколько рукояток для гарпунов, обтесал их, прикрепил и тут же занялся поисками подходящих деревьев для весел.

Между тем Шарль, развязав мешок с мукой, увидел, что, на их счастье, содержимое абсолютно не пострадало от воды.

Ничего удивительного. Эти смоленые мешки изготавливались специально, чтобы хранить маниоковую муку грубого помола в известных своей влажностью местах. Придумали такую тару старатели, в ней перевозить провиант на золотые россыпи было удобней, чем в бочонках. Вмещали мешки двадцать пять килограммов — обычный груз носильщика.

Молодой человек, погруженный в горькие мысли, почти машинально достал несколько пригоршней муки, разбавил водой, чтобы получилась густая каша, наполнил ею три плошки и знаком пригласил спутников поесть. Боба тоже уговаривать не пришлось.

Они мгновенно умяли скудную пищу — основу рациона местных жителей — и немедля приступили к изготовлению весел.

Работа, в общем-то для умелых рук не сложная, подходила к концу, когда Шарль прервал молчание.

— Думаю, я понял, чего добиваются эти негодяи, — сказал он по-французски Шоколаду. Тот как раз размышлял о возможных последствиях несчастья и о том, что здесь можно предпринять. — Они поняли, что им меня не победить, и решили захватить в плен моих близких, чтоб я сдался сам.

— В этом сомневаться не приходится. Но зачем?.. С какой целью?.. Им нужны деньги?

— Вероятно. Очень даже возможно. Но зачем же было в таком случае разрушать до основания колонию, сжигать полный товаров магазин, наносить ущерб плантации? Ведь я теперь не в состоянии заплатить выкуп!

— Может, они рассчитывают, что вы возьмете кредит в Паре или Кайенне?

— Наверное, вы правы!

— Да… должно быть! Тогда становится понятным, почему они увели, затопили или сплавили всю мою флотилию. Они хотели, чтоб я оставался здесь. Найдут надежное место, где на них трудно напасть, и пришлют гонца с ультиматумом.

— Думаю, именно так.

— Они и представить себе не могли, что индеец найдет пирогу, которую они специально затопили!

— Остается узнать, куда же эти мерзавцы направились.

— По-моему, на правом берегу Арагуари они прятаться не будут. Не осмелятся негодяи так близко подойти к бразильцам из Макапы, а значит, они точно остались на левом берегу.

— Ах, вот оно что!

— С ними же бразильцы, мулаты. Они знают район озер. Это труднопроходимые дебри между Мапой и тем местом, где Тартаругал впадает в озеро Де-Буш. Сюда практически невозможно попасть человеку, который никогда не бывал в этой части Спорных Земель. Там несколько смельчаков могут противостоять целой армии. Левый приток Арагуари, Апурема — я когда-то ее исследовал, — образует естественный канал, а тот сначала сливается с Тартаругалом, а потом впадает в озеро. Вот там они и прячутся!

— Как думаешь, Табира? — спросил Шарль, повторив все слово в слово на местном наречии.

— Согласен с вами, хозяин.

— Прекрасно! Значит, немедленно туда.

— Втроем? — спросил индеец. Гортанный голос его прозвучал орлиным клекотом.

— Ты останешься здесь, дружище… Тебе ведь тоже нужно искать свою семью.

— Нет, хозяин. Я пойду с тобой. Моя Папула — отважная дочь племени мундуруку. Или она умерла, и тогда я отомщу за нее! Или она жива, и тогда она сама сумеет вернуться в племя. Папула смелая и сильная, как воин… В лесу для нее тайн нет. Она умеет править пирогой и метать копье… Дети Табиры достойны матери. Так что я останусь с тобой.

— Хорошо! — ответил Шарль, зная по опыту, что переубедить индейца невозможно. — Тогда в путь!

— Господин Шарль, — почтительно окликнул колониста Шоколад, — я не собираюсь высказывать свое мнение, тем более оспаривать ваши приказания, но все же позвольте заметить одну вещь.

— Говорите, друг мой. С удовольствием вас выслушаю.

— С тех пор как я оказался здесь, мне не раз приходилось слышать, что где-то на реке есть пост бразильской армии. Может быть, солдаты вам помогут?

Шарль лишь с грустью улыбнулся.

— Пост есть, — сказал он, — военная колония Педро Второго. Состоит из несчастных двадцати пяти индейцев племени тапуйя, под командованием капитана, да еще там есть комиссар полиции. Однако о помощи даже думать нечего. Во-первых, пост эвакуирован полгода назад из-за жуткой эпидемии оспы, почти уничтожившей крошечный гарнизон. А во-вторых, бразильцы видят в нас соперников, когда речь заходит об этих желанных для них землях. Они ни перед чем не остановятся и скорее обрадуются нашему горю, чем станут нам помогать. Поверьте, это так, хотя для людей, кичащихся своей просвещенностью, поступок, конечно, чудовищный. Там, где французы, не считаясь с угрозой для жизни, бросятся защищать святые законы человечности, где даже англичане, при всем эгоизме их политики, будут отстаивать общие для всех цивилизованных наций права человека, там бразильцы станут лишь хранить недоброжелательный нейтралитет. Нам приходится рассчитывать только на себя. Так что — вперед!

Каучуковая плантация Шарля Робена находилась всего в нескольких километрах от первого порога Арагуари ниже по течению. От этого некогда оживленного, а ныне безлюдного места будет километров девяносто по прямой до слияния с Апуремой. Учитывая то, какие петли выписывала Арагуари, можно считать — сто десять.

Трем нашим друзьям хватило пятнадцати часов, чтоб покрыть это расстояние на пироге. Индеец, великолепный гребец, отрывался от весел лишь для очень короткого отдыха, несмотря на уговоры Шарля и протесты эльзасца, он так и рвался в бой, хоть был еще слаб.

Впрочем, течение само несло лодчонку, так что грести было не слишком тяжело.

Все хранили молчание, прерываемое лишь время от времени краснокожим. Зоркий взгляд его неотрывно следил за левым берегом, вдоль которого скользила пирога.

Он гортанно вскрикивал и указывал Шарлю то там, то тут на смятые или надломленные листья муку-муку. Словно чья-то внимательная рука помечала фарватер.

Знаки становились все заметней, встречались все чаще. Приходилось признать, что их без сомнения оставили те, кто проплыл здесь совсем недавно.

К середине следующего дня они доплыли до слияния с Апуремой. Если к тому моменту еще оставались сомнения относительно происхождения этих примитивных бакенов, то они рассеялись при виде предмета, укрепленного на самом виду и явно указывавшего направление.

Длинная стрела с красным оперением, привязанная горизонтально между двумя стеблями муку-муку, смотрела острием в сторону притока.

— Яснее не бывает, — тихо проговорил Шарль. — Надо плыть вверх по Апуреме.

И они пустились по реке, которая, как мы уже говорили, соединяла Арагуари с Тартаругалом и районом озер.

Апурема впадает в Арагуари в каких-то тридцати километрах по прямой от Большого Тартаругала. Но ее течение столь извилисто, что расстояние удваивается, тем более что Апурема образует дугу — к ней наша прямая могла бы служить хордой[111].

Вскоре вешки, так часто встречавшиеся на берегах Арагуари, совершенно пропали. Но Шарля это особенно не беспокоило, он был уверен, что цель близка.

И не ошибся. Друзья не проплыли и двух часов по стремительно сужавшемуся притоку, как вдруг из-за крутого поворота показалась пирога. В ней сидели трое негров: два гребца и пассажир.

Когда пироги поравнялись, тот, что был без весел, громко вскрикнул:

— Хозяин, это я!

— Ломи, дружище! Откуда ты?.. Куда плывешь?.. Знаешь что-нибудь?

— Да, хозяин. — И Ломи произнес на местном наречии нечто, в переводе означающее: «Меня послали со стоянки за вами. Хозяйка и дети здоровы».

— Благодарю тебя, дорогой Ломи… Твои слова возвращают меня к жизни! — воскликнул молодой человек, глубоко вздохнув. — А остальные? Твоя жена, дети, семьи индейцев и негров?

Негр перешел на некий диковинный ломаный язык:

— Вся люди бежать большой лес. Мура и каторга не брать их, нет.

— Ах вот как! Очень хорошо. Но чем они, бедные, питаются?

— Не бояться, господин. Негра и индеец ловить рыба, птица, зверя — много большой лес. Нет голодный, нет. Господин идти со мной деревня. Там ждать хозяйка, дети.

— Кто послал тебя, Ломи?

— Большой плохой гадкий негра, злой, как клыкастый оса, и страшный, как носуха[112].

Пироги подошли вплотную друг к другу, гребцы удерживали их рядом, пока хозяин вел беседу со слугой.

— А что этому негру от меня нужно?

— Моя не знать, хозяин. Хозяйка и дети посадить в одна хижина с мой брат.

— Почему он не послал их вместе с тобой?

— Моя не знать.

— Как они попали в деревню?

— Каторга привести, с португальский мулата.

— А что с ним за негры?

— Негры жить на озера. Хозяин идти сам смотреть. Моя думать злой вождь негра хотеть много денег.

— Что ж, ладно. Поплыли в деревню… Хочу, чтоб все наконец стало ясно.

Пирога, в которой сидел Ломи и еще двое черных, не проронивших ни звука, ловко развернулась на месте и поплыла впереди, показывая дорогу.

Шарль и два его спутника плыли следом на расстоянии трех весел.

…Пейзаж менялся стремительно, через два часа местность было не узнать. Река все сужалась и сужалась, пока не превратилась в ручей, шириной от силы метров десять. Лесные деревья-великаны, растущие по берегам крупных рек, уступили место пальмам — украшению мелких речушек и ручьев.

Нет ничего чудеснее, чем эти прекрасные пальмы, такие же привычные в прериях Экваториальной Америки, как тополя на европейской равнине. На них гнездятся стайки болтливых попугаев и ослепительно ярких ара. Кое-где стоят пальмовые деревья, лишившиеся зеленого наряда, пустые и прозрачные, стройные, как античные потрескавшиеся полуразрушенные колонны. Кое-где, напротив, они полны жизни, увешаны огромными, больше мешка с зерном, гроздьями плодов размером с яблоко. Это шедевр природного зодчества: колонна ствола увенчана десятью — двенадцатью веерообразными ветками, которые образуют шатер, шумящий и трепещущий под свежим ветерком точно так же, как наши рощи перед грозой.

Почти на каждом дереве несколько засохших ветвей грустно свисают вдоль ствола. Днем позже они опадут и удобрят собою почву.

Стволы, совершенные природные создания, рвутся в небо, нанизывая друг на друга ровные кольца. Когда-нибудь упадут и они, лягут через яму с водой, похожие на вытянувшихся в прямую линию удавов, и будут служить мостиком скоту и его диким пастухам, пока наконец не превратятся в перегной, обогатив эту странную землю, на которой произросли.

Стоят они тесным семейным кругом, почти никакие другие растения рядом с ними не селятся, и порой до самого горизонта тянутся изящные колоннады, увенчанные элегантными кронами, а иногда лишь узкая полоска стволов с трепещущей листвой смотрится в зеркало одинокого озерка…

И вот — новая картина, леса́ внезапно исчезли, уступив место кампо, великой гвианской прерии, пролегающей от Ойяпока до самого устья Амазонки и дальше по левому берегу этой полноводной реки до Риу-Жамнуды.

Прерия проглядывает то там, то здесь сквозь прогалины в строю пальм, образовавшиеся то ли после бури, то ли вследствие естественного процесса умирания деревьев. Порой видны топкие, несмотря на засуху, болота, порой, — выжженная трава на плато.

Почти дикие стада находят прекрасный корм на жирных пастбищах, образовавшихся вблизи припри или неподвижной, словно застывший металл, воды. Коровы мирно пасутся рядом с резвящимися телятами, а длиннорогий бык с лоснящейся мордой и крупными спокойными глазами внимательно изучает окрестности, готовый в любую минуту отважно броситься на пирата кампо — ягуара.

Еще дальше река, изгибаясь, с трудом пробирается по низине, тянущейся на несколько километров. В сезон дождей низина заливается, и даже жгучее экваториальное солнце не в силах до конца осушить эту болотистую низменность, испещренную зеленоватыми зловонными лужами.

Потом русло реки и вовсе теряется в самом настоящем болоте, среди зарослей тростника и жирных растений с блестящими листьями, которые часто называют «ослиными ушами».

Есть там и другие представители флоры — волокнистый стебель, целиком скрытый под водой, заканчивается большими тарелками листьев, или другие, которые еще даже не классифицированы ботаниками, что вполне понятно, — они образуют под водой бесчисленное количество губчатых соцветий, будущей основы тверди.

Действительно, со временем разложившиеся остатки этих растений создадут корку, на которой взойдут неприхотливые муку-муку. Они, в свою очередь, вытянут остатки воды из глубины и отомрут, еще больше уплотнив ее и создав условия для произрастания злаков прерии.

— Что делать, Луш? Ты самый умный в банде, ты наш старейшина, что скажешь?

— Что скажешь, что скажешь?.. Ничего не скажу.

— А ты, Геркулес, увалень здоровый, что ты думаешь?

— Откуда ты взял, что я вообще думаю? У меня голова по-другому устроена. Тоска меня заедает, вот и все!

— Точно, тоска заедает, — повторили хором четверо каторжников-рецидивистов, занятые починкой лодки с паровым двигателем, похищенной во время нападения на каучуковую плантацию Арагуари.

— Сам посуди! Много мы выиграли оттого, что так удачно покинули «Ля Трюит» и вырвались на свободу? — с горечью продолжал Красный.

— Точно, черт побери. Ничего не выиграли, — встрял в разговор Кривой. Пот заливал ему глаза, а рубаха на спине дымилась, как вулканическая лава.

— Когда мы оттуда бежали, думали, что нас ждут молочные реки, кисельные берега. Будем, мол, только пить досыта, жрать что поострее, чтоб снова ощутить жажду, да нежиться на солнце, как кайманы. А получилось…

— А получилось, гнем спину, как негры… которые вовсе и не гнут спину, бездельники проклятые.

— Значит, пословица не права, — многозначительно заключил господин Луш.

— Ах вот ты, значит, как!

— Черт побери! Я так, а ты по-другому. И что толку?

— Но я не собираюсь с этим мириться. А вы что молчите?

— Мы тоже не собираемся. Хватит с нас.

— Мало того, что с утра до ночи топорами машем, скоро совсем отупеем. А что за это получаем, кроме тумаков и плети? Мы у этих грязных негров как самые настоящие рабы, даже еду приходится выпрашивать — горсть маниоки, огрызок сушеной рыбы.

— И при том никогда не знаешь, что случится завтра, из их проклятой тарабарщины только и успеваешь ухватить два-три слова на лету.

— Нет, ребята, это не жизнь. Черт меня побери, если мы не проиграли, вырвавшись на свободу. Там каторжники… а здесь рабы, хрен редьки не слаще.

— Это еще надо посмотреть.

— Да чего уж тут смотреть! — Красный вздохнул. — Признай, Луш, мы были просто идиотами, когда, помучив колониста, сожгли его плантацию. Что толку-то, скажи? Не лучше ли было с ним договориться по-хорошему?

— Может быть.

— Не такой уж он дурак на вид.

— Вот именно.

— Да еще эти грязные мулаты сюда нас зачем-то приволокли… Взяли бы хозяйку с выводком и жди себе, когда он даст выкуп.

— А теперь вожак-негритос Диого выманит у него золотые и прикарманит.

— Терпение, дети мои! — вновь вступил в разговор Луш. — Мы здесь всего месяц…

— Уже месяц!

— Может, и так. Только заткни пасть и хватит поливать португальцев, они — наши единственные друзья.

— Не может быть!

— Что толку препираться. Я сказал правду, хочешь — верь, хочешь — нет. Ты сильно ошибаешься, если думаешь, что им слаще, чем нам, под колпаком у негритоса, — он одинаково ненавидит белых и полубелых.

— Да мы знаем, что они тоже в дерьме. Попали все как кур во щи.

— Ладно, малыш, коль уж ты так беспокоишься, добрый папа Луш спешит заверить тебя, что скоро это кончится.

— Скоро?

— Сегодня вечером.

— Тысяча чертей! До чего хочется поверить! Будто я хватил хорошей тростниковой водки десятилетней выдержки. Так и тянет крикнуть: «Да здравствует не знаю кто!»

— Кричать не надо… Лучше послушай, и вы тоже. В двух словах, дело обстоит так, — начал рассказывать старый разбойник, понизив голос и делая вид, что продолжает работать. — У Диого здесь не только друзья. Есть и враги — сторонники бывшего вожака, того, которого он поджарил накануне нашего прибытия. Они ненавидят его, как желтую лихорадку, но боятся.

— Надо думать, такая зверюга, помесь каймана с гремучей змеей!

— Помолчи, а то я теряю нить… Про это прознали наши мулаты и сговорились с ними, чтоб избавиться от негра.

— Опасная игра, черт подери.

— Не настолько, как тебе кажется. Все хранится в глубокой тайне.

Больше того, им удалось склонить на свою сторону Жоао, друга Диого, его верного пса. Ему было обещано место вождя после того, как негр отправится к праотцам.

— Неплохо придумано!.. Это ж надо, лучший друг.

— Здесь-то как раз нет ничего особенного. У них так принято. С тех пор как существует это селение, друг убивает друга, чтоб занять его место.

— Так ты говоришь, все произойдет сегодня вечером?

— Точно, вечером. Жоао должен подсыпать яд в водку «дорогому другу», а потом чик… и перережет ему глотку.

— А мы… нам-то что делать?

— Наша задача приготовиться, чтоб вступить в последний момент, если этим мямлям не хватит духу. Надеюсь, впрочем, наше вмешательство не понадобится, мулаты злы на Диого и рвутся с ним покончить, им можно доверять. Они дадут нам оружие, но, думаю, мы лишь поприсутствуем.

— Ладно. А дальше что?

— Дальше все очень просто. Насколько мне известно, скоро подойдет пароход, на котором раз в месяц возят из Пары в Кайенну говядину. У капитана какие-то дела со здешними неграми, его ждут со дня на день. Нет ничего проще, чем сцапать голубчика тут, связать и уложить в эту самую лодку. И поплыли!

— Поплыли куда?

— К его судну. Вместе с мулатами, которые будут нас сопровождать. Сядем на пароход, экипаж — за борт. И капитана туда же, если откажется доставить нас куда нужно. Красный — отличный механик, он запустит машину. И вперед! Сами себе хозяева и владельцы настоящего парохода.

— Неплохая идея… ей-богу, неплохая.

— Это еще не все. Погоди кричать «браво!». Как-то раз Жоао хорошенько выпил и кое в чем признался мулатам, а те запомнили. Через два месяца колонист — ему в конце удалось отсюда сбежать — вернется к причалу на большой реке и привезет Диого денежки, вроде бы часть выкупа за жену и детей. Никто не мешает прихватить с собой всю семейку, мамашу с детенышами, и явиться вместо Диого за выкупом.

— Здорово придумано! Главное, заставить этого злосчастного колониста хорошенько раскошелиться.

— О, здесь ты можешь на меня положиться. И тс-с-с, до вечера молчок.

В признании Луша, пусть неожиданном и удивительном, не было никаких преувеличений.

Диого требовал, чтоб все его желания исполнялись, как по мановению волшебной палочки, а точнее сказать, здоровенной дубины. Бразильцам-мулатам очень скоро надоела тяжелая жизнь, которую они вели по милости черного тирана.

Кроме того, они были возмущены, что приходится подчиняться негру — не было для них большего унижения, — и вступили в заговор, чтоб его погубить.

Им не составляло труда найти сообщников, немногочисленных, зато надежных. Диого ненавидели сторонники бывшего вождя, а боялись все. Он создал настоящее царство страха. Но из истории известно: приходит момент, и те, что сегодня дрожат перед тираном, завтра объединяются и свергают его, нашлось бы только несколько энергичных людей.

К тому же мулаты умели, когда нужно было, завоевывать симпатию. Диого, отступив от своих суровых правил, разрешил открыть в поселке заведение розничной торговли водкой и разными импортными мелочами, своего рода полудикую коммерцию, он даже отнесся к этой идее благосклонно. И теперь все праздношатающиеся, то есть вообще все жители деревни, охотно собирались здесь.

Причину такой уступки со стороны вождя следовало искать в том, что он отлично разбирался в характере своих соплеменников: «Когда негр пьет и пока ему есть что пить, он ни о чем другом не думает. Желудок работает, голова отдыхает».

Мулаты сумели влезть пьяницам в душу с помощью водки. Они щедро, насколько позволяли их возможности, лили ее в жадные глотки и добились известной доброжелательности со стороны страждущих.

Впрочем, план свой они хранили в глубокой тайне и открыли его господину Лушу лишь в последний момент, видя в его сообщниках своих естественных союзников.

Тщательная конспирация давала шанс на успех, тем более Диого ни в малейшей степени не подозревал, что его жизни грозит опасность.

…Вечером было как обычно. В коммерческой лавке рекой лилось горючее, звучали идиотские песни, тела тряслись в скотских танцах. Появился Диого, сопровождаемый «верным» Жоао. Посидел часок в шалаше у причала, освещенном масляной лампой, кинул, как обычно, косой взгляд на державшихся особняком каторжников и, по-видимому, довольный шумным весельем подданных, величественно удалился.

Когда в карманах клиентов не осталось больше ни пылинки золота — местной валюты, — коммерсант закрыл двери своего заведения.

Каторжники вернулись в хижину, где они жили все вместе, по соседству с хижиной мулатов.

Некоторое время еще слышалось пьяное бормотание, выкрики продолжавших оргию, потом звуки смолкли, и деревня погрузилась в полную тишину.

Прошел час. Тут каторжники, которым тревога мешала задремать, скорее почувствовали, чем услышали, что к их хижине приближаются шаги босого человека.

Кто-то вошел, раздался легкий свист — условный сигнал, о котором предупреждал Луш.

— Это ты, приятель? — тихо спросил старый бандит.

— Я, — ответил бразилец.

— Оружие с тобой?

— Да. Заряжено, на каждого по ружью.

— Отлично… Давай… Эй вы, подъем! Час пробил! Вперед, друзья, вперед! Скажи-ка, приятель, а ты уверен, что этот ублюдок Диого уснул? Давай без дураков, у него сам знаешь, какая силища. В случае чего всех нас запросто угробит.

— Жоао вышел и подал знак, что все в порядке. Дело сделано… Диого выпил усыпляющее зелье. Я только что от его хижины… Храпит почище борова обожравшегося. А потом, Жоао оставил условленную метку: стебель кукурузы с початком у входа в шалаш.

— Тогда все нормально… Иди вперед, мы за тобой.

Все четверо молча разобрали ружья, захватили сабли и босиком вышли из хижины. Они присоединились к ожидавшим их мулатам и вместе с ними крадучись направились к жилищу вождя.

Пока все шло как надо, но тут их план, такой простой и ловкий, дал осечку.

Жоао должен был дожидаться в нескольких шагах от хижины, где Диого спал беспробудным сном, как бы репетируя смерть. Но Жоао на месте не оказалось.

— Проклятые негры! — прорычал господин Луш. — Ни в чем на них нельзя положиться. Поворачивай назад, сорвалось. Лучше вернуться в свою дыру.

— Раз уж ввязались, — возразил Геркулес, — давай расхлебывать. Эта скотина храпит вовсю. Отсюда слыхать… Негра нет, и черт с ним. Обойдемся. Я прирежу главаря, как поросенка.

— Ладно, черт побери, как скажете, — ответил господин Луш, разрываясь между обычной своей трусостью и желанием отделаться от жуткого негра. — Нас девять человек, мы вооружены и знаем толк в потасовках. Дьявол меня задери, если победа будет не за нами!

После краткого, тихого, как дыхание, коллоквиума[118] полные решимости заговорщики смело зашли в хижину, такую же убогую, как их собственные.

Это был простой навес из пальмовых листьев на четырех столбах, скрепленных между собой плетнем из бамбука, выполнявшим роль стен. Три отверстия — дверь и окна — всегда открыты, — Диого не боялся ни сквозняков, ни москитов, ни вампиров.

Вся-то мебель — пара грубых кресел, два сундука и гамак, натянутый между двумя опорами.

Ни часовых, ни ночных караульных. У главаря сон легкий, как у ягуара, и видит в темноте он тоже как этот хищник — Диого сам себя стережет по ночам.

Примитивная постройка дрожала от громкого храпа. Шедший впереди всех Геркулес передал свое ружье соседу, чтоб освободить руки, и взял саблю. Глаза привыкли к темноте, и он различил серую массу гамака, прогнувшегося под тяжестью человека.

Торопясь поскорее кончить дело, гигант обхватил левой рукой спящего, даже не сдернув покрывала, и резким движением проткнул его мачете.

Тот, придушенно захрипев, задергался в конвульсиях.

Геркулес еще сильнее сжал жертву и нанес еще удар, потом, пьянея от запаха крови, ручьем стекавшей на землю, принялся рубить как бешеный ставшее неподвижным тело.

— Вот тебе, негодяй! — рычал обезумевший громила, — будешь знать, как колотить меня палкой. Жаль, у тебя только одна жизнь. Я бы сто раз разделался с тобой. На… Еще! Еще! Получи!.. Вот так!

Каторжники и мулаты, опьяненные быстрой победой, радуясь тому, что наконец скинули тяжкое ярмо, столпились вокруг орудующего мачете Геркулеса.

Но внезапно… О ужас! Все застыли как заколдованные.

За их спинами, у двери раздался короткий металлический свист, похожий на визг пилы. Им очень хорошо был знаком пронзительный, трудноопределимый звук, от которого стыла кровь в жилах. Это свист, издаваемый разъяренной гремучей змеей, ужасным тригоноцефалом.

Они бросились к окнам, но остановились в растерянности — в соседних хижинах горели огни, а возле каждого проема стоял отряд вооруженных ружьями негров.

Может, лучше ретироваться через дверь? Но оттуда еще раз раздался свист тригоноцефала, а потом громкий хохот. В тот же миг в окно влетел просмоленный факел, осветив приросших к земле убийц. Стало светло как днем, и в темном проеме двери, словно ужасное фантастическое привидение, появилась уродливая голова Диого.

— Диого!.. Это Диого!..

— Он самый, — громогласно подтвердил негр, продолжая хохотать.

— Но кто же… кого же… мертвец-то кто? — пробормотал потрясенный Геркулес.

У людей такого сорта, особенно если они попадают в ловушку, реакция мгновенная.

Не проронив больше ни слова, даже не взглянув друг на друга, заговорщики зарядили ружья и нацелили их на усмехавшегося вождя.

Тот стремительно выбросил вперед руку с револьвером и трижды выстрелил.

Трое мулатов упали как подкошенные. Остальные, ослепленные вспышками, невольно отступили, замешкавшись. Тут же в окна просунулись пять или шесть стволов, направленных в сторону растерявшегося отряда.

— Бросить оружие, негодяи! — скомандовал негр, держа их под прицелом. — Еще слово или движение, и вы умрете.

— Что ж, в конце концов, он мог бы нас убить на месте, — обратился к сообщникам господин Луш, выступавший всегда за мягкие методы. — Лучше выполнять его требования. Ну же, ну!.. Приходится спасать шкуру. Хорошо, хорошо, мы сдаемся…

И первым бросил ружье.

— А остальные что же? Быстрее! — грозно подгонял Диого. — Теперь выходите по одному — и без фокусов, а то я вас живьем поджарю.

Опозоренные, раздавленные, ошалевшие от неожиданности и ужаса мерзавцы, подчинившись приказанию жуткого негра, медленным шагом покинули западню, так и не поняв, почему они туда попали.

Сторонники вождя схватили их у выхода, крепко связали по рукам и ногам и застыли в ожидании новых команд.

Диого веселился как сумасшедший. Сквозь уродливые черты проглядывала жуткая радость, заставляя пленников содрогаться.

Он вплотную подошел к перепачканному кровью Геркулесу и сказал ему, усмехаясь:

— Значит, это твоя работа, толстячок? Постарался, ничего не скажешь. Как мясник разделал, а! Ты, кажется, хотел узнать, кого же так обработал? Сейчас увидишь.

Главарь подал знак, и двое из команды, торопливо обрезав веревки гамака, вынесли его вместе с трупом и положили на землю.

Диого схватил факел, сдернул покрывало и осветил искаженные черты хорошо знакомого всем лица.

— Жоао!.. Это был Жоао! — закричали в смятении каторжники.

— Жоао собственной персоной, несчастный предатель. Да, это он всыпал мне в водку одурманивающее зелье, чтоб усыпить и отдать во власть вот этого палача-любителя.

Но друг Диого все видит. Он улучил момент и поменял местами свою чашку и чашку соратника. Тот уснул, а Диого уложил его в свой собственный гамак, подозревая, что эта невинная шутка вряд ли разыгрывалась только для того, чтоб погрузить вождя в сладкий сон.

Уж не знаю, каким надо быть наивным, чтоб попасться в столь примитивную ловушку! Плохого вы выбрали себе союзника, а кроме того, должны были бы давно знать, что я никогда никому не доверяю.

Однако поговорили, и хватит… Вы все знаете. Довольны? А теперь спокойной ночи! До завтра останетесь тут. Будете спать вповалку, живые и мертвые. И без шуток! Здесь охрана лучше, чем на вашей каторжной посудине «Ля Трюит». Завтра увидимся. Итак, счастливых снов, дорогие мои!

Трагедия кончилась, настало время комедии. Порадоваться тоже нужно, а развлечения так редки в этом чертовом краю.

Попляшем. Музыку заказываю я!

Итак, Диого проявил завидную мудрость, лишив всех без исключения своего доверия. И прежде всего «преданного» Жоао.

Конспирация, вопреки тому, что происходит обыкновенно, соблюдалась неукоснительно. И предательства не было. Тем, что Диого остался в живых, он был обязан исключительно своей проницательной изворотливости цивилизованного дикаря. Он исходил из принципа, принимаемого за аксиому[119], который на разных языках, у разных народов, в разные времена формулировался следующим образом: «Недоверие — мать безопасности». И негр установил целую систему неустанного наблюдения за ближайшими сподвижниками, невзирая на их протесты и заверения в преданности.

И хорошо сделал — расслабься он на миг, неминуемо погиб бы под саблями мулатов и беглых каторжников.

Можно догадаться, о чем думали те из них, что остались в живых, в ночь после кровавых событий. Валяясь бок о бок с трупами на земляном полу шалаша, они с тревогой ожидали решения собственной участи.

Им было известно, как лют и беспощаден враг, как он изобретателен в пытках. Неудачливые мятежники не сомневались, что имеют дело с человеком, лишенным, как и они сами, любых предрассудков, и потому могли опасаться, не без основания, страшной расплаты.

Очень скоро они узнают, что их ждет…

Ночь тянулась мучительно, и все-таки она прошла.

Полчаса, как совсем рассвело. Из оживленного вопреки обыкновению селения доносился смутный гул. Те, кто не принимал участия в охоте на заговорщиков, с интересом слушали рассказы о недавнем происшествии и о том, чем оно закончилось. Они возбужденно комментировали события, от души веселясь, а может, только притворяясь, что веселятся, во всяком случае, производя много шума.

Впрочем, все с удовольствием предвкушали развязку драмы. Учитывая характер вождя, можно было не сомневаться — спектакль будет волнующим.

Вскоре бледных, дрожавших от страха пленников вывели из их временной темницы и выстроили под манговым деревом.

Диого ожидал в окружении говорливых, суетившихся негров, успевших уже хорошенько хлебнуть тростниковой водки, — вождь решил, что по такому случаю нелишне будет подогреть энтузиазм подданных.

Речь вовсе не шла о расследовании, суде или просто создании самой примитивной судебной комиссии. Диого — единовластный господин, он сам вместо трибунала выносил решения, которые обжалованию не подлежали.

Пленников заведомо признали виновными. Оставалось лишь узнать, каково будет наказание.

Кое-кто из присутствовавших, без сомнения, получил указания вождя. Стоило тому подать знак — вперед выступили исполнители его воли.

Каторжников и мулатов схватили, одним рывком сорвали с них одежду, обнаженных швырнули ничком на землю и привязали за руки и за ноги к заранее вбитым кольям.

Лишь Геркулеса не коснулись эти зловещие приготовления. Его, напротив, освободили от пут, и он стоял теперь относительно свободно, но при этом плотно окруженный неграми.

Вождь вновь подал знак. Принесли пучок стеблей тростника, длиной метра полтора, толщиной в палец, гибких, как хлыст, прочных, как шкура носорога, и положили его к ногам изумленного Геркулеса.

— Вперед, приятель, — кивнул ему по-дружески Диого. — Раз уж ты добровольно взял на себя ночью роль палача, выполняй ее. Всыпь-ка по первое число ребяткам, что растянулись здесь, словно лягушки. Для начала десять ударов каждому, чтоб кровь разогреть. Только смотри не жалей их. Врежь добросовестно, от души. Увижу, что хитришь, тебе же хуже будет. Я все сказал.

Ошалевший экзекутор[120] поневоле машинально поднял с земли пучок розог и со всей силы опустил его на спину соратника, который лежал ближе других.

Первому досталось господину Лушу.

Бледный рубец мгновенно вспух поперек хребта старого негодяя, и тот испустил душераздирающий вопль.

— Неплохо, — воскликнул Диого, — неплохо! Чувствуется хорошая школа и твердая рука. Продолжай, дружище!

Звучные удары так и посыпались на худющие мощи бандита. Скоро из горла его вырывались лишь нечленораздельные хрипы.

Десятый удар — кожа в лохмотья, кровь брызнула мелкими частыми каплями.

— Хорошо. — Мучитель неумолим. — Теперь следующего!

Следующий — Красный. При виде приятеля, подходившего к нему с пучком розог, он в ужасе вскрикнул.

Зрители захохотали.

— Что делать, Красный? Это приказ, — произнес Геркулес. Лицо его под обильно стекавшим потом побледнело. — Если хочешь, я могу убить тебя первым ударом — меньше мучений.

— А ну замолчи! И смотри мне… — Диого все слышал. — Берегись, если он умрет… Он мне нужен, понял? Где я, черт побери, еще найду механика в этих проклятых местах? Всыпь ему как следует, чтоб больше не хотелось шутки шутить, как этой ночью. Но чтобы жив остался. А не то!..

— Держись, Красный! — жалобно прошептал господин Луш. — Получить хорошую порку все же лучше, чем стать грудой костей.

Красный, вначале струхнувший, в целом перенес достойно болезненное испытание.

А вот Кривой! Кто бы мог подумать, что он такой трус! Кричал, умолял, плакал. Возмущенные мулаты не могли не одернуть его и не выказать своего презрения.

Они вели себя совсем по-другому. Сокрушительные удары, которые обрушивал на их спины силач, не смогли вырвать у бразильцев ни единой жалобы. Даже Диого, удивленный таким мужеством, оценил гордость дикарей.

Геркулес, считая миссию палача выполненной, с ужасом ожидал собственного наказания. Он вытер рукавом заливший лицо пот и, опираясь на розги, неловко, как медведь, заковылял к вождю.

— Прекрасно, — снова одобрил тот. — Ты понятлив, просто приятно посмотреть. Не устал, а? Тогда начинай сначала.

Услышав эти слова, каторжники в отчаянии завопили, умоляя негра сжалиться. Тот словно получал удовольствие от душераздирающих просьб.

— Ладно, хватит! — твердо произнес он, выслушав все их аргументы. — Раз вы так сердечно просите, пусть будет пятнадцать ударов вместо десяти. А ты, скотина, уж постарайся угодить этим мокрым курицам.

Волей-неволей Геркулесу пришлось снова приниматься за свою страшную работу, хотя даже его бесчувственная натура противилась этому.

Господин Луш, Кривой и Красный потеряли сознание, они больше не кричали. Мулаты молчали, словно тоже лишились чувств, однако жутко исполосованные спины их дергались при каждом ударе, а сквозь сжатые до предела челюсти прорывалось хриплое, прерывистое дыхание.

— Достаточно, — скомандовал Диого, а про себя заметил: «Вот это настоящие мужчины!»

По его знаку те, кто распинал пленников, отвязали их от кольев, вытерли со спин кровь и привели в чувство, вливая в глотки хорошие порции водки.

— Ох!.. Неужели кончилось, — пробормотал, придя в себя, господин Луш. — Бог ты мой! Я весь изодран. Такое ощущение, словно в спину вцепилась стая собак.

— Ну как, старина, хватит с тебя? Будешь еще пытаться вычеркнуть меня из списка живущих на земле? Полагаю, не будешь… Чем суровей урок, тем он полезней.

И, повернувшись к Геркулесу, Диого добавил:

— Пришла твоя очередь. Ты был непосредственным исполнителем. Вполне естественно, и наказание будет суровее.

— И что вы со мной сделаете? — воскликнул прерывающимся голосом громила, ставший от страха слабее ребенка.

— Сейчас увидишь. Давай-ка сам укладывайся на землю, тебя привяжут за руки и за ноги. И не вздумай сопротивляться — башку прострелю.

Здоровущему, бесчувственному верзиле не хватало характера. Бычий организм, а натура мышиная. Он буквально прирос к месту от предчувствия боли, тяжело опустился на землю — руки-ноги ослабли, глаза обезумевшие, черты лица искажены ужасом.

— Да ведь розги он просто не почувствует, — задумчиво произнес Диого.

Геркулес, после нескольких тревожных минут ожидания, вдруг обрел дар речи и принялся умолять непреклонного негра.

— Ладно, не хочешь — не надо, — сказал тот, усмехаясь. — Не будет тебе розог.

— О, благодарю тебя, вождь! — проблеял жалобно бандит. — Прости меня, прости совсем!.. И у тебя не будет слуги вернее. Пощади, господин!.. Пощади… Прости!.. Пусть они меня отвяжут.

— Что ж, я не против. Тебя отвяжут сообщники. Эй ты, старик, на ногах-то держишься? Тогда бери саблю и помоги приятелю.

Господин Луш, изумленный таким странным милосердием, принял из рук одного из негров оружие и наклонился, чтоб разрезать веревку.

— Ну ты и везунчик, сухим из воды вышел, — шепнул он верзиле и взялся за путы, стягивавшие его кисти.

— Эй, что ты делаешь? — воскликнул Диого.

— Как что? Отвязываю.

— Я не это имел в виду.

— А что же тогда?

— Какой-то ты сегодня непонятливый. Приказываю оставить в целости и сохранности эти чудесные пеньковые веревки.

— Но тогда придется…

— Придется что?

— От… отрубить руки!..

— Для начала одну. Другого пути я тоже не вижу.

— Не могу, господин… Вы что, издеваетесь?.. Так изуродовать товарища!

— У тебя на раздумье ровно столько, сколько нужно, чтоб произнести: «Да». Если откажешься, я велю обмазать тебя медом и выставить на солнце на радость мухам.

— Значит, придется. Только мне не хватает храбрости.

— Пошевеливайся, мерзавец! Сразу видно, на каторгу ты попал не за такие дела.

Господин Луш, скрюченный от побоев, перехватил саблю поудобней и сделал шаг к Геркулесу. Тот заорал, как скотина, которую готовят на убой.

— Ах ты, бедолага, — пробормотал Луш, весь дрожа. — Ну что я могу поделать? Приходится подчиняться. Ведь на каторге никто на палача не обижался. Ты приговорен… Я не сделаю, так другой сумеет, а мне отказ будет стоить жизни.

— Я жду! — прикрикнул Диого.

Господин Луш с трудом нагнулся, обхватил огромную руку и принялся пилить ее тупым мачете.

Вопли жертвы могли свести с ума. Некоторые отворачивались, не в силах вынести кошмарное зрелище.

Но Диого оскаливался, словно тигр, почуявший кровь, глаза его заблестели. Он не сводил свирепого леденящего взгляда с толпы, пресекая малейшие признаки сочувствия.

Наконец господину Лушу удалось отнять руку у локтя.

— Молодец, старина! Поработал на славу. — Негр был доволен. — Твоя очередь, Красный! Бери саблю и произведи ампутацию ноги.

— Слушаюсь, господин, — решительно ответил негодяй. — Уж я не буду кочевряжиться. Своя шкура дороже. Ну-ка, хоп!.. Раз и два… Вот и все! Продолжать? — спросил он, удивительно ловко отрубив ногу.

— Нет. Давай ты, Кривой… Каждый должен приложиться… Смотри-ка! Эта деревенщина вроде без сознания. Пусть себе! Приводить его в чувство времени нет.

— Да уж, плясать больше приятелю не придется. — Очнувшийся от столбняка Кривой, видно, решил посоревноваться с Красным в цинизме. — Бедный здоровяк. У нас на бойне, где я работал, быки были помельче. Вот и все… Так-то! Кто следующий? — Мерзавец повертел перепачканную от ручки до острия саблю.

— Ты. — Диого указал на одного из мулатов.

Тот посмотрел на страшное искалеченное тело, не пытаясь скрыть ужаса при виде обрубленных конечностей, из которых толчками вырывались длинные струи красной дымившейся крови. А потом, собрав в отчаянном рывке все свое мужество, бросился с поднятым мачете на Диого.

— Довольно! Больше ты, гад, никого не убьешь! — вынес бразилец свой приговор.

Бросок нежданного судьи был настолько непредвиденным, а порыв таким неукротимым, что ошарашенный Диого не успел прикрыться.

Вот сейчас тяжелый клинок в руке, чью силу удесятеряют ярость и отчаяние, опустится на шею кровожадного мучителя. Тот почувствовал близость гибели.

Он автоматически поднял правую руку, чтоб защитить лицо, и преуспел лишь отчасти.

Лезвие глубоко поранило руку и обрушилось на левое плечо, разрубив его до кости.

Мулат тут же замахнулся еще раз. Но черный атлет, не издав ни звука, не позвав на помощь, с ловкостью хищника уклонился от удара, обхватил руками тело противника и сжал его со страшной силой. Мгновение — и хребет мулата был сломан.

— Молод еще, дружочек! — холодно заметил ужасный негр, отшвыривая прочь бездыханное тело.

Вопль восторга встретил подвиг Диого, до тех пор зрители хранили гробовое молчание.

— Давайте, давайте! Вопите теперь, — с иронией тихонько пробормотал раненый. — Если б его затея удалась, вы бы меня на мелкие кусочки изрубили.

Потом как ни в чем не бывало, словно кровь не заливала рекой черную атласную кожу, головорез обратился к последнему мулату:

— Твой напарник оказался неумехой. А как ты поступишь?

— Постараюсь быть ловчее, — отважно ответил бразилец.

— Другими словами, если я прикажу тебе прикончить скотину, которая корчится и хрипит у наших ног, ты тоже попытаешься меня убить?

— Да!

— Ну что ж, ты сам вынес себе приговор. Что до прочих… — Диого повернулся к каторжникам. — После порки, легкого, в общем-то, наказания, я заставил вас разделаться с тем, кто был виноват больше других, исключительно для того, чтоб этот страшный урок пошел вам на пользу. Теперь я вас прощаю. Уверен, в будущем вы станете благоразумней. Ну а Геркулес, мы его подвесим за уцелевшую руку на манговом дереве. Быстрая смерть — слишком легкое для него избавление.

И вождь шепотом отдал какое-то приказание двум подручным. Они бросились бегом исполнять его.

Возвратились негры с двумя длинными крепкими веревками и корзиной, полной глины.

Этой глиной они быстро, толстым слоем, залепили культи Геркулеса и прикрыли сверху кусками брезента — получился своеобразный тампон, не дававший крови вытекать. Потом все вместе накрепко привязали к обрубкам.

Приговоренный мулат хладнокровно наблюдал за этими нарочито неторопливыми приготовлениями. А что будет с ним самим? Может, Диого хочет заставить его помучиться неизвестностью? Напрасно! Мулат — человек со стальными нервами, которого ничто не могло запугать.

Но тут негры грубо схватили его, связали по рукам и ногам и прикрутили к телу так и не пришедшего в сознание Геркулеса. Потом на уцелевшую руку искалеченного набросили петлю. Один из негров с обезьяньей ловкостью вскарабкался на манговое дерево, держа в зубах конец веревки, и перебросил его через самый толстый сук. Веревка свободно упала на землю.

Вождь подал последний сигнал, и полдюжины негров, извещенных заранее о том, чем должно закончиться жуткое представление, схватились за свободный конец, напрягшись так, что под кожей буграми обозначились мышцы.

— Ну!.. Тяни!.. — скомандовал Диого.

Два тела, одно умиравшего, другое — живого человека, тесно связанные, медленно вращаясь, начали подниматься, держась на одной обескровленной, мертвенно-бледной руке с конвульсивно скрюченной кистью, похожей на птичью лапу.

Задыхавшиеся, оцепеневшие от ужаса каторжники, преисполненные послушания, тупо наблюдали происходившее, мысленно твердя: «Зачем мы ввязались в заговор? Ведь можно было всего этого избежать!»

— Так вот, друзья мои, — весело заключил неумолимый вождь, словно читая их мысли. — Думаю, в будущем вы не станете поступать так опрометчиво. Праздник окончен… Спокойно возвращайтесь к себе, перебинтуйте раны — смола дерева сассафрас[121] очень помогает — и ждите моих распоряжений. Вы свободны.

Все трое, дрожа, направились в свою хижину, сопровождаемые эскортом[122] негров. Довольные тем, что белые оказались в такой жалкой роли, охранники не жалели насмешек.

Диого, чьи раны обильно кровоточили, поспешил доверить себя заботам старой негритянки, сведущей в знахарстве, но вдруг заметил, что к нему бежит высокий негр. Он был обнажен до пояса и тяжело опирался на бамбуковую палку.

— Хозяин! — заговорил тот приглушенным голосом. — Эстевао послал меня к вам сказать, что завтра «Симон Боливар» будет в известном вам месте!

На лице Диого вопреки обыкновению появилась радость, когда он услышал слова задыхавшегося, взмыленного посыльного.

Бандит увлек еле державшегося на ногах человека за собой к хижине, повелительным жестом давая знать окружающим, что хочет остаться с прибывшим наедине.

По опыту зная, что лучше безоговорочно повиноваться, негры медленно разбрелись. Собираясь залить глаза, они двинулись к коммерческой лавке, шумно обсуждая на ходу драматические события дня.

Вскоре на площади остались только тела казненных, над которыми кружили слетевшиеся на добычу стервятники.

Вот уже двести лет существовала гвианская колония, а проблему обеспечения ее продовольствием так и не решили. Как это ни странно, колонисты были вынуждены обращаться за этим не только в соседние страны, но даже, и прежде всего, в метрополию.

Ежемесячно из Франции доставляли муку, всевозможные консервы: мясные, овощные, рыбные. Привозили в большом количестве картофель, лук и фасоль, а также — неизменную сушеную треску и топленое свиное сало, чтоб ее жарить. Словом, все — вплоть до сахара, кофе и шоколада.

Сто раз уже говорилось о том, что овощи и сахарный тростник произрастали здесь, практически не требуя ухода, что какао и кофе следовало только собрать, что гвианское побережье было, возможно, самым богатым в мире, изобиловало рыбой, а скот, особенно коров и свиней, в бессчетном количестве и без всяких дополнительных усилий со стороны человека кормила саванна. Тщетно! В колонии производилась лишь маниока. Из нее делали муку двух видов, хлеб негров, заменитель макарон на экваторе, составлявший вместе с сушеной треской, которой дали смачное название «бифштекс Новая Земля», основу питания местных цветных жителей.

Что же касается свежего мяса, предназначавшегося чиновникам, коммерсантам и военным, его вынуждены были доставлять из Пары — живых быков из Франции не привезешь.

Стоило запустить скот в саванну, и у нас было бы предостаточно великолепного мяса по цене пятьдесят сантимов за килограмм. Так нет, из каких-то, по-видимому, чрезвычайно сложных экономических соображений мы покупали его в Бразилии. Вот и выходило, что поставщики провизии, приобретя там говядину по цене от двадцати до двадцати пяти сантимов за килограмм, перепродавали ее потом по два франка или даже по два двадцать пять.

Счастье еще, коли вам удавалось купить его за такую цену. Если вы так или иначе не относились к администрации, то и не получали от правительства мяса, предназначавшегося лишь высшим, средним и мелким чиновникам. Свежатинки поедите… если останется на рынке. Упомянем еще, больше для порядка, дичь, отходившую постепенно в область воспоминаний, и рыбу, которую ловили некоторые освобожденные аннамиты — выходцы из Вьетнама.

Если эти продукты случайно и появлялись, то, уж будьте уверены, по умопомрачительным ценам.

Стало быть, несколько небольших шхун, называвшихся еще «тапуискими кораблями», были вынуждены сновать в Пару за бычками, а потом вдоль всего побережья с заходом в Кашипур, Кунани, Мапу и т. д., заодно забирая кое-какие изделия местной промышленности.

Однако ветра́, течения, приливы заставляли суденышки существенно менять курс, что могло нанести ощутимый вред продовольственному снабжению колонии. Поэтому была заключена сделка с поставщиками, вызвавшимися совершать на шхунах регулярные рейсы.

Это лучшее, что смогли придумать власти, пока саванны, уж во всяком случае, не менее красивые, чем в Паре, не были освоены животноводами.

Многие помнят, что еще совсем недавно, в те времена, когда разворачивались описываемые события на Спорных Землях, службу по снабжению нес береговой пароходик водоизмещением около трехсот тонн. Построенный специально для навигации по рекам и вдоль океанических побережий, он имел очень малую осадку. Металлический корпус и машина, допускавшая топку дровами, изготавливались на средиземноморском стапеле[123]. Такелаж[124] у него — как у трехмачтовой шхуны, а экипаж из десяти человек вполне справлялся с ходовой и машинной частью. Судовладелец дал пароходику имя героя борьбы за независимость в Колумбии — «Симон Боливар»[125].

Матросы и боцман, кочегары и механики на судне были чернокожие. Энергии у них хватало, а вот с дисциплиной дело обстояло неважно. На стоянках негры чрезвычайно охотно поглощали тростниковую водку и плясали до одури, вместо того чтоб грузить на судно товар или заготавливать для топки дрова из резофоры, отличное, между прочим, топливо.

Капитаном на пароходе ходил мулат Параэнсе, лет сорока. В прошлом — лоцман, владелец пароходов, оставшихся в игорных домах Пары или побережья, контрабандист, постоянно поддерживавший связь с отверженными Спорных Земель, долгие годы помогавший их побегам. Одним словом, сносный моряк и человек, абсолютно лишенный предрассудков.

Итак, в один прекрасный день «Симон Боливар» покинул порт Пару, загруженный как обычно — на палубе его стояло восемьдесят быков.

Кроме того, пароходик, обычно перевозивший лишь мирных жвачных, в этот раз имел на борту полдюжины пассажиров, и весьма неожиданных в здешних местах, а именно — театральную труппу.

Артисты, мягко говоря, посредственные, успев одарить чарующими звуками современной оперетты разношерстную публику Рио-де-Жанейро, Виктории, Порто-Сегуро, Баии, Пернамбуку и Пары, собирались, до возвращения во Францию, совершить турне по Кайенне, Суринаму, Демераре и французской части Антильских островов.

Да уж, не скажешь, что жизнь артистов лирического жанра, далеких от догм национализма, — сплошной праздник. В чем и убедились лишний раз бедняги, которых их несчастная звезда привела на борт «Симона Боливара».

Все шестеро — трое мужчин и три женщины — оказались замурованными в закутке, горделиво называемом салоном, мерзком, тесном и грязном. Безжалостно встряхиваемые на жестких частых ухабах океана, мучимые морской болезнью, привалившись к чемоданам или беспомощно растянувшись в шезлонгах, несчастные задыхались от смрада палубы. Они не могли даже подняться по лестнице — ее завалили бесчисленными коробками, превратив тем самым корабль в стойло, а вернее, в клоаку[126]. Можете представить, с каким нетерпением ждали бедные служители Мельпомены ближайшей стоянки!

К счастью, на борту оказался седьмой пассажир, более привычный к путешествиям такого рода. Он устроился на корме, ближе к штурвалу, и время от времени приходил на помощь артистам — то фруктов им принесет, то несколько глотков воды, смешанной с водкой, то кусочек-другой маниоки. Так что в конце концов этот доброхот умудрился сделать существование артистов чуть более терпимым. И все же, надо признать, они оказались в кошмарной ситуации, а экипаж вел себя так, словно пассажиров на судне просто не было.

Матросы шныряли по заваленной навозом палубе с беззаботностью, составляющей основу характера чернокожего, хлебали водку, если только удавалось найти, брели куда-то, качаясь из стороны в сторону, и, не обращая никакого внимания на стократно повторенную команду, валились на палубу и тут же засыпали, а проспавшись, снова пили, пели и даже находили место, чтоб проделать замысловатые антре[127].

Капитан и сам без устали тянул джин. Только двое из всей команды были трезвы: штурвальный и механик.

Тем не менее «Симон Боливар» шел себе потихонечку вдоль берега, обрамленного тусклой зеленью невысоких резофор.

А как же ночью, бросать якорь где придется? Такая предосторожность была бы вполне оправданна, в темноте плавать вдоль побережья практически невозможно. Контур низких плоских берегов так менялся сильными приливными течениями, что лоцман иной раз на обратном пути не узнавал фарватер[128], поскольку вода уносила все его метки, береговые ориентиры, как говорят моряки, слизывала целые куски континента, заполняла впадины и перемещала тинные отмели.

Эти отмели были не опасны для корпуса корабля, но садились на них очень часто.

«Симон Боливар» обогнул мыс, который старые географы называли Северным, и пошел по каналу Марака, отделявшему континент от острова того же названия[129].

На ночь пароход бросил якорь против болот, тянувшихся от прибрежных резофор до большого озера Коросол, или Да-Жак, описанного господином Кудро, а на великолепной карте Гвианы Анри Маже обозначенного пунктиром.

Хотя дозорных оставлено не было, а все матросы, как по приказу, напились и храпели, один негр, не такой пьяный или еще не сморенный сном, заметил-таки по борту огни, образовывавшие треугольник.

Охваченный неведомым доселе служебным рвением, он взял на себя труд доложить об этом капитану. Тот, развалившись в гамаке, перемежал стаканчиками джина одну сигарету за другой.

Три огня, зажженных явно с определенной целью, должны были что-то означать. Пьянчужка грубо выругался, пошатываясь, встал на ноги и навел на костры бинокль.

— Чтоб мне отравиться джином, если в этом канале опять не изменился фарватер! Ну точно, три огня означают, что нужно ждать лоцмана. Чума меня забери! Дорогому соратнику Диого просто цены нет. Обо всем позаботился! Три шкуры спустит со своих, чтоб угодить своему чудесному другу Амброзио. Ладно! Тогда продолжим беседу с этой уважаемой бутылкой.

Капитан правильно угадал и значение сигнала, и того, кто сигнал посылал. Едва утренние лучи начали проникать сквозь тяжелый туман болота, как показался jangada — несравненный плот, изобретение амазонских перевозчиков, который легко справлялся с жуткими местными течениями, даже с проророкой. На нем сидело трое негров.

Капитан окликнул плывших, когда они были уже в полукабельтове[130] от парохода.

— Эй там, на плоту!

И услышал в ответ знакомый голос:

— Эй, на пароходе!

— Ого! Да это ты, Эстевао… Причаливай, сынок… причаливай помаленьку.

— Вот и я, собственной персоной, капитан Амброзио. Добрый день.

— Здравствуй, сынок. Каким попутным ветром тебя занесло?

— Диого послал, чтоб…

— Ясно! Но учти, на борту посторонние.

— Ах вот как!

— Лови-ка причальный конец да закрепи его!

— Есть, капитан. — Чернокожий проделал то, что требовалось, с ловкостью акробата.

Плот тут же повернулся фордевинд[131], а капитан, бросив двум чернокожим гребцам полную бутылку, которую они ловко поймали на лету, увлек прибывшего на корму.

— Так что там новенького, Эстевао?

— Пить хочу, капитан Амброзио…

— Известное дело, уж это не новость. Ладно, пей и быстро рассказывай.

— Так вот, — начал негр, жадно выхлебав большую миску тростниковой водки, — в этот проклятый канал нанесло прорву тины.

— Дьявол тебя побери! И это все?

— Остальное узнаете от сеньора Диого.

— Значит, мы с ним увидимся в Мапе?

— Может быть, больше мне ничего не известно. Я послан только провести вас.

— Скажи-ка, дружочек, ты сам-то хорошо знаешь фарватер? Смотри мне, без глупостей… У меня на борту ценности, пассажиры… и не какие-нибудь, а французы.

— Буду стараться.

— Не сомневаюсь, сынок. Я неплохо заплачу и напою от души.

— С вами работать всегда одно удовольствие. Но хватит болтать. Начинается прилив, давайте я встану на мостик. Надо смотреть в оба.

— Ого! Даже не хочешь промыть глаза еще одним глотком?

— Спасибо, капитан. Сначала пройдем канал.

— Черт побери! — пробормотал под нос господин Амброзио. — Должно быть, дела действительно плохи, если этот чудак оставляет на потом чашку. В конце концов, ремесло он знает, на него можно положиться. Ну а я пока что все-таки выпью!

Положение и в самом деле было серьезным. Лоцман выкрикнул в рупор машины сакраментальное[132] «Полный вперед!» и направил пароход в судоходный коридор, усыпив бдительность капитана.

Почти два часа шел «Симон Боливар» под малыми парами, счастливо минуя образованные тиной мели, как вдруг после не слишком сильного, если сказать правду, толчка его движение застопорилось.

— Тысяча чертей! — заорал капитан, разбуженный ударом. — Мы сели.

Действительно, пароход увяз носом в густой тинистой банке и растянулся на ней, как кайман, выползший на солнышко погреться.

— Задний ход, машина! Прибавить пару!.. — громовым голосом скомандовал вмиг отрезвевший пьяница. Теперь это был настоящий моряк, спасавший гибнувшее судно.

Винт бешено вращался, но все напрасно. Корабль был неподвижен, как железная гора.

— Сесть на мель в прилив! Жди теперь высокую воду, чтоб освободиться. Сколько ждать-то?.. Как тебя, негодяй, угораздило вмазаться в эту банку? Ее ж и слепой заметит, — набросился капитан на проводника. — И он еще считает себя лоцманом! Да десятилетний юнга справился бы лучше!

Когда прошел первый миг замешательства, капитана все больше и больше стали беспокоить последствия аварии: освобождения, возможно, придется ждать долго, а запасы воды и корма для скота почти иссякли. Он, как обычно, думал пополнить их в Мапе. Зловещая отсрочка могла привести очень скоро к полной потере груза.

Поэтому капитан не стал пассивно дожидаться событий, как поступали в подобных случаях чернокожие, а решил немедленно действовать, чтоб снять пароход с мели.

Он спустил шлюпку, взяв с собой четырех гребцов, изучил очертания банки и проверил, сможет ли характер дна дать ему возможность бросить один-два якоря.

Закончив осмотр, он вернулся на корабль в состоянии неописуемой безнадежности.

— Что ты наделал, подлец! — снова обратился он к лоцману. — Да захоти кто специально посадить нас на мель, он не сделал бы это лучше! Свободный фарватер меньше чем в двух кабельтовых, тебе это прекрасно известно, ты плыл по нему к месту нашей последней стоянки. И все же бросил корабль на мель, заметную по меньшей мере за полмили! Нет, тут не просто неверный поворот штурвала. Ты изменил курс… А ведь не пил! Тысяча чертей! Не знаю, почему я еще не вышвырнул тебя похлебать кашки за бортом.

— Не сердитесь, капитан. Сейчас прибудет дон Диого и поможет вам сняться с мели.

— Диого! — с нескрываемым недоверием произнес капитан. — Что ты мне заливаешь? Разве он не в своей приозерной деревне и не в Мапе? И как он узнает, что мы на мели?

— Не знаю, — глупо ответил негр, вдруг принимаясь дрожать.

Из явно затруднительного положения его вывело внезапное появление шхуны, которая неслась к ним на всех парусах, огибая тинистую банку.

Капитан сразу узнал одно из суденышек, составлявших флотилию вождя.

«В другое время, — подумал он, — я бы возблагодарил Бога за их появление, но сегодня, не знаю почему, отнюдь не горю желанием видеться со своим приятелем. Сам черт не поймет, что происходит. Я в полном мраке. Интересно, чем это все кончится?»

Шхуна, обогнув банку, прошла галсами[133] по чистой воде, легла на борт и пришвартовалась к пароходу с такой точностью, какой мог бы позавидовать любой морской волк.

Между бортами кораблей едва ли остался один метр.

Но Амброзио было не до любования чистотой маневра. Едва два судна сошлись, как с парусника к нему на палубу устремилось человек двадцать полуголых, вооруженных до зубов негров. Они рассыпались по пароходу, как морские пираты, и окружили изумленного капитана.

— О! Какая встреча! — произнес радостный голос.

— Здравствуйте, Диого, — мрачно ответил сеньор Амброзио. — Что вам, черт возьми, нужно?

— Как что? Протянуть руку помощи, собрат мой, в нелегкую для вас, как мне кажется, минуту.

— Все из-за этой скотины, вашего лоцмана. Зря я его за борт не отправил.

— Это было бы большой ошибкой, брат мой, ведь бедняга Эстевао, посадив по моему приказу пароход на мель, обеспечил вам безбедное будущее.

— По вашему приказу! Корабль в опасности… Груз погиб… Вложившие деньги в снабжение провиантом разорены!.. Поставки продовольствия в Кайенну сорваны!.. Не слишком удачная шутка, приятель.

— А мне кажется, вы воспринимаете события чересчур трагично. Давайте порассуждаем. Кроме крова, жратвы и водки судовладельцы дают вам мизерную, недостойную плату. Вам удается выкручиваться только благодаря контрабанде и беглым каторжникам, которым вы помогаете. Поверьте! Гораздо выгоднее уйти от них и поступить на службу непосредственно ко мне!

— Что? К вам на службу?

— Черт побери! Вы будете командовать красивым кораблем, ходить в выгодные рейсы. Прибавьте крупную контрабанду, кое-какую пиратскую работенку и щедрое вознаграждение. Я не жалею денег для преданных слуг.

— Буду командовать, говорите, хорошим кораблем?.. — Капитан был ошарашен. — Что за корабль?

— Да «Симон Боливар». Только сменим ему название да назначение. Фу! Неужто вам самому не противно всю жизнь проводить в этом плавучем стойле? Такой прекрасный моряк — и такое омерзительное занятие!

— Но я и так капитан на этом судне, что же вы можете мне предложить?..

— Корабль-то принадлежит не вам. Мне.

— Вот так раз! С каких это пор?

— С той минуты, как я поднялся на его борт. Ладно, я буду с вами искренен, дружище. Думаю, мы договоримся.

— А если нет?

— Если нет, вам придется немедленно попробовать черной кашки за бортом.

— Слушаю вас.

— Вы знаете, а может, и не знаете — сие значения не имеет, — что я намереваюсь создать на этой свободной земле сообщество людей, способных благодаря численности и организованности защитить свою независимость.

— Почему тогда не республику?

— Очень верное замечание: почему бы и не республику? Для того, чтоб это стало реальностью, мне нужны сторонники. Людей-то у меня в этих местах достаточно. Не хватает скорее средств их объединить и организовать. Для этого мне нужны время, деньги и хороший корабль. Рассмотрим по порядку все три пункта.

Время… Через два месяца у меня окажется несколько тысяч воинов.

Деньги… Надежнейший способ чеканить монету найден. Очень скоро мои люди будут вооружены и обеспечены всем необходимым.

Корабль… Я захватил ваш. Может, вы и стали бы колебаться, отдать его или нет, но я оказался быстрее. Становитесь, если согласны, командующим моими военно-морскими силами. Будете подбирать моряков вплоть до того самого дня…

— Когда меня повесят на рее как пирата при первой же встрече с французским или бразильским крейсером!

— Я же уже сказал, дурак ты этакий, — изменил тон Диого, — что через два месяца у меня будет пять-шесть тысяч бойцов, которые не боятся ни Бога, ни дьявола. Я знаю в районе озер места, где можно развернуть целую эскадру, а озеро Лаго-Ново, после того как я его укреплю, станет амазонским Гибралтаром; бразильцам не хватит сил выгнать нас оттуда. А уж если мы сильны, нас признают официально или будут, по крайней мере, терпеть, что для начала тоже неплохо.

— Ну вы и нагородили, дружище!

— Значит, согласны? Ваша рассудительность меня радует.

— Куда ж деваться?

— Нет, так не пойдет. Я не сторонник принуждения. Соглашаетесь ли вы добровольно и с радостью и обещаете ли служить верно и усердно?

— Да хватит тебе, договорились.

— Считайте, что ваши слова приняты к сведению, и помните, с вас отныне не будут спускать глаз. Для начала надо снять корабль с мели. Он к вечеру должен быть в надежном месте. Я не моряк, но, думаю, что достаточно его облегчить. Выбросьте-ка всех быков, что заняли палубу, за борт. Кайеннцам придется затянуть ремешки потуже. Через полчаса, когда дело будет сделано, судно окажется на плаву. А теперь ведите меня в свою каюту, сдайте оружие, если таковое имеется, и все судовые документы.

Вот так, в результате стечения обстоятельств, в котором не было, по сути, ничего необычного, Шарль Робен оказался лицом к лицу со своим врагом.

Несчастному молодому человеку пришлось безоговорочно принять условия поставленного Диого ультиматума, там, в одиноком шалаше на Тартаругал-Гранде.

Всякое сопротивление было бессмысленным, и Шарль, сознавая, что не может в таких условиях освободить жену и детей силой, решил подчиниться требованиям бандита, надеясь взять затем блестящий реванш.

В тот момент его беспокоило только одно — он боялся не успеть к сроку: передвижение было страшно медленным, а требуемая сумма — огромной.

Шарль в сопровождении индейца Табиры и эльзасца Винкельмана, единственных, кто, похоже, уцелел после разгрома каучуковой плантации, поспешил вниз по Апуреме.

Случай свел его на реке с одним из самых богатых местных животноводов — они и раньше поддерживали добрые соседские отношения.

Тот возвращался на шхуне к своей фазенде[134]. Он уже знал о несчастье, постигшем колониста, и благородно предложил Шарлю все наличные деньги, несколько тысяч франков, а также шхуну вместе с экипажем.

Серингейро принял их, горячо поблагодарив великодушного соседа, и тут же отправился в путь. Сплавившись по Апуреме, он оставил Табиру у слияния с Агуари, дав верному индейцу предварительно какие-то подробные инструкции.

Молодой человек остался вдвоем с эльзасцем. Шхуна поднялась вверх по Арагуари до поста Педро Второго, где начиналась отвратительнейшая из дорог, ведущих в крепость Макапу. Бразильцы, явно преувеличивая ее значение, называли форт амазонским Севастополем.

Отослав шхуну назад любезному владельцу, Шарль пешком пустился по дороге в Макапу. Расстояние в сто десять километров спутники преодолели в два дня.

Они устроились в единственной гостинице города в ожидании парохода. Небольшие суда довольно часто ходили вверх и вниз по Амазонке.

На девятый день путешественники поднялись на борт корабля Бразильской пароходной компании, совершавшего регулярные рейсы между Рио-де-Жанейро и Манаусом с заходом во все крупные порты побережья.

Через два дня они высадились в Паре.

Хоть Шарля и знали в этом крупном коммерческом центре, кредита на сумму, требуемую негром в качестве первого взноса, ему не дали.

Впрочем, он на это и не надеялся.

Один из тех, с кем Шарль вел дела, недавно обосновавшийся тут француз, буквально разрывался на части, чтоб добыть для колониста хотя бы двадцать тысяч франков. И деньги нашлись.

Из этой суммы Шарль оставил себе ровно столько, чтоб хватило добраться до Кайенны, а вернее, до Сен-Лоран-дю-Марони, ближайшего к хозяйству его отца и братьев цивилизованного поселения.

Остальное он оставил Винкельману, проинструктировав того самым подробным образом, как использовать полученную сумму с наибольшей для них всех выгодой.

Эльзасец, растрогавшись до слез таким проявлением расположения и доверия, пробормотал слова благодарности, пообещав преуспеть или погибнуть.

И это не было пустой бравадой.

Шарль, экономивший скудно отпущенное ему время, как скупец деньги, срочно занялся подготовкой своей поездки в Кайенну. К несчастью, как вам уже известно, сообщение между столицей нашей колонии и бразильским берегом чрезвычайно неудобное. Потеряв всякое терпение, Шарль намеревался уже зафрахтовать шхуну, когда узнал о прибытии «Симона Боливара», доставлявшего продовольствие в Кайенну. Он без труда договорился с капитаном, и поднялся на палубу вместе с бедными артистами, которых привела на судно злосчастная судьба.

Остальное вам известно вплоть до момента, когда в вонючей комнатушке, набитой пассажирами, появился Диого.

— Вот уж не ожидал вас здесь встретить, господин Робен, — проговорил в изумлении презренный негодяй.

— Я тоже, — холодно ответил молодой француз. — В бесстыдном договоре, который вы со мной заключили, ни слова не говорилось о том, что с первых же шагов мне будут мешать собирать требуемый выкуп, — это и так нелегко.

— Я так же, как и вы, очень сожалею об этом недоразумении, которое может нанести существенный ущерб моим интересам. Однако не стоит волноваться: я сам же все и исправлю. Вас без промедления доставит на место мой парусник с отборной командой. Негодяи редкие, но отменные матросы. И о вас будут заботиться как об отце родном, за те-то денежки, которые вы должны нам доставить. Вы почти не опоздаете.

— Я готов. Надеюсь, вы не откажетесь принять на борт вашего парусника вместе со мной этих людей, оказавшихся в незавидном положении исключительно по вашей вине.

— Это пассажиры?

— Да.

— Ехали в Кайенну?

— Да.

— К великому сожалению, не могу уважить вашей просьбы. Они молчать не будут, а мне вовсе не улыбается обнаружить здесь вскоре стационер из Кайенны с десантом на борту. Вплоть до новых распоряжений они останутся здесь. Мои планы не должны пострадать от чьей-то болтливости.

— Я знаю, вам неведомо то, что зовется гуманностью, и потому не стану взывать к вашим чувствам.

— По этому вопросу у нас с вами нет ни малейших разногласий.

— Добавлю только, что вы слишком расчетливы, чтоб совершать бессмысленные преступления.

— Отчего же? Мне приходилось убивать просто ради удовольствия, — возразил самодовольно монстр.

Шарль презрительно пожал плечами и продолжал:

— Рано или поздно колониальным властям станут известны ваши… подвиги, вас ждет ужасное наказание.

— Посмотрим.

— Хочу кое-что предложить вам. У бедных женщин и так уже лихорадка и упадок сил, они неминуемо погибнут, если останутся еще на какое-то время в районе озер. Пусть они отправятся со мной, а здесь останутся трое мужчин, их супруги. Вы сами заговорили о заложниках, так пусть жизнь мужей станет гарантией молчания жен. Как только я выплачу выкуп за свою семью, вы безбоязненно сможете отпустить мужчин.

— Что ж, это, по-моему, приемлемо, — ответил, подумав минуту, негр. — Согласен, хотя лишаю себя удовольствия полюбоваться страданиями тех, кто принадлежит к вашей проклятой расе. Гуманность здесь ни при чем, — как вы очень верно заметили, просто у меня свой интерес. Прощайте! Я и так слишком много сказал. Приятней с сотней кайманов пообщаться, чем с одним белым поговорить.

Сказав это, Диого развернулся на каблуках и исчез за дверью.

Трогательную картину представляли собой обитатели смрадного закутка.

Мужчины крепко пожимали руку Шарля, горячо благодаря его за то, что вопреки их ожиданиям все более или менее благополучно устроилось, а женщины тем временем изо всех сил противились расставанию.

Даже под страхом верной смерти не желали артистки разлучаться с теми, кто делил с ними горе и радость.

Комната наполнилась рыданиями, Шарль тоже не смог удержаться от слез при виде такого красноречивого свидетельства любви и преданности.

Но вновь появился Диого и, по обыкновению, грубо прервал эту грустную волнующую сцену.

Он приоткрыл дверь и, остановив взгляд на Шарле, заявил без всяких предисловий:

— Шхуна готова. Можно отплывать. Женщин быстро на парусник!..

— Нет!.. Нет!.. — в слезах запричитали несчастные артистки.

— Эй вы! Посадите их! — приказал Диого, повернувшись к неграм, шедшим за ним по пятам.

— Стойте! — остановил их один из актеров, молодой человек лет двадцати пяти — двадцати шести, с некрасивым лицом, но умным и проницательным взором. — Дитя мое, — обратился он к жене. — Поезжайте… так будет лучше… прошу тебя.

Он нежно, как расстроившегося ребенка, взял ее на руки, поднялся с ней на палубу и перенес супругу на шхуну.

Оба его спутника вслед за находчивым артистом тоже вывели едва живых подруг, хотя те продолжали отчаянно протестовать.

На прощание молодой актер, горячо пожимая руку Шарля, заверил его от всего сердца:

— Господин Робен, жизни не хватит, чтоб отплатить за услугу, которую вы оказали нам сегодня. Ради вас мы готовы умереть. Можете располагать нами по своему усмотрению.

Шарль в нескольких словах рассказал об ужасных несчастьях, обрушившихся на его голову, и добавил:

— Как я завидую вам. Скоро вы увидите мою жену и детишек. Доверяю их вам.

Потом, достав записную книжку, серингейро быстро набросал на чистой страничке несколько слов и передал записку новому другу:

— Это для нее.

Последние объятия, рукопожатия, и трое мужчин, подгоняемые матросами шхуны, вновь поднялись на пароход, а маленький парусник тем временем медленно отчалил, развернувшись по ветру. Еще мгновение, и он, как морская птица, полетит над волнами.

Благодаря самым несложным мерам, предложенным Диого, с которыми беспрекословно согласился Амброзио, «Симон Боливар» очень скоро оказался вновь на плаву. Капитан воспринял свою неудачу с удивительным смирением.

Правду сказать, и аргументы, которые привел его новый хозяин, были весьма убедительны.

Бедные бычки тяжело плюхались за борт, где их тут же затягивала тина, к великой радости экипажа и приплывших с Диого бандитов.

Радуясь злой шутке, которую они сыграли с жителями Кайенны, возбужденные выпитой без меры водкой, негры, охваченные духом разрушения, с увлеченностью дикарей предавались отвратительному занятию.

И вскоре ставший намного легче пароход начал потихоньку слушаться руля. В конце концов его удалось вырвать из клоаки, в которую он зарылся носом, и вывести в желтые воды канала.

Диого, бесстрастно наблюдавший за маневром, лишь изредка хмурил брови, а потом спросил, повернувшись к капитану, какая у судна осадка.

— Самое большее метр двадцать пять, — ответил сеньор Амброзио.

— Хорошо. Значит, пройдем.

— Куда пройдем, дружище?

— Спрячем пароход в надежном месте, где никому не придет в голову его искать. То есть на озере Да-Жак.

— Но это невозможно!

— Возможно.

— Да нет же.

— Послушайте, приятель! Вам не хватает уверенности, видно, оттого, что вы — бразилец. Я же, при всей слабости связывающих меня с Францией уз, никогда не забываю старинной пословицы моих бывших соотечественников.

— Знаю, что вы имеете в виду: «Для француза нет невозможного». Неплохая пословица, чисто теоретически… но на практике все по-другому.

— Посмотрим.

— О! Я в своей жизни уже всего насмотрелся. Ясно, что мы потерпим крушение, да посерьезней первого.

— Что ж, пусть так. Будьте в таком случае любезны, передайте управление кораблем Эстевао. Эй, Эстевао! Слышишь меня, сынок? Возьми штурвал и проведи нас прямехонько в бухту.

Чернокожий устроился у руля, отдал, готовя основной маневр, несколько таких безрассудно-дерзких указаний, что капитан в ужасе отшатнулся, а потом направил пароход прямым курсом на огромные заросли морских муку-муку.

— Этот негр сошел с ума! — воскликнул Амброзио. — Мы пойдем на дно вместе с посудиной.

— Брось, приятель. Эстевао терпит крушения исключительно, когда сам хочет этого. Лучше помалкивай и смотри.

Пароход на малом ходу проник в заросли гибких стволов, раздвигая их своим форштевнем[135]. По бортам мягко шуршали упругие, блестящие листья; сотни белых и серых цапель, изгнанных из их доселе никем не нарушаемых пределов, с пронзительными криками кружили над чудовищем, выдыхавшим дым и выплевывавшим пар.

— Знаете, где мы? Уже минут пятнадцать пароход плывет по настоящей прерии.

— Черт возьми, пусть кайман проглотит мой язык, если хоть один человек способен понять суть этого идиотского маневра!

— Мы просто-напросто в устье бухты, соединяющей канал Мараку с озером Да-Жак… С моим озером! Чудесным водоемом длиной сорок, шириной тридцать километров. Восторг, а не местечко. И черепах полно, и пираруку. И можно не бояться ни французских, ни бразильских кораблей.

— Потрясающе! И никто не подозревает о существовании такого пространства чистой воды?

— Подозревать-то подозревают, но никто не знает, где оно. Но это еще не все! Сейчас еще больше удивитесь. Поскольку отныне ваша судьба связана с моей, я не хочу иметь от вас тайн, во всяком случае в том, что касается навигации.

Еще раз повторю: это озеро — чудо! Здесь можно развернуть целую эскадру, что я и собираюсь сделать. Чистейшей питьевой воды в случае необходимости хватит до конца жизни. О топливе тоже беспокоиться нечего — берега густо поросли пальмами — а это прекрасные дрова для котлов пароходов! И к тому же, самое главное, вопреки тому, что вы могли подумать, это озеро вовсе не тупик, куда меня могли бы загнать, если будет случайно обнаружен наш путь.

Широкими, глубокими лагунами сообщается оно с целым водным ожерельем, тянущимся вдоль побережья. Я могу по своей прихоти переплывать из озера Да-Жак в озеро Дю-Ван, оттуда во Флориан, из Флориана в Де-Гарс, а из Де-Гарс — в Пиратубу, чтоб выйти у Северного мыса в Атлантику через бухту Сикурижу, также замаскированную непроходимыми с виду зарослями муку-муку.

— Я прямо ошеломлен, друг мой!

— Но и это не все. Пройдя с запада на восток, мы можем теперь, если хотите, продолжить путь по внутренним водоемам и проплыть вдоль побережья с юга на север.

Из озера Пиратуба переправимся в озеро Руку, оно тоже незаметно сообщается с океаном несколькими лагунами. Или, если нам заблагорассудится, отправимся в великолепное Лаго-Ново. На его покрытых лесами островах можно основать сельскохозяйственные колонии и снабжать продовольствием весь край.

Поскольку Лаго-Ново еще и сообщается с Арагуари, мои небольшие владения, как видите, имеют немалые удобства с точки зрения стратегии. Благодаря этой, возможно, единственной в мире, сети водных коммуникаций я могу чувствовать себя в абсолютной безопасности на площади в десять квадратных километров.

Теперь вы понимаете, почему я могу объявить себя хозяином этих доступных лишь мне одному мест!

Разве кто-то сможет выдворить меня отсюда, особенно если я буду иметь в своем распоряжении несколько пароходов, даже меньших габаритов, чем этот! Или, в конце концов, парусных суденышек с митральезами[136], да еще легкую флотилию из пирог.

Разве не на моей стороне все местные лоцманы, разве не в силах я, в случае предательства, перекрыть естественные проходы завалами из деревьев?

А когда у меня будут деньги… Откровенно говоря, не слишком много, но их хватит вполне, чтоб вооружить «Симон Боливар» и собирать своеобразную дань с местных землевладельцев и с пароходов Бразильской компании.

Увидите, очень скоро ряды моих бойцов пополнятся. Из Франции сюда отправили двадцать тысяч рецидивистов. Ни один главарь ни одной банды не располагал таким выбором подонков! Иными словами, силы нам достанет, и противиться нам будет чистым безрассудством.

И тогда, кто знает, может быть, мне удастся, ловко используя взаимные претензии Франции и Бразилии, официально провозгласить себя главой небольшого государства, пусть даже под протекторатом[137] любой из этих стран.

— Браво! Браво, дружище! — воскликнул воодушевленный капитан. — Теперь я понял, с кем имею дело. Недалекий честолюбец не смог бы выносить такого плана. Если у меня и оставались какие-то сомнения до сих пор, то знайте, отныне у вас не будет помощника вернее.

Пока они беседовали так по-португальски, трое актеров стояли на палубе, облокотившись на стрингер[138] и печально смотрели, как корпус судна раздвигал листья муку-муку. Казалось, французы оцепенели от горя, что было вполне естественно после обрушившихся на их головы событий.

Капитан и Диого стояли всего в нескольких шагах от них, но не обращали на артистов никакого внимания. Самозваный глава Спорных Территорий и его помощник не подозревали, что один из членов театральной труппы их понимает.

В тот момент, когда капитан рассыпа́лся перед Диого в уверениях дружбы, самый молодой из французов незаметно обвил руками шеи коллег и, приблизив их уши к своим губам, чуть слышно прошептал:

— Ни в коем случае не проговоритесь, что я уже три года в Бразилии и говорю по-португальски, как по-французски.

В этот же миг раздалась команда Амброзио: «Стоп машина!», и пароход встал.

— Что там? В чем дело? — спросил Диого.

— Всего не предусмотришь, — произнес улыбаясь капитан. — Вы не сказали, что берега бухты заросли высокими деревьями, и я сам так увлекся вашим рассказом, что не заметил этого.

— Да черт с ними, с деревьями.

— Но они не дают нам войти в протоку.

— Каким образом?

— Цепляют боковыми ветвями мачты и штанги.

— Так что же делать?

— Ничего особенного.

— А все же?

— Спилить на корабле все выступающие части.

— Вот черт!

— Не волнуйтесь. Конечно, дело это трудоемкое и небезопасное. Но нас здесь много, так что справимся. Вопрос только, когда? Но рано или поздно «Симон Боливар» станет плоским, как понтон, и пройдет здесь не хуже пироги… если, правда, протока не станет мельчать.

— Это я вам гарантирую. У нас все время будет не менее двух метров под килем.

— Отлично. Остальное я беру на себя.

Предсказания капитана сбылись слово в слово. Им удалось убрать мачты без происшествий, положив на это целый день изматывающего труда.

Наконец «Симон Боливар» вышел на простор озера Да-Жак.

На корабле провели генеральную уборку, смыв следы пребывания скота на палубе, опустошив резервуары для воды и выбросив начавшие портиться продукты.

Лоцман Эстевао, великолепно знавший очертания озера, выбрал для стоянки крохотную бухту, со всех сторон окруженную невысокими, но очень густыми деревьями, и бросил тут якорь. Из предосторожности двумя толстыми причальными канатами корабль был намертво закреплен.

Затем палубу прикрыли плотным навесом из листьев канны, способным защитить ее и от дождя, и от солнца, а все отверстия плотно задраили.

Для охраны парохода Диого оставил четырех вооруженных воинов, на которых он полностью мог положиться, а сам со своим отрядом и тремя пленниками покинул судно.

Все пересели в пироги и через два дня прибыли в приозерную деревню, где их ожидал горячий, если не сказать — горячительный, прием.

Благодаря попутному ветру вест-зюйд-вест и сильному течению с юго-востока на северо-запад шхуна шла необычайно быстро.

Через пятьдесят часов с маленького парусника, великолепно управлявшегося неграми Диого, была уже видна Кайенна.

Избавившись от ужасающей грязи, царившей на пароходе, и тошнотворной машинной вони, бедные женщины гораздо легче перенесли вторую часть мучительного путешествия.

Если б не горестная тревога за судьбу мужей, они были бы просто счастливы. Увы! Напрасно старался Шарль вывести бедняжек из состояния тягостного оцепенения. После постигшей актрис катастрофы им плохо верилось, что с мужчинами ничего страшного в плену не случится. Да и сам их утешитель был слишком подавлен невеселыми раздумьями об испытаниях, так несправедливо обрушившихся на головы его родных. Как мог молодой человек уверить женщин в том, в чем сам сомневался? Он мог лишь разделить с ними общую боль.

Кроме того, несчастные пассажирки были охвачены новой, ничуть не менее мучительной тревогой о завтрашнем дне. Как жить, на что?

Нельзя сказать, что их турне провалилось, но и обеспеченности оно не принесло. Маленькая труппа сидела на хлебе и воде, неся, впрочем, с большим достоинством бремя своих забот. В Пару отправились, располагая скорее надеждами на лучшее будущее, чем деньгами. Артисты рассчитывали и дальше жить на доходы от представлений.

Но труппу неожиданно разбросало. Что же будет теперь со слабыми ее представительницами, когда они сойдут на столь негостеприимный для европейцев берег без средств к существованию и без малейшей возможности их получить?

Шарль без труда понял, что так тщательно и достойно скрывают от него артистки. Сделав вид, что даже не догадывается о причине их тревоги, молодой человек как можно более деликатно дал им понять, что солидарность товарищей по несчастью обязывает женщин поселиться у его родни.

И, поскольку актрисы все еще колебались, принимать ли его сердечное бескорыстное приглашение, Шарль положил конец их сомнениям, сказав следующее:

— Во все времена гостеприимство было одной из самых дорогих традиций у колонистов, отец никогда ее не нарушал. Дом у нас большой, запасы продуктов практически неиссякаемые, мать и невестки примут вас с радостью. Поймите, это же естественно: пока ваши мужья заботятся о моей семье, мои родные будут опекать вас. А потом мы все вместе постараемся добиться освобождения. Право же, у вас нет ни малейшей причины отказывать мне, напротив, все говорит за то, что нужно согласиться.

Тем временем шхуна, не заходя в Кайенну, продолжила путь к широкому устью Марони. Поднявшись без передышки вверх по течению реки до самого Сен-Лорана, она не пристала и там, а направилась к посту Альбина, расположенному на голландском берегу великой гвианской реки. Там находилась резиденция комиссара — представителя губернатора Суринама.

Любезный и галантный чиновник был связан годами сердечной дружбы с семьей Робенов, он оказал Шарлю и его спутникам самый теплый прием. Комиссар очень удивился, увидев молодого человека вновь через такой короткий срок.

Шарль не счел нужным, и вполне справедливо, рассказывать ему о своих несчастьях. Он лишь попросил предоставить ему большую пирогу с хорошим экипажем негров племени бош, чтобы добраться до дома отца.

Просьба легко выполнимая. К вечеру того же дня лодка с четырьмя крепкими гребцами была готова к отплытию. К корме ее прикрепили щит из листьев банана, чтоб защитить пассажиров от обжигающего солнца — чрезмерная, но любезная предосторожность.

Шарль тем временем закончил длинное послание жене. Актрисы, по его подсказке, тоже написали мужьям. Затем все четыре письма запечатали в большой пакет и вручили лоцману шхуны. Его и остальных членов экипажа француз щедро одарил деньгами в обмен на почтовые услуги.

Шхуна, взяв на борт необходимый запас продовольствия, пустилась в обратный путь. А пирога, на которую тоже погрузили все необходимое для небольшого путешествия, проворно начала подниматься вверх по реке.

Десять часов спустя она без приключений пересекла Со-Эрмину и, после двухчасового привала на островке Суанти-Казаба, проплыла еще километров тридцать.

На ночь все устроились в гамаках, привязанных к большим прибрежным деревьям. Едва рассвело, путь продолжили, и с первыми лучами солнца лодка уже вошла в бухту, где швартовалась флотилия Робенов.

Здесь же находился деревянный причал, чуть приподнятый над водой, очень удобный. Охрана флотилии была поручена нескольким семьям, жившим на берегу в просторных, обустроенных хижинах. К хижинам прилегали огороды, где поселенцы выращивали овощи и снимали плоды с деревьев.

Признав молодого человека, сторожа бросились к нему навстречу с приветствиями.

— Отец и братья дома? — спросил Шарль, как только пирога замедлила ход, огибая бухту.

— Да, господин, — ответило ему хором несколько голосов.

— Хорошо, спасибо. Нужно приналечь на весла, друзья мои, — обратился молодой человек к гребцам. — Я вас отблагодарю.

Чернокожие, и без того наслышанные о щедрости колонистов из Марони, услышав такое обещание, склонились над веслами, издавая своеобразное сопение, которым всегда подстегивали себя при гребле.

Пирога буквально полетела над спокойными водами залива. Его ухоженные берега резко отличались от изломанной линии побережья. Диким зарослям — обычной для местных рек картине — пришлось здесь отступить.

Может, обустройство сделало берега менее живописными, но зато, без сомнения, гораздо более удобными для навигации.

Новые породы заменили в диких лесах старые деревья, грозившие каждую минуту свалиться на головы путешественников или перегородить фарватер. Да и нельзя сказать, что два ряда банановых растений с широченными листьями, согнутых под тяжестью свисавших гроздьями плодов, радовали глаз меньше, чем те дебри, за которыми прежде ютился жалкий шалаш гвианских робинзонов.

Вскоре перед лодкой выросла огромная гряда скал, перегородившая бухту. Казалось, дальше вверх хода нет.

Но на правом низком берегу открылся узенький рукотворный канал, огибавший скалы. Сделав крюк метров в двести, лодка оказалась в широком ручье.

Еще несколько взмахов веслами, и пирога из железного дерева осторожно вошла в крохотную бухту, дно которой устилал красноватый песок, а берега осеняла великолепная роща кокосовых пальм.

Гребцы причалили, начали выгружать багаж, а Шарль тем временем помогал пассажиркам сойти на берег.

Вскоре маленький отряд, покинув Кокосовую бухту, зашагал по аллее манговых деревьев, буквально утопавшей в тропических цветах. Зрелище это неизменно вызывало восхищение путешественников. И справедливо!

В глянцевой листве, сквозь которую проглядывали, словно золотые с бронзовым отливом яблоки, плоды манго — соперника апельсина, громко галдели привычные для этих мест кассики[139] и туканы; над головой стремительно проносились с оглушительными криками пары попугаев; колибри щебетали в венчиках цветов, соперничая с ними в яркости и свежести красок, а на верхних ветвях кувыркались ручные обезьяны, с забавным видом гурманов поглощая манго — свое любимое лакомство.

Несмотря на щемящую тревогу, Шарль, увидев обворожительную картину, краше которой ничего на свете для него не было, почувствовал облегчение. Так даже не слишком впечатлительный человек всегда испытывает радость, когда возвращается, познав тяготы и невзгоды жизни, в родительское гнездо, где прошло его детство.

Но тут же его изболевшееся сердце вернулось к образам милых пленников, всего полгода назад резвившихся здесь среди цветов и пташек, и горькое рыдание вырвалось у него из груди.

— Господин Шарль! — окликнул его внезапно кто-то с радостным изумлением.

К Шарлю спешил, раскрыв объятия, пожилой негр. Он был аккуратно одет в хлопчатобумажную рубаху, короткую куртку и полотняные штаны. Босой, но с соломенной шляпой на топорщившихся седых волосах.

— Да, это я, — грустно проговорил молодой колонист, пожимая руки старика. — Я это, милый мой Ангоссо.

— Горе какая, хозяин? Хозяйка, дети хорошо?

— Очень надеюсь.

— Как! Вы не знать!.. Горе какая?

— Мои дома, да?

— Дома, хозяин… А мой дорогой белый малыш, так любить старый негра… не болеть?

— Болеет, бедный мой друг, болеет.

Обескураженный старик продолжал бормотать что-то невразумительное, глядя с удивлением на измученных доро́гой путешественниц. Шарль добавил:

— Ты все узнаешь… ведь ты — член нашей семьи. И тоже, как все мы, будешь сражен несчастьем.

Аллея стала изгибаться, дорога пошла в гору.

Справа и слева показались веселые хижины, возле которых вертелись, как волчки, маленькие, блестевшие на солнце негритята — настоящие полированные человечки из черного дерева; негритянки, кокетливо разодетые в разноцветные длинные рубахи, с серебряными браслетами на руках, ослепительно яркими головными уборами, деловито сновали среди гокко с глянцевым оперением, спокойных, словно механических, трубачей, мирно уживавшихся с петухами, курами и даже лесными куропатками.

Мужчины были на работе. Наверное, рубили тростник, собирали какао или кофе, а может, обрабатывали маниоку или заготавливали валежник.

Хижин становилось все больше и больше. Они образовали целую деревню, настоящий рай для работников.

Дорога все поднималась и поднималась. Два-три поворота — и деревья как бы расступились, окружив зеленым навесом возвышавшуюся неподалеку «Добрую Матушку». Это был настоящий тропический дворец. Такое роскошное жилище могли создать лишь местные колонисты. Ведь им нет нужды считаться со временем, площадью, рабочей силой, джунгли поставляли древесину на зависть любому набобу[140], и оставалось возводить за́мок своей мечты среди роскоши буйной тропической растительности, сообразуясь исключительно с собственным вкусом и представлением об удобстве.

Шарль, чье волнение возрастало с каждым шагом, на мгновение остановился и окинул взглядом ансамбль сооружений, раскинувшихся амфитеатром над лужайкой. Здесь были конюшни, склады, сахарные и масляные давильни. А еще — птичий двор, стойла, ткацкие, каретные, столярные мастерские… На отшибе стояла кузница. В гимнастическом зале — да-да, имелся и он! — с веселым криком упражнялись на снарядах ребятишки. И посреди всех этих построек, крытых коричневой от солнца и дождей дранкой, так прекрасно сочетавшейся с тенистой зеленью, возвышался жилой дом.

Эта колоссальная постройка, выполненная целиком из замечательного дерева местных лесов, напоминала очертаниями дом на каучуковой плантации Арагуари. Но тот был скромнее. Здесь же могли свободно разместиться пять-шесть семей.

В тени открытой веранды висело несколько гамаков из белого хлопка. Некоторые были заняты — наступил час сиесты[141].

Молодому колонисту с трудом удалось заставить себя сойти с места. Он тяжело двинулся к дому, шепча:

— Сколько горя принесу я сейчас в этот рай!

Шарль бросил взгляд на приунывших, как и он, спутниц, махнул им ободряюще рукой и первым вышел на открытое с восточной стороны пространство.

На звук его шагов из гамака стремительно поднялся молодой человек с непокрытой головой, одетый в рубашку из фуляра[142], отбросил прочь сигару и удивленно воскликнул:

— Шарль!

Они крепко обнялись.

— Неужели ты, Шарль? Что случилось?

— Анри!.. Произошло несчастье.

— О Господи! — Старший из братьев смертельно побледнел.

Услышав их голоса, увидев трех незнакомых женщин и приближавшегося Ангоссо, за которым следовали негры-гребцы, к лужайке сбежались все, кто был дома. Робен-отец, несмотря на свои шестьдесят пять лет, по-прежнему стройный и энергичный, выглядел импозантно. Белоснежные волосы и борода придавали ему величественность патриарха. За ним спешили жена, до сей поры счастливая мать, чьи прекрасные благородные черты выражали сейчас некоторую тревогу, и девушка, поразительно походившая на супругу Шарля.

Молодой француз отчаянно сжал в объятиях мать, отца и невестку, а те не осмеливались нарушить молчание.

— А где Эжен и Эдмон? — наконец спросил серингейро брата.

— Два дня назад ушли на золотую россыпь.

— Жаль, что их нет, потому что нам придется устроить семейный совет… он же — военный… Но, прежде чем я начну рассказ об обрушившихся на наши головы ужасных несчастьях, позвольте исполнить долг вежливости. Хочу представить вам своих спутниц, которым я уже от вашего имени обещал оказать гостеприимство. Они жертвы той же катастрофы, что разрушила мое счастье. Разлученные против воли со своими защитниками, оказавшиеся за две тысячи миль от родины, они найдут, я надеюсь, тут убежище и покровительство.

— Конечно, сынок, — с достоинством ответила госпожа Робен, протягивая гостьям руку. — С вами негры, значит, вы поднимались по Марони в пироге. Наверное, валитесь с ног от такого перехода. Прежде всего вам нужен отдых… Пойдемте, покажу вам комнаты.

Тем временем мужчины и жена Анри, приходившаяся, как, вероятно, помнят читатели «Гвианских робинзонов», сестрой жене Шарля, прошли в большую гостиную.

— Шарль, — резко начал Анри, — я сгораю от нетерпения и тревоги, отец не решается тебя расспросить… Рассказывай скорее… Ничего нет ужасней неизвестности.

— Так вот! Плантация моя разграблена и сожжена беглыми каторжниками, я совершенно разорен.

— И все? Это не так страшно, ты же умеешь работать.

— Да, это не так страшно, как то, что я расскажу дальше.

К этому времени вернулась госпожа Робен и села рядом со своей невесткой Люси.

— Все мои рабочие и их семьи погибли либо разбросаны по свету… Бедные наши бони, преданные друзья суровых дней…

— Что еще? — Анри задыхался от волнения.

— Мери и дети во время пожара исчезли. Их увели каторжники, а потом они попали в руки бандиту!.. Подлому негру, который держит их заложниками.

Услышав страшную новость, женщины застонали, а мужчины — отец и сын — едва удержались от крика.

— Тысяча чертей! — воскликнул Анри, поднявшись во весь рост. — У нас хватит оружия и сил, чтоб смести с лица земли это осиное гнездо, бандитское логово, а самих негодяев уничтожить, как бешеных зверей.

Спокойный, как старый лев на отдыхе, отец почувствовал вдруг, что в нем проснулась неукротимая ярость.

Его бледное под слоем загара лицо покраснело от негодования, в черных глазах блеснула молния.

Усилием воли он справился с приступом гнева и прерывающимся голосом осадил сына:

— Спокойней, Анри! Подожди. Прежде чем думать о мести, поговорим о том, как их спасти. Пусть твой брат расскажет все до конца… Говори, Шарль. Со всеми подробностями. Чтобы что-то решить, надо знать как можно больше.

Никто ни разу не прервал Шарля, пока он вел свой горестный рассказ срывающимся неровным голосом.

Даже женщины, привыкшие уже давно к тяжким ударам судьбы, осушили слезы и сдерживали рыдания.

Уверенные, что мужественные и сильные робинзоны найдут выход, они ожидали, пока скажет слово глава семьи, сумевший к этому времени справиться с собой.

— Несчастье велико, — произнес он наконец, — но ничего непоправимого на свете нет. В конце концов, пока нужны лишь деньги.

— Но какие! Миллион! Отец, вы понимаете, что это такое? Откуда взять миллион наличными здесь, в краю, где крупные сделки чрезвычайно редки?

— У меня сейчас килограммов пятьдесят золота в слитках. Я собирался вскоре отправить их в банк. С золотых россыпей мы без труда получим за месяц еще шестнадцать — семнадцать килограммов. Вот уже двести тысяч на первый взнос.

— Да, но что дальше?

— Дальше у нас будет три месяца на раздумья. А для таких, как мы, трех месяцев с лихвой хватит, чтоб выйти из любого, самого трудного положения.

— Но представьте, отец, каково пленникам! Еще три долгих месяца!

— Я не говорил, что нам понадобится весь срок. Думаю, мы сумеем освободить детей всех сразу, в тот день, когда ты повезешь первую часть выкупа.

— А для них это не будет опасно?

— Зачем ты спрашиваешь, сынок! Как ты думаешь, Анри?

— Кажется, я понял ваш план, отец. И, с вашего позволения, выскажу свое мнение.

— Я сам хотел попросить тебя об этом.

— Поступайте, как считаете нужным, — вновь вступил в разговор Шарль. — Я так убит горем, что не могу ничего придумать. Скажите, что делать, я буду слепо выполнять вашу волю.

— Так слушай, — начал Анри. — Ты возьмешь слитки и явишься с ними в назначенное время к Диого. Дальше все очень просто. Ты потребуешь взамен одного ребенка и убедишься, будет ли негр соблюдать ваш договор. Лично я в этом сильно сомневаюсь. Думаю, он будет шантажировать нас до последнего.

— О Господи, действительно. А я и не подумал. — Шарля словно озарило.

— Слушай дальше. Я немедленно отправлюсь к чернокожим бони, чтоб отобрать тридцать самых отважных, самых сильных воинов. Ты их знаешь, а значит, тебе известно и то, что на них можно положиться абсолютно во всем. Мы дадим каждому скорострельный карабин и двести патронов. Сначала будем проводить тренировки здесь, сколько позволит время, чтоб сделать из них настоящих солдат: научим беспрекословно подчиняться, устраивать засады, понимать каждое слово, каждый жест. И только тогда выступим в поход. Пока ты будешь добираться до Тартаругала по Арагуари и Апуреме, я устроюсь со своим отрядом прямо в лесу, неподалеку от приозерной деревни.

— Но как вы туда попадете?

— На том же судне, которым будешь добираться ты. Нас тихонько высадят в безлюдном месте, а уж эту проклятую деревню я найду, можешь не сомневаться.

— А если кто-нибудь все-таки вам встретится и об отряде станет известно?

— Успокойся! Уж мы постараемся избежать всяких встреч. Я, в конце концов, не хуже дикаря и способен перехитрить любого негра или индейца. В случае чего нас примут за беглых рабов, которые ищут место для нового поселка, обычного убежища для бразильцев.

Мы будем вести неусыпное скрытное наблюдение за приозерной деревней и очень быстро узнаем распорядок жизни ее обитателей.

Покуда ты, Шарль, станешь вести переговоры с Диого, мы внезапно нападем на его лагерь. Подданные негра, лишенные предводителя, плохо организованы. Мы их захватим врасплох, к тому же и оружие у нас лучше.

Может, я ошибаюсь, но, думаю, одной этой атаки будет достаточно, чтоб освободить пленников.

— Анри, дорогой мой, у тебя великолепный план. Уверен, он удастся.

— Вы тоже так думаете, отец?

— Да, именно это я сам хотел предложить. Согласен с тобой во всем, кроме одного. Командование экспедицией, от которой зависят жизни не только наши, я оставляю за собой.

Думаю, как ты сказал, тридцати воинов достаточно. Но, чтоб защитить себя от неприятных неожиданностей, следует увеличить количество командиров. Предлагаю разделить отряд на маленькие группы, которые возглавит каждый из нас.

Вот почему я хочу видеть там Гонде и Никола. Их негры хорошо знают и полностью им доверяют.

Эдмон и Эжен останутся охранять дом.

А теперь, сынок, наберись отваги и терпения.

Среди трех новых действующих лиц, чьей судьбой Диого взялся распоряжаться с обычным для себя высокомерием и бесстыдством, был один, самый молодой из них, о котором стоит рассказать особо.

Он звался Пьером Лебланом, но спутники именовали его в своем кругу Маркизом.

Почему именно Маркизом? Это никому не было известно, даже самому носителю незаконного титула без герба и без дворянской частицы перед фамилией.

Место его рождения было не менее загадочным, чем насмешливое прозвище, поскольку Маркиз утверждал, что он тулузец из Парижа, переехавший в Марсель.

Что тулузец, сомнению не подлежало, так как его мать и отец, честные комедианты, оба уроженцы столицы департамента Верхняя Гаронна, заключили в вышеуказанной столице брачный союз, плодом которого и явился означенный отпрыск. Из Парижа — тоже точно, поскольку родился Пьер Леблан за кулисами театра «Бельвиль». О чем получено свидетельство в мэрии двадцатого округа. И почему бы ему не называться марсельцем, если в возрасте восьми лет он уже перебрался вместе с родителями на родину буйабеса (рыбной похлебки с чесноком и пряностями), где и прожил до семнадцати лет. Местный колорит вошел в его плоть и кровь. Пьер приобрел своеобразный южный говор и познал все тонкости языка, по которым тотчас же узнаешь матроса.

Маркиз был вправе называть себя гасконцем, парижанином и тулузцем. И слияние столь разных типов в одном лице не могло не сделать из молодого человека незаурядную личность.

Пойдя по стопам отца и будучи в душе странствующим актером, он с раннего детства изображал ангелов или чертенят, в качестве ученика выходил на сцену в феериях, драмах, батальных пьесах. Так длилось вплоть до того самого дня, когда вместе с пушком над верхней губой у него прорезался хорошенький голосок. Тут юноша отважно решил сменить амплуа и стал тенором.

Тщеславие его и погубило. Голоска оказалось недостаточно, чтоб выступать на большой и даже на средней сцене, Маркизу пришлось довольствоваться ролью певца в ресторанах.

Молодой актер, отчаявшись добиться славы и составить состояние, видя к тому же, что навечно приговорен исполнять ритурнели[143] в кабаках, совсем упал духом. Он решил круто изменить судьбу, уехал в Тулон и поступил там, особенно не раздумывая, в четвертый полк морской пехоты.

Маркиз, встречавшийся когда-то на подмостках с нашими самыми славными полководцами, считал, что уж он пороху понюхал и что события будут развиваться совсем как в театральных пьесах. Юноша твердо верил, и не скрывал этого, что очень скоро станет, «как другие», маршалом Франции, послужив для начала в морской пехоте, где, конечно же, будет расти в звании с умопомрачительной быстротой.

Мечты кончились… чином капрала![144] Но Маркиз был «упрям как осел» — так говорят в армии. Чего уж там: тулузец с задатками провансальца[145], да еще парижанина! Так что, сами понимаете, довольствоваться столь скромным положением он не мог, хоть чин капрала вопреки тому, что обычно думают, весьма близок к маршальскому — ведь говорят же, что крайности сходятся!

Так или иначе, но Маркиз снова стал рядовым морской пехоты, уяснив, что ему будет все же сложновато командовать полком, — а звание маршала Франции к этому времени было упразднено, — и решил использовать время армейской службы самым плодотворным образом.

Так он и поступил: настойчиво работал на фехтовальной дорожке, увлеченно постигая искусство уничтожения себе подобных, и стал истинным виртуозом шпаги и клинка.

Тем временем Маркиз успел побывать в Кохинхине и Сенегале, избороздил землю вдоль и поперек и мог бы соперничать с самим Вечным Жидом[146]. Сей бородатый космополит не решался, насколько нам известно, пуститься в плавание по соленой воде вплоть до того дня, пока не получил отставку по всей форме и для него не приблизились радости личной жизни.

Повинуясь непреодолимому предчувствию, он вернулся в Тулузу к старому дядюшке, бедному, как церковная мышь, отцу очаровательной девушки, красавицы и умницы. Естественно, Пьер Леблан влюбился в свою кузину и, естественно, стал ее мужем. В качестве приданого госпожа Леблан принесла счастливому супругу, если не считать прекрасных глаз и нежности, милый голосок, семейную реликвию. Так что если молодая чета и щелкала порой зубами от голода, то щелкала, по крайней мере, мелодично. А уж заливались — совсем как пара соловьев! К несчастью, на протяжении долгого времени наши чудесные артисты пели лишь в своей комнате, импресарио[147] не торопились выводить их на сцену, хотя Пьер Леблан, прозванный Маркизом, был в ту пору более чем когда-либо увлечен собственным голосом.

Увы! Несчастная любовь самая прочная.

Итак, бывший служака, вынужденный зарабатывать на жизнь уроками фехтования, нередко заменяя клинок палкой, повстречал в один прекрасный день театральную труппу, собиравшуюся на гастроли в Южную Америку. Возглавлял коллектив его давнишний приятель. Он предложил Маркизу ангажемент[148], и тот недолго думая согласился. Молодого артиста предупредили, что заработки у него будут существенно ниже стипендии тех, кого посылает Национальная музыкальная академия. Придется, сказали ему, вносить некоторое разнообразие в привычные жанры и амплуа, играть и драму, и комедию, и водевили, может, даже пантомиму[149], петь в опере и в оперетте. Кроме того, быть собственным костюмером, а по необходимости и декоратором, и рабочим сцены, и осветителем!..

С Маркиза, сытого по горло уроками фехтования, к этому времени слетел всякий апломб[150]. Он просто ответил: «Идет» — и так же запросто поднялся на борт парохода в Поилаке.

Прежде чем мы встретились с ним на палубе «Симона Боливара», молодой актер целых три года колесил по Бразилии, познав превратности судьбы.

О внешности Маркиза можно сказать, что это был лихой молодец невысокого роста, лет двадцати семи — двадцати восьми, с умным лукавым лицом, освещенным серыми хитровато поблескивавшими глазами. Только добрая улыбка, почти всегда игравшая на губах, смягчала общее выражение, которое могло бы без нее показаться язвительным.

Всегда веселый, настроенный оптимистично, считающий, что нет худа без добра, Маркиз презирал нищету и бурно радовался удачам. Прекрасный товарищ, золотое сердце, философ поневоле — как всякий, кому приходится ежедневно становиться то высокородным сеньором, то лакеем, то благородным отцом, то первым любовником[151]. При всем при том бесстрашный, как истинный француз, честный, надежный, как сталь, — вот каков был по своей натуре наш новый знакомый.

Оба его спутника на первый взгляд проигрывали ему в выразительности и яркости. Старший — высокий крупный мужчина лет сорока, черноглазый, с густыми черными бровями, как у предателя в мелодраме[152], и с чисто выбритым сизым подбородком. Правда, теперь, когда две недели уже им не приходилось бриться, обветренная кожа его лица покрылась густой колючей щетиной.

Звали его Жорж Раймон, он исполнял роль благородного отца или басовые партии[153], смотря по необходимости. Грузный, апатичный, Жорж был в глубине души прекрасным человеком, хотя внешне производил не лучшее впечатление — пузатый, с бычьей шеей, огромными волосатыми руками, обыкновенно меланхоличный и молчаливый. Он чувствовал приближение старости — голос садился, годы летели, и бедный артист уже не мог глядеть в будущее без страха.

Другой — высоченный детина тридцати пяти лет, эльзасец, на длинных, как у водомерки[154], ногах. Он мог бы поспорить худобой с грифами контрабаса и музыкальностью со струной. Волосы же его своим светлым оттенком не уступали соломе.

Мягкий взгляд бледно-голубых глаз с сиреневым отливом придавал всему облику этого артиста удивительно благодушное выражение, оттененное наивной стеснительностью. Даже привычка выступать каждый день перед публикой не прибавила ему развязности.

Звали его Фриц, как почти всех эльзасцев, он довольно мило мог пропеть весь репертуар, играть на любых инструментах и даже сочинять по случаю легкую музыку, имевшую иногда успех. Думаю, нет смысла уточнять, что этих трех актеров связывало нечто большее, чем обычные приятельские отношения, — настоящая искренняя дружба, основанная на взаимном уважении, стала прочнее булата после пережитых вместе испытаний.

Кроме того, столь различные натуры неминуемо должны были проникнуться взаимной симпатией, по закону притяжения противоположностей.

Как бы ни были актеры закалены превратностями бродячей жизни, можно без труда представить, в какую пучину горя погрузили их недавние ужасные происшествия.

Единственным утешением им служило сознание того, что их несчастные подруги благодаря вмешательству благородного защитника оказались в безопасности и избежали плена, возможно, сурового и длительного.

Довольные тем, что, по крайней мере, страдают только они, уверенные в своих силах и опыте, актеры надеялись, что выпутаются из самой сложной ситуации. Вскоре друзья воспрянули духом, хотя в первый момент чувствовали себя убитыми или, как выразительно высказался Маркиз, «пришибленными».

Между тем им следовало собрать в кулак всю свою волю, поскольку в деревне их ждали суровые испытания.

Едва прибыв на место, Диого велел отвести пленников в просторную хижину, которую он насмешливо прозвал «французским кварталом». Здесь им предстояло жить.

В хижине уже было трое постояльцев, причем отвратительных: трое каторжников.

Учитывая предшествовавшие появлению новых жильцов события, трудно было ожидать от бандитов сердечного приема.

— Смотри-ка. Еще народ подходит, — заметив актеров, первым вступил в разговор господин Луш.

— И при багаже! — добавил противным голосом Красный.

— В общем, публика что надо, — заключил Кривой.

— Ого! Да здесь уже кто-то есть! — радостно воскликнул Маркиз. — По-французски говорят!.. Наверное, земляки… Здравствуйте, господа!

— Здравствуйте! — проворчал господин Луш, с трудом повернув в гамаке свое истерзанное тело. — Вы из нашей компании, а? Откуда, спрашиваю?

— Разумеется, оттуда… мы пришли издалека, из далекого далека, — ответил Маркиз. И пропел:

— Что это с ним? Сбрендил? Вас спрашивают еще раз, вы с «соленого лужка»?

— Хм!

— Сколько оттрубили, пока не смотали удочки?

Поскольку актеры никак не могли разобраться в тонкостях воровского жаргона, господин Луш презрительно добавил:

— Тьфу! Это фраера́! Они сроду никого не замочили. Ни карман обчистить не могут, ни часы стянуть, ни квартирку обработать.

— И что из этого? — Маркиз захорохорился, что твой петух, когда разъярится.

— Что?.. Да ничего. Вы не из наших. Сразу видно… Будете нас слушаться.

— Эй, старик! — обратился к нему возмущенный таким приемом и попыткой запугать их Маркиз. — Это ты будешь вести себя прилично. А не то я переломлю тебя пополам, как спичку. Мы здесь не по собственной воле, придется смириться и не осложнять друг другу жизнь. Худой мир лучше доброй ссоры.

— Да хватит, господин Луш, — примирительно заговорил Красный, — не вскипай. Он прав! Не их вина, что не все, как ты, получают вышку за мокрое дело. Лучше поладить добром. Будем потихоньку жить-поживать. Мы тоже прибыли сюда не по собственной воле, — закончил свою речь негодяй и потер израненный хребет.

— Прекрасно. Значит, несмотря на разницу во взглядах, будем сосуществовать мирно.

Перепалка повергла каторжников в изумление, когда они убедились, что имеют дело с честными людьми. Артисты же, привыкшие к неожиданностям и самым невероятным встречам, принялись невозмутимо устраиваться на новом месте.

На следующий день Диого, как заботливый хозяин, посетил гостей во «французском квартале». Не для того, разумеется, чтоб узнать, чего им недостает, а из любопытства — как сумели ужиться столь разные, но одинаково ненавистные ему белые, которых причудливо столкнула судьба.

К своему великому удивлению, он обнаружил, что под навесом хижины царят мир и покой. Каторжники встретили его как своего хозяина. Сурово наказанные подлецы всегда сгибаются в лицемерном подчинении перед теми, кто с ними безжалостен. Артисты же вели себя с достоинством, без вызова, но и без преклонения.

У вождя была еще одна цель, когда он шел сюда. Негр хотел убедиться, что каторжники присмирели, и с удовлетворением заметил, что суровый урок пошел им на пользу.

— Вижу, — обратился он к ним с презрительной фамильярностью в голосе, — вы стали умнее и будете теперь подчиняться моим приказам беспрекословно.

— Точно, беспрекословно, хозяин.

— Отлично, ребятки. Раз уж вы полны благих намерений, мы, не откладывая дела в долгий ящик, дадим вам возможность их осуществить.

— Командуйте, хозяин. Мы готовы.

— Там на дереве уже больше суток болтается парочка субъектов. Они начали попахивать. Заройте-ка их. Вы были, пусть не слишком охотно, их палачами, а могильщиками станете, думаю, с бо́льшим удовольствием.

— Конечно, шеф, конечно. Только вот что. — Господин Луш разговаривал с негром заискивающе, как все каторжники говорят с начальниками. — Вы настаиваете, чтоб мы выполнили работу сами?

— Что-то я тебя не пойму, приятель. — Диого сурово сдвинул брови.

— Обычно в камере тяжелую работу поручают новеньким… Если вы не возражаете, пусть эти три господина припрячут жмуриков.

От этой более чем сомнительной выходки морщины на лбу Диого разгладились.

Решив, что нелишне с самого начала продемонстрировать заложникам, каким образом он поддерживает тут порядок, и довольный, что сразу же представилась возможность заставить их выполнять ужасную работу, Диого произнес:

— Раз в жизни ты сказал дельную вещь, старый бродяга. Понежьтесь еще денек, полелейте свою лень, — тут негр повернулся к актерам. — А вы шагайте за мной.

— Да здравствует хозяин! — завопили каторжники.

— Ура! Ура!

Актеры, заинтригованные и, кроме того, знающие, что вступать в дискуссию со свирепым тираном бесполезно, решили повиноваться.

Диого привел их в свою хижину, выдал каждому по мачете и по лопате с киркой и молча проводил к манговому дереву, на котором болтались безобразные, истерзанные птицами трупы в состоянии глубокого разложения.

— Они хотели убить меня, — резко проговорил он. — Одного, по моему приказу, изрубили на куски его же приятели, а другой — был живым привязан к его трупу. Вот так я расправляюсь с неугодными. Не вижу необходимости рассказывать вам больше. Выберите место за пределами деревни, выройте яму и закопайте эту падаль. Приступайте! А вы, — обратился он к любопытным обитателям деревни, столпившимся было вокруг, — марш по домам! Пусть они выполняют мой приказ. Чтоб никто не помогал французам и за ними не ходил.

Сами понимаете, каким ужасным показалось бедным артистам отвратительное задание. Но ничто на свете не могло их от него освободить.

Не в силах произнести ни слова, инстинктивно чувствуя, что, если они не подчинятся, их ждет неминуемая расплата, друзья пустились в скорбный путь, с лопатами и кирками на плече, на поиски места для захоронения.

Примерно в трехстах метрах от деревни они заметили маленький песчаный холмик, поросший цветами и злаками.

— Крепитесь, друзья мои! — сдавленно проговорил Маркиз. — Жизнь порой ставит нас перед жестокой необходимостью. За работу!

— За работу! — жалобно отозвались, словно эхо, Раймон и Фриц, яростно набросившись на холмик.

Так они копали примерно полчаса. Могила быстро углублялась. Вдруг лопата отскочила, наткнувшись на что-то твердое и в то же время рыхлое.

— Что бы это могло быть? — удивленно спросил эльзасец.

Маркиз склонился над дном ямы, разгреб руками сухую рассыпчатую землю и вскрикнул от изумления.

Раздвинув края крепкой толстой циновки, ловко сплетенной из растительных волокон, он обнаружил неровные металлические зерна неправильной формы, такого тусклого желтого цвета, словно их закоптили.

Достав пригоршню металла, он внимательно осмотрел его, поразившись значительным размерам тайника, и объявил:

— Пусть я тут на месте потеряю и имя, и голос, пусть мне больше никогда не петь в оперетте, если это не золотые самородки.

— Золотые самородки! — потрясенно воскликнули оба его спутника.

— Тс-с! Не кричите… сохраняйте спокойствие, насколько это возможно. На наше счастье, мы оказались одни. Да, именно в таком виде золото поступает с прииска, — сказал он, пересыпая из ладони в ладонь похожие на большую гальку зерна.

— Вот это находка!

— Господи, да что же делать?

— Тише. Еще раз прошу вас. Будем сохранять спокойствие.

— Черт возьми! Да его тут столько!..

— Вот еще!

— И еще!

Несколько осторожных взмахов киркой, и на Божий свет появились новые свертки или, точнее сказать, корзины, крепко связанные пеньковыми веревками, каждая весьма значительного веса.

Маркиз попробовал приподнять одну.

— Знаете, тут килограммов двадцать, не меньше.

— Двадцать килограммов? Сколько же это в деньгах? — наивно спросил эльзасец.

— Тысяч шестьдесят, братишка.

— Шестьдесят тысяч франков!

— Но здесь полная яма таких корзин! Считай: пять… шесть… семь… восемь.

— Девять… десять… О! Считать-то я умею. А это что за свертки из бамбука? С одной стороны завязаны узлом, с другой — заткнуты пробкой и запечатаны сургучом.

— Давай откроем один.

— Дай-ка… Вот так.

— Ну и ну! Это песок!..

— И не какой-нибудь, а чудесный, чистейший, настоящий золотой песок!

— Вот кубышка так кубышка!

— Кто же, черт возьми, всему этому хозяин?

— Некто безымянный. А может, злобный негр, что командует в этой деревне черномазых.

— В любом случае у меня лично нет желания обнародовать нашу находку или написать декларацию для полицейского участка.

— Согласен.

— Я тоже.

— Мы пленники, которых содержат чуть лучше, чем паршивых собак, вперемежку с каторжниками, с настоящими мерзавцами. Было бы чересчур наивно искать среди этих бандитов законного владельца несметного богатства.

— Нечего и думать.

— Так что все-таки делать?

— Как можно скорее зарыть яму; или лучше расширить ее, чтоб было место для покойников.

— А если у сокровища все же есть хозяин? Он ведь рано или поздно обнаружит, что тайник открыт.

— Это точно.

— Лучше, наверное, все здесь зарыть, верхний слой с травой положить как было, а ночью вернуться и перепрятать золото в надежное место.

— Пожалуй, это единственно разумное решение.

— Давайте тогда поскорее.

Друзья судорожно принялись за работу, продолжая тихонько, из опасения быть услышанными, разговаривать между собой.

— У меня отличная идея, как использовать нашу чудесную находку, — сказал Маркиз.

— Думаю, я догадался, что за идея. Заранее поддерживаю, — ответил Раймон.

— Несложно догадаться, — поддакнул эльзасец. — Жуткий негр требует выкупа в миллион у господина Робена. Так вот он, выкуп за его семью!

— И за нас!

— Один из нас должен сбежать при первой же возможности, разыскать его и предупредить о кладе. Потом несколько надежных отчаянных храбрецов опустошат тайник. И тогда у нашего друга хватит денег с лихвой. С другой стороны, — продолжал Маркиз, — у меня еще один план. Сейчас объясню. План необычайный, если хотите, но мне он кажется великолепным. Сами увидите. Вы останетесь здесь, а я приведу его в исполнение. Все сделаю сам.

— Как скажешь, Маркиз. В тебе черт сидит, а уж хитер ты, как мартышка. У тебя получится.

— Да будет так! Яма готова, сокровище снова под землей, пора возвращаться. Давайте сделаем из бамбука носилки, чтоб перенести бедняг. Надо побыстрей закончить эту зловещую работу.

— Пошли. Не всякий автор придумал бы такую развязку к драме или комедии. Лично меня она приободрила. А ты что думаешь, Фриц?

— Что теперь нам будет значительно проще исполнить скорбную обязанность и что, во всяком случае, нам за нее неплохо заплатили, — философски заметил эльзасец.

Через три дня истекал столь скупо отмеренный Шарлю Робену срок первого платежа в двести тысяч франков.

Негр едва мог дождаться заветного дня. Его планы не терпели отлагательства, а денег для их реализации не стало абсолютно.

Заметим, кстати, что он действительно позаботился о здоровье госпожи Робен и ее детей. Несмотря на перенесенные тяготы и вынужденное затворничество, все они чувствовали себя прекрасно.

Им обеспечили своеобразный дикарский комфорт и относительное изобилие в пище, во всяком случае, ни один, даже самый богатый, житель селения и мечтать о таком не мог.

Диого, сознавая, сколько денег могут принести ему пленники, постарался устроить их поудобнее. Ведь теперь их здоровье — залог его благосостояния!

Семья Робенов жила в просторной, хорошо проветриваемой хижине, к которой примыкал просторный, обнесенный частоколом двор, где в тени высоких ветвистых деревьев могли свободно резвиться детишки.

К ним были приставлены две старые негритянки, несчастные, обездоленные, но не лишенные чувствительности создания, которые по приказу или из искренней привязанности оказывали пленникам всевозможные услуги.

Скрытая от, возможно, неблагожелательного и уж наверняка бестактного любопытства местных жителей, вполне обеспеченная материально, жизнь француженки могла бы показаться вполне сносной, если б не тревога, висевшая над ней болезненным кошмаром.

Через одну из негритянок ей удалось получить записочку, которую успел написать муж, покидая «Симон Боливар», и то письмо, что он передал с гребцами, но с тех пор полная неизвестность, она никого не видела, кроме служанок, потому что Диого категорически запретил ей навещать артистов.

Бедняжка! Каким долгим казалось ей ожидание, какой слабой была надежда.

И вот в тот момент, когда Диого в тревоге считал часы, оставшиеся до срока, — бандит боялся, что какая-нибудь случайность помешает ему получить деньги, — с окраины деревни, с конца улицы, пересекавшей все селение, раздались странные звуки.

Тут же из хижин с шумом высыпали чернокожие и бросились бежать по улице, словно на пожар! Они толкали друг друга, прыгали, поднимая вверх руки, вопя то ли от восхищения, то ли от изумления, — словом, выглядели так, словно хватили лишку, хоть на этот раз и обошлось без спиртного.

Вновь раздался неслыханный в этих местах звук. Его одного хватило бы, чтоб объяснить крайнее изумление обитателей деревни.

Судите сами, дорогой читатель. Разве вы на их месте не удивились бы, услышав звонкий голос трубы и увидев, как совершенно неожиданно откуда-то появился целый взвод солдат? Это здесь-то, где о регулярной армии знали лишь из преданий!

Диого, чья совесть не была чиста, вздрогнул при звуке воинственной фанфары, наспех вооружился, заткнул за пояс нож и револьверы и в тревоге выскочил из хижины, опасаясь вооруженной атаки.

Какое там! Солдаты, впереди которых вышагивал трубач, были совершенно спокойны, а их малочисленный состав заставлял напрочь отбросить мысль о надвигавшемся возмездии.

Их было всего десятеро, хорошо вооруженных, с ружьями и ножами, на поясе у каждого висела объемистая патронная сумка и сабля в кожаных ножнах.

Босые, но опрятно одетые в штаны и рубахи из грубого полотна, в маленьких соломенных шляпах, они молча шагали по двое, четко соблюдая шеренгу, и отменной выправкой сильно отличались от индейцев тапуйя, которых кое-как собирало под знамена бразильское правительство, — те являли собой скорее карикатуру на солдат.

Тем не менее это были индейцы, возможно, отборный отряд.

Возглавлял их высокий крупный мулат, шагавший вразвалочку, в кепи с назатыльником, обведенным тремя золотыми галунами, в мундире с жарко сверкавшими пуговицами и высоких сапогах с серебряными шпорами.

Он гордо нес обнаженную шпагу острием к плечу, прижав эфес к бедру, печатал шаг, глядя строго на пятнадцать метров перед собой, и лишь изредка оборачивался всем корпусом, чтоб осмотреть вверенное ему войско. И тогда эполеты на его плечах вздрагивали, а стальные ножны брякали.

Короче, великолепный капитан, какого не стыдно было бы поставить во главе роты французского полка.

Музыкант перед ним, одетый как простые солдаты, поднес к губам инструмент, надул щеки и затрубил изо всех сил, не слишком заботясь, впрочем, о благозвучности своей музыки.

Вслед за трубачом, впереди отряда, шагали двое: один, судя по нашивкам на рукаве, сержант, нес небольшой белый флаг, символ мирных переговоров, а другой… Боже мой, где найти слова, чтобы описать другое, по всей вероятности, наиболее значительное в отряде лицо? С помощью каких слов и выражений обрисовать хотя бы его костюм, напоминавший одновременно одежду префекта, генерала и полномочного министра!

Цилиндр с белыми перьями, тонкими и шелковистыми, как лебяжий пух, украшенный широким золотым позументом, был кокетливо сдвинут и низко нахлобучен на лоб удивительного персонажа. Обладатель цилиндра вышагивал, высоко подняв голову, с величественностью человека, сознававшего значительность возложенных на него полномочий.

Мундир незнакомца из черного с синим отливом драпа явно был сшит у хорошего портного. Он застегивался на два ряда сияющих пуговиц на груди, расцвеченной самыми невероятными украшениями: нарядными бантами, сверкающими накладками и звездами. А уж золота, золота — в каждом шве, на каждом отвороте, со всех сторон, на воротнике — в виде замысловатой вышивки, на манжетах, на плечах, на спине, на фалдах…

Пояс с пятью галунами поддерживал маленькую парадную шпагу с отделанной перламутром рукоятью, в полированных медных ножнах, с расшитой опять-таки золотой и шелковой нитью перевязью.

Из-под брюк той же ткани, что и мундир, с широким слепящим глаза позументом выглядывали элегантные лакированные ботинки, поскрипывавшие при каждом шаге, словно их обладатель шагал по ковру дипломатического салона.

Наконец, эполеты, затмевавшие солнце, придавали костюму военный колорит, — впрочем, человек сведущий узнавал «бойца» по одной лишь перевязи.

Демонстрируя изящную белую перчатку, неизвестный опирался на зонт. Свободной же рукой крутил очки с золотыми дужками! И слегка затемненными стеклами.

Что же до лица человека в столь смелом облачении, — впрочем, нельзя не признать, что носил он свой наряд с элегантностью и достоинством, — выражение его определить было бы сложно. Скорее, оно не выражало ничего. То была холодная, бесцветная, непроницаемая маска: короткая седоватая бородка скрывала щеки, верхнюю губу и подбородок — лицо истинного дипломата, не отражавшее ни в малейшей степени владевших им чувств.

Невозможно описать наивное восхищение, изумление, потрясение, охватившее чернокожих при виде этой ослепительной персоны.

Даже появление самого Диого, вырядившегося настоящим бандитом, не смогло оторвать их от увлекательного зрелища.

Удивленный не меньше своих подданных, вождь остановился в нескольких шагах от отряда и вопреки обыкновению, не скрывая оторопи, принялся рассматривать по очереди парламентера, офицера, сержанта, трубача и, наконец, простых солдат.

Потом, подавив изумление, вполне естественное в столь необычных обстоятельствах, Диого слегка пожал плечами, буркнул себе под нос по-французски «маскарад» и спросил по-португальски:

— Кто вы такие? Что вам нужно?

Офицер оглушительно скомандовал: «Стой!» — и взвод тут же замер на месте.

Парламентер, не желая снисходить до ответов на столь грубо заданные вопросы, слегка махнул офицеру.

Тот, подчиняясь, очевидно, установленному заранее церемониалу, обратился к собеседнику:

— Кто тут старший? Мы будем говорить только с ним.

— Старший я.

— Вот как, сеньор… Благодарю.

И, обращаясь к солдатам:

— Готовьсь! На пле-чо!

Ружья дружно брякнули. Музыкант поднес к губам инструмент и оглушительно затрубил.

Пропела труба, и офицер продолжил:

— Его сиятельство дон Педро Анавиллана, граф де Рио-Тинто, полномочный представитель его величества императора Бразилии, чрезвычайный посол его превосходительства министра иностранных дел, желает переговорить с вами по вопросу исключительной важности.

— Замечательно, — все так же неприветливо отвечал Диого, — но я не являюсь подданным императора и хотел бы знать, вернее, хотел бы спросить вас, с какой стати он шлет мне… послание.

— Если бы вы являлись подданным его величества, вас, без сомнения, вызвали бы в Макапу, то есть к нам… Мы же, как видите, сами пришли к вам… причем официально.

— Что ж, верно! Хорошо, следуйте за мной. Приглашаю вас не во дворец, а в простую бревенчатую хижину, крытую листвой. Но вас встретят в ней гостеприимно, как подобает встречать иностранцев, особенно представителей державы, с которой не стоит ссориться.

— Мирных представителей… — подчеркнул офицер.

Парламентер же, продолжая хранить молчание, еще раз, словно автомат, взмахнул рукой, подошел к Диого и поприветствовал его, поднеся затянутый в перчатку палец к полям шляпы, а капитан скомандовал:

— Напра-во! Вперед марш!

Труба пропела сигнал, и маленький отряд двинулся в путь, в окружении обитателей деревни. Мужчины, женщины, дети, вращая фарфоровыми белками, гримасничая, бешено размахивали руками, обсуждая, по обыкновению эмоционально, последние события.

«Какого черта нужно от меня этому разряженному в пух и прах паяцу из оперетты, — думал Диого, чье удивление продолжало расти. — Значит, меня знают… там!»

Мысли его лихорадочно работали: «Как они могли сюда добраться? Да еще чистенькие и упакованные, словно только что из коробки! Должно быть, на Арагуари стоит военный корабль. Эти индейцы — настоящие солдаты, таких и в Макапе нет. Что ж, поговорим с парламентером… подозрительный тип, небось и знать не знает обо мне ничего, думает, я — забитый негритос. Тем легче будет его провести!»

Тем временем они как раз подошли ко «дворцу» Диого.

Тот вежливо пропустил вперед продолжавшего молчать гостя, а капитан тем временем следил, как его солдаты составляют ружья в ко́злы перед входом в хижину.

Тут вождь, заподозрив что-то неладное и вообразив, может быть и не без основания, что речь пойдет о пленниках, пронзительно свистнул, призвав на помощь человек пятнадцать самых преданных своих сторонников.

И, уже не стесняясь, словно речь шла о чем-то вполне естественном, громко приказал;

— Окружите хижины пленников… И чтоб не отходили от них ни на шаг ни в коем случае. Если вдруг со мной что произойдет, приказ вам известен — никого не должно остаться в живых!

И, повернувшись к незнакомцу, не без иронии добавил:

— Теперь я к вашим услугам, господин полномочный представитель.

Тот, сохраняя абсолютно бесстрастное выражение, снял перчатки, отбросил фалды мундира, уселся на грубо сколоченный табурет, поправил ножны со шпагой у левой ноги, тронул очки, сжав двумя пальцами дужки, легонько кашлянул и наконец заговорил:

— Возложенная на меня миссия будет выполнена быстро и легко, если вы пожелаете проявить хоть каплю доброй воли. — В сухом невыразительном голосе дипломата было что-то механическое. — Вы умны… даже очень умны, и, что еще важнее, образованны. И потому без труда поймете меня. Вам лучше, чем кому бы то ни было, известны бесконечные раздоры между Францией и моей славной отчизной из-за Спорных Земель Гвианы.

Диого вместо ответа кивнул.

— Скажу без обиняков и пустых разглагольствований, мы считаем вас единственным человеком, способным положить этому конец.

Парламентер надолго умолк, словно подыскивал нужные слова, на самом же деле он, вероятно, подогревал любопытство собеседника.

— Каким образом? — не выдержал наконец тот.

— Вполне вероятно, что Франция, сильно запутавшись в своих колониальных делах, еще долго не будет обращать внимания на одну существенную проблему, чрезвычайно важную для вас… и для нас.

— Важную для меня проблему… с чего вы взяли?

— Дорогой мой, не будьте так наивны. Неужели вы думаете, правительству Бразилии неизвестно то, что непосредственно касается ее интересов? Мы знаем все… и даже больше.

И, поскольку Диого недоверчиво покачал головой, дипломат сухо осведомился:

— Вам нужны доказательства? Могу подробно рассказать, чем вы занимались последний год, особенно три последних месяца, наиболее значительных для вашей жизни и… полных событий. Только к чему воспоминания? Хочу лишь заверить, что мы достаточно информированы о том, как вы, мягко выражаясь, препарировали своего предшественника, как саблей и штыком утверждали свою власть; как приютили беглых каторжников и решили их проблемы… скажем, хирургическим путем; как по вашей воле бесследно исчезают пароходы. Но, в конце концов, какое нам до всего этого дело! Разве цель не оправдывает средства, особенно если речь идет о власти? Впрочем, я здесь не затем, чтоб читать вам проповеди!

— Так что же вам нужно? Не для того же, в самом деле, чтоб рассказать мою биографию, вы явились в район озер, в самое сердце Спорных Земель, куда по доброй воле не забредал ни один белый…

— Не забредал, потому что ни за кем из них не стояло, как за мной, правительство, которое не допустит неподобающего отношения к своему представителю. Я продолжаю. Ваши планы, дорогой мой, не лишены, разумеется, ни оригинальности, ни величия. Может быть, они и до вас приходили кому-то в голову, но позвольте признать, что никто лучше вас не годится для их претворения в жизнь. Далеко не каждому по силам заселить эту не принадлежащую никому территорию, дать ей конституцию, объявить независимой, заставить соседние державы признать ее. Тем более что на пути возникнут огромные, непреодолимые препятствия.

— Препятствиями меня не запугаешь, уж вам-то, знающему непонятно откуда обо мне все, должно быть это известно.

— Следовательно, пропев вам дифирамбы[155], я могу теперь приступить к рассмотрению возможных осложнений. Вы одиноки, можете собрать не более шестисот воинов.

— Не пройдет и двух лет, у меня будет армия в шесть тысяч.

— Шесть тысяч бразильских дезертиров, которые немногого стоят, и французских ссыльных, не стоящих вовсе ничего.

— Я сумею с ними справиться.

— Подвергаясь постоянно смертельному риску?

— К этому я привык.

— Будь по-вашему. Но здесь не обойтись без денег.

— Скоро я стану богат, — проговорил Диого, загадочно улыбнувшись.

— Буду рад… А дальше что? На какую державу вы сможете опереться? Кто окажет вам покровительство? Кто признает официально?

— Там видно будет. Сейчас главное — выжить.

— Но вы же не существуете! Ваша будущая республика — дом без стен, ненакрытый стол, рама без картины!

— Знаю, черт возьми! Только что я могу поделать? Может, вы знаете, господин полномочный представитель?

— Я-то? Возможно. Например, я мог бы вам пообещать благожелательный нейтралитет Бразилии.

— Это и в самом деле кое-что.

— …Нейтралитет, который позволил бы вам получить официальную поддержку для организации эмиграционного коридора[156] со стороны губернатора провинции Пара.

— Правда?

— Вы сомневаетесь?..

— Простите!

— …И который дал бы вам возможность вести легальную торговлю с названной провинцией.

— Это было бы просто спасением.

— Безусловно.

— Только что вы потребуете взамен? Может, что-то немыслимое?

— Нет.

— А все-таки?

— Взамен от вас потребуется неукоснительная поддержка исключительно — подчеркиваю, исключительно! — бразильского влияния.

— Это можно, к французам я симпатии не испытываю.

— Во всем и всегда ссылаться лишь на правительство его величества.

— Обещаю.

— И в свое время обратиться к Бразилии с просьбой о протекторате.

— Все?

— Разве еще лояльно относиться к личности и имуществу белых поселенцев, обосновавшихся на Спорных Землях или собирающихся тут устроиться.

— Это в моих собственных интересах.

— …Однако вы не всегда их соблюдали, — закончил поучительно парламентер.

Последние слова неожиданно вызвали настоящую бурю, пробудив в Диого прежнюю подозрительность.

Вождь внезапно побледнел, безобразное лицо его перекосилось, глаза налились кровью. Он вскочил и закричал сдавленным от гнева голосом:

— Так вот в чем тайна вашего визита! А я-то, как ничтожный идиот, целых полчаса слушал пустые бредни. Признавайтесь, пользуясь дипломатической неприкосновенностью, вы явились ко мне, чтоб силой или хитростью вырвать пленников?

— Отнюдь, — все так же бесстрастно проговорил гость.

— Не надейтесь, дружочек! Эти пленники для меня — раз уж вам все равно все известно — надежда на будущее… Выкуп за них — основа моего состояния, стены того самого дома, пища на столе, картина в раме. Скорей уж я разнесу вам голову, чем уступлю их… понятно? Терять мне нечего, наказания я не страшусь.

— Не стоит ничего разносить, лучше послушайте. Вам не хватает хладнокровия, любезный. А трезвая голова — главное для будущего главы государства. Захоти я силой вырвать у вас госпожу Робен с детьми и трех французов, пассажиров «Симона Боливара», мне не стоило оставлять две с половиной сотни экипажа на корвете, доставившем нас в Арагуари. Я бы явился не с десятью индейцами, а с двумя десантными ротами.

— Тогда все пленники по моему приказу были бы задушены.

— А ваша деревня сметена с лица земли, мужчины расстреляны, женщины с детьми перевезены в Макапу. Вас же самого я приказал бы изрезать на мелкие кусочки и поджарить на вертеле. Так что успокойтесь и не пытайтесь мне внушить, что вы умней или сильней, чем есть на самом деле. Тем более что я желаю вам только добра. Садитесь, безумец, и слушайте.

Диого, чей пыл охладел от ледяного спокойствия собеседника, напуганный к тому же присутствием военного корабля в Арагуари, продолжая недовольно бурчать, рухнул на сиденье.

— А вот вам свидетельство моей доброй воли. Меня уполномочили передать в полное ваше распоряжение кругленькую сумму, равную приблизительно тому выкупу, который вы надеялись выручить за заложников.

— Миллион?..

— Что-то вроде этого.

— Наличными?

— Наличными! Призна́юсь, это средства из… секретных фондов и предназначены, чтоб просто поддержать вас, помочь выкарабкаться, на условиях, изложенных мной выше. Думаю, теперь вы не станете возражать, если в частном порядке я попрошу передать мне пленных. Господин Робен от этого только выиграет, а вы ничего не потеряете.

— То же на то же?

— Именно так.

— Когда?

— Послезавтра.

— Где?

— В шалаше на Тартаругале, против горы.

— Я буду там.

— Не сомневаюсь. Вам и в дальнейшем не раз еще придется прибегнуть к нашей помощи, официальной и финансовой. Наше правительство богато, вам это известно, и умеет платить за услуги.

Таинственный незнакомец как раз завершал свою речь, уточняя детали предстоящего обмена, как вдруг на улице раздался адский топот.

Звериные крики, вопли, дикий смех создавали впечатление ужасающей какофонии.

Диого обеспокоенно вскочил, не зная, что думать. Одним прыжком вылетел на улицу.

И столкнулся с высоким негром, с которого ручьями катился пот. Чернокожий размахивал руками как одержимый и тряс за хвост убитого броненосца.

Странное дело! Удивительное четвероногое, словно только что вылезло из-под золотого душа. Его чешуя блестела и сверкала на солнце, пуская солнечных зайчиков. Да и сам охотник походил на покрытого золотой пудрой божка из эбенового дерева, при каждом движении с него и с панциря животного обильно осыпалась на красный песок дорожки желтоватая пыль.

Вокруг собралась толпа. Все возбужденно жестикулировали и кричали во всю глотку:

— Сокровище!.. Сокровище отыскалось… Сокровище!

В те далекие уже времена, когда люди черной расы и в Северной Америке, и в Южной могли быть только несчастными рабами, их развлечения не отличались большим разнообразием.

И сводились эти редкие и достаточно утомительные утехи почти исключительно к танцам и охоте.

После изнурительного труда негры возвращались в хижины. Проглотив скудный ужин, собирались вокруг того, кто принимался отбивать на незамысловатом барабане бесконечный однообразный ритм, и начинали бешено прыгать и вращаться. Их безумные пляски уже стали притчей во языцех.

Когда рабам надоедало так скакать, они занимались охотой. Охотились так же, как плясали, с неистовством дикарей, взрослых детей, ни в чем не знающих удержу.

Хозяева же одобряли пляски и разрешали охоту. Пока человек веселится, он не думает о плохом, то есть не пытается оспорить священный принцип власти и восстать против него.

Отсюда и небескорыстная снисходительность белых, имевшая результатом усталость, а значит, и износ чернокожего рабочего скота.

Впрочем, на охоту имелись ограничения, касавшиеся как снаряжения, так и дичи.

Хозяевам предназначалась дичь благородная, нежная птица, право охоты сеньора строго охранялось. Негры могли отлавливать только неценных животных, при этом пользоваться огнестрельным оружием им категорически запрещалось.

Однако, нисколько не сообразуясь с этими запретами, дядя Том сам выбирал себе объекты для охоты, то ли по вкусу, то ли оттого, что их легко было ловить примитивными орудиями, которыми он располагал. Это были енот, опоссум и броненосец.

Невозможно описать все хитроумные приемы охотников-дикарей. Им приходилось бегать по лесу наперегонки с животным, карабкаться и срываться, имея в руках дубинку, топорик и лопату, соревноваться со зверем в коварстве, отваге и ловкости.

Зато с каким торжеством вступали они в деревню, неся вожделенную добычу! Сколько было потрясающих по своей наивности рассказов, веселья, детского смеха — на целую неделю хватало.

Времена изменились, изменились к лучшему, но, хотя чернокожие и являлись гражданами, избирателями, избираемыми, занялись худо-бедно политикой, предпочитая это занятие всему остальному, они все же унаследовали от своего прародителя-раба две страсти — к диким пляскам под барабан и охоте на енота, опоссума и броненосца.

Что бы ни делали в данный момент чернокожие, стоило им только наткнуться на жестянку из-под топленого свиного сала или даже просто на ящик от вермута — и барабана не надо, их словно бешеная собака цапнула… Трам-там-там!.. трам-там-там!.. — и запрыгали, как козочки.

Это воистину неодолимо.

А если, явившись на сбор валежника или на стройку, негр замечал вдруг следы когтей броненосца, он забывал все, тут же бросал работу — и на тропу — вот тебе и охота.

Даже если приходилось гоняться за зверем двое суток, негр не отступал и рано или поздно его ловил.

Это уже был зов крови, наследственность, раса.

Чернокожие подданные Диого отнюдь не составляли исключения из правила, напротив. Если не считать индейцев, относившихся, впрочем, абсолютно ко всему бесстрастно, в районе озер не было более упорных в преследовании дичи охотников.

Так вот, в то самое утро, когда перед изумленным Диого внезапно предстал взвод солдат-индейцев с незнакомцем во главе, один негр, чье имя история не сохранила, узрел возле густых зарослей весело топающего по тропинке броненосца.

Чутко дремавшая страсть немедленно проснулась в груди охотника. Это все равно как если бы завзятый ловчий вдруг увидел накануне праздника Всех Святых в двух шагах от себя старого кабана или оленя с ветвистыми рогами!

Негр на мгновение застыл, словно статуя из черного дерева, потом тихонько поднял дубинку и приготовился шарахнуть изо всей силы зубастого по хребту.

Но броненосец, хитрый, как старый енот, увернулся от удара и, задрав хвост, скрылся в зарослях. Охотник, быстрее, чем ветер, ринулся за ним следом. Вот он его нагоняет, ломится, как бизон, сквозь бамбук, вот уже совсем близко, хоть зверь и кружит вокруг логовища, вот сейчас он его достанет своей дубинкой, но фюить! — броненосец заметил дыру подходящего размера, может, даже собственную нору, раз! — головой туда, и был таков.

Правда, скрылся он в норе не бесследно. И не весь. Хвост животного, заметим кстати, удивительное создание природы — сцепленные друг с другом костяные пластины, словно кольца для салфеток, все меньше и меньше, — этот хвост мелькнул на мгновение перед глазами обескураженного охотника.

Разумеется, он за него ухватился и принялся отчаянно тянуть. Только впустую. Нет такой силы, которая вытащила бы броненосца из норы, он как живое ядро в жерле пушки.

Для очистки совести негр еще раз поднапрягся, дернул, но потом раздосадованно проворчал:

— Моя сломать хвост паразиту, а взять его нет. Лучше искать лопата и рыть его спальня.

Сказано — сделано. Он выпустил хвост — тот тут же втянулся в нору, словно резиновый, — и резвой трусцой чернокожий припустил в сторону деревни.

Пока охотник мчится за орудием, необходимым в ловле броненосца, скажем несколько слов об этом удивительном животном.

Естественно-научные справочники сообщают нам: броненосец — млекопитающее семейства неполнозубых, — что, впрочем, не имеет ни малейшего значения. Уточним лишь термин «неполнозубые»[157], обозначающий в нормальной речи тех, кто отчасти лишен зубов, и звучащий в применении к броненосцу премиленькой шуткой. Вот уж кому несложно доказать обратное! Скорее, нужно было назвать его «зубастым».

Ладно, пусть «неполнозубый» — не важно. Перейдем теперь к поистине самой удивительной характеристике зверя. Так уж распорядилась природа, что по меньшей мере странно, но это млекопитающее абсолютно лишено шерсти. Каждая особь, достигающая в среднем шестидесяти сантиметров без хвоста, покрыта броней — костяным щитом, состоящим из чешуй многоугольной формы, уложенных поперечными рядами.

Короче, это своего рода кольчуга, чрезвычайно прочная и не лишающая зверя подвижности, как панцирь черепаху, а оставляющая ему полную свободу движений, не уменьшающая его ловкости.

Броненосец по натуре довольно робок, у него маленькая голова, вытянутая, приплюснутая мордочка с глазами-буравчиками по бокам, мощное дородное тело, короткие крепкие ножки с очень прочными когтями. Это животное землероющее.

Питается он земляными червями, улитками, насекомыми, яйцами, растительной пищей: маниокой, бататами, тыквой, маисом, но больше всего любит разлагающуюся падаль.

Бык ли, лошадь или какой дикий зверь падет в саванне или в лесу, броненосец тут как тут. Почуяв запах, он немедля прорывает подземный ход, проникает тихой сапой внутрь туши и жадно пожирает ее, так что остается одна кожа. Совсем как та мышь в головке голландского сыра!

Среди других его особенностей отметим, что он может приподнимать свои чешуйки, как дикобраз иглы. Но не тогда, когда на него нападают, — в такой момент это скорее повредило бы ему, чем помогло. А тогда, когда, застигнутый врасплох, он вынужден прятаться в норе, но не успевает убрать хвост. Тут-то он и ощетинивается, чешуйки впиваются наискосок в стены подземного коридора, зверь намертво застревает в нем, и вытащить его назад нет никакой возможности. Так же поступает броненосец, когда охотник, разрывая его ходы, гонит обитателя норы из галереи в галерею, а тот со сноровкой гигантского крота проделывает все новые.

Ведь первое, что может выкопать охотник, — хвост. Человек хватается за него, тянет, и… ничего. Броненосец с помощью своих чешуй сливается воедино с землей.

Вот почему негр, несмотря на всю свою мощь, не смог вырвать из убежища преследуемого зверя. Самое большее, на что ловец мог рассчитывать, — это оторвать броненосцу хвост.

А между тем существует способ обойти упорство, которое невозможно сломить силой. Когда охотников двое, то один держит животное за хвост, а другой — находит тонкую веточку, затачивает ее и, просунув под приподнятые чешуйки, начинает щекотать кожу зверя. Тот не в силах противостоять этой чудесной ласке. Мускулы его расслабляются, броня опускается на место, сцепки больше нет. Он становится легкой добычей для преследователя.

Конечно, охотник и один может воспользоваться этим оригинальным способом, но для этого ему нужно заранее запастись волшебной палочкой. У нашего же негра ничего под рукой не оказалось, потому он справедливо рассудил, что лучше сходить за помощью и необходимыми орудиями.

У негров недостатков хватает, но к их числу никак не относится эгоизм, они всегда готовы разделить с ближним нежданную прибыль. Так и наш охотник не преминул поделиться с друзьями подробностями своей бурной, увлекательной охоты на броненосца.

Первые же, кого он встретил по дороге и кому рассказал о происшествии, похватали лопаты и кирки и пустились вскачь с громкими криками к убежищу злосчастного млекопитающего.

Их было человек двенадцать. И все они с ходу бросились копать землю, да с таким увлечением, какого ни за что не заподозрил бы в них тот, кто видел, как чернокожие обычно с прохладцей готовят поле под кукурузу, тростник или маниоку.

На месте отверстия, в которое юркнул броненосец, мигом образовалась широкая глубокая траншея. Чудо, да и только, — земля буквально таяла под инструментами!

Очень скоро сквозь песок и гравий стал просачиваться смрад. Зловонный дух разлагающейся плоти распространился вокруг. Еще один взмах лопаты, и открылись части полусгнившего трупа, вперемежку с обрывками шерстяной одежды. Землекопы, которым была и раньше хорошо известна отвратительная приверженность броненосца разлагающимся останкам, заработали с удвоенной силой, не обращая никакого внимания на зловещую находку.

Мелькали лопаты и кирки, выбрасывая из траншеи куски распавшегося трупа.

Броненосец!.. Где броненосец?..

Животное, которому охотничий пыл преследователей не оставлял никакой надежды на спасение, снова нырнуло под землю и принялось рыть новый ход, работая когтями и мордой. На мгновение оно показалось на поверхности и опять исчезло. Природа заботливо снабдила зверя всем необходимым для подземной жизни.

Впрочем, его длительное сопротивление, разъярившее негров, подходило к концу. Может, животное устало от бессмысленной борьбы, исход которой известен заранее? Или у него на пути оказалось твердое препятствие, с которым оказались не в силах справиться его когти? Так или иначе, броненосец вдруг перестал рыть. Из песка и камней показался кончик хвоста. Один из охотников схватил его, а другие тем временем продолжали раскапывать все вокруг.

Еще усилие, и громкое «ура» известило о том, что ставшее беззащитным четвероногое попалось. Но вслед за криком радости раздался другой возглас, в котором слышалось что-то дикое, страшное, неизъяснимое.

Перед изумленным взором охотников предстало то, на что наткнулось несчастное животное. Охваченные чувством, близким к ужасу, негры узнали корзины из волокон арумы, наполненные песком и самородками.

Броненосец, в безнадежной попытке прорыть ход дальше, порвал когтями одну упаковку и почти целиком залез в золотые песчинки, самого разного размера и формы, начиная с самородка величиной с абрикос и кончая почти неосязаемой пылью. Так что теперь он сверкал, как золотая фигурка, как резной индейский фетиш[158] древних времен, как драгоценность из дворца Эльдорадо![159]

Удар лопатой, и зверь застыл, отчего стал еще больше похож на изваяние из драгоценного металла.

Неграм даже в голову не пришло присвоить себе любую, самую незначительную часть сокровища. Мало того, что при таком числе участников довольно сложно разделить клад на равные части, но и сохранить все в тайне тоже становится почти невозможно.

Как его взять? Как достать из-под земли? Как потом уйти из деревни? Куда?

Тут же ужасная тень Диого ворвалась в мечтания, которым предались ненадолго охотники, и немедленно возвратила их к реальности.

С другой стороны, что такое в самом-то деле золото? Если умеешь им пользоваться, — это водка, сушеная рыба и табак. Вождь наверняка не поскупится для тех, кто нашел такой клад. Водка будет литься рекой, рыбу раздадут с невероятной щедростью, а табачный дым станет таким густым, словно горит саванна.

— Пойдем к вождю, расскажем.

Сказано — сделано. Охотники собрали инструменты, тот, кто первым обнаружил броненосца, схватил его за хвост — каждому свое, — и пустились вприпрыжку обратно в деревню, вопя на ходу: «Сокровище!.. Сокровище!»

Вот откуда тот страшный шум, который раздался, когда переговоры Диого с полномочным парламентером подходили к концу.

Хотя негры склонны к многословию и любят приукрашать свои рассказы бесконечными разглагольствованиями, вождю хватило нескольких слов, чтоб понять все, начиная с истории преследования броненосца, охоты на него и кончая обнаружением тайника мулата, до сей поры скрытого от всех.

Диого ощутил озноб, глаза его сверкнули, а лицо на минуту озарило выражение счастья.

Он умел управлять собой, но сейчас готов был закричать, замахать руками, запрыгать, готов был нести любую чушь!

Однако присутствие невозмутимого, как и прежде, гостя, привело его в чувство, он подавил свой бесконтрольный порыв.

— Черт возьми! — произнес он несколько взволнованно, стараясь придать голосу любезность. — Если б я был суеверным, я бы решил, сеньор, что это ваше неожиданное появление принесло мне удачу.

— Что вы имеете в виду? — спросил бесстрастно парламентер.

— Что мои люди только что странным, невероятным образом обнаружили сокровище, добытое когда-то тяжелым трудом и загадочно исчезнувшее. Вы принесли мне миллион, а я только что нашел еще один. Так что ваш приезд для меня вдвойне приятен.

— Ничего не понимаю.

— Черт побери, я и сам с трудом верю в то, что такое может быть. Извините, я должен ненадолго оставить вас, чтоб сходить посмотреть на клад. Я тотчас же вернусь. Или, может быть, вы хотите сопровождать меня?

— Нет! Занимайтесь спокойно своими делами. Я подожду вас тут.

— Как будет угодно вашему сиятельству… До скорой встречи!

Оставшись в одиночестве, бесстрастный до тех пор, как кусок мрамора, дипломат вдруг тяжело вздохнул, резко поднялся, в отчаянии ударил кулаком по грубому деревянному столу, снова сел, вытер со лба струящийся пот и глухо прошептал:

— Все потеряно!

Но ведь его могут увидеть снаружи. Недоверчивый вождь уж, наверное, оставил кого-нибудь следить за ним.

Преодолев охватившее его волнение, он снова сделал бесстрастное лицо, поправил очки и начал обмахиваться шляпой, словно вновь обрел спокойствие.

Солдаты-индейцы, небрежно растянувшись возле составленных в козлы ружей, не сдвинулись с места. Неподвижным остался и офицер, сидевший под хлебным деревом. Ни один житель не вышел из своей хижины — таков был приказ.

Диого взял с собой только человек десять негров с корзинами и землеройными инструментами.

Прошло всего полчаса, а он уже, торжествуя, вернулся в деревню впереди тяжело нагруженных помощников.

— Э-гей! Приветствую вас, ваше сиятельство! — громко крикнул он, заходя в хижину. — Действительно, это оказалось мое золото, похищенное неверным должником и спрятанное в таком месте, где его никому не пришло бы в голову искать, если б не броненосец, которого привлек труп беглого каторжника из Кайенны. Подумать только! Останки закопали всего в нескольких шагах от сокровища, а могильщики даже не подозревали об этом. Надо было случиться такому — броненосец прорыл ход, стараясь убежать от преследователей, и влез прямо в эти милые безделушки. Ну не чудо ли?

— В самом деле, чудо, — ответил министр слегка изменившимся голосом.

— Вот находка так находка… Каждый из них принес сейчас больше тридцати килограммов золота… Пусть будет тридцать три: их десятеро, получается приблизительно миллион.

— От всего сердца поздравляю вас, любезный. Но, думаю, такая удача ни в коей мере не изменит наших планов.

— Разумеется нет, скорее наоборот. Черт возьми! Денег не бывает слишком много… Они нужны мне как никогда, равно как доброжелательный нейтралитет бразильского правительства.

Удовлетворившись таким заверением, министр, считая свою миссию выполненной, по крайней мере на этот час, собрался распрощаться с чернокожим хозяином. Тому самому не терпелось припрятать понадежнее сокровище.

Парламентер поднялся, окликнул офицера, по-прежнему сидевшего в тени хлебного дерева, тот скомандовал дремавшим солдатам. Ружья разобраны, строй восстановлен. Маленький отряд тем же порядком, правда, в обратном направлении, прошествовал по деревне. Диого и парламентер расстались внешне вполне сердечно, назначив новую встречу через три дня.

Трубач протрубил поход, и на сигнал сбежалась вся деревня. Жители казались теперь еще взволнованней, еще нетерпеливей, чем при появлении отряда. Наконец министр, офицеры, солдаты исчезли за густыми деревьями. Следовать за ними никто и не подумал.

Необычная находка и ожидание щедрого вознаграждения со стороны Диого лишили жителей желания провожать редких гостей.

А мы с вами их проводим.

Они подошли к бухте, служившей обычно началом водного пути на юге, где их ожидала большая пирога с бразильским флагом на корме, молча сели в нее. Солдаты, превратившись в гребцов, мощно и слаженно заработали веслами.

Только тут министр прервал молчание, которое из предосторожности хранил всю дорогу от хижины.

Лодок поблизости нет, они одни, слежки опасаться не приходилось. Такой спокойный еще миг назад, человек вдруг разразился бешеными проклятиями, задергался и закричал, на этот раз по-французски, совершенно изменившимся голосом:

— У, проклятье! Чтоб им всем провалиться в тартарары! Все пропало, Винкельман!

— Почему вы так говорите, господин Маркиз? — спросил офицер, расстегивая мундир, чтоб сменить его на полотняную куртку.

— Потому что это истинная правда, дружище. Вот уж поистине дьявольское стечение обстоятельств! Сокровище было так хорошо спрятано, и я так рассчитывал на него, чтоб вызволить через три дня пленников!

— Злая судьба!

— Поневоле начнешь сомневаться во всем, и в самом себе тоже. Ведь все было продумано до мелочей, шло как по маслу!.. Надо же! Хитрого, недоверчивого мерзавца удалось провести, и все равно в последний момент все сорвалось!

— Да уж точно, стоило вымазываться в противной патоке, чтоб превратиться в мулата, задыхаясь в этой сбруе, а в результате упустить возможность свернуть негодяю шею.

— Думаете, мне́ маскарад был в радость? Правда, костюм сельского аптекаря сделал меня неузнаваемым, да что толку?

— Что делать, господин Маркиз? После драки кулаками не машут. У нас хватит денег, чтоб господин Шарль сделал первый взнос.

— Это, конечно. Но он сумеет купить свободу лишь одного из своих детей. Если б не злосчастное стечение обстоятельств, они через три дня были бы все на свободе! Ей-богу! Будь нас не четырнадцать человек, а хотя бы пятнадцать и стой действительно в Арагуари, как я сказал мошеннику, военный корабль, впору было бы воспользоваться всеобщим пьянством в проклятой деревне и ворваться в нее с боем…

— Перевернуть там все вверх дном и отбить заложников! Точно. А ты как думаешь, Табира?

Сидевший на корме с рулевым веслом сержант невозмутимо поднял голову.

— Я поступлю так, как скажут белые; но будь моя воля, я сжег бы дотла проклятую деревню и изжарил негров прямо в их хижинах, — ответил индеец, презрительно сплюнув. — Однако будет лучше вернуться к хозяину.

— Да, ты прав. Без его согласия мы не должны ничего предпринимать. Слишком страшны могут быть последствия нашей неосторожности. Прибавьте ходу, ребята. Гребите веселей.

Какие же события могли свести вместе Маркиза, так успешно перевоплотившегося в парламентера, якобы посланного правительством его величества дона Педро, Винкельмана, прозванного Шоколадом, и индейца Табиру?

Вероятно, проницательный читатель уже обо всем догадался. А потому мы ограничимся очень кратким описанием этих событий, буквально несколькими строчками.

Вы, конечно, помните, что Шарль Робен, прежде чем сесть на корабль «Симон Боливар», где уже находились артисты, оставил бо́льшую часть суммы, одолженной французским коммерсантом, эльзасцу и простился с ним в Паре. Тот должен был истратить деньги к их взаимной пользе, а затем отправиться в Арагуари на каучуковую плантацию, там индеец собирал оставшихся в живых работников, чтоб обсудить с ними все, что касалось возвращения Шарля в Тартаругал-Гранде.

С помощью того же коммерсанта Винкельман купил бот и нанял несколько придирчиво отобранных его соотечественником матросов; потом тщательно снарядил маленькое судно, приобрел великолепные ружья, лучшие из тех, что были в Паре, и большое количество патронов к ним на случай, если придется этими ружьями воспользоваться.

Решив в случае необходимости сыграть роль бразильского офицера, действующего от имени местной власти, чтобы произвести эффект посильнее на забитых жителей приозерной деревни, он сшил себе великолепную форму армейского капитана и на всякий случай заказал двенадцать комплектов амуниции для рядовых.

И спешно отбыл в Арагуари. Добирался Шоколад довольно долго, но без приключений.

Табире, уже давно находившемуся на боевом посту, удалось собрать нескольких бывших работников плантации, бродивших вокруг по лесам со дня бедствия. Остальные выжившие негры и индейцы с женами и детьми поднялись к верховьям реки, за водопад, где могли чувствовать себя в безопасности. Их несложно было найти, когда понадобятся.

Табира и эльзасец вдоволь насовещались и решили доплыть на боте до фазенды, владелец которой так участливо отнесся к Шарлю, когда тот лишился плантации. Здесь они обосновали генеральный штаб, после чего со всеми возможными предосторожностями направились к приозерной деревне, готовые в любой момент применить силу, если непредвиденные обстоятельства помешают переговорам.

Винкельман, у которого еще оставалась кругленькая сумма, взял на себя смелость вернуть фазендейро деньги, занятые хозяином, чем окончательно убедил того в своих добрых намерениях. Так у Шарля появился еще один ревностный сторонник.

Эльзасец знал, что в деревне находятся беглые каторжники, и, боясь быть узнанным, прибег к хитрости — натер лицо, руки, тело темным древесным соком и превратился в мулата.

В таком виде он отправился с Табирой и еще двумя индейцами поближе к деревне, оставив бот, экипаж и тех работников, что были с ними, на фазенде.

Около недели бродили они в окрестностях Мукамбо, изучая порядки местных жителей, знакомясь с окрестностями и пытаясь, правда напрасно, связаться с госпожой Робен.

Дважды Табира заходил в деревню средь бела дня и доставил чрезвычайно ценные сведения о расположении хижин. Потом эльзасец с неслыханной дерзостью и отвагой явился к торговцу водкой, выдавая себя за беглого солдата из Макапы, благо знал португальский язык.

Благодаря щедрости, в буквальном смысле пролившейся на посетителей лавки, эльзасец был принят превосходно и спокойно удалился, сказав, что идет за товарищами, которые прячутся неподалеку в лесу. И тут он чуть все не испортил от неожиданности, потому что оказался нос к носу с Маркизом.

Шоколад прекрасно запомнил его в лицо, хотя видел совсем недолго, когда тот поднимался вместе с Шарлем на борт «Симона Боливара».

— Господин Маркиз, — прошептал эльзасец и сделал молодому человеку знак следовать за ним.

— Кто это? Кто меня позвал? — Артист был страшно удивлен, увидев перед собой совершенно незнакомого мулата и услышав французскую речь.

— Тс-с-с! Тише! Ни слова больше, ни жеста. Доверьтесь мне… Я не мулат, а загримированный белый… из команды господина Шарля Робена… Вы вместе плыли на «Симоне Боливаре». Вспомните… Я помогал вам грузить багаж.

— Прекрасно помню. Идите прямо… Вон туда, в кусты!.. Я найду вас, как только смогу.

Винкельман вразвалочку удалился, не сумев сдержать сетований, его, к счастью, никто не слышал.

— Господи Боже мой!.. — бормотал Шоколад, силясь понять, как этот человек, которого он оставил с господином Шарлем на пароходе, оказался вдруг тут. — Какая еще беда приключилась? Что стало с хозяином?

Ему не пришлось долго мучиться неизвестностью. С некоторых пор артисты пользовались относительной свободой и могли беспрепятственно передвигаться в определенных пределах. Поэтому Маркизу удалось, не вызывая подозрений, отлучиться и вскоре разыскать в зарослях эльзасца.

Их первая, вынужденно краткая, беседа свелась к тому, что они рассказали друг другу, в каком находятся положении.

И тут же расстались, назначив новую встречу, чтоб выработать план спасения.

Легко представить себе, куда увело актера за три дня между этими встречами воображение, какие фантастически смелые проекты оно подсказывало ему. Проекты, которые могли бы обеспечить карьеру полудюжине драматических исполнителей и такому же количеству театральных директоров!

Правда, здесь была истинная трагедия, а не вымысел. Ни тебе рампы, ни трюков, ни декораций. Каждый должен был играть свою собственную роль, по-настоящему рискуя жизнью, сражаться оружием, какого не найдешь в магазинах бутафории, и пасть под невыносимыми пытками, если пьеса провалится.

Здесь не могло быть речи об относительном успехе. Победа или смерть.

Но, с другой стороны, какая удача для прирожденного актера сыграть в подобной драме, какая страница в артистической карьере! Интересно, как справился бы с его партией любой из обладателей высших премий Консерватории? Вот так — без освещения, без публики, без оркестра, без написанной на бумаге роли, без суфлера!

Словно луч солнца сверкнул сквозь тучи, когда Винкельман поделился с ним своей мыслью нарядиться мулатом, капитаном бразильской армии при исполнении служебных обязанностей.

В его чемодане и в саквояжах друзей-актеров хранилось несколько фантастических костюмов, которые можно было приспособить по необходимости к любому репертуару. Порывшись в багаже, он собрал, себе на удивление, элегантный наряд, который мы уже подробно описали в предыдущей главе и который ввел в заблуждение даже такого пройдоху, как Диого. Фальшивая борода, украшения, шпага, очки — Маркиз использовал весь бутафорский арсенал.

Потом артист тщательно обдумал роль, отработал жесты, осанку, — короче, постарался вжиться в образ.

Он станет бразильским министром и прольет бальзам на сердце Диого, заставив честолюбца оседлать любимого конька. Пообещает от имени правительства миллион золотом и достойно удалится, как и полагается посланцу мощной державы. Потом ночью вернется туда, где зарыто сокровище, рядом с останками казненного Геркулеса, выроет золото с помощью людей, которых привел с собой эльзасец, переправит его на бот и передаст Диого в качестве выкупа за заложников.

Согласитесь, для прирожденного комедианта, виртуоза интриги и в то же время человека добрейшей души — сочетание нередкое — каким был Маркиз, представился уникальный случай украсить свою артистическую карьеру! Обвести вокруг пальца проходимца, заплатить ему его же золотом! Одурачить, как простофилю в комедии, и благодаря пресловутым плутням честнейшего Скапена[160] освободить пленников! Это ли не феерический замысел?!

Друзья актера Фриц и Раймон присоединились к нему и одобрили проект в целом и каждую деталь в отдельности.

Вечером того дня, когда заговорщики встречались в третий раз, Маркиз аккуратно уложил в корзину свой костюм, обернул шпагу маисовой соломой, обнял друзей и пошел туда, где его ждали Винкельман и Табира.

Мы уже знаем, с каким блеском и мастерством была исполнена первая часть замечательной комедии; и как самый злосчастный случай разрушил надежду на казавшееся уже таким близким освобождение.

Но давайте вернемся в Марони, в «Добрую Матушку», где несчастный Шарль обсуждал с отцом и старшим братом план вызволения своей семьи.

Предложение Анри — вы помните, он внес его, как только Шарль поведал о бедах, постигших обитателей плантации на Арагуари, — было принято без возражений, и теперь они готовились к его осуществлению.

Время торопило. Нельзя было терять ни минуты, срок в три месяца слишком короток для таких огромных расстояний и столь несовершенного способа передвижения.

Прежде всего нужно было как можно быстрее раздобыть побольше золота. Робен-отец на следующий же день отправился на прииск с дополнительной бригадой рабочих, чтоб увеличить добычу.

С этой стороны все было в порядке. Получая около килограмма золота в день, они должны были быстро собрать сумму для первого взноса.

Анри тоже не сидел сложа руки. Он отобрал из многочисленных работников хозяйства тридцать негров, рассчитывая создать из них боевой отряд.

Практически можно было взять любого — все крепкие, стойкие физически и морально, они по большей части родились или, во всяком случае, выросли возле «Доброй Матушки», на каждого можно было полностью положиться.

Отличные охотники, умевшие управляться с огнестрельным оружием, гребцы, которым не было равных, знатоки местных лесов, передвигавшиеся в тропических джунглях не хуже хищников, способные перенести любые, самые тяжелые и опасные переходы, непьющие — качество для негра неоценимое, — отважные и хладнокровные. Преданные своим хозяевам, которые научили их трудом делать жизнь приятной, заставили почувствовать себя людьми. Таковы были негры бони, не возникало сомнения, они выполнят все, чего от них ждут, и даже больше.

А предстояло им, несмотря на немногочисленный состав, с ходу захватить оплот бандитов на Спорных Землях.

Пока же главное было дисциплинировать бойцов, чтоб сделать отряд безупречно боеспособным.

Известно, каких чудес можно добиться дисциплиной от даже самых посредственных исполнителей.

Разве не благодаря правильному командованию, например, нашим сенегальским стрелкам[161], вчера совсем диким, удается так действенно помогать солдатам морской пехоты и сдерживать орды варваров, превосходящие их по количеству в десять, пятнадцать и даже двадцать раз?

Кроме того, Шарль твердо и не без основания рассчитывал, что немалую помощь ему окажут Винкельман, Табира и те индейцы и негры, которых удастся собрать на Арагуари.

Они выступят двумя отрядами, предварительно согласовав план боевых действий, и сметут все преграды.

Важны напор и четкость в выполнении приказов.

Вот этого и предстояло добиться от будущих солдат.

Однако давайте лучше перенесемся в тот день, когда подошла пора выступать в поход. Не стоит больше задерживаться на частностях.

В три недели все было готово, с таким рвением стремился каждый приблизить этот миг.

Золотые прииски не обманули ожиданий, добыча оказалась богатой. Восемь слитков, каждый по восемь килограммов триста тридцать четыре грамма, общей стоимостью двести тысяч шестнадцать франков, упаковали еще теплыми, едва успев остудить после отливки, и сложили в надежный сундук из фиолетового дерева (род палисандра[162]).

Бойцы тоже были на высоте. Они обладали теперь достаточной для такой операции военной выучкой. Беспрекословно выполняли приказы командира и хорошо владели скорострельным оружием.

Необходимые запасы были перенесены на причал и погружены на чудесную грузовую шхуну водоизмещением пятьдесят тонн, которую специально для этого доставили с поста Альбины через водопад Эрмина.

Оружие, боеприпасы и сундук со слитками были сложены в капитанской каюте.

Подошел час отплытия. Работники хозяйства, мужчины, женщины, дети столпились в Кокосовой бухте. Целая флотилия пирог, которые должны были доставить отряд на шхуну, стоявшую на якоре километрах в сорока, была готова к отправлению.

Последние рукопожатия, звучные поцелуи, затаенная тревога на обычно веселых черных лицах, слезинки на щеках…

Командиры безжалостно отослали жену Анри обратно в дом, чтоб избежать тяжелой сцены прощания.

Все должны были, хотя бы со стороны, выглядеть так, словно им неведомы человеческие слабости.

Через два часа добрались до шхуны, за десять минут погрузились. И тут же отплыли, нужно было использовать благоприятный момент — пик прилива и добраться по высокой воде до устья Марони.

Две недели спустя шхуна вошла в устье Арагуари, совершив длительный, но спокойный переход.

В первой части романа мы уже объясняли, почему скорость передвижения была так низка, — направление ветров и течений с юго-запада на северо-восток существенно осложняло навигацию, уж не говоря о том, что водопад Эрмина отделяло от Арагуари более девятисот километров.

Подошли к Апуреме. Здесь, у слияния двух рек, тайно ночью сошли на берег старший Робен, его сын Анри и Никола, их доверенное лицо, парижанин, не расстававшийся с Робенами с самого их приезда в Гвиану.

Предстояло пешком добраться до приозерной деревни. Сложности передвижения в тропическом лесу в расчет не принимались.

Да какое, в самом деле, могли иметь значение для этих закаленных жизнью на экваторе людей болота в низинах, зловонные туманы, сеющие лихорадку, тучи мошки, терзающей день и ночь путников; что особенного в том, что приходилось переходить реки вброд, пробираться сквозь джунгли, в жару, под дождем, не считаясь с усталостью.

Каждый из них нес на себе оружие, гамак и тридцать килограммов провизии, но шагал при этом так свободно, словно вышел прогуляться налегке.

План был разработан во всех деталях, многократно обсуждался и теперь подлежал неукоснительному исполнению. Командиры сверили часы, и шхуна, а в ней Шарль и два негра, поплыла дальше к фазенде на Апуреме.

На фазенде Робен нашел бог Винкельмана и его экипаж, состоявший из индейцев. Они терпеливо дожидались там возвращения эльзасца, отправившегося на разведку с Табирой и небольшим отрядом, прибывшим из Пары.

Шарль, полностью доверявший преданным помощникам, знал, что они будут проявлять осторожность и не предпримут ничего такого, что могло бы поставить под угрозу сложную операцию. Со своей стороны, он постарался прибыть в назначенное место на два дня раньше срока.

Поскольку молодой человек лично не должен был вести никаких боевых действий, он собирался взять с собой на пристань только двух негров, остальное — дело отца и братьев.

Он решил, что люди Винкельмана непременно выйдут в окрестностях приозерной деревни на отряд отца. В таком заключении не было ничего сверхъестественного — не могло же, в самом деле, случиться так, чтобы опытные следопыты находились совсем рядом и не обнаружили друг друга!

Табира не раз сопровождал Шарля в Марони, он прекрасно знал его семью и многих бони. Индеец получит от Робенов соответствующие указания, а его отряд поступит в их распоряжение.

Шарль, веря в успех, сел в пирогу и на этот раз не спеша проделал тот же путь, что и три месяца назад.

Он прибыл на место за день до назначенного Диого числа и устроился в одиноко стоявшем шалаше.

Медленно потянулись томительные часы ожидания. Одиночество делало их еще тягостнее.

Серингейро еще утром отослал негров на вершину холма, дав им задание разжечь большой костер и всю ночь его поддерживать. И теперь, оставшись наедине с собой, Шарль сидел в гамаке, одолеваемый мучительными думами о родных.

Погруженный в свои терзания, он не чувствовал укусов висевших над ним тучей москитов, забыл о голоде и тогда лишь обнаружил, что наступают сумерки, когда в лесу завопили обезьяны-ревуны.

Вдруг Шарль вздрогнул. Его чуткое ухо человека, близкого к природе, обнаружило среди тысяч шумов, образовывавших симфонию пробуждавшегося леса, один, который не вписывался в ночные шорохи. Словно слабый шелест травы, по которой проводили чем-то металлическим.

«Похоже, идут люди, — решил Шарль и инстинктивно взялся за револьвер. — Я здесь один, практически беззащитен. Скорее всего этот негодяй решил меня просто обчистить. Да нет, не может быть. Ему же важно получить весь выкуп целиком».

Осторожно, как настоящий индеец, молодой человек выскользнул из гамака, тихонько покинул шалаш, скрылся в зарослях юкки[163] и стал ждать, скорее с любопытством, чем со страхом.

Ночь сгустилась. Вскоре на ставшем невидимым холме вспыхнуло и весело заиграло пламя, раздвигая мрак на горизонте.

Шорохи стали отчетливей, скрежет металла слышался все чаще.

— Черт побери! — произнес чей-то звонкий голос по-французски. — Совсем стемнело. Я уж боялся, что мы сбились с пути. А вон и сигнал, дружище Винкельман.

— И шалаш тут, дорогой Маркиз. Господин Шарль должен быть рядом.

— Винкельман!.. Маркиз!.. — закричал Шарль, вне себя от изумления. — Неужто это и впрямь вы?..

— Как видите, дорогой мой благодетель. А точнее, хоть вы и не видите, — ответил Маркиз, пытаясь на ощупь отыскать руку Шарля.

— Друзья мои!.. Дорогие мои!.. Что же происходит?

— Пока ничего страшного не случилось. Простое невезение. Я со своими друзьями-актерами отыскал возле проклятой деревни настоящее сокровище из «Тысячи и одной ночи». И хотел отдать его черномазому мерзавцу в обмен на свободу вашей семьи. Придумал, скажу без ложной скромности, отличную комедию, чтоб все это получилось, но самое невероятное стечение обстоятельств сорвало мои планы. Потом расскажу поподробнее. Насчет госпожи Робен и детей не беспокойтесь, все живы и здоровы. Дело идет к тому, что уже завтра вы сможете увидеть свою очаровательную семью в полном сборе.

— Завтра? — прервал его, не удержавшись, Шарль, вне себя от изумления.

— Да, завтра. Я расскажу вам обо всех наших невероятных приключениях, только сначала устрою людей, они буквально падают с ног от усталости.

— Каких людей?

— Ну Винкельмана вы знаете прекрасно, индейца Табиру тоже, а еще с нами целый взвод краснокожих, вооруженных до зубов. Жаль, что нельзя зажечь огонь. И свечи́ у нас нет ни одной, и, главное, благоразумнее оставаться в темноте. Да ладно. Подумаешь, важность. Устроимся как-нибудь. Сейчас поставлю часовых — кто знает, что может случиться? — и я в вашем распоряжении.

Быстро и тихо, как опытный следопыт, молодой человек отдал необходимые распоряжения и едва слышным шепотом начал свой рассказ.

Разумеется, Диого не явился в назначенное время в шалаш на Тартаругал-Гранде не потому, что он не захотел прийти.

Теперь он сам оказался жертвой неудачного стечения обстоятельств и застрял посреди реки. Такую банальную задержку в пути всегда должен предполагать путешествующий в экваториальной стране, но Диого, и без того не отличавшегося благодушием, она окончательно вывела из себя.

Его страшно взбесила вынужденная остановка. Ведь он был искренне уверен, что имеет дело с официальным посланцем бразильского правительства.

Если б речь шла только о Шарле Робене, томившемся в неизвестности, Диого счел бы это удачной шуткой, он всегда был рад поиздеваться над белым. Но не прийти вовремя на встречу с дипломатом, особенно если этот дипломат нагружен золотом и благими обещаниями! Тут есть отчего изойти желчью.

А все произошло из-за его жадности.

Как только вождь понял, что сокровище, найденное охотниками на броненосца, у него в руках, бандита стала обуревать одна забота: спрятать находку понадежнее, чтоб никто не украл.

Но как можно укрыть такую уйму золота, которая и теперь уже не дает ему покоя? Ему, бывшему таким беззаботным в бедности!

— Придумал! — Негр хлопнул себя по лбу, как Архимед[165], совершивший открытие, если верить многочисленным преданиям. — Отправлю-ка я его на «Симон Боливар»! Судно в надежном месте, на озере. Уж не знаю, каким ушлым надо быть, чтоб отыскать его там. Отличная идея, лучше не придумаешь! До встречи с разукрашенным кривлякой — дипломатом, который принесет мне счастливый дар, целых три дня. Больше чем достаточно, чтоб сплавать на озеро, вернуться и добраться до шалаша.

Приняв такое решение, негодяй погрузил сосуды с золотым песком и самородками на самую большую пирогу, посадил на нее лучших гребцов и отправился на озеро.

Будучи человеком чрезвычайно осторожным или, лучше сказать, недоверчивым, он взял с собой обоих артистов, Фрица и Раймона, чтоб, пока его не будет, они не сбежали, как Маркиз, — его побег наводил Диого на глубокие размышления.

Кроме того, вождь удвоил число охранников возле хижины госпожи Робен, чтобы пресечь любую попытку вступить в контакт с несчастной пленницей. Потом он дал самые суровые указания доверенному лицу и, успокоившись, удалился.

Золото перевезли без приключений, легко причалили к пароходу, стоявшему, как и прежде, неподвижно в водах озера, затем пирога тут же отправилась в обратный путь.

Они были уже на полпути, и радостный вождь поощрял рвение гребцов щедрыми порциями водки, как вдруг огромное, высотой метров сорок, дерево закачалось и обрушилось с ужасающим шумом, увлекая за собой соседние деревья, сплетенные с ним немыслимой сетью лиан.

Гигантское растение упало так неудачно для Диого, что ствол как раз накрыл нос пироги, проломив оба борта и придавив насмерть трех гребцов.

Лодка от удара перевернулась, взлетев над водой, и оставшиеся в живых плюхнулись в воду.

Место оказалось неглубоким, и негр-«гуманист» не слишком бы переживал — что случилось с гребцами, его меньше всего беспокоило, — но деревья образовали, по всей вероятности, непроходимый завал, дальнейшее движение было невозможным.

Пешком идти было нельзя, по обоим берегам протоки встречались участки зыбучих песков, а также слежавшейся тины, которые могли в один миг затянуть неосторожного путешественника, отважившегося на такой переход.

Диого умел ценить время, знал, как вести себя в самых непредвиденных ситуациях, и потому принял решение вернуться на пароход.

Там найдутся инструменты — топоры, пилы, чтоб освободить протоку.

Пирога, конечно, сильно пострадала. Повреждения наскоро залатали корой, привязав ее лианами к корпусу. Правда, лодка текла и могла, того и гляди, затонуть, потому все свободные от гребли похватали плошки и принялись с остервенением вычерпывать воду.

А она доходила уже до колен. Кое-как добрались до парохода. Здесь пирогу основательно починили, так что она снова стала пригодной для плавания.

На следующее утро на нее погрузили полный комплект инструмента и к десяти часам уже вернулись к завалу.

Принялись за работу. Предстояло с помощью топоров и пил расчистить фарватер. Но, несмотря на все старания негров, дело продвигалось очень медленно, гвианская древесина с трудом поддается металлу.

Диого, становясь все нетерпеливей, работал за четверых — он должен вовремя попасть на Тартаругал-Гранде.

Один из рабочих, стоя по плечи в воде, вскрикнул от ужаса — перед ним всплыли безобразные, изуродованные останки людей.

— Чего орешь, придурок, — рявкнул на него вождь. — Это кайманы сожрали ночью тех, кого прибило… Ну и что?

Действительно, ничего страшного. Дровосеков много, и рептилии побоятся напасть на них.

Наступил полдень. Солнце в зените палило неимоверно. Его лучи, словно расплавленный свинец, превращали в кипяток и без того горячую, как в бане, воду. Негры падали от усталости. Даже Диого почувствовал, что уже пора отдохнуть.

Час сиесты.

Удары топоров, визг пилы перестали тревожить тишину девственного леса, топких берегов, протоки. И вдруг какой-то гул…

— Послушай-ка, что это? Гром, что ли, гремит? Да нет! Небо вроде чистое.

На несколько минут далекий гул стих, потом снова послышался, теперь уже более отчетливо.

— Тысяча чертей! — воскликнул, бледнея, Диого. — Ошибки быть не может! Это выстрелы. В деревне бой. А я тут застрял, как зверь в капкане!

Он не ошибся, определяя происхождение доносившихся до реки глухих ударов, но даже не догадывался о том, что вызвало неведомые события, и, уж конечно, не мог оценить степени их опасности.

Давайте вернемся к гвианским робинзонам и прибывшим с ними из Марони неграм бони.

Командиры небольшого экспедиционного корпуса, разбив лагерь неподалеку от приозерной деревни, времени даром не тратили.

Они вели непрестанное наблюдение, великолепно организовали разведывательную службу, днем и ночью совершали отважные ловкие вылазки. Благодаря этому удалось узнать все тонкости диспозиции[166] противника и все обычаи подонков, жителей этого оплота бандитизма.

Им стало известно, где находится хижина госпожи Робен и ее детей, сколько охранников вокруг, узнали также, что Диого покинул деревню и отбыл в неизвестном направлении.

Это событие пришлось Робену, его сыну и их доверенному Никола очень по душе, хотя они и не представляли, кого за это благодарить.

Диого, вместо того чтобы направиться на юг, к Тартаругалу, уплыл на запад. Почему?

Впрочем, это не так важно. Главное, завтра его не будет в деревне, когда ровно в полдень отряд атакует ее и освободит госпожу Робен.

Наконец этот долгожданный день настал. Что он принесет, победу или поражение? Заранее никто сказать не мог, но все бойцы трепетали от нетерпения и задора.

Ранним утром они строем подошли к деревне, соблюдая все возможные предосторожности. Укрывшись за естественными препятствиями, заняли заранее оговоренную позицию и стали ждать приказа, вслушиваясь в каждый звук и всматриваясь в каждое движение.

Робен-отец разбил свое маленькое войско на три группы по десять бойцов. Было решено, что одним отрядом командовать будет он, другим — его сын Анри, третьим — Никола.

Последние два должны будут атаковать деревню слева и справа, пробежать по улице, подавляя по ходу всякое сопротивление, и одновременно приблизиться к хижине пленников.

Робен же тем временем направится непосредственно к хижине и захватит ее, ошеломив охрану внезапностью и стремительностью нападения.

По всей вероятности, все будет уже кончено к тому времени, когда к хижине подойдут два других отряда…

И вот без двух минут полдень.

Тридцать солдат, приставив к ноге оружие, неподвижно ожидали сигнала.

Старый инженер знал каждого из них, в каждом был уверен. Он медленно обошел строй, вглядываясь в лица, и звучным, приятным, сердечным голосом произнес:

— Вперед, дети мои. Выполните свой долг.

В ответ ни крика, ни слова, ни вздоха.

Оба командира отдали приказ:

— Вперед!

И два отряда бросились молча, как стая хищников, через поле маниоки, тростника и маиса.

— Наша очередь, друзья мои! — снова заговорил Робен.

И с ловкостью юноши кинулся первым, с саблей в одной руке и пистолетом в другой.

Нападающие бежали перпендикулярно улице и выскочили прямо к линии хижин. Но деревенские дома не примыкают тесно один к другому, как в городе. Они стоят свободно в окружении небольших садиков, обнесенных легкой оградой или вовсе без ограды, затененные фруктовыми деревьями.

Вот уже показалось жилище пленников, крыша из банановых листьев и высокий бревенчатый палисад[167]. Настоящая крепость.

Пятнадцать стражников, вооруженных ружьями, растянулись под деревьями, всем своим видом выражая внимание.

Ни один не закрыл глаза. Приказ Диого непреложен.

Заметив белого, выпрыгнувшего из укрытия подобно тигру, и вооруженных до зубов негров, следовавших за ним, охранники повскакивали, схватились за ружья и приготовились отражать атаку, несмотря на полную неожиданность появления врага.

Негр, бывший у них, видимо, за старшего, что-то громко прокричал, призывая стражу к оружию, вскинул ружье и прицелился в Робена.

Раздался выстрел, но «белый тигр» метнулся в сторону и ушел от пули, пронзившей плечо одного из солдат.

Раненый вскрикнул от боли и ярости, и тут же раздался устрашающий воинственный клич его боевых товарищей.

Робен снова бросился вперед.

— Бросай оружие! — приказал он тому, кто стрелял, тоном, не терпящим возражений.

Тот схватил ружье за ствол, намереваясь использовать его как палицу.

Тогда старик со стремительностью и ловкостью, которой позавидовал бы и двадцатипятилетний мужчина, кинулся на бандита с поднятой саблей. Лезвие со свистом опустилось на череп врага и раскроило его до самого носа.

— Так тебе и надо, подонок!

Стражники, замешкавшись на минуту, опомнились и начали целиться в бони.

— Ложись! — закричал Робен, падая плашмя на землю.

Бони, как бывалые солдаты, исполнили команду мгновенно. Стражники растерялись. Не видя больше перед собой людей — только черную линию, не имевшую ни высоты, ни объема, — они завертелись, отыскивая цель.

— Готовься… Пли! — скомандовал вновь Робен.

Раздался залп из десяти ружей — раненый тоже не вышел из строя, — и на охранников градом посыпались пули. Каждый из бони целился в своего врага, а потому десять негодяев рухнули на землю, одни сраженные наповал, другие — слишком тяжело раненные, чтобы продолжать борьбу.

Четверо или пятеро уцелевших побросали оружие и с воплями ужаса кинулись наутек.

С разных концов деревни слышалась пальба. Робен различал выстрелы негров по громоподобному звуку — ружья не слишком совершенные, в каждом заряде не одна пригоршня пороха, — узнавал более резкий, звенящий треск скорострельных винтовок.

— Как будто и там все в порядке, — пробормотал он себе под нос. — Только бы ничего не случилось с пленниками.

И, посмотрев на ограду метрах в трех от себя, добавил:

— Чтоб пробить такую стену, пушка нужна. Если б кто-нибудь отпер нам изнутри!

Инженер тут же подозвал одного из солдат, самого сильного и самого высокого.

— Прислонись-ка к стене и держись крепче.

— Слушаюсь, господин.

Робен проворно забрался негру на плечи, схватился за частокол, подтянулся и крикнул сверху:

— Мери!.. Где вы, дитя мое?

Совсем рядом раздался вопль ужаса, потом возглас счастья.

— Боже мой! Это вы, отец… Мы спасены!

— Откройте дверь, дитя мое… Быстро… Время не терпит.

Молодая женщина, задыхаясь от волнения, хотела уже выйти за ограду к стоящей в отдалении хижине, как вдруг негритянки, казавшиеся до той поры доброжелательными или, по крайней мере, безразличными, превратились на глазах в разъяренных гарпий[168].

Видя, что пленница вот-вот ускользнет, они набросились на несчастную, схватили ее за руки, готовые расцарапать в кровь лицо своими ужасными когтями.

Робен не успел еще толком забраться на стену и не мог помешать отвратительным фуриям[169].

На голоса выскочил во двор внук старика, Анри.

Инженер заметил мальчика, вынул из-за пояса револьвер и, швырнув его на песок, крикнул:

— Защищай мать, Анри!

Испустив боевой клич, юный боец подобрал оружие, одним прыжком перемахнул двор и оказался возле безуспешно пытавшейся освободиться матери. Он наставил заряженный револьвер на одну из мегер[170], вопя гордо и яростно:

— А ну прочь, черномазая! Только тронь мою маму! Сразу застрелю!

Испуганные негодяйки отступили, бормоча ругательства, а мать принялась умолять сына:

— Анри!.. Малыш, они были к нам добры. Не нужно проливать кровь, сынок.

Робен наконец перебрался через ограду и спрыгнул в садик. Ребятишки весело загалдели и побежали ему навстречу.

— Дедушка… Это правда дедушка? А папа где? Где папа?

— Что с Шарлем? — с тревогой спросила Мери.

— Скоро вы все с ним увидитесь, дети, — ответил старик, обнимая их по очереди. — Наберитесь мужества, Мери! Скоро будете на свободе.

Внезапно выстрелы зазвучали с новой силой, послышались крики. Видимо, жители деревни оказывали нешуточное сопротивление.

— Дверь! Откройте скорее дверь! — воскликнул Робен.

И старик, все такой же отважный и сильный, как в дни далекой молодости, кинулся к тяжелой панели, запертой на толстый деревянный засов, сорвал его, распахнул створки и громко скомандовал:

— Ко мне, друзья мои! Сюда!

И очень вовремя. Потому что сотни две жителей деревни, по большей части вооруженные ружьями, начали окружать отряды Анри и Никола.

Расставленные, как стрелки, негры бони начали организованно отступать, продолжая поливать бандитов огнем. Те же стреляли напропалую, грохот стоял адский, хотя толку от него, к счастью, оказалось немного.

Среди бони были раненые. Приказу отступить в крепость подчинились все без исключения.

Вот когда сказалась отличная выучка! Командиры могли радоваться дисциплинированности маленькой армии. Негры, без сомнения, погибли бы, если б сражались по привычке, как кому захочется, и, по своему обыкновению, рассыпались бы в разные стороны.

— Анри! Брат мой… Никола, мой отважный друг! — воскликнула молодая женщина. — Я уже не надеялась увидеть вас когда-нибудь. А разве Шарль не с вами?

— Нет, сестричка, Шарль в другом месте! — ответил Анри. — Он занят мирными, но чрезвычайно важными переговорами. Не волнуйся за него; Шарлю ничто не угрожает, и скоро вы будете вместе.

— Однако это что еще такое? Откуда дым?.. Паленым тянет. Слышите треск пламени?

— Да… деревня горит.

— Кто, черт возьми, поджег хижины? Во всяком случае, не мы.

— Не мы! Час от часу не легче! Это какая-то диверсия. Только что сами осаждали крепость, а теперь вот стали осажденными. Да, отец?

— Верно. К счастью, внутри такого бастиона мы вполне можем выстоять. Отдохните пока. Я обойду стену, посмотрю, в каком она состоянии, а потом попробуем сделать вылазку.

Но едва старик отошел на двадцать шагов, как с гребня стены раздались выстрелы — один, второй, — к счастью, все мимо, негры — плохие стрелки.

Анри, заметив, откуда вырвались два белых облачка, скорее угадал, чем увидел головы нападавших, вскинул карабин и совершенно хладнокровно послал каждому по пуле.

— Двумя меньше будет, — невозмутимо заметил он. — Ну давайте, давайте! Хотите, чтоб вас по одному всех перещелкали? Прошу в порядке очереди!

Но быстрая расправа, кажется, не только не напугала нападавших, а словно подстегнула их. С новой силой зазвучали вопли дикарей. Они звали на подмогу, подбадривали один другого, собирались группами, готовясь штурмом захватить укрепление.

Робен, нисколько не сомневавшийся в исходе их атаки, все же приказал увести женщину и детей в дом, а бойцов расставил вокруг и дал им приказ — замаскироваться в деревьях и пока ни в коем случае не стрелять.

Тут послышались глухие удары в деревянную стену. Осаждавшие начали таранить ее.

Вскоре образовалась широкая брешь.

В ней показалось несколько черных голов. Негры не решались проникнуть внутрь.

Но гробовое молчание, царившее в крепости, придало им отваги, они решили, что испугали врагов своей численностью, и наконец собрались с силами и с криком бросились во двор.

Мгновенно их набилось человек сто.

— Огонь… — громко скомандовал старый колонист.

Раздался на удивление дружный залп из тридцати ружей, потом зазвучали одиночные беспорядочные, частые, неумолимые выстрелы. Тесный двор наполнился треском и дымом.

Нападающие, неся большие потери, буквально сметенные свинцовым ураганом, в страхе остановились. Убитые и раненые падали друг на друга, заваливая брешь, а скорострельные карабины били без устали, истребляя наиболее отважных жителей деревни.

Остальные в ужасе отступили. Они не были знакомы со страшными свойствами этого смертоносного оружия и не могли понять, как удалось каким-то тридцати неграм за столь короткое время выполнить задачу, которая под силу разве что тремстам воинам.

Но еще одно таинственное происшествие превратило вскоре их недоумение в панический ужас.

Бони, наполняя магазины раскалившихся карабинов патронами, на миг перестали поливать противника огнем, и вдалеке стали слышны глухие раскаты, перекрывавшие гул пожара.

Нападавшие решили, может быть, и не без основания, что подходит еще один отряд противника. Они побросали оружие и в страхе побежали, надеясь скрыться в полях и лесах.

Робинзоны, скорее удивленные, чем напуганные, готовы были прийти к такому же выводу, но их натренированное ухо различило, что отдаленные таинственные раскаты не были похожи на звуки, которые обычно производит огнестрельное оружие.

Робен, не мешкая больше, приказал вывести всех из дома, построил бойцов так, чтобы женщина с детьми и раненые оказались в центре, и скомандовал отступление.

Деревня опустела. Хижины, построенные из материала в высшей степени горючего, рассыпались в прах.

Опасность как будто миновала. Пленники были освобождены.

А между тем беспорядочные раскаты слышались по-прежнему, они звучали то сильнее, то слабее, но как будто из одного и того же места.

Опасаясь, как бы на них не обрушился обуглившийся остов какой-нибудь хижины, бони взяли южнее и пошли по засеянным полям. Ни малейшего признака сопротивления.

— Кому, черт возьми, понадобилось стрелять из пушки по воробьям? — спросил заинтригованный Анри.

Но едва отряд выбрался из высоченной кукурузы, за которой ничего не было видно, отважный юноша разразился громким хохотом.

Метрах в пятидесяти от них, рядом с последней хижиной деревни, находилась рощица тыквенных деревьев. От искр загорелась высокая сухая трава у подножия стволов. И вскоре сами деревья тоже занялись. Вот их-то плоды, крупные тыквы, и взрывались с оглушительным грохотом, как перегревшиеся паровые котлы.

— Привет и большое спасибо нашим невольным помощникам! — закричал молодой человек, видя, как разлетелись на куски две здоровенные тыквы и упали на подстилку из дымившихся ветвей. — Эта перестрелка, громкая, но совершенно безобидная, сослужила нам добрую службу!

— А знаешь, Анри, что я вспомнил? — спросил его, тоже смеясь, Никола.

— Пока не знаю, черт побери!

— Ты помнишь, однажды вечером, еще там, в Париже, на улице Сен-Жак, когда мы были совсем бедны, я принес каштаны, а ты по наивности сунул их в угли, не сняв кожуры.

— Точно, точно! Ну и стрельба пошла в бедном нашем жилище.

— Вот и сейчас то же самое. Только тыквы — не каштаны, стреляют, как пушечные ядра.

К этому времени друзья были уже возле самой бухты, где стоял флот приозерной деревни.

Предвидя, что их поход закончится уверенной победой, Робен рассчитывал использовать эти лодки, чтобы добраться до Арагуари. Он даже припрятал в высокой траве весла взамен тех, что наверняка унесут с собой владельцы пирог.

Солдаты, снова превратившись в гребцов, расселись в трех самых вместительных и прочных лодках, держа наготове оружие, чтобы никто не мог застать их врасплох.

Флотилия осторожно, беззвучно отчалила и поплыла на юг, к фазенде на Апуреме. Там робинзоны надеялись найти Шарля и трех актеров, которым, как они считали, давно удалось бежать. Иначе разве они не объявились бы во время боя?

Невозможно представить себе, в какую ярость пришел Диого, когда на следующий день, прорвавшись сквозь завал на реке, очутился перед обуглившимися останками хижин.

Столько усилий, интриг, преступлений! Неужто все впустую?

Неужели придется отказаться от мечты, которую он вынашивал столько лет, и смириться с неведомым доныне крушением?

Бандит представил себе весь масштаб катастрофы, что привело его в состояние бессильного бешенства, но не помешало оценить ее вероятные последствия.

Сомнений нет, пленников накануне освободили, деревня в ходе боя была разрушена, а жители уничтожены или разбежались. Что теперь толку от вожделенного совсем недавно золота и парохода, если он остался почти один, без помощи и опоры? Будущий президент располагал всего горсточкой уцелевших, — разве из них можно было создать ядро республики, как ему мечталось?

Вопреки обыкновению, Диого не разразился проклятиями в адрес обитателей приозерной деревни — валявшиеся тут и там трупы наглядно свидетельствовали об ожесточенном сопротивлении.

Может, впервые в жизни в душе его проснулось что-то похожее на сочувствие, он не мог не отдать должного этим забитым, но преданным соратникам по борьбе за неправедное дело.

Но злость на тех, кто побывал здесь, от этого только усилилась. Он мысленно представлял, каким страшным казням подверг бы противников.

Диого сидел опустошенный и отупевший и вяло размышлял о том, как бы узнать подробности, но вокруг не было никого, кроме его неподвижных, онемевших, растерявшихся спутников. Вдруг негр вздрогнул.

Из зарослей кукурузы показались трое и медленно, как побитые собаки, двинулись в их направлении. Сходство с собаками было настолько велико, что в другое время вождь рассмеялся бы.

Он узнал трех каторжников, бледных, измученных, с опаленными бровями и бородами. Одежда на них была изодрана в клочья.

— Как! Это вы? — Диого был вне себя от изумления. — Какого черта вы здесь делаете?

— Мы, собственной персоной. — Господин Луш начал обретать былую наглость. — Что мы тут делаем?.. Пришли отдать себя в ваше распоряжение.

— Что же вы не убежали на свободу?

— Не такие мы дураки! Мы с честью выполнили свой долг, патрон, клянусь. — Старый бандит врал все беззастенчивей. — Мы дрались за вас как черти. Ей-богу, нам не в чем себя упрекнуть…

— Скорее наоборот, — встрял в разговор Красный.

— …Мы сказали себе: патрон смотрел на нас всегда, как удав на кролика, так докажем, что белые не так уж плохи, возьмем без колебаний его сторону, словно нас здесь медом кормили с самого прибытия.

— И вы, говорите, сделали это для меня? — спросил вождь все еще недоверчиво.

— Сами судите — мы же здесь, а ведь могли давно улетучиться, присоединиться к ребятам, которые так разделали вчера ваших бедных негров.

— К колонистам из Марони, да? Родственникам того, из Арагуари?

— И все-таки мы могли убежать. Там был один старик, совсем седой, так он палил как бешеный. А тот, что помоложе, — прямо один к одному владелец каучуковой плантации! Не человек — дьявол, в щепки все разносил!.. С ними тридцать черномазых, не в обиду вам будь сказано. И они бились как черти! А уж какая пальба стояла!.. Слышали бы вы!

— Как тридцать… всего тридцать против пятисот?

— Ну, допустим, не все пятьсот были в деревне. Оставалось человек двести!

— Хорошо, пусть против двухсот?

— Но у негритосов старикашки ружья тарахтели без остановки, словно у каждого по тридцать стволов. Не ружья, а насосы для свинца! Как на флоте. Вот и попробуй выйди против них со своим самопалом!

— Но вы-то, черт возьми, целы!.. Не всех же они постреляли!

— Нет, конечно… Ваши увидели, что сопротивляться бесполезно, хозяйка с выводком на свободе, а деревня вспыхнула, как пук соломы… Они и подались в леса.

— Чего же не вернулись?

— Так, патрон, они сомневаются! Боятся, что вы их плохо примете. По слухам, у вас натура несколько… я бы сказал, увлекающаяся, хочешь не хочешь — призадумаешься.

— Над чем?

— Не попадешь ли из-под пуль да под палки.

— И потому вас выслали вперед прощупать почву, разведать, в каком я настроении?

— Ваши убедились, что мы с ними заодно, и решили, что нужно к вам послать кого-нибудь, у кого язык хорошо подвешен, чтоб разобраться, что к чему.

— Ясно. Вы решили, что если проклятые колонисты возьмут верх, они повесят вас на первом попавшемся дереве в награду за услуги, которые вы им оказали на плантации Арагуари, или просто отправят назад в Кайенну. Потому вы и взялись с таким рвением защищать меня.

— Ну, хорошо, патрон. Допустим, мы взяли вашу сторону не столько из дружеского расположения, сколько потому, что это выгодно нам самим. И что с того? Только выгода и привязывает человека к человеку.

— Что ж, это верно. Я вас не забуду. Сходите-ка за остальными, скажите, пусть успокоятся. Я не собираюсь их наказывать, наоборот, поблагодарю.

— Ну вот и отлично. И слава Богу. Эй, Красный… Эй, Кривой!.. Двинули, да поживей!

Не прошло и получаса, как из леса показалась довольно значительная шумная толпа, состоявшая из мужчин, женщин и детей, во главе с каторжниками.

Вождь внушал подданным такой непреодолимый страх, что они едва передвигали ноги, хотя господин Луш и пытался их подбадривать, используя из местного наречия небогатый запас слов, которым он успел обзавестись с тех пор, как прибыл в деревню.

Диого еще издали прикинул, сколько там могло быть людей. Скорострельные карабины, конечно, повывели из строя немало бойцов, но тех, что выжили, еще вполне доставало, чтобы выкарабкаться.

Катастрофа, пожалуй, была не так непоправима, как ему вначале показалось.

Пусть его колония понесла тяжелый урон, зато теперь он был уверен, что мог положиться на тех, кто остался в живых.

Они не бросились бежать, как зайцы, при первых выстрелах, а храбро сражались, не страшась смерти.

Отлично.

Вождь взволнованно, очень горячо поблагодарил подданных, чем вызвал в их рядах несказанный энтузиазм.

И под конец добавил:

— Ваши хижины сожжены… Пусть вас это не волнует! Скоро у вас будет новая деревня, красивее, удобней прежней, а главное, она будет лучше защищена. Я поведу вас на один из больших островов озера Лаго-Ново, там мы заново отстроим дома, и к ним уж никто не сможет подойти незамеченным. Мы будем королями этого бескрайнего, как море, озера! К счастью, посевы не пострадали. Вы соберете урожай, и сразу же тронемся. Я куплю вам лучшее оружие, не хуже, чем у наших врагов. В моем распоряжении корабль, как у белых! На нем карабины, порох!.. — Тут непредвиденное обстоятельство прервало посулы вождя. — Тысяча чертей!.. Это еще что такое? К оружию, друзья мои! К оружию!

Что же случилось? Актеры Фриц и Раймон, на которых никто не обращал внимания, — они замешались в толпе оторопевших негров — мгновенно повалили наземь тех, кто стоял с ними рядом, схватили их ружья и мачете и бросились вперед с криком:

— Сюда!.. Маркиз, мы здесь!..

Они-то прекрасно поняли, что произошло. Как из-под земли, возник небольшой отряд индейцев, возглавляемый тремя европейцами, в которых пленники узнали своего друга Маркиза, Шарля Робена и Винкельмана, все еще краснокожего, несмотря на его неоднократные попытки смыть красящий сок.

Два слова о причинах их появления, столь же внезапного, сколь — увы! — несвоевременного.

Шарль Робен, прождав напрасно Диого в шалаше на Тартаругале, не знал, что и предположить. Но, помня, насколько негр жаден, понял: его могло задержать лишь чрезвычайное происшествие в деревне. И Робен решил — будь что будет — немедля отправиться туда.

Одно из двух: либо атака отца увенчалась успехом, и в этом случае он ничем не рисковал, недруги, очевидно, в полной растерянности, или попытка освободить пленников провалилась. Вдруг поддержка маленького отряда, его внезапное появление на поле боя сможет повлиять на исход сражения? Даже если все было безвозвратно потеряно, ему оставалась в утешение возможность погибнуть, отомстив бандиту за свою несчастную семью.

Охотник за каучуком спешил вовсю и, к несчастью, вышел к руинам деревни в тот самый момент, когда Диого собирал остатки своего войска.

Смятение негров, обугленные остовы хижин, отсутствие отца с его верными помощниками — все указывало на то, что атака удалась.

Но серингейро даже не успел поделиться своей радостью с друзьями — обитатели приозерной деревни, заметив его, пришли в бешеную ярость.

И отступать было уже поздно. Пришлось двигаться вперед даже под страхом страшной казни: беспощадный враг еще больше разъярился невиданным доселе поражением.

Впрочем, знай Шарль, что Фриц и Раймон оставались в руках Диого, одного этого было бы достаточно, чтобы он бросился им на выручку.

Робену едва хватило времени приготовить к бою оружие и расставить своих воинов полукругом, чтобы их труднее было окружить, как толпа со свирепыми воплями уже устремилась к ним.

Люди Диого, ободренные присутствием вождя и желая отыграться на своих недавних врагах за понесенное поражение, бросились на противников со слепой яростью, пренебрегая опасностями и презирая смерть.

Первый залп ослабил было их порыв, но индейцы, не привыкшие к скорострельному оружию и не такие дисциплинированные, как бони, тут же начали палить почти не целясь, с нервной поспешностью, пагубной в столь ответственный момент.

Они впустую истратили пули, только ружья раскалили, а перезарядить их уже не было времени.

Конечно, не один враг упал под выстрелами, но и их строй поредел.

Четверо индейцев упали замертво. Раненный в левое плечо эльзасец вынужден был перехватить ружье в правую руку, держа его как палицу. Раймон получил кусок свинца в ногу и едва стоял.

Среди белых невредимыми остались Шарль, Фриц и Маркиз.

— Живыми брать! — завопил Диого, перекрывая шум боя. — Слышите: живыми! Тому, кто убьет их, собственноручно размозжу голову! А индейцев уничтожить! — И сам храбро бросился впереди своего войска.

Теперь каждому из европейцев пришлось иметь дело одновременно с пятью-шестью неграми, крепкими и отважными, безудержно рвущимися в бой.

Белые крушили прикладами направо и налево с удесятеренной отчаянием силой, рубили и кололи саблями черные тела, но все бесполезно. Место упавших тут же занимали новые бойцы, неистовей прежних. В конце концов европейцев схватили за руки, за ноги, за шею, так что они и двинуться больше не могли. Храбрецы последним усилием сбросили с себя повисших гроздьями чернокожих и в изнеможении, задыхаясь, повалились, безоружные, на землю.

Фриц, падая, зло выругался по-немецки.

Винкельман приподнялся и удивленно воскликнул:

— Так ты что, немец?

— Если я немец, то все поляки русские. Я из Эльзаса!

Винкельман бросил взгляд на раскрасневшееся лицо, светлую шевелюру, которые так странно смотрелись среди иссиня-черных блестящих тел, и, задыхаясь от волнения, проговорил:

— Брат!.. Господи!.. Фриц, брат мой!..

Фриц сдавленно вскрикнул:

— Ты!.. Несчастный, бедный мой брат!..

Но тут же рот ему заткнул надежный кляп, а в тело впились веревки. Эльзасец захрипел, лицо его налилось кровью, а глаза слезами.

Последние их слова расслышал Диого, и жестокая ухмылка исказила лицо демона зла.

— Гляди-ка!.. Вот так раз! — захохотал он. — Какая встреча! Братишки нашлись… До чего трогательно! Вот уж повеселимся.

Шарля, Раймона и Винкельмана связали так, что они не могли двинуть ни рукой, ни ногой.

А Маркиз?.. Где же Маркиз?

Черт возьми, он сумел воспользоваться тем, что происшествие на миг отвлекло от него внимание вождя и его сподвижников.

С ловкостью клоуна и несравненной отвагой гимнаста парижанин с помощью подножки отправил в партер[171] негров, что держали его за руки. Потом два сокрушительных удара под дых тем, кто держал его за плечи, — и Маркиз на свободе.

Пятый чернокожий, стоявший прямо перед ним, отброшен ударом головы.

Увидев просвет между черными телами, смельчак неудержимо ринулся туда, сметая на своем пути всякого, кто попадался. Удар чьего-то мачете рассек ему бедро, но он лишь быстрее понесся вперед, как олень. Не прошло и минуты — Маркиз исчез из виду.

Его отважное бегство было настолько неожиданным, настолько стремительным, что никому даже не пришло в голову преследовать актера.

— Черт с ним! Далеко не уйдет! — воскликнул Диого. — К тому же нам есть на ком отыграться. Они нам за всех ответят. И смертельному врагу не пожелаю оказаться в их шкуре!

Прошли сутки. Наступила ночь. Опустели развалины приозерной деревни. Вдалеке вспыхивали костры, пронзая красноватыми языками сгущавшуюся тьму. Негры решили пока заночевать под открытым небом, прямо в поле. Потом они выстроят временные хижины, которые укроют их на период сбора урожая.

На поле маниока показался мужчина, тяжело опиравшийся на длинную палку. Он шел осторожно, стараясь не попасть на освещенные кострами участки.

Вот путник пересек дорогу, бывшую когда-то улицей сгоревшей деревни, под ногой хрустнули угольки. Сориентировавшись по звездам, незнакомец взял на север и минут через пятнадцать оказался на берегу ручья, шириной метров в десять.

Он узнал причал, где обыкновенно стояли пироги, и не смог сдержать глухого возгласа разочарования — ни одной лодки у берега не было.

Тогда мужчина сел, сжал голову руками и, судя по тяжким вздохам, предался безнадежным раздумьям.

Тихий плеск отвлек его от этого занятия. Что-то черное, длинное приближалось к нему по воде. Он концом палки ткнул в это «нечто» — оно оказалось мощным стволом дерева.

Бревно проплыло вдоль причала и остановилось прямо у ног неизвестного. Повинуясь внезапному порыву, человек уселся на ствол, тот чуть осел под тяжестью тела. Тогда мужчина обхватил его ногами и потихоньку начал продвигаться к середине, чтобы удержать равновесие.

Ствол, несмотря на солидную нагрузку, продолжал держаться на воде и медленно плыть по течению.

Дерзкий «корабельщик», обрадовавшись первому успеху, опустил в воду свою палку и, напрягшись, оттолкнулся от дна. Бревно, к его удовольствию, сделало рывок вперед.

Понемногу он все больше ускорял ход, ствол плыл уже почти как пирога. Но и это не удовлетворило путешественника, он продолжал толкать его с удивительной мощью и энергией.

Истек не один час, но ничто не говорило о том, что ночной странник устал, разве только прерывистое дыхание, вздымавшее залитую потом грудь.

Но незнакомец ни на минуту не прерывал своего занятия, поглотившего, казалось, его целиком. Лишь изредка «корабельщик» ложился животом на бревно, чтоб зачерпнуть горсть воды и освежить горящее лицо. Словно каждое потерянное мгновение вызывало в нем угрызения совести! Движения гребца становились все конвульсивней, нетерпение обуревало его.

Так прошло шесть часов. Шесть часов, полных смертельной опасности, среди мрачного одиночества тропической ночи, наполненной страшными звуками — криками обезьян-ревунов, рычанием ягуаров, всплесками кайманов, грохотом обрушивавшихся деревьев.

Но вот ручей стал шире, течение ускорилось, бревно закачалось, завертелось и, наконец, выплыло на середину широкой спокойной глади с дрожавшими на ее поверхности бесчисленными звездами.

Мужчина попытался причалить. Палка больше помочь не могла — тут было слишком глубоко. Путник оказался в настоящей роще тропических деревьев. Вмиг выбрал он на ощупь сук потолще, обрубил его мачете и несколькими взмахами придал ему форму весла.

Снова оседлав бревно, пловец направил его к огромной темной массе, покоившейся на воде, как уснувшее морское чудовище. Тихо, без единого всплеска подплыл поближе и увидел, что это ставший на якоря совсем близко от берега корабль.

Путешественник глубоко вздохнул, руки, впившиеся в примитивное весло, на мгновенье расслабились.

Дерево коснулось корпуса корабля. Человек увидел совсем рядом что-то темное, покачивавшееся на волнах, и снова сделал глубокий вздох — к одной из цепей носового якоря была привязана пирога.

Неизвестный покинул наконец бревно, перелез в пирогу и растянулся, чтоб немного отдохнуть.

Где-то над ним, на палубе, прикрытой крышей из листьев, шло шумное веселье: взрывы хохота, икание пьяных, идиотские песни, рокот барабана — все сливалось в дьявольскую какофонию[172].

На «Симоне Боливаре» веселились. Водка текла рекой, тушила огонь жажды от наперченных, соленых блюд. Настоящий негритянский пир.

Выжившие в кровавых боях справляли столь своеобразно тризну по погибшим и готовились к казни, которая должна была состояться на восходе солнца.

Диого, добрый вождь, широко распахнул двери своей кладовой. Жратвы до отвала. Пей, ешь, пляши, вопи… Что-то еще будет завтра!

А завтра Шарль Робен, Винкельман, Фриц, Раймон и индеец Табира будут преданы смерти с изощренной жестокостью, в которой выразится вся ненависть отщепенцев. Одна мысль об этом заставляла биться сердце Диого сильнее. Он был до того рад, что, нарушив обыкновенно трезвый образ жизни, пил вместе с остальными, принимая участие в безумной оргии.

Отдохнув четверть часа, неизвестный решительно поднялся, проверил, прочно ли укреплена пирога, взял свернутую на корме веревку, перекинул ее себе через плечо и ухватился покрепче за якорную цепь.

Храбрец медленно полез вверх, словно не замечая, что кожа на ладонях уже наполовину содрана. Вот уже добрался до клюза[173], на мгновение завис на руках. Потом начал быстро раскачиваться, ловким мощным рывком, разжав пальцы левой руки, прицепился к ближайшему портику[174], зиявшему черным пятном на гладкой поверхности судна, перехватил другую руку и нырнул в распахнутое отверстие.

На палубе шумная отвратительная оргия в самом разгаре. А в чреве парохода тихо и мрачно, как в могиле.

Ночной посетитель, видимо, хорошо знакомый с расположением кают на пароходе, быстро и беззвучно нашел ту, которую когда-то занимали пассажиры.

Подойдя к лестнице, ведущей в этот зловонный закуток, он смутно различил при тусклом свете висевшего в каюте фонаря фигуру человека с копьем.

— Эй ты, что нужно? — внезапно обратился к нему страж.

— Я пришел заменить тебя… Приказ вождя! Иди, выпей, заслужил.

— Пароль говори.

— А, точно. Иди, на ухо скажу.

Тот проворно подбежал, радуясь скорому избавлению от скучной обязанности, и тут же со сдавленным хрипом тяжело повалился на землю.

— Пароль тебе нужен? Десять пальцев на горле, поворот на сто восемьдесят градусов и обморок — вот тебе и ключ, и пароль.

Незнакомец вошел в «салон».

На полу валялись пятеро мужчин, так крепко связанных, что едва могли дышать.

— Дьявол! Вовремя я, однако, — тихо проговорил ночной посетитель.

И, слегка повысив голос, продолжил:

— Ну, что такое? Все как воды в рот набрали! Друзей не узнаем, что ли?

Свет фонаря упал на лицо говорившего, и слабый голос прошептал с изумлением и восторгом:

— Маркиз! Это вы, дружище!

— Собственной персоной, господин Шарль. Я к вашим услугам. Как вам это нравится?

— Маркиз! Да это Маркиз, — не менее взволнованно принялись повторять Раймон, Фриц и Винкельман.

— Да, черт возьми! Это я, Пьер Леблан. Только тише! За дело.

Не теряя больше ни секунды, гасконец перерезал путы пленников, вернулся к охраннику, сунул ему в рот кляп.

— Господин Шарль, вы не ранены? — спросил Маркиз.

— Нет, — ответил молодой человек.

— Хорошо, обвяжитесь под мышками этой веревкой и скорее к бортовому отверстию. Я спущу вас… Потом доберетесь вплавь до пироги, которая привязана к якорной цепи, приведете ее сюда, под портик, и будете ждать.

— Ладно, — коротко ответил охотник за каучуком и обнял отважного артиста.

Потом он сел на край бортового отверстия, свесил ноги и стал спускаться, а Маркиз потихоньку отпускал веревку.

Прошло минуты две, прежде чем едва различимое шуршание дало знать храброму спасителю, что лодка внизу.

Для верности Шарль легонько дернул за веревку.

— Твоя очередь, толстячок, — сказал Маркиз Раймону, которому рана причиняла сильные страдания. — Вот дьявол! Пройдешь ты, интересно, в проклятый иллюминатор? Какого черта отращивать такое пузо, когда собрался на поиски приключений!.. Уф! Кажется, выбрался, хоть и с трудом.

Следующим был Винкельман, за ним Табира, Фриц…

— Давай, Фриц, дружище.

— А как же ты сам?

— Давай, давай! Как только спустишься, я привяжу другой конец веревки к древку копья, которое укреплено в отверстии. Кстати, скажи всем, что я чуть-чуть задержусь. Хочу сделать сюрприз вам и тем, кто так от души веселятся на палубе.

— Будь осторожен.

— Не волнуйся!

Едва Фриц исчез за бортом, Маркиз привязал, как и говорил, веревку к копью, отцепил горящий фонарь, завернул его в свою рубаху и стал спускаться по лестнице в трюм.

Как и повсюду внутри корабля, здесь не оказалось ни души.

— Стой-ка, — сказал он самому себе, — пороховые бочки должны быть где-то здесь. Вот это дело! А тут что такое?.. Водка! Да, есть что выпить дикарям, если, конечно, времени хватит… Ага, отлично.

В стороне стояли четыре тщательно обвязанных канатами бочонка, каждый литров на шестьдесят.

Маркиз выбрал один, выдернул мачете затычку и просунул в отверстие два пальца. Внутри оказалась зернистая, рассыпчатая, изумительно сухая субстанция.

— Точно, порох, — проговорил актер, затем вынул из фонаря свечу — капитан Амброзио, любитель комфорта, предпочитал свечи прочим средствам освещения, — осмотрел ее и добавил: — Минут на тридцать хватит.

С безрассудной отвагой, не моргнув глазом, Маркиз, не колеблясь ни секунды, воткнул горящую свечу прямо в порох.

Он уже двинулся в обратный путь, осторожно, стараясь ни на что не натолкнуться в темноте, но вдруг вернулся к бочонку.

— Полчаса — это слишком много.

И, по-прежнему неторопливо, вдавил свечу до половины в сыпучую смерть, пламя теперь едва не лизало порох.

— На этот раз шутки в сторону!.. Поторапливайся, Маркиз! Надо удирать, а то жарко будет.

…Две минуты, чтоб добраться до каюты, еще две — чтоб спуститься по веревке в пирогу, где друзья уже перепугались за него не на шутку.

— Давайте-ка наляжем на весла. Гребите, не жалея сил. Скоро начнется…

— Что начнется? — спросил Шарль.

— Ах, до чего же редки развлечения в этих местах!

— Вы находите? Что-то я вас не понимаю.

— Хорошо. Заменим слово «развлечения» на «зрелище».

— И что же?

— А вот что: пьеса сыграна, актеры вот-вот вернутся за кулисы, и было бы странно, если б не наступила развязка.

— Так развязка наступила, причем благодаря вам, дорогой Маркиз. Только вам!

— Не стану отрицать, однако мизансцена[175] не та. И потому, будучи человеком чрезвычайно щепетильным во всем, что касается искусства, я подумал о… своего рода апофеозе[176]. Как бывает в феериях. Скажите-ка, господин Шарль, сколько от нас до парохода?

— Метров триста.

— Отлично. Мы как раз все будем видеть, не рискуя забрызгаться.

— Где же ваш апофеоз?

Как раз в этот самый момент из мрака вырвался огненный столб, устремился вверх и рассыпался ослепительным снопом. Невероятный грохот всколыхнул воздух, множась и повторяясь вдали.

Остолбеневшие беглецы увидели, как при свете дня, темный корпус парохода, откуда, словно из кратера вулкана, вырывалось пламя; потом бесформенные клочья полетели в разные стороны.

Раздался ужасающий взрыв, докатившийся до плясавшей на волнах пироги, и вдруг наступила темнота.

Люди в пироге онемели.

Впрочем, и постановщик страшной мизансцены уже не думал об аплодисментах зрителей.

— Что же делать, — проговорил он сдавленно, — это были отпетые негодяи. Жизнь заставляет нас порой быть беспощадными с врагами.

Конец второй части

Бразилия — огромная, густо населенная, богатая и цивилизованная — самая благоденствующая страна Южной Америки.

Господь щедро одарил эти земли. Почва здесь так плодородна, что не требует от местных жителей больших усилий. Тут и бездельник, кажется, может прожить безбедно.

Что и говорить, Бразилия отмечена Божьей благодатью.

В этих краях уникальная гидрографическая система. Через всю страну тянутся огромные, полноводные реки с бесчисленными притоками. Быстроходным судам хватает водных просторов — они бороздят их, неся в глубь материка цивилизацию.

На обильных землях произрастают всевозможные культуры, в недрах сокрыты драгоценные минералы, которыми бразильцы научились пользоваться с умом и бережливостью. Их кофе, каучук, золото и алмазы высоко ценятся в Старом Свете.

Во время засилья португальских колонизаторов здесь царили удручающая нищета и невежество. Теперь же широко открыты двери всему новому, прогрессивному. Сегодня в научном мире Бразилии немало славных имен.

Словом, благодаря неустанным заботам скромных, несказанно трудолюбивых бразильцев богатства государства преумножаются, и империя, насчитывающая всего шесть десятков лет от роду, процветает под мудрым правлением достославного императора.

Не будем пространно рассуждать о причинах быстрого развития совсем еще юной нации, чье самосознание и сила растут день ото дня. Приведем лучше конкретный пример — он многое объяснит. Принято считать, что первостепенное свидетельство процветания государства — рост городского населения.

Возьмем наугад хоть город Пара.

В 1865 году в Санта-Мария-де-Белем-до-Грам-Пара, именуемом сокращенно Пара, насчитывалось двадцать семь тысяч жителей.

В 1885 году их было уже семьдесят тысяч, а внешнеторговый оборот составлял сто пятьдесят миллионов франков.

Безусловно, прогресс можно объяснить преимуществами географического положения города — в устье реки Амазонки, на берегу океана. Пара — как бы форпост внешней и внутренней торговли.

Ну а Манаус? Он-то находится в тысяче трехстах километрах от Атлантического океана!

Тридцать лет назад скромный городишко у слияния Амазонки и Риу-Негру был известен разве что трем с половиной тысячам его жителей. Темные и забитые, бедняги сами-то, наверное, не знали, свободные они или рабы.

Сегодня Манаус — центр провинции Амазония, красивейший город с пятнадцатитысячным населением. Улицы освещены газовыми фонарями. Есть здесь школа, колледжи, библиотека, банк, ботанический музей, больница, сберегательная касса, театр.

Приходится, правда, признать, что такой заметный для Южной Америки прогресс не может все-таки сравниться с ростом некоторых североамериканских городов — они поистине подобны реке в половодье! Их лихорадочно-сумасшедший ритм неведом Бразилии. Как неведомы и внезапные ужасные катастрофы, столь часто сотрясающие «города-вулканы» северной части континента. Жизнь на Юге размереннее. Удача приходит сюда уверенной походкой победительницы.

Единственное, чего в Бразилии действительно не хватает, так это железных дорог. Им тут предпочитают прекраснейшие в мире реки — естественные, самой природой сотворенные пути сообщения, вдоль и поперек пересекающие огромную территорию страны.

Транспорт — серьезная забота правительства. В Бразилии любят ездить быстро и с комфортом. Так что знаменитый девиз «Время — деньги» не является исключительной привилегией янки. Грузы тут не залеживаются, пассажиры не томятся в ожидании — дело поставлено почти безукоризненно.

Остановимся же в просторной и обильной долине Амазонки, где, как говорят, каждый год пропадает столько добра, что его с лихвой хватило бы накормить и обеспечить всю Европу.

Вернемся в Манаус и посмотрим, к примеру, как связана чудесная столица молодой и великолепной провинции с центрами цивилизации. Ведь она заметно удалена от них.

Два водных пути соединяют Манаус непосредственно с Европой: девять раз в году английские суда курсируют от Ливерпуля до Манауса через Лиссабон, Пару, Паринтинс, Икоатиару.

Другой путь принадлежит французской компании и начинается в Гавре, а заканчивается в Гамбурге и Антверпене. Французские суда также заходят в Лиссабон и Пару.

Есть рейсы и на Северную Америку, с конечным пунктом — Нью-Йорк.

Можно себе представить, насколько интенсивно движение по Амазонке и ее притокам. Это напоминает гигантскую систему вен и артерий, в центре которой пульсирует Манаус. Он, словно сердце, управляет транспортом — кровью экономики.

С Колумбией сообщение осуществляют суда, принадлежащие одному крупному торговому дому.

Ежемесячную связь с Перу обеспечивают государственные службы. Следуя в пункт назначения Икитос, корабли заходят в Кодажас, Куари, Тефе, Фонти-Боа, Сан-Паулу, Табатингу, Лорето и Урари. Эта линия носит название Солинос.

В бразильские порты, в частности в Рио-де-Жанейро и Пару, пароходы ходят три раза в месяц.

И наконец, внутри самой провинции Амазонии совершаются пять регулярных рейсов. Из Манауса в Санту-Антониу по Риу-Мадейре и в Уитанахан по Риу-Пурус — ежемесячно. К озеру Марари по Риу-Джунии и в штат Акри по притоку Пурус и в Явари — раз в два месяца.

В современном государстве, где имеются отдаленные провинции, едва ли возможно сделать большее.

Но есть в бассейне Амазонки одна река (быть может, она и не из самых главных), о которой как будто позабыли. Ей словно бы нет места в сложной системе судоходства — Риу-Бранку, что означает Белая река, впадает в Риу-Негру в трехстах двадцати километрах от места слияния последней с Амазонкой и связана притоками с Венесуэлой и тремя Гайанами: Английской, Голландской и Французской. Воды ее меняют свои оттенки от молочно-белого до темно-зеленого. По своей протяженности, около восьмисот километров, она сравнима с Луарой или Роной.

Широкая река, ставшая известной лишь со времени открытия ее нашим знаменитым соотечественником Кудро, протекает по раскинувшейся от двух до пяти градусов северной широты и от шестидесяти одного до шестидесяти четырех градусов западной долготы бескрайней прерии, кампо, как ее называют бразильцы.

Кампо Риу-Бранку кормит бесчисленные стада, которые могли бы стать ценными ресурсами для Манауса, если бы не трудности доставки. Но установлению регулярных рейсов, по мнению местных властей, препятствуют природные условия. Однако заинтересованные лица и теперь не без основания утверждают: создание постоянной действенной связи между Манаусом и Боа-Виста — цель, достойная больших усилий.

Где же выход?

«Если сомневаешься — воздержись» — гласит пословица. Так и происходит: все сомневаются и все воздерживаются, к несчастью тех, кто живет по берегам Риу-Бранку и ведет свое дело.

Если у путешественника нет парового судна, что бывает чаще всего, ему приходится выбирать между монтариа и бателао. В первой части нашего повествования мы описали монтариа. Бателао же предназначен специально для перевозки крупного рогатого скота. Это большое плоскодонное судно, на борту которого помещается от десяти до тридцати коров и быков, а также экипаж, состоящий обычно из восьми — десяти человек, как правило, индейцев, с верховьев Риу-Бранку, и их командира.

Груженый транспорт в летнее время идет вниз по Риу-Бранку двадцать дней, а зимой — всего десять. Отрезок от устья Риу-Бранку до Манауса требует еще пяти или шести суток независимо от времени года.

Чтобы продвигаться вверх по течению Риу-Негру, необходимо две недели, а по Риу-Бранку летом — сорок дней, зимой — шесть — десять.

Монтарио гораздо быстроходнее. Расстояние от устья Риу-Бранку до Боа-Виста на таком судне преодолевается за двенадцать — пятнадцать суток плавания. Ну, а о пароходах и говорить нечего. Им требуется всего трое суток, если подниматься вверх по течению, и двое — если спускаться вниз.

Когда речь идет о смене времен года, от которой зависит скорость передвижения, нужно помнить, что долина Риу-Бранку разделена экватором, и если в одной части лето, в другой — на Риу-Негру — зима. И наоборот. На Риу-Бранку лето длится с сентября по март, а на Риу-Негру — с марта по сентябрь.

Одним словом, это долгое путешествие полно опасностей и тягот.

Амазонка, как и ее притоки, — равнинная река, раскинувшаяся на плоской низменности, без порогов и препятствий. По берегам тянутся нескончаемые топи. Зимой они просто необозримы, так что порой путешественник сбивается с пути, даже не заметив этого. Совсем другое дело — Риу-Негру. Здесь случаются ужасные бури. Волны выбрасывают суденышки на берег, в непроходимые трясины, — там нет спасения.

Чтобы избежать неприятностей, владельцы судов стараются держаться так называемых паранас — естественных каналов. Каналы эти ответвляются от главного русла, бегут вдоль и поперек и создают многочисленные островки. В иных местах подобных речушек насчитывается до восьми — десяти. Паранас где-то не шире ручейка, а где-то полноводнее Луары или Сены. Затейливое переплетение водных потоков создает своеобразный лабиринт. Их фантастические извивы несколько оживляют однообразие простирающихся вдоль берегов девственных лесов.

Места здесь пустынные и безопасные. Вихри сюда не долетают. Редко встретишь на берегу одинокую ферму. Самого жилища обычно не видно, оно прячется под пологом леса. И только привязанные у берега пироги говорят о присутствии человека. Время от времени навстречу попадаются жалкие лодчонки бедняков индейцев, промышляющих рыболовством.

Некогда в этом краю обитали индейцы мансос — цивилизованный, оседлый народ. Но они покинули левый берег Риу-Негру, спасаясь от набегов племени жапура и других воинственных племен.

Ныне, если кто и живет в лесах левобережья, так одни кровожадные индейцы. С конца прошлого столетия они наводят ужас на обитателей низовий.

Самые знаменитые из них те, что заселяют берег Риу-Жауапери, как раз напротив деревни мура на правом берегу. Разбойники ни перед чем не останавливаются. Они переплывают реку и разоряют поселение. Настоящее бедствие! И хотя теперь здесь курсирует военный катер, призванный охранять жителей от посягательств краснокожих, обстановка в этих местах далеко не спокойная.

Одним словом, путешественник рискует попасть в переделку не только в глуши, но и буквально в нескольких километрах от Манауса, этого островка цивилизации и комфорта. А в двадцати километрах выше впадающая в Риу-Негру маленькая речка Таруман-Ассу, пожалуй, столь же опасна, как и Жауапери. Если подняться вверх по ее течению, недалеко от первого водопада, можно встретить поселения беглых рабов или солдат-дезертиров.

Они крайне враждебно относятся к чужакам, и без надобности никто посторонний здесь не появляется. Выше вверх по реке за поселениями этого сброда тянется вдоль берега саванна. Там обитают свирепые дикари. Дальше начинаются земли индейского племени кришана.

Жестокое наказание сеньора Хозе подействовало. Нерадивость и лень, которые до того проявлял экипаж лодки, сменились энергичными действиями. Индейцы превзошли сами себя.

Лодка была тяжела и, несмотря на поистине героические усилия гребцов, двигалась все же не слишком быстро. Однако теперь, по крайней мере, они успешно преодолевали встречное течение.

Суровый урок явно пошел строптивцам на пользу. Вчерашние беглецы взялись за весла. Они, не уступая товарищам, работали израненными, почерневшими от ударов руками и всем своим видом старались показать, что ни на что не жалуются.

Довольный счастливой переменой, капитан потирал руки и уверял, что индейцы не будут и помышлять о побеге, пока вокруг тянутся леса с канаемес.

Не было бы счастья, да несчастье помогло!

И все-таки приходилось смотреть в оба. Нельзя было отойти от мотора, чтобы вновь не попасть в плен бешеного течения.

Напор воды все нарастал. Как ни старались гребцы, лодка хоть и не пятилась, но и вперед продвинуться не могла. Риу-Негру так стремительна, что весла ломались, как спички. Капитан причалил к берегу и приказал приготовить странного вида инструменты, предназначенные для замены весел.

Чрезвычайно примитивные приспособления эти известны возчикам и называются «ганчо» и «форкила».

Ганчо — крюк длиной четыре-пять метров с привязанной на конце палочкой. Форкила немного короче, но гораздо толще, заканчивается неким подобием вил.

Лодка подошла к берегу. Два индейца с помощью ганчо цеплялись за ветви, стволы, корни и тянули изо всех сил, а двое других проделывали то же самое, ловко управляясь с форкилой.

Так волокли они лодку вдоль берега. Издалека она походила на гигантского паука, который медленно полз, хватаясь за деревья тонкими и длинными лапами.

Проплыли-проползли под низко свисавшими над водой ветвями, под навесом из пальмовых листьев. Что и говорить, такое передвижение было крайне неудобно. Лиственный полог плохо защищал от жары, к тому же от постоянной тряски с деревьев на головы падали муравьи и прочая нечисть.

Вернемся немного назад и расскажем по возможности коротко о событиях, последовавших за бегством пленников, томившихся на борту «Симона Боливара», и о том, что случилось после дерзкого и счастливого освобождения, организованного Маркизом, дабы читатель понял, каким образом появились в окрестностях Риу-Бранку охотники за каучуком.

Когда на корабле произошел взрыв, Шарль Робен, Винкельман, его брат эльзасец Фриц, Раймон и Маркиз, полагавшие, что все бандиты наверняка погибли, немедленно отправились в местечко под названием Мапа. Здешние поселенцы оказали им самый сердечный прием.

В распоряжение гостей предоставили шхуну, и все пятеро пустились в путь к фазенде Апурема, где надеялись застать небольшой экспедиционный корпус, прибывший из Марони, а также офицеров и госпожу Робен с детьми.

Шарль, знаток местной медицины, никого не подпускал к раненым, Раймону и Винкельману. Он постарался обеспечить им наилучший уход и добился того, что те очень скоро начали поправляться.

Когда прибыли на фазенду, лечение успело уже дать заметные результаты. Теперь полное выздоровление было делом нескольких дней.

Робен-отец, его сын Анри, милая жена Шарля действительно гостили у хозяина фазенды. Здесь уже знали о событиях, происшедших с начала экспедиции. Индеец-гонец сообщил об этом несколько дней назад.

Хоть подробности известны не были, но все же то, о чем поведал индеец, вселяло некоторую надежду. Близкие знали об изобретательности Шарля, о его энергии и большом опыте жизни в лесах. И, хотя путешествия по этому пустынному району были тяжелы и мучительно долги, не оставалось ничего иного, как ждать, уповая на удачу. Бог даст, молодой человек и его друзья возвратятся.

Ничего иного в данной ситуации нельзя было предпринять. Надежды их счастливо оправдались, даже скорее, нежели можно было предполагать.

Легко представить, сколько радости принесло возвращение, как горячо все благодарили спасителя — Маркиза, как упивались своим счастьем.

Гасконец был даже несколько сконфужен столь бурным проявлением всеобщей благодарности и признательности, смущен тем, что каждый выражал ему свое восхищение и уважение. Он буквально потерял голову и только бормотал что-то несвязное в ответ.

Когда раненые совсем выздоровели, Шарль Робен стал подумывать о том, чтобы с помощью всех членов экспедиции завладеть плантациями Марони. Это была хорошая идея, хотя старый инженер полагал, что его сын распрощался с ней. Ведь Спорные Территории встретили его так негостеприимно.

Однако, против ожидания, молодой человек заявил, что, разумеется, при условии формального согласия, намерен вновь попытать счастья в этих местах.

— Ну что ж, сын мой, — ответил старик, слегка удивленный его решением, — у тебя, полагаю, было время обстоятельно обдумать свой план. Тут надо все хорошенько обмозговать. О Марони, конечно, можно только мечтать. Там есть все, что только душе угодно. Я думаю значительно расширить территорию «Полуденной Франции», предоставив нашим друзьям-актерам независимость с первых же дней, а в скором времени, надеюсь, и состояние. Драматическое искусство, как мне кажется, не принесло вам богатства, дорогие компаньоны. Поэтому будет разумно отказаться от него и посвятить себя промышленному и коммерческому освоению нашей Гайаны. Вы ведь не откажетесь присоединиться ко мне на самых выгодных условиях? Право же, ничего не потеряете! Вы вполне способны стать благородными и мудрыми поселенцами. Что до меня, сын мой, то я знаю: ресурсы нашей земли поистине неисчерпаемы, и если ты будешь там, это принесет нам удачу. Полагаю, твое решение — не минутный порыв.

— Так и есть, отец, — отвечал Шарль. — Уверен, удача ждет нашу семью и всех моих товарищей. А знаете, что означает для меня слово «удача»? Это возможность добиться всего с избытком, обеспечив потом новые земли. Не жаль никакого труда, чтобы сделать процветающим и цивилизованным этот уголок, ставший для нас второй родиной. Моя мечта — организовать здесь, на границе Спорных Территорий, центр французского влияния. Надеюсь, мы сумеем оградиться от вторжения соседей моральным барьером. А отстаивать свои интересы на полях индустриальных сражений будем лишь оружием любезности. И тем самым заставим дипломатию считаться с французами, если вновь разгорятся споры о лимитах. Без ложной скромности могу сказать, что уже кое-чего достиг. Но катастрофа разрушила то, что было предметом нашей гордости и зависти соседей. Сегодня я разорен. Но не беда! Материальные потери не лишат нас высоких замыслов. Что нам до банальных представлений поселенца о роскоши? Начиная осваивать первозданную целину, разве не знал я, что каждый шаг придется брать с боем? Наш мирный труд не такой-то уж мирный — всякую минуту тебя ждут подвохи, лишения и горести. Да, я понес утраты. Однако предвидел такую возможность. И поэтому поражение не сломило мой дух, не отняло энергию и надежды. Мы воссоздадим коммерческий центр в верховьях Арагуаи, снова начнем добычу каучука, соберем людей, которых раскидала судьба. День пойдет за днем в тяжелой работе, зато мы все восстановим, как было раньше. Но не на прежних принципах. У нас больше не будет таких соседей, как в деревне Лак. Их шеф был человеком единственным в своем роде. Наученные опытом, мы впредь будем осторожнее. И это еще не все. Здешние богатства необходимо немедленно разрабатывать. Сделать это должны мы первыми. Кто знает, каковы могут быть результаты? Ведь до сих пор о них никто не задумывался. На эту мысль натолкнули меня слова нашего хозяина, оброненные им недавно.

— Что ты хочешь сказать, сынок? — спросил старик.

— Знаете ли вы, отец, и ты, Анри, знатоки Гайаны, что эта земля богата хиной?

— Хиной? Быть не может! Тебе прекрасно известно, что хинное дерево не растет в низменных и сырых местах. Оно требует высоты, по крайней мере, в тысячу двести метров.

— И тем не менее хозяин фазенды утверждает, что на Спорных Территориях хинное дерево произрастает. И в больших количествах.

— Да ведь тогда это будет настоящая революция в экономике! Трудно даже предположить, какие она может иметь последствия.

— Вот-вот, отец, именно экономическая революция. Осталось лишь проверить сказанное, выяснить количество и качество гайанской хины, прикинуть расходы на ее разработку, и так далее. Короче, обмозговать дело со всех сторон. Для этого необходимо снарядить экспедицию.

— Да ты хоть представляешь, какой путь тебя ждет?

— Судите сами. Вы знаете, хотя бы приблизительно, Риу-Бранку. Раньше по ней проходила западная граница французских владений. Вам известно также, что эта крупная река впадает в Риу-Негру на одном с половиной градусе южной широты и шестидесяти четырех градусах западной долготы. Она течет с юга на север, до Английской Гайаны.

— Совершенно верно, сынок. Но на этом мои географические познания заканчиваются.

— А разве вам не известно, что на этом самом пространстве лежат бескрайние прерии, которые только и ждут поселенцев? Но пойдем дальше. Между шестьдесят вторым и шестьдесят третьим градусами западной долготы и немного выше второй северной параллели начинается горная гряда, вытянувшаяся с севера на юго-восток. На шестьдесят первом градусе она распадается на две ветви, подобно вилке. Главная из них тянется с запада на восток от шестьдесят первого до пятьдесят девятого градуса. Вторая немного короче, слегка вытянута ниже первой параллели. Эта горная цепь протяженностью около ста лье. Наш хозяин работал там в прошлом году и говорит, что в высоту она достигает тысячи пятисот — тысячи восьмисот метров. Он видел многочисленные и довольно крупные реки, бегущие с ее вершин. Одни текут на север, другие — на юг. Среди первых — Ессекибо, текущая по территории Английской Гайаны, а вторая — Корентин, пересекающая Гайану Голландскую. Те, что несут свои воды к югу, впадают в Амазонку. Их названия: Риу-Урубу, Риу-Уатуман, Риу-Жамунда и Риу-Тромбетта[186]. Полагаю, это ясно, не так ли?

— Как день. Продолжай. Однако, если не ошибаюсь, ты не назвал главное ответвление горной цепи…

— Прошу прощения, отец. Его называют Сьерра да Луа, что значит Лунные горы.

— Чудесно! Быть может, эти Лунные горы срастаются с нашим Тумук-Умак, что тянется с запада на восток вдоль второй параллели.

— Думаю, что нет. Между горными хребтами существует разрыв: свободное пространство километров в сто.

— Не важно. Продолжай.

— Для нас интересно то, что один приток Коринтена спускается с гор Тумук-Умак, а другой — с Лунных гор. То же самое происходит с Риу-Тромбеттой. Таким образом, притоки южной и северной рек зарождаются неподалеку от Тапанаони, крупного притока Марони.

— Да, сынок. Ты абсолютно прав. Такое расположение рек, одна из которых течет к Атлантике, а другая к Амазонке, для нас идеально. Это облегчает связь Лунных гор с Суринамом, с нашим поселением в Марони и с главным путем по Амазонке.

— Я рад, что сумел все так хорошо объяснить. Одно из предположений удалось проверить опытным путем. Наш хозяин отправился к Лунным горам по Риу-Бранку, а вернулся по Риу-Тромбетте.

— Браво!

— Осталось разведать путь, что ведет в Марони. От центра Лунных гор к истоку Тапанаони. Это приблизительно двести шестьдесят километров.

— Ерунда, в сущности.

— Для нас это двенадцать дней пешего пути.

— А на пирогах вполовину меньше.

— Совершенно точно.

— Так что же ты намерен делать?

— С вашего разрешения, я рассчитываю, дорогой отец, пройти вверх по течению Риу-Бранку, маршрутом нашего хозяина пересечь Лунные горы, осмотреть хинные леса, составить карту тех мест и вернуться в Марони по Тапанаони. Что скажете?

— Никаких возражений. Твой план великолепен. Подписываюсь обеими руками.

— Спасибо, отец! Спасибо, дорогой мой! Другого я и не ожидал. Отправляться нужно как можно скорее. Если вдруг я и не найду хины, то удовлетворюсь, по крайней мере, тем, что сотру еще одно белое пятно с географической карты, открою путь, по которому после нас пойдут другие.

— Вы найдете хину, сеньор, — внезапно прервал его управляющий фазендой, крепкотелый мулат по имени Хозе, с первых дней проникшийся симпатией к поселенцам. — Я вместе с хозяином был на Лунных горах и знаю, о чем говорю. Можете взять меня с собой. Я шесть лет добывал хину в Боливии. Если хозяин согласится, проведу вас. Угодно ли вам принять мои услуги?

— С радостью, дорогой Хозе! Если, как я надеюсь, наш милый хозяин согласится обойтись некоторое время без вас, вы меня очень обяжете. Обещаю полную компенсацию.

— Вы честный человек, сеньор! Но о деньгах поговорим, когда вернемся с удачей.

Шарль продолжал:

— Я возьму с собой Винкельмана. Он хорошо акклиматизируется, а кроме того, никто лучше его не знает леса. Думаю взять и Маркиза…

— О, благодарю, месье Шарль. Очень мило с вашей стороны.

— Ну, а теперь, если позволите, отец, обговорим все детали нашего будущего. Вы не считаете, что необходимо реорганизовать добычу каучука?

— Ей-богу, сынок, ты вьешь из меня веревки. Но я буду неблагородным стариком, если скажу, что это к худшему. Ты всегда находишь такие верные доказательства и основания, что мне кажется: по-другому и быть не может. Конечно, мы все займемся этой реорганизацией. И чем скорее с ней справимся, тем будет лучше. Однако должен предупредить тебя, что многое разрушено.

— Вы все восстановите, не так ли?

— Не думаешь ли ты, что надо бы перенести селение выше от места катастрофы?

— Хорошая мысль. Я целиком и полностью полагаюсь на ваш опыт и предоставляю вам полную свободу действий, пока мы будем охотиться за хиной. Что касается Фрица и Раймона, они вольны сами решить, когда окончательно поправятся, добывать ли каучук здесь или же отправиться с вами работать на Марони. А могут стать скотоводами, золотоискателями или кем им будет угодно. Тут ли, в Марони ли им обеспечен братский прием. Выбор за ними.

Неделю спустя трое компаньонов, в помощь которым хозяин фазенды любезно предоставил управляющего Хозе, морем отправились в Макапа, где их ждал корабль в Манаус.

Прибыв в столицу провинции Амазония, они узнали, что владелец одной из лодок, приплывших недавно по Риу-Бранку с грузом крупного рогатого скота, умер от оспы.

Индейцы — члены экипажа — очень горевали, так как им ничего не заплатили и никто не хотел отправить их обратно домой. Узнав о том, что у покойного осталась большая семья в Боа-Виста, селении на берегу Риу-Бранку, Шарль купил лодку и обещал обеспечить семью несчастного.

С другой стороны, продажа скота принесла кругленькую сумму, которая пошла на закупку продуктов и товаров, а также на оплату труда индейцев.

Хозе назначили капитаном. Обрадованные таким неожиданным поворотом событий, индейцы вызвались верно служить ему и привести лодку в Боа-Виста.

Они проделали путь вдоль берегов Риу-Негру и прибыли в верховья Риу-Жауапери, где мы и застали их и где произошли необыкновенные события, описанные в предыдущей главе.

Вчерашнее чудовищное опьянение, казалось, полностью выветрилось. Канаемес-любители, как их отныне называл Маркиз, чувствовали лишь легкое головокружение и некоторую дрожь в конечностях.

Тем не менее это не мешало им работать во всю силу, и даже за тех своих приятелей, кого они ночью, в порыве бешенства, под парами бишо, так бессовестно съели.

Слава Богу, что им не пришло в голову перерезать глотку самим себе и они ограничились лишь тем, что обглодали трупы убитых.

От одной этой мысли кидало в дрожь. Такой исход мог иметь для белых кошмарные последствия, первое и наиболее безобидное из которых — что они со своей лодкой застряли бы на очень негостеприимных берегах Риу-Негру.

Сегодня невозможно было поверить, что индейцы, покорные, флегматичные, работавшие добросовестно, но без энтузиазма, словно привыкшие к тяжелой ноше клячи, накануне представляли собой грозную опасность.

О канаемес речи больше не заводили. Краснокожие, похоже, просто позабыли об этом случае, как, кстати, и о дудочках из человеческих костей.

Однако успокоение, купленное ценой смерти троих индейцев, длилось недолго.

Лодка, которую подталкивали сзади и волокли спереди, вскоре вошла в широкое устье Риу-Бранку. И тут капитан заметил нечто, напоминавшее смертельно раненного кита. Бесформенная темная масса покоилась поверх густой тины довольно далеко, что не давало рассмотреть ее как следует.

Все насторожились. Пассажиры вышли из своих укрытий, не забыв прихватить оружие, и вместе с капитаном старались разглядеть таинственный предмет, по-прежнему остававшийся неподвижным.

Они медленно приблизились, и Маркиз, острому зрению которого поражались даже индейцы, заключил, что это паровой шлюп, севший на мель. Он уверил, что видит в хвосте топку. Однако лодка была сильно накренена, очевидно, из-за пробоины.

Подошли еще ближе. Сомнений быть не могло. Маркиз оказался прав.

Капитан взял курс прямо к месту крушения, зацепился с помощью ганчо за остов лодки и подтянулся, да так сильно, что послышался удар борта о борт.

Не теряя ни секунды, капитан прочно привязал свое судно и, в сопровождении Шарля, отправился на потерпевший крушение шлюп, где царила мертвая тишина.

На первый взгляд машина показалась им невредимой. Все было на местах, ни малейших следов разграбления.

Цинковый навес в полном порядке, только одна железная подпорка слегка погнута.

Не найдя с первого взгляда никаких указаний на причину катастрофы, капитан и Шарль продолжили осмотр, как вдруг до слуха их донеслись сдавленные стоны. Звук раздавался из крошечной рубки на корме.

Они осторожно подошли ближе и обнаружили на промокшем куске ткани двух связанных по рукам и ногам мужчин.

Разрезать путы, не дававшие пленникам вздохнуть полной грудью, вынести пострадавших на свежий воздух было для здоровяков секундным делом.

К ужасу своему, они увидели белых.

Несчастные совершенно обессилели. Ноги и руки их, грубо стянутые до того веревками, затекли; мутные, остекленевшие глаза ничего не выражали; губы посинели. Они едва-едва смогли прошептать слова благодарности.

По тому выражению искреннего сочувствия, которое бедняги заметили на лицах неизвестных людей, они поняли, что спасены.

Вскоре послышался стон:

— Пить!..

Шарль побежал к себе, размешал в котелке воду пополам с водкой, вернулся на борт шлюпа и заставил еле живых страдальцев выпить несколько глотков.

Мало-помалу тонизирующая смесь сделала свое дело.

По мере того как пострадавшие пили, щеки их становились розовее, взгляд приобрел осмысленное выражение, вернулся дар речи.

Когда голос окреп, они смогли громко произнести слова благодарности. Глаза их выражали смущение и невыразимое страдание.

— Да они умирают с голода! — осененный догадкой, вскричал Шарль.

— Вы, пожалуй, правы, сеньор, — отвечал капитан.

— В таком состоянии им нельзя есть что-нибудь тяжелое…

— Предоставьте это мне и не беспокойтесь. Я приготовлю шибе. Они без труда смогут проглотить это. Шибе подействует как самый наваристый черепаховый суп.

Приготовление шибе — дело простое и не требует особых кулинарных познаний. Все, что нужно — это котелок, пригоршня маниоковой муки грубого помола и немного воды. Размешивают муку в воде так, чтобы не получилось чересчур жидко. А потом пьют. Нашим гурманам[191] такое и не снилось.

Кушанье без вкуса и запаха, неясного желтоватого оттенка, напоминающего цвет древесных опилок. Зато легко усваивается и очень питательно.

Трудно придумать что-нибудь более подходящее для человека, умирающего от голода.

Шарль по опыту знал, что истощенным нельзя сразу перегружать желудок. Поэтому всеми силами уговаривал голодных потерпеть и дождаться того момента, когда можно будет подкрепиться чем-нибудь более существенным.

Индейцам вынужденное безделье пришлось по нраву. Случай позволил отдохнуть. Равнодушно взглянув на изможденных людей, они растянулись под жарким солнышком и заснули.

С помощью друзей Шарль перенес неизвестных в лодку, снял промокшую одежду, растер руки и ноги, которые начали понемногу теплеть. Людей облачили в теплые панталоны и шерстяные рубашки. Маркиз принялся готовить для них добрый матросский суп: бутылка бордо[192], несколько кусочков сахара и покрошенный бисквит.

— Глядите-ка, это будет получше вашего шибе.

— Не смею возразить, сеньор Маркиз. Я бы не прочь оказаться больным, чтобы меня попотчевали этим нектаром[193], — отвечал мулат, которому хорошо был знаком тонкий вкус бордо.

Благодаря заботливому уходу двое неизвестных быстро стали набирать силу.

Они могли уже сидеть без посторонней помощи. Говорить им было, правда, трудно. Но все-таки они вновь произносили слова благодарности и признательности. Подкрепившись варевом, приготовленным Маркизом, незнакомцы совсем пошли на поправку, улеглись в гамаки и заснули наконец крепким спокойным сном.

Три часа спустя их разбудил голод.

— Ну, как поживают наши больные? — весело обратился к ним Маркиз, который все время, пока они спали, занимался приготовлением настоящего праздничного обеда. — Месье Шарль, Винкельман, сеньор Хозе, к столу! Скорее! А то остынут все эти волшебные яства.

Трое мужчин, до сих пор детально осматривавшие шлюп и решавшие, что необходимо предпринять для его ремонта, тотчас пришли на зов и не могли скрыть радости при виде гостей, еще слабых, но уже державшихся на ногах и готовых разделить трапезу с остальными.

Молодые люди с правильными чертами лица, смуглые, были похожи на португальцев. Черные прямые волосы, лучистые, выразительные глаза… Старшему, пожалуй, не больше тридцати, а младшему от силы двадцать пять.

История потерпевших оказалась короткой и драматичной.

Один из них, тот, что помоложе, сын именитого коммерсанта из Манауса, — хозяин шлюпа. Гонимый желанием изучить прибрежные прерии в верховьях Риу-Бранку и выяснить, насколько эти места пригодны для разведения скота, он два месяца назад вместе со своим компаньоном-механиком, четырьмя неграми и шестью индейцами отправился в плавание.

Путешествие удалось, и, довольный его результатами, молодой человек возвращался в Манаус, мечтая о быстром и легком обогащении. На подходе к Риу-Негру, то ли из-за сильного течения, то ли еще по какой причине, шлюп на полном ходу сел на мель. Избежать этого было практически невозможно.

Люди делали все, чтобы сняться с мели. Но тщетно. Поскольку ждать, пока прибудет вода, было немыслимо, решили, что на следующий день механик отправится на берег вместе с четырьмя гребцами и постарается привести помощь из деревни мура. К счастью, селение находилось неподалеку.

Но все получилось совсем иначе. Когда наступила темная ночь, негры и индейцы сговорились, напали на спящих, связали их, сложили всю провизию в бортовые шлюпки, которые всегда имеются в запасе на всякий случай, и разбежались в разные стороны, оставив несчастных бразильцев умирать от жары, голода и жажды.

Так пролежали они два дня и две ночи, пока Провидение не послало им чудесное избавление в лице пассажиров бателао.

Шарль и его компаньоны, равно как и двое бразильцев, полагали, что и само крушение явилось следствием злого умысла чернокожих и индейцев.

Последним не на что было пожаловаться на протяжении всего плавания. Однако они никак не могли дождаться того момента, когда им заплатят. До этого оставалось каких-нибудь два дня, но для них это была целая вечность.

Ничего не имело значения для этих людей: ни доброе обращение, ни то, что хозяин и механик делили с ними поровну тяготы и заботы все два месяца пути. Бесчестность и скаредность, хищнический инстинкт и живущая в крови тяга к дезертирству — вот что руководило ими и заставило напасть на беззащитных спящих.

Старая история. Негодяям неведома верность своему слову, для них законы чести не писаны.

Когда бразильцы наконец совсем оправились, они стали обсуждать с новыми друзьями возможность ремонта шлюпа.

Несмотря на очевидные трудности, их план все же не казался абсолютно невыполнимым. Конечно, вдвоем молодые люди ничего не сумели бы сделать. Но теперь на помощь пришел весь экипаж лодки: семеро индейцев, капитан, трое европейцев — это уже что-то. Общими усилиями они, пожалуй, смогли бы добиться успеха.

Было решено начать ремонт как можно скорее.

Шарль хорошо разбирался в подобного рода делах, ему частенько приходилось снимать суда с мели. Ведь реки в этих краях так капризны. Он неоднократно руководил работами по спасению терпящих бедствие лодок и шлюпов.

Прежде всего он считал необходимым завести машину, чтобы развить возможно большую тягу. Задача казалась несложной — топлива сколько угодно. Кругом деревья, так что за дровами далеко ходить не надо.

Но вот что было делать с потопленной частью корпуса? Берег слишком далеко, канатом шлюп не привяжешь… Шарль послал капитана, с тем чтобы тот забросил якорь ниже по течению.

Когда все было готово, в топке развели огонь, запустили машину. Оставалось лишь выяснить, не запутался ли винт в ряске и может ли свободно вращаться. Механик убедился, что все в порядке, и с облегчением доложил об этом Шарлю.

Пар давил на клапаны. Наступил решающий момент.

— Полный назад! — скомандовал молодой человек, и в голосе его послышалось волнение.

Механик взялся за рычаг управления и с силой рванул его.

Пар со свистом вырвался наружу, поршень заработал, лихорадочно, словно пульс тяжелобольного, винт начал вращение, вздымая водяные буруны и разбрасывая ряску.

Якорная цепь натянулась, но держала крепко.

— Полный! — вскричал Шарль.

Винт работал как сумасшедший, судно дернулось, задрожало всем корпусом. Казалось, что оно уже скользит, покидая насиженное место.

Но нет. Это только показалось.

— Машина работает вовсю, не так ли? — спросил Шарль.

— Так точно, месье! Но мы не движемся с места, — отозвался механик.

— Ничего! Попытаемся еще раз. Сменим клапаны.

— Дьявол!

— Что случилось?

— Цепь вот-вот разорвется.

— Ба! И верно. Остановите машину. Подождем. У нас есть еще кое-что в запасе.

Шарль отыскал вторую цепь такой же длины, закрепил ее на корме шлюпа, другой конец бросил своим людям на лодке, которая качалась на воде по правую сторону, и сказал капитану:

— Пусть все схватятся за этот конец и по моей команде тянут что есть мочи. Понятно?

— Так точно, сеньор.

— Дайте каждому по кружке водки и будьте готовы.

— Есть!

И вот во второй раз прозвучала команда:

— Полный назад!

Потом:

— Тяни, ребята!

И наконец:

— Полный!

Под действием двух сил шлюп слегка подался назад и сдвинулся с места. Вскоре он уже медленно плыл, выбираясь из плена.

— Молодцы, ребята! Вы заработали славную выпивку!

Воодушевленные похвалой и обещанием хозяина, индейцы тянули изо всех сил. Винт работал на полную мощность.

Шлюп проплыл еще немного, а потом внезапный сильный толчок сбил с ног Шарля, механика и всех, кто находился на лодке.

— Должно быть, цепь все же порвалась или якорь сорвало, — сказал Шарль, поднимаясь.

— Ни то, ни другое, сеньор, — весело ответил механик, останавливая машину. — Просто шлюп сошел наконец с мели.

— Браво! Теперь, господа, все в порядке. Все к лучшему в этом лучшем из миров. Отпразднуем же радостное событие!

Пожелание было исполнено незамедлительно, все предались беззаботному веселью.

Да и было отчего ликовать: удалось справиться с непростой задачей, преодолеть, казалось бы, непреодолимые трудности. Но оставалась еще одна проблема, и тоже немаловажная.

Что станет с бразильцами? Ведь теперь экипаж шлюпа — только они двое. Попытаются ли храбрецы, рассчитывая лишь на собственные силы, спуститься по Риу-Негру к Манаусу или отправятся в деревеньку мура в надежде найти там нескольких добровольцев, которые согласились бы сопровождать их?

У молодых людей хватило бы смелости вступить в борьбу с быстрой рекой, усеянной островами и крошечными островками, засоренной упавшими деревьями, вязкой тиной и на каждом шагу таящей неожиданные опасности. Но это было бы безумием.

С другой стороны, Шарль не мог сократить собственный экипаж, и без того уже поредевший. Немыслимо было отдать бразильцам троих или четверых индейцев, необходимых для безопасности путешествия на шлюпе.

Неожиданно один из молодых людей спросил:

— Вы собираетесь нас покинуть? Что до меня, то мне ваша компания по душе, и было бы жаль расстаться с вами.

— Что вы хотите этим сказать? — поинтересовался Шарль.

— Только то, что в мои планы не входит отправиться ни в Манаус, ни в деревню. Что скажете, Бенто? — обратился он к механику.

— Воля ваша, сеньор Рафаэло.

— Мы возвращаемся в Боа-Виста, — продолжал бразилец.

— Вы шутите? — удивился Шарль.

— Совсем наоборот. Это очень просто: мы берем на буксир вашу лодку с помощью этого великолепного каната, прочность коего проверена на деле. Ваши люди заготовят необходимое количество дров для топки, мой друг Бенто с присущим ему старанием и умением будет следить за машиной, ваш капитан займет свое место, индейцы устроятся в лодке. Таким образом, мы пройдем Риу-Бранку дней за пять вместо двадцати. К тому же с меньшим напряжением сил. Прибудем в Боа-Виста, я наберу новый экипаж, и уж тогда нам — увы! — придется расстаться, к моему огромному сожалению. Каждый займется своим делом. Мы с Бенто вернемся в Манаус, а вы отправитесь навстречу неизвестности. Вот, дорогой мой спаситель, реальный план. Ваш покорный слуга и всем обязанный вам Рафаэло Магаленс надеется, что вы найдете его приемлемым. Не так ли?

— Вы настоящий друг, — ответил Шарль, — мне даже неудобно…

— Вновь оказать нам услугу?.. Это вы хотели сказать?

— Вовсе нет… Ведь мы всего в нескольких часах пути от деревни мура, где вы могли бы, вне всякого сомнения, найти нужных людей и пополнить экипаж.

— А я вам говорю, что предпочитаю вернуться в Боа-Виста. Полагаю, что вы не станете мне препятствовать? Не правда ли?

— Конечно! Пусть будет так. Ваше предложение, друг мой, так благородно, что я не смею далее спорить.

— Ну и замечательно! Отбываем сей же момент. Или, может быть, подождем до завтра?

— Сейчас три часа дня. Думаю, что лучше все-таки провести ночь здесь.

— Как вам угодно. Смотрите-ка! Похоже, к нам спешат с визитом.

— Почему вы так решили?

— Разве вы не видите лодочку, вон там, за тем островком? Она направляется прямо к нам.

— Действительно! Вы абсолютно правы. Такая малюсенькая, что над водой почти не заметишь. Я бы принял ее за крокодила, что собрался поохотиться.

Рафаэло не ошибся. Одна из микроскопических речных лодчонок, настоящая амазонская байдарка, управляемая единственным гребцом, быстро скользила по волнам, приближаясь к шлюпу.

Сделанная из цельного ствола дерева, — почему она и называется уба, то есть дерево, — длинная, словно щука, эта лодка на редкость маневренна и способна появляться совершенно неожиданно.

Индейцы используют такие лодки для плавания по мелким речкам и каналам, но не боятся бороздить на них и грозные воды Амазонки или ее мощные притоки. В руках опытного гребца уба творит истинные чудеса.

Со скоростью речной рыбы лодка приблизилась и причалила к борту шлюпа.

— Да в ней женщина! — воскликнул Шарль, пораженный увиденным.

Хозяин лодки в действительности оказался хозяйкой.

Эта была старая индианка с увядшим лицом, одетая или, вернее, завернутая в клочок хлопчатобумажной ткани, какие часто используют здешние обитательницы.

На носу лодки, под навесом из банановых листьев, лежал ребенок лет семи-восьми, бледный, худенький, изможденный, дрожавший всем телом, несмотря на нестерпимую жару.

— Чего тебе, старуха? — обратился к женщине капитан.

— Поговорить с белым.

— Здесь белый не один.

— С тем, кто главный.

— А что ты хочешь ему сказать?

— Не твое дело, неотбеленный!

— Старуха не слишком-то приветлива, — проворчал сеньор Хозе, очень гордившийся тем, что в нем текла и белая кровь, но, с другой стороны, не терпевший никаких издевательств над своими темнокожими предками.

— Ладно, старуха, поднимайся, — скомандовал Рафаэло, подавая ей через борт веревочную лесенку.

Женщина взяла ребенка и, посадив его на закорки, ловко взобралась на палубу.

— Откуда ты? — спросил молодой человек.

— Оттуда. — Женщина махнула рукой в сторону леса.

— Когда приехала?

— Утром.

— Зачем?

— Увидеть белых.

— Что тебе нужно от них?

— У ребенка сильная лихорадка. Колдуны не могут спасти его. У белых есть лекарства. Спасите малыша. Вот, я привезла вам бананы.

— Несчастная, — прошептал растроганный Шарль.

— Но у нас нет лекарств, — сказал Рафаэло, — все украли негры и индейцы.

— К счастью, у меня осталось немного хинина, — прервал его Шарль и сделал знак Хозе, чтобы тот сходил за аптечкой.

— Быть может, я и ошибаюсь, — шепнул Хозе Шарлю, — но, сдается мне, старуха темнит. Неспроста эта чертовка вертит головой и пялит глаза на шлюп и нашу лодку. И вид-то у нее какой-то вороватый. Бог мне судья, но, сдается, она пришла посекретничать с нашими индейцами. Поверьте, сеньор, надо быть настороже.

— Вы преувеличиваете, дорогой мой, ваше предубеждение к индейцам, право же, несправедливо.

Капитан, ворча что-то себе под нос, удалился и спустя несколько минут вернулся, держа в руке ящичек с лекарствами.

Шарль взял два десятка пилюль, четыре из них дал проглотить малышу, а остальные оставил старухе, объяснив ей предварительно, как и что нужно делать.

— Этот огненный корабль — твой? — спросила женщина, внимательно выслушав наставления.

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

— Чтобы знать. Возьми бананы. Ты добрый. Ребенок выздоровеет. Канаемес не сделают тебе ничего плохого.

— Здесь есть канаемес?

— Не знаю.

— Почему же ты говоришь о них?

— Так. Прощай!

— Ты уходишь?

— Да.

Вновь усадив ребенка на закорки, она уже перелезла за борт, но вдруг передумала. Сняв с шеи ожерелье из зубов обезьяны с крупным костяным амулетом, она надела его на Шарля и добавила:

— Не расставайся с этим ожерельем. Никогда. Слышишь? Никогда!

Прежде чем пораженный случившимся Шарль успел что-нибудь понять, старуха проворно спустилась по веревочной лестнице, спрыгнула в свою лодку, взялась за весло и начала грести с такой силой, что лодка понеслась, точно стрела.

— Убирайся, старая колдунья, шпионка, отправляйся к тем, кто тебя послал, расскажи им, что ты видела. Пусть придут сюда, когда все спят, и сделают музыкальные инструменты из наших костей! Пусть небо покарает меня, если я сегодня сомкну глаза хоть на миг. Проклятый край!

— Бедный мой Хозе, — попытался успокоить мулата Шарль, — это все ваши фантазии. Вы несправедливы к несчастной старухе.

— Если не опасаться их дьявольских хитростей, можно дорого поплатиться. Вы ведь знаете только индейцев тапуйес, что живут на побережье. С ними еще можно иметь дело. Но вот что вы скажете, когда познакомитесь с краснокожими из Чащоб! Надеюсь, утром все будет в порядке и мы сможем незамедлительно убраться отсюда. Хорошо бы оказаться где-нибудь подальше. Мне здесь, право, не по себе. Поверьте, сеньор, все это неспроста. Надо быть начеку, не то попадем в переделку.

Среди прочих удивительных вещей, не знакомых жителям умеренных широт, коих судьба никогда не забрасывала в экваториальные страны, — та внезапность, с которой день в этих краях сменяется ночью, а ночь — днем. Здесь почти не бывает рассвета и сумерек.

За несколько минут до шести часов вечера огромное, раскаленное, похожее на исполинский факел солнце освещает верхушки гигантских деревьев. Но тому, кто хотел бы продлить эти мгновения, кому привычны наши долгие летние вечера, странно заметить вдруг, что горизонт потемнел, стал сначала фиолетовым, потом серым, и за каких-нибудь двадцать минут ночная тьма пришла на смену ясному дню.

Трудно говорить о заходе солнца. Так бывает, скорее, когда разом гасят огни рампы в театре перед началом спектакля.

Летом, так же, как и зимой, начиная с 1 января и вплоть до 31 декабря, продолжительность ночи не меняется: все те же двенадцать часов.

Затем, незадолго до шести часов утра, примерно минут за двадцать, недавняя чернота на глазах сереет. Восход столь же стремителен, как и заход. Над верхушками леса появляется пурпурная полоса, а у подножия деревьев еще царит мрак. Несколько мгновений ночные сумерки и дневной свет как бы борются между собой, но в конце концов обнаруживаешь, что круглое, словно бильярдный шар, солнце уже раскалено добела́.

Если европеец, смущенный поначалу такими мгновенными, на глазах совершающимися переменами, не сумеет сразу же освоиться с их внезапностью, которая тоже имеет свою прелесть, то ему нелегко будет привыкнуть и к долгой, кажется бесконечной, ночи. Для некоторых это истинное наказание.

Когда утомившийся за время долгого пути по непроходимым лесам, уставший за целый день путешествия на пироге человек хочет использовать вечерние сумерки для того, чтобы разбить лагерь, развести огонь, повесить гамак и приготовить ужин, неожиданно наступающая непроглядная экваториальная ночь ломает все его планы.

Ночь — это драгоценный, честно заработанный отдых, подкрепляющая силы остановка. Это всемогущий аргумент, заставляющий самого трудолюбивого прекратить работу.

Первые ночные часы удивительно приятны для человека, чьи руки и поясница ноют, а в глазах уже появились красные круги.

Вот он с аппетитом поужинал, выкурил несколько сигарет подряд, перекинулся словечком с неграми или индейцами, кое-что записал, подбросил дров в костер, пригласил всех отдохнуть и, наконец, растянулся в гамаке, слегка раскачав его.

А ведь еще нет и восьми часов.

Мало-помалу — и гамак остановился, наполовину выкуренная сигарета погасла… Человек уносится в страну снов.

Напрасно обитатели диких лесов на все голоса, кто во что горазд, затевают свою симфонию. Ревуны, выпи, гигантские лягушки, ягуары, олени, кабаны могут реветь, мычать, мяукать, завывать сколько угодно. Ничто не в силах прервать сон — за него, право же, дорого было заплачено!

Сначала все идет хорошо. Но наступает полночь.

Дневная жара сменяется относительной прохладой. Это значит, что столбик термометра опускается на два-три градуса. Такая легкая перемена оказывает на организм спящего своеобразное действие. Он просыпается, выскакивает из гамака и вдыхает ночную свежесть всей грудью. Ведь целый день дыхание его стеснено из-за невыносимой жары и духоты. Затем человек вновь укладывается в гамак, чтобы забыться в сладкой дремоте.

Но не тут-то было. Сон нарушен, и теперь с этим уже ничего не поделаешь. Путешественник проспал уже добрых шесть часов, немного отдохнул, и тело его уже не в состоянии находиться в неподвижности.

Пронзительная какофония лесных голосов, до сих пор неслышная, мешает сомкнуть глаза и вспомнить, что снилось перед тем, как он так неосмотрительно вскочил.

Человек начинает страшно ругаться и судорожно вертеться в гамаке. Зажигает огонь, подносит свечу к часам, и ему начинает казаться, что они не в порядке. Тогда он курит сигарету за сигаретой и все больше нервничает. А часы между тем идут нестерпимо медленно.

Его люди, проснувшиеся по той же самой причине, ходят туда-сюда без всякого толку, ложатся, опять встают, крутятся, стонут, охают, ворчат, ругаются и, наконец, принимаются переговариваться между собой, чтобы скоротать время.

Сам хозяин неотрывно смотрит на огонь, как будто хочет его загипнотизировать, наблюдает за прилетевшими на свет бабочками и летучими мышами. А то производит ревизию звезд на небе или просто считает до тысячи в слабой надежде заснуть.

Так проходит время часов до четырех, а иногда и до наступления дня. Под утро сон наконец сморит людей, но нужно вставать, готовить завтрак, складывать багаж и сворачивать лагерь.

Только закаленный, привыкший к лесной жизни человек без особых трудностей переносит подобные испытания. Лишь его каждую ночь не мучает бессонница, доводящая до исступления.

Но, с другой стороны, ночь здесь длится двенадцать часов! Надо быть законченным сурком, чтобы проспать столько времени.

Вопреки твердому решению дежурить по очереди на лодке и на борту шлюпа, трое европейцев, двое бразильцев и мулат, утомленные тяжелой дневной работой, в конце концов крепко уснули.

Маркиз, Винкельман, Бенто и Рафаэло устроились на шлюпе, стоявшем на якоре. Было решено сменять друг друга каждый час.

Шарль, Хозе и индейцы остались на лодке, которую с помощью каната привязали к шлюпу.

Шарль обещал, что будет дежурить два часа, а затем разбудит Хозе. Но мулат, у которого в глазах все стояла «ведьма»-индианка, был во власти дурных предчувствий и боролся с дремотой.

Капитан старался особенно не надоедать своим компаньонам и решил всю ответственность взять на себя. Несмотря на договоренность, он не хотел спать, чтобы не пропустить опасности.

— Вот увидите, сеньор, — повторял он без конца, — эта старая чертовка — шпионка. Поверьте мне. Все говорит об этом. Помните ее беспокойный взгляд? Она все время что-то вынюхивала. Когда вы с ней разговаривали, у нее глаза воровато бегали. Убежден, что она подавала какие-то знаки нашим людям. К сожалению, не знаю, какие именно. А разве она не спросила вас, чей это шлюп?

— Ну, и о чем же это говорит?

— О том, что, если те, кто ее послал, не причинят зла вам лично, ничто не помешает им разделаться с вашими друзьями и компаньонами.

— В таком случае, наверное, лучше было бы сказать, что шлюп мой?

— Конечно. Если у этой старой карги осталась хоть капля признательности за то, что вы помогли ее ребенку, она, возможно, сумела бы вам помочь. Потому что в душе и в мозгу у нее — если только можно говорить о них применительно к этим дикарям — засело уважение к вам одному. Но это вовсе не помешает ей привести сюда головорезов, которые послали ее шпионить.

— Возможно, вы и правы, — заключил молодой человек, которого неколебимая уверенность мулата тоже начала беспокоить. — Хорошо! Будем внимательны, как будто нам действительно грозит серьезная опасность. Это ведь не малодушие, а осторожность, не так ли? Нас достаточно много, есть оружие, и никто из нас не трус.

С этими словами Шарль и Маркиз заняли свои посты, один на лодке, а другой на шлюпе. Остальные улеглись спать.

Шарль положил в карман своей шерстяной куртки револьвер, прихватил карабин и устроился на носу так, чтобы хорошо видеть все, что происходит по обоим бортам.

Вскоре поднялся легкий ветерок и разогнал тучи комаров, оставивших наконец в покое людей.

Это на первый взгляд приятное обстоятельство могло сыграть дурную шутку. Когда тебя беспрестанно кусают комары и мошки, это, без сомнения, мучительно, однако способствует чуткому сну, не дает забыться и потерять бдительность.

Шарль был не из тех, кто уступает убаюкивающей прохладе ночи, даже если его оставили в покое ненасытные кровопийцы.

Он бодрствовал полтора часа, крепко задумавшись, и, когда уже настала пора покинуть утомительный пост, его внимание привлек легкий всплеск.

Что-то черное, рассекая спокойные воды, медленно двигалось по течению, неслышно приближаясь к лодке.

Предмет находился еще слишком далеко, к тому же было темно. Благодаря свету звезд удалось разглядеть все же, что длина его достигала примерно метров двух, а ширина — тридцати или сорока сантиметров.

Молодой человек всматривался, напрягая глаза, и в конце концов пришел к выводу: «Это, вероятно, кайман вышел на промысел».

Громкий рык подтвердил его догадку.

Кайман, никак не ожидавший встретить здесь шлюп, на мгновение замер, загреб воду лапами, втянул воздух, проплыл вдоль корпуса судна и отправился дальше.

Шарль, испытывавший глубокое отвращение к этим чудовищам, еле удержался от того, чтобы, воспользовавшись случаем, не выстрелить в одного из них. Но зачем же беспокоить друзей? Его антипатия к крокодилам — не совсем серьезная причина для того, чтобы прерывать сон усталых людей.

Едва хищник исчез, как появился второй, а за ним и третий. Они величаво плыли один за другим, как бывает, когда животные спокойны, сознавая, что их много и они сильны.

— Черт возьми! — проговорил Шарль. — Вот и кайманы вышли освежиться. Гляди-ка, какая фамильярность! Или они никогда не встречали лодки, или люди здесь более терпимы, чем на Арагари или Апурема.

Два вновь прибывших крокодила как бы изучали судно, интересуясь его размерами. Потом они медленно подплыли один к другому, словно хотели обменяться впечатлениями, фыркали, вздыхали, барахтались и, наконец, исчезли, не удовлетворив до конца своего любопытства.

Шарль, которого их маневры скорее позабавили, нежели заинтриговали, — тот, кому случалось долгое время быть на посту, знает, что любая мелочь может послужить развлечением, — не без удовольствия отметил, что его время истекло.

Он бесшумно подошел к сеньору Хозе, разбудил его. Тот вздрогнул и пробормотал:

— Как, уже?

— Увы, дорогой друг, уже. Возьмите свой револьвер и карабин. Вы готовы?

— Да, сеньор… да… конечно… Я… я готов.

— Да вы спите на ходу!

— Нет, нет… Я уже открыл глаза. Ничего не произошло, не так ли?

— Ничего! Я только видел трех кайманов. Они покружили вокруг лодки и спокойно убрались восвояси.

— А, кайманы, — протянул капитан. — Они здесь почти ручные… да… Доброй ночи, сеньор.

— Благодарю вас, Хозе. А вам — счастливо подежурить.

Через пять минут Шарль в своем гамаке, а мулат на посту заснули, как по команде.

Никто не знал, сколько прошло времени, когда Шарля внезапно разбудил жалобный крик. Как у всякого человека, привыкшего к путешествиям по лесам, у него был чуткий сон.

Шарль сразу узнал: кричал кайман.

— Снова эти несносные животные, — рассерженно проговорил он. — Могу я хотя бы спокойно поспать? Тысяча чертей! Не поднять ли тревогу, не заставить ли всех взяться за оружие да бабахнуть первого же хищника, который попадется под руку?

Но в этот самый момент ужас, охвативший молодого человека, заставил его забыть о мести.

Лодка не была больше привязана к шлюпу. Она плыла по воле волн, а очертания шлюпа уже терялись в ночной тьме.

В довершение всего ее сопровождал кортеж кайманов, которые следовали один за другим, не удаляясь больше, чем на семь-восемь метров.

Шарль выпрыгнул из гамака, бросился вперед, схватил якорь и швырнул его в реку. Затем он что есть мочи толкнул мулата, спавшего сном праведника.

Якорь зацепился за дно, и лодка остановилась.

Удивленные кайманы — их была уже целая дюжина — тоже замерли, обошли лодку кругом несколько раз, по-прежнему следуя один за другим. Самый дерзкий подплыл ближе, прямо к якорному канату.

Молодой человек в ужасе увидел зловеще блестевшие глаза чудовища.

Вскинуть карабин и дать залп было секундным делом.

Как только раздался выстрел, послышался страшный крик, и эхо разнесло его далеко. Черная масса забилась в воде, задергалась в конвульсиях и исчезла в волнах.

— Что случилось, сеньор? — растерянно спрашивал мулат, оглушенный выстрелом и задыхающийся от порохового дыма.

— А то случилось, что наших кайманов стало вчетверо больше, да к тому же каждый из них превратился в человека на уба.

И, повернувшись в сторону шлюпа, Робен закричал во весь голос:

— Тревога!.. Друзья… к оружию!

Тем временем разбуженные выстрелом индейцы повскакивали с мест и сгрудились вокруг хозяина.

— Разберитесь с ними, — обратился Шарль к капитану, — организуйте оборону. А я сделаю еще дюжину выстрелов и отобью первую атаку. Торопитесь! Еще немного, и эти негодяи возьмут нас на абордаж.

Мулат тщетно пытался собрать индейцев и направить против общего врага.

Оторопевшие, растерянные, они были безумно испуганы. Даже не схватились за оружие, да и вряд ли в таком состоянии могли вообще им воспользоваться.

Сеньор Хозе разрывался на части, не зная, за что взяться, пока Шарль отстреливался. С борта шлюпа ответили выстрелами.

Шарль мгновенно разрядил револьвер и карабин без особого, однако, результата. Лодчонки неумолимо приближались.

Мулат, отчаявшись расшевелить индейцев, решил помочь Шарлю.

— Вы напрасно тратите заряды, сеньор, — сказал он, подойдя поближе и услышав, как пули со стуком отскакивают от выдолбленных из каменного дерева лодок. — Мерзавцы прикрываются своими уба, а сами плывут позади них. Видите следы на воде?

— Черт побери! А ведь вы правы. Я в темноте и не разглядел. Тысяча чертей! У меня кончились патроны.

— Возьмите пока мой револьвер, а я сейчас перезаряжу ваше оружие.

В эту самую минуту раздался крик:

— Канаемес!.. Канаемес!..

— Нас настигают. А эти олухи, похоже, готовы идти под нож, словно стадо баранов!

Звонкий голос Хозе перекрыл на мгновение крики индейцев-убийц, но их вопли все нарастали.

— Мужайтесь!.. Помощь близка!

— Смелее, Хозе! Смелее, мой друг! Ступайте на правый борт, а я останусь здесь.

Индейские уба подплыли совсем близко и врезались в борт лодки. Краснокожие были повсюду: на носу, на корме, по правому и левому борту. Цепкими руками ухватившись за снасти, лезли наверх. Лица выкрашены черной и красной краской, придававшей им еще более зловещий вид.

Напрасно Шарль и Хозе размахивали саблями, круша, не разбирая, все подряд. Двое не в силах были находиться одновременно везде и отбивать бесконечные атаки. Враги прибывали и прибывали, будто бы сама водная пучина порождала их.

Лодку сильно отнесло назад, и друзья остались лицом к лицу с неистовствующей ордой.

Индейцы — члены экипажа, увидев, что вражеские уба во множестве окружили их судно и, пустые, покачиваются на волнах, вышли из оцепенения. Собравшись все вместе, в тот самый момент, когда нападавшие уже почти одержали победу, они бросились в воду, стремясь захватить трофеи.

Шарль и капитан оказались в окружении дюжины крепких индейцев, так же, как и они, вооруженных саблями.

Завязалась смертельная борьба, и, если бы у друзей не осталось патронов, их разорвали бы на куски.

Шарль отступил на несколько шагов и выстрелил. Индеец повалился на палубу.

— Теперь ваша очередь, Хозе. Цельтесь в грудь.

Мулат дважды выстрелил и с радостью увидел, что оба раза достиг цели.

Он тоже отступил, размахивая мачете. Однако вскоре оба были зажаты в тиски. Индейцы набросились на них. Шарль выстрелил в последний раз, отбросил не нужный ему теперь револьвер, отошел еще на два шага и вздрогнул, ощутив пустоту за спиной.

Хозе, получив удар в плечо, вскрикнул и упал на колено. С быстротой молнии кинулся Шарль к товарищу и отбил очередное нападение. Однако в тот же момент оступился, потерял равновесие и почувствовал, что падает.

Чья-то железная рука ухватила его на лету, и Шарль услышал показавшийся ему очень грубым голос, который говорил по-французски:

— Держитесь, капитан…

В это мгновение сильный удар потряс лодку, раздался скрежет.

Кто-то могучий поднял Шарля, точно ребенка, и он узнал Винкельмана. Его голос, а тем более железная хватка были единственны и неподражаемы!

Винкельман успел только крикнуть:

— Бросайтесь в воду, капитан!

Шарль чувствовал, что его перенесли в шлюп, оказавшийся каким-то образом совсем рядом.

Канаемес, взбешенные и вне себя от гнева, мгновение колебались, потеряв из виду белых, совсем уже было очутившихся в их руках. А тут, к их изумлению, и мулат тоже исчез!

— Огонь! — скомандовал Маркиз, вскидывая карабин.

Почти одновременно прогремели четыре выстрела, потом, сразу, еще четыре.

Бандиты несли серьезные потери. Понемногу они начали отступать, оглашая округу душераздирающими отчаянными криками.

— Огонь! Огонь! — рычал Маркиз. Его карабин работал без передышки.

Ураган пуль обрушился на индейцев. Страшно свистя, пули вонзались в тела, кому-то пробивали грудь, кому-то сносили головы с плеч…

Побоище длилось не более минуты.

Вскоре голос Маркиза вновь заглушил стоны раненых и вопли умирающих.

— Прекратить огонь! Конец цепи перекиньте, пожалуйста, сюда. Надо же привязать к шлюпу эту посудину. И, если можно, немного света. Я хочу взглянуть на милые мордочки этих мерзавцев.

Опытный путешественник никогда не забудет запастись на всякий случай свечами. Особенно в этих местах, где человеческое жилье встретишь редко, свеча всегда пригодится в темную экваториальную ночь.

Желание Маркиза тотчас же исполнили. Бразильцы поспешно разорвали брикет и зажгли две свечи. Ах, если бы индейцы-беглецы, испугавшись встречи с канаемес, не вернулись обратно на лодку, этих запасов теперь и в помине не было бы. Проходимцы захватили их тогда с собой вместе с фонарем и прочими необходимыми вещами.

Маркиз взял одну свечу, другую передал Винкельману, перезарядил свой револьвер, велел компаньону сделать то же самое, осторожно перегнулся через борт шлюпа и через секунду был уже на лодке.

Семь или восемь скорченных трупов грудой валялись на носу. На корме шевелились несколько раненых. Кое-как они справились с покореженными руками и ногами и с невероятными усилиями бросились в воду.

— Не слишком-то хорошие условия для стрельбы, — пошутил Маркиз.

В это время из темноты послышались громкие крики.

— Дьявол! Что еще там такое? — проворчал молодой человек, вытянув руку и пытаясь рассмотреть что-нибудь в ореоле свечи.

Он увидел несколько уба, выстроившихся полукругом. Это были индейцы, сбежавшие во время атаки с поля боя.

Они безжалостно добили раненых и утопили их, лишний раз продемонстрировав свойственное этой расе хладнокровие.

Один из молодцов, заметив свет и испугавшись, как бы чего не вышло, на секунду оторвался от чудовищного своего занятия и на плохом португальском крикнул:

— Не стреляйте, месье белый… Это мы!

— Ладно!.. Ладно!.. — растерянно произнес Маркиз. — Однако где же наш друг Хозе? Я был бы в полном отчаянии, если бы с ним что-то случилось.

Не успел он договорить, как увидел пару ног, одетых в некогда белые, а теперь залитые кровью брюки. Ни туловища, ни рук не было видно под грудой мертвых.

— Эй, да вот он, — сказал Маркиз, разбрасывая недвижные тела. — Бедняга! Ему, кажется, досталось… Глядите-ка, да он недвижим!

Индеец, получивший, должно быть, сильный удар мачете, всем телом навалился на Хозе. Вероятно, мулат пытался задушить его, обеими руками обхватив мощную шею. Индеец так и остался лежать, придавив собою капитана.

— Несчастный отчаянно защищался! — с грустью проговорил Шарль. — Трудно поверить, что он мертв.

В это время со свечи, что держал Маркиз, прямо на бронзовую щеку Хозе упала горячая капля воска.

Глаза его неожиданно открылись, и мулат громко вскрикнул.

— Он жив! Жив! Порубил этих подлюг! Правда, и ему досталось…

Хозе, задыхаясь, судорожно глотал воздух и, придя в сознание, узнал друзей, тянувших к нему руки.

— Вы все спасены… Какое счастье! Как я рад видеть вас! А я вот… Однако тоже вроде пока еще не помер. Сеньор Маркиз, полагаю, что это я вам обязан спасением.

— Да-да, дорогой мой, а еще вот этой свече.

Разбойничье нападение, которое на этот раз было делом отнюдь не канаемес-любителей, тем не менее не возымело, к счастью, серьезных последствий. Провидению угодно было, чтобы все напасти ограничились всего лишь шрамом на плече Хозе.

Рана казалась с виду гораздо страшнее, чем была на самом деле. Ее промыли водой пополам с водкой. А затем всеми обласканный капитан поудобнее устроился в гамаке и тут же заснул. Единственный, кому удалось сомкнуть глаза после схватки…

Остальные же, все еще во власти воинственного возбуждения, решили дежурить до утра. Ведь никто не мог гарантировать, что атака не повторится.

Однако ничего не случилось. Индейцы, получив страшный урок, не делали больше попыток завладеть судном и убить чужаков. А может быть, под огнем погибли все и просто-напросто никого не осталось для новой атаки. А также и для того, чтобы предупредить остальных членов племени о случившемся.

Когда наступил день, механик разжег топку. В ожидании, пока заведется машина, все занялись уборкой. Надо было уничтожить следы ночного боя. Индейцы — члены экипажа — после своего бегства в самый разгар сражения теперь безбоязненно вернулись на борт. Опасность миновала.

Они предусмотрительно привязали накрепко уба, которые им достались без особого труда, а потом расположились ко сну среди окровавленных трупов, как будто это было для них делом самым обыкновенным.

День застал их крепко спящими и посапывающими вперемежку с повергнутыми канаемес. Боевая раскраска делала мертвые лица еще более устрашающими.

Бандиты Амазонки все, как на подбор, были могучи, высокорослы. Их атлетическое телосложение особенно впечатляло по контрасту с тщедушными вырожденцами океанического побережья. Мускулы точно у античных героев, грудь колесом, бычья шея, сильные руки с тонкими запястьями… Истинные дети природы! Такой картинной внешности позавидовал бы любой актер.

Стоит отметить один немаловажный факт. Все без исключения были убиты выстрелами и ударами спереди, о чем говорили кровавые шрамы и следы от пуль.

— Мощные ребята, — проговорил Винкельман, обращаясь к Шарлю. Винкельман, с его фигурой Геркулеса, пожалуй, единственный мог составить им достойную конкуренцию. — Не будь мы вооружены, нам бы несдобровать.

— Но как же, черт побери, им удалось подобраться так близко? Они напали, когда никто и думать не мог.

— Очень просто, — отозвался Шарль, — просто все, как я полагаю, спали — и на лодке, и на шлюпе. Как вы думаете, Маркиз?

— Увы! Месье Шарль, я вынужден со стыдом признать, что заснул, как сурок. Я готов предстать перед военным трибуналом.

— Трибунал единогласно выносит вам оправдательный приговор, Маркиз, так как вы с лихвой искупили свою вину. А что касается внезапности, то все предельно просто, хотя и непонятно на первый взгляд. Я хочу в точности воспроизвести эту сцену, потому что, сам того не подозревая, оказался свидетелем приготовлений к нападению и видел достаточно, чтобы не ошибиться.

— Не томите, месье Шарль. Пока расходится машина, объясните нам все.

— Охотно. А вы, — он повернулся к индейцам, которые лениво потягивались, лежа на палубе, — немедленно выкиньте эти трупы за борт и вымойте все, чтоб никаких следов не осталось. Да пошевелитесь! Давайте-ка! Получите двойную порцию водки, хотя за вашу трусость вы заслуживаете скорее хорошей взбучки. Итак, — молодой человек снова обернулся к друзьям, — приступим. Канаемес — не сомневайтесь, что это именно они, — были предупреждены. Уж не знаю, как и кем…

— Черт возьми! Да той старой колдуньей, что приплыла с больным ребенком. Помните? Не напрасно волновался ваш Хозе.

— Вполне вероятно. Скорее всего, так оно и было. Канаемес подплыли к нам под видом кайманов.

— Кайманов? — удивленно воскликнул Винкельман, а вместе с ним Маркиз и оба бразильца.

— Да, да. Я собственными глазами видел, как они все это проделывали, когда стоял на вахте. И должен сознаться, что по наивности принял их за настоящих кайманов. Тот же тяжелый, неторопливый ход, те же бесшумные движения, тот же сап, то же рычание и даже тот же специфический запах.

— И что случилось потом?

— Потом? Потом была атака, рукопашный бой. Делишки мои были бы плохи, если б только вы, Винкельман, дорогой друг, не ухватили меня железной хваткой, за что я вам бесконечно благодарен.

— А вы, месье, надо вам сказать, тяжелехоньки! Да.

— Охотно верю. Но взгляните на этот шедевр архитектуры из каменного дерева! Разве по всем своим размерам, в длину и в ширину, уба не напоминает вам каймана? А вот и голова крокодила, она так мастерски вырезана впереди… нос, глаза — каждый словно агат! А на длинный хвост взгляните! Он по форме точно напоминает крокодилий. В темноте я вполне мог ошибиться.

— Ну а как же вы заметили людей, сидящих в лодках? — поинтересовался Маркиз.

— Посмотрите на эту глубокую впадину, что выдолблена в корпусе! Человек почти лежит здесь на манер ящерицы. Еще одно доказательство тому — спины убитых выкрашены той же краской, что и весь корпус лодки.

— Пусть так. Но каким образом они управляют уба?

— Взгляните! Каково, по-вашему, назначение этих двух лопастей, прикрепленных веревкой сзади и по обеим сторонам головы?

— Понятия не имею. Эти штуки очень похожи на вальки, какими прачки у нас отбивают белье, и вполне могут служить чем-то вроде весел.

— Черт возьми! А ведь вы правы. Человек ложится на живот, прячет голову за вырезанной из дерева мордой. Вот я даже нашел выемку для подбородка и щек. Только глаза смотрят вперед, едва поднимаясь поверх крокодильей головы. Он продевает руки в эти специально продолбленные отверстия, берется за весла, которые вы совершенно справедливо сравнили с вальками, хотя они и гораздо меньше, и передвигает ими, подобно лапам каймана. Вот и вся премудрость. Так они и подплыли поближе, чтобы рассмотреть судно, которое хотели разорить. Заметив, что никто не шевелится на борту, они, хитрые бестии, прежде всего решили отвязать лодку от шлюпа, чтобы распылить наши силы и тем самым парализовать сопротивление. Один из этих милых «кайманов» просто подплыл и разрубил канат своим мачете. Лодку начало относить. Слава Богу, что это длилось недолго, пока меня не разбудил их воинственный клич. Не мешкая ни секунды, я бросил якорь, и мы встали как вкопанные. Теперь нужно было действовать. Остановка не входила в их планы, и они, похоже, несколько растерялись. Негодяи принялись плавать вокруг шлюпа и в конце концов нашли якорный канат. К этому моменту я мало того что был обеспокоен, но еще и находился на приличном расстоянии от вас и не мог понять, что происходит. Как вдруг заметил на воде одну из «амфибий» и что-то сверкающее, как стальной клинок. Я моментально понял — это сабля! Сомнений не было, «кайманы» обернулись людьми. Я выстрелил, потому что их становилось все больше. Ну а остальное вам известно. Теперь ваша очередь. Расскажите мне, что происходило у вас.

— Да мало что на самом деле, — отвечал Маркиз. — Мы так крепко спали, что приготовления к атаке абсолютно прошли мимо нас. Надо благодарить Бога: борта у шлюпа высокие и крепкие, что исключает возможность взять его на абордаж. Если бы не это, нас бы, пожалуй, убили. Разбуженные вашим выстрелом, мы догадались, что происходит. Тогда Винкельман, который, как вам известно, всегда действует, а не разглагольствует попусту, разорвал якорную цепь. Очевидно, это происходило именно тогда, когда вы свою как раз использовали по прямому назначению. Поэтому шлюп довольно скоро догнал вашу лодку, и, должен заметить, очень вовремя.

— Господа, — прервал их механик, — машина на ходу. Жду ваших приказаний.

— Все готово к отплытию? — спросил Шарль.

— Все готово, месье! — раздался знакомый голос.

— Как, это вы, сеньор Хозе? Какого черта вы поднялись?

— Как же мне было не подняться, должен же я все проверить.

— Но, дорогой мой, вам надо бы вести себя поосторожнее… Не схватить бы лихорадку. Вам необходим отдых.

— От всего сердца благодарю за теплую заботу, но, клянусь Богом, я чувствую себя прекрасно. А кроме того, хорошего же вы обо мне мнения, если думаете, что подобный пустяк способен выбить старого морского волка из колеи. Разрешите занять свое место. Я должен провести судно между мелями, которых в устье Риу-Бранку полным-полно.

Невыразимое удовольствие плыть на большой скорости, не прилагая к этому значительных усилий. Друзья наслаждались путешествием. Мимо пролетали берега Риу-Бранку. То тут, то там из зарослей выпархивали стайки болотных птиц, потревоженных прерывистым фырканьем машины.

Освобожденные наконец от необходимости налегать на ганчо и форкилы, не опасаясь, что вот-вот обрушится подмытое волной вековое дерево или подхватит течение, избавленные от назойливых насекомых, относимых воздушной струей далеко назад, путешественники чувствовали бесконечную благодарность к бразильцам, согласившимся отбуксировать их.

Но самыми счастливыми себя, конечно, чувствовали индейцы. Неожиданная перемена устраивала их больше всего.

Однако они не выражали радости ни жестами, ни криками или песнями, как то обычно делали негры со свойственным им темпераментом.

И слава Богу! Подобное выражение чувств бывает утомительно. Индейцы же, которым теперь абсолютно нечего было делать, воспользовавшись случаем, спали без задних ног.

Они упивались сном, — точно так же, если выпадал случай, эти дикари, привычные ко всяким жизненным испытаниям, утоляли голод или жажду, словно пытались наесться или напиться про запас.

И ни слова благодарности, ни слова признательности тем, кто избавил их от тяжелой работы.

Через пять дней и ночей они приедут домой, палец о палец ради этого не ударив. Всего пять — вместо двадцати пяти суток изнурительного труда! И никакой благодарности.

Сойдя с судна, получат обещанные деньги, продукты. Как будто так и надо.

— Довольны ли вы тем, что можете отдыхать, пить, есть, спать? — не выдержал Шарль.

— Не знаем, — был ответ.

— По крайней мере, если вы не заняты на борту, вы могли бы поохотиться, добыть чего-нибудь свеженького: дичь, рыбу или черепах.

— Да.

— Вот и прекрасно! Сегодня вечером сделаем остановку, и вы отправитесь на промысел. Канаемес больше нечего бояться. Но все же не отплывайте слишком далеко.

— Да.

Не было, пожалуй, ничего проще, чем добыть пропитание на Риу-Бранку. Берега реки пустынны, и поэтому здесь во множестве водилась дичь, а в воде косяками ходила рыба. На расстоянии около пятисот километров, от устья до Боа-Виста, не встречалось человеческого жилья. Селились, как правило, там, где жили индейцы, а их найдешь лишь в верховьях реки, в районе кампо.

Для охотников и рыболовов здесь царил сущий рай. Промышляй — не хочу. Дичи и рыбы на любой вкус сколько угодно.

Чего-чего тут только не было: агути — горбатые зайцы, гокко, большие куропатки, длиннохвостые попугаи, лани, в реке — электрический угорь, пиранья, бото, тукунаре. А кроме того, огромные черепахи.

Индейцы не торопясь отправились на охоту. Противники всякого и всяческого труда, любящие по-настоящему лишь есть и спать, они, однако, время от времени находили удовольствие в охоте. Только это занятие могло вывести их из привычной апатии.

И тем не менее охота все же оставалась для краснокожих работой, а работать они не любили. Вообще за индейцами не водилось никаких пристрастий, кроме, быть может, одного — выпить. Крепкие напитки они обожали. А охотились для того, чтобы питаться, — как добывает свой хлеб дровосек, к примеру, или углекоп. Те трудились без радости, без воодушевления, уставая и желая лишь одного — поскорее закончить работу.

Надежда на добрую добычу — само собой, а главное — то, что не придется ничего делать, пока они будут ходить по лесу или сидеть на берегу, ловя рыбу.

Если удастся наловить много рыбы, да к тому же и охота окажется удачной, можно будет поваляться в гамаке.

Маркиз, неутомимый каламбурист и шутник, окрестил невероятную лень, непобедимую любовь индейцев к гамаку гамакизмом.

Между тем плавание, начавшееся в трудах и принесшее столько опасностей, продолжалось без происшествий.

Основные заботы легли на плечи Шарля. Сверяясь с компасом, он старался найти нужный курс — его карта оказалась очень старой, неточной, если вообще хоть сколько-нибудь верной.

Они проходили места, еще недавно обитаемые. Но мало-помалу люди покидали их, уходя поближе к прериям.

В устье Жеруэны сохранилось всего каких-нибудь полдюжины индейских деревушек, затерянных меж озер.

От селения Санта-Мария, располагавшегося некогда на левом берегу, не осталось и следа.

То же самое произошло и с Пескуэро, бывшим рыбным промыслом, кормившим небольшой гарнизон Сао-Иоаким. Ничего не говорило о том, что еще недавно здесь жили люди. Все заросло густым лесом.

Первая встретившаяся на пути ферма принадлежала Бернардо Корейо, старому португальцу. Его основным занятием была заготовка топлива для паровых судов. Ферма стояла на правом берегу, между двадцатью восемью и тридцатью градусами к северу от экватора, недалеко от озера Куарена, возле которого виднелась дюжина негритянских и индейских хижин.

Эти в беспорядке разбросанные по берегу лачуги представляли собой главный населенный пункт в низовьях Риу-Бранку.

Подобно Санта-Марии и Пескуэро, Кармо тоже исчезло, несмотря на благоприятное местоположение на возвышенности, недосягаемое для наводнений.

Выше по реке, вслед за Кармо, чьи следы можно обнаружить ныне лишь на очень старых картах, в нищете и болотной лихорадке влачила жалкое существование горстка метисов. Они жили в трех селениях: Жеренальдо, Клаудо, Эспириту-Санто.

А дальше — пустынные берега реки и ее притоков: Катримани, текущей неведомо откуда, Игарапе-д’Агуа-Боа-д’Эруиени с озерами Музу, Арикура, Ассаитуба и Капитари, а также Рио-Анана, что спускается с Лунных гор и омывает прерии.

Еще выше все та же пустота — леса, сменяющиеся болотами, где текут мало кому известные реки и речушки. Впрочем, в местечке Карнейро португалец сеньор Васконселлас добывал каучук высокого качества и в больших количествах. Но кроме этого, вплоть до Виста-Аллегре на правом берегу никаких селений здесь не сыщешь.

Виста-Аллегре, в трехстах километрах от устья Риу-Бранку, строился на месте деревушки, исчезнувшей как Кармо или Санта-Мария. В одинокой хижине Виста-Аллегре вместе с несколькими индейцами жил милейший человек, философ или просто отчаявшийся, португалец дон Бенто Маноэл да Кунга-Фиуза.

Немного выше, на том же берегу, — озеро Анженерио, возле которого в прошлом веке находился сахарный заводик.

Заводик, как и деревушка Санта-Мария Вела, и ферма Каракараи, исчез с лица земли.

Вот и все, что можно было бы назвать обитаемым на территории в четыреста километров вдоль реки, до каксоэра.

Каксоэра! Как много говорили о нем фазендейро с берегов Риу-Бранку! Проклятый каксоэра, парализующий движение между Манаусом и плодородными, обильными землями в верховьях. Каксоэра — это серия водных порогов. Их здесь насчитывалось семь. Если бы не они, транспорт со скотом в любое время года мог бы добираться до Боа-Виста; частные компании беспрепятственно посылали бы паровые шлюпы и организовывали постоянное сообщение даже в летние месяцы. Стало бы возможно подплывать прямо к фазендам и забирать скот.

К несчастью, ничего не делалось для того, чтобы устранить серьезное препятствие. А ведь, казалось бы, чего проще: провести в обход порогов дорогу или канал.

Сколько напрасно потраченного труда и времени, сколько опасностей можно было бы избежать беднягам, что плавали по этим местам! Они тратили не меньше пяти-шести дней, чтобы преодолеть проклятые пороги, даже в самое благоприятное время.

Паровым судам с буксирами легче, нежели бателао. Оно и понятно. Разве весла могут тягаться с паровой машиной! К тому же в этих местах был отменный лоцман Пексот да Сильва. Вместе с негром Антонио Баретто Мурату он взял на себя труд проводить суда по капризным порогам.

За порогами, выше по течению, зарастали лесом пустоши, где когда-то стояли селения. Не подозревая, что проплывает мимо бывших островков цивилизации, путешественник оставлял позади Консесао или Сао-Фелип. И только гораздо выше, у самого устья Йоа-Парана, встречал четыре хижины, принадлежащие цивилизованным индейцам паоксьянос.

Дальше, в устье Мокаяхи, широкой и своенравной реки, простирались обильные, но дышащие лихорадкой земли. Здесь и обитали индейцы паоксьянос, аборигены — костлявые, бородатые, с раскосыми глазами и выдающимися скулами. Они выживали в условиях, которые, без сомнения, были бы смертельны для европейца. Это были отважные люди, не такие вороватые и не столь склонные дезертировать, как другие их сородичи. Они усердно работали на белых. Однако условия жизни привели к тому, что племя, в общем, захирело.

Сколько богатств зря пропадало в этом уголке земли, таком плодородном и таком смертоносном по своему климату!

И речи быть не могло о том, чтобы хоть сколько-нибудь эффективно осваивать эти земли. Человеку, незнакомому со здешними краями, трудно представить, до какой степени они пустынны и безлюдны.

Во всем юго-западном бассейне, то есть на территории по правому берегу, между Мокажахи, Риу-Бранку, Риу-Негру и Паданири, протяженность которой почти равняется нашей Гайане, проживало лишь одно-единственное племя — паоксьянос. Да и этих-то осталось очень мало: в районе Мокажахи — чуть больше ста пятидесяти, а в других местах — человек триста.

После Риу-Мокажахи, на левом берегу открывалась гора Сьерра де Карома, самая высокая в среднем течении Риу-Бранку. Ее высота — 1150 метров. Река омывала массивное подножие на протяжении двадцати километров, а затем начинался великолепный район кампо, бесконечные, неоглядные прерии, простиравшиеся вплоть до самой Венесуэлы и по территории равные Английской Гайане.

Мгновенно, как по волшебству, людей становилось все больше и больше. Нельзя сказать, что местность эта оказалась перенаселена, однако не было той угрюмой, приводящей в уныние пустоты, которая угнетала там, где обитали лишь дикие звери да редкие племена.

Теперь фазенды следовали одна за другой. Далеко, насколько видит глаз, раскинулись зеленые луга. То тут, то там виднелись несметные полудикие стада под присмотром не менее диких пастухов. Кругом — живописные холмы, к которым жались жилища. Холмы защищали их от непогоды. Рядом — хозяйственные постройки и лавки. Возле берега на приколе — лодки всех размеров и разновидностей, целый флот. Был тут и собственный крошечный порт, пристань, где грузили на суда скот.

Короче говоря, шла своя жизнь.

Оставалось лишь мечтать о том, чтобы проклятые пороги, отрезавшие этот район от соседних, поисчезали бы и не препятствовали мужественным поселенцам.

Здесь жили, по крайней мере, человек двенадцать белых, занимая территорию километров в тридцать. Они вели патриархальный образ жизни. У них не было другого развлечения, кроме поездки в Боа-Виста.

Боа-Виста — прибрежная столица Риу-Бранку.

Однако по этому громкому титулу не стоит представлять себе некое Эльдорадо, затерянное в глуши лесов и прерий Амазонки. Не думайте найти здесь пышный город, изысканный, как все города Бразилии. Боа-Виста не сравнишь и с благословенным Манаусом — шумным, деловым коммерческим центром. Не похож он даже и на наши городки где-нибудь в Нормандии.

Но это, безусловно, была столица для нищих испанцев, подлинных идальго, которые завтракали луковицей, обедали сигаретой, а ужинали серенадой и на все времена года имели одну-единственную пару латаных-перелатаных штанов.

И тем не менее они и являлись местной аристократией.

Двадцать пять — тридцать малюсеньких хижин, крытых соломой, иногда беленых, но неизменно чисто прибранных и уютных, притулившихся на прибрежном холме, — это и есть Боа-Виста.

Все в мире относительно.

Кто знает, быть может, в скором будущем в столице, которую ныне можно было назвать скорее лишь эмбрионом[194] города, вырастут заводы, отели, банки, театры, доки, появятся железная дорога, телеграф, телефон и прочее…

Быстрый расцвет городов Австралии или Северной Америки вселяет надежду.

Надежду тем более реальную, что для этого не существует никаких помех, а люди в чудесной стране на удивление трудолюбивы.

Один Бог знает, что уготовило будущее нашим потомкам. Во всяком случае, в Боа-Виста час расцвета еще не настал.

Здесь покамест лишь два здания позволяли уповать на то, что когда-нибудь все изменится к лучшему, — церковь и школа.

Церковь еще строилась. Школу же белые посещали с неимоверным усердием. Вместе с ними и дети прислуги — мамелюков и индейцев.

Несмотря на бедность, торговые связи городка были достаточно активны благодаря главным образом тому, что большинство белых владели крупными фазендами. Всего их набиралось около тридцати.

Тридцать фазендейро, быть может, скажете вы, слишком мало для такой обширной территории. На первый взгляд это действительно так. Но на самом деле опытные и энергичные люди всеми силами пытались сохранить зачатки цивилизации — залог будущего расцвета и ни при каких условиях не намеревались покидать эти места. Обживая их, фазендейро верили, что люди начнут приезжать сюда и их будет чем встретить.

Переселенцев здесь всегда ждали и могли принять и разместить уйму народу. Все знали: где-где, а тут всегда найдется работа и возможность прокормиться.

Чего, к сожалению, не скажешь о нашей Гайане!

Мальтус[195], мало признанный у нас экономист, с суровой прямотой, свойственной людям, привыкшим оперировать сухими цифрами, сказал как-то: «Там, где рождается человек, должен родиться и хлеб». В этом афоризме зачастую видят лишь причуду. Но ученый, думается, прав, если рассматривать его высказывание так: если человек родился, обеспечьте его хлебом.

Другими словами, если есть хлеб насущный, не прекратится род человеческий.

Скотоводы с берегов Риу-Бранку, сами того не ведая, действовали в соответствии с установкой английского экономиста. Но только они разводили не хлеб, а скот.

Сегодня стада трех десятков фазендейро насчитывали не меньше тридцати двух тысяч голов крупного рогатого скота и четырех тысяч лошадей. На каждой фазенде было занято множество негров, мамелюков и индейцев, отказавшихся от кочевой жизни и узнавших здесь относительный достаток. Труд их применялся везде. Они оказывались и носильщиками, и гребцами, и земледельцами. Постоянная, гарантированная работа позволяла с уверенностью смотреть в завтрашний день.

Пожалуй, стоит обратить внимание читателя и еще на одну деталь. Кампо Риу-Бранку, на первый взгляд пустынное и дикое, осваивалось не менее активно, чем Боа-Виста. Здесь сосредоточилось все самое прогрессивное в интеллектуальном и коммерческом отношении.

Не было чиновников, увешанных нелепыми орденами, надменных бумагомарак, сосущих кровь из колонистов, невежд, то и дело тормозящих развитие промышленности, в которой эти тупицы ничего ровным счетом не смыслили. Не было и солдат — поселенцы в случае нападения способны защитить себя не хуже, чем любой вояка. Подобное, однако, приходилось делать редко. Колонисты вообще-то были миролюбивы и старались чем могли помочь аборигенам, так что отношения у них складывались вполне дружеские.

Впрочем, в местечке Сан-Иоаким, немного выше Боа-Виста, находился гарнизон. Но что это был за гарнизон и что за хибарки! Четверо солдат и сержант, покинув свои мазанки, крытые соломой, предпочли перебраться на располагавшуюся неподалеку фазенду Сан-Бенто, где власти благополучно позабыли о них. Гарнизон сам добывал себе пропитание.

Исчезновение краснокожих, впрочем, не вызвало замешательства. Бегство предвидели, его ждали. Правда, немного позже. Задерживать индейцев против воли не только неразумно, но и опасно. Об этом всегда нужно было помнить.

Ну что ж. Чем скорее все разрешилось, тем лучше. Доброго пути беглецам! Счастливой дороги всем идущим!

Между тем позади осталось больше ста километров. Пройдена треть расстояния от Боа-Виста до гор, на которых, по утверждению Хозе, растут хинные леса.

Если расходовать силы разумно, то есть проходить в день по двадцать пять километров, можно достичь цели за неделю.

Того, кто вынослив, привык к здешнему климату, грубой пище, подобной нагрузкой не смутишь. Дело привычное. Иди себе да иди, при условии, конечно, что в пути не произойдет чего-нибудь из ряда вон выходящего.

Пока все в порядке.

В тот самый день, когда сбежали индейцы, Хозе, не хуже них знакомый с местностью, обнаружил, что тропинка привела к берегу реки, возле которой покачивалась на волнах скрытая в прибрежных зарослях пирога.

Лодка наполовину потонула, затянутая ряской. Но это, как выяснилось, не причинило ей ни малейшего вреда. Великолепная, прочная древесина, из которой индейцы мастерят свои пироги, не подвержена воздействию влаги и солнца. Она не гниет и не трескается.

Винкельману, Шарлю и мулату хватило какого-нибудь часа на то, чтобы выстругать из дерева четыре крепких, больших весла. Они получились легкими и удобными.

Маркизу, не владевшему в такой степени, как его спутники, плотницким ремеслом, поручили очистить дно пироги от налипшей тины и ряски. Затем он перетащил тюки и ящики на новое судно и уложил их вдоль бортов.

Вскоре все было готово. Друзья тронулись в путь. Шарль и эльзасец сели на весла и гребли ничуть не хуже, чем самые сильные негры, которых используют на такой работе торговцы с Марони. Сеньор Хозе был не в состоянии помочь им, так как рана его едва затянулась. Он управлял движением, ловко обходя все изгибы русла, пороги и прочие препятствия. Порой, к примеру, на пути попадались исполинские деревья, с корнем вырванные, очевидно, во время бури и перегородившие добрую половину реки.

Маркиз тоже пожелал сесть на весла. Однако нельзя сказать, что греб он успешно. Несмотря на неудачу, оптимист не жаловался и старался сохранить хорошую мину при плохой игре.

Что и говорить: движение давалось нелегко. И, словно бы в утешение за их труд, Куит-Анау щедро одаривала путешественников рыбой. Сквозь прозрачную гладь воды виднелись сотенные, тысячные косяки.

С голоду не умрешь. Природа сама дает человеку пропитание, остается лишь воспользоваться ее дарами. Здешняя рыба очень вкусна и почти столь же питательна, как мясо. Это хорошее подспорье на случай нехватки продовольствия.

Хозе, непревзойденный рыболов, сокрушался, что нет под рукой удочки или сачка, чтобы немедленно поймать пару-тройку великолепных представителей речной фауны. Он сгорал от желания иметь хотя бы обыкновенный гарпун.

— Что же делать, дорогой мой! — пытался успокоить его Шарль. — Ну, нет у нас гарпуна. Но не горюйте, мы еще возьмем свое. Напоим этих милашек до́пьяна!

— Напоим? — удивился Маркиз. — Вы хотите сказать, что можете превратить могучую реку в кабак? Напоить этих несчастных рыбешек? Ну и зрелище: они будут кружиться в воде наподобие дикарей, опоенных зельем, в своем жутком ритуальном танце! О! Хотел бы я видеть этот спектакль!

— Нет ничего проще, дорогой Маркиз.

— Неужели?.. Хотите сказать, что вам стоит только пальцем пошевельнуть…

— И даже проще! Достаточно сорвать одно из растений, способных опьянять. То, о котором я говорю, — это овощ. Аборигены называют его нику. А по-научному: робиния нику. Нужно расщепить его на куски, сантиметров по шестьдесят, и каждый кусок потом разломить пополам. Растение выделит беловатый сок. Сольем его в воду. Не пройдет и четверти часа, как вы увидите: рыба начнет метаться словно угорелая, потом — биться, а в конце концов замрет, перевернувшись на спину. И вся задача — брать ее, что называется, голыми руками.

— Колоссально!

— Если бы у меня был гарпун, — вмешался Хозе, — я бы вам за десять минут наловил рыбы сколько душе угодно. И при этом не надо было бы мудрить с каким-то там нику.

— Не вижу препятствий к тому, чтобы вы сейчас же доказали нам это, — пробасил Винкельман, который, как обычно, за словом в карман не лез.

— Ах! Что могло бы быть лучше!

— Воспользуйтесь стальным прутом для чистки карабинов!

— Прекрасная мысль! — вскричал Шарль. — Все наши карабины одной марки, и нам совершенно ни к чему четыре прута.

— Хорошо! Сделайте одолжение, гребите к берегу.

Спустя пару минут пирога причалила.

— Разжигайте огонь.

Пока Маркиз собирал хворост, вскрывал брикет и раздувал пламя, эльзасец нашел невдалеке упавшее дерево. Хорошо, что топор на всякий случай тоже прихватили с собой!

— Наковальня, — сказал Винкельман, указывая пальцем на топорище. Ударив по стволу, он вогнал топор в дерево по самую верхушку.

— А молот? — поинтересовался Маркиз.

— Второй топор.

Тем временем конец стального прута раскалился докрасна.

Новоявленный кузнец положил его на импровизированную наковальню и, ударяя аккуратно и не слишком сильно, сплющил металл. Сумел даже сделать две зазубринки.

— Гарпун готов, сеньор Хозе, — произнес он через десять минут. — Или этот вас не устроит?

— Великолепно! Благодарю вас, — отвечал мулат, пораженный завидной ловкостью. — Итак, я приступаю к делу. Да! А как же рукоятка?

— Бамбук сгодится.

— Замечательно! Вот что значит смекалка!

— Да и про вас это можно сказать, дорогой друг! — воскликнул Маркиз. — Где вы всему этому научились?

— В кошмарной школе, где я вынужден был оставаться, к несчастью, — отозвался Винкельман, слегка побледнев.

— Я, кажется, допустил бестактность, — проворчал Маркиз в замешательстве. Шарль ткнул его в бок, напомнив (чересчур поздно, правда) о печальном прошлом их товарища, об адовой жизни на каторге и об ошибке, так дорого ему стоившей.

Наступило неловкое молчание. Маркиз уже хотел было просить прощения, как человек воспитанный, чем, безусловно, усугубил бы положение.

Пирога между тем уже вновь плыла по реке. Внезапно впереди показался небольшой порог, а по другую сторону от него серебрилось озеро, с юга окаймленное горами.

— Внимание! — скомандовал Шарль.

Течение в этом месте было довольно бурным, и гребцам понадобилось четверть часа энергичных усилий, чтобы преодолеть его. А затем лодка очутилась в неподвижных водах озера.

— Дьявол! — вскричал Хозе. — Я позабыл о главном.

— В чем дело?

— Мне нужна веревка, чтобы привязать гарпун к лодке. А у нас ее и в помине нет.

— Означает ли это, что нам не придется попробовать обещанной рыбки? — улыбнулся Маркиз, несносный болтун.

— Боюсь, что так. По крайней мере сейчас.

— Ба! — произнес Шарль. — Да любая тонкая и прочная лиана заменит вам веревку. Взгляните, здесь их хоть отбавляй. Можем выбрать, какая больше понравится. Тут всякие имеются: от толстенной, как моя нога, до тонюсенькой, точно тростинка.

— Прибавьте еще, что нам нужна длинная лиана, метров пятнадцать — двадцать. А это не так-то просто, — вмешался Маркиз. — Деревья здесь словно башни, и ветки начинаются очень высоко над землей. Не представляю, каким образом можно туда забраться.

— Всего-то дел на четыре-пять секунд.

— Вам бы все шутить, месье Шарль.

— Я и не думал шутить. Смотрите.

С этими словами молодой человек взял свой карабин, вскинул на плечо и, увидев на одной из ветвей одинокую лиану, прицелился. Раздался выстрел, и облачко порохового дыма овеяло ствол карабина.

Верхушка дерева закачалась, из густой листвы выпорхнули испуганные туканы и разноцветные попугайчики. Лиана же, срезанная пулей, как острым мачете, со свистом упала на землю.

— Прошу! Вот то, что вам требуется, — сказал Шарль спокойным голосом. Лязгая затвором, он перезарядил карабин.

— Невероятно! — вскричал Маркиз. — Вот бы изумился мой капитан. Он, знаете ли, что угодно готов был отдать за меткий выстрел. Все мы тут не годимся вам в подметки. Честное слово! Я, например, чувствую себя просто неуклюжим медведем.

— Вы мне льстите, дорогой мой. Право, этот выстрел только кажется таким уж невероятным. Ничего особенного, поверьте! Любой из индейцев с Арагуари сделает то же самое с помощью лука и стрел. Такой трюк для них — пара пустяков. Однако хватит разговоров! Это устроит вас, сеньор Хозе?

— Великолепно, сеньор. Хоть лиана на вид и тонкая, а выдержит, пожалуй, и человека. Не порвется.

Лиану привязали к гарпуну, прикрепили к носу пироги. Хозе занял свое место.

Все приумолкли, а охотник внимательно и напряженно смотрел в воду. Рыба здесь не привыкла к тому, чтобы на нее охотились, и вела себя спокойно. Но все же надо было соблюдать осторожность.

Внезапно верный глаз гарпунера уловил едва заметное движение на поверхности озера.

Гарпун тотчас со свистом взлетел и исчез в воде.

— Какая жалость! — вскричал разочарованный Маркиз. Ему показалось, что Хозе промахнулся.

Однако тот, не говоря ни слова, стал быстро раскручивать лиану, свернутую на дне пироги. В это время другой конец ее, прикрепленный к гарпуну, извивался, вздрагивал, погружался в воду и вновь появлялся на поверхности.

Маркиз, удивленный не меньше, чем минуту назад выстрелом Шарля, понял, что охота удалась.

Мулат неотрывно наблюдал за происходящим. Он начал аккуратно тянуть лиану обратно и всеми силами старался не упустить рыбину, которая билась и извивалась что есть мочи.

Но как ни сопротивлялась она, как ни билась, охотнику все же вскоре удалось подтянуть ее совсем близко. Маркиз, следивший за поединком с лихорадочным напряжением, не смог удержать восхищенного крика при виде колоссального существа.

— Черт возьми! Какой же должен быть сачок, чтобы выловить это чудовище?

Голова громадной рыбы появилась над поверхностью воды, и Винкельман, не теряя ни секунды, со всей силы ударил ее веслом. Теперь оставалось лишь втащить оглушенную рыбину на борт. Дело сложное, если бы не сила эльзасца. Ведь добыча весила около пятидесяти килограммов и достигала в длину примерно трех метров.

Пятьдесят килограммов… Три метра длины… Маркиз не верил своим глазам. Он без конца кричал «ура!» и так скакал вприпрыжку, что в конце концов лодка начала терять равновесие.

Его спутники, для которых подобное было делом обычным, снисходительно улыбались.

— Вы меня просто поражаете, друзья. Ей-богу, не знаю, чему удивляться: ловкости Хозе или вашему спокойствию. Я видел парижских рыболовов, которые устраивали куда больше шума из-за какого-нибудь жалкого пескарика. А это же невиданное чудище! Каков цвет!.. А чешуя… Честное слово, каждая чешуйка не меньше, чем лист артишока! Прекрасный бросок, Хозе!.. Вы попали точно в цель, а ведь рыба не была видна, когда вы метнули гарпун.

— Что вы хотите, — скромно отвечал мулат, — немного сноровки…

— Вы собираетесь повторить?

— Конечно. Нам нужна еще одна. Видите ли, будет много отбросов, и мы получим всего килограммов тридцать чистого мяса. Надо поохотиться, пока есть такая возможность. Кто знает, будет ли у нас вскоре случай пополнить запасы?

— А вы полагаете, что мясо можно сохранить надолго?

— Безусловно!

— Объясните же мне, каким образом.

— С помощью копчения.

— И правда! Как просто! В жизни приходилось заниматься многим. Однако искусство копчения мне не знакомо. Было бы крайне желательно научиться.

— Немного терпения! И, пожалуйста, тише. Хозе начинает.

Мулат вновь занял свое место на носу и принялся внимательно вглядываться в неподвижные воды, стараясь приметить их малейшее волнение.

И вот во второй раз — стремительный бросок, и гарпун исчез в пучине вод.

Странное дело: послышался сухой стук, как если бы гарпун ударился о что-то твердое. От неожиданности мулат потерял равновесие, поскользнулся и свалился в озеро.

В то же мгновение все увидели громадную зубастую пасть в том самом месте, где только что исчез под водой Хозе. Она то открывалась, то закрывалась, и наконец на поверхности показался кайман.

— Несчастный! — закричал Маркиз, судорожно ища оружие.

Шарль вздрогнул и схватил было карабин, но не смог сдвинуть его с места: приклад придавила громадная рыбина.

В это время из воды вынырнул Хозе и срывающимся от ужаса голосом закричал:

— На помощь!

— Держитесь! Мы идем!

Винкельман бросился на хищника в то самое мгновение, когда чудовище уже готово было проглотить бедного капитана.

С поразительным хладнокровием и невероятной ловкостью эльзасец всунул в разинутую пасть какой-то довольно большой тюк и почти тут же оседлал каймана, словно лошадь.

Животное жадно вцепилось в добычу, ею оказался плотно свернутый гамак. Зубы запутались в ткани. Задыхаясь, крокодил начал бить хвостом по воде, чтобы сбросить со спины назойливого всадника.

Тщетно! Нелегко справиться с Винкельманом. Бывший спортсмен когда-то победил разъяренного быка, несшегося по улице и сметавшего все на своем пути. У Винкельмана тогда при себе ничего не было, но удар кулака по бычьей голове оказался смертельным. Так что противник кайману достался не из слабых.

Крокодил, зажатый, словно железными тисками, хрипел и извивался в бессильной злобе.

Борьба продолжалась не больше двадцати секунд. Эльзасец занес саблю и ударил чудовище промеж глаз.

Брызнула кровь. На поверхности светлых вод растеклось багровое пятно, постепенно становясь красным.

Насмерть раненный кайман вздрогнул всем телом, замер и повалился на спину. Мгновение спустя он плавал уже кверху брюхом.

Отважный спаситель вынырнул из-под мертвой громадины, подплыл к пироге, ухватился одной рукой за борт и крикнул:

— А где Хозе?

Маркиз, смертельно бледный, стуча зубами, как раз протягивал руку мулату и пытался втянуть его на борт. Шарль помог Винкельману. Тот не торопясь вскарабкался, уселся на дно пироги. Вода ручьями стекала с него.

— Все в порядке, ничего страшного, — произнес он глухо, обращаясь к Хозе. В голосе его не чувствовалось ни малейшего смятения.

— Да уж! Ничего страшного… Я, знаете ли, совершенно оцепенел. Но вы! Без вас я бы погиб. Эта жуткая тварь просто-напросто разорвала бы меня на кусочки.

— Бросьте!

— Не знаю, как и благодарить вас, сеньор… Вы мне, можно сказать, подарили жизнь.

— Оставьте! Помогать в беде — это единственное, что нужно делать не задумываясь. А вы как, месье Маркиз?

— Я восхищаюсь вами. У вас еще хватает сил интересоваться другими после подобного циркового трюка!

— Послушайте, наденьте что-нибудь на голову. Заработаете солнечный удар.

— А вы?

— О! Я привык к этим местам. Мой череп для лучей непробиваем.

— Вы отважный человек! С каким удовольствием я пожму вашу руку!

— Могу лишь ответить вам тем же. Это для меня не меньшее удовольствие. Поверьте!

— Ай! Не так сильно, пожалуйста! Нет, это не человек, это великан. В следующий раз придется подать вам кулак, а то вы сломаете мне пальцы.

— Позвольте, Винкельман, и мне поблагодарить вас, — сказал Шарль проникновенно и серьезно. — Вы предотвратили страшное несчастье, героически рискуя жизнью. Мы еще будем иметь случай вспомнить об этом, когда вернемся домой. Вы знаете, о чем я говорю.

— Вы довольны, месье Шарль? И думаете, что мой бедный Фриц тоже будет доволен?

— Можете мне поверить, дорогой друг.

— Хорошо! Не будем больше об этом. Смотрите-ка, надо дать сеньору Хозе водки, а то он слишком наглотался воды.

— Как это не будем больше об этом? — всполошился Маркиз, пораженный подобной скромностью. — Обязательно будем!

— Прошу вас! Не стоит. Кайман — это ведь всего лишь ящерица!

Обитатели тропической Америки, рыболовы или охотники, сохраняют свою добычу просто. Дичь или рыбу обычно коптят.

Процесс всем известен: мясо подвешивают над костром, и дым обрабатывает его.

В цивилизованных странах так готовят разнообразные колбасы, коптят всевозможную рыбу, включая семгу и сельдь.

Мясу ровным счетом все равно, коптит его цивилизованный человек или дикарь. И в том и в другом случае оно пропитывается веществами, содержащимися в дыме, и приобретает устойчивость к гниению на долгое время.

Однако если принцип везде одинаковый, способ приготовления у дикарей все же свой.

У цивилизованных людей есть специальные помещения для копчения. Им остается лишь подвесить мясо под потолок, разжечь огонь, закрыть двери и терпеливо ожидать, когда оно станет деликатесом.

В лесу если и есть редкие постройки, то они отнюдь не герметичны. Чаще всего стен вообще нет, а есть только крыша из листьев. Поэтому к делу надо подойти иначе.

Прежде всего возводят коптильню. Обитатели побережья Амазонки называют ее муким. Муким представляет собой больших размеров жаровню. Она устроена просто — четыре жерди укрепляют на четырех палках, вкопанных в землю. Внизу наваливают дров.

Высота сооружения не должна превышать одного метра двадцати сантиметров над землей.

Поверх жердей делается своеобразный шатер из палок и веток. Дрова для коптильни нужно подбирать умеючи. Несведущий человек принесет ветви разных растений, которые только встретятся ему на пути. А в результате блюдо может оказаться опасным для жизни. Некоторые растения содержат ядовитые вещества, пропитывающие мясо при копчении. Другие, наоборот, придают ему неповторимый аромат, изысканный вкус и надолго сохраняют.

Мясо раскладывают на ветках. Вот дрова затрещали… Теперь требуется недюжинная сноровка, чтобы постоянно поддерживать огонь, не давая ему угаснуть, но и не позволяя разгореться слишком сильно. Мясо ведь коптят, а не жарят. Поэтому опытный коптильщик то и дело регулирует высоту и интенсивность пламени.

Что и говорить: дело это непростое.

Каждому понятно, и тут не требуется особых разъяснений, что приготовленное таким образом мясо — высушенное, пропитанное специальными веществами — не подвержено воздействию тропической жары и влажного климата здешних мест. Его можно долго хранить, при этом оно не теряет вкусовых качеств.

Копчение — привычное занятие для индейцев. Они часто прибегают к нему после удачной охоты, когда посчастливится поймать дикого кабана или тапира.

И всякий раз это для индейцев становится поводом для пышного празднества. Они пьют вовсю и устраивают свои дикие ритуальные пляски.

Нет ничего более захватывающего, чем ночные оргии посреди леса, когда шипит мясо, а языки пламени сверкают во тьме. Тела пьяных индейцев отливают огненными бликами, извиваются в причудливом танце под барабанный бой, разносящийся далеко по побережью.

У четырех наших путешественников церемония проходила куда более скромно и, с точки зрения туземцев, прозаично.

Так как рыбина оказалась очень уж длинной, ее разрезали пополам, выпотрошили и уложили над костром.

— И это все? — спросил Маркиз разочарованно, когда огонь запылал и Шарль принялся его регулировать.

— Все.

— Нам остается бить баклуши, пока ужин приготовится, а потом — на боковую.

— Да что вы говорите? Наоборот, теперь-то и необходимо внимание. Надо поддерживать огонь, не давая ему разгореться. Не то наша рыбешка быстро превратится в уголья.

— Понимаю. Следует по очереди дежурить около жаровни и стараться не заснуть.

— Именно. Вы можете прямо сейчас заступать на вахту. Хозе последит за вами, а мы с Винкельманом займемся ужином.

— Согласен! Теперь уж я буду осторожнее и не засну, как на шлюпе. Однако думаю, что здесь безопаснее, чем там? Правда, в озере водятся крокодилы… Бррр!.. Мерзкие твари! Я и сейчас еще весь дрожу при воспоминании о них.

— Крокодилы — это что! Здесь водятся ягуары.

— Ягуары?

— Да. Впрочем, как и всюду.

— Черт возьми! Я видел их в зоологическом саду. Должен признаться, они не внушили мне доверия.

— Не стоит преувеличивать их свирепость. Здешние ягуары довольно трусливы и, в общем, безобидны. Если, конечно, их не ранить. Почти не известны случаи нападения ягуара на человека.

— Что же случается, если зверь ранен?

— Тогда он свирепеет.

— А как насчет мародерства?

— Мародерства, вы говорите? Запах копченого мяса, безусловно, привлекает их. Они подходят довольно близко и бродят вокруг, выжидая. При случае хватают кусок поувесистее и стремглав несутся прочь.

— Быть не может!

— Точно вам говорю.

— А рыбный запах так же привлекателен для них?

— Да.

— Губа не дура.

— Вы абсолютно правы. Ягуары даже предпочитают рыбу мясу. Представьте себе, я не раз видел, как они часами просиживают у воды, пытаясь поймать рыбешку. И им это удается, они на редкость ловкие рыболовы. Иногда этим хищникам попадаются крупные экземпляры.

— Собственно, что ж тут странного? Кошки ведь обожают рыбу. Я видел, как они ловят ее в ручейках или небольших речках.

— Во всяком случае, нам надо быть начеку. Огонь не так велик, чтобы отпугнуть хвостатых гурманов. Хотя усы опалить он им, конечно, сможет.

Друзья были настороже. И не зря! К одиннадцати часам вечера хищник, привлеченный запахом копченой рыбы, но по натуре своей трусоватый, мяукал, подходя все ближе и ближе к стоянке. Его не было видно, но по звуку становилось ясно, что он приближается.

В полночь подошла очередь Винкельмана заступать на дежурство. Эльзасец чувствовал себя даже спокойнее, чем привыкшие ко всевозможным сюрпризам Шарль и Хозе. Он не обращал никакого внимания на кошачий концерт.

Когда долгие годы живешь в лесу, обретаешь полнейшую невозмутимость, что иногда приводит в неистовство европейца — новичка в здешних краях. Дитя цивилизации, он не в силах понять, как можно спокойно относиться к дикарям, хищникам и отвратительным рептилиям, каждый из которых в равной степени агрессивен и непредсказуем.

Только много позже, пообвыкнув и присмотревшись, он поймет своего бывалого товарища и сам станет таким же. Сидя в гамаке, Винкельман бросал рассеянные взгляды на жаровню. Но за огнем он все же следил внимательнее, нежели за маневрами ягуара.

Пока остерегаться было нечего, хотя жадный рык и не ослабевал. Но что делать? Ягуар замолчит лишь тогда, когда стащит лакомый кусочек.

Вскоре, однако, воцарилась напряженная тишина. Эльзасец понял, что зверь приготовился к атаке.

— Проклятые твари, — проворчал Винкельман, — никак не могут угомониться. Вон притаился возле мышиной норы. Глаза горят, точно свечки. Если бы я стрелял, как Шарль, прибил бы его из карабина. Но не стоит напрасно поднимать шум и будить товарищей. Они так сладко спят. Минуточку! О! Вот и ты, негодяй!

Крупный ягуар потихоньку начал приближаться к жаровне, припадая к земле.

Винкельман осторожно встал, стараясь не шуметь, пробежал семь-восемь метров, которые отделяли его от костра, пригнулся, схватил головешку и смело пошел навстречу ягуару.

Зверь остановился, зашипел, словно разозленная кошка, и отпрянул от факела, осветившего его морду.

Еще сильнее, чем огонь, на хищника, должно быть, подействовал голос человека. Ягуар в испуге удрал, как обыкновенный козленок.

Винкельман рассмеялся и отправился к гамаку, как вдруг ситуация резко изменилась.

В то время, как эльзасец с честью отразил первую атаку, сзади появился другой ягуар. Он подкрался к жаровне и ухватил здоровенный кусок рыбы.

Можно подумать, что животные прилежно изучали стратегию[196].

Шоколад, взбешенный тем, что его обвели вокруг пальца, бросился вперед с такой скоростью и проворностью, на которые, казалось, его грузное тело было не способно.

Искусный гимнаст — Маркиз — пришел бы в восторг.

Эльзасец подоспел как раз в тот момент, когда ягуар приготовился улепетнуть с рыбой.

Винкельман глубоко вдохнул и что есть мочи ударил огромную кошку кулаком по чем попало, а затем схватил за хвост, остановив таким образом вора.

Хищник ни за что не хотел бросить добычу, а человек не собирался оставить в покое его хвост.

Ягуар рычал, шипел, выгибал спину, пытаясь освободиться. Но силы противников, похоже, были равны.

Взбешенный зверь понял, очевидно, что борьба бесполезна, и бросил на землю вожделенную добычу.

Желая отомстить, он принял угрожающую стойку: шерсть дыбом, уши прижаты… Вот-вот кинется и одним махом проглотит противника.

Бывший столяр из Мюлуза схватил головешку, что лежала рядом, и, не долго думая, бросил ее прямо в оскалившуюся морду. Ягуар страшно взвыл, отбиваясь с удвоенной силой.

И тут произошло совсем уж невероятное. Человек громко расхохотался, словно мальчишка, забавляющийся с котенком.

— Ну, что, рычи сколько хочешь! Попомнишь меня. Вот оторву хвост — будешь знать! Не воруй впредь!

Зверь снова дико взвыл, громче прежнего.

Шарль, Маркиз и Хозе, разбуженные шумом, повскакивали с мест и схватились за карабины.

— Ягуары! — вскричал Маркиз.

— Они напали на Винкельмана! — ужаснулся Шарль.

Но вдруг все трое замерли, обуреваемые смешанным чувством: желанием расхохотаться и ужасом при виде небывалой сцены.

— Держитесь, Винкельман. — Шарль вскинул карабин. — Сейчас я размозжу ему голову.

— Прошу вас, оставьте это мне. Посмеемся, — ответил эльзасец все с тем же невозмутимым спокойствием. — Вы все трое здесь, опасности больше нет. Теперь я могу взяться за него по-настоящему.

С этими словами Шоколад бросил головешку, ухватил ягуара за хвост, с силой перевернул на спину и протащил метров семь-восемь к подножию громадного ореха. Животное не успело опомниться.

Человек на мгновение замер, собираясь с силами, приподнял громадную кошку, раскрутил ее и со всего маху ударил о ствол дерева.

— Если только у него кости не из стали, — проговорил Винкельман, — уверяю вас, что от них ничего не осталось.

Три возгласа ужаса и восхищения потрясли лесную чащу.

Поверженный ягуар забился в агонии. У него горлом шла кровь. Через минуту зверь испустил дух.

— Готово! — сказал силач с истинно мальчишеской гордостью.

Маркиз прошептал, пораженный увиденным:

— Подумать только! Ягуара, как какого-нибудь кролика… Нет, это решительно невозможно. Я брежу.

— Да что вы! — продолжал Винкельман. — Он ведь весит не больше ста кило! И потом: ягуар — это всего лишь кот! Спросите месье Шарля.

— Да-да, я знаю. А крокодил — это всего лишь ящерица, не так ли?

— Именно, черт побери!

— Ну, хорошо! И все же я повторяю, друг мой, вы человек необыкновенный.

— Оставьте, пожалуйста! Каждый делает то, что в его силах. Не мог же я позволить этому бездельнику утащить нашу добычу. Взгляните-ка, кусочек что надо. Теперь его нужно положить обратно. Пусть подкоптится еще немного.

Долгие переговоры увенчались-таки успехом. Индейцы не смогли устоять перед щедрыми дарами белых и согласились сопровождать их в течение пяти дней.

Шарль не торговался. Сошлись на пригоршне жемчужин, рыболовных снастях, ножах и ножницах.

Несмотря на настойчивые просьбы, индейцам не отдали лишь вожделенные зеркала. Их Шарль твердо решил оставить пока у себя и отдать краснокожим, когда дело будет сделано, надеясь тем самым уберечься от предательства.

Аторрадис, согласившись с доводами белых о том, что окончательный расчет будет произведен по завершении перехода, взвалили на спины багаж и отправились в путь. Им и в голову не пришло попрощаться с женами и детьми, оставшимися в деревне.

Четверо суток шли через кампо. Природа вокруг постепенно менялась. Заросли кустарника становились все гуще. На каждом шагу попадались крутые откосы, поросшие высокими деревьями.

Путники преодолели две большие реки, которые плавно устремлялись с юга на север, — Репунини и Кужунини.

Шарль предполагал, что это притоки Эссекибо, протекающей по территории Английской Гайаны. И был прав.

Постепенно приближались к Лунным горам.

Прерии кончились. За ними шли лесистые плато. Путешественники взбирались на холмы, спускались по каменистым склонам на дно сырых оврагов. Идти пришлось и по почти непроходимым джунглям. В конце концов отряд оказался в большом лесу, густом и сумрачном, который простирался до побережья Атлантического океана, на расстояние около девятисот километров.

Индейцы обрадовались. До сих пор их рацион был однообразен: порция маниоковой каши и копченая рыба. Теперь они предвкушали удовольствие поохотиться и добыть свежего мяса. И действительно, тут был рай для охотников. Чего-чего только не водилось в этих местах!

За все время пути краснокожие ни разу не бунтовали. У них и в мыслях не было бежать. Все тяготы путешествия переносили стоически.

Шарль, которому столь непривычное постоянство казалось добрым предзнаменованием, надеялся как можно дольше удержать своих помощников, посулив им новые дары.

Однако Хозе, лучше знавший повадки дикарей, призывал не слишком на них рассчитывать, ожидая каждую минуту подвоха.

Прежде чем продолжить рассказ о приключениях наших охотников-ботаников, стоит подробнее остановиться на удивительных лечебных свойствах хины. Сегодня она используется едва ли не во всех отраслях медицинской науки и практики.

История хины, ее описание, условия разведения, разновидности, свойства, применение — такая обширная тема, что мы сможем рассказать обо всем этом лишь вкратце.

Неизвестно, знали ли инки[198] о чудо-дереве, отменном средстве против лихорадки. Во всяком случае, историки испанских завоеваний об этом умалчивают.

Первые упоминания о хине относятся к семнадцатому веку.

История открытия целебных свойств растения довольно загадочна. Полагают, что один индеец, подхвативший в лесу малярию, томимый жаждой, выпил скопившуюся в углублении большого листа дождевую воду. А в ней плавали крупицы хинной коры. Индеец совершенно неожиданно излечился.

Этот случай, если он действительно имел место, произошел в королевстве Кито, сегодняшней республике, между Куэнса и Лойя.

Управляющий Лойя узнал о чудодейственных свойствах растения от краснокожих, расхваливавших хину на все лады.

Быть может, секрет надолго остался бы достоянием жителей этих краев, если бы в 1638 году лихорадка не поразила одну очень важную особу, вице-королеву Перу, герцогиню Д’Эль Синшон.

Узнав о болезни вице-королевы, управляющий Лойи отправил в Лиму кору хины, головой ручаясь за то, что средство поможет. Нужно было принимать его в виде порошка, что вице-король и приказал делать неукоснительно.

Страшная, грозящая смертью болезнь отступила перед неведомым доселе лекарством, и герцогиня выздоровела, как по волшебству. Чудесное исцеление наделало много шуму. Вице-королева, отправляясь в Испанию, захватила с собой хинную кору и одарила ею высшую аристократию страны.

Вскоре благодаря исцелению вице-королевы, о котором узнали все, лекарство стало знаменитым и получило название «порошок герцогини».

Несколько лет спустя перуанские иезуиты[199], не единожды проверившие действие удивительного средства, привезли его сначала в Рим, а затем распространили и по всей Италии. Тогда его называли кинкина или кина-кина.

Но эти названия не прижились. Теперь лекарство окрестили, по аналогии с прежним, «порошоком иезуитов».

Долгое время истинная природа порошка оставалась неизвестной медикам. Только в 1679 году один англичанин по имени Тальбот, сбывавший, если верить мадам Севинье[200], в Париже «порошок иезуитов» по четыреста пистолей за дозу, открыл за баснословную цену тайну Людовику XIV.

Благодаря королю, купившему секрет для того, чтобы сделать его всеобщим достоянием, хину узнали и во Франции.

Первые сведения и точные данные о хинном дереве и местах его распространения добыл во время своих экспедиций французский геодезист Шарль Мари де Ла Кондамин.

Отправившись в Центральную и Южную Америку вместе с Годеном и Бугером, он, воспользовавшись случаем, досконально изучил долину Лойя, где росли целебные деревья.

По свидетельству Жозефа де Жюсье[201], ботаника экспедиции, Ла Кондамин первым на месте составил описание такого дерева, зарисовал с натуры все его части, вернул ему первоначальное название «кинкина» и в 1738 году, спустя ровно сто лет со времени излечения герцогини, опубликовал работу о хине.

Исследования Кондамина продолжил Жозеф де Жюсье, который остался в Перу на два года.

Благодаря трудам двух французских ученых, точным описаниям и привезенным образцам хина заняла законное место в ботанике и была занесена великим шведом Линнеем[202] в семейство мареновых.

Жозеф де Жюсье не торопился возвращаться во Францию. Увлеченный открытиями в неизведанной стране, он проехал всю Перу, добравшись до Боливии, и вернулся на родину лишь в 1771 году. Здоровье ученого было подорвано и не позволило ему достойным образом обработать полученные данные и опубликовать их.

В 1776 году французское правительство поручило ботанику Домби продолжить исследования Жозефа де Жюсье. Однако правительство Испании, которому подчинялось Перу, всячески препятствовало проведению экспедиции. Стремясь присвоить честь новых открытий, оно задерживало выезд Домби и снарядило собственные экспедиции под руководством ботаников Рюица и Павона.

Домби, вынужденный присоединиться к испанцам, вместе с ними побывал в местах распространения хины и сделал ценные открытия. К несчастью, государственные чиновники, препятствовавшие организации французской экспедиции, не позволили ему воспользоваться результатами этих открытий. Его коллекции не добрались до Музея истории естествознания, затерявшись в дороге. Увы! Ученый не смог предать гласности итоги своих изысканий.

Слава Богу, что Рюиц и Павон сумели обнародовать свою работу — «Флора Перу и Чили».

Регионом распространения чудо-дерева долгое время считали лишь перуанские долины, пока Жозе-Селестино Мутис, придворный медик вице-короля дон Педро Массиа де ла Седра, не открыл хину в Новой Гренаде, близ Санта-Фе. Целебные свойства ее оказались такими же, если не эффективнее, нежели у той, что произрастает в долине Лойи.

Результаты его исследований тут же оспорили Рюиц и Павон, демонстративно выказав свое презрение знаменитому ботанику.

Будущее, однако, показало, что Мутис был абсолютно прав. Производители хинина до наших дней предпочитают всем остальным те виды растения, которые открыл и описал Мутис.

Ученый находился еще в Санта-Фе, когда два знаменитых путешественника, Гумбольдт и Бонплан, выехав из Европы в 1799 году, высадились в Картахене (Колумбия) в 1801-м, посвятив весь предыдущий год исследованиям бассейна реки Ориноко. Погостив у Мутиса, они пересекли Новую Гренаду, королевство Кито, северные провинции Перу, чтобы отправиться в Мексику, в одно из самых плодотворных путешествий века.

Результатом этой экспедиции стало открытие и описание новых разновидностей хины. Впервые была расширена зона географического ее распространения и выявлены новые свойства коры.

Сегодня мы помним имена Пирди, Хартвига, Гудо, Варсевица, Линдена, Функа, Шлима, Триана, Поппинга, Лешлера. Все они побывали в Новой Гренаде, в Перу, в Чили и обогатили науку новыми данными.

До 1848 года неизученной оставалась территория Боливии. Ни Жозеф де Жюсье, проникавший в самые глухие районы, ни Хенк, знаменитый его последователь, Боливией не занимались. А потом именно в этих районах стали добывать ценные виды хины, и именно эти места особенно богаты ею.

Исследования здесь проводил Веддель, отделившись от экспедиции Кастельно[203]. Ученый проник в провинцию Карабайя. Из этого путешествия он привез обильный материал. Среди прочего — восемь новых видов хины, старательно описанные во всех деталях в его «Истории изучения хины». Главное внимание Веддель уделил микроскопическому исследованию органов растения, результатом чего стали ценнейшие открытия.

Между тем разного рода обстоятельства способствовали дальнейшему продвижению науки в этой области.

Все путешественники, присутствовавшие при изготовлении лекарственного средства дикарями, выражали опасение, сохранятся ли чудодейственные свойства хины, если ее попытаться разводить в других местах. Ведь естественные запасы не бесконечны.

Голландское правительство первым поняло, что в этом направлении необходимо что-то предпринять. В Перу и в Боливию отправился доктор Хасскарл, с тем чтобы привезти живые растения на территорию нидерландских колоний и натурализовать там.

Эксперимент завершился полной победой ученого. Молодые деревца прекрасно прижились на Яве, где их и по сей день успешно выращивают.

Вскоре примеру Голландии последовала и Англия, поручив аналогичную миссию Маркхаму, Притчеру и Спрюсу. На этот раз хинным деревьям предстояло переехать на Цейлон и в Индию, к подножиям Гималаев и в Бенгалию.

Со временем давнишние посадки превратились в настоящие леса, и прибыли англичан стали исчисляться миллионами.

Завершая небольшой исторический экскурс, скажем, что ученые создали множество трудов по акклиматизации хины. А с появлением работы Говарда почти не осталось неисследованных проблем.

Теперь создадим, если угодно, «словесный портрет» хины.

Даже старые деревья невысоки. Листья, как у всех мареновых, целые, ровные, без всяких зазубрин, но очень различны по размерам и форме.

Цветы бывают белые, розовые или пурпурные, с приятным запахом. По форме напоминают юлу. Венчик обычно цилиндрический или конусоидальный с копьевидными лопастями и беловатыми волосками на концах. Пять тычинок с удлиненными пыльниками.

Плоды хины — это яйцеобразные капсулы. Когда плод созревает, капсулы лопаются и многочисленные семена, снабженные специальным крылышком, разлетаются по округе.

Основные характеристики одинаковы для всех разновидностей растения. И подчас даже опытному ботанику не сразу удается распознать, к какому именно виду относится тот или другой экземпляр.

С коммерческой точки зрения необходимо точно знать, что за вид перед вами, так как не все обладают равноценными свойствами и способны лечить.

Понятно поэтому, насколько важно быть настоящим знатоком, чтобы не запутаться и не потратить средства, силы и время на разведение нерентабельной разновидности хины.

Эти растения распространены в определенной зоне Южной Америки — вдоль Кордильер. Вогнутая часть огромной кривой смотрит на Восток и включает в себя основные притоки Амазонки.

В этой части Южно-Американского континента хина встречается повсюду, где высота над уровнем моря создает достаточную температуру для ее нормального развития. Здесь можно иногда увидеть деревья, достигающие в высоту от полутора до двух с половиной метров. Однако в основном высота хинных деревьев не превышает одного метра двадцати сантиметров. Но бывают и исключения. Так, Гумбольдт описал один экземпляр высотой два метра восемьдесят девять сантиметров, а Калдас — три метра двадцать семь сантиметров.

Удивительные свойства характерны не только для коры хины — цветы и листья тоже можно использовать.

Но мы будем говорить лишь о коре, ибо именно ее экспортируют в Европу и именно из нее производят лекарственные препараты.

Французские ботаники внимательно изучали лечебные свойства коры. Особенно их интересовало влияние климатических условий на эти свойства.

Было проведено множество научных экспериментов, но и сейчас еще не все тайны раскрыты.

Ботаники условно подразделяют кору хины на четыре категории.

1. Серая хина. Кора волокнистая, вяжущая, горькая. Из нее получается порошок серого цвета, содержащий много цинхонина и очень мало хинина. Действие его скорее тонизирующее, нежели противолихорадочное.

2. Желтая хина. У этого вида коры больше, она не такая вяжущая, но гораздо более горькая, чем серая. Из нее получают желтый или оранжевый порошок, содержащий значительное количество хинина и меньше цинхонина. В данном случае противолихорадочное действие довольно сильно.

3. Красная хина. Коры очень много, она волокнистая, однако не в такой мере, как серая. Тоже вяжущая и горькая. Ярко-красный порошок содержит одновременно и хинин и цинхонин, а следовательно, оказывает и тонизирующее и противолихорадочное действие.

4. Белая хина. Кора белая, гладкая, плотная. Из нее получают сероватый порошок, содержащий немного цинхонина и других аналогичных алколоидов. Противолихорадочным действием практически не обладает.

Ученые пришли к подобной классификации во многом эмпирическим путем. Она не имеет серьезной научной основы, но для целей коммерции и медицинской практики вполне пригодна.

Видов хины, используемых в медицине, около трех десятков. Перечислять их не имеет смысла. Остановимся лишь на нескольких.

Один из самых ценных видов серой хины распространен в Новой Гренаде и в долине Лойи. Кора его содержит до десяти — двенадцати граммов на килограмм сульфата цинхонина.

Что касается желтой хины, то это наилучшее средство от лихорадки. Его кора содержит главным образом хинин. В одном килограмме его от тридцати до тридцати двух граммов, и только шесть — восемь граммов цинхонина.

В провинции Кито растет красная хина. В ее ценной коре двадцать — двадцать пять граммов хинина и двенадцать — пятнадцать граммов цинхонина на килограмм.

Естественно, что люди по преимуществу интересовались такими разновидностями хины, в которых было больше ценных веществ, ибо они — самые дорогие. Но хинные деревья, угодные нам, редко росли отдельно от других. Это, естественно, осложняло разработку хины.

Когда в том или ином месте обнаруживали хинные деревья, причем выяснялось, что их здесь достаточное количество, чтобы начать промышленную разработку, рабочие какой-нибудь компании или богатого частника отправлялись в лес под командой управляющего и обустраивали стоянку.

Прежде всего спешили построить крытые ангары, предназначенные для сушки и хранения коры. Ее необходимо беречь от непогоды. Затем, в зависимости от объема работ, особенно если запасы хины большие и предполагалось пробыть здесь долго, начинали обработку окрестного участка земли. На всякий случай! А вдруг продовольствия не хватит.

Вырубали лес, выжигали корни и пни, а на золе сажали тыквы, ямс, маис, бобы, арахис, стручковый перец. В здешнем влажном климате все это вырастало, как на дрожжах. Не проходило и трех месяцев, как собирали урожай.

Покончив с приготовлениями и предварительными работами, взяв топоры, мачете, сумки с провизией, люди по одному или парами отправлялись в лес.

Выбрав подходящее дерево, его сначала поглубже окапывали, а потом подрубали топором под самый корень, как можно ниже. Свалив ствол, обрубали еще и ветки, а уж потом снимали кору.

С помощью небольшой дубинки, называемой маканачуэлла, деревянной колотушки или же просто обратной стороны топора, аккуратно постукивая, внутреннюю часть коры отделяли от внешней — мертвой.

Потом мачете делали продольные или поперечные насечки и отдирали кору от ствола одинаковыми кусочками, достигающими сорока — пятидесяти сантиметров в длину и десяти — двенадцати в ширину. Их называли плашками. Плашки напоминали дощечки или дранку, которой в некоторых странах кроют крыши домов.

С ветвей кору снимали таким же способом, только не постукивали предварительно, потому что здесь кора моложе, она легче отходила.

С хорошего дерева, ствол которого в диаметре составлял от девяноста сантиметров до метра, обычно снимали сто — сто десять килограммов сухой коры.

Рабочие приносили кору в лагерь на спинах, складывали в груды и сушили на солнце. Для того чтобы плашки не покоробило, что затруднило бы их транспортировку, сверху укладывали тяжелый груз. Каждый день, в крайнем случае каждые два дня, плашки переворачивали и перетасовывали, чтобы они равномерно просохли и не заплесневели.

Что до коры, снятой с ветвей, то ее просто раскладывали на солнце. Вскоре под лучами она сворачивалась в трубочки.

Наконец кора высушена. Теперь предстояло самое трудное. Взвалив тяжелую ношу на плечи, рабочие должны пройти теми тропами, которыми и налегке-то шагать не просто. Обычно этот путь занимал пятнадцать — двадцать дней.

После всех тягот пути кору сваливали к ногам управляющего. Его дело — беречь добытое.

Управляющий сортировал кору, складывал в пакеты, а затем те же рабочие или мулы тащили груз в ближайший пункт. Там вес удваивался. Пакеты заворачивали в свежую бычью кожу. Когда она высыхала, то становилась такой же тяжелой, как мешок, полный коры.

В такой упаковке хина и отправлялась в Европу, где попадала в руки аптекарей, врачей, фабрикантов-химиков.

Химический состав различных видов хинной коры стал известен благодаря двум французам, Пеллетье и Каванту. В 1820 году их уникальные открытия обогатили науку, показав всему миру, чему обязана хина своими удивительными свойствами.

Пеллетье и Каванту удалось выяснить, что в коре хины в разных пропорциях присутствуют алкалоиды: цинхонин, киноидин, цинхонидин, а кроме того, множество других ценных веществ.

Окончательно химический состав хины выяснили Бушарда и Пастер, который был знаменитым химиком до того, как стать гениальным физиологом.

Однако не все вещества, содержащиеся в хине, одинаково важны с терапевтической точки зрения.

Среди них самый ценный — хинин.

Ради него, ради чудодейственного хинина, исцеляющего и воскрешающего, неутомимые трудяги уходили и вновь уходят в леса Амазонки.

Вернемся на плато Лунных гор, где наши охотники за хиной отыскали первое деревце.

При виде его сеньор Хозе, похоже, впал в настоящую горячку. Оставив компанию, он убежал в лес, потом вернулся, снова кинулся в чащу, опять и опять исчезал и появлялся, кричал от радости, пел, оживленно разговаривал сам с собой.

Любой, кому неведомо подобное состояние, решит: лихорадка, бред, горячка. Однако человеку, знакомому с тяготами поисков и походов, тому, кто спит и видит цель, ради которой пустился в нелегкий путь, понятно состояние удачливого охотника. Возбуждение это сродни тому, что испытывает после изнурительного труда старатель, напавший наконец на золотую жилу. Так ликует одержимый исследователь, забывавший себя, все прелести жизни ради брезжущей где-то в неясной дали, манящей, все затмевающей цели, когда цель эта достигнута и мечта осуществлена.

Остальные не проявляли столь бурного восторга. Отчасти оттого, что не в полной мере осознавали значение происшедшего, отчасти благодаря европейскому темпераменту, не столь бешеному, как у мулата Хозе. Вид хинных деревьев не произвел на них того впечатления, какое оказали бы внезапно открывшиеся взору залежи золота. Россыпи золотого песка, блеск самородков превращают в безумца любого, каким бы хладнокровным и рассудительным он ни был. А богатства флоры и фауны, пусть даже невероятные, необозримые, не будоражат воображение.

Безумие, охватившее мулата, пробудившее в нем дикарскую кровь, заставившее его галопом носиться по лесу, кричать и улюлюкать, продолжалось с час.

Напрыгавшись, набегавшись, накричавшись, Хозе, который, казалось, совершенно забыл о своих друзьях, вернулся запыхавшийся, обливаясь потом. Лицо и руки его горели, но глаза радостно поблескивали.

— Браво! Браво, сеньоры! — воскликнул он. — Я прошелся по лесу и нашел здесь множество хинных деревьев.

— Вы довольны? — поинтересовался Шарль, не в силах скрыть улыбку.

— Я счастлив, безумно счастлив! Знаете ли, сеньор, я ведь не напрасно промчался по чаще, словно тапир, за которым гонится ягуар. Уверяю вас, там столько хины, что работы хватило бы для пятидесяти человек года на два!

— Быть не может!

— Да уж можете мне поверить. Но и это еще не все. Мало того, что таких запасов хины не встретилось в самых знаменитых зарослях Боливии. Поскольку местность тут возвышенная, деревья — настоящие великаны. Что касается вида, то, насколько я могу судить, в основном здесь произрастает красная и желтая хина…

— То есть самая ценная, не так ли?

— А следовательно, и самая дорогая. Признаюсь, сам я не ожидал подобного. То, что мне некогда приходилось видеть, а видел я богатейшие заросли, и близко не напоминает эти. Отныне, сеньор, я уверен в успехе нашего предприятия. Чем дальше мы пройдем на восток, тем больше будет хины.

— Почему вы так думаете?

— Насколько я помню, а память мне вроде бы не изменяла до сих пор, вплоть до истоков Риу-Курукури почва везде одна и та же.

— Но ведь до тех мест еще целых пятнадцать лье!

— Около пятнадцати, сеньор.

— И вы полагаете, что хина растет на всем протяжении?

— Да, сеньор.

— Черт возьми! Ну что ж, посмотрим, дорогой Хозе. Чем раньше, тем лучше. Вы заразили меня своим энтузиазмом. Друзья мои, что вы обо всем этом думаете?

— Мы готовы, — в один голос ответили Маркиз и Винкельман.

— Тогда в путь!

Однако непредвиденный случай едва не нарушил их планы.

Пока Хозе рисовал компаньонам горы золотые, индейцы, скинув поклажу на землю, улеглись в тени деревьев на травку и заснули крепким сном.

Услыхав слишком хорошо знакомое им слово «В путь!», произнесенное Шарлем, они открыли глаза, лениво потянулись, посмотрели на солнце, украдкой переглянулись и остались сидеть на корточках, не двигаясь с места.

— Вы что, не слышали? — спросил Шарль.

— Слышали, — ответил один из индейцев, — белый сказал: «В путь!»

— Почему же вы не идете?

— Сегодня пятый день.

— Какой еще пятый день?

— Белый сам знает. Разве нет?

— О чем ты говоришь?

— На пятый день белый должен дать нам жемчуг, ножи, рыболовные снасти и зеркала.

— Да, верно.

— Так давай…

— А что вы сделаете потом?

— Вернемся в деревню.

— И вы не хотите остаться с нами?

— Нет.

— Почему?

— Слишком далеко.

— Что значит далеко?

— Ты отправляешься слишком далеко.

— Не оставляйте нас хотя бы еще пять дней, и я заплачу вам вдвое больше обещанного.

— Слишком далеко!

— Три дня. Через три дня мы будем уже возле истоков Курукури, не так ли?

— Да.

— Ну вот и хорошо! Идем.

— Там канаемес.

— Хватит!.. Хватит! — внезапно прервал их Маркиз, которому чертовски надоела эта бесконечная канитель. — Нечего болтать!

— Что говорит этот маленький белый? — поинтересовался индеец.

— Он говорит, что ты не прав, — ответил мулат.

— А-а… — протянул краснокожий, не возразив более ни слова.

— Он говорит, что там нет канаемес.

— А-а-а!

Шарль вновь начал уговаривать индейцев. Он старался не слишком нажимать на них, но все же был достаточно настойчив.

Краснокожие не привыкли наотрез отказывать белым. Они не решались слишком долго и упорно спорить с ними, даже если были сильно пьяны. Собравшись в кружок, перебрасываясь быстрыми фразами и многозначительными взорами, совещались, решали, как поступить.

— Ну так что? — вмешался Шарль. — Решено? Решено, не правда ли? Идем!

— Если белый так хочет, мы идем! — был ответ.

— Вперед! — подхватили остальные.

— Видели, — обратился Шарль к Винкельману, — каковы ловкачи? Они бросят нас при первом подходящем случае.

— Сегодня же ночью. Но не беспокойтесь, мы будем начеку.

— Думаю, что так оно и получится, — сказал Маркиз, — они спят и видят, как бы улизнуть. Думают только о себе, как бы свою шкуру сберечь. Боюсь, нам с ними еще придется хлебнуть лиха.

Между тем путешествие продолжалось. Опять долгие переходы, трудности, усталость. Поднимались все выше и выше, туда, где хинные деревья чувствуют себя хорошо, чего не скажешь о людях.

Предполагая вернуться сюда рано или поздно, чтобы добывать кору хины, Шарль на всем пути делал зарубки на стволах. По этим зарубкам легче будет возвращаться назад, а без них недолго и заблудиться.

Мулат был прав. Чем ближе к востоку, тем выше и мощнее становились хинные деревья.

Люди шли все дальше и дальше, а растительность вокруг не менялась. То и дело на глаза попадались целебные деревья. Все так привыкли к их виду, что ни с чем уже не могли спутать.

Сомнений не оставалось. Здесь, и только здесь, лучшее место для создания целой новой индустрии! И вскоре края, до сих пор считавшиеся неплодородными, совершенно преобразятся…

Пришло время передохнуть. Индейцы, казалось, вовсе позабыли о недавнем своем намерении бежать. Они с видимым удовольствием скинули тюки и ящики в предвкушении отдыха.

Шарль не доверял им и принял все возможные меры к тому, чтобы воспрепятствовать побегу и краже. Багаж сложили в стороне и прикрыли листвой. На отдых было решено устроиться не в гамаках, как обычно, а на получившемся из тюков и ящиков возвышении. Не сказать, чтобы спать на нем было очень удобно, но зато все вещи под присмотром. Захочешь — не унесешь.

Краснокожие, наблюдая за действиями белых, посмеивались, но никак не выражали недовольства. Наоборот, они даже как бы одобряли белых. Правы, мол, они, правы.

После сытного ужина, съеденного с большим аппетитом, индейцы удобно расположились в гамаках, привязанных к деревьям, и заснули.

Ничто не предвещало опасности.

Сеньор Хозе первым встал на вахту. Шарль, Маркиз и Винкельман тем временем устроились на ночлег возле багажа.

Маркиз засыпал обычно сразу же, как только голова его коснется подушки или того, что в данном случае заменяло ее. Но на сей раз против ожидания его как будто била лихорадка. Он вертелся с боку на бок, не в силах сомкнуть глаза, и в конце концов принялся сердито ворчать:

— Всегда сплю словно мертвый, из пушки не разбудишь… Какого же черта сегодня не могу сомкнуть глаз?! Я устал, раздражен… Какое-то безотчетное беспокойство… А тут еще этот чертов эльзасец храпит на всю округу! Спит хоть бы хны. А я что же?.. Не понимаю, что все это значит… Все тело зудит, руки и ноги ломит. Кидает в дрожь. У меня жар, даже говорить тяжело. Пить хочу… Неужели я болен? Боже мой! Подхватить лихорадку посреди хинных зарослей! Неплохо придумано! А может, это еще что-нибудь, похуже?

Маркиз, к несчастью, не ошибался. Первые симптомы какой-то ужасной болезни были налицо. Он провел без сна всю ночь.

Наутро Шарль очень удивился, заметив, что друг его не спит, и поинтересовался, здоров ли тот.

Маркиз, совершенно разбитый, с головной болью, дрожью в ногах, рассказал о своих злоключениях и попросил воды. Шарль принес немного, и больной жадно выпил ее.

Когда солнце поднялось высоко и осветило лагерь, Маркиз спросил:

— Месье Шарль, что бы это значило? Все мое тело покрылось крошечными волдырями с булавочную головку. Внутри них какая-то светлая, желтоватая жидкость. Они ужасно чешутся!..

Шарль подошел поближе, осмотрел Маркиза и, покачав головой, произнес:

— Это означает, что вы платите за ту пищу, которую мы едим с самого Боа-Виста. Вы злоупотребляли перцем, соленым и копченым мясом, рыбой. Плюс здешнее солнце, колючки, пот. От всего этого у вас горит кровь.

— Болезнь больших лесов, — со знанием дела добавил мулат.

— Медики называют это экземой. Она вызвана всеми теми причинами, что я вам только что перечислил.

— Но это абсурд! — вскричал Маркиз. — У меня нет времени болеть. Не говорите глупостей! Здесь нет ни больниц, ни амбулаторий! А я вовсе не хочу обременять вас своими недугами. Это ведь не серьезно, правда? Вы знаете: я не боюсь ни боли, ни смерти. Моя философия проста: чему быть, того не миновать. Ничто не вечно под луной. Единственное, что меня беспокоит, так это перспектива оказаться обузой для вас, замедлить путешествие, стать еще одним тяжелым мешком в вашем багаже…

— И так далее, и тому подобное… Благодарю вас, Маркиз. Вы должны понять, что все ваши измышления совершенно бесполезны, чтобы не сказать оскорбительны.

— Короче говоря — глупости! — подхватил Винкельман. — Друг не может стать для меня обузой.

— Вы изволили только что поведать нам о своей философии. Но и у нас тоже есть некоторая философия. И заключается она в следующем: один за всех и все за одного. А кроме того, вы — пока еще не инвалид. До этого далеко. Надеюсь, что недомогание все же позволит вам благополучно добраться до Курукури. Там мы погрузимся на пирогу, и вам станет легче. Сразу пойдете на поправку.

— От всего сердца благодарю, дорогие мои, — пробормотал растроганный Маркиз. — Я могу идти. Надеюсь, что могу… Я этого очень хочу.

— Как только что-нибудь случится, я тут же потащу вас на закорках. Мне это ничего не стоит, — прервал Винкельман. — Вы не так много весите. Шестьдесят кило! Ерунда!

— Около шестидесяти кило, друг мой. Вы очень любезны. Я от всего сердца благодарен вам. Однако надеюсь все же, что не придется злоупотребить вашей добротой.

— В любом случае можете всегда рассчитывать на меня.

Индейцы, бывшие свидетелями происшедшего, молча взвалили на плечи свою ношу, переглянулись и не спеша направились к востоку.

Маркиз попытался идти сам, хотя суставы его не сгибались и ноги отказывались подчиняться. Спустя некоторое время он все же заявил: несмотря на невыносимый зуд, состояние его не безнадежно.

Шарль и Хозе, по-прежнему на каждом шагу узнавая хинные деревья, теперь уже не так радовались этому. На сей раз они мечтали увидеть совсем другое дерево, именуемое лакр, чей сок индейцы успешно применяют при экземе. Но лакр, как ни всматривались друзья, не попадался на глаза.

За неимением лакра надеялись отыскать хотя бы ямс или батат. Из них можно было сделать муку, подобную картофельной. Известно, что врачи иногда применяют крахмал при экземе.

Однако все поиски, все старания были тщетны. Пока не могли придумать ничего лучшего, как посоветовать Маркизу не пропускать ни единого ручейка. Благо их в округе встречалось множество. Каждый раз несчастный по самую шею погружался в воду, чтобы хоть как-то облегчить страдания.

Время текло медленно, мучительно медленно. Усталость валила с ног. С утра индейцы-носильщики ковыляли еле-еле, а потом понемногу стали убыстрять ход, выбирая самые труднопроходимые тропинки.

Делать нечего. Нужно поспевать за ними и ни в коем случае не терять их из виду.

Поначалу Шарль был удивлен. Потом начал беспокоиться. И чем быстрее шли индейцы, тем серьезнее становилось его беспокойство. Он не мог отделаться от подозрений.

— Честное слово, я бы сказал, что эти негодяи взялись измотать нас. Им нужно, чтобы мы из сил выбились к вечеру и не смогли бы дежурить, замертво свалившись спать.

О том, чтобы уговорить их замедлить шаг, и речи быть не могло. При первой же претензии индейцы-хитрецы остановятся и вовсе откажутся идти дальше.

Быть может, они рассчитывали на то, что болезнь Маркиза сыграет им на руку. Обессиленный молодой человек не сможет поспеть за остальными, и друзьям придется что-то предпринимать.

Однако расчеты не оправдались. Бывший солдат морской пехоты, обладавший невероятной выдержкой и выносливостью, принадлежал к той редкой породе людей, чья жизненная энергия возрастала вместе с трудностями, встречавшимися на пути.

Заговор, если он вообще существовал, провалился. Когда наступил вечер, индейцы и сами ног под собой не чуяли.

Как и в прошлую ночь, белые предприняли все необходимое, чтобы помешать краснокожим сбежать из лагеря. Шарлю пришлось подменить Маркиза в роли повара. Больного уложили на мягкой и душистой охапке листвы.

По своим кулинарным способностям Шарль явно уступал Маркизу. К тому же из-за влажности и жары продукты начали портиться. И все-таки ужин прошел на ура. Аппетит за день невыносимой гонки нагуляли зверский.

Тем не менее Шарль без конца просил прощения за неудавшуюся стряпню.

Винкельман, всегда и всем довольный, старался утешить незадачливого кулинара, уверяя его, что у каждого свои секреты приготовления пищи и свой вкус.

— Свой вкус, — воскликнул Шарль. — Вы слишком добры ко мне. А между тем рыба горькая, перец я, кажется, перемешал с сахаром, специи пахнут муравьями, а мука заплесневела… Это какая-то отрава!

— Тут вы, без сомнения, правы. Продукты подкачали, — согласился Хозе. — Но взгляните, сеньоры, на индейцев. С каким отвращением они выливают на землю содержимое котелков. Нет, вы только посмотрите!

— Да! И правда. Обычно они голодны, как собаки. Всегда готовы что угодно сожрать. А тут, по-моему, собираются ложиться спать, не поужинав.

— Чудеса! Может, по дороге нашли чего-нибудь перекусить?

— От них всего можно ждать. Однако хватит разговоров. Пора устраиваться. Вы ложитесь, а я буду дежурить.

Шарль, хорошо зная по опыту, как тяжело бороться со сном после изнуряющего перехода, решил не садиться. Он принялся не торопясь ходить вокруг костра, время от времени останавливаясь. Постоит с минуту, опершись о дерево, и снова ходит.

Бывший серингейро думал о тех событиях, которые за последние месяцы совершенно переменили его жизнь. До сих пор это была размеренная жизнь поселенца, полная тяжелого труда. Он мысленно обращался к своей жене, красивой, молодой женщине, к любимым и дорогим его сердцу малюткам, что ждали там, далеко.

Внезапно он почувствовал, что тело немеет. Напрасно Робен пытался бороться с этим ощущением. Руки повисли плетьми, ноги стали ватными и отказывались служить. Молодой человек начал медленно оседать, не в силах заставить себя подняться. Он упал возле дерева, у которого только что мечтал о домашних, и так и остался сидеть с широко открытыми глазами и крупными каплями пота на лбу. Дыхание стало тяжелым, прерывистым.

Между тем он не потерял сознания и не все чувства покинули его. Глаза еще видели, словно сквозь туман. Мозг воспринимал происходившее, но как-то смутно. Шарль хотел крикнуть, шевельнуться, но язык присох к нёбу и тело не повиновалось его воле.

Сколько времени пролежал он в полузабытьи? Француз ни за что не сказал бы.

Возможно, час… А может быть, и больше.

Во всяком случае, он все еще не в состоянии был двинуть пальцем, когда увидел, как индейцы поднялись из своих гамаков, подошли к его товарищам, тронули их и расхохотались, убедившись, что те неподвижны.

Они тихонько переговаривались, а потом засмеялись вновь. Убедившись в полной беззащитности белых, индейцы подняли их одного за другим: Маркиза, Винкельмана и Хозе — и положили прямо на землю.

Разбросав ветки и листву, укрывавшие сложенные вещи, мерзавцы хозяйничали, разворовывая, что под руку попадалось, как вдруг один из них указал пальцем на Шарля.

Прервавшись на минуту, краснокожие подошли к молодому человеку, и тот, что указал на него, произнес:

— Он спит.

— А глаза открыты.

— Это не важно. Он спит. Он съел ассаку, который я подмешал им в рыбу и в муку. Гляди-ка.

С этими словами индеец схватил Шарля за бороду, сильно дернул, потом еще и еще. Бедняга не мог сопротивляться.

Все весело рассмеялись.

— Видишь? Он спит.

— Да.

— А много они съели ассаку?

— Не знаю.

— А если чересчур?

— Тогда они никогда больше не проснутся.

— Умрут?

— Да.

— Много ли ты положил в еду?

— Не знаю.

— Возьмем все и удерем!

— Вот именно… удерем.

Шарль отчетливо слышал все, что говорили индейцы, и не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Куда уж там! Он даже моргнуть был не в состоянии.

На его глазах негодяи собрали весь багаж, всю провизию, даже гамаки и исчезли в лесной чаще.

Зная теперь, что вместе с остальными съел отравленную пищу, Шарль с ужасом думал: «Какова же была доза? Чем станет для нас она: ядом или только снотворным?»

Раскаленное солнце прошло уже добрую половину дневного пути, когда Винкельман проснулся. Он чувствовал себя разбитым. Веки были тяжелыми, голова трещала, глаза еле открывались.

Удивившись, что так долго проспал, Шоколад обвел тусклым взглядом место стоянки, заметил привалившегося к стволу орешника Шарля, Маркиза, растянувшегося прямо на земле рядом с Хозе, разворошенные листья и ветки, что некогда прикрывали их исчезнувший багаж, и со злобой выругался.

— Тысяча чертей! Что все это значит? Я едва слышу собственный голос. Губами шевелить трудно. Весь какой-то ватный, двигаться не хочется.

Эльзасец с трудом встал, попытался сделать шаг, но, обессилев, упал на землю.

— Надо же! Ноги не держат, и мысли путаются, словно меня лупили по голове. Беспомощность такая, точно я — дитя малое. Ко всему прочему остальные спят как суслики. Что же здесь, черт возьми, произошло? Индейцев не видно, и вещи испарились. Мы, кажется, влипли!

Винкельману так и не удалось подняться, и он на четвереньках подполз к Шарлю, неподвижному и мертвенно-бледному.

При виде безжизненного тела Винкельмана объял ужас. Взяв молодого человека за руку, он обратил внимание на то, что рука едва теплая.

— Боже правый! Он умирает! Это невозможно! Эй! Месье Шарль!.. Месье Шарль… Просыпайтесь… Скажите хоть словечко… Ради Бога, что-нибудь.

Ответа не было.

Страшное горе, раздирающая душу тоска мигом, как по волшебству, развеяла головокружение и придала Винкельману силы. Могучая натура, железная воля одержали верх над недомоганием. Он наконец встал, заставил себя сделать несколько шагов и, покачиваясь, направился к тому месту, где неподвижно лежали Маркиз и Хозе.

— Месье Маркиз!.. Хозе!..

Та же бледность, та же неподвижность. Вернее, бледным можно было назвать лишь Маркиза. Кожа мулата приобрела жуткий пепельно-серый оттенок.

Ужасная мысль поразила Винкельмана. Он, почти рыдая, прошептал:

— Они отравлены? Конечно! И я тоже.

И вновь крик потряс округу:

— Месье Маркиз!.. Хозе!..

Мулат шевельнулся, сел, открыл глаза, вскинул бешеный взгляд на эльзасца. И нервно, конвульсивно хохотнул.

— Здорово! Этот жив! А что с другими? — Винкельман вернулся к Шарлю, обхватил его обеими руками, поднял, как ребенка, и понес к остальным. Уложил на подстилку из листьев.

Но что же дальше, Боже правый?! Подумав, эльзасец раздел Шарля и принялся энергично растирать.

Вскоре Шоколад с радостью отметил, что мертвенная бледность исчезает и кожа приобретает нормальный цвет. Дыхание Робена восстановилось, и внезапно сильная судорога прошла по всему его телу, от головы до ног.

Как за минуту до того Хозе, Шарль приподнялся, сел и улыбнулся.

— Да они с ума сошли! — в отчаянии проговорил Винкельман. — Они меня не узнают и смеются, словно безумные. Месье Шарль, посмотрите на меня! Ну, придите же в себя, месье Шарль! Скажите что-нибудь!

Единственным ответом был новый смешок.

Винкельман обернулся и увидел, что мулат сидит на корточках возле Маркиза.

Маркиз открыл глаза и, так же идиотски посмеиваясь, тупо рассматривал огромных черных муравьев, ползавших по его ноге. Хозе осторожно сбрасывал насекомых одного за другим и старательно давил их двумя пальцами.

— Нет, они точно сошли с ума! — сокрушался эльзасец. — Но что же случилось? Что они съели? А! Я, кажется, знаю. Вчерашний ужин… Негодяи индейцы отравили его. Точно! Потому-то и вкус был такой странный. Но почему же только я один в своем уме? Очевидно, из-за того, что я здоров, как лошадь. Яд на меня почти не подействовал. Мы отныне одни, без оружия, без лекарств, без продуктов среди лесной чащи. Что делать? Боже мой! Что делать?

Винкельман автоматически начал снова массировать Шарля и так поднажал, что молодой человек вскрикнул от боли и выругался, полусмеясь-полусерьезно:

— Это какой-то бык! Ей-богу! Настоящий бык меня растирает: вроде бы и ласково, но как бешеный… Точно — бык! Гляди-ка, да это человек… человек… помогите мне… это… а! Да… Винкельман.

Здравый смысл возвращался к Шарлю. Взгляд его стал осмысленным. Он тихо прошептал:

— Винкельман, я узнаю́ вас. Мы отравлены… Это ассаку. Необходимо найти противоядие. Может быть, Хозе знает…

Потом Шарль снова стал заговариваться.

Эльзасец вернулся к мулату, встряхнул его, окликнул и попытался привести в чувство.

— Хозе! Вы слышите меня?

— Да… Хина…

— Речь не о хине. Вам известно, что такое ассаку? Яд?

— Да, конечно… Ассаку… индейский яд…

— Вы знаете противоядие?

— Конечно… А почему вы спрашиваете?..

— Скажите мне немедленно! Это необходимо.

— Если вы канаемес, не убивайте меня.

— Противоядие?!

— Нужно съесть соль… соль… соль…

— Понятно! Но где, черт побери, я ее возьму? Пожалуй, только в Боа-Виста. Все наши запасы улетучились. Что же делать?

Соль. Чего, казалось бы, проще. Но если ее нет под рукой, а ты сидишь под деревом посреди дикого леса, то проблема становится абсолютно неразрешимой. Винкельман, обхватив голову руками, раскачивался из стороны в сторону и говорил сам себе:

— Найдем. А нет — так придумаем что-нибудь другое.

Медленно, машинально оглядывая окрестности, он остановил взор на растущей недалеко раскидистой пальме: длинный ствол, красивая темно-зеленая крона.

Увидев ее, Винкельман радостно воскликнул:

— Нашел! Парипу. Это, конечно, не морская соль, но за неимением другой сгодится. Это же известно. Правда, придется попотеть. Дело долгое. Но игра стоит свеч.

Не теряя больше ни секунды, он схватил свой мачете, который индейцы не решились снять с него, и, размахнувшись, полоснул по стволу. Потом еще и еще. Шоколад рубил что есть мочи. В конце концов пальма с грохотом повалилась на землю.

Эльзасец расколол ствол на несколько бревен метровой длины, свалил их в кучу, надергал охапку сухой травы и развел огонь.

Пламя занялось, охватив постепенно бревна целиком, и вскоре громадный костер пылал жарко и красиво. Величественное зарево было видно издалека.

Операция заняла полтора часа. К счастью, больные вели себя спокойно. Они сидели в тенечке, порой произнося несвязные речи. Но общее состояние их не вызывало серьезных опасений. Им не становилось лучше, но и не было хуже.

Это обстоятельство слегка успокоило Винкельмана. Он поспешил вытащить из костра щепотку пепла и положил его остывать. Тем временем пошел за водой.

Индейцы второпях не заметили двух котелков, что валялись в стороне. А может, просто рук не хватило. Котелки были объемные, каждый литров на пять. Взяв один из них, эльзасец зачерпнул воды в соседнем ручейке и почти бегом примчался назад.

Пока он отсутствовал, зола успела остыть. Прежде чем добывать из нее соль, золу следовало промыть. Новоявленный химик-экспериментатор волей обстоятельств, Винкельман не знал точно, какие именно соли содержатся в пепле и каковы их свойства.

Это, правда, не слишком его волновало. Дело не в названии. Главное — добыть некое вещество, имеющее солоноватый или даже немного горьковатый вкус. Индейцы, негры и некоторые белые применяют его при приготовлении пищи, когда нет обыкновенной морской соли.

В золе парипу вещество это содержится в больших количествах.

Эльзасец вспоминал, как, будучи еще новичком, наблюдал за процессом добычи соли. Потом не раз самому приходилось делать это. Он натянул на пустой котелок кусок материи, сложенный вдвое, и на него положил щепотку золы. Потом потихоньку, аккуратно стал лить воду из второго котелка. Таким образом, воспользовавшись примитивным тряпичным фильтром, эльзасец вымывал соль.

Дикари, которым приходится добывать соль парипу, обычно выпаривают воду на солнце. Полученные кристаллики используют при приготовлении пищи.

Но Винкельман, хотя и не был профессиональным химиком, оказался человеком практическим и понимал, насколько важно для него теперь не терять ни секунды.

Он совершенно справедливо заключил, что, несмотря на высокую температуру, выпаривание воды на солнце займет, по крайней мере, часа два, а для того, чтобы больные смогли выпить лекарство, полученные кристаллики снова придется разводить в воде.

К чему такие сложности, двойная работа?

Сказано — сделано.

Винкельман набрал в рот немного раствора, прополоскал горло, скривил физиономию и сказал:

— Солоновато, горьковато, мокровато и бесцветно. То, что нужно. По крайней мере, совершенно безвредно. Сколько раз мне приходилось использовать соль парипу, чтобы приготовить бифштекс из тапира, обезьяны или дикой свиньи. Во мне тоже сидит этот ужасный яд ассаку. Стало быть, я должен принять лекарство первым. Заодно и испытаю его. Ноги по-прежнему ватные, да и с головой не все в порядке. Итак…

Глотнув из котелка, Винкельман подождал с четверть часа, внимательно прислушиваясь к себе. То ли лекарство действительно помогло и нейтрализовало яд, то ли, как это часто бывает, свою роль сыграло самовнушение, а только эльзасец почувствовал себя гораздо лучше.

— Теперь ваша очередь, месье Шарль, — произнес он, необычайно обрадовавшись. — Не скажу, чтоб это снадобье было уж слишком вкусным и аппетитным. Но, уверяю, оно вам поможет. Лекарство посоветовал Хозе. Правда, не совсем это, но нечто очень близкое. Пейте, не бойтесь. Я уже, как видите, ожил.

Шарль послушно глотнул и снова будто бы забылся. Маркиз и Хозе, тоже получив свою порцию, заснули вслед за Шарлем.

— Ну что ж! Это хорошо, — серьезно проговорил Винкельман. — Сон пойдет на пользу. Проснетесь как огурчики. Это лучшее лекарство против ассаку. Все спят. Пора и мне, а то просто с ног валюсь от усталости.

Однако этот день, начавшийся с неприятностей, очевидно, не мог завершиться благополучно.

Охотники за хиной проспали около двух часов. Минуло, должно быть, пять, когда из лесу раздались нестройные звуки, такие громкие, что листья задрожали на деревьях.

Мало-помалу шум приближался. Хриплые завывания — нечто похожее на волынки альпийских пастухов.

Четверо друзей наконец проснулись. Ум их был совершенно ясен, но тело ныло от непонятной усталости, а желудок — от голода.

Они едва-едва успели оглядеться и понять, что носильщики сбежали, прихватив с собой весь багаж и провизию, как увидели появившуюся из лесной чащи группу краснокожих.

Возглавляли процессию двое музыкантов. Каждый держал в руке бамбуковую флейту и дул в нее с необычайным старанием.

Вслед за музыкантами показался человек, с ног до головы обвешанный стеклянными бусами. Украшения были везде: на плечах, на поясе, на шее. Голову индейца венчала корона из золотисто-желтых перьев, посреди которой красовались два длиннющих пунцовых пера.

Это, без сомнений, был вождь племени.

За ним шел еще один звеневший ожерельями человек с меньшим количеством украшений и более короткими перьями в голубой короне.

Очевидно, второй был помощником вождя.

Следом шествовал пожилой человечек в умопомрачительном одеянии, таком просторном, что он тонул в нем с головы до ног. С каждым шагом одеяние шелестело и звенело, и было отчего.

На спине у человечка красовалось нечто, отдаленно напоминавшее пальто из крокодиловой кожи. То есть даже не из кожи, а из целого крокодила. Голова его, мастерски высушенная, служила старику головным убором, а хвост волочился сзади по земле. Остальные детали костюма состояли из многочисленных ожерелий. Каких зубов тут только не было — всех видов, размеров и форм. Погремушки — хвосты гремучих змей. Когти ягуара. Хвосты обезьян-ревунов. Шкурки пальмовой крысы. Медные браслеты и многое, многое другое.

Человек с лицом жестоким и коварным держал в руке длинную кость с просверленными дырочками. Время от времени он дул в нее, извлекая протяжные звуки.

С первого же взгляда можно было безошибочно утверждать, что кость эта некогда принадлежала человеку. Тибиас — легендарная флейта канаемес.

Лукавый старик в причудливом наряде — колдун племени.

Индейцы, сопровождавшие живописную компанию, выглядели просто и одеты были скромно: набедренные повязки и ожерелья из стекляшек и зубов какого-то животного. Каждый держал в руке лук и стрелы с бамбуковыми наконечниками. У некоторых можно было заметить сарбаканы.

У всех, кроме колдуна, лица и тела были ярко разукрашены. Прямые и изогнутые линии, круги, ромбы — черные, желтые, белые и красные. Раскраска придавала индейцам вид одновременно забавный и устрашающий, отталкивающий.

Ноги до самых колен дикари выкрасили в ярко-красный цвет, будто они только и знали, что шлепали по лужам крови.

Индейцев насчитывалось человек тридцать. Они двигались в строгом порядке, не переговариваясь и вообще не издавая никаких звуков, кроме режущего слух пения флейт. Шли, образуя правильный круг, посреди которого и оказались четверо путешественников. По команде вождя строй замер.

Наши герои едва успели прийти в себя, вырвавшись из лап смерти, и теперь с ужасом наблюдали странный спектакль, видя, что кошмар продолжается и неизвестно, чем еще кончится для них день.

Обе стороны напряженно молчали, внимательно разглядывая друг друга. Никто, казалось, не намеревался заговорить первым.

Маркиз вспоминал о своих театральных похождениях и не мог отыскать в памяти ничего, что сравнилось бы с увиденным по красочности и точности мизансцены.

— Да, — протянул он низким голосом, — великолепный маневр! Какая отточенность, какой тренинг! Надо отдать должное их главарю. А что вы скажете о гриме, месье Шарль?

Обстоятельства вовсе не располагали к шуткам. Однако молодой человек не смог сдержать улыбки в ответ на замечание Маркиза.

Несколько слов, брошенные в тишину, нарушили ее чары.

Вождь поборол наконец удивление при виде белых (очевидно, дикарям не часто случалось встречаться с ними), откашлялся, переглянулся с колдуном и сказал что-то на непонятном наречии.

— Дьявол! — пробормотал Шарль. — Это усложняет дело. Приятного мало. Вы что-нибудь разобрали, Хозе?

— Ни слова, сеньор.

— Досадно.

Потом, как бы спохватившись, молодой человек обратился к индейцам, по-прежнему неподвижно стоявшим вокруг:

— Кто-нибудь из вас говорит на местном языке?

— Я, — неприятным, носовым голосом отозвался колдун, будто он страдал хроническим насморком. — Если белый знает этот язык, я могу с ним говорить.

— Хорошо! В таком случае скажи, старик, о чем вождь меня спросил?

— Он хочет знать, кто вы такие.

— Мы — путешественники, друзья краснокожих. Белые, как видишь.

— Но только не этот. — Колдун указал на Хозе.

— Он наполовину белый… Но какое это имеет значение? Он — наш друг, наш брат.

Колдун перевел сказанное вождю. Тот сердито выругался.

— Что вы здесь делаете? — поинтересовался старик после долгой паузы.

— Возвращаемся домой.

— Куда?

— В Боа-Виста.

Вновь долгая пауза.

Индейцы Южной Америки не блещут красноречием. Им неведомы красивые закругленные фразы, витиеватые метафоры, мудреные и выспренние обороты, столь привычные для жителей Севера.

Южане едва способны ответить на заданный вопрос. Ум их примитивен и не развит. Самая простая фраза представляет для них невероятные трудности.

«Да», «нет», «может быть» или «я не знаю». Таков обычный лексикон индейца.

Можно себе представить, насколько сложно спрашивать, если ты почти не в состоянии отвечать на поставленный вопрос. Это целое искусство. Не каждому дано превзойти его.

Однако колдун отличался от остальных. Он оказался более разговорчив.

— У белых есть жемчуг? — произнес старик после минутного раздумья. — Мне нужен жемчуг.

— У нас больше нет жемчуга… Индейцы, сопровождавшие нас в походе, сбежали и украли все, что предназначалось тебе и твоим людям, — отвечал Шарль.

— Какие еще индейцы?

— Аторрадис.

— Белые и полубелый глупее попугая, если доверились аторрадис, — покачал головой колдун. — На них нельзя положиться. Значит, у белых нет жемчуга, нет ожерелий… Ничего нет?

— Ничего! Если хочешь вернуть то, что аторрадис украли, нужно послать погоню.

— Что скажешь? — обратился к колдуну вождь на языке племени.

— Аторрадис далеко, а может быть, белые лгут. Лучше отвести их в деревню.

— Зачем?

— Люди никогда не видели белых. Ни у одного колдуна не было еще флейты из кости белого человека.

— Верно.

— Приведем их в деревню, убьем и сделаем флейты из больших костей. Все будут завидовать. Ни у одного окрестного племени нет такого. Мы, ширикумас, будем единственными. Колдун ширикумас станет самым могущественным в округе.

— Ты прав, Жакаре.

Никто из белых не мог понять ни слова из зловещего диалога и потому не предполагал, какая опасность нависла над ними.

Друзья надеялись, что нечаянная встреча не принесет особенных неприятностей, что эти индейцы столь же безобидны, как и другие, которых приходилось видеть до сих пор, и что можно рассчитывать на более или менее сердечный прием. Думали даже, что удастся договориться о кое-каком продовольствии.

В карманах завалялись безделушки. На них надеялись выменять продукты. Индейцам ведь так мало нужно.

Увы! Вскоре наши герои жестоко разочаруются.

— Не кажется ли вам, месье Шарль, — обратился к другу Маркиз, ковылявший рядом, — что мы скорее похожи на пленников, нежели на гостей, приглашенных к ужину?

— Я только что хотел задать вам тот же вопрос. Индейцы смотрят на нас довольно-таки недружелюбно, окружили плотным кольцом, будто опасаются, не убежим ли.

— Какая жалость, что у нас нет больше карабинов. По пятьдесят патронов на брата! Мы бы их разом уложили, приди им в голову фантазия поиграть на наших костях.

— Увы! Оружия нет. Мы можем лишь сокрушаться да проклинать негодяев, если они решат разделаться с нами.

— А револьвер-то у вас остался?

— Утащили.

— А у вас, Винкельман?

— У меня только мачете. А что у вас, Хозе?

— Ни мачете, ни револьвера.

— Спешу вас обрадовать, друзья, — сказал Шарль, — у меня есть еще один, а в нем десяток патронов.

— Это уже кое-что. Хотя одного револьвера, конечно, недостаточно.

— Ба! — прервал их Винкельман. В голосе его звучала уверенность сильного человека. — Пока месье Шарль уложит полдюжины мерзавцев из своего револьвера, я займусь остальными. Благо деревянная дубина здесь всегда найдется. Вы, месье Маркиз, и вы, Хозе, насколько я успел заметить, тоже не разини. Когда начнется заваруха, свое дело сделаете…

— И тем не менее это не лучший вариант, — произнес Шарль, подумав, — он годится на самый крайний случай. А пока будем осторожны. Надо всячески демонстрировать полное доверие.

Через полчаса утомительной дороги пришли наконец в деревню. Здесь стояло большое здание, возведенное на индейский манер: четыре кола и крыша из листьев. Всей обстановки в апартаментах — подвешенные бок о бок хлопковые гамаки, выкрашенные в красный цвет. На земле в беспорядке валялась кухонная утварь. Голодные, свирепые собаки бродили среди разбросанных мисок и вылизывали остатки пищи. Кастрюли, котелки, горшки из желтой глины. Тут же, среди грязной посуды, дети сосали палочки сахарного тростника. Плоды манго, кукурузные початки, рыбьи внутренности. А рядом стояли грубо вырезанные сиденья, сделанные в виде черепах и кайманов.

В такой обстановке и жили семьи краснокожих, а вместе с ними некогда дикие животные, которых людям удалось приручить, проявив недюжинное терпение. Кабаны, броненосцы, агути. Прыгали, возились, копошились, рычали. Черная обезьяна старательно выбирала паразитов из шерсти молодого ягуара, чем явно доставляла тому неописуемое удовольствие. Попугаи с ярким оперением и горбатыми клювами тараторили без умолку. Гокко клевали маис. Птица-трубач внимательно наблюдала за шалостями своего выводка.

Женщины сновали туда-сюда по хозяйству, а дети в чем мать родила играли тут же в свои безумные игры.

Несмотря на то, что жилище громадного семейства состояло из одной крыши и продувалось всеми ветрами, здесь стоял тяжелый, почти невыносимый запах.

Хотя все пространство вокруг селения было распахано, но всюду торчали метровой высоты пни, — деревья срубили, а пни остались. Среди посадок выделялись маис, тыква, ячмень, сахарный тростник, батат, маниока, банан.

Возвращение мужчин явно обрадовало домашних. Все оживились, даже животные встретили хозяев дружным урчанием, лаем, визгом, стрекотом. Однако вид белых напугал и заставил содрогнуться не только людей, но даже птиц и зверей.

Местная живность привыкла к коже цвета кофе с молоком, к тому же богато украшенной разноцветными узорами. Белых здесь сроду никто не видывал. И если люди еще как-то могли объяснить происходящее, то бедные звери в ужасе разбежались.

Происшедшее поразило четырех друзей. Сразу бросилось в глаза и то, что все мужчины, без исключения, буквально не выпускали оружия из рук.

Все красноречиво говорило о том, что с этими краснокожими шутки плохи. Сомневаться не приходилось.

Поражала и суровость нравов: мужчины, отсутствовавшие, похоже, довольно долго, ни словом не обмолвились с женами, не приласкали детей, когда те в ужасе закричали при виде белых. Смятение и паника были жестоко оборваны грубым окриком.

Главное, что волновало теперь дикарей и что обычно занимало весь их досуг, — выпивка.

Среди множества сильных, но неприятных запахов, которые ощутили белые, они различили и резкий запах алкоголя.

В самом центре деревни, на почетном месте, возвышались два огромных деревянных столба высотой примерно по три метра, а в диаметре — метра полтора. В каждом было сделано отверстие, откуда капля за каплей вытекала жидкость так, что земля на этом месте оказалась значительно размытой. Образовался даже небольшой овражек.

В своеобразных чанах индейцы готовили свой излюбленный напиток. Среди компонентов — сахарный тростник, бананы, ананасы, а также маниока или маис.

Краснокожие не слишком разборчивы в спиртном. Они используют для изготовления напитка все, что оказывается под рукой.

Полученный в результате ликер не является для них чем-то особенным, праздничным, как можно было бы подумать. Дикари прикладываются к выпивке в любое время дня и ночи, не разбирая, праздник сегодня или суровые будни.

Индеец, будь то мужчина или женщина, взрослый или ребенок, пьян почти всегда. Во всяком случае, когда находится дома. Если краснокожий захотел выпить, а это желание преследует его постоянно, стоит лишь подойти к деревянному бурдюку, открыть отверстие, подставить под него котелок, наполнив, тут же осушить и начать все снова. Можно поступить и того проще. Зачем усложнять дело, используя котелок? Куда удобнее подставить под струю собственную глотку.

Никакой ревности, никакой зависти, никто не обойден и не обижен. Содержимое выдолбленных изнутри деревянных столбов принадлежит всем и каждому. Успевай только наполнять их, когда жидкость иссякла. А для этого существуют женщины, которые собирают фрукты и прочие компоненты для ликера и готовят напиток для всей деревни.

Пей, сколько душа принимает. Ну и желудок, конечно. Это, пожалуй, единственное ограничение. Хотя и на этот случай у индейцев есть средство. То самое, что применяли еще древние римляне-обжоры, придумавшие невероятное в угоду своему стремлению бесконечно ублажать чрево. Наевшись всласть, они простым и всем известным способом, а именно с помощью двух пальцев, прочищали желудок и, облегченные, снова приступали к трапезе.

— Ожерелье Маскунан! — вскричал старик и простер руки к европейцам, которые едва не погибли только что. Власть колдунов в здешних племенах столь непоколебима, что в ту же секунду оружие было брошено на землю. Все отступили, угомонившись, как по мановению волшебной палочки.

— Ожерелье Маскунан!.. Маскунан!.. — исступленно повторял и повторял колдун.

Слово, произнесенное благоговейно, с некоторым даже страхом, подействовало, как талисман.

Индейцы, плотным кольцом обступившие пленников, разошлись с испуганным видом. В глазах их появилось совсем иное выражение. Это было преклонение, какое испытывают к богам, но не к простым смертным.

Бедняги, успевшие уже попрощаться с жизнью и не верившие глазам своим, неспешно поднялись, не понимая, чему обязаны чудесным спасением.

Тем временем пришедший в себя колдун подошел к Шарлю, дотронулся до ожерелья, будто бы желая удостовериться в его подлинности, и обратился к молодому человеку:

— Белый знает Маскунан, мать всех канаемес?

— Ты сам видишь, колдун.

— Почему Маскунан дала тебе, белому человеку, свое ожерелье?

— У той, кого ты называешь матерью всех канаемес, умирал ребенок… Я дал ей лекарство от лихорадки. За это Маскунан подарила мне ожерелье.

— Да… Понятно… Но почему же ты не сказал, что у тебя на шее ее ожерелье? Обладатель этого талисмана — друг всем индейцам.

— Но отчего же, в таком случае, твои люди хотели убить нас, хотя мы не причинили им никакого вреда? Разве в твоем племени не знают, что такое гостеприимство? Разве у вас принято предательски убивать тех, кто приходит к вам, полные доверия, и сидит с вами за одним столом?

— Прости, хозяин! Ширикумас никогда не видели белых. Во всем виноват вождь Луди, — отвечал старый хитрец. — Но вождь Луди умер. Это месть Маскунан убила его. Маскунан всемогуща. Она умеет разговаривать с громом. Теперь ты и твои спутники свободны. Можете идти куда угодно. Везде вы найдете приют и помощь индейцев. Никто не причинит вам зла.

Обернувшись к застывшей, молчаливой толпе, в минуту, кажется, позабывшей о выпивке и развлечениях, колдун произнес пространную речь, в которой часто упоминалось имя Маскунан. Старик указывал пальцем на белых, объясняя, что относиться к ним надо с уважением и даже дружески.

В это время Шарль перевел Винкельману и Маркизу свой разговор с колдуном. Опьяненный счастьем, радуясь тому, что вопреки ожиданиям жив, здоров и невредим, Маркиз повеселел. Обыкновенное расположение духа вернулось к нему. Он забыл даже об экземе, хотя страдания от нее отнюдь не стали меньше.

— Итак, — произнес парижанин, — все хорошо, что хорошо кончается. Однако не знаю, как вы, а я убежден, что нужно поскорее убираться подальше от этих милых людей. Я им все-таки не слишком-то доверяю. Пора опустить штанины — с глаз долой рисунки, которыми этот старый олух разукрасил наши ноги! А то вдруг, несмотря на все его увещевания, изображение костей вновь натолкнет дикарей на недобрые мысли… Что, если и ожерелье их всеобщей мамаши не поможет и краснокожие вздумают-таки ампутировать нам конечности? Может, в их оркестре не хватает флейт!

— Вы абсолютно правы, Маркиз. Уходим без промедления. Невозможно предугадать, что придет им в голову в следующую минуту. Они же совершенно пьяны. Эй, смотрите!

Пока друзья вполголоса переговаривались, индейцы, не желая разом прервать веселье, столь удачно начавшееся и столь неожиданно завершившееся, нашли способ удовлетворить дикие инстинкты, не нарушая заповеди колдуна и уважая пришлых, охраняемых всемогущей Маскунан.

Колдун огляделся, и на глаза ему попался труп вождя, валявшийся в луже водки. Схватив мачете и размахнувшись что есть силы, старик расчленил тело. Можно было подумать, что Жакаре обучался анатомии в одном из университетов Европы, так ловко и точно, по всем правилам, делал краснокожий свое дело. Отрезав ногу, колдун торжественно вручил ее новому вождю племени.

С тем же хладнокровием дикарь отрезал и вторую, отдав ее своему ученику. Юноша принял бесценный дар со всей возможной осторожностью. Лицо его при этом выражало признательность и благоговение.

Покончив с трупом, старик снова подошел к белым.

— Мы уходим, — сквозь зубы процедил Шарль, чувствуя невыразимое отвращение.

— Как хочешь, хозяин.

— Можешь ли ты дать нам немного муки и рыбы?

— Да.

— Пусть вождь отправит вместе с нами своих людей. Нам нужны провожатые до Курукури-Уа.

— Нет.

— Почему?

— Сегодня в деревне праздник… Сам видишь, люди много выпили. Они хотят еще пить. Сегодня с тобой никто не пойдет. Если хочешь, оставайся. Веселись вместе с нами. Пей сколько душе угодно. Сейчас сделают флейты из костей бывшего вождя.

— Какого черта он там лепечет? — спросил Маркиз у сеньора Хозе.

Мулат перевел ему все сказанное.

— Нет, нет! Ради Бога. Для одного раза это уже слишком. Давайте уйдем отсюда. Они сейчас смастерят целый оркестр. Я не желаю присутствовать при этом. Быть может, музыка получится замечательная, но я не хочу под нее плясать! Так и кажется, что с каждым шагом у меня отнимаются ноги — безо всяких метафор.

— Какая жалость, — проговорил колдун, понявший по жестикуляции, о чем идет речь, — какая жалость, что вы встретили Маскунан! Если бы не это, — продолжал он вздыхать, — из ваших костей получились бы отменные флейты. У бедных ширикумас никогда еще не было флейт из костей белого человека.

Стало ясно, что дольше оставаться в деревне небезопасно. Наспех собрав кое-какую провизию и набив ею карманы, взяв мачете, путешественники поспешили удалиться, не прощаясь.

Впрочем, индейцы не обиделись. Для них это было нормально.

К тому же, занятые своими делами, ширикумас, кажется, даже не обратили внимание на то, что гости уходят.

Спустя некоторое время охотники за хиной очутились в лесу.

Что делать здесь без оружия? Да и продуктов всего дня на два. Ширикумас не очень-то щедры. Компаса тоже не было. Как ориентироваться в незнакомой местности? Опытный путешественник знает, как легко сбиться с пути.

В довершение всего состояние Маркиза резко ухудшилось, хоть он и старался всячески скрыть это и держаться молодцом.

Прошагав два часа, парижанин был не в силах идти дальше.

Он тяжело опирался на массивную палку, подобранную на лужайке, и подтрунивал над собой. Но ясно было, что болезнь побеждает.

— Надо же, — смеялся Маркиз, — у меня три ноги, а хожу я от этого не лучше, а хуже! Скажите, месье Шарль, не забыли ли вы узнать у вашей знакомой, мамаши Маскунан, об одной безделице?

— О чем вы говорите, друг мой?

— О том, как превратить палку в лошадь. Ведь для колдуньи такое превращение, должно быть, ерунда. А мне бы очень пригодилось.

Горькая шутка всех растрогала, а больше других Винкельмана.

— О чем речь, дорогой мой? Зачем вам лошадь из палки? Я понесу вас на закорках, как и обещал. Обещаю дотащить в целости и сохранности до самого Атлантического океана, если понадобится.

— Благодарю! Однако рискну сказать: «Нет». Подождите, пока я еще немного похудею. Уверяю, долго ждать не придется. У меня так мало осталось сил, что мне и есть-то не хочется. Подождем! Рано или поздно я просто-напросто не смогу идти сам. Этого не избежать.

Ясно осознавая, что дальнейшее путешествие по горам невозможно, Шарль принял единственно верное решение — поскорее добраться до равнины. Все понимали, что о поисках хины сейчас и речи быть не может. К тому же цель экспедиции практически достигнута. В этих местах обнаружили достаточное количество целебных деревьев. И значит, можно попозже наладить добычу ценного вещества.

Разработки сулили несметное богатство.

Пятьсот и более рабочих могли бы добывать кору в течение года. А если подойти к делу по-научному, разработать методику, вести работы планомерно? Да еще найти управу на боливийских и перуанских конкурентов, зачастую способных убить ради наживы? Тогда работы здесь хватит еще очень и очень надолго.

Разведка, можно считать, закончилась успешно.

Теперь оставалось самое сложное. Прежде чем строить планы относительно будущих разработок и богатств, которые они принесут, нужно было суметь без потерь вернуться из небезопасного похода.

Предстояло пересечь более трехсот километров. Путников ожидали дикие места, где не ступала нога европейца, дремучие леса, коварные реки, озера и болота. Приходилось опасаться встреч с хищниками или с бравыми индейцами, которые, того и гляди, смастерят флейту из твоих костей. А как идти без проводника, без запасов съестного? Помимо всего прочего, в отряде один больной. Долгие дни в неизвестности… Выжить в такой ситуации представлялось почти невозможным. Будущее богатство обойдется слишком дорого! И все же наши отважные охотники за хиной решились на опасное путешествие.

15 августа 188…

Дорогой Фриц!

Завтра утром шхуна отплывает из порта Марони, чтобы принести всем вам последние новости. Месье Шарль составил для отца подробный отчет о путешествии по Гайане. Однако отчет погиб во время нашего потрясающего прыжка в воду на порогах одной из здешних норовистых рек. Поэтому любезный патрон поручил мне рассказать вам о завершении экспедиции.

Прежде всего должен сказать, дорогой Фриц, что ты вполне можешь гордиться твоим мужественным и самоотверженным братом. Это настоящий герой. Смелый, добрый, великодушный.

Где бы мы были сейчас, не окажись он с нами! Особенно я. При воспоминании о его неутомимой и нежной заботе глаза мои застилает слеза и сердце бьется в волнении.

Я никогда не мог предполагать, что человек такой физической силы и энергии способен еще и на бесконечную доброту.

Трудно выразить все на этом клочке бумаги. Едва я хочу сказать ему о своей признательности, как он тут же велит замолчать, будто бы выражения благодарности смущают его и он чувствует себя не в своей тарелке.

Но пора перейти к фактам.

Состояние наше было довольно скверным, когда, выбравшись из хинных лесов, благополучно избежав расправы — индейцы собирались отрезать нам ноги и сделать из костей тромбоны[205], — мы плыли по реке Курукури-Уа на бамбуковом плоту.

Хуже всего дело обстояло со мной. Меня совершенно измучила обычная для тех мест болезнь — экзема. Все тело оказалось покрыто миллионами язвочек, которые постоянно чесались, зудели и не давали покоя.

Так вот, твой брат невесть сколько тащил меня на плечах, сам голодный и изможденный, пока меня, в бреду и горячке, не уложили наконец на самодельный плот.

На протяжении трех суток у нас не было иной пищи, кроме сырого черепашьего мяса. Слава Богу, что плавание оказалось легким и не требовало особых усилий. Как вдруг совершенно неожиданно нас захватило бурное течение.

Плот потерял управление, просто-напросто не было сил сопротивляться бешеному потоку. Нас несло, словно крошечную щепочку. Успели лишь пожать друг другу руки, уверенные в том, что все кончено. Мгновение спустя мы попали в облако водяной пыли. Это был водопад высотой футов тридцать.

Клянусь тебе, теперь-то я это могу сказать по праву, ибо знаю точно: жизнь — великолепная штука. Но в этом начинаешь сомневаться, когда желудок пуст, к рукам и ногам будто пудовые гири привязаны, а кожа горит. Однако даже и тогда с жизнью, оказывается, расставаться не хочется.

«Буль!.. Буль!.. Буль!..» — отдавалось у меня в ушах. Я барахтался, бился изо всех сил. Столько воды наглотался, словно хотел выпить реку. Наконец уцепился за первый попавшийся под руку предмет.

«Предмет», похоже, сопротивлялся. Мне показалось, что я услышал прерывающийся голос, произнесший примерно следующее:

— Этот малый хочет утопиться и меня утопить!.. Погоди немного.

После чего я получил удар по носу… сильный удар, доложу тебе. И все.

Я старался как мог. Наверное, только жажда выжить вызвала во мне новые силы. Откуда-то появилась энергия. Но вскоре тем не менее я, очевидно, потерял сознание. Сколько прошло времени, не знаю.

И опять твой брат нырял за мной. Рисковал своей шкурой ради того, чтобы спасти мою.

Месье Шарлю пришлось спасать сеньора Хозе. Дело в том, что, наткнувшись на подводный камень, он раскроил себе череп.

Мне объяснили, что предмет, за который я судорожно ухватился, был не кем иным, как Винкельманом, моим вечным спасителем.

Он и ударил меня по носу, даже след остался. Иначе охватившую меня панику невозможно было пресечь.

Есть, кажется, такие правила. Их специально разъясняют, когда учат плавать и вести себя при кораблекрушении. Главное было успокоить меня, иначе — конец и мне, и моему спасителю. Так что Винкельман сделал все, как надо. И уж конечно, вместо того чтобы обижаться или жаловаться, я бросился ему на шею.

Опять этот замечательный человек спас меня. Я, знаешь ли, неплохо считаю. Однако сбился со счета: сколько раз обязан ему жизнью. Трудно все описать, но в моем сердце ничего не потеряно.

Каким образом твой брат и месье Шарль не погибли и оказались невредимы после головокружительного кульбита[206], совершенно непонятно.

Увидев, что я в безопасности, патрон бросил взгляд на воду, что кипела и пенилась вокруг нас.

Заметив, что рядом плавает недвижное тело — это был сеньор Хозе, наш товарищ, мулат, — месье Шарль бросился за ним и вытащил на берег.

Мы все четверо выбрались из воды, а плот исчез бесследно. В довершение всех несчастий мы лишились мачете. На четверых у нас остался теперь один нож.

Ни нового плота не сделаешь, ни даже обыкновенной палки не выстругаешь. Хозе был очень слаб, так как потерял много крови. Да и я чувствовал себя не лучшим образом из-за проклятой экземы.

Только патрон да твой брат были в порядке. Ситуация осложнялась еще и тем, что мы не имели ни крошки съестного, ни убежища, ничего. Вокруг — пустыня на сотни лье!

Необходимо было составить план дальнейших действий.

Наш распорядок дня можно было скорее назвать беспорядком. Каждому на обед досталось по четыре крокодильих яйца. Винкельман отыскал их в песке. Думали, что на следующий день для разнообразия, очевидно, придется есть пиявок. От трав, корешков и бамбуковых почек тоже не отказывались.

Однако неутомимый эльзасец отправился на разведку. Полдня мы томились в лагере. Месье Шарль не хотел далеко отходить от нас. Сеньор Хозе был в плохом состоянии. Ему требовался постоянный уход, которого я не мог обеспечить.

Винкельман наконец вернулся. У него был вид триумфатора. Едва завидев нас, он крикнул:

— Мужайтесь, господа! Мы поплывем со всеми удобствами. Я нашел пирогу, гребцов и провизию…

— Не может быть! — воскликнул патрон. — Как же вам это удалось?

— Я произвел реквизицию.

— Как так?

— Пойдемте, прошу вас! Я все объясню по дороге.

Он хотел было понести меня, но я наотрез отказался, указав на сеньора Хозе, которому было куда хуже. Винкельман без слов взвалил его на спину, я оперся на руку месье Робена, и мы тронулись в путь, по возможности спеша, насколько хватало сил. Дорога оказалась столь утомительной, что твой брат так и не смог рассказать нам, что произошло.

Два часа спустя добравшись до места, напоминавшего пляж — наполовину песок, наполовину тина, — что же мы видим?

Двух индейцев, привязанных друг к другу веревкой от гамака и лежащих на земле в не слишком-то удобной позе.

— Вот их-то я и реквизировал, — провозгласил твой брат, указывая на краснокожих.

Надо тебе сказать, что выражение их лиц было довольно кислым.

Потом Винкельман показал нам пирогу. Она мирно покачивалась на волнах метрах в тридцати.

— А вот и пирога, о которой я говорил. Привязана на совесть, чтобы эти негодяи не смогли ее угнать, если бы им вдруг удалось освободиться.

— А что же все-таки случилось?

— Все очень просто. Краснокожие рыбачили. Я говорю им по-португальски: «Нас четверо путешественников. Хотите сопровождать нас до Уанаму?» Они поняли меня, и один из них говорит: «Нет!» Я говорю: «Мы хорошо заплатим». А он: «Нет!» Я — свое, а он — свое: нет и нет. Ну, тут я им сказал все, что думаю. Благодаря вашим родичам, говорю, мы остались без еды, без багажа, чуть не погибли. Вы должны помочь! А они: нет! Мне надоело с ними пререкаться. Я связал их по рукам и ногам, привязал одного к другому, ноги в руки — и бежать к вам. Ну, правильно я поступил?

— Великолепно! — отвечал патрон. — Подлое поведение их соотечественников полностью оправдывает ваши действия.

Так как за душой у нас не было ни су, месье Шарль спросил индейцев, не хотят ли они проводить нас до Марони, и сказал, что там получат столько, что смогут припеваючи прожить всю оставшуюся жизнь.

Мерзавцы по-прежнему отвечали: «Нет!»

— Хорошо! Убирайтесь отсюда. Забирайте часть провизии, несколько мачете, гамаки, один лук со стрелами. Мы оставим себе остальные продукты, второй лук, часть стрел.

На войне как на войне! Иногда случается, что приходится жить за счет противника.

Ждать далее было нечего, и мы отправились в путь. Уходя, лишь слегка ослабили веревку. Поэтому пока индейцы освобождались от пут, мы были уже далеко. Бояться нечего.

Мы, конечно, позаимствовали и пирогу. Патрон и Винкельман взялись за весла, и лодка тронулась. Сколько радости было!

К несчастью, на пути частенько встречались пороги и водопады.

Приходилось вытягивать пирогу на берег, тащить через лес, обходя препятствие. Если бы с нами не было богатыря по имени Винкельман, так бы мы и пропали в проклятых лесах. Этот чертов эльзасец может все!

Еще напасть: патрон получил солнечный удар и целых два дня провалялся без сознания.

Нечего сказать, компания что надо: Хозе бредит, месье Шарль в горячке, а я и то и другое.

Винкельман с ног сбился. Он греб, а в перерывах накладывал компресс на голову патрону, делал перевязку сеньору Хозе или смазывал мои болячки. Просто чудо! Как только впереди появлялся порог, твой брат причаливал к берегу, переносил нас одного за другим на сушу, вытаскивал пирогу, волок ее волоком сколько потребуется, переносил нас обратно и снова греб.

Обыкновенный человек десять раз сломался бы.

Река стала у́же. Сначала она превратилась в небольшой канал, где могли разойтись лишь две пироги, а потом и вовсе в крокодилью дорогу. Метр в ширину, пятьдесят сантиметров в глубину.

Наконец плавание прекратилось, ибо иссякла вода. Но мы оказались возле плато Тумук-Умак.

Боже! Будь мы на ногах, через каких-нибудь два часа увидели бы Тапанаони, северный приток Марони.

Увы! Мы были беспомощны, словно черепахи, перевернутые на спину.

Пытаться тащить нас по очереди через холмы было безумием. Несмотря на самоотверженность и готовность на любые жертвы, Винкельман все же не решился на эту авантюру.

Он удобно, насколько мог, устроил нас на дне пироги, положил рядом оставшиеся продукты и сказал мне со слезами на глазах:

— Я отправляюсь на разведку. Возможно, меня долго не будет: день, а может быть, и два. Кто знает! Еда у вас есть. Теперь вы здесь самый здоровый. К тому же в сознании, в отличие от них. Следите за остальными. Я постараюсь спасти вас. Если не вернусь, значит, погиб. Другого быть не может.

И он ушел, поцеловав меня на прощание.

Доброе и благородное сердце! Я не могу вспоминать об этом без волнения.

Прошло два дня, три… Его не было.

Мы чувствовали себя относительно хорошо. Но он! Что могло стрястись?

Месье Шарль начал понемногу приходить в себя. Сознание вернулось к нему. Хозе стал выздоравливать. Да и я шел на поправку.

Так что никак нельзя сказать, что мы очень страдали.

Едва патрон встал на ноги, как собрался идти на поиски нашего бедного друга. Тогда решили пуститься в путь все втроем.

Нам удавалось пройти сто метров за полчаса.

Стало ясно, что ничего из нашего путешествия не выйдет. Едва хватило сил добраться снова до пироги.

Начался четвертый день. Ночь мы провели без сна. Горе не давало сомкнуть глаза. Провизия на исходе. Если не придет помощь, умрем с голоду. Вопрос времени.

Потом муравьи обглодают наши косточки…

Бррр!.. Я и сейчас еще дрожу, вспоминая о тех днях.

Вновь наступила ночь. Мы были в отчаянии.

— Винкельман, мой бедный Винкельман умер! — стонал патрон.

Я тоже ревел словно белуга. Да и Хозе плакал как ребенок.

Винкельман погиб! Разве можно себе это представить!

Внезапно раздался радостный возглас. Замелькали огни. Полдюжины рослых негров, нагруженных провизией, точно мулы, бежали прямо к нам.

Человек, который вел их за собой, запыхавшись, крикнул:

— Это я… Вы спасены!

Вот это, можно сказать, финал!

В двух словах Винкельман объяснил: негры оказались из Голландской Гайаны. Наш друг набрал их в двадцати лье отсюда. Они великолепно знали старого Робена и его сыновей и поспешили выручить месье Шарля.

У нас был не ужин, а настоящий банкет, как после удачной премьеры. Все смеялись, даже немного пели, рассказывали друг другу невероятные истории и в конце концов, счастливые, заснули.

О дальнейшем и рассказывать особенно нечего. Негры, а каждый из них телосложением напоминал Винкельмана, положили нас в гамаки, повесили их на толстые палки, взвалили на плечи и понесли, словно хрустальные люстры.

Через два дня мы плыли на борту пироги. Такого экипажа ни один морской волк, наверное, в жизни не видывал.

Нас холили и лелеяли, как малых детей, вовсю откармливали.

По реке проплыли еще километров триста. И вот наконец мы дома!

Представь себе блестящую премьеру. Успех такой, что клаке[207] нет надобности разогревать публику и выкрикивать «браво!». Каждый, кто находится в зале, самозабвенно хлопает, да так, что все ладоши отбиты. У всех на глазах слезы. Даже представив все это воочию, ты не сможешь до конца вообразить, как нас встречали.

Никто не ждал нашего возвращения. Полагали, что мы находимся на Арагуари. Месье Робен не предупредил дам об истинной цели путешествия, дабы не беспокоить понапрасну.

И вот — неожиданная развязка!

…Ну, что же тебе еще рассказать?

Все хорошо, что хорошо кончается, не правда ли?

Я закрываю последнюю главу наших приключений.

Добавлю еще, пожалуй, что все здесь очень скучают. Мадам Фриц — твоя супруга, и мадам Раймон только и мечтают о том времени, когда мужья будут рядом.

Полагаю, что время это не за горами. Сейчас обсуждается проект большой экспедиции в хинную долину.

Сезон начинается. Приезжайте. И мы отправимся в плавание вместе с бони.

Месье Шарль разрабатывает подробный план.

Дело обещает быть исключительно интересным. У каждого — своя доля. Мы, несомненно, разбогатеем. Однако, как мне кажется, никто из нас толком не знает, что делать с большими деньгами.

Ну вот, дружище. Таково на данный момент состояние дел.

Я рассказал тебе, между прочим, не все, чтобы сделать сюрприз, когда ты наконец приедешь.

Передай наше глубочайшее уважение почтенному месье Робену, поцелуй Раймона.

Всегда твой

Маркиз.

P. S. Я уговорил наконец твоего брата подписать пару слов к этому письмецу.

Этот милый парень мало говорит, ничего не пишет, но зато действует. Лучший тип людей!

Дорогой Фриц!

Все здесь заботятся обо мне и балуют. Это меня смущает чрезвычайно. Я ничего особенного не совершил, кроме того, что сделал бы на моем месте каждый. Только что прочел письмо, написанное моим другом Маркизом, который краснеет от злости, когда я называю его «месье».

Он слишком добр ко мне. Ей-богу, я не сделал ничего исключительного.

Если то, что ты прочтешь здесь, доставит тебе радость, я буду счастлив.

Твой горячо любящий брат

Жан Винкельман.