В воздухе чувствуется легкая прохлада. Солнце только-только показалось над горизонтом. Вместе с небом море тоже постепенно меняет цвет с бледно-серого до пронзительно лазурного по мере того, как утро проникает во все уголки порта и высвечивает здание клубнично-розового цвета.

Оно высвечивает скалу Ле-Роше, что выдается в море рядом с портом. Именно здесь, охраняемый древними бастионами, стоит княжеский дворец. Оно освещает многоэтажные жилые дома вдоль авеню имени княгини Грейс, а также фешенебельный отрезок набережной, известный как Монте-Карло. Оно высвечивает старые виллы, выстроенные едва ли не одна над другой на склоне холма, глядящего на казино Hôtel de Paris, Café de Paris и лазурные воды Средиземного моря.

В первые мгновения все кажется плоским, как будто все краски выцвели и поблекли.

Но утреннее солнце отбрасывает особый свет, какой можно увидеть лишь на юге Франции, особенно после того, как ночной мистраль разогнал облака. Он яркий, насыщенный, чистый, прозрачный как хрусталь. Этот свет приносит с собой буйство красок, и вы невольно говорите себе: на всей земле ничего подобного не увидеть.

Солнце застает дома врасплох, во мгновение ока омывая их бледным розовато-оранжевым светом. Но не успели вы его заметить, как его уже нет, он бесследно исчез. Теперь здания перед вами красные или желтые, некоторые — золотисто-чайного оттенка. Наверное, слово «золотой» здесь более чем уместно, учитывая стоимость местной недвижимости.

Постепенно над сотнями балконов раскрываются тенты — голубые, розовые, выцветшие красные — судя по всему, они пережили не одно лето, или ярко-желтые. Эти последние — явно новые.

К вокзалу подходит ночной поезд из Барселоны. Он следует в Италию через город Вентимилья. Голос с сильным акцентом объявляет: «Монте-Карло. Стоянка поезда две минуты. Монте-Карло».

На противоположных путях к станции подходит утренний поезд из Вентимильи. Он держит курс на Ниццу, Антиб и Канны. И диктор с тем же акцентом вновь объявляет: «Монте-Карло. Стоянка поезда две минуты. Монте-Карло».

В отелях Hermitage и Hôtel de Paris уже начали разносить в номера завтрак, который стоит 40 долларов: крошечные круассаны в корзинке, кофе и апельсиновый сок.

Вдоль пляжа стрекочет одинокий вертолет.

В ресторане La Vigie, стоящем на утесе позади розовых оштукатуренных стен отеля Old Beach, уже начали накрывать шведский стол. Тем временем мимо на лодке с навесным мотором проплывает какой-то старик. Две женщины решили с утра пораньше искупаться. О чем-то разговаривая, они по-собачьи плывут к буйку.

Вдоль улицы, ведущей к Ле-Роше, садовники подстригают розовые кусты. Из порта неторопливо выплывает чья-то огромная яхта.

Полицейский в безукоризненно отутюженной красно-белой форме управляет уличным движением на Place d’Armes.

Некогда знаменитый теннисист позирует фотографу рядом с бассейном перед тем, как отправиться на корты теннисного клуба, чтобы следующие три часа отрабатывать там пресловутый закрытый удар.

Две довольно симпатичные молоденькие немки возвращаются из ночного клуба в свою крошечную однокомнатную квартиру.

Итальянский подросток стоит за барной стойкой в Moane, моет стаканы и слушает портативный радиоприемник, а его коллега-француз ставит перевернутые стулья на столы, чтобы помыть пол.

Немолодой мужчина в синем рабочем халате пылесосит ковры в казино.

Пожилая женщина в черном идет по узким улочкам Ле-Роше к собору Непорочного Зачатия, который местные жители именуют собором Святого Николая.

Квартал пуст, если не считать одинокого полицейского, который медленно прохаживается перед Океанографическим музеем, и священника в черной рясе, решившего отдохнуть перед мессой на ступеньках собора.

Пожилая женщина в черном кивает священнику и входит под темные своды собора. Здесь она крестится, что-то бормочет себе под нос и спешит мимо алтаря к двум мраморным плитам.

На одной написано RAINIERIVS III.

На другой — GRATIA PATRICIA.

Женщина осеняет себя крестным знамением, останавливается, потом выходит из церкви и быстро идет к площади перед дворцом.

Вход во дворец охраняют два карабинера, третий стоит рядом с небольшой боковой дверью, четвертый прохаживается по улице, где тяжелая черная цепь не дает парковать машины.

Пожилая женщина в черном останавливается в конце улицы и смотрит на дворец. Увидев над ним княжеский штандарт, она кивает и снова крестится.

С ее места за рабочим столом в довольно просторном кабинете на верхнем этаже дворцовой башни открывался вид на яхты в гавани и невысокую скалу по другую сторону под названием Монте-Карло.

Эту комнату княгиня отделала в бледно-зеленых и бледно-желтых тонах. В середине — внушительных размеров диван, привезенный из Филадельфии. По обе стороны от него заваленные журналами столики.

Здесь повсюду фотографии ее семьи в серебряных рамках — на ее рабочем столе, на журнальных столиках, на полках. На стенах — картины и рисунки. Самое любимое полотно — огромный пейзаж Нью-Йорка, выполненный маслом.

И вот, глядя на пустой лист бумаги, думая о письме, которое ей не хочется, но предстоит писать, женщина, которая распрощалась с голливудской славой актрисы Грейс Келли, чтобы стать княгиней Монакской Грейс, взяла ручку и своим четким, аккуратным почерком вывела сверху: «18 июня 1962 года».

Это было начало.

«Дорогой Хич», — продолжила она.

Неужели прошло уже двенадцать лет?

В 1950 году она, начинающая актриса, живущая в Нью-Йорке, получила предложение от студии Twentieth Century Fox пройти черно-белую пробу на роль, которую так и не получила.

Однако пробу увидел режиссер Фред Циммерман и через два года пригласил ее на роль в фильме «Ровно в полдень» (High Noon), где ее партнером стал знаменитый Гэри Купер.

Это была ее первая большая роль в кино.

И хотя зрителям понравилась красивая молодая актриса, «Оскар» за лучшую роль достался все-таки Гэри Куперу. Имя Грейс Келли даже не значилось на афише. В рецензии, опубликованной в The New York Times, ее имя было упомянуто лишь вскользь.

Ту черно-белую пробу посмотрел режиссер Джон Форд и решил, что в Грейс чувствуется «воспитание, утонченность и аристократизм». Он убедил руководство студии MGM привезти начинающую актрису в Лос-Анджелес на пробу для фильма «Могамбо» (Mogambo), который он собирался снимать в Африке с участием Кларка Гейбла и Авы Гарднер.

Роль была ее, если она хотела, а Грейс хотела, однако на MGM потребовали, чтобы в таком случае она подписала контракт на семь лет. Студия обязалась платить Грейс 850 долларов в неделю — для многих по тем временам огромные деньги, хотя по голливудским меркам сумма была весьма скромной.

Грейс довольно долго сопротивлялась и даже добилась двух существенных уступок. Поднять расценки на MGM отказались, однако согласились, что раз в два года Грейс может брать отпуск, чтобы поработать в театре. От нее также не требовалось перебираться в Калифорнию, она могла оставаться в Нью-Йорке.

— На студии все страшно упрямы, — призналась она. — Когда им что-то нужно, они своего добьются.

С этими словами она взяла чью-то ручку и поставила свое имя на бланке вылета. Самолет, который должен был доставить ее в Африку, уже стоял готовый к взлету.

Тем временем пробу 1950 года увидел Альфред Хичкок и решил, что Грейс — это «скрытый под снегом вулкан».

Она писала: «У меня сердце разрывается при мысли о том, что я должна отказаться от этого фильма».

Она впервые призналась в этом кому-то еще, кроме собственного мужа.

Англичанин Альфред Хичкок перебрался в Голливуд в 1939 году и только-только получил американское гражданство. В середине 50-х годов он имел лысину, был обладателем внушительного брюшка и зычного голоса, а также занимал первую строчку в списке голливудских режиссеров, снимая фильмы, которые теперь считаются классикой кинематографа: «Завороженный» (Spellbound) с участием Ингрид Бергман и Грегори Пека, «Спасательная шлюпка» (Lifeboat) по Джону Стейнбеку с участием Кэри Гранта и Джоан Фонтейн, «Дурная слава» (Notorious) с Кэри Грантом, Ингрид Бергман и Клодом Рейнсом.

Когда он пригласил Грейс сыграть в паре с Рэем Милландом в триллере «В случае убийства набирайте «М» (Dial M for Murder), он сделал то, что до него не додумался сделать ни один режиссер, — он поставил Грейс на пьедестал и сделал из нее звезду.

И вот теперь она писала: «Я так волнуюсь при мысли о съемках и о том, что буду вновь работать с вами —», — против обыкновения ставя вместо точек тире.

Снимая фильм «В случае убийства набирайте «М», Хичкок без устали рассказывал ей о своей новой картине «Окно во двор» с участием Джимми Стюарта. Энтузиазм Хичкока был столь заразителен, что, когда подошло время, Грейс отказалась сняться в паре с Марлоном Брандо в фильме «В порту» (On The Waterfront). Заменившая ее Ева Мари Сейнт получила за эту роль «Оскар». Грейс предпочла снова сняться у Хичкока.

Она писала: «При личной встрече я бы хотела объяснить все причины, поскольку сделать это в письме или через посредника нелегко».

После этого она в очередной раз снялась у Хичкока в фильме «Поймать вора». На этот раз партнером Грейс стал Кэри Грант, а съемки проходили на Французской Ривьере. Фильм имел успех, благодаря чему Грейс в следующем году вернулась во Францию для участия в Каннском кинофестивале. Именно здесь она и познакомилась с Ренье.

Шел 1955 год.

— Став женой Ренье, — говорила она тогда, — я вышла замуж за человека, а не за то, что он символизировал или кем он был. Я влюбилась в него, не задумываясь ни о чем другом.

Однако это «что-то другое» было чем-то особенным, и семь лет спустя волшебная сказка, начавшаяся во время их первой встречи в Монако, все еще продолжалась.

В свой кабинет Грейс приходила каждое утро, хотя не обязательно проводила там весь день. Иногда она приходила раньше, иногда позже и оставалась там сколько хотела, в зависимости от количества дел. Но даже в те дни, когда она не заглядывала туда, она была очень занята, поскольку Ренье возложил на нее массу обязанностей.

Она уже провела обустройство дворца — а это был колоссальный труд. Старое здание следовало заново покрасить, обставить новой мебелью, перегородкой поделить детскую комнату на две, чтобы у каждого ребенка был свой уголок. Еще до того, как с ремонтом было покончено, Грейс возглавила монакское общество Красного Креста, стала президентом местного клуба садоводов и принимала личное участие во всех официальных культурных мероприятиях княжества. Кроме того, на ней лежало дворцовое хозяйство: она должна была контролировать внушительный штат прислуги и закупки. Грейс лично составляла меню для семьи, следила за тем, чтобы они с Ренье не набирали лишний вес, а дети получали здоровое, сбалансированное питание.

— Знаете, как меня называет муж? — однажды призналась друзьям Грейс. — Координатор домашних дел. Словно я член кабинета министров.

Грейс Келли всё делала основательно, потому что не привыкла работать спустя рукава. Вскоре это стало понятно всем.

Приехав в Монако, где у нее не было ни одной знакомой души, кроме Ренье, оказавшись оторванной от дома, — причем в то время, когда телефонная связь оставляла желать лучшего, — не зная ни слова по-французски, она, разумеется, столкнулась с трудностями. Но прошло время, и она освоилась в роли княгини Грейс.

А этот год начался так удачно!

Дочери Каролине было 5 лет, сыну Альберу — в семье его звали Альби — 4. Мужу, которого она звала Рей, недавно исполнилось 39. Это была крепкая, счастливая семья. Ренье говорил с детьми по-французски, она сама — по-английски, в результате Каролина и Альби росли, зная два языка. Постепенно ее собственный французский тоже улучшился, и она даже выступала перед публикой по-французски, хотя так и не избавилась от американского акцента.

Затем у нее случился выкидыш. А на следующий год — еще один.

В это время президент Франции Шарль де Голль вновь начал угрожать Ренье, что примет жесткие меры против французских граждан, живущих в Монако и уклоняющихся от уплаты налогов.

Трения на этой почве возникали между ними и раньше. Ренье неизменно считал свое княжество независимым от Франции, как было прописано в соответствующих договорах. На сей раз де Голль, невзирая на официальные документы, решил положить этому конец.

Грейс своими глазами видела, какое давление оказывает на ее мужа французский президент. И вот теперь возникла новая проблема — с Хичкоком.

Уехав из Голливуда в Европу, Грейс не теряла с ним связи и всегда помнила, что именно он сделал из нее звезду.

— Хич научил меня всему, что касается кино, — говорила она. — Благодаря ему мне стало понятно, что сцены убийства нужно снимать как любовные сцены, а любовные сцены — как сцены убийства.

В конце 1961 года Альфред Хичкок работал над новой картиной «Марни», где главную мужскую роль должен был сыграть Шон Коннери — новая восходящая звезда. Красивый шотландец недавно снялся в роли Джеймса Бонда в фильме «Доктор Ноу» (Dr. No), побившем все рекорды кассовых сборов. В роли героини нового фильма Хичкок видел только Грейс.

Хичкок любил работать со знакомыми актерами. Например, он четыре раза приглашал Кэри Гранта и Джимми Стюарта, трижды — Ингрид Бергман. И вот теперь ему в четвертый раз понадобилась Грейс Келли.

Для нее это означало вернуться в кино. И сама Грейс, и даже Ренье считали честью приглашение вновь сняться у самого Хичкока.

Правда, было одно но. Хичкок любил Грейс за качество, которое он называл «сексуальной элегантностью», и хотел, чтобы она вернулась на экран в роли фригидной клептоманки, которую насилует собственный муж.

Никто не сомневался, что актриса Грейс Келли могла бы сняться в такой роли, но княгиня Грейс?

Грейс и Ренье обсуждали эту щекотливую тему. Оба честно высказали свои опасения. Но как только она убедила себя, что все будет хорошо, а Ренье согласился с ней, она написала Хичкоку, что дает согласие.

В марте Хичкок объявил, что Грейс Келли возвращается в кино. Новость произвела фурор.

Сначала на MGM заявили, что они не допустят этого, поскольку Грейс до сих пор связана с ними контрактными обязательствами.

В глазах студийного начальства, выйдя замуж за Ренье и уехав в Европу, Грейс нарушила условия контракта, и потому ей прекратили платить жалованье. И вот теперь крючкотворы-юристы утверждали, что, поскольку она считалась временно уволенной без жалованья после истечения контракта, тот якобы остается в силе. Так что если она намерена сняться в кино, то должна сделать это на студии MGM или же Хичкок обязан выкупить ее контракт.

И это было только начало.

Хотя адвокаты Грейс в Штатах и юристы Хичкока пришли к выводу, что на MGM мутят воду, — в заявлении студии было сказано, что там относятся к этому вопросу серьезно, «исходя из собственных интересов», — граждане Монако смотрели на все иначе.

Прибывшая в 1956 году в Монако двадцатишестилетняя звезда по имени Грейс Келли за эти годы успела превратиться в тридцатидвухлетнюю мать двоих детей и первую леди княжества.

Голливудские актрисы снимались в кино, княгини Монако — нет.

Грейс писала: «Как досадно, что все складывается именно так, и мне, право, жаль…»

К концу своей карьеры в Голливуде Грейс даже не пыталась скрывать, что готова покинуть мир кино.

— Когда я пять лет назад оказалась в Голливуде, — заявила она репортеру во время съемок «Высшего общества», — я должна была приходить в гримерную в восемь утра. В процессе съемок это время сдвинулось на полчаса назад — до половины восьмого. Каждый день я вижу Джоан Кроуфорд, которая приходит в гримерную к пяти, а Лоретта Янг к четырем. Я не смогу себя уважать, если я останусь там, где меня заставляют подниматься с постели ни свет ни заря, а потом часами готовиться, чтобы предстать перед камерой.

Впрочем, это была не единственная ее претензия к фабрике грез.

Порой она говорила, что ненавидит Голливуд. «Там у меня много знакомых, но почти нет друзей». Иногда называла Голливуд «безжалостным местом». «Не знаю другого места в мире, где люди так часто страдали бы от нервных срывов, где столько алкоголиков, неврастеников и просто несчастных людей».

Однако бывали дни, когда Голливуд вызывал у нее улыбку. «На публику здесь привыкли строить из себя святош, на самом же деле здесь грешник на грешнике».

И все же никто из тех, кто знал ее близко, ни на минуту не сомневались, что в душе она надеялась в один прекрасный день вернуться в кино.

Теперь у нее появилась такая возможность.

Она писала: «Спасибо тебе, дорогой Хич, за твое понимание и поддержку. Мне так больно, что я вынуждена разочаровать тебя».

В Голливуде ни для кого не было секретом, что Хичкок называл актеров «скотами».

Грейс писала дальше: «Мне также неприятна мысль, что есть немало другого скота, который сыграл бы эту роль не хуже меня, — несмотря на то, что я остаюсь в числе твоих священных коров».

Перечитав письмо, она в самом конце добавила: «Глубоко любящая тебя», подчеркнув при этом слова «любящая», и поставила подпись «Грейс».

Так в кинокарьере Грейс Келли была поставлена последняя точка.

Их нельзя было не узнать. Кого угодно, только не эту пару.

Как ни пытались они сохранять анонимность, кто-нибудь непременно их узнавал, кто-то знал их по имени.

Однажды вечером в Лондоне, пообедав с друзьями в японском ресторане, Грейс попросила официанта вызвать такси. Когда машина прибыла, они с Ренье и еще одна пара сели в нее. Но не успели они сесть в автомобиль, как водитель расхохотался и покатывался от смеха всю дорогу, пока они ехали в отель Connaught, где Грейс и Ренье вышли. Продолжая хихикать, водитель покатил дальше, в Челси, куда должен был доставить вторую чету.

Те наконец не выдержали и спросили:

— В чем дело? Что смешного?

— Да этот япошка, что остановил меня. Я никак не мог взять в толк, что ему от меня нужно. А все потому, что он твердил как попугай: «Клей с керри, Клей с керри». И кто садится ко мне в такси? Грейс Келли.

Джон Брендон Келли, девятый ребенок в семье из десяти детей, был крепкого телосложения, драчлив, а позднее большой любитель выпить и приударить за женщинами. Как и многие другие дети иммигрантов, он поставил цель выбиться из бедности, разбогатеть и проложить себе путь к американской мечте.

Его родители, родом из графства Майо, приехали из Ирландии в Нью-Йорк, не имея ни гроша за душой, одни лишь большие надежды. Джон Б., которого обычно называли Джеком, появился на свет в 1890 году в Ист-Фоллз, рабочем районе Филадельфии, где жили выходцы из Ирландии. Начиная с 9 лет, чтобы помочь семье прокормиться, он подрабатывал после школы на местных фабриках по производству ковров. Спустя три года он забросил школу и пошел работать подмастерьем каменщика у одного из старших братьев, который к тому времени открыл собственное строительное дело.

Но Джеку был предначертан успех иного рода. От природы упрямый, он умел добиваться поставленных целей и вскоре обнаружил у себя талант к спортивной гребле. Натренировав за годы работы на стройке спину и руки, он начал заниматься греблей на реке Скулкилл и вскоре стал первоклассным гребцом.

Вернувшись по окончании Первой мировой войны в 1918 году домой, он и его товарищи по гребному клубу посвятили следующие два года подготовке к соревнованиям, сначала к участию в знаменитой Хенлейской регате, а затем к Олимпийским играм, которые должны были состояться в Антверпене. Увы, за два дня до запланированного отъезда в Европу Келли получил телеграмму: «Заявка на участие отклонена». Это был ответ оргкомитета Хенлейской регаты.

Согласно официальной версии, причиной отказа стало то, что в 1905 году гребной клуб Vesper, к которому принадлежал Келли, отказался от статуса «любительского», обратившись для участия в Хенлейской регате за финансовой помощью к спонсорам. Даже в 1920 году этот запрет все еще продолжал действовать.

Келли смотрел на ситуацию иначе.

Отказ оргкомитета он воспринял как личное оскорбление и всю жизнь считал, что решение было продиктовано совершенно иными мотивами, нежели статус его клуба. Видимо, англичане возмутились тем, что он, еще недавно простой работяга, посмел мечтать о том, чтобы соревноваться в Хенли с британскими аристократами.

Его месть английским снобам вскоре стала легендой американского спорта.

Он не только победил лучшую британскую пару во время Олимпийских игр, став обладателем двух золотых медалей, но и воспитал себе достойную смену в лице сына. Джон-младший дважды, в 1947 и 1949 годах, отомстил за отца, выиграв на Хенлейской регате золото.

Вот как описывал Джека его хороший знакомый Франклин Рузвельт: «второго такого красавца я не встречал». Джеку Келли было не занимать внешней привлекательности и чувства юмора. До последних дней жизни он был в хорошей физической форме. Он привык бесстрашно добиваться своего, питал слабость к красивым женщинам и страстно интересовался политикой.

В 1919 году он занял у двух своих братьев 2500 долларов, чтобы основать строительную компанию «Келли. Кирпичные работы». К 1935 году она достигла такого успеха, что он воспользовался ею в качестве трамплина для выдвижения на пост мэра. И хотя выборы он проиграл и больше никогда в выборных гонках не участвовал, в 1936 году он подумывал о том, чтобы выдвинуть свою кандидатуру в сенат, а до 1940 года возглавлял филадельфийский комитет Демократической партии. Более того, Джек Келли до конца своих дней оставался влиятельной фигурой в политической жизни Филадельфии.

Что неудивительно, ибо Келли-старший имел в городе братской любви хорошие связи. Практически все здания в центре города, построенные с середины 20-х до середины 50-х годов XX века, были возведены при участии его строительной фирмы.

В 1924 году Джек женился на Маргарет Майер, с которой был знаком почти девять лет. Дочь немецких иммигрантов, она выросла в лютеранской семье в немецком квартале Филадельфии.

В ее семье говорили по-немецки, и, когда Маргарет вышла замуж, в воспитании собственных детей она строго следовала правилам прусской дисциплины, составлявшей важную часть ее собственной юности. Маргарет беспрекословно слушались все. Даже Джек, и тот не смел ей перечить.

Хотя мать настаивала, чтобы дети учились говорить по-немецки, они его так ненавидели, что при первой же возможности прятали учебники. Тем более что в 30-х годах изучение немецкого могло быть истолковано как отсутствие патриотизма.

В юности Маргарет была так хороша собой, что даже работала фотомоделью в иллюстрированном журнале. Потом в течение двух лет обучалась в Университете Темпла, где получила диплом преподавателя физкультуры. Она стала первой женщиной — преподавательницей физической культуры в Университете штата Пенсильвания.

Чтобы выйти замуж за Джека, Маргарет перешла в католичество и вскоре родила их первого ребенка, Пегги. За старшей дочерью последовал Джон-младший, или, как его называли в семье, Келл. Грейс родилась через два года после брата, 12 ноября 1929 года. Четвертым, и последним, ребенком была Лизанна, появившаяся на свет в 1933 году.

Маргарет, она же Ма Келли, стремилась к строгому порядку всегда и во всем, планировала каждый день с точностью до минуты. Определенное время отводилось на завтрак, на то, чтобы послушать радио, позаниматься игрой на фортепьяно. Спать ложились всегда в одно и то же время. Ма Келли правила жизнью семьи железной рукой, и ее слово было для всех закон.

Спустя годы Каролина, Альбер и Стефания имели возможность познакомиться с ней, когда проводили в Америке летние каникулы в летнем доме на Уэсли-авеню в Оушн-Сити, штат Нью-Джерси.

Грейс и Ренье привозили детей в гости к бабушке, а заодно повидать своих американских кузенов. За обедом Ма Келли восседала во главе стола. Если Ренье наклонялся над столом слишком низко, она хватала вилку и, тыча ею в него, кричала «Локти!», требуя, чтобы он немедленно убрал их со стола.

Семейство Келли обитало в кирпичном особняке из пятнадцати комнат по адресу 3901, Генри-авеню, в престижном районе Филадельфии, который назывался Джермантаун — «Немецкий город».

Именно здесь и родилась Грейс.

По словам матери, Грейс росла счастливым ребенком, хотя в детстве страдала приступами астмы, у нее постоянно болели то уши, то горло. В результате она довольно много времени проводила дома, в постели, и от нечего делать пристрастилась к чтению. Оно оставалось ее любимым занятием всю жизнь.

Для Джека и его супруги на шкале ценностей спорт занимал третье место после религии и школы. Келл — почти точная копия отца — победил не только во время регаты в Хенли. Он также выиграл бронзовую медаль в одиночной гребле на Олимпийских играх 1956 года. Пегги, любимица отца, принимала участие в соревнованиях по плаванию.

Лизанна, младшая в семье, которой прощалось почти все, была самой спортивной из трех сестер и выигрывала соревнования по плаванию. Грейс играла в теннис, была капитаном школьной команды по хоккею на траве, плавала и ныряла, но все же по части выдающихся спортивных достижений сильно уступала остальным детям. Не такая хорошенькая, как Пегги и Лизанна, не такая шумная и общительная, как ее брат, Грейс была типичным средним ребенком, привыкшим замыкаться в своей скорлупе.

Зато она была любимицей «Форди» и спустя годы с теплотой вспоминала свою детскую дружбу с ним.

Годфри Форд работал у Келли мастером на все руки. Добродушный чернокожий американец, он провел рядом с ними всю свою жизнь, был всей душой предан им. На его глазах выросли их дети. Он состарился у них на глазах. Грейс обожала рассказывать про него всевозможные байки. Например, когда летом все семейство перебиралось в Оушн-Сити, остальные дети предпочитали ехать вместе с родителями. И только Грейс ездила в стареньком пикапе вместе с Форди.

Ма Келли вечно переживала, как бы по дороге не случилось аварии, однако Грейс неизменно садилась вместе с Форди в кабину. В кузов грузили домашний скарб и кое-что из мебели. Случалось, по пути к морю вещи вываливались на дорогу, так что путь до летнего дома занимал вдвое больше времени. Зато сколько потом было смеха, шуток, рассказов! Хотя Ма Келли об этом не догадывалась, Форди иногда разрешал Грейс сесть за руль.

Форди, по всей видимости, был первым, кто сказал Грейс, что ей вовсе не обязательно быть такой же спортсменкой, как ее сестры.

Поскольку Ма Келли придерживалась в воспитании детей строгих принципов, Грейс отправили учиться в частную школу Рейвенхилл в Ист-Фоллз. Это была приходская школа, в которой всем заправляли монахини: поддерживали строгую дисциплину и прививали ученицам хорошие манеры. Когда ей исполнилось 12, Грейс убедила мать, что ей больше подходит школа Стивенс с ее менее жесткими правилами. Мать прислушалась, и Грейс поменяла место учебы.

Примерно в это же время она начала жаловаться на то, что не родилась мальчиком.

Как позднее объясняла сама Грейс, влияние на нее отца было огромным. Джек Келли любил читать детям нотации. «Ничто не дается в жизни просто так», — говаривал он. Грейс выросла в убеждении, что все хорошее в жизни нужно заработать, причем упорным трудом.

В 40-х годах девочкам-подросткам было трудно выбиться в люди, потому что настоящие профессиональные возможности были открыты только юношам.

— Мой отец был лидером, — говорила Грейс. — За ним нужно было следовать, чего бы вам это ни стоило. А следовать за ним было легче, если вы были мальчиком, а не девочкой.

Правда, при этом она добавляла, что иметь такого отца, как Джек, из которого энергия била ключом, — великое счастье.

Грейс частично унаследовала это отцовское качество. Посмотрев выступление русского балета, она стала посещать балетный класс и брать уроки игры на фортепьяно. Одно время будущая княгиня Монако подумывала о том, чтобы стать профессиональной балериной.

А потом она открыла для себя театральные подмостки.

В двенадцать лет она дебютировала в местном театре Ист-Фоллз в спектакле «Не корми зверей». После этого появилась в постановке «Крикни «караул!» и к великому своему восторгу получила приглашение принять участие в спектакле «Факелоносцы» (The Torch Bearers) по пьесе своего дяди драматурга Джорджа Келли.

Грейс окончила школу в июне 1947 года и подала документы в Беннингтон-колледж в штате Вермонт. Увы, ей никогда не давалась математика и точные науки, а именно они в первую очередь требовались в колледже, и ее не приняли.

Пытаясь определиться, что делать в будущем, Грейс посещала ряд курсов в Темплском университете и в конце концов решила попытать счастья на сцене. Для этого она переехала в Нью-Йорк, где поселилась в «Барбизонке», своего рода пансионе благородных девиц, а главное, поступила в Американскую академию актерского искусства.

Джеку было нелегко смириться с тем, что Грейс, которой только что исполнилось 18, выпорхнула из родного гнезда и отправилась в большой город в поисках удачи и славы.

Его собственная сестра Грейс, в честь которой была названа средняя дочь, тоже когда-то мечтала стать актрисой. Однако родители твердо сказали «нет», и ее актерская карьера закончилась, даже не начавшись. В ту пору благовоспитанные барышни не шли на сцену.

Как позднее сказала сама Грейс: «Тетушка ошиблась с поколением. Мне в этом плане повезло больше».

Кроме того, с отцовской стороны у Грейс было два дяди, которым удалось осуществить мечту о театре. Уолтер Келли, много старше ее отца, был странствующим комедиантом и в молодости пользовался скромным успехом, изображая комического персонажа по прозвищу Виргинский судья. На заре американского кинематографа он уехал в Голливуд, но дальше водевиля не продвинулся. Уолтер умер в 1938 году, когда Грейс было 9 лет.

Грейс росла, зная, что один ее дядя был «на подмостках», и истории про дядю Уолтера постоянно возникали в разговорах за обеденным столом. Дяде Джорджу повезло больше.

Он был непосредственно старшим братом Джека, хотя трудно представить себе столь не похожие друг на друга характеры. Если Джек был спортсменом и прочно стоял на земле, то Джордж был мечтателем. Он рано начал свою карьеру в театре сначала как актер, позднее как драматург. Он был крестным отцом Грейс в профессии. Если кто и оказал на нее влияние, так это дядя Джордж.

В 1926 году Джордж Келли удостоился Пулитцеровской премии за пьесу «Жена Крейга» (Craig’s Wife). Ее успех в конечном итоге привел его в Голливуд, где он получил место сценариста на киностудии MGM. И хотя впоследствии он не создал ничего, равного по силе его ранним произведениям, тот факт, что ее дядя работал в Голливуде, раскрыл перед Грейс двери в мире кино.

Например, оказалось не лишним, что для прослушивания в Американской академии актерского искусства Грейс выбрала отрывок из дядюшкиной пьесы «Факелоносцы».

Два следующих года она обучалась дикции и сценическому движению. Постепенно она сумела преодолеть природную застенчивость и научилась изображать характер своих персонажей. Она изучала импровизацию и знаменитую систему Станиславского, «метод», как ее называли в Америке. Многое из того, что ей приходилось делать, наверняка повергло бы в ужас ее родителей. Например, она отправлялась в ночлежки Бауэри, где наблюдала за опустившимися личностями, чтобы потом самой сыграть алкогольное опьянение. Проводила часы в нью-йоркском зоопарке, наблюдая за движениями животных.

Она любила вспоминать: «Это было единственное место, где я должна была играть ламу».

Когда она жила в «Барбизонке», молодые люди, целыми днями толпившиеся в фойе, называли этот пансион не иначе как «Амазонка», поскольку редко кто из обитательниц пансиона мог хотя бы отдаленно сравниться по красоте с Грейс Келли. Кто-то из подружек предложил ей немного подработать фотомоделью. Грейс поначалу отказалась, зная, что об этом подумают ее родители, однако затем позволила себя уговорить.

Накануне своего девятнадцатилетия она подписала контракт с небольшим агентством, которое обязалось найти для нее работу за 7 долларов в час. По тем временам это были неплохие деньги, особенно если учесть, что большинство получали 1 доллар, а то и меньше.

Как и следовало ожидать, родители были недовольны.

Однако прошло не так много времени, и милая блондинка, — «девушка из дома напротив», как часто ее называли, — стала неотъемлемой частью американских рекламных кампаний. Грейс рекламировала зубную пасту, сигареты, шампунь от перхоти, кремы для ухода за кожей, инсектициды и несколько сортов пива. Вскоре ее гонорар составлял 25 долларов в час, а к тому времени, когда она окончила Американскую академию актерского искусства, ей платили 400 долларов в неделю, причем позировала она для журналов мод и рекламных роликов.

Могла ли она стать одной из самых знаменитых нью-йоркских моделей — это другой вопрос. Весь фокус в том, что быть моделью — не совсем то же самое, что быть актрисой. Она же хотела быть именно актрисой.

И вот теперь она ходила по бродвейским театрам на прослушивания. Время от времени ей говорили: «Не звоните нам, мы вам сами перезвоним». Грейс сполна хлебнула тех унижений, что выпадают на долю начинающих актеров и актрис: она выстаивала длинные очереди, ее просили прочесть десять строк, а останавливали уже через две, и голос из глубины темного зала произносил: «Следующий, пожалуйста».

Несмотря на родство с Джорджем Келли, она на своей шкуре вынесла испытания, через которые проходят все начинающие лицедеи, научилась стойко воспринимать отказы. Независимо от фамилии, она — при всей своей невинной голубоглазой внешности, — была слишком высока, чтобы играть маленьких девочек. И все же Грейс не отступилась и продолжала поиски до тех пор, пока не вмешался дядя Джордж. Это он помог ей получить первую профессиональную роль.

Шел 1949 год. Театр округа Бак в Нью-Хоуп, штат Пенсильвания, решил поставить в летнем сезоне его пьесу «Факелоносцы».

Дядя Джордж предложил на главную роль Грейс, однако поставил условие: роль она получит вовсе не потому, что приходится ему племянницей. Впоследствии он всегда утверждал, что Грейс получила приглашение потому, что, по мнению режиссера, эта роль идеально подходила для нее. И хотя играла Грейс средне, она старалась, и ее старания оценили по достоинству: она получила приглашение сыграть в еще одном спектакле — «Наследница» (The Heiress).

На этот раз роль ей удалась. Лестные отзывы в местной прессе помогли ей пройти кинопробу.

В 1950 году режиссер Грегори Ратофф снимал фильм «Такси» (Taxi). Он подумал, что Грейс могла бы сыграть в нем роль молодой ирландской иммигрантки. Грейс прошла кинопробу, но роль не получила. Правда, тогда она и представить не могла, что эта кинопроба изменит всю ее жизнь.

Грейс не была обескуражена отказом и продолжала обивать пороги театров, участвовала в прослушиваниях, пока наконец не получила роль дочери Реймонда Масси в бродвейском спектакле по пьесе Августа Стриндберга «Отец» (The Father). Ее партнер Масси был высок ростом, так что на сей раз трудность была не в том, что она чересчур высока для сцены. Дело было в газете The New York Times.

В целом отзыв на ее игру был положительный. В рецензии ее назвали «очаровательной и гибкой», зато самого Масси театральный критик разнес в пух и прах. Увы, влияние газеты на зрительское мнение в те дни было столь велико, что спектакль сняли через два месяца.

Остаток зимы и всю весну Грейс бегала с одного прослушивания на другое, подрабатывала, позируя для рекламы, но как актриса предложений не получала.

Время и удача — важные составляющие любой карьеры; в ее случае их сочетание было идеальным. Она оказалась в нужное время в нужном месте: в начале 50-х годов в Нью-Йорке появилось телевидение, которое быстро стало ареной для начинающих актеров и актрис.

Не сумев получить роль на Бродвее, Грейс начала регулярно появляться в телепостановках, которые в ту пору пользовались огромным успехом у зрителей. В течение двух с половиной лет она приняла участие в 60-ти телеспектаклях, которые шли в прямом эфире.

Затем в 1951 году, когда она начала делать карьеру на телевидении, ей предложили первую роль в кино в фильме под названием «Четырнадцать часов» (Fourteen Hours).

Фильм был основан на реальных событиях: некий молодой человек 14 часов простоял на карнизе здания, угрожая спрыгнуть вниз. Актерский состав был неплохой: Ричард Бейсхарт, Барбара Бел Геддес, Пол Дуглас, Дебра Пейджит, Агнес Мурхед, Джеффри Хантер и Ховард да Сильва. Фильм не имел кассового успеха и не прибавил Грейс популярности.

И тут вновь вмешался дядя Джордж.

Тем летом, когда Грейс выступала на подмостках театра округа Бак, Джордж позвонил своему другу продюсеру Ганту Гейтеру и предложил посмотреть Грейс. В целом Гейтер остался доволен, по крайней мере, счел, что Грейс «неплоха». Кроме того, он знал, что, пригласив ее, окажет Джорджу Келли услугу. И Гейтер дал ей работу: роль в пьесе под названием «Александр» (Alexander), премьера которой должна была состояться в Олбани. Героиня Грейс была хороша собой, но, по мнению нью-йоркских критиков, «слишком холодна». Именно это качество и сделало из нее в будущем кинозвезду.

Еще в Олбани Гейтер разглядел ее возможности и сказал Грейс следующее:

— Когда мы вернемся в Нью-Йорк, эта роль останется за тобой.

Спустя годы он вспоминал:

— Грейс, эта милая симпатичная девушка, превратилась в потрясающую женщину. Лично меня больше всего поражал в ней ее трезвый ум. Она была воплощением здравого смысла. Задолго до ее замужества, если я работал над спектаклем и мне требовалась помощь, я спрашивал, не может ли она приехать и посмотреть, чем мне можно помочь. Если ей что-то не нравилось, она взамен предлагала что-то свое. У нее было просто потрясающее чутье.

Гейтер еще не успел перевезти спектакль из Олбани на Бродвей, как Грейс неожиданно позвонили из Голливуда и сообщили, что голливудский продюсер Стенли Крамер хотел бы снять ее в вестерне «Ровно в полдень». Режиссер картины — Фред Циммерман.

Именно Циммерман видел пробу 1950 года. Грейс прошла прослушивание, получила роль и бо́льшую часть лета 1951 года провела в Колорадо. К осени картина была готова.

Хотя сейчас этот фильм считается классикой большого кино, роль Эми Кейн не принесла Грейс славы. Наверное, не в последнюю очередь потому, что в фильме ее затмил Гэри Купер, игравший шерифа и получивший за эту роль «Оскар». Когда съемки были окончены, в Голливуде Грейс холодно сказали «спасибо» и вручили билет до Нью-Йорка.

Грейс вернулась в свою квартирку в доме номер 200 на 66-й улице. Она снова пошла работать на телевидение, а также обивала пороги театров в надежде получить роль на Бродвее.

Затем, как и в прошлый раз, совершенно неожиданно ей позвонили из Голливуда. На этот раз звонил продюсер Сэм Цимбалист и режиссер Джон Форд, чтобы предложить женскую роль второго плана в картине, которую они собирались снимать в Африке. Фильм назывался «Могамбо».

Грейс решила, что их внимание привлекла ее роль в картине «Ровно в полдень». Увы, она ошибалась. Совершенно случайно Цимбалист и Форд увидели ее пробу 1950 года и, посмотрев, решили пригласить ее.

Грейс жаждала сняться в этом фильме и позднее объясняла почему.

— Меня интересовали три вещи: Джон Форд, Кларк Гейбл и возможность за счет студии увидеть Африку. Если бы «Могамбо» снимался в Аризоне, я бы отказалась.

Роль холодной как лед «другой женщины» принесла ей в тот год номинацию на «Оскар» в категории «лучшая актриса второго плана»

Единственным камнем преткновения стал контракт, подписать который у нее потребовали на MGM.

Как только вопрос был улажен, Грейс вместе с Кларком Гейблом и Авой Гарднер улетела в Кению. Кларку предстояло сыграть белого охотника — роль, впервые сыгранная им в фильме «Красная пыль» (Red Dust). Главную женскую роль в фильме играла Ава Гарднер.

Со свойственной ей скромностью Грейс неизменно считала свой успех заслугой Форда, который, по ее словам, многому ее научил в киноискусстве. По словам Грейс, Форд знал, как сильно он может давить на актеров, не переходя при этом некой незримой границы, за которой они не могли бы раскрыть свои возможности.

И хотя «Оскар» Грейс не получила — он достался Донне Рид, — теперь, стоило кому-то произнести имя Грейс Келли, как говоривший тотчас же добавлял: «кинозвезда».

Правда, скорее не звезда, а восходящая звездочка, ибо она еще не сыграла в своем по-настоящему звездном фильме.

И тут появился Альфред Хичкок.

Хотя в картине «Ровно в полдень» Грейс показалась ему похожей на серую мышку, он помнил ее кинопробу и сумел разглядеть в ней «дар к сдерживанию эмоций». Именно поэтому он пригласил ее вместе с Рэем Милландом сняться в фильме «В случае убийства набирайте «М».

Так было положено начало их плодотворному сотрудничеству. Хичкок умел работать с Грейс Келли, как никто другой. Тогда же у нее начался роман с Милландом, в результате которого Милланд чуть не ушел от жены. Эта история попала в заголовки газет. Хичкок не терял времени даром и вслед за первым фильмом с участием Грейс Келли принялся за второй. В картине «Окно во двор» партнером Грейс стал Джимми Стюарт. Затем последовала «Деревенская девушка» (The Country Girl) с Бингом Кросби и Уильямом Холденом.

По странной иронии продюсер, решивший поставить «Деревенскую девушку» на Бродвее, в свое время отклонил кандидатуру Грейс на ту самую роль, которая позднее принесла ей «Оскар».

Так Грейс, которая еще совсем недавно рекламировала зубную пасту и инсектициды, стала звездой американского экрана — большого и малого.

Целое поколение юных американок середины 50-х годов подражали ей. Они одевались как она, носили ту же прическу, что и она, разговаривали как она. Если вам выпало в те годы быть хорошенькой девочкой-подростком, лучшим комплиментом для вас были слова: «Ты похожа на Грейс Келли».

На студии MGM, связавшей Грейс контрактом на съемки «Могамбо», довольно потирали руки: товар по имени Грейс Келли резко подскочил в цене. На MGM ее сняли в фильме «Зеленый огонь» (Green Fire) со Стюартом Грейнджером, но, как только перестали работать кинокамеры, MGM могла и дальше стричь купоны, сдавая Грейс напрокат другим студиям.

Так, например, ее сдали напрокат студии Paramount для участия в фильме «Мосты у Токо-Ри» (The Bridge at Toko-Ri) с участием Билла Холдена и Фредерика Марча, и в третий раз Альфреду Хичкоку, снимавшему триллер «Поймать вора» с участием Кэри Гранта.

Съемки фильма проходили на юге Франции. Грейс впервые увидела Монако. Здесь они снимали знаменитую сцену, в которой они с Грантом ехали на машине вдоль Большого карниза. Не успел Хичкок завершить работу над фильмом, как на MGM объявили, что следующий фильм с участием Грейс Келли — «Приключения Квентина Аутворла», где она будет сниматься вместе с Робертом Тейлором.

Прочитав сценарий, она прониклась отвращением к будущему фильму.

Роль, которую ей прочила студия, сводилась лишь к смене нарядов, высокой шляпе и восторженным взглядам, адресованным Роберту Тейлору. Грейс заявила, что отказывается сниматься в этой картине.

В ответ ей было сказано, что отказаться она никак не может, поскольку связана условиями контракта. В наказание MGM временно перестала выплачивать ей жалованье. Если она будет упираться и дальше, то ее хорошенько проучат: она вообще не сможет сниматься в кино.

Неожиданно ее карьера уперлась в «кирпичную стену» вроде тех, что строил ее отец.

Около десяти лет — с окончания Второй мировой войны до 1955 года — монакский князь Ренье III считался самым завидным женихом в мире.

Все признавали, что князь был хорош собой. Он правил пусть крошечной, но все же своей страной. А еще все считали, что он наверняка богат. И женщина, на которой он рано или поздно женится, станет княгиней. Неудивительно, что его осаждали со всех сторон. Причем на каждом званом обеде он оказывался рядом с молодой женщиной, у которой почему-то не было кавалера.

По собственному признанию, Ренье вскоре перестал посещать званые обеды.

Поссорившись с дедом в конце Второй мировой войны, Ренье купил небольшую виллу в Сен-Жан-Кап-Ферра, в той части полуострова, что обращена на Вильфранш. Вилла стояла в маленькой бухте, поэтому обошлась ему очень дорого. Большого сада здесь не было, зато можно было купаться в относительном уединении.

На этой вилле Ренье жил холостяком. Взойдя на престол, рабочие дни он обычно проводил во дворце, а на загородную виллу приезжал по выходным. Это место было ему дорого тем, что почти шесть лет он прожил здесь со своей подругой Жизель Паскаль.

Они познакомились, когда он был студентом в Монпелье. Она была актрисой и приехала в Монпелье из Парижа для участия в постановке местного театра. Они были ровесниками. Жизель родилась в Каннах, так что оба были родом с берегов Средиземного моря. Летом они вместе ходили под парусом, зимой катались на лыжах. Время шло, и вскоре все начали говорить о том, что им пора пожениться.

Увы, этого не произошло. Пресса решила, что этот брак невозможен: жители Монако якобы никогда не простят князю, если тот женится на актрисе.

Потом появилась история о том, что Национальный совет не дал согласия на брак Ренье и мадемуазель Паскаль, поскольку она была дочерью цветочницы, а значит, далеко не голубых кровей. Впрочем, это не имело большого значения, равно как и сообщение о том, что Грейс Келли была дочерью каменщика.

Наконец стали поговаривать, что Ренье и Жизель не могут сочетаться браком по причине бесплодия потенциальной невесты. Национальный совет якобы пригрозил Ренье, что, если тот не произведет на свет наследника, он, совет, оставляет за собой право передать княжество под протекторат Франции.

Все это было сущей ерундой.

— У нас просто не было причин связывать себя узами брака, — признавался Ренье много лет спустя. — Мы прожили вместе шесть лет, и все было прекрасно, но вскоре мы оба почувствовали, что устали. Наш роман кончился сам собой. Не думаю, что кто-то из нас лелеял мечты о браке. Пока наши отношения складывались хорошо, они нас устраивали. А потом в один прекрасный день все закончилось.

Тем не менее оба переживали разрыв. Спустя годы Жизель выйдет замуж и родит ребенка, чем положит конец домыслам о бесплодии, которое якобы помешало ей стать княгиней Монакской.

Что касается Ренье, ему хотелось побыть одному и на какое-то время уехать из Монако. В конце концов он взошел на борт корабля и поплыл в Конакри, расположенную во Французской Гвинее, на западном берегу Африки.

— У меня был небольшой «ситроен», который я поставил на палубе, — рассказывал Ренье, — чтобы, как только мы пристанем к берегу, я мог бы отправиться на нем в глубь страны. Мой тогдашний слуга Коки был родом из деревни Канкан, которая располагалась примерно в 600 километрах от побережья. Отправляясь в поездку, мы должны были купить ему жену. Всей суммы на покупку у него не было, и я ссудил ему остаток, заплатив за половину жены. В общем, мы приехали туда и выбрали женщину, которая ему понравилась.

Он дал ее родителям коз, овец и бусы и договорился, что к Рождеству его невеста прибудет в Монако. Когда же к назначенному сроку она так и не появилась, мы оба начали волноваться. Спустя несколько месяцев мы узнали, что мать продала ее кому-то другому, кто предложил больше денег. Мы же остались ни с чем, и оба сильно расстроились по этому поводу.

Ренье провел в Африке несколько месяцев, как говорят французы, «сменил обстановку». И когда готов был вернуться домой, подобно Ною, наполнил свой ковчег всякой живностью.

— Я купил пару страусов, трех шимпанзе, нескольких бабуинов и даже несколько крокодилов. Этих «красавцев» мы упаковали в ящики и должны были каждый день поливать водой, чтобы у них не треснула кожа. Мои помощники построили на корме хижину, в которую мы поместили наших животных. Я с удовольствием собственноручно кормил их каждый день, но поскольку никто из моей команды не желал убирать за ними, то всю обратную дорогу это делал я на пару с моим другом. Причем каждый день.

Ренье только-только освоился с повадками животных, когда его корабль остановился на заправку в Дакаре.

— Два бабуина вырвались на волю, сбежав из хижины. Представляете, какое это было зрелище, когда мы гонялись за ними по всему порту. Посмотреть на корабль, полный зверей, пришли толпы народа.

Вернувшись в Монако, Ренье вновь стал объектом внимания многочисленных сватов. Найти ему невесту взялся даже Аристотель Онассис.

Убежденный в том, что Ренье подойдет только кто-то особенный, Онассис огляделся по сторонам и остановил свой выбор на Мэрилин Монро. И тотчас принялся плести интриги. Вскоре слухи с подачи самого Онассиса, уверенного в том, что это ускорит дело, просочились в газеты. Однако Ренье и Мэрилин не проявили взаимного интереса.

Более того, они даже ни разу не встретились.

— Вы даже не представляете, каким застенчивым он был в те дни, — говорил Халиль эль-Хури, сын первого президента Ливана.

Эль-Хури впервые побывал в Монако весной 1950 года, и по обычаю отправился во дворец, чтобы оставить свое имя в официальной гостевой книге. Спустя несколько часов ему позвонил начальник протокола и сказал, что князь хотел бы пригласить его завтра на чай.

— Я пришел во дворец, и мы сидели вдвоем, Ренье и я, два молодых и очень застенчивых человека, причем оба чувствовали себя жутко скованно. Мы поговорили о том о сем, после чего князь поинтересовался, сколько мне лет. Я сказал ему, и тогда он ответил: «Мне столько же». Тогда он спросил, когда я родился, и тут выяснилось, что мы родились не просто в один год, а в один день с разницей в четыре-пять часов. Это сломало все барьеры между нами.

Их дружба длилась всю жизнь, однако крепла постепенно, чему на первых порах содействовала переписка.

Вновь рассказывает эль-Хури:

— Мы с ним обменивались важными письмами. Думаю, для таких людей, как мы, это единственный способ открыто общаться друг с другом, прячась при этом за собственную робость. Я уверен, именно так и было, потому что в молодости Ренье был страшно застенчив.

Вторым человеком, хорошо понимавшим эту особенность Ренье, был веселый священник ирландско-американского происхождения, который навсегда изменил его жизнь.

Фрэнсису Такеру из городка Уилмингтон, штат Делавэр, было уже за 60, и он говорил с сильным ирландским акцентом. Он был исповедником Ренье и отчетливей всех видел не только то, как подействовал на Ренье разрыв с Жизель Паскаль, но и то, что он усилил давление общества, требовавшего, чтобы Ренье наконец нашел себе подходящую невесту.

Священник пообещал посодействовать.

— Отец Такер был истинный энтузиаст, — с нежностью вспоминал Ренье. — Он не мешкая брался за дела, которые считал правильными. Помню, как он однажды пытался организовать духовой оркестр из приходских ребят. Он купил им форму и музыкальные инструменты. Увы, большинство из них пришли на репетиции от силы пару раз, на этом всё и кончилось. Но, по крайней мере, он пытался их чем-то занять. Когда он хотел что-то сделать, он это делал. У него ко всему был энергичный, деловой подход. Это не всегда нравилось епископу, но отец Такер был приставлен ко мне непосредственно Ватиканом, в то время как епископ Монакский — кардиналом Франции. Так что отец Такер знал, что епископ ему не указ, и на него можно не обращать внимания.

К середине 50-х годов остроумный, изобретательный и исключительно преданный отец Такер взял на себя роль Купидона. Единственная трудность заключалась в том, что он не знал, как обставить встречу, чтобы та переросла в любовный роман.

Не имея подобного опыта, он искал помощи у Господа. И до последнего дня своей жизни был убежден, что Господь услышал его молитвы и устроил так, что на студии MGM временно приостановили контракт с актрисой Грейс Келли.

Один монегаск, путешествуя по Южной Америке, на небольшом пограничном пункте переходил границу из Аргентины в Парагвай. Увидев его, пограничник сказал:

— No esta bueno.

Житель Монако его не понял и уточнил, что, собственно, нехорошо.

— Мой паспорт в полном порядке, — добавил он.

Пограничник тем временем жестикулировал, делая какие-то знаки, из которых можно было предположить, что он никогда не слышал о таком государстве, как княжество Монако.

Тогда монегаск попытался объяснить ему, что это такое.

Пограничник, похоже, не собирался его выслушивать и продолжал твердить:

— No esta bueno.

Монегаск перепробовал все, чтобы убедить пограничника в том, что страна под названием «Монако» существует.

— Монако, — раз за разом повторял он и в конце концов крикнул по слогам: — Мо-на-ко!

И тогда в голове пограничника как будто вспыхнула лампочка, и его физиономия озарилась улыбкой.

— А, Грейс Келли!

Руперт Аллан впервые увидел Грейс весной 1952 года в лифте лондонского отеля Savoy. Редактор калифорнийской версии журнала Look, Аллан всю зиму провел в Англии, координируя подготовку материалов на тему коронации королевы Елизаветы.

Вернувшись во второй половине дня в отель, он вошел в лифт и в буквальном смысле столкнулся со старым приятелем, который только что прилетел из Кении. Аллан поинтересовался, что тот делает в Лондоне. Друг объяснил, что он заведует службой пропаганды на студии MGM и отвечает за съемки «Могамбо». Рядом с приятелем Аллана стояла не слишком броская, хотя и хорошенькая молодая блондинка в темных очках.

Аллан вежливо улыбнулся ей.

— Познакомься, — сказал его приятель, — это звезда нашего фильма, Грейс Келли.

В бежевом свитере, твидовой юбке, туфлях на низком каблуке, без всякой косметики, лишь с ниткой жемчуга на шее, она поразила Аллана своим непритязательным видом. На него как будто смотрела девушка с обложки журнала Country Life.

Разумеется, он слышал о ней, читал посвященные ей материалы, однако, никак не мог понять, как эта женщина в лифте может быть той самой актрисой, вокруг которой после выхода на экраны фильма «Ровно в полдень» возник такой ажиотаж.

Спустя несколько дней Аллан вновь столкнулся с Грейс на воскресной вечеринке, которую устраивала Ава Гарднер.

Съемочная группа «Могамбо» переместилась из Африки в Лондон, где должны были проходить павильонные съемки. В Лондоне Гарднер сняла дом недалеко от Марбл-Арч. В доме было слишком мало стульев, и в конце концов все устроились на полу — ели и пили, а тем временем секретарша Авы Гарднер рассказывала историю, которая сильно всех позабавила.

Однажды вечером в Найроби Гарднер и ее секретарь услышали, что в частном клубе рядом с их отелем будет показана пантомима. Поскольку заняться было нечем, обе женщины отправились в клуб. Увы, внутрь их не пустили на том основании, что они пришли одни, без кавалеров, нарушив правила клуба.

Пылая праведным гневом, женщины вернулись в отель, откуда Гарднер принялась названивать в клуб, выдавая себя за секретаршу Кларка Гейбла. Мол, она и мистер Гейбл хотели бы сегодня вечером увидеть пантомиму в обществе еще шестерых гостей. На что метрдотель ответил, что будет рад видеть в своем клубе мистера Гейбла. Гарднер сказала, что сейчас мистер Гейбл обедает со своими гостями и появится в клубе, как только обед окончится.

Метрдотель ответил, что зарезервирует для них места в первом ряду, и добавил, что, пока Гейбл не придет, пантомиму начинать не будут. После чего Ава Гарднер и ее секретарша легли спать. Когда Гейбл узнал об этом, возмущению его не было предела. А вот Грейс нашла этот случай комичным, и они с Алланом хохотали над ним весь вечер.

Вернувшись в Калифорнию, Аллан в разговоре с главным редактором журнала Look обмолвился, что познакомился с Грейс Келли. Тогда редактор поручил ему сделать о ней материал. Надо сказать, что Аллан был совсем не похож на среднего голливудского репортера. Наделенный шармом истинного южанина, он быстро расположил к себе будущую княгиню Грейс.

Когда материал был опубликован, Грейс призналась Аллану, что это лучший материал про нее. Более того, статья так понравилась читателям журнала, что Аллана попросили сделать еще одно интервью с актрисой. Читателям оно тоже понравилось, и тогда ему поручили третий материал. Это сотрудничество в конечном итоге вылилось в дружбу.

Поскольку Грейс приезжала в Калифорнию лишь на съемки, свободного времени у нее там не было, а то немногое, которым располагала, она проводила в обществе Аллана, который вскоре стал ее главным доверенным лицом.

Тем временем Аллан сделался чем-то вроде неофициального представителя Голливуда на Каннском кинофестивале. Он не только получил образование во Франции и бегло говорил по-французски, но и какое-то время по заданию Американской киноассоциации работал в Париже, где ему, кроме всего прочего, поручили курировать участие в фестивале американского кино.

К середине 1950-х годов участие американцев в Каннском фестивале было более чем скромным. Во время фестиваля 1953 года папарацци подкараулили Роберта Митчема и убедили его попозировать с одной молодой восходящей кинозвездой. Ничего не подозревающий Митчем согласился. Он и его восходящая звезда гуляли по набережной в сопровождении толпы фотографов. Потом она встала напротив него и, обернувшись к фотографам, дабы убедиться, что те готовы, быстро сбросила с себя платье. Митчем машинально попытался прикрыть ей грудь. Это фото обошло весь мир.

Как потом выяснилось, мэром Канн в ту пору был член коммунистической партии Франции. А поскольку в Голливуде еще была свежа память о недавней охоте на ведьм, инициированной сенатором Маккарти, никто из деятелей американского кино не хотел быть замешанным ни в чем, что могло быть пусть отдаленно воспринято как антиамериканская деятельность.

Организаторы фестиваля, которым не хватало участия американских звезд, попросили Руперта Аллана раздобыть им хотя бы одну «звезду». Он сказал, что попытается. Тогда ему было сказано, что устроители фестиваля хотели бы видеть на фестивале 1955 года Грейс Келли. После конфликта с MGM она все еще находилась в «подвешенном состоянии», и Аллан позвонил ей в Нью-Йорк и спросил, не хочет ли она приехать в Канны.

Грейс ответила, что не хочет.

Она только что переехала в новую квартиру в доме номер 880 на Пятой авеню, рядом с Метрополитен-музеем, наняла новую секретаршу и хотела бы пожить какое-то время вдали от Голливуда и привести свою жизнь в порядок.

— Ты рассуждаешь, как старушка, — укоризненно заметил Аллан.

В конце концов Грейс призналась ему, что имелись и другие, личные причины.

Прошлым летом во время съемок фильма «Поймать вора» она влюбилась в модельера Олега Кассини. В какой-то момент они даже обручились. Но, увы, их роман быстро закончился. Кроме романа с Кассини у Грейс был еще один, во Франции, с актером Жаном Пьером Омоном.

По словам Грейс, возвращение во Францию разбередило бы старые раны, которые лучше не трогать, пока боль не пройдет сама собой.

— Лучше я пока посижу дома, — сказала она Аллану.

Но Аллан не собирался так просто сдаваться.

— Весна в Каннах пойдет тебе только на пользу. Кроме того, рядом с тобой буду я, так что тебе не придется ни о чем волноваться. Я там знаю всех. Я стану твоим личным переводчиком. Возьму на себя буквально все.

Грейс никак не соглашалась.

Тогда Аллан ей сказал следующее:

— Тебе оплатят билет в оба конца первым классом, причем дата возвращения будет открытой, и ты можешь оставаться в Европе, сколько тебе понравится.

Грейс продолжала упрямиться, но и Аллан тоже не собирался сдаваться и решил взять ее измором.

Наконец, главным образом из вежливости, она сказала:

— Хорошо, я подумаю.

Затем произошло следующее, хотя в тот момент Аллан этого не знал. Грейс позвонили со студии Paramount и сказали, что было бы неплохо, если бы она съездила на фестиваль в Канны: только что объявили, что там будет показана «Деревенская девушка».

Звонок с Paramount решил дело. Грейс позвонила Аллану и сказала, что согласна.

Она вылетела в Париж, где встретилась со своей старой знакомой Глэдис де Сегонзак, художницей по костюмам в фильме «Поймать вора». Проведя вместе несколько дней в Париже, 4 мая 1955 года они сели в шикарный ночной «Голубой экспресс», идущий в Канны.

Тем же поездом путешествовали Оливия де Хэвилленд и ее муж Пьер Галанте, редактор журнала Paris Match.

Следующим утром Аллан встретил Грейс и Глэдис на вокзале, а вечером за ужином Грейс рассказала ему, что встретила в поезде де Хэвилленд и Галанте. Раньше они никогда не пересекались, но поскольку путешествовали в соседних купе, то все четверо провели время за разговорами, особенно рано утром после завтрака, когда поезд свернул на восток и шел вдоль побережья Средиземного моря.

Все четверо вышли в узкий коридор, где стояли, глядя в окно на лазурное море. Галанте заметил, что журнал Paris Match мог бы сделать о Грейс материал, и даже предложил съездить в Монако, сфотографироваться с молодым холостяком князем Ренье.

Грейс тогда не знала, что идея устроить фотосессию с участием князя пришла в голову Галанте отнюдь не случайно и не рано утром в поезде. Узнав, что Грейс едет в Канны, он уже успел заранее обсудить свой план в Париже на заседании редколлегии журнала.

Кстати, что бы ни писали по этому поводу, Грейс так и не сказала Галанте «да».

На самом же деле к предложению сняться с монакским князем она отнеслась прохладно. Она о нем практически ничего не знала. И вообще, от Канн до Монако полтора часа езды.

Поэтому, когда Галанте спросил у нее, согласна она или нет, Грейс дала ему вежливый, уклончивый ответ, сказав, что да, было бы интересно, но сначала надо посмотреть, как эта фотосессия впишется в ее график.

Она тотчас выбросила это предложение из головы и вспомнила о нем лишь в Каннах, когда Галанте сказал ей, что князь дал согласие принять ее у себя во дворце завтра, в пятницу, 6 апреля, в 4 часа пополудни.

На что Грейс ответила, что никак не может: примерно на то же самое время назначен официальный прием американской делегации в Каннах. Прием должен начаться в половине шестого, поэтому встреча с князем, назначенная на 4 часа, полностью исключается. Грейс извинилась перед Галанте, добавив, что поездку в Монако придется отменить.

Через несколько часов Галанте сообщил ей, что князь согласился перенести встречу на 3 часа.

Галанте твердил, что фотосессия — редкая для них удача и из этих фотографий выйдет просто потрясающий материал для обложки.

Беда в том, что сама Грейс не разделяла его энтузиазма.

Когда она за ужином рассказала об этом Аллану, тот спросил:

— Тебе самой хочется?

На что Грейс честно ответила «нет», добавив, что фотосессия ей совершенно ни к чему, до Монако далеко, и вообще у нее полно дел в Каннах.

Аллан покачал головой, словно желая сказать, что она сама виновата. Ведь он обещал взять в Каннах все ее проблемы на себя, после чего слегка посыпал соли на рану, пояснив, что мог бы в два счета помочь ей отменить договоренность с Paris Match, скажи она ему об этом сразу по приезде, как только сошла с поезда.

Грейс кивнула в знак согласия.

— Ну ладно, попытаюсь отменить для тебя Монако, — ответил он.

На что Грейс возразила, что это будет некрасиво. Князь и так уже пошел ей навстречу и поменял ради нее свой рабочий график. Так что было бы невежливо в очередной раз ответить отказом.

— Ладно, что-нибудь придумаем, — пообещал ей Аллан.

— Не надо, — покачала головой Грейс. — Наверное, уже слишком поздно.

Следует подчеркнуть, что такое отношение всю жизнь было характерно для Грейс. Если ее просили где-то выступить или дать интервью, ей всегда было трудно ответить отказом.

Когда в тот вечер Грейс ложилась спать, она уже в душе примирилась с необходимостью поехать в Монако.

Но судьба распорядилась иначе. В полночь один из французских профсоюзов объявил забастовку, и бастующие отключили электричество в Каннах.

На следующее утро Грейс встала, вымыла волосы и включила в розетку фен. Тот молчал. Тогда она сунула вилку в другую розетку. История повторилась. Фен упорно продолжал хранить молчание. И не только фен. Когда же в ее номере не зажглась ни одна лампочка, Грейс позвонила дежурному портье.

Тот огорошил ее известием: электричество отключили. В панике Грейс позвонила Аллану:

— Ты заметил, что в гостинице нет света? Что, по-твоему, мне теперь делать?

К тому времени представители Paris Match уже ждали ее в машине у входа в отель.

Затем Грейс позвонил новый парижский представитель студии MGM и, негодуя, напомнил ей, что она не имеет права находиться в Каннах, поскольку действие ее контракта временно приостановлено, и если она все-таки появится на фестивале, то пусть пеняет на себя. Это будет стоить ей немалых денег.

Аллан в срочном порядке бросился к ней в номер.

Здесь он застал Грейс в бедственном положении. На голове закручено полотенце, с волос капает вода. Сама она отчаянно пытается найти в чемодане хотя бы одну непомятую вещь, которую можно было бы надеть, не погладив. Как гладить, если электричество отключили? А все вещи в чемодане, как назло, мятые.

За исключением, пожалуй, черного шелкового платья с рисунком из огромных розовых и зеленых цветов. Это было красивое платье. Но только не для фотосессии. Грейс не хотелось его надевать.

Но Аллан убедил ее, что выбора у нее нет.

И Грейс была вынуждена его надеть. Затем она расчесала волосы на прямой пробор и вставила в них цветы. Оставалось лишь надеяться, что волосы высохнут по дороге.

— Это просто кошмар какой-то! — жаловалась она, выходя из номера.

Аллан твердил:

— Скажи ты мне об этом раньше, я бы ни за что не позволил тебе согласиться. В любом случае я должен был тебя вызволить. Потому что такое случится и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, если только ты не скажешь им, что в первую очередь они должны звонить мне.

Грейс несколько раз согласно кивнула:

— Да-да, ты прав.

Не то чтобы у нее не было времени с ним спорить, а просто она злилась на себя за то, что позволила себя уговорить.

Аллан пытался ее утешить, а потом предложил составить ей компанию, поскольку отказываться было уже поздно.

И они вместе спустились к машине журнала Paris Match.

Работая локтями, чтобы пробраться сквозь толпу в вестибюле отеля, мимо кинобоссов, киноманов и репортеров, они наконец вышли к поджидавшей их машине.

В следующий миг Грейс в ужасе замерла на месте, отказываясь верить собственным глазам.

Она даже не представляла, сколько народа изъявит желание съездить вместе с ней в Монако. Возле машины ее ждал Галанте, два фотографа журнала Paris Match, парижский представитель студии MGM и Глэдис де Сегонзак.

— Как же мы все поместимся? — прошептала она.

В ответ Аллан лишь пожал плечами, как бы желая сказать: «Я же тебе говорил», после чего сообщил, что не поедет.

Грейс села на заднее сиденье «студебекера» вместе с Галанте, де Сегонзак и представителем MGM. Фотографы покатили вслед за ними в «пежо».

Правда, на таком небольшом расстоянии, что, когда на окраине Канн «студебекер» резко затормозил, «пежо» врезался ему в бампер. Повреждение было минимальным, однако в Монако они все-таки опоздали.

Грейс жутко проголодалась. И перед тем как свернуть в Ле-Роше, где расположен княжеский дворец, им пришлось сделать крюк до Hôtel de Paris. Здесь Галанте со всех ног бросился в бар и купил для Грейс сэндвич с ветчиной.

Во дворец они прибыли с опозданием, заранее приготовив извинения, однако по приезде им было сказано, что князя во дворце еще нет.

Грейс отказывалась верить, что поездка с самой первой минуты не заладилась. Они стояли, не зная, что им делать, пока кто-то из офицеров дворцовой стражи не предложил показать им дворец.

Раздраженные тем, что их заставляют ждать, Грейс и ее спутники с несчастным видом переходили из одних покоев в другие, время от времени поглядывая на часы.

Фотографы то и дело щелкали блицами, фотографируя Грейс на фоне роскошных дворцовых интерьеров.

Наконец в четыре часа объявили о прибытии князя.

Теперь Грейс разнервничалась. Посмотрев на себя в зеркало, она спросила Галанте:

— Как я должна обращаться к князю? Он говорит по-английски? Сколько ему лет?

В следующую секунду в зал вошел сам Ренье в темно-синем костюме и направился прямиком к Грейс, чтобы подать ей руку.

В ответ она, как ей и было сказано, сделала небольшой книксен.

На безукоризненном английском князь извинился за опоздание и спросил, не желает ли его гостья осмотреть дворец. На что Грейс ответила, что они только что это сделали.

Тогда он предложил посмотреть зверей в его личном зверинце. Грейс сказала, что с удовольствием примет его приглашение.

Тогда все направились через сад: Ренье и Грейс — впереди, «отряд» из журнала Paris Match и дворцовая свита — позади. Ренье показал Грейс двух молодых львов, нескольких обезьян и тигренка.

Грейс остерегалась подходить близко к клеткам, однако Ренье смело просунул руки между прутьями и погладил тигренка по холке.

Позднее Грейс призналась, что это произвело на нее впечатление.

Все это время фотографы Paris Match без устали щелкали блицами.

На обратном пути в Канны Галанте поинтересовался у Грейс, как ей понравился Ренье.

Она ограничилась двумя словами:

— Он очень мил, очень.

Вернувшись в Carlton, она рассказала Аллану, как князь заставил их ждать, как сама встреча затянулась и, если в будущем ей предстоит нечто подобное, она хотела бы, чтобы все прошло гладко. Пока же она жутко переживала из-за того, что платье было не слишком подходящим для фотосессии, что волосы были мокрыми и вообще все с самого начала пошло вкривь и вкось.

Аллан поинтересовался, как ей понравился князь.

— Он очень милый, — ответила Грейс, а в конце недели письменно поблагодарила Ренье.

После чего уехала из Канн.

Не окажись Грейс в черном списке MGM, вряд ли она могла бы приехать в Канны. Сядь она на другой поезд из Парижа, ей бы не встретились Галанте и Оливия де Хэвилленд. Галанте мог не уговорить ее принять участие в фотосессии с князем. Прислушайся она к Аллану и общайся она с прессой исключительно через него, он вполне мог бы отменить поездку в Монако.

Да, судьба порой преподносит нам странные сюрпризы.

Paris Match напечатал материал о фотосессии, и вскоре заговорили о возможном романе. Нет, конечно, большинство понимали, что это рекламная шумиха, что газеты вечно публикуют такие байки, однако встреча принца из сказки и красавицы кинозвезды была столь романтична, что, даже если никакой любви между ними не было, всем очень хотелось в нее верить.

Официальная версия их романа неизменно звучала так.

Грейс и Ренье познакомились во время Каннского кинофестиваля 1955 года, провели несколько часов вместе и прониклись взаимной симпатией. Оба, говоря друг о друге, употребляли слово «милый/милая». Следующая их встреча состоялась лишь на Рождество, а в промежутке между первой и второй отец Такер приложил все усилия к тому, чтобы соединить их.

Старый священник оценил красоту Грейс Келли и не имел ничего против того, что она снимается в кино. Не смущало его и то обстоятельство, что она была американкой. Но больше всего ему нравилось, что Грейс была благовоспитанной католичкой с незапятнанной репутацией.

Когда-то он сам служил в Филадельфии и задействовал тамошние связи, чтобы навести о Грейс справки. Ему не составило труда связаться с местной епархией и попросить канцелярию кардинала предоставить информацию о семействе Келли.

Буквально в считаные дни после фотосессии во дворце отец Такер с помощью «внутрицерковной разведки» знал о Грейс и ее семье все необходимое.

Хотя его не было в ту пятницу, когда состоялась первая встреча Ренье и Грейс, он взял на себя труд поблагодарить Грейс за ее приезд в Монако. Вот что он написал ей: «Хочу поблагодарить вас за то, что вы показали князю, какой может быть американская девушка-католичка, и за то глубокое впечатление, какое вы произвели на него».

Ренье вспоминал это событие с улыбкой:

— Я поговорил о Грейс с отцом Такером. Он был в курсе, что она во второй половине дня приедет во дворец. После того как она уехала, он спросил, как прошла встреча. Нашли ли мы с ней общий язык? Разумеется, мы с ним обсудили это событие, потому что у нас с ним была такая привычка — обсуждать все дела. Я признался ему, что Грейс мне понравилась. Но, скажите, нашелся бы хоть кто-то, кому она не понравилась бы?

Спустя несколько месяцев по чистой случайности старые знакомые семьи Келли приехали на юг Франции.

В детстве Грейс называла Рассела и Эдит Остин «дядей и тетей». Рассел, зубной врач из Филадельфии, владел в Оушн-Сити летним домиком по соседству с Келли. Остины отдыхали в Каннах, когда узнали, что в Монако состоится благотворительный бал Красного Креста — главное событие светского сезона на Французской Ривьере, — и поинтересовались, где можно достать билеты.

Когда консьерж в их отеле сообщил, что билеты на бал достать невозможно, поскольку они уже распроданы, Остины с чисто американской настойчивостью позвонили во дворец в приемную Ренье. Объяснив, что Грейс приходится им племянницей, они поинтересовались, нельзя ли по этой причине воспользоваться ее знакомством с князем и попросить у него два билета на благотворительный бал. Так получилось, что это письмо оказалось на столе у отца Такера.

Было ли это совпадением или Такер приложил к этому руку, но он лично доставил Остинам билеты с наилучшими пожеланиями от князя, после чего завел с ними разговор про семейство Келли, и в частности про Грейс.

В типичной для него шутливой манере он выведал у них все, что те знали о Грейс. Вернувшись во дворец, Такер невзначай сообщил о состоявшемся разговоре Ренье.

Позднее на той же неделе с подачи отца Такера Остины получили приглашение на чай. И вновь хитрый священник перевел разговор на Грейс.

В конце чаепития Остины, как истинные американцы, предложили, что если князь когда-нибудь будет в Штатах, то он должен непременно посетить Оушн-Сити, где они с радостью его примут.

Ренье вежливо ответил, что подумает над их предложением.

Благодаря отцу Такеру Остины вернулись в Филадельфию не просто уверенные в том, что князь интересуется Грейс, но подозревая, что дело идет к браку.

Не исключено и даже весьма вероятно, что Остины, как все, кто так или иначе причастен к этой старомодной сказке о сватовстве, преувеличивали свою роль в ней. Но, по крайней мере, отец Такер заронил им в головы эту идею.

А затем Ренье неожиданно объявил, что собирается в декабре 1955 года посетить Америку.

Как только отец Такер узнал об этом, он тотчас связался с Остинами, и те, очевидно, убедили Келли пригласить князя в гости на рождественский обед.

Во второй половине дня 25 декабря Остины вместе с князем Ренье, отцом Такером и доктором Дона прибыли в дом номер 3901 по Генри-авеню. Здесь впервые после их встречи во дворце Ренье вновь увидел Грейс. Весь день и вечер они провели в беседах.

Джеку и Ма Келли Ренье понравился с первого взгляда, хотя сначала была одна трудность: никто толком не знал, кто он такой и как к нему следует обращаться. Ма Келли решила, что он князь Марокко. Грейс была вынуждена объяснить матери, что та не совсем права.

Тогда Джек Келли отвел отца Такера в сторонку, чтобы уточнить, как ему следует называть князя.

— Я должен обращаться к нему «ваше величество»?

— Нет, — ответил Такер. — К нему обращаются «ваше высочество».

Джек не стал спорить и весь вечер обращался к Ренье исключительно «ваше высочество», хотя позднее сам же признался Ренье, что «эти королевские титулы для нас пустой звук».

После ужина Келли отвез Такера на вокзал, чтобы тот успел на поезд до Уилмингтона, а Грейс, Ренье и доктор Дона отправились в гости к сестре Грейс, где протанцевали и проговорили до трех часов ночи.

Ренье и Дона переночевали в гостевой комнате в доме Келли, таким образом, у него и Грейс была возможность пообщаться на следующий день.

Пока Джек Келли вез отца Такера на вокзал, тот признался ему, что князь подумывает о том, чтобы сделать Грейс предложение.

Если Джек и был озадачен этим откровением, он не подал вида.

Он сказал священнику, что и сам заподозрил нечто подобное, и попросил его передать Ренье, что, если Грейс не против, он даст отцовское благословение.

Ренье выждал несколько дней, прежде чем наконец сделал Грейс предложение. Та его приняла, и вскоре весь мир узнал о помолвке века. Для большинства людей, включая Руперта Аллана, это известие прозвучало как гром среди ясного неба.

Позднее он вспоминал:

— Я возвращался на машине в Лос-Анджелес с фотосессии для журнала Look, которая проходила в долине Скво-Велли, когда услышал по радио, что монакский князь Ренье только что объявил о своей помолвке с Грейс Келли. Я не поверил собственным ушам. Такого не может быть. Они ведь совершенно не знают друг друга, упрямо повторял я себе.

Как оказалось, знали, и весьма неплохо.

Согласно официальной версии, после встречи во дворце весной 1955 года Грейс и Ренье не поддерживали отношений, и поездка князя в Филадельфию в декабре 1955 года не предполагала никакой помолвки. На самом же деле все обстояло немного не так.

История их любви оставалась тайной, пока Ренье не рассказал о ней для этой книги.

Признавая, что первая их встреча отнюдь не носила личного характера, Ренье рассказывает дальше, что, как только с формальностями было покончено и фотографы убрали фотоаппараты, они с Грейс направились в сад. Свита сопровождала их на достаточном расстоянии, так что они могли расслабиться и свободно поговорить. Вскоре оба поняли, что у них много общего.

В детстве оба были одиноки. Грейс призналась, что в ее семье успех прежде всего связывали со спортивными достижениями, а ее спорт не особенно интересовал.

Ренье в свою очередь рассказал, что вырос в «разбитой семье» и что с ранних лет ему в голову вкладывали его будущие княжеские обязанности. Все детство ему напоминали о том, что он не такой, как другие мальчики, и потому не может себя вести как они.

Оба были застенчивы. Грейс поведала ему о том, что только сейчас начала понимать, что значит быть у всех на виду, когда пресса фактически лишает человека права на личную жизнь.

Ренье в свою очередь рассказал ей, что страдает от этого всю жизнь, и искренне ей посочувствовал.

Море не интересовало Грейс так, как его, зато она разделяла его любовь к животным и с удовольствием осмотрела его зоопарк.

Грейс было страшновато смотреть, как князь просовывает руки сквозь прутья клетки и играет с тигренком, как с обыкновенным котенком.

Ей понравилось европейское обаяние Ренье. Ему, в свою очередь, была симпатична ее американская непринужденность и искренность.

Оба были католиками и относились к своей вере чрезвычайно серьезно.

Ренье не мог точно вспомнить, чего, собственно, он ждал, когда ему сказали, что ему нанесет визит Грейс Келли. Он знал, кто она такая, однако перспектива позировать перед фотокамерами вместе с кинозвездой не слишком вдохновляла его.

Когда она призналась ему, что отнюдь не горела желанием участвовать в этой фотосессии, он понял, что и это у них общее. По его словам, Грейс была милая, от природы элегантная и пленила его исходящей от нее чистотой.

Впоследствии Грейс говорила, что к ее удивлению князь оказался совсем не таким, как она предполагала: не чопорным и напыщенным, а искренним и приветливым.

Ему понравился ее смех. Грейс обнаружила, что он тонкий человек, умеющий в свободное время пошутить. Она любила посмеяться.

Вернувшись в Канны, в отель Carlton, она написала ему записку, поблагодарила за оказанный ей прием и сообщила свой адрес в Нью-Йорке.

Ренье ответил ей, что был бы рад снова встретиться. Она написала ответное письмо, признавшись, что рада их знакомству. Тогда он написал ей снова. И она вновь ответила ему. Между ними завязалась переписка, которая их сблизила: они стали друзьями.

По словам Ренье, так было проще. Удобнее. Оба как будто прятались за своими письмами, давая друг другу время на размышления.

Поначалу медленно, шаг за шагом, они все больше и больше раскрывались друг перед другом. Писали о мире, о жизни. Писали о себе, объясняли, что они чувствуют, пытались понять друг друга, делились секретами.

К концу лета Ренье уже знал, что нашел ту, о которой всегда мечтал.

Он не раз признавался, как непросто было для него познакомиться с женщиной. В пору его холостой жизни даже ходила следующая фраза: «Самая большая трудность для меня в том, что я хотел бы знать девушку долго и близко, чтобы понять, что мы не просто любовники, но и родные души».

Как любому богатому и привлекательному мужчине, найти себе любовницу ему не составляло труда. Обычно любовные отношения выходили на первый план, и у князя не оставалось времени на то, чтобы узнать, существует ли между ним и его очередной пассией родство душ или нет.

На этот раз впервые все было ровно наоборот. Задолго до того, как они взялись за руки, говорил он, они уже знали, что стали близкими друзьями.

Ренье не мог вспомнить, сколько писем они написали друг другу. Он не был уверен, сохранились ли они вообще. По крайней мере, те, которые писала ему Грейс, потому что их у него не было.

— Я их не сохранил. Наверное, зря, но так уж получилось. У меня нет привычки хранить письма.

На вопрос о тех, которые он писал ей, Ренье вновь покачал головой:

— Не знаю, может, она их сохранила. Мне кажется, женщины любят хранить письма. Но даже если и сохранила, я не знаю, где они сейчас.

Его спросили:

— Вы бы хотели их найти?

Ренье глубоко вздохнул, выждал секунду-другую и покачал головой.

— С тех пор их никто не видел. Даже мои дети, — сказал он и вновь погрузился в молчание. — Эти письма… — в голосе его послышались задумчивые нотки. — Честно говоря, я бы не хотел, чтобы их кто-то прочел, даже если они найдутся.

И вновь князь покачал головой.

— Поймите меня правильно. Я никогда бы не позволил никому их читать. Наша жизнь и так прошла у всех на виду. — Князь вновь умолк, отвернулся и добавил еле слышно: — Возможно, эти письма — последний клад, закопанный в моем саду сокровищ.

Опубликованные журналом Paris Match снимки вызвали разговоры о возможном романе Грейс и Ренье. 11 октября 1955 года он был вынужден выступить перед гражданами Монако по радио Монте-Карло.

— Любые слухи о моей скорой женитьбе безосновательны. Вопрос о моей женитьбе, который не дает вам покоя, занимает меня даже в большей степени, чем всех остальных.

Ренье подчеркнул, что некоторые печатные издания распространяют сплетни, не имеющие ничего общего с действительностью.

— Дайте мне еще три года, — сказал Ренье, обращаясь к своим подданным, — тогда посмотрим.

Однако не прошло и месяца, а он уже договорился о встрече с Грейс на Рождество, чтобы сделать ей предложение.

— Я знал, чего я хочу, — признавался он, — но не знал, согласится ли она выйти за меня замуж. Я должен был ее спросить. Тогда я отправился в Штаты, чтобы увидеться с ней. Я не мог сделать ей предложение, потому что не был уверен, что она его примет. Я не мог просить ее руки, если существовал хоть один шанс из ста, что она мне откажет.

Ренье отплыл из Франции 8 декабря и прибыл в Нью-Йорк через неделю. Согласно официальной версии, его поездка в Штаты была вызвана необходимостью пройти медицинское обследование в клинике Университета Джона Хопкинса. Кроме того, поговаривали, что князь хочет посетить кое-кого из своих знакомых на восточном побережье, а также отдохнуть во Флориде.

Хотя отец Такер за несколько дней до отплытия проговорился об истинной цели этой поездки, о планах Ренье, кроме Грейс, которая к тому времени имела все основания полагать, что намерения у князя самые серьезные, знали лишь его придворные советники.

В конце концов, возможная женитьба князя Монако не только его личное дело, но и государственное.

Согласно договору 1918 года между Францией и Монако, любому объявлению о помолвке должно предшествовать формальное обращение того, кто на данный момент занимает монакский трон, к правительству Франции за официальным разрешением о женитьбе. Разумеется, разрешение правительства Франции не более чем формальность.

Однако, когда принцесса Шарлотта в 1920 году, не спросив французов, объявила о своей помолвке с графом Пьером де Полиньяком — притом что ее дед был суверенным князем, а отец князем наследным, она же сама лишь третьей в порядке престолонаследования, — из Франции тотчас пришло гневное письмо министра иностранных дел в адрес министра внутренних дел Монако, потребовавшего соблюдать протокольные требования.

Разумеется, Ренье был намерен их соблюсти.

В начале ноября он обсудил свои планы с министром внутренних дел, который затем провел беседу с генеральным консулом Франции в Монако.

30 ноября 1955 года, за восемь дней до отплытия Ренье из Гавра, французский консул написал министру внутренних дел: «Накануне отплытия князя Ренье в Соединенные Штаты, где он намерен сделать предложение одной американке, — чье имя пока не названо, — мое правительство видит в этом хороший повод напомнить его высочеству о прецеденте 1920 года».

Министр внутренних дел, как и положено, передал это письмо князю.

До этого момента имя Грейс в официальной переписке еще ни разу не было названо: Ренье пока не раскрыл его никому, даже собственному министру.

Ренье решил, что так будет лучше по двум причинам. Во-первых, было бы не очень красиво по отношению к самой Грейс, если бы ее имя узнали прежде, чем он сделает ей официальное предложение. Но даже если она его примет, протокол предписывал официально объявить о помолвке сначала в Монако, а уж потом в США.

Поэтому до той самой минуты, когда он стоял перед ее дверью 25 декабря, лишь она сама и отец Такер знали о его планах.

Между тем рождественская неделя шла своим чередом. Грейс и Ренье видели вместе в Филадельфии, а 27 декабря в Нью-Йорке. Понадобилось не так уж много времени, чтобы журналисты поняли, к чему все идет.

Согласно официальной версии, князь сделал Грейс предложение на Новый год. На самом же деле это случилось через несколько дней после Рождества.

— Ты выйдешь за меня замуж? — просто спросил он у Грейс.

— Да, — так же просто ответила она.

Но пока что они никому ничего не сказали, ведь союз их был не вполне обычным. Как-никак Ренье князь, глава государства. Делая ей предложение, он просил ее стать княгиней.

И прежде чем объявить об этом миру, следовало устранить ряд препятствий.

Во-первых, отец Грейс. Имевший обо всем собственное мнение, Джек Келли отвел Ренье в сторону и выразил надежду, что у того серьезные намерения в отношении его дочери.

Ренье ответил:

— Да, я хочу на ней жениться.

Правда, он умолчал, что Грейс уже сказала ему «да».

Джек Келли дал свое согласие и тотчас предупредил:

— Надеюсь, вы не станете ходить вокруг да около, как некоторые принцы. Потому что в таком случае потеряете прекрасную девушку. И помните, в ее жилах течет ирландская кровь, и она знает, чего хочет.

Затем к князю подошла Ма Келли и предложила, чтобы Грейс и Ренье поженились в Филадельфии.

— Так принято у нас в Америке. Свадьбу организуют родители невесты. А Грейс всегда обещала мне, что так и будет.

Ренье был вынужден объяснить, что это исключено: у них не обычное бракосочетание. Выйдя за него замуж, Грейс становится княгиней Монакской и возлагает на себя обязательства перед жителями Монако.

После долгих объяснений Ма Келли в конце концов уступила.

Затем встал вопрос брачного контракта. Несколько недель юристы из Монако со стороны князя и их нью-йоркские коллеги со стороны Грейс трудились, составляя этот документ на многих страницах. Согласно европейской традиции, в контракте были подробно прописаны правила, определяющие материальную сторону супружеского союза.

Во Франции и в Монако контрактные соглашения, оговаривающие права собственности, как записано в наполеоновском кодексе, составляют неотъемлемую часть любого брачного союза. Существует три типа собственности: совместная, частично раздельная и полностью раздельная. В большинстве брачных контрактов бывает прописан первый вид, то есть совместное владение имуществом.

Более того, во Франции, если в контракте не записано иное, у супругов автоматически возникают права общей собственности. Второй вариант контракта касается имущества, которое каждая из сторон приносит с собой в брак. Эта собственность не отчуждается в пользу супруга, в отличие от нажитого в браке имущества, которое считается их общей собственностью. Согласно третьему варианту, имущество, которым супруги раздельно владели до брака, и то, что они нажили в браке, принадлежит тому или иному из них.

В брачном контракте Грейс и Ренье был прописан именно такой третий случай — раздельное владение имуществом, séparation des biens, как его называют во Франции.

— Это был единственно приемлемый для нас вариант, — пояснял Ренье. — Абсолютно нормальный, стандартный брачный контракт; в нем не было ничего особенного.

Возможно, многие европейцы не видели в этом контракте ничего странного — большинство богатых французов вступают в брак на основе именно такого контракта. Но Келли из Филадельфии нашли его условия более чем странными, особенно пункт о том, что Грейс должна взять на себя часть расходов по содержанию дома.

Иными словами, она будет частично оплачивать счета. Опять-таки с точки зрения условий контракта это было совершенно нормально.

И наконец встал вопрос приданого.

Согласно условиям контракта, некая сумма будет уплачена родителями Грейс лично князю за то, что он берет в жены их дочь. Опять-таки приданое является обычной практикой среди старых европейских семейств, не только во Франции и Монако. Однако в Америке 1956 года о нем уже успели порядком подзабыть.

Несколько лет назад в одной книге, явно рассчитанной на дешевые сенсации, утверждалось, будто Ренье вынудил отца Грейс заплатить 2 000 000 долларов за то, что тот сделает его дочь княгиней Монакской. Это неправда. Я, Джеффри Робинсон, своими глазами видел брачный контракт, который хранится в личном архиве Ренье, и могу со всей категоричностью утверждать, что, хотя финансовая сторона вопроса и обсуждалась, сумма в 2 000 000 долларов — измышление автора.

Ради вящей точности автор ссылался на помощь отдельных лиц, которые теперь утверждают, что они либо не говорили с ним, либо, когда он обратился к ним за помощью, отказались с ним сотрудничать. В этой книге самые невероятные цитаты приписываются тем, кого уже нет в живых.

Если и этого недостаточно, чтобы оспорить достоверность данного опуса, добавлю, что, кроме всего прочего, в нем содержатся серьезные фактические ошибки. К примеру, в книге сказано, что Робер Дона сопровождал Ренье во время его поездки в Штаты с единственной целью: обследовать Грейс на предмет возможного бесплодия. По словам автора, если бы ее признали бесплодной, предложение руки и сердца не последовало бы.

Сам Ренье оставил эти бредни на совести автора.

— В середине 1950-х годов у европейцев было модно проходить в США полное медицинское исследование. Многие мои знакомые ездили обследоваться в престижные клиники, такие как Mayo. Мой друг доктор Дона, хирург из Ниццы, оперировал меня — удалил аппендикс. Он предложил мне пройти медицинское обследование, пока я буду в США. Он советовал это сделать в госпитале Университета Джона Хопкинса. И я подумал, почему бы нет? Ведь раньше я ни разу основательно не проверял свое здоровье. Я отправился вместе с ним в Балтимор и провел три утомительных дня в клинике, где меня слушали, ощупывали, осматривали.

Ренье решительно отмел утверждение, будто Грейс проходила какие-то специальные обследования на предмет бесплодия. Начать с того, подчеркивал он, что таких анализов не существует.

Как выразился один известный лондонский гинеколог из Королевской клиники акушерства и гинекологии, «невозможно однозначно утверждать, что оборудование работает, пока вы не испробуете его в действии». Врач может проверить, произошла ли овуляция, может сделать снимок фаллопиевых труб и убедиться, что в них отсутствуют спайки и препятствий к оплодотворению нет. На этом его возможности исчерпываются. Так что любые утверждения, будто Грейс уложили в гинекологическое кресло и принялись ощупывать, чтобы выявить патологию, способную помешать ей родить Ренье наследника, вздорны и беспочвенны.

Тем более что от Грейс никто не требовал проходить медицинские обследования.

Спустя много лет в случае принцессы Дианы доподлинно известно, что от нее потребовали пройти медицинское обследование, прежде чем она выйдет замуж за наследника британской короны. И гинеколог проверил, все ли у нее в порядке. Более того, врачи изучили медицинскую историю ее родителей, чтобы убедиться в отсутствии врожденных заболеваний, таких как эпилепсия, гемофилия, которые передаются от родителей потомству.

Что же касается Грейс, то Ренье говорил со всей откровенностью:

— Она не проходила никаких специальных обследований. Насколько мне известно, перед тем как мы поженились, она вообще не была у врачей. И разумеется, ни о каких анализах на бесплодие не было речи.

Более того, по словам Ренье, само утверждение, что в случае ее возможного бесплодия их брак не состоялся бы, просто смехотворно.

— Если бы Грейс не могла родить ребенка, у нас имелся запасной вариант. Ребенка можно было усыновить. Закон четко говорит об этом. Согласно договору с Францией, в случае отсутствия естественных наследников трона правящий монарх имеет право усыновить ребенка и таким образом продолжить династию.

Во вторник вечером, 3 января 1956 года, Грейс и Ренье отправились с друзьями в клуб Stork.

Там их заметил театральный критик Джек О’Брайен и с официантом послал им записку, в которой говорилось следующее: «Дорогая Грейс. Насколько я понимаю, вы намерены объявить о помолвке в четверг или пятницу. Пожалуйста, ответьте». Внизу записки он начертил две клетки, по одной для каждого дня.

Грейс показала записку Ренье, затем подошла к столику О’Брайена и сказала:

— Сегодня я не могу ответить на этот вопрос.

— А когда сможете? — настаивал журналист.

— В пятницу, — ответила Грейс после небольшой паузы.

Официально о помолвке было объявлено в четверг 5 января сначала в Монако, а затем, спустя считаные минуты, на торжественном обеде, который Джек Келли устроил в местном клубе в Филадельфии для почетных граждан города.

В пятницу утром, как Грейс намекнула О’Брайену, эта новость появилась на первых страницах газет.

— Я влюблялась и раньше, — заявила Грейс представителям прессы, — но так, как сейчас, — никогда.

Позднее она призналась:

— Выйдя замуж, я шагнула в совершенно иной, неведомый мне мир, и, скажу честно, мне было немного страшно. Но я была готова изменить свою жизнь. Так же, как и князь. Думаю, нам обоим повезло встретить друг друга. Мне всегда казалось, что мужчина, который женится на знаменитой женщине, или на женщине более знаменитой, чем он сам, может потерять себя. Я не хотела, чтобы Ренье стал «мистером Келли». Я не собиралась обзаводиться мужем. Я хотела стать женой.

Магия этой помолвки настолько завладела воображением публики, что даже сегодня их роман считается одной из самых знаменитых любовных историй XX века.

— Мы оба были взрослыми людьми и понимали, чего хотели, — рассказывал Ренье. — И как только снова встретились в Филадельфии, то оба поняли, что хотели бы объединить наши судьбы. Мы были далеко не дети. Мы понимали, что такое брак. Оба прошли через трудные времена, однако не сломались, а вынесли из них урок, поняли, что семья — это главное. Мы говорили на эту тему, мы думали об этом и решили попробовать. Мы влюбились. Думаю, многие в это не поверят. Как многие не верили, что наш брак окажется крепким. Пожалуй, мы одурачили их всех.

Ренье вернулся в ликующее княжество и начал готовиться к свадьбе. Грейс же отправилась в Голливуд, чтобы сняться в своей последней картине, музыкальной версии «Филадельфийской истории», называвшейся «Высшее общество».

Однако уже через несколько месяцев Ренье вернулся в Штаты. Здесь он снял в Голливуде небольшую виллу, чтобы быть рядом с Грейс.

Кольцо с бриллиантом, которое мы видим на ее пальце в фильме, — это то самое кольцо, которое Ренье надел ей на палец, предложив руку и сердце.

Несколько месяцев пресса не давала им покоя. Журналисты следовали за князем по пятам, заглядывали ему через плечо, когда он обдумывал каждый этап свадебной церемонии. Они повсюду ходили за Грейс. Ни об одном приданом не писали столько, сколько о приданом Грейс, которое она собрала для отъезда в Европу.

Покупки она начала делать в Далласе, в универмаге Neiman Marcus, любимом магазине техасских нефтяных магнатов. Здесь для Грейс сшили костюмы, несколько выходных платьев, подобрали целый гардероб для улицы, для занятий спортом и даже костюм для плавания на яхте, хотя Грейс заказала его без традиционных матросских шортов. Платья для подружек невесты из желтого шелка и тафты были сшиты здесь же. Белье купили в Лос-Анджелесе. По словам одного репортера, взахлеб писавшего о приобретениях Грейс, «это был тончайший шелк, отделанные кружевом ночные сорочки, неглиже и нижнее белье розового, персикового и черного цвета».

Другие аксессуары, в частности нейлоновые чулки, были приобретены в Нью-Йорке. Платья на каждый день Грейс купила у одного нью-йоркского оптовика.

Туфли приобрели в магазине Denman на Пятой авеню. «На умеренном каблуке», — писали в газетах. Одна газета утверждала, что они вообще без каблуков, чтобы Грейс не казалась выше Ренье. Каблуки были, хотя и не слишком высокие. А в правую туфельку на счастье была положена медная монетка.

Шляпы — дорожный тюрбан из белого трикотажа, нежная соломенная шляпка желтого цвета и белая тюлевая с вуалью вокруг полей — были изготовлены мистером Джоном, известным нью-йоркским дизайнером.

Однако самые лучшие платья были от MGM. В качестве свадебного подарка студия не только отдала Грейс все ее наряды, в которых та появилась в кадрах «Высшего общества», но также поручила главному художнику по костюмам Хелен Роуз создать для Грейс подвенечное платье.

Вечером 3 апреля 1956 года Грейс Келли поужинала с родителями в ресторане отеля Ambassador в Нью-Йорке. В ресторан пошли потому, что холодильник в ее квартире на Пятой авеню был пуст. На следующий день рано утром она могла лишь выпить чашку кофе, перед тем как отправиться на 44-ю Западную улицу.

В то утро накрапывал дождь. Тем не менее, когда ее лимузин остановился у сходней парохода Constitution, на причале ее поджидала большая толпа провожающих.

Собралась журналистская братия. Грейс пообещала, что уделит им 20 минут в кафе на борту корабля. Предполагалось, что сначала она ответит на вопросы репортеров, после чего состоится прощальная фотосессия. Затем перед самым отплытием она появится на палубе перед телекамерами и съемочной группой новостей.

Из-за непогоды все втиснулись в кафе. 250 человек отчаянно сражались за место в помещении, рассчитанном на 50.

— Это какой-то кошмар! — ужаснулась Грейс, когда ей в лицо сунули с десяток микрофонов, а вокруг, слепя глаза, начали вспыхивать блицы. — Я польщена вашим вниманием, но прошу вас проявлять больше уважения друг к другу.

На нее со всех сторон как из пулемета посыпались вопросы.

В. Мисс Келли, значит ли это, что вы отказываетесь от карьеры в кино?

О. У меня такое чувство, будто я начинаю новую.

В. Мисс Келли, значит ли это, что вы больше не будете сниматься?

О. На сегодняшний день для меня самое главное — мое замужество. Мне некогда думать о кино.

В. Мисс Келли, будете ли вы любить, почитать и слушаться?

О. Я готова выполнять желания его высочества.

В. Мисс Келли, что такое, по-вашему, быть княгиней?

О. Я готова воспринимать каждый день таким, каким он будет.

В. Мисс Келли, будете ли вы носить свои старые вещи или только новые?

О. И те и другие, по всей видимости, я еще для себя не решила.

В. Мисс Келли, князь позвонил вам, чтобы пожелать счастливого пути, или как там по-французски, bon voyage?

О. Мы с ним не разговаривали по телефону, но каждый день пишем друг другу письма.

Ровно в 11 утра, осыпанный тонной желтых конфетти и тысячей разноцветных лент серпантина, сброшенных с верхних палуб, корабль Constitution, дав гудок, под вой буксирных сирен и звуки диксиленда на прогулочной палубе отчалил от пристани на реке Гудзон, развернулся вниз по течению и взял курс на Монако.

Грейс заказала для себя каюту люкс для молодоженов, состоявшую из гостиной и спальни с верандой, которая выходила на высокую палубу, где можно было загорать. Разумеется, ее каюта была самой роскошной и дорогой на всем судне.

Вместе с Грейс тем же рейсом плыли еще 70 друзей и родственников, а также ее французский пудель Оливер.

Единственная вещь, которую Грейс в спешке оставила дома, — ключ к одному из ее больших дорожных кофров. Корабельный плотник был вынужден взломать петли.

Однако, как только статуя Свободы осталась позади и Constitution покинул воды Нью-Йорка, Грейс обнаружила, что спутников у нее куда больше, чем она предполагала.

Это выяснилось, когда капитан объявил тренировочную посадку в спасательные шлюпки. Объявление было сделано по корабельному радио. Всех пассажиров судна попросили надеть спасательные жилеты и немедленно подойти к ближайшей от их каюты посадочной точке. Каждая спасательная шлюпка на корабле Constitution была рассчитана на 150 человек. Но этот рейс был особенный: чтобы выйти в Монако замуж за князя Ренье, на корабле плыла сама Грейс, и все до единого пассажиры желали с ней познакомиться.

Когда она подошла к шлюпке, там уже собралось чуть не 300 человек.

Оказалось, что вместе с ней Атлантику пересекала целая армия репортеров. Правда, все они путешествовали туристическим классом, и корабельные правила запрещали им входить на территорию, отведенную для пассажиров первого класса. Что, впрочем, не мешало им ежедневно отсылать в газеты новые материалы.

Грейс по-французски обратилась по корабельному радио с приветственной речью к жителям Монако. По ее словам, она с нетерпением ждала встречи с ними и даже пообещала, что сделает все, чтобы быть достойной своего титула.

Тем временем в Монако Ренье был занят последними приготовлениями к свадьбе. Времени для прессы у него не было, так что репортерам пришлось искать другие темы.

Вскоре они обнаружили, что лучшие интервью во всем княжестве дает веселый священник родом из Делавэра.

— Она знает, что делает историю, — заявил отец Такер репортерам, — и осознает свой долг перед жителями Монако. Я уверен, она не станет вмешиваться в политическую жизнь княжества. В этом смысле она ничем не отличается от любой американки, чей муж республиканец, хотя сама она симпатизирует демократам.

Когда у отца Такера спросили, что испытывает князь в ожидании невесты, тот заверил репортеров, что Ренье «нервничает, как на его месте нервничал бы любой жених. Он делает вид, что спокоен, но под этим спокойствием кроется юношеский восторг».

Когда же репортеры спросили Такера о его собственной роли в судьбоносном знакомстве князя и кинозвезды, самозваный сват заявил:

— Ренье сам выбрал Грейс. Я выступил кем-то вроде консультанта.

Восемь дней спустя после отплытия из Нью-Йорка Constitution вошел в Геркулесову бухту, где расположена монакская гавань. Ренье уже ждал Грейс на борту новой моторной яхты Deo Juvante II. Спущенное на воду в Англии в 1928 году, это судно длиной 44 метра 81 сантиметр и водоизмещением 298 тонн Аристотель Онассис подарил Ренье и его невесте.

Было пасмурно, слегка штормило. Вскоре княжеская яхта встала рядом с океанским лайнером в окружении целой флотилии катеров, на которых со своими фотоаппаратами и кинокамерами разместились репортеры, а над их головами, стрекоча винтом, завис вертолет. Ренье ждал, когда же появится Грейс.

Он признался, что сердце у него бешено колотилось.

Грейс не скрывала, что у нее тоже.

Улыбаясь и махая рукой, Грейс с букетом роз сошла по сходням. Ренье помог ей подняться на яхту. Яхты и корабли встретили ее дружными гудками.

Более 20 000 человек с флажками выстроились вдоль прилегающих к порту улиц. Как только княжеская яхта подошла к берегу, толпы встретили их овацией, а суда вновь дали гудки. На берегу палили пушки, над головами, сбрасывая парашютистов, кружили самолеты. В небо взметнулись осветительные ракеты.

Под гром канонады, вой сирен и вспышки ракет Грейс сошла на берег.

Одна оплошность омрачила ее появление. Грейс выбрала не ту шляпку. Та, в которой она ступила на берег, была слишком велика, широкие поля закрывали ее лицо. Жители Монако почти в полном составе пришли посмотреть на невесту своего князя, но большинство из них увидели лишь поля шляпы. Они не видели, как в самых знаменитых голубых глазах Голливуда блестели слезы волнения и счастья.

Женитьба монарха — дело непростое.

Роман князя и кинозвезды заворожил весь мир. Неудивительно, что на их бракосочетание слетелось более 1500 репортеров и фотографов, то есть в три раза больше, чем во время свадьбы принца Чарльза и леди Дианы, состоявшейся четверть века спустя.

Если это сравнение не произвело на вас должного впечатления, скажу, что в годы Второй мировой войны такого количества журналистов и фоторепортеров одновременно ни разу не было на всем Европейском театре военных действий.

В Монако просто не знали, что делать с этой ордой. Княжество уже давно не переживало столь грандиозных событий. Впрочем, не только Монако.

В честь предстоящего торжества устраивались бесконечные завтраки, обеды, парады, приемы, концерты и балы, на которых веселье не смолкало до утра.

Празднества продолжались 8 дней. По признанию Грейс и Ренье, если бы они могли выбирать, они предпочли бы более скромную свадьбу.

Позднее Ренье не мог без улыбки вспоминать, через что они с Грейс тогда прошли.

— Оказаться в центре шумихи — небольшая радость. Грейс даже предлагала сбежать и потихоньку обвенчаться в какой-нибудь церквушке в горах. Честно говоря, так и следовало поступить, потому что происходящее не приносило нам никакого удовольствия.

Оглядываясь назад, Ренье полагает, что для того времени событие было чересчур грандиозным.

— В этом не приходится сомневаться. Внимание к нему было раздуто. Собралось несметное множество журналистов, и, поскольку большинство мероприятий носило закрытый характер, им просто нечем было себя занять. Так, например, однажды мы отправились на обед к моей сестре на ее виллу в Эзе. Когда мы возвращались домой в Монако, один из журналистов, поджидавших нас, улегся поперек дороги. Да-да, лежал на спине и ждал. Я заметил его издали и, поскольку вел машину довольно медленно, подъехав к нему, остановился. В этом и заключалась моя ошибка. Его коллеги тотчас защелкали блицами. Судя по фотографиям, появившимся в газетах, можно было подумать, что я его сбил. Ради фотоснимка они были готовы на все.

Описывая безумие, которое охватило Монако, Грейс как-то призналась дочери Каролине, что эти 8 дней были настолько ужасны и они чувствовали себя так неловко, что и через год после свадьбы не могли спокойно смотреть кинохронику тех дней.

Свадьба обернулась изрядной нервотрепкой. Даже составить список гостей было не так просто. Грейс и Ренье хотели бы видеть у себя на свадьбе родных и друзей. Увы, протокол требовал, чтобы приглашения разослали правящим европейским фамилиям.

В результате на бракосочетание пригласили английскую королеву Елизавету, состоявшую в отдаленном родстве с Ренье. В свое время монакский князь Альбер женился на шотландке леди Виктории Марии Дуглас-Гамильтон, которая в свою очередь приходилась родственницей королю Генриху VII и Елизавете Йоркской.

По этой линии практически все правящие монархи Европы в той или иной степени приходятся родственниками Гримальди. Монакские князья связаны родственными узами с королевскими домами Швеции, Норвегии, Дании, Бельгии, Голландии, Люксембурга и Греции. Те, в свою очередь, приходятся родственниками английской королеве-матери, а также Уинстону Черчиллю.

Хотя большинство коронованных особ приглашение приняли, королева Елизавета его отклонила. Каковы бы ни были истинные причины отказа, официальная версия была озвучена согласно протоколу. Поскольку королева, равно как и другие члены британского королевского семейства, никогда лично не встречалась с Ренье или Грейс, то ее величество никак не может присутствовать на их бракосочетании. Вместо себя Елизавета отправила молодым свадебный подарок — золотой поднос.

Кэри Грант подарил им антикварный письменный стол. Société de Bains de Mer (Общество морских купаний), которому принадлежат казино и самые шикарные отели и рестораны в Монте-Карло, подарило Грейс ожерелье из рубинов и бриллиантов. Друзья из Филадельфии подарили проектор и киноэкран, чтобы она могла смотреть во дворце американские фильмы. Местная американская диаспора подарила молодоженам золотую раму, местные немцы — прекрасный фарфоровый сервиз, французское правительство — пару одинаковых рулевых колес для яхты, на которой молодые проведут медовый месяц. Актеры, снимавшиеся вместе с Грейс в фильме «Высшее общество», отправили ей рулетку.

Поскольку список гостей не был оглашен, многие подарки повторяли друг друга. Грейс и Ренье получили горы золота, серебра, хрусталя, множество картин, антикварные картинные рамы, ювелирные изделия. Исключением стал лишь львенок, пополнивший зверинец Ренье.

Пожалуй, самыми трогательными были подарки от людей, которые не были лично знакомы с молодоженами, но от души хотели поздравить их и тем самым поучаствовать в празднестве. Множество подарков люди изготовили сами: огромные головы сыра, копченые окорока. В числе подарков были поваренные книги, кухонные полотенца, настенные картинки, вязаные вещи, масса пепельниц, керамические фигурки животных, гипсовые ангелы.

Многие из этих подарков до сих пор лежат на полках дворца.

Каждый подарок Грейс заносила в переплетенную в белый атлас книгу, и, когда все они были учтены, таких книг оказалось более десятка. Пресса довольно неделикатно оценила общую стоимость свадебных подарков в миллион долларов.

Если подсчет стоимости свадебных подарков еще как-то можно понять, то история с подарком Национального совета Монако просто возмутительна.

За несколько недель до свадьбы Совет отрядил к парижскому ювелиру своего представителя, чтобы тот выбрал для Грейс подарок. Представитель выбрал колье за 39 000 000 франков, что примерно равнялось 72 000 долларов. Заплатив ювелиру 12 000 000 франков в качестве аванса, представитель вернулся вместе с ожерельем в Монако. По его мнению, подарок был превосходным.

Увы, он ошибался. На самом деле это была тяжелая, уродливая, совершенно нелепая вещь. Человек со вкусом ни за что не выбрал бы ее для молодой двадцатишестилетней женщины. Когда князь увидел колье, то счел его слишком уродливым даже для вдовствующей китайской императрицы.

Плюс ко всему выяснилось, что представитель Национального совета положил часть денег к себе в карман, получив от ювелира 5 000 000 франков комиссионных.

Чтобы как-то загладить свою вину, члены Национального совета бросились в местный магазин Cartier и купили Грейс еще более дорогое колье, браслет, кольцо и серьги. После чего попытались возвратить свой первый подарок парижскому ювелиру. Тот, разумеется, наотрез отказался вернуть деньги и потребовал выплатить ему остаток в размере 27 000 000 франков. На что Совет заявил, что ни о каком платеже не может быть и речи, и пригрозил ювелиру судом. Тот, невзирая ни на какие угрозы, отказался взять безобразное колье назад. Его можно понять: оно и впрямь было верхом уродства. Ювелир поручил своим адвокатам заблокировать счета князя в Монако и Соединенных Штатах, чтобы таким образом вынудить его заплатить остаток.

Как и следовало ожидать, ему это не удалось.

Совет выполнил свою угрозу: подал в суд и выиграл дело. Однако на его репутацию была брошена тень: пресса раздула из этой истории грандиозный скандал, о котором кричали передовицы всех ведущих западных газет.

Называя это дело «грязным», Ренье признавался, что оно стоило ему немало нервов, хотя повлиять он ни на что не мог. Национальный совет сам выбрал ювелира, сам договорился о цене. Поскольку подарок был от Национального совета, Ренье не считал себя вправе вмешиваться. Грейс тоже не спросили, и она не решилась признаться, что предпочла бы бриллиантам жемчуг, а рубинам изумруды.

Вскоре после свадьбы Грейс и Ренье купили ферму под названием Рок-Ажель на территории Франции, расположенную на высоте 914 метров над уровнем моря. Отсюда открывается потрясающий вид на княжество Монако — клочок земли, по форме напоминающий краба, протянувшийся вдоль восточного уголка Французской Ривьеры, не больше нескольких сот метров в ширину.

Сам участок невелик, но за постоянно охраняемыми воротами в конце подъездной дорожки в окружении деревьев стоит современный каменный дом средних размеров. Здесь есть бассейн и три небольших дома, позднее превращенные в игровые помещения для внуков с качелями и каруселью. А еще здесь живет множество собак.

Сегодня на рассвете Ренье в летних брюках, рубашке поло, в старых, но удобных спортивных туфлях на босу ногу с гордостью поведал мне о том, что он изрядно потрудился, обустраивая это место.

— Я посадил здесь около четырехсот деревьев. Я своими руками проложил все эти дорожки. Я сам правил бульдозером.

Темноволосый, с черными усиками, слегка угловатый, он занял княжеский престол в мае 1949 года в возрасте 26 лет. С годами князь превратился в вальяжного седовласого красавца, но так и не сумел преодолеть природную застенчивость, лишь научился хорошо владеть собой и тщательно скрывать свои чувства.

— Я люблю работать руками, — признался он. — У меня есть мастерская, где я могу заниматься сваркой или слесарной работой. Так хочется отвлечься от чтения официальных бумаг. Это одна из тех причин, почему я теперь почти не читаю книги. После трех-четырех часов чтения документов хочется развеяться и поработать физически.

Есть в поместье и приличных размеров огород, где растут помидоры и салат, а также сад с яблонями, вишнями, сливами и абрикосовыми деревьями. Князь держал на ферме кур и пару коров джерсейской породы, чтобы постоянно иметь яйца и свежее молоко. Здесь также долго жили две ламы, гиппопотам по кличке Поллукс и купленная в Англии самка носорога, которую звали Маргарет.

— Они весили примерно по 2 тонны. Однако оба были смирные: к Маргарет можно было подойти близко, и она следовала за вами как собачонка. Гиппопотам тоже был ручной.

Немного помолчав, Ренье добавил:

— Я люблю животных.

Как будто у меня могли возникнуть сомнения относительно человека, который держал в доме гиппопотама и носорога.

— Мне кажется, я их понимаю. Когда они знают, что ты хозяин и не боишься их, не желаешь сделать им ничего плохого, у вас устанавливаются прекрасные отношения.

Вернувшись в Монако из путешествия в Африку с настоящим «ковчегом», в котором было почти каждой твари по паре, Ренье поместил зверей в саду, расположенном ниже княжеского дворца. Как только стало известно об этой коллекции, друзья начали одаривать Ренье разными животными. Король Марокко прислал пару львов, а владыка Сиама предложил слоненка, который быстро вырос, и Ренье был вынужден отдать его в сафари-парк, где серому великану предоставили более комфортные условия.

Из этой коллекции вырос зоопарк Монако.

— Я лично слежу за ним. Зоопарк пользуется популярностью, потому что посетители могут подходить к животным очень близко, оставаясь при этом в безопасности. Но сегодня существует много сафари-парков, как плохих, так и хороших, так что зоопарки людям слегка надоели.

Даже если публике надоели зоопарки, о самом Ренье этого не скажешь. В середине 80-х годов, услышав об одном разорившемся цирке, князь решил, что там наверняка найдутся хорошие животные, родившиеся в неволе, и не мог устоять перед соблазном.

— Я купил целое стадо больших маньчжурских верблюдов, нескольких дромадеров, африканского буйвола, двух лам гуанако и пару пони. Я велел отправить их в наше семейное поместье Марше, расположенное между Парижем и Брюсселем, чтобы они паслись там вместе с коровами.

Поместье Шато-де-Марше, раскинувшееся у подножия Арденн, почти в шесть раз больше по площади самого Монако. Здесь есть несколько молочных ферм и прекрасные охотничьи угодья. Но как только там поселили верблюдов, поместье тотчас превратилось в достопримечательность для туристов.

Князь широко улыбнулся.

— Забавно наблюдать за тем, как мимо проезжают на машинах люди. Я почти слышу, как жена говорит мужу: «Видишь вон там верблюдов?» А тот ей отвечает: «Не понял, какие верблюды?» Затем он тормозит, машина останавливается, вызывая затор на дороге. В самом деле, не часто увидишь верблюдов во французской глубинке.

Кроме животных, Ренье обожает автомобили.

— У меня есть машины, но я не стал бы называть себя истинным коллекционером. Если в продаже появляется какая-то особая модель, которая мне нравится, я могу ее купить. Я люблю автомобили, но не испытываю к ним страсти. Хотя у меня есть самые разные: от «диона» 1903 года выпуска до восьмицилиндрового «паккарда» образца 1938 года.

К тому времени, когда у князя накопилось сорок пять автомобилей, в дворцовом гараже уже не осталось свободного места. Вместо того чтобы продать хотя бы несколько из них и немного разгрузить тесное пространство, он попросил у государства место для создания музея.

— Все машины в рабочем состоянии. Но я бы не советовал кататься на них. «Паккард», например, очень массивный автомобиль, но без усилителя рулевого управления. Должно быть, в 1938 году люди были гораздо сильнее. Я как-то раз полдня катался на нем, а потом три дня провалялся в постели, набираясь сил.

Расположенный на скале Ле-Роше дворец, окна которого выходят в порт Монако, состоит из 225 комнат, которые включают небольшие личные апартаменты и большие парадные залы для официальных приемов. Дворец этот служил официальной резиденцией Ренье, Грейс и их троих детей. Но именно Рок-Ажель был тем местом, где мистер и миссис Гримальди и их дети провели самые счастливые дни своей жизни.

Сам дом — типичный образчик сельской идиллии. Уютная гостиная, где каждая вещь говорит о том, что в доме живут люди. В нем достаточно спален для детей, есть и запасные, для внуков. Кухня современная, бо́льшая часть оборудования была доставлена из Америки после того, как Грейс пожаловалась, что не видит ничего романтичного в приготовлении пищи в типично европейской кухне, тесной и скудно оснащенной.

— Грейс была мастерица по части барбекю, — говорил Ренье. — И еще она часто готовила завтрак для всей семьи.

Хотя и в Рок-Ажель, и во дворце в Монако, и в Марше всегда имелся полный штат домашней прислуги, Ренье иногда появлялся в кухне и что-нибудь готовил сам.

— Всего лишь для забавы. Не смею считать себя великим поваром, хотя в состоянии испечь недурные сладкие блинчики. Я имел обыкновение по утрам готовить их для детей. С кленовым сиропом. Особенно хороши они с «Тетушкой Джемаймой».

И для него, и для Грейс Рок-Ажель был своего рода убежищем. Здесь можно отдохнуть от телефонных звонков и официальных приемов, без помех послушать музыку.

— Грейс любила классическую музыку, — вспоминал Ренье. — Особенно Баха, но также обожала оперу и конечно же балет. Вагнер, правда, ей не очень нравился. Она любила джаз, так же как и я. Музыка всегда играла важную роль в жизни нашей семьи и всегда звучала в нашем доме. Грейс ставила музыкальные записи, когда рисовала или занималась изготовлением гербариев. Она даже делала под музыку гимнастику. Между прочим, задолго до того, как Джейн Фонда прославилась своей аэробикой.

А вот что он говорит о себе:

— Когда-то давно я хотел научиться играть на саксофоне, но, увы, не преуспел, поскольку саксофон — сложный инструмент и, когда учишься на нем играть, это малоприятно для окружающих. Поэтому я забросил его и взялся за ударные. Я и сейчас иногда стучу на барабанах. Я очень люблю музыку, хотя никоим образом не считаю себя великим музыкантом. Мне нравится Чайковский. Я бы назвал себя поклонником романтической музыки. С другой стороны, я не в восторге от Моцарта, его творчество кажется мне несколько однообразным. Вагнера я не люблю: все его произведения слишком шумные, слишком тевтонские. Не люблю и вагнеровские оперы — мне не нравится звучание голосов. Зато итальянскую оперу обожаю, считаю ее лучшей в мире.

Неудивительно, что Грейс и Ренье в Рок-Ажель (особенно Ренье) и в Монако — совершенно разные люди. Во дворце Ренье был князем. В Рок-Ажель — мужем, Грейс была женой, а вместе — родителями. Позднее Ренье стал дедом.

Он всегда был довольно сдержанным. Он прекрасно сознавал свое положение и поддерживал соответствующий имидж. Но в Рок-Ажель он вел себя как обычный человек. Лишь увидев эту разницу, начинаешь понимать, насколько непростым было его положение.

В конце прошлого века об одном из предков Ренье князе Флорестане была написана пьеса. Называлась она «Рабагас» и преподносилась как политическая комедия. Самой трогательной сценой пьесы был монолог Флорестана, в котором он размышлял о бремени августейших обязанностей:

«Стоит мне отправиться на прогулку, как говорят, будто я предаюсь праздности. Если я не иду на прогулку, а сижу дома, меня обвиняют в том, будто я боюсь показаться людям на глаза. Если устраиваю бал, меня обвиняют в мотовстве. Если не даю балов, то слышу упреки в скаредности. Если устраиваю военный парад, значит, я готовлю военное вторжение. Если же этого не делаю, меня упрекают в недоверии к собственным войскам. Когда в день моего рождения устраивают фейерверки, то получается, что я пускаю на ветер народные деньги. Когда запрещаю устраивать фейерверки, то получаю обвинения в том, что не желаю развлекать свой народ. Если я в добром здравии, значит, я беспечен и не занимаюсь общественными делами. Если мне нездоровится, то это результат излишеств. Если много строю, то я расточителен. Если вообще ничего не строю, то оставляю рабочий класс без работы. Что бы я ни сделал, все объявляется отвратительным, все, чего не делаю, провозглашается еще большим оскорблением для общества».

Век спустя Ренье утверждает, что этот монолог не утратил своей актуальности:

— Эти слова нисколько не устарели. Положение монарха крайне сложное. Всегда нужно чувствовать некую грань. Мне потребовалось время, чтобы это усвоить, ведь в школе этому не учат. Приходится, так сказать, двигаться осторожно, на ощупь. Мой дед обычно говорил мне: «Будь осмотрителен и не спеши. Не хватайся сразу за все. Тщательно выбирай момент, когда тебе появиться на людях, иначе твое присутствие мало что значит». Никто не говорил мне, что десять протокольных мероприятий слишком много, а пять — слишком мало. Вначале я был склонен идти туда, куда приглашали, пожимать руки, вручать призы и награды, показываться на публике. Я не сразу научился находить золотую середину. Я пытался научить этому и моего сына Альбера, который когда-нибудь займет мое место. Сначала он должен часто появляться на людях и многое делать, но потом нужно делать это все реже и реже, чтобы его присутствие, его участие в общественной жизни ценилось, чтобы люди с нетерпением ждали, когда он появится вновь.

Иными словами, монаршие обязанности требуют сдержанности.

— Временами я веду себя сдержанно, ибо сдержанность вызывает уважение. В противном случае вы рискуете примелькаться; тогда ваше присутствие уже никого не удивляет и не радует. Я не говорю сыну, что не следует появляться на людях и что он должен оставаться недоступным, но часть моих нынешних обязанностей и тех, которые он унаследует, состоит в том, чтобы научиться проводить черту между доступностью и излишней фамильярностью. Возможно, президенту Соединенных Штатов, премьер-министру Великобритании или даже мэру Парижа достичь этого проще. Но здесь, в Монако, это чрезвычайно трудно, потому что наше государство очень маленькое.

Значит ли это, спросил я у него, что он не может выйти из дворца в шортах-бермудах и пойти в пиццерию, чтобы выпить там кружку пива?

Ренье на секунду задумался над ответом.

— Думаю, что сегодня такое возможно, но я бы не стал этого делать. Альберу — можно. Он — молодой человек, и демократичность нынче в моде. Но и он не должен поступать так каждый день. Он с друзьями бывает на публике, играет в теннис в Country Club, ходит заниматься на стадион. Это хорошо. Однако и ему придется провести черту, когда он взойдет на престол. Было бы странно, если бы друзья подходили к нему на улице и говорили: «Эй, дружище Альбер, пойдем на стадион, побегаем!» Когда он станет монархом, правила изменятся. Сегодня это даже сложнее, чем когда я был в его возрасте. Конечно, приятно сходить в портовую пиццерию вместе с друзьями. Но мне хорошо известно, что папарацци всегда начеку: стоит мне отправиться туда, меня могут сфотографировать в любой ситуации, и одному Богу известно, какая будет стоять подпись под снимком.

Да, титул дает привилегии, но за них нужно платить высокую цену. Этот же урок пришлось довольно рано усвоить Альберу.

По словам Ренье, когда сыну было пять или шесть лет, он сидел с группой детей, и одна пожилая дама по очереди задавала им один и тот же вопрос: «Кем ты станешь, когда вырастешь?» Один мальчик, как и все дети, отвечающие на подобный вопрос, сказал, что хочет стать пожарным, другой — что полицейским. Наконец она повернулась к Альберу и спросила его. «У меня нет выбора», — ответил он.

Ренье покачал головой:

— Вряд ли он тогда это хорошо понимал. Полное понимание пришло позже. Он открывает для себя, как и я когда-то, что порой сложно понять, кто достоин доверия. Ему еще предстоит осознать, что многие его так называемые приятели заинтересованы лишь в том, чтобы он для них что-то сделал. Это улица с односторонним движением. Правда, теперь он стал гораздо мудрее, чем раньше, и пытается сначала узнать людей и лишь потом приближает их к себе. Он должен обороняться, особенно здесь, в Монако, потому что наше государство карликовое. Мы живем как под микроскопом.

18 декабря 1933 года княжество Монако объявило войну Соединенным Штатам Америки. Точнее, штату Миссисипи.

В 30-х годах XIX века этот штат выпустил серию облигаций на предъявителя, которая легла в банковские сейфы и была благополучно забыта примерно на 90 лет, — до тех пор, пока наследники обладателей не обнаружили их и не попытались получить причитающиеся по ним деньги. Вместе с процентами номинальная сумма этих облигаций в 100 000 долларов выросла до 574 300 долларов. Но штат Миссисипи еще в 1841 году объявил себя банкротом.

Наследники пытались подать иск на Миссисипи, но выяснили, что законы США запрещают такие действия, поскольку подавать иск на штат может только другой штат, правительство США или правительство любого иностранного государства. В поисках такого правительства они обратили свои взоры на князя Монако Луи (Людовика) II и предложили ему 45 % от возможного денежного взыскания с Миссисипи, если княжество сумеет отсудить деньги за облигации.

Монако обратилось в Верховный суд США, чтобы подать иск против штата Миссисипи. Поскольку этот штат еще в 1875 году изменил свод законов, запретив любые иски по данным облигациям, княжеству пришлось первым делом доказывать, что подобное изменение законодательства незаконно. Адвокаты Монако утверждали, что тем самым они дают штату Миссисипи «возможность смыть позорное пятно со своей репутации».

Даже газета The New York Times публично поддержала позицию монегасков.

В передовой статье от 19 декабря 1933 года газета писала, что «жители штата Миссисипи должны по-доброму думать об иностранном государстве, которое ничего не должно Соединенным Штатам». Через два дня та же газета задала вопрос: «Что бы вы сделали, если бы штат Миссисипи вместо денег предложил Монако кинуть игральную кость?»

Верховный суд Соединенных Штатов, заслушав в январе 1934 года доводы сторон, немедленно вынес постановление, обязывающее штат Миссисипи назвать причину, по которой княжеству Монако должно быть отказано в подаче иска.

Адвокаты штата Миссисипи заявили, что Монако не является независимым государством. Они процитировали договор с Францией от 1918 года, согласно которому княжество обязуется пользоваться правами суверенитета «в соответствии с политическими, военно-морскими и экономическими интересами Франции». Однако МИД Франции подтвердил, что по договору княжество Монако не отказывается от своих прав на статус независимого государства.

К несчастью для Монако, верховный судья Чарльз Эванс Хьюз высказался в пользу того, что, подобно первым держателям облигаций, княжество фактически не имеет права подавать иск на штат Миссисипи без одобрения США, а такового одобрения не будет.

Война закончилась, штат Миссисипи объявил о победе, и с тех пор княжество Монако пребывает в состоянии мира с Соединенными Штатами Америки.

Во время развода Пьера и Шарлотты было решено, что заботы об образовании Ренье возьмет на себя отец.

— Отец хотел, чтобы я получил наилучшее образование, и в 1934 году отправил меня в Англию. Я начал учиться в школе Summer Fields в Сент-Ленардс-он-Си. Ужасное место. Короткие форменные штаны, холодный душ и телесные наказания. Единственное, в чем я находил утешение, был бокс. Я стал чемпионом школы в моей весовой категории. Все остальное я просто ненавидел.

Оттуда Ренье перевели в другую британскую школу, в Стоу.

— Там была прекрасная местность. Помню, как я приехал туда вместе с отцом, не зная ничего ни об учителях, ни об учениках. Атмосфера старого замка показалась мне довольно безотрадной. Все время шел дождь, и стоило начать играть в какие-нибудь игры, как ты оказывался по колено в грязи. Затем пришлось научиться таким вещам, как прислуживать старшим ученикам, делать за них грязную работу. К счастью, они были неплохими парнями. Но вся эта затея казалась мне чрезвычайно глупой. В Стоу я тоже чувствовал себя несчастным.

Ренье был настолько несчастен, что сбежал оттуда.

— На третий день я совершил побег. Это оказалось гораздо легче, чем я предполагал. Я улизнул с территории школы и зашагал к железнодорожной станции. В мой план бегства входило купить билет до Лондона, откуда я собирался уехать домой. Но, видимо, я не слишком удачно все продумал. Мне и в голову не могло прийти, насколько необычно смотрится на станции мальчик в школьной кепке.

Заметив, что Ренье нигде нет, руководство школы тотчас поставило на ноги полицию. И как только начальник станции увидел паренька в школьной кепке, пытавшегося купить билет до Лондона, он сразу же позвонил в школу.

— Меня задержали и немедленно препроводили обратно в Стоу, — продолжал вспоминать Ренье. — За мной на станцию на огромном автомобиле приехал директор школы, бывший военный. Я решил, что меня ждут неприятности, может быть, сильно выпорют. Однако он привел меня в свой кабинет, предложил чувствовать себя как дома и угостил чаем. Директор вообще не стал ругать меня. Он сказал лишь: «Должно быть, ты очень проголодался, так что угощайся как следует». Это была моя первая еда за весь день. Наконец-то, подумал я тогда, теперь они хоть что-то поняли. Но после чая меня отвели в школьный изолятор, потому что они не могли взять в толк, почему ребенку вдруг захотелось сбежать из этого «рая».

Юный Ренье целых две недели был «под официальным надзором». Он был вынужден бездельничать, пока педагогический коллектив ломал голову над тем, как с ним поступить. В конце концов беглеца перевели в дортуар и вернули к занятиям.

Все последующие годы Ренье считал, что проблема была очевидной. Хотя будущий монарх превосходно говорил по-английски («У нас была няня-англичанка, и по-английски я заговорил раньше, чем по-французски»), это был пухлый, застенчивый ребенок, единственный иностранец из 500 мальчиков. Неудивительно, что он замкнулся в своей скорлупе. Да, он вполне уверенно чувствовал себя на ринге в боксерских перчатках, но поскольку был робок за пределами ринга, то был хорошей мишенью для школьных хулиганов.

Ренье признался отцу в том, что несчастлив, а тот поведал об этом кому-то еще, и вскоре Луи стал опасаться, что Пьер заберет сына из Англии, или попытается помешать ребенку вернуться в Монако, или каким-то иным образом настроит мальчика против деда.

Поэтому в августе 1936 года Луи подал в лондонский суд прошение о передаче Ренье под его опеку, желая тем самым ограничить права Пьера на вывоз тринадцатилетнего сына из Великобритании.

В марте 1937 года во время слушания в суде выяснилось, что Луи обратился с подобными запросами в суды Монако и Франции и в обоих случаях получил опеку. В ходе лондонской тяжбы среди прочих интересных возможностей было предложено передать наследника под опеку британского суда. В конечном итоге судья вынес решение в пользу Луи, но не ранее, чем это судебное дело попало на первые страницы газет к великому неудовольствию тех, к кому оно имело непосредственное отношение.

Из Англии Ренье отправили в одну из лучших швейцарских частных школ Le Rosey.

Здесь, по его словам, он был очень счастлив.

— Я обожал эту школу. Я учился в ней до 1939 года, когда начали бомбить Лион. Место для учебы было идеальное. В Le Rosey учились всего сто мальчиков. Напротив находилась такая же школа для девочек. Если вы хотели учиться, здесь все было возможно. Если хотели работать, пожалуйста. Если не хотели, вас ни к чему не принуждали. Мы даже проводили часть зимы в Гштааде.

Окончив школу в Le Rosey, Ренье посещал занятия в Университете Монпелье, где получил степень бакалавра, после чего год изучал в Париже политологию. Его мать официально отреклась от престола 30 мая 1943 года, за день до того, как Ренье исполнился 21 год. Через три дня Луи заявил о том, что наследником княжеского трона будет его внук.

Как вспоминал Ренье, это был не самый радостный миг в его жизни.

— Это было довольно печально. Мать отказалась от своих прав, потому что не нашла в себе сил править княжеством. Она была несчастна, и мне было ее жаль. В то же время это означало серьезную перемену в моем образе жизни. Мне неожиданно пришлось взвалить на себя массу обязанностей.

Спустя несколько месяцев, как только Ренье закончил учебу, ему было присвоено звание младшего лейтенанта, и он получил назначение в штаб разведки 2-го корпуса 1-й армии вооруженных сил Франции.

Молодой князь пережил суровую зиму в Эльзасе и участвовал в боевых действиях.

— Не так активно, — уточнил он, — как мне хотелось. Мне дали довольно бессмысленное задание: наклеивать объявления на фабрики. Было бы веселее, если бы мы взорвали эти чертовы коробки. Поскольку я говорил по-английски, меня откомандировали в Страсбург в распоряжение 36-й пехотной дивизии, в Техасский диверсионно-разведывательный батальон, где я стал офицером связи при Генеральном штабе.

Получив награды за мужество в бою, Ренье был повышен в звании до старшего лейтенанта и переведен в Берлин, в экономический отдел французской военной миссии. Он прослужил там полтора года и лишь после этого вернулся в Монако, где своими глазами увидел следы, оставленные войной.

Его дед был болен, а в княжестве хозяйничали немцы.

Однажды утром 1951 года, прогуливаясь по улицам Монте-Карло, небрежно одетый грек-миллионер в очках с черной оправой заметил, что старый спортивный клуб закрыт и вход в него заколочен досками.

Аристотель Онассис родился в 1906 году в Смирне и в возрасте 16 лет был вынужден бежать из родной страны, когда турки ворвались в их дом и убили его отца, преуспевающего торговца табаком. Имея в кармане всего 60 долларов, Аристотель сел на корабль, плывущий в Южную Америку, и отправился в Буэнос-Айрес. По прибытии он заявил, что ему двадцать один год, чтобы не быть высланным на родину. В Аргентине он стал оператором телефонной станции.

Недюжинную деловую хватку Онассис проявил уже в юности. Стоило ему заметить, что в стране не хватает табака, как он занялся оптовыми поставками, а позднее построил табачную фабрику. Затем он обратил внимание на то, что корабли с грузом табака обратно возвращаются пустыми, и стал загружать их трюмы зерном и кожами, тем самым превратившись в экспортера. Вскоре он уже владел небольшим флотом старых грузовых кораблей. Заключив торговый договор между Грецией и Аргентиной, он сам себя назначил генеральным консулом Греции. Воспользовавшись этим титулом, Онассис создал торговый флот, к которому позднее прибавил китобойные суда и нефтеналивные танкеры. После Второй мировой войны Аристотель Онассис за бесценок купил 20 бывших американских кораблей и переписал страну-продавца с США на Панаму. Возмущенные американцы обвинили его в нарушении условий договора о покупке и присудили штраф в размере 7 000 000 долларов. Однако предприимчивый грек оказался прирожденным махинатором и, заплатив штраф, сумел убедить американцев дать ему кредит в 14 000 000 долларов для постройки еще 20 торговых судов.

В 1946 году, когда Онассис женился на семнадцатилетней Тине Ливанос и провел в Монако медовый месяц, он еще не был самым богатым человеком в мире, но стремительно приближался к заветной цели.

В те дни штаб-квартира его империи Olympic Maritime, насчитывавшей 91 судно, в том числе 70 нефтеналивных танкеров, находилась в Париже. Однако французские налоги буквально душили Онассиса.

И вот теперь, когда он оказался у входа в спортивный клуб, его осенило. Онассис решил, что это здание вполне его устроит, особенно учитывая местную безналоговую политику. Расспросив живших по соседству людей, он выяснил, что место уже какое-то время пустует, а сам клуб принадлежит SBM. У него возникла мысль взять его в аренду.

В ответ он услышал «нет».

Он спросил почему.

Никто не стал ему ничего объяснять.

Тогда он предложил купить здание.

Ему ответили отказом.

Тогда он предложил купить не только здание, но и землю под ним.

Ему снова отказали.

Он предложил более высокую цену.

Ему в очередной раз сказали «нет».

Он поинтересовался причиной такого упрямства.

Ему указали на дверь.

Странное дело: ему казалось, что он пытался заключить сделку с компанией, которую его предложение должно было заинтересовать. Отказ разозлил его не из-за нелогичности поведения SBM, а потому, что если он чего-то хотел, то всегда добивался своего.

В результате он купил SBM.

Как будто Ренье было недостаточно битв с Онассисом, в 1962 году он вступил в бой с Шарлем де Голлем.

Президент Франции был одержим одной идеей: почему французские деньги в Монако не облагаются налогами? Он уже давно сетовал на то, что французские компании, зарегистрированные в княжестве, делают это нарочно, чтобы не платить налоги в казну Франции, и что это безобразие нужно прекратить. Французские граждане, живущие в Монако, следуют их примеру. Де Голль был убежден, что платить налоги — их святая обязанность.

В марте 1962 года де Голль потребовал у Ренье пересмотреть договор 1951 года, ограждавший княжество от того, чего он так настойчиво добивался.

Ренье отказался.

Сделав первый залп в этой драматической битве, продолжавшейся целый год, де Голль теперь активно отстаивал право Франции контролировать радиостанцию Radio Monte Carlo (RMC).

В те дни правительства разных европейских стран контролировали различные предприятия: телефонные станции, газовые и электрические компании, железные дороги, авиакомпании, радио— и телевизионные станции. Сегодня само собой разумеется, что эти компании не зависят от государства и не являются государственной собственностью.

Поскольку монополия на радиовещание была абсолютной, де Голль решил, что любые трансляции на французском языке, ведущиеся за пределами Франции, но направленные на ее суверенную территорию, должны быть приостановлены.

Два года спустя, в 1964 году, разразится настоящая война между некоммерческой британской корпорацией BBC и коммерческой пиратской радиостанцией Radio Caroline, названной в честь семилетней принцессы Монако Каролины. Эта новость облетела весь мир. Вещавшее на Англию, Radio Caroline размещалось на корабле, находившемся за пределами территориальных вод Великобритании, и открыто конкурировало с BBC. Британское правительство, которому она принадлежала, сочло эту ситуацию неприемлемой.

Де Голля точно так же раздражало RMC, вещавшее с территории княжества. Это был прекрасный повод преподать Ренье урок. Сторонники французского президента в Монако добились увольнения директора радиостанции под предлогом того, что он был проамерикански настроен.

На деле же это означало, что они транслировали слишком много американской музыки вместо французской. Ренье пришел в ярость от столь наглого вмешательства иностранного правительства в дела независимого государства.

В апреле переговоры с Францией были прерваны.

Правда, Монако отчасти зависело от Франции.

Национальный совет поддержал князя, однако министр внутренних дел, грубоватый французский бюрократ Эмиль Пеллетье, занял сторону де Голля.

Негодующий князь обвинил его в нелояльности.

Пеллетье пригрозил поделиться с президентом известной ему информацией. Он также пообещал рассказать де Голлю об антифранцузских настроениях Ренье.

Князь недолго думая отправил его в отставку.

Де Голль воспользовался предлогом и вновь придрался к уклонению от налогов. Он объявил, что, уволив Пеллетье, Ренье нанес оскорбление Франции, и потребовал пересмотреть договоры между Монако и Францией. Если обстановка не нормализуется, Франция закроет границу с Монако и «перекроет княжеству кислород».

Де Голль решил заново переписать договоры с Монако, действовавшие с 1861 и 1918 года.

Ренье считал, что президент Франции не может это сделать безнаказанно.

— Де Голль не мог это сделать законным образом. Мы были готовы отстаивать свои права даже в Гаагском суде. Наш договор с Францией основывался на положениях Версальского договора, который нельзя вычеркнуть из истории.

Но именно так и хотел поступить де Голль.

В свои 72 года он достиг вершин политической власти. Он хотел видеть Францию независимой сверхдержавой, которая требует к себе уважения остального мира, однако далеко не все разделяли это представление. И все же для многих соотечественников он был не просто «господином президентом», но всегда — «генералом».

Заносчивость де Голля вкупе с его исключительно высоким мнением о роли Франции и о самом себе были соразмерны лишь масштабу его личности в буквальном смысле слова. Шарль де Голль был человеком почти двухметрового роста, тогда как рост Ренье составлял лишь метр семьдесят.

— Де Голль был странным человеком, — продолжал князь. — Когда он приезжал в Монако или когда мы с Грейс бывали в Париже с официальным визитом, он всегда вел себя чрезвычайно любезно. Приезжая к нам, он обязательно привозил подарки для Каролины. Она в ту пору была еще маленькой, и, когда ее представили ему, казалось, что дед прибыл в гости к внучке. Она засыпала его вопросами, например, есть ли у него пони. Он говорил с ней минут десять. И вместе с тем в отношении к Монако де Голль оставался непреклонен.

Несмотря на многие различия, Ренье признавал, что не мог устоять перед обаянием де Голля, который был превосходным политиком.

— Я сравнивал его с Эйфелевой башней не по причине высокого роста, а потому, что его можно было не любить, но не восхищаться им было невозможно. Он был очень холоден.

Стоит президенту Французской республики утвердиться в Елисейском дворце, как он сразу же становится монархом.

Когда де Голль к своему ужасу понял, что Ренье без борьбы не сдастся, конфликт запылал с новой силой. Де Голлю казалось немыслимым, что кто-то осмелился ему перечить.

Ренье прекрасно понимал, чем он рискует.

— Де Голль хотел, чтобы мы в Монако приняли французскую фискальную систему. После того как кто-то в Министерстве финансов внушил ему, что бо́льшая часть североафриканских денег Франции осела в Монако и их нужно вернуть, президент решил, что переговоры излишни; его слово для нас закон.

Чтобы настоять на своем, де Голль выдвинул ультиматум. Если Ренье не уступит, то он — Шарль де Голль — прикажет поставить таможенные барьеры, чтобы изолировать Монако от остального мира.

Ренье был непоколебим.

В октябре де Голль нанес первый удар, запретив пропускать в Монако и из него письма с марками княжества. Президент заявил, что прежние тарифы недействительны и отныне получать и отправлять письма можно лишь с международными марками.

В то время бо́льшая часть деловой переписки осуществлялась по почте, так что это решение имело далеко идущие последствия.

Затем де Голль приказал двум ротам жандармерии, расквартированным в Ницце, быть в состоянии боеготовности. Тотчас поползли слухи о том, что французские парашютисты готовятся к захвату Монте-Карло с воздуха. Тем временем жандармы возвели барьеры на всех дорогах, ведущих в Монако. В ночь на 12 октября 1962 года французская полиция и таможенники закрыли границу.

По приказу де Голля они останавливали все машины в обоих направлениях и задавали водителям бесчисленные вопросы. Скажем, увидев в машине радиоприемник, спрашивали, где тот куплен, и требовали чек. Если документы были не в порядке, машину заворачивали обратно.

На рассвете пробка на дороге растянулась на 16 километров.

В глазах Ренье действия де Голля представляли прямую угрозу суверенитету княжества, что было недопустимо.

В ответ на протесты несговорчивого князя французский президент пригрозил прекратить подачу в Монако воды и электричества.

Ренье с трудом представлял, что будет с Монако, если де Голль выполнит свою угрозу, однако не сомневался, что тем самым французский президент подпишет себе приговор.

— Это было бы очень глупо, — говорил князь, — ведь с нашей стороны не было никакой агрессии. В интервью я пытался объяснить, что, отказываясь идти на поводу у де Голля, мы не занимаем антифранцузскую позицию. Я лишь выступаю против действий, предпринятых против нас Францией, в то время как нам даже не дали возможности обсудить положение.

Одно время в кругах, близких к Министерству иностранных дел Франции, даже поговаривали о том, чтобы свергнуть Ренье с престола и отправить его в ссылку. Лишь в декабре, когда пресса все еще изображала Монако осажденной крепостью, стороны вновь приступили к переговорам. Затем последовало несколько месяцев посредничества для урегулирования споров.

— Стоило нам приступить к серьезным переговорам, — вспоминал Ренье, — с участием специалистов из различных министерств, как мы поняли, что все будет в порядке. Французам было даже чуть-чуть неловко оттого, что де Голль зашел слишком далеко.

Князь согласился с тем, что французские граждане, проживающие в Монако менее пяти лет, лишаются привилегированного статуса и в соответствии с французскими законами обязаны платить подоходный налог в казну Франции. Кроме того, все компании, находящиеся в Монако и получающие более 25 % с объема продаж за пределами княжества, подчиняются французскому налоговому кодексу.

— После всех склок наша главная уступка состояла в том, что живущие в Монако французы обязаны платить налоги так, как если бы они жили во Франции. Мы пришли к компромиссу: начиная с 1963 года ни один француз, живущий в Монако, не уклонится от налогообложения в пользу Франции. Ведь именно этого все время добивался де Голль.

Таможенные досмотры прекратились, жандармы приступили к исполнению своих прежних обязанностей, жизнь вошла в нормальную колею.

Ренье и де Голлю было суждено вновь скрестить шпаги через несколько лет, когда генерал решил закрыть американские военные базы во Франции и выйти из НАТО.

Ренье был на стороне американцев и заявил, что их кораблям будет разрешено заходить в порт Монако.

— Де Голлю не понравилось, когда я отказался повернуться спиной к американцам. Но на этот раз он ничего не мог сделать. Я не приглашал их в наш порт по экономическим причинам, хотя каждый раз, когда в гавани швартуется военный корабль, речь идет о больших деньгах. Матросы сходят на берег и тратят деньги. Отношение де Голля к американцам казалось мне ошибочным. Я не видел причин разделять его точку зрения.

Называя то время «тяжким и сложным», Ренье был убежден, что пережил его лишь благодаря поддержке Грейс.

— Вначале она советовала мне смягчить тон по отношению к Пеллетье. Вместе с тем Грейс понимала, что он не выполнил своих обязательств передо мной. Это был первый дипломатический кризис в ее деятельности. Ей все было внове. Многому приходилось учиться, чтобы разбираться в происходящем. Но как только она разобралась, она встала на мою сторону.

По словам Ренье, они часами обсуждали положение. Он верил в нее и обращался к ней за поддержкой.

— Грейс всегда высказывала свои соображения и давала советы, — вспоминал он. — Но она никогда не вмешивалась в мои решения. Я бы не назвал ее моим ближайшим советником, поскольку она никогда не брала на себя эту роль. Зато всегда предостерегала меня от поспешности. Она призывала к человечности и хотела, чтобы я вел мирный диалог с французами, не проявлял излишнюю жесткость и не спешил с выводами. — Князь на мгновение умолк и с оттенком грусти добавил: — Мы с ней составляли отличную команду.

Через неделю после свадьбы Грейс забеременела. Бо́льшую часть лета 1956 года по утрам ее сильно тошнило. Осенью они с Ренье отплыли в Штаты. Это была ее первая поездка в качестве княгини и первое появление в Белом доме.

— Мы приехали в Вашингтон и встретились с президентом Эйзенхауэром, — вспоминал Ренье. — Это был выдающийся человек, правда, немного скучный, как все военные, оказавшиеся вне родной стихии.

Княжеская чета вернулась в Монако с 2 тоннами белой лакированной мебели для детской, плетеной колыбелью и игрушками. Главным элементом декора были зайчики с мохнатыми хвостиками.

Каролина Луиза Маргарита появилась на свет дождливым утром 23 января 1957 года. Это был хороший знак. Согласно местным поверьям, ребенок, родившийся в дождь, будет здоровым и богатым.

Малышку объявили возможной наследницей: если после нее родится мальчик, наследником станет он. И все же жители Монако ликовали. У Ренье появилась наследница, династия продолжилась, и ребенок, родившийся в дождливый день, станет гарантом свободы от страшного французского фининспектора.

В конце года Грейс и Ренье отвезли малышку Каролину к бабушке по отцовской линии. Грейс хотела восстановить отношения между мужем и его матерью.

Шарлотта превратила поместье Марше в исправительное учреждение для бывших осужденных. Она давала им приют в замке с сотней комнат и возможность заработать на обширных землях поместья, огражденных широким рвом с водой. По мнению Ренье, было крайне небезопасно держать в такой близости от себя столь подозрительных типов, о чем он не раз заявлял и спорил с матерью. Грейс надеялась, что появление Каролины поможет им забыть взаимные обиды.

Каролина была не первой внучкой Шарлотты, однако навсегда заняла особое место в сердце бабушки. Как и «Маму» в сердце Каролины.

Через пять месяцев после рождения Каролины Грейс снова забеременела. Альбер Луи Пьер, наследный принц Монако, родился 15 марта 1958 года.

Через полтора года Ренье провозгласил Грейс регентшей, издав указ о том, что в случае его смерти, пока Альберу не исполнится 21 год, княжеством будет править она. А пока князь перестал кататься на спортивных автомобилях и заниматься подводным плаванием.

Отныне все свободное время он отдавал детям. Супруги продолжали путешествовать, но теперь Грейс летала на самолете вместе с Альбером отдельно от Ренье и Каролины. Они проводили часть лета в фамильном особняке Келли в Нью-Джерси, а часть — на ферме в Рок-Ажель в доме из 14 комнат. Здесь также имелась конюшня с двумя лошадьми и осликом.

Они много ходили под парусом, хотя Грейс никогда не считала себя яхтсменом. Она убедила Ренье, что ему следует сменить Deo Juvante II на более надежное и устойчивое судно. В 1958 году он продал яхту, которая сейчас носит имя Grace и совершает туристические круизы вблизи Галапагосских островов. Взамен княжеская чета приобрела построенный 40 лет назад испанский сухогруз.

Увы, это не разрешило проблему. По словам Ренье, «без бананов в трюме эту посудину качает ничуть не меньше».

Когда Каролина и Альбер достигли школьного возраста, Грейс пригласила к ним учителей, чтобы они вместе начали учиться. Впрочем, она быстро поняла, что это не совсем мудрое решение. Небольшая разница в возрасте давала о себе знать.

В детстве и юности Альбер страдал заиканием. Многие считали, что развилось оно именно в тот период. Какова бы ни была истинная причина, заикание сильно беспокоило Грейс и Ренье.

Как и его родители, Альбер был от природы застенчив. Проблемы с речью усугубили эту особенность. Однако, став старше, он понял, что может преодолеть свою робость. Сегодня вы почти не заметите его заикания. Альбер говорит медленно и четко, порой даже чересчур, однако проблема, от которой он так страдал в детстве, давно перестала существовать.

Каролина, возможно, потому, что была на год старше брата, во многом превосходила его. Она нередко командовала Альбером и их товарищами по играм. Когда они повзрослели, ее любимым занятием стала игра в школу. Альбер и его друзья выступали в роли учеников. Каролина конечно же была учительницей.

1 февраля 1965 года в семье появился третий ребенок — Стефания Мария Елизавета.

— Они были настоящей дружной семьей, — заметила Надя Лакост. — Княгиня по вечерам читала детям книжки. Князь катал малышей на спине или садился на пол и играл с ними. Они были командой, когда решали государственные дела и когда воспитывали детей. Они считали, что важно все делать вместе, быть единомышленниками. Поддерживать друг друга всегда и во всем. Оба искренне хотели, чтобы у детей было более счастливое детство, чем когда-то у них.

В 1957 году Грейс и Ренье наняли молодую англичанку по имени Морин Кинг, которая стала няней Каролины. Когда родился Альбер, она взяла на себя заботы и о нем.

Примерно в это же время Грейс наняла в качестве личного секретаря молодую американку Филлис Блюм.

Эти две женщины оказались родственными душами.

Из поездки в Соединенные Штаты Ренье привез несколько дорогих белых рубашек к вечернему костюму, которыми очень гордился. Морин порой даже чаще положенного утюжила их в маленькой комнатке рядом с кабинетом Филлис.

Ренье обожал эти рубашки и постоянно напоминал Морин о том, что они требуют чрезвычайно бережного обращения. Как-то раз Морин и Филлис решили разыграть князя: нашли старую простыню, прожгли в ней дырки утюгом и стали ждать возле гладильной доски, когда Ренье придет проверить работу Морин.

Когда князь в очередной раз просунул голову в дверь, Морин якобы гладила прожженные остатки его рубашки. Женщинам это показалось очень смешным.

Но как только Ренье убедился, что прожжена простыня, а не его рубашка, то посмеялся вместе с ними.

В 1964 году умер отец Ренье. Через полгода ушел из жизни отец Грейс.

В июле 1967 года во время посещения выставки Expo-67 в Монреале у Грейс случился третий выкидыш. Они с Ренье хотели еще одного ребенка, но этому не суждено было случиться.

На смену 60-м годам пришли 70-е. Началось десятилетие, которое войдет в новейшую историю как период расцвета княжества.

У Грейс и Ренье были прекрасные отношения: это проявлялось даже в том, как непринужденно они держались на публике. Достаточно взглянуть на их фотографии. Вот они в винтажном автомобиле участвуют в ралли Лондон — Брайтон. Поскольку Грейс все время мерзла, она немного схитрила. Проехав бо́льшую часть пути в современном автомобиле, она пересела в машину мужа «дион-бутон» 1903 года выпуска у финишной черты. На другом фото супруги одеты в маскарадные костюмы: Ренье с накладной лысиной и огромными черными усами, Грейс в толстощекой резиновой маске, волосы уложены в косы под соломенной шляпкой.

Они воспитывали детей так, чтобы те чувствовали себя одинаково комфортно и на официальных церемониях в Монако, и играя в футбол в летнем лагере в Пенсильвании.

— Вряд ли существует универсальная система воспитания детей, — сказала Грейс в интервью женскому журналу, когда ее попросили дать совет на все случаи жизни. — Самое большее, что вы можете сделать, — прислушиваться к детям и надеяться на лучшее. Не помешает чувство юмора, ну и, конечно, побольше любви.

Ни один человек, видевший их вместе, не усомнился бы в ее искренности.

Работая над имиджем Грейс и Ренье, Надя Лакост обнаружила, что каждая новая история из их жизни привлекала к ним толпы людей, где бы они ни появлялись. Эти толпы, в свою очередь, подбрасывали новые темы для газет и журналов.

Однажды, когда они остановились в Лондоне в отеле Connaught, британская газета написала: «Огромные деньги предлагали прошлым вечером хозяевам домов и квартир, расположенных рядом с Connaught, где остановилась княжеская чета. Огромное число соглядатаев — иначе не скажешь — желали увидеть Ренье и Грейс хотя бы издали. Они беззастенчиво признавались в том, что заранее вооружились полевыми биноклями и подзорными трубами.

— Я был потрясен, — заявил хозяин дома на Маунт-стрит. — Мне позвонил представитель агентства по продаже недвижимости и предложил крупную сумму, если я сдам на время дом или хотя бы одну из комнат, выходящую окнами на отель. С тех пор как там ночевала миссис Симпсон[3], таких денег за возможность тайно подглядывать еще никто не предлагал.

Спустя несколько лет Грейс и Ренье побывали в Дублине.

Одна газета сообщала, что на O’Коннел-стрит собралась толпа в 5000 человек, пожелавших увидеть князя и княгиню Монако, другая называла цифру в 20 000 человек. Сколько бы их там ни было, они дружно бросились на проезжую часть в надежде поближе рассмотреть сидевших в машине Ренье и Грейс, когда те подъезжали к отелю.

Возникла давка, и в результате 50 человек получили травмы.

В газетах писали: «Плачущую и расстроенную княгиню Грейс проводили в отель, и ее приезд на бал задержался на полчаса. Позднее она появилась на балконе отеля под восторженные крики толпы: «Мы хотим Грейс!»

Через пару дней тысячи людей заполонили улицы города, когда Грейс и Ренье отправились в графство Майо, чтобы увидеть дом, в котором родился дед княгини.

Кто-то из журналистов написал: «В каждом ресторане и баре с названием Kelly, а таких немало, — в одном только Дублине я насчитал восемь баров Kelly, — сегодня вечером были устроены празднества».

Другой его коллега рассказывал следующее: «Из 362 кг их багажа на одном сундуке было написано «Хрупкие вещи. Не бросать». Это были подарки для всех Келли, проживающих в графстве Майо. Поскольку приезда княгини Грейс ждали, вскоре выяснилось, что в округе все поголовно носят фамилию Келли».

Третий журналист сообщил: «На совещании, которое затянулось до глубокой ночи, присутствовали близкие родственники. Первоначально предполагалось, что только троюродные братья и сестры будут приняты княгиней. Потом решили, что так и быть, пусть будет и один четвероюродный».

Когда Грейс и Ренье спустя несколько лет вновь посетили Ирландию, на сей раз с Каролиной и Альбером, то удостоились еще более крупных газетных заголовков.

«Вчера состоялась встреча князя и княгини с журналистами, которых они приняли как дома, — писала ирландская пресса. — И действительно, на пресс-конференции, устроенной князем Ренье и княгиней Грейс, царила теплая, почти домашняя обстановка. Юный Альбер стал притчей во языцех. Во время серьезной беседы с журналистами он заявил: «Хочу подоить корову».

Журналисты в буквальном смысле завалили Лакост просьбами устроить интервью с ее венценосными друзьями.

— Мы круглый год получаем такие просьбы из всех уголков мира. Единственная страна, не выразившая такого желания, — Россия. Даже китайцы просили интервью. Каждую неделю мы получали не менее двадцати просьб и заявок на интервью и фотосессии. В общей сложности около тысячи в год. По вполне понятным причинам можно было организовать лишь несколько интервью.

Вначале Надя Лакост устраивала не более пяти-шести интервью с Грейс в год; позднее это число сократилось до одного-двух.

— С князем, — рассказывала она, — их бывало чуть больше, но, как правило, на конкретную тему. Скажем, журналы по архитектуре просили интервью на тему строительства в Монте-Карло. Специалисты по финансам хотели поговорить об экономике княжества. Таких интервью Ренье давал по восемь-десять в год.

Время от времени что-то неизбежно ускользало из-под контроля Нади Лакост.

Особенно неприятной и возмутительной была фотография Грейс, сделанная в тире во время карнавала в Монако.

В пятницу утром Грейс отправилась туда с детьми для участия в церемонии открытия. Они заглянули в разные павильоны. Затем Грейс остановилась перед тиром, взяла ружье и выстрелила по мишени — это были глиняные трубки. Сейчас уже никто не помнит, попала ли она в цель и выиграла ли в качестве приза куклу, потому что на дворе была пятница 22 ноября 1963 года.

На следующий день фотография Грейс с ружьем в руках обошла все газеты мира. Подпись под снимком гласила: «Только бесчувственный человек мог взять в руки оружие сразу после убийства президента Джона Кеннеди».

Излишне говорить, что Монако находится в другом часовом поясе, и разница с Далласом составляет семь часов. Фотография Грейс с ружьем была сделана за 9 часов до убийства Кеннеди.

Но даже эта история меркнет в сравнении с тем, что выпало на долю Каролины и Стефании. Когда папарацци поняли, каким бешеным спросом пользуются их снимки, жизнь княжеских дочерей превратилась в ад.

Вот что говорил по этому поводу сам Ренье:

— Нетрудно себе представить, за какими фотографиями они охотятся. Они бродят вокруг дворца с огромными фотообъективами, прячутся в кустах. Никто из этой братии не понимает, как неприятно жить, зная, что они всегда рядом, постоянно шпионят за нами, где бы мы ни появились. Особенно тяжко это было для детей, когда те были маленькими. По-моему, это было просто жестоко по отношению к ним. Они не знали, где и как им играть, и вечно боялись, что кто-то начнет их тайно фотографировать.

По словам князя, цель папарацци — выбрать момент, когда их жертва выглядит смешно или нефотогенично. Чем смешнее фото, тем выше его цена. Чтобы улучить такой момент, нужно сделать сотни снимков. Доходило до того, что они подкупали служащих аэропорта и просили им позвонить, когда туда прилетит Каролина. Они приезжали в Монако под видом туристов с фотоаппаратами на шее, чтобы смешаться с толпой и исподтишка сфотографировать кого-то из нас. Они подбрасывали на дорогу металлические колючки, и Альберу приходилось вылезать из машины и убирать их, чтобы не проколоть шины. Они даже брали напрокат легкие планеры, чтобы пролететь над Марше и заснять Стефанию.

Один ушлый фотограф, выслеживая княжескую семью в столице Франции, разузнал адрес их парижской квартиры. Затем он выяснил, что соседняя квартира пуста, проник туда и провел в ней несколько ночей. Несмотря на все усилия, ему удалось сфотографировать лишь неясный силуэт, — как оказалось, Каролину — в тот миг, когда она задергивала шторы. Она была одета, и лица не было видно, но это не имело значения. Снимок у него все равно купили.

— Все это было невыносимо, — вздохнул Ренье и покачал головой. — Однажды в Швейцарии, куда мы приехали покататься на лыжах, Грейс застала Стефанию в ее комнате всю в слезах. Та призналась, что боится вездесущих папарацци. Интересно, что сказали бы эти негодяи, если бы кто-то стал таким же образом терроризировать их собственных детей?

Грейс была в ужасе, видя, как пресса преследует ее детей. Голливуд научил ее спокойно относиться к журналистским домыслам о ней. Но тут речь шла о детях, и она реагировала иначе.

Порой возмущению ее не было предела, тогда Грейс писала главному редактору газеты и требовала оставить ее семью в покое. Бывало, она поправляла репортеров, писавших о ее детях полный вздор.

Когда ее не слушали, что было характерно для немецкой «желтой» прессы, Грейс обращала свое негодование на всю страну.

— Германия — ужасная страна, а тевтонская пресса — отвратительна, — резко высказывалась она. — Я читала статьи о нашей семье в немецких журналах и газетах. Иногда они несут такую чушь, что плакать хочется.

Когда итальянские и французские газеты назвали адрес их парижской квартиры, Грейс и Ренье охватила паника. Их детям грозила серьезная опасность.

— Я не выдержал и призвал их к ответу, — рассказывал Ренье. — К счастью, во Франции закон охраняет людей от подобных вещей. Одна газета напечатала снимки, из которых было понятно, где Каролина живет в Париже. Можно было даже разглядеть номер дома. После этого в ее дверь мог позвонить любой кретин. Я не выдержал. Мы обратились в суд, чтобы положить этому конец.

Несколько раз Грейс и Ренье подавали в суд на фотографов и главных редакторов журналов.

В 1978 году один итальянский журнал смонтировал лицо Каролины с телом некой обнаженной девушки. Ренье довел дело до суда, главный редактор был признан виновным и угодил за решетку.

Но это было скорее исключение. В большинстве случаев ничего нельзя было сделать. Папарацци фотографировали Каролину в платьях с глубоким вырезом, когда она наклонялась где-нибудь в ночном клубе или когда загорала без лифчика на яхте. Затем эти фото мелькали на страницах журналов. При помощи телеобъективов Альбера и его подружку снимали голыми на яхте. Эти снимки тоже попали в журналы. Однажды папарацци, наставив объективы на окно второго этажа, подстерегли и засняли самого Ренье в одних трусах. Эти фотографии тоже были опубликованы.

Когда дело касалось семьи Гримальди, многие многотиражные журналы, не говоря уже о дешевых газетенках в США, Франции, Италии и Германии, готовы были платить любую цену за их пикантные фото. Мелкие фотоагентства Франции, Италии и Германии не скрывали, что превратили фотографирование княжеской семьи в главный источник своего существования.

Столкнувшись с подобным давлением, Ренье сделал и другое печальное открытие: оказывается, далеко не во всех странах частная жизнь охраняется законом.

— В конечном итоге вы бессильны что-то сделать и вынуждены мириться со многими неприятными вещами. Ничего не остается, как списать их со счета и считать школой жизни.

Прекрасный летний вечер в Сен-Жан-Кап-Ферра. Как давно это было! Светский прием в самом разгаре. Увлеченно беседуя с кем-то из гостей, Грейс не спеша идет по огромной ухоженной лужайке к каменному волнолому. Где-то в тени деревьев играет струнный квартет. Лунная дорожка сверкает на темной воде.

Грейс все больше и больше удалялась от гостей — мужчин в белых смокингах, женщин в длинных вечерних платьях. Образовав вокруг нее широкий полукруг, гости негромко беседовали, пили шампанское, лакомились бутербродиками-канапе и шли вслед за ней. Затем внезапно, словно кто-то намеренно приглушил музыку, разговоры стихли, и стал слышен только голос княгини.

Прошла секунда.

Неожиданно ощутив, что у нее за спиной что-то происходит, Грейс обернулась и увидела, что все гости смотрят на нее.

Она смутилась на миг, потом хлопнула в ладоши и повела всех обратно к пляжному домику, где объявила:

— А теперь купаться!

После этого все как завороженные вошли в воду.

Эта женщина умела очаровывать.

Монегаски тепло приветствовали Грейс, когда она прибыла к ним, и сердечно радовались вместе с князем, взявшим ее в жены, рукоплескали ей и чествовали ее. Но в глубине души они отнеслись к ней с легким недоверием. Они показывали на нее пальцем и говорили: «Посмотрите, это Грейс Келли!» Они не могли взять в толк, что эта иностранка делает в Монако. Прошло 5 лет, прежде чем местные жители стали называть ее княгиней Грейс.

— Когда я приехала в Монако, у меня возникло множество проблем, — признавалась Грейс. — Прежде всего с языком. По-французски я говорила скверно. Я знала лишь то, чему нас учили в школе, самые простые вещи, вроде «la plume de ma tante»[4]. Я изнемогала от свалившихся на меня трудностей. Но самая главная состояла в том, чтобы снова стать обычным человеком после того, как я долгое время была актрисой.

Пока она жила в Нью-Йорке и Голливуде, обычным человеком для нее был тот, кто снимал фильмы.

Все это осталось в прошлом.

По словам Грейс, ей предстояло освоить новую профессию.

— Это была тяжелая работа, и я осваивала ее постепенно, шаг за шагом. К счастью, рядом со мной был князь, который всегда помогал мне и неизменно проявлял терпение. И все-таки порой мне было очень трудно. Я забеременела вскоре после свадьбы. Никто даже не догадывался, что, когда я входила в новую роль, меня постоянно мутило. Однако меня это не сломило. Сказалась ирландская кровь. Я могу посмеяться над собой — дар, который я ни на что не променяю. Он мне очень помогает.

Грейс знала, что ей нужно быть на виду, если она хочет завоевать людские сердца. Она не пряталась во дворце и неизменно подчеркивала свое присутствие в Монако. Что было нелегко.

Но мало-помалу после того, как родились Каролина и Альбер, Грейс своего добилась. Она всегда была на виду, причем не только во время официальных церемоний, где ей положено было присутствовать, но и в обычной повседневной обстановке, той, в которой живут обычные люди. Она делала покупки. Приглашала друзей на чай. Возила детей в школу или к зубному врачу. Покупала им обувь или заходила в их любимую кондитерскую, чтобы купить пирожных.

Грейс понемногу завоевывала сердца монегасков, и все же поговаривали, что новая княгиня не отличается дружелюбием.

Злые языки обвиняли ее в высокомерии, в чванстве, в том, что она может пройти по улице и ни с кем не поздороваться. И люди начали задавать вопросы: «Кем она себя возомнила?»

А ведь правильнее было бы спросить: «Кем она себя видит?» Дело в том, что Грейс была ужасно близорука.

Без очков она просто не видела людей на другой стороне улицы и потому не здоровалась с ними.

Она даже не думала задирать нос.

Более того, самым удивительным свойством Грейс была ее доступность. В Монако она не отгораживалась от местных жителей. Люди всегда свободно подходили к ней, чтобы поприветствовать ее, и она всегда с радостью улыбалась им и пожимала руки.

Она была доступна для людей и за пределами Монако, правда, в основном по переписке или как героиня журнальных публикаций. Разговаривая с журналистами, она признавалась в своих страхах и мечтах. Сначала она была кинозвездой, потом — княгиней, но всегда оставалась матерью и женой, и остальной мир мог это видеть.

— Мне кажется, ей нравилась роль княгини, — утверждает Мэри Уэллс Лоуренс, известная американская бизнес-леди, основательница рекламного агентства Wells, Rich and Green Advertising Agency и старая приятельница Грейс. — Я это точно знаю. Но знаю и то, что она была хорошей матерью и любящей женой. Она была из тех женщин, которым нравится всегда быть красивой. Я знаю, каких трудов ей стоило стать своей в Монако. Ведь Грейс была американкой. Чтобы завоевать любовь монегасков, потребовалось время и особый талант.

Такое не каждому по силам. У нее был особый талант, я бы сказала, дар. Она была удивительным человеком. Она была не просто человеком, она олицетворяла собой идею. Идея состояла в том, что Монте-Карло — это прекрасная сказка в необычайно уродливом мире. Видите ли, в мире, где все вокруг становится все сложнее и сложнее, в мире, где вещи становятся похожи друг на друга, Монте-Карло сохранило в себе нечто сказочное. Мне кажется, было в Грейс нечто такое, что помогало ей превратить свою новую родину в сказку. Это сквозит во всем, что она делала. Она была настоящей звездой, а в современном мире не так уж много настоящих звезд. Знаменитых людей всегда хватало, но настоящих звезд мало.

После того как ее секретарша Филлис Блюм вышла замуж и уехала в Англию, Грейс взяла на эту должность молодую француженку по имени Луизетта Леви-Сусанн, которая проработала у нее 18 лет.

— Княгиня была не просто хорошенькой, — говорит Леви-Сусанн, — она была красавицей. Но она никогда не кичилась своей красотой. Это была идеальная красота, и возможно, именно поэтому Грейс была таким удивительным человеком. Идеальная красота в сочетании со своеобразной простотой никогда не вызывали ревности у других женщин. Из всех ее детей на Грейс, по-моему, больше всего похож Альбер. У них одинаковый темперамент. Когда я смотрю на Альбера, то узнаю в нем Грейс. Даже если я говорю ему что-то, а он как будто даже не слушает меня, через пару дней он обязательно мне ответит, что было типично и для его матери.

Хотя работать с Грейс было очень легко, Леви-Сусанн заметила, что княгиня очень строга в некоторых вещах, особенно в том, что касалось доверия.

— Если она доверяла кому-то, то доверяла во всем и всегда. Давайте скажем прямо: Монако — крошечное государство, где вечно ходят слухи и сплетни, но если Грейс кому-то доверяла, то искренне защищала такого человека от сплетен и наговоров. Помню, как-то раз она получила анонимное письмо от одной дамы, связанной с клубом садоводов. Речь в нем шла о женщине, которая там работала. В письме про нее были написаны всякие гадости. Княгиня посмеялась над злобным посланием. «Представляю себе, как эта особа сидит с чашкой чая и строчит письмо, чтобы оболгать свою подругу». Грейс тонко понимала подобные вещи.

Говорили, что Грейс холодная и бездушная, однако Леви-Сусанн с этим решительно не согласна.

— Княгиня хорошо владела собой. Она не любила показывать своих чувств, разве что в кругу близких людей. Не знавшие ее люди порой находили ее чересчур сдержанной. Она не выставляла напоказ свои привычки и слабости, о которых знали только ее близкие. Но холодной Грейс не была. Она была неподдельно доброй и очень внимательной по отношению к другим людям. Это проявлялось не только в том, как она разговаривала с окружающими, но и в том, как откликалась на их просьбы.

Княгине Грейс писали разные люди, нуждавшиеся в ее помощи: матери больных детей, одинокие старики, которым был нужен обогреватель, чтобы пережить холодную зиму, бездомные, лишившиеся крова, юноши, мечтающие излечиться от наркозависимости.

Желая помочь людям и видя, что общество Красного Креста Монако не успевает быстро реагировать на все просьбы, она учредила Фонд княгини Грейс и, по крайней мере на первых порах, лично выделяла для него деньги.

— Мне не нужен административный совет, который будет решать, что кому-то требуется операция или крыша над головой, — призналась она однажды Наде Лакост. — Я сама могу распределять деньги.

Ее забота о людях этим не ограничивалась. Узнав, что местным ремесленникам с трудом удается продавать свои изделия, Грейс открыла специальный магазин и благодаря своему имени помогала людям заработать на жизнь. Вскоре магазин приобрел популярность, и тогда она открыла второй.

Она проводила лето в Рок-Ажель. Она там часто работала, предпочитая не заезжать в Монако, и просила Леви-Сусанн после обеда привозить ей почту.

Княгиня Грейс каждый день получала горы писем и часто многочисленные подарки. Особенно когда в ее семье бывало прибавление. Грейс буквально заваливали свитерами домашней вязки и всевозможными сувенирами.

Если какой-нибудь подарок особенно нравился княгине, она ставила его на полку в кабинете или оставляла в апартаментах. Однако куда чаще она передавала кофейные кружки с надписью «Грейс» и пепельницы с собственным изображением для продажи на благотворительных базарах. Ненужную одежду она отдавала в организацию Красного Креста.

Одна женщина из Генуи так сильно восхищалась Грейс, что смастерила несколько книжек с вырезками из газет и журналов, где говорилось о княгине Монако, и каждый год на Рождество посылала ей очередную подборку. В ответ Грейс собственноручно писала ей благодарственные письма. Время от времени она приглашала эту жительницу Генуи в гости во дворец на чашку чая.

Мужчина из Москвы стал присылать в подарок княгине почтовые марки. В ответ Грейс отправляла ему марки Монако, и их переписка продолжалась несколько лет.

Однажды маленькая девочка обратилась к княгине с вопросом: «Сколько часов в день вам приходится сидеть на троне и носить корону?» Грейс лично ответила ей, написав, что современным монархам это не обязательно.

Конечно, она любила общаться с друзьями и, по крайней мере, в праздники писала им поздравительные письма. По словам Леви-Сусанн, Грейс постоянно пополняла список тех, кого необходимо поздравить с Рождеством.

— С каждым годом он становился все длинней и длинней.

Помимо текста, написанного секретаршей, княгиня любила добавить к открытке несколько строк собственной рукой.

Грейс не была большой любительницей шопинга: «Нет ничего более чуждого для меня, чем шопинг ради шопинга», — признавалась она. И все же не приходится сомневаться в том, что ей нравилась хорошая одежда и она умела ее носить.

По ее собственным словам, в первую очередь «восхищения достойны те, кто создают красивые вещи и дарят радость всем, кто меня в них видят».

Неудивительно, что Грейс неизменно оказывалась в списке 10 самых элегантных женщин мира.

Однако если она собиралась провести целый день в кабинете и ни с кем в этот день не встречаться или находилась дома вместе с семьей, то одевалась просто. Брюки, туфли на низком каблуке, платок на голове. В Рок-Ажель она носила джинсы и спортивную кофту, в Монако предпочитала более официальную одежду.

— Мы живем во дворце, — говорила она, — по нему как-то неловко расхаживать в джинсах.

Когда Грейс приехала в Монако, к ней был приставлен преподаватель французского языка. Занималась она прилежно, но продвигалась вперед медленно. Позднее она захотела заняться итальянским и вместе с несколькими подругами стала брать уроки. Как только они заговорили более-менее уверенно, во дворце был устроен любительский спектакль для небольшой группы зрителей. Надев шляпы и театральные маски, Грейс и ее соученицы сыграли на итальянском языке «Пиноккио».

Кроме того, княгиня хорошо вышивала, наверное, потому, что это доставляло ей истинное удовольствие. Помимо многочисленных подушек, Грейс украсила вышивкой жилет Ренье. Она так увлеклась этим видом рукоделия, что даже организовала клуб вышивальщиц.

Княгиня также рисовала, делала коллажи и несколько лет посещала уроки гончарного искусства.

— Я никогда не видела ее сидящей без дела, — вспоминала Надя Лакост. — Когда мы днем пили чай, она при этом вязала или вышивала. Когда у нее появлялось свободное время, она отправлялась на прогулку. Она обожала гулять. Обычно она выходила на тропу, ведущую к морю, и шла по ней вдоль берега. Или гуляла по горам рядом с Рок-Ажель. Грейс интересовалась цветами и, отправляясь на прогулку, всегда брала с собой ножницы и маленькую сумочку. По дороге она останавливалась, чтобы срезать цветок или собрать листья. Дома она помещала их между страницами книг и засушивала. В ее доме невозможно было найти такую книгу, из которой бы не вывалился засушенный цветок или листок.

Шли годы, дети росли, и Грейс стала тосковать по вещам, к которым привыкла в Америке. Она никогда не скрывала того, что она американка, у нее и всех ее детей долгое время были американские паспорта. В конце концов они отказались от них по налоговым соображениям. И все же ей не хватало некоторых чисто американских удобств, и она пыталась воссоздать их в княжестве.

Уезжая в Монако, она захватила с собой американскую мебель и наняла американского дизайнера, чтобы тот помог ей переделать дворцовые апартаменты. Она обставила в американском стиле кухню и ванные комнаты. Подписалась на новинки Американского книжного клуба и получала по почте множество книг, особенно по истории. Кроме того, Грейс выписывала журнал Architectural Digest и газету International Herald Tribune.

Но больше всего княгине нравились нью-йоркские карикатуры.

Зная, что среди ее знакомых есть любители карикатур, Грейс каждую неделю, как только получала журналы, пролистывала их от корки до корки в поисках забавных картинок. Широко улыбаясь, она сидела за столом с журналом и ножницами в руках. Стоило ей найти что-то смешное, она вырезала картинку, клала в конверт и анонимно отправляла письмо тому, кому карикатура могла понравиться.

— Что бы я ни делала, я всегда в проигрыше, — говорила Грейс друзьям. — Стоит мне набрать пару килограммов, как все начинают говорить, что я жду ребенка. Стоит мне, наоборот, похудеть, как возникают слухи, будто я решила продолжить карьеру в кино и сбрасываю лишний вес. Если я три дня подряд навещаю в больнице кого-то из друзей, газеты пишут, что у меня какое-то неизлечимое заболевание. Стоит мне провести несколько недель в Париже, чтобы побыть с дочерью, пока она ходит в школу, как начинаются разговоры о том, что мой брак трещит по швам и мы с Ренье вот-вот разведемся. Мы с мужем взрослые люди и лишь пожимаем плечами. Но мне тяжело, когда от этих гнусных сплетен страдают дети.

Почти всю ее взрослую жизнь имя Грейс неизменно входило в число первых мировых знаменитостей, о которых чаще всего пишут в газетах и кого чаще всего фотографируют. И тем не менее, стоило ей замотать голову шарфом и надеть солнечные очки, как ее переставали узнавать.

Однажды, когда Грейс прогуливалась с подругой по просторной площади перед дворцом, к ней подошла пара американских туристов с фотоаппаратом.

— Привет! — сказали они.

— Привет! — ответила она.

— Откуда вы? — поинтересовались туристы.

— Из Соединенных Штатов, — ответила Грейс.

— Мы тоже, — отозвались туристы и протянули ей фотоаппарат. — Не сфотографируете нас?

Княгиня ответила согласием.

Туристы встали на фоне дворца, и Грейс щелкнула затвором.

— Спасибо, — поблагодарили туристы, получив обратно фотоаппарат. — Удачного вам дня.

Приветливо помахав на прощание рукой, они зашагали прочь. Они так и не узнали, с кем встретились в тот день.

— Когда Ава Гарднер садится в такси, — любила повторять княгиня, — водитель знает, что это Ава Гарднер. То же самое касается Ланы Тернер или Элизабет Тейлор. Во мне никогда не узнают Грейс Келли. Я всегда женщина, которая на нее похожа.

По словам Грейс, с ней это происходило постоянно: например, однажды в Нью-Йорке она заметила, что таксист внимательно рассматривает ее в зеркало заднего вида.

— Знаете, вы очень похожи на Грейс Келли, — произнес он, обернувшись к ней.

— Неужели?

— Только она немного красивее вас.

На тротуаре нет ни одного свободного места для парковки.

Летом на городском пляже, что тянется вдоль авеню Княгини Грейс, яблоку негде упасть. Люди загорают, лежа на надувных матрасах, на огромных пляжных полотенцах или нежатся в ярких шезлонгах, которые берут напрокат за огромную почасовую плату.

Молодые люди с плоскими, мускулистыми животами и золотыми цепочками на шее пьют анисовую водку и играют в шашки.

Молодые женщины, сбросив верх бикини, пьют минеральную воду Vichi и натираются лосьоном. От жары между грудей у них стекают капельки пота.

Дети играют у кромки воды. Волны лениво накатывают на берег и накрывают небольшую пирамиду, сложенную из гальки. Это замок. Дети построили его из камешков, потому что песка на пляже нет.

Над ними пролетает вертолет из Ниццы.

На восточной оконечности княжества расположен элитный пляжный клуб Монте-Карло, словно списанный с голливудского фильма 1930-х годов: ряды розовых пляжных кресел под бело-зелеными тентами. На высоком шесте колышется старомодный флажок, так что капитан катера, на котором в море выходят водные парашютисты, знает, откуда сегодня дует ветер.

От скалы в закрытую бухту, напоминающую озеро, протянулся узкий деревянный пирс. Еще дальше в море на понтонах плавают две небольшие платформы. Если вы до них доплывете, то можете отдохнуть, позагорать или просто устало рухнуть на них.

Официант накрывает столики рядом с Café de Paris.

На выходящей к порту веранде ниже Hôtel de Paris, где в закрытом бассейне круглый год поддерживают температуру 28 градусов, немолодые мужчины с брюшками, золотыми «ролексами» на запястьях, в безукоризненно белых махровых халатах, наброшенных на плечи, босиком направляются в бар. Здесь они заказывают очередной бокал шампанского плюс «кир рояль» и салат нисуаз для давно-уже-немолодой женщины в элегантном закрытом купальнике и с таким же золотым «ролексом», которая ждет их в соседнем шезлонге.

За углом от вокзала хозяин небольшой бакалейной лавки, перед тем как закрыться на сиесту, вносит внутрь корзины с персиками, зеленым перцем, луком и салатом.

Зимой на городском пляже можно встретить только фанатов, которые купаются в любую погоду. Пляжный клуб Монте-Карло в это время года закрыт. Но оздоровительный клуб открыт круглый год, и, если кто-то из ваших знакомых арендует закрытую сауну, вы можете назначить там свидание своей возлюбленной, или, как здесь принято говорить, «утреннюю встречу».

В зависимости от уровня ресторана дыня ценой в 4 доллара с ломтиком пармской ветчины, которую вам подадут на фарфоровом блюде с вензелем, обойдется вам не меньше чем в 35 долларов.

Китайские официанты на яхте, стоящей в гавани, накрывают шведский стол для хозяина и его гостей, которые вскоре отплывут в море. Одно только топливо для двухчасовой прогулки стоит около 15 000 долларов. И все это время мужчины в белых брюках и голубых рубашках будут вести деловые разговоры, а женщины в ярких летних платьях обсуждать цены на обувь.

Архитектор согнулся над чертежной доской, пытаясь закончить проект небольшого жилого дома, который нужно втиснуть между двумя другими жилыми домами. Крошечные однокомнатные квартирки в этом доме будут продаваться за сотни тысяч долларов. В такой квартире, даже встав на цыпочки и перегнувшись через балкон, вам придется тянуть и выворачивать шею, чтобы увидеть хотя бы кусочек моря.

Примерно в ста метрах от него во французской деревушке Босолей в узком двухэтажном доме, откуда открывается потрясающий вид на море, живет старая женщина, всегда одетая в черное. Сейчас она закрывает зеленые ставни, спасаясь от послеполуденного зноя, и, шаркая обутыми в тапочки ногами по отмытому до блеска линолеуму, идет к двери во двор.

В углу узкого двора стоит курятник. Женщина наклоняется, берет яйцо, несет его в кухню и варит в старой кастрюльке себе на завтрак.

В Монако на приготовление омлетов, салатов, суфле, фланов, пирогов и пирожных ежедневно уходит более 2500 яиц.

Однажды вечером, когда Каролина и Альбер были еще маленькими, Грейс и Ренье отправились на вечеринку, оставив детей под присмотром няни Морин. Няня решила немного поразвлечься. Она набила подушками ночную рубашку Грейс и положила ее на супружескую постель, а потом проделала то же самое с пижамой князя.

«Фигура в пижаме» читала журнал. «Фигура в ночной рубашке» разглядывала портрет Брижит Бардо. В довершение ко всему няня приглушила свет, чтобы по крайней мере в первую минуту можно было подумать, что в постели действительно лежат двое.

Поскольку Грейс незадолго до этого купила щенка, пока еще не приученного к порядку, Морин щедро разбросала по спальне пластмассовые собачьи какашки. После чего отправилась спать.

Когда Грейс и Ренье вернулись домой, во дворце раздались испуганные крики.

Морин повторила розыгрыш через несколько лет, когда Каролина достаточно подросла, чтобы выступить в роли соучастницы. Они вдвоем набили подушками старую рубашку и брюки и придали «манекену» позу человека. Потом спрятали его в кустах, а сами улизнули из дворца.

Проказницы думали, что это ужасно смешно. Охрана, обнаружившая манекен, была несколько иного мнения. «Наша затея провалилась», — вспоминала Морин.

Впрочем, нельзя сказать, что Морин и ее соратнице Филлис эти розыгрыши всегда сходили с рук.

Однажды, сопровождая княжескую семью на горнолыжный курорт, они поселились в одной комнате и, чтобы в помещении был свежий воздух, оставили на ночь окно открытым. Не успели они уснуть, как подверглись нападению.

Грейс и Ренье забросали их снежками.

В другой раз Ренье заметил, как пианист из гостиницы для лыжников несколько раз улыбнулся Филлис. Князь стал ее дразнить, сказав, что не иначе как между ними роман. Филлис принялась оправдываться. Когда все вернулись в Монако, Филлис получила букет цветов, якобы от этого пианиста. За букетом последовали несколько страстных писем, в которых «пианист» клялся ей в вечной любви.

Филлис долго не знала, как ей отвадить пылкого музыканта, пока Ренье не признался, что это он разыграл ее.

Как в любой хорошей команде, у Грейс и Ренье было четкое разделение обязанностей.

Грейс никогда не вмешивалась в политику, в дела государства или правительства. Зато она занималась всем, что имело отношение к искусству, светским мероприятиям, обустройству дворца и тому, что можно назвать человеческими отношениями.

Ренье утверждал, что нередко он обсуждал с женой государственные вопросы, но сама Грейс как-то призналась Наде Лакост, что, когда князь заводил разговор на эти темы, он скорее размышлял вслух.

По ее словам, она «никогда не давала ему советов, если только он меня не спрашивал».

Впрочем, это отнюдь не означает, что она скрывала от мужа свое мнение по тем или иным вопросам.

В прошлом веке в Монте-Карло вошло в моду стрелять голубей. Когда Грейс приехала в Монако и увидела, как отстреливают пернатых, она попросила мужа положить этому конец. И Ренье согласился.

Позднее в Монако построили новый конференц-зал, и возник вопрос, чьим именем его назвать. Она предложила имя мужа.

— Я равнодушен к таким вещам, — сказал князь.

Грейс настаивала и добилась своего. Но, поскольку Ренье не занимался саморекламой, ей пришлось нелегко.

Двоюродный брат Грейс Джон Леман убедился в крепости их союза в свой первый приезд в Монако в 1965 году.

— В те дни Монако представляло собой нечто невообразимое. Вдовствующие великие княгини и оставшиеся не у дел балканские короли. Европейские миллионеры и обедневшие аристократы. Однако перемены уже начались. Ренье твердо решил ввести Монако в ХХ век, сохранив при этом достоинство. Он не видел себя в роли властелина миллионеров. Ему хотелось другого: вдохнуть жизнь в экономику, обеспечить рабочие места для своих подданных, создать для них достойные условия жизни. На сегодняшний день это главное его достижение. Грейс и Ренье добились этого вместе. Их брак был самым совершенным из всех, какие я видел. Они были очень разными людьми, но отделить их друг от друга невозможно. Его концепция развития Монако была направляющей силой. Ренье был настоящим мужчиной. А Грейс отнюдь не была хрупкой фиалкой, когда нужно было отстаивать свои убеждения.

Другим человеком, который близко наблюдал их отношения, был старый друг Ренье ливанец Халиль эль-Хури.

— Близкие друзья видели, как прекрасно ладят Ренье и Грейс. Он был на сто процентов представителем латинской расы, она — стопроцентной американкой. И все же, несмотря на разницу в воспитании и культуре, они были единым целым. Иногда на публике они вели себя скованно, особенно князь. Грейс старалась вовлечь его в общение с другими людьми, хотя сам он предпочел бы побыть один. Но так бывает у большинства пар. Они влияли друг на друга, характер каждого из них понемногу менялся. Ренье стал более общительным. Она помогла ему понять всю важность общения с людьми. Весь мир был очарован княжеством Монако и княжеской семьей. Ренье это понял и с достоинством исполнял роль современного монарха. Не скажу, что ему это нравилось, потому что он принадлежал к тому типу людей, которые предпочитают общаться с окружающими один на один. Он сдержанно относился к жизни и к людям, но при необходимости превозмогал себя, если это было нужно для государства.

Работая как слаженная команда, Грейс и Ренье возродили симфонический оркестр Монте-Карло, пригласив в него музыкантов мирового уровня. Они отремонтировали отели и расширили больницы, поддерживали автомобильные гонки и регаты, провели модернизацию коммунальных сооружений и средств связи, построили новую площадку для гольфа в Рок-Ажель и плавательный бассейн в порту.

Они вместе путешествовали. Чтобы привлечь в Монако туристов, они появлялись на публике. Они вместе работали над созданием своего образа и образа княжества. Но что касается славы, здесь первенство принадлежало Грейс. Она была настоящей звездой, и от нее исходила магия.

Чутье подсказывало ей, как сделать Монако привлекательным для всего мира, чтобы при этом никто не заподозрил, что имидж княжества — тоже товар.

Именно Грейс принадлежит идея проводить в Монако популярные турниры по теннису. Она убедила американское телевидение вести отсюда трансляции. Это она привлекала все новых и новых знаменитостей к участию в еженедельных гала-концертах, приглашала мировых звезд исполнительского искусства, оперы и балета. Именно Грейс привозила в Монако известных писателей, ученых и политиков.

Благодаря ей Монако вновь стало вызывать у всех интерес. Бывали дни, когда можно было пройти по улице и наткнуться на кого угодно.

Начнем с Генри Киссинджера.

Вот что рассказывал Ренье:

— Однажды он остановился у нас во дворце. Это был настоящий профессионал, мастер своего дела. Ему можно было задать любой вопрос и получить на него академически полный ответ.

Или возьмем Альбера Швейцера[5].

— Он прочел в Монако лекцию, — вспоминал Ренье. — Княжество подарило ему полный комплект оборудования для операционной в его африканской клинике. Его служение было очень благородным. К сожалению, он недостаточно известен, о нем мало написано. Сегодня о нем вообще мало кто помнит. Это печально. Он дал нам всем прекрасный пример для подражания: все, что он делал, не имело никакого отношения к политике. Он был выше этого. Он был очень человечен и добр и проявлял заботу о людях. Все остальное было ему чуждо.

В Монако регулярно бывал Кэри Грант. Неизменно красивый, высокий, загорелый, с белоснежной шевелюрой, он всегда останавливался во дворце, в комнате для гостей. Из года в год он был участником жюри циркового фестиваля, который приобрел благодаря этому особую изысканность.

Ну и какое же Монако без Фрэнка Синатры?

Иногда он приезжал всего на неделю, иногда жил здесь целый месяц. Синатра обычно снимал огромный номер на восьмом этаже Hôtel de Paris, играл в теннис, нежился на солнце, проводил время в ресторанах. Но чаще всего Синатру можно было увидеть вечером в баре отеля вместе с его «свитой». Когда знаменитый певец появлялся в княжестве, о прибыли можно было не беспокоиться.

Еще одним завсегдатаем княжества был Уинстон Черчилль. Он часто приезжал сюда еще до Второй мировой войны и вскоре после капитуляции Германии вернулся снова. До конца своих дней он не раз останавливался в Hôtel de Paris, причем не на неделю и даже не на месяц, а на два с половиной.

По словам Ренье, с Черчиллем он был знаком довольно близко.

— Но я не уверен, что с ним кто-то мог сойтись слишком близко. Он часто приезжал сюда, когда здесь жил Онассис. Черчилль был незаурядной личностью. Я узнал, что он любит кино, и мы с Грейс часто приглашали его провести с нами вечер. В одной из старых конюшен мы устроили кинозал и пару раз в неделю показывали там фильмы и даже подавали ужин. Правда, он был разборчив в еде и до начала сеанса ужинал в ресторане Hôtel de Paris. Ему нравилось смотреть у нас фильмы, потому что в зале собиралось всего несколько зрителей, и мы всегда ставили рядом с его креслом бутылку коньяка. Помню, как в одном фильме Черчилль увидел Лоуренса Аравийского. Он так разволновался, что без конца повторял: «Я знал его лично».

Когда в Монако проходили гонки Grand Prix и бал общества Красный Крест, там собирались целые скопления звезд.

Grand Prix в Монако считается самым крупным в мире соревнованием «Формулы-1». Во всяком случае, оно самое известное. На самом деле оно включает в себя два мероприятия. Во-первых, сами гонки, во-вторых, чествование победителей, которое привлекает многочисленных туристов. В аэропорту Ниццы никогда не увидишь столько частных самолетов, как во время Grand Prix. В порту Монако тоже редко бывает столько роскошных яхт. А в баре Hôtel de Paris вам никогда не увидеть столько узнаваемых лиц, как в дни проведения «Формулы-1».

Вот что говорит по этому поводу известный мотогонщик Стирлинг Мосс, участвовавший в гонках в 1950–1961 годах и трижды победивший в них:

— В Монако особая атмосфера на гонках и повышенная сложность трассы. Меры безопасности соблюдаются строго, но сама трасса полна сюрпризов. Это прекрасное, восхитительное место, не похожее ни на какое другое, и публика, ради которой участвуешь в гонках, располагается совсем рядом. Зрители находятся буквально над твоей машиной. Они видят тебя, а ты видишь их. Когда я участвовал в гонках, перед баром Oscar всегда стояла красивая девушка с подкрашенными бледно-розовой помадой сочными губами. Каждый раз проезжая мимо нее, я посылал ей воздушный поцелуй. Такое возможно только в Монако.

С ним согласен Джеки Стюарт, трехкратный чемпион в гонках:

— Если вы интересовались историей мотоспорта, то знаете, что он возник как гонки вокруг городов или между городами. Гонки по улицам Монте-Карло — наследие тех первых соревнований Grand Prix. Это самое престижное состязание, потому что оно проходит на фоне Ривьеры, Средиземного моря, Приморских Альп. Здесь великолепные отели, отличные рестораны и красивые женщины. Что олицетворяют собой гонки Grand Prix? Азарт, роскошь, праздник. В Монте-Карло всего этого предостаточно.

Князь и княгиня — один из слоев этого вкуснейшего торта. Они наблюдают за гонками, они — их неотъемлемая часть. Добавьте сюда самых знаменитых и богатых людей со всего мира. Здесь собираются сливки общества. Гонки проходят сразу после Каннского кинофестиваля, так что многие приезжают прямо оттуда.

По его словам, приезжают европейцы, американцы, даже южноамериканцы, после карнавала в Рио-де-Жанейро.

— У них огромные яхты или номера в Hôtel de Paris. Они приезжают, чтобы побывать на гала-концерте. Они ужинают в Rampoldi. Их могут пригласить в субботу вечером во дворец. Весной Ривьера прекрасна, здесь свежо и немноголюдно, как в июле или августе, когда тут полно народа. Трава зеленая, несмятая, солнце еще не выжгло ее. Люди возвращаются с гор после того, как провели зиму в Санкт-Морице, Гштааде, Вайле или Аспене. Они слетаются на уик-энд в Монако посмотреть гонки Grand Prix. Самое главное — успеть снять номер в Hôtel de Paris, и можете считать, что билеты у вас в кармане.

Традиционно княжеская семья наблюдала за стартом из своей ложи, затем удалялась и вновь появлялась лишь к финишу. Грейс не жаждала слушать оглушающий рев автомобильных моторов. Но, когда Ренье вручал награды победителям, она всегда была рядом.

Когда в августе они входили в зал, где проводился бал Красного Креста, рядом с Грейс всегда был Ренье.

Бал Красного Креста — вне всякого сомнения, самое масштабное и зрелищное событие такого рода в Европе. И дело даже не в звездах, принимающих в нем участие, а в эксклюзивных нарядах и конечно же в драгоценностях. Пожалуй, это единственный вечер в календаре светской жизни Европы, когда люди, имеющие большие деньги, могут, не стесняясь, их демонстрировать.

Ренье создал Монакский Красный Крест в конце 1940-х годов, и первые 6–7 лет на гала-концерты приезжали лишь европейские исполнители. Американцы участвовали в них крайне редко. Например, в 1954 году здесь выступила молодая певица Элла Фицджеральд, чье имя значилось в афишах третьим.

С появлением Грейс все изменилось. Она стала президентом общества. Благодаря ей бал превратился в престижное событие голливудского масштаба. Она старалась, чтобы он был доступен не только избранной публике.

Накануне первого концерта Фрэнка Синатры кто-то из друзей посоветовал Грейс повысить цену билетов:

— Это благотворительный вечер, а имя Синатра наверняка привлечет толпы.

Грейс ответила следующее:

— Если мы повысим цену, некоторые люди, которых я очень люблю, просто не смогут купить билеты.

Она также лично следила за составлением программы, потому что в середине 1970-х годов стиль topless достиг и Монако.

В то время как на других курортах Средиземноморского побережья женщины могли свободно расхаживать без верхней половинки купальных костюмов, в Монако не одобрялось это новшество. Грейс считала его совершенно излишним.

Когда некий продюсер, не считаясь с традициями княжества, решил ввести в свое ревю хористок с обнаженной грудью, заявив, что подобный трюк уже много лет практикуется в Мулен-Руж и Фоли-Бержер и Монако должно идти в ногу со временем, Грейс не согласилась с ним. Вместе с тем она понимала, что если станет возражать слишком громко, то пресса поднимет очередную шумиху и внесет еще бо́льшую смуту.

В самом начале XIX века Соединенные Штаты Америки должны были участвовать в военно-морских операциях у побережья Северной Африки.

После нескольких дорогостоящих экспедиций против ливийских пиратов в Вашингтоне возник план переоснастить военно-морской флот США и построить базу в Средиземном море.

Говорят, что князь Флорестан узнал о намерениях американцев и, понимая, что самая большая ценность в его карликовом государстве — защищенная от ветров бухта, уже подумывал о том, не продать ли ему его бедное княжество Соединенным Штатам.

Не такая уж нелепая идея.

Позднее русские пытались купить соседний городок Вильфранш, чтобы создать там военно-морскую базу царского флота. Внук Флорестана Альбер I позднее получит подобное предложение от Швейцарии.

Трудно сказать, как изменился бы ход истории, если бы Флорестан решился на эту сделку. Может, Монако было бы сегодня 51-м штатом США?

С другой стороны, видя на ступеньках казино в Монте-Карло толпы американских туристов, можно в самом деле подумать, что сделка состоялась.

Как председатель совета директоров «Корпорации Гримальди», Ренье считал себя стратегом, который скорее видел будущие возможности, а не изучал счета и валютные операции. Впрочем, сам он не любил, когда его страну называли «Корпорацией Гримальди», предпочитая шутливое звание Председателя совета директоров компании «Монако».

— В некотором смысле княжество и впрямь стало семейным бизнесом, — признавал он. — Но я не хотел бы называть его «Корпорация Гримальди». И я не уверен, что Монако когда-либо ею станет. Тем не менее сейчас оно действительно смахивает на крупное предприятие. Так уж устроен современный мир.

Когда Ренье женился на Грейс, у Монако была всего одна статья дохода: туризм, неразрывно связанный с игорным бизнесом, и ничего более.

Вот что он говорил по этому поводу:

— Было вполне очевидно, что никакая компания не способна долго существовать при столь непродолжительном туристическом сезоне. К тому же число ее постоянных клиентов было меньше обслуживающего персонала.

Следует также отметить, что предшественники Ренье считали княжество чем-то вроде временной резиденции. В основном они бывали в Монако наездами, редко проводили здесь больше 3–4 месяцев в году и не вникали в повседневные заботы жителей. Их знакомили с проектами по благоустройству Монако в самый последний момент, чтобы они поставили под ними свою подпись. Промежуточные этапы, когда князь мог задать вопросы и что-то уточнить, изменить или улучшить, просто отсутствовали.

— Мой дед не подготовил меня к государственным делам. Его вообще не особенно занимало мое будущее. В конце жизни он много болел, женился и понимал, что не в состоянии уделять мне много времени.

Ренье подчеркивал, что, хотя он участвовал в отдельных заседаниях, возглавляемых его дедом, и даже обсуждал с ним кое-какие вопросы, скажем принципы управления княжеством, в первые месяцы правления ему все равно было трудно. Хотя бы потому, что он мог рассчитывать исключительно на свои силы.

— Его подчиненные тоже не отличались большим рвением, — признался Ренье. — Я был предоставлен самому себе. Конечно, иногда это лучший способ научиться работать. На меня свалилось столько дел, что у меня практически не было времени задуматься о том, правильно ли я действую, не допускаю ли ошибки. Я просто изучал документы и сам все решал.

Ренье был первым властителем Монако, который начал управлять страной как большой корпорацией.

Хотя при жизни деда он не мог принимать самостоятельные решения, Ренье прекрасно понимал происходящее. Критиковать деда он тоже не мог и, имея собственное мнение, вынужден был держать его при себе. Неудивительно, что, став князем, он довольно быстро приступил к реформам.

В частности, изменил экономическую базу государства.

Если Монако когда-то и было «теплым местечком для темных личностей», по словам Сомерсета Моэма, Ренье настаивал, что только в прошлом.

— Главным двигателем экономики до сих пор остается туризм, — сказал он, — но в последние сорок лет появились и новые отрасли. То, что мы имеем сейчас, невозможно даже сравнивать с прежними временами. Теперь у нас есть своя промышленность. Например, стремительно растущий сектор легкой промышленности, без которой теперь невозможно представить нашу экономику.

Грейс старалась создать привлекательный образ Монако в глазах «международной элиты». Вместе с тем она способствовала расширению туризма, привлекая в Монако американцев. Не было рядом с Ренье человека, кому бы он больше доверял и советовался во всех делах, чем она. Все близкие люди знали, что две самые сильные стороны князя — его способность все взвесить и оценить и его потрясающее чутье.

Чутье подсказывало ему, что нужно привлекать в Монако новые, конкретные виды бизнеса.

— Мы очень тщательно выбирали, — пояснил он, — чтобы не нанести княжеству урон. Мы сразу отклонили проекты, которые требовали большого пространства, вроде завода по сборке автомобилей. Кроме того, здесь, в Монако, недопустимо любое загрязнение природы — ни воздуха, ни моря. Недопустим и шум.

Ренье хотел в первую очередь видеть в Монако высокодоходные отрасли, вроде производства лекарств, парфюмерии и некоторых видов электроники. Благодаря налоговым льготам, которые он мог предложить, и преимуществам приморского города бизнесмены вскоре выстроились в очередь, чтобы открыть свое дело в Монако.

— Мы производили мелкую электронику для Concorde и NASA, — рассказывал он. — Вам известно, что бритвы для первых астронавтов были сделаны в Монако? Это были бритвы с часовым заводом. Мы делали детали из пластмассы и резины для корпораций Renault, Citroen и Peugeot. Мы производили и упаковывали лекарства и косметику. Главное, что безработицы в Монако нет. Более того, нам ежедневно приходится импортировать рабочую силу.

Создавая промышленные предприятия, Ренье должен был искать для них место.

— У нас мало земли. Но к 1974 году мы отвоевали у моря площадь в 22 гектара. Это позволило нам построить Фонвьей, совершенно новый район, где мы разместили предприятия легкой промышленности. Теперь мы могли активно искать иностранные инвестиции и хоть немного освободиться от нашей вечной зависимости от туризма. Мы мирно расширили наши границы. Довольно редкая вещь в наши дни, не так ли?

Помимо развития легкой промышленности Ренье открыл в Монако такую золотую жилу, как проведение конференций. Вслед за конференциями в княжестве стали проводить фестивали. Он придумал цирковой фестиваль и, чтобы привлечь деньги в страну в мертвый сезон, поощрял музыкальные и телевизионные фестивали. Кто-то написал о княжестве так: «Найдите тридцать любителей игры в мраморные шарики, и вы получите соответствующий фестиваль в Монако».

Разумеется, все это требовало сооружений и оборудования мирового класса — отелей, конференц-залов. Когда Ренье приступил к осуществлению своих честолюбивых замыслов, ничего этого у них не было. В Hôtel de Paris не было даже приличного зала для вечеринок с коктейлями.

Поэтому Ренье построил конференц-зал вместимостью от 400 до 1000 человек. Неподалеку от него вырос Loews Hôtel на 573 места, самый большой на юге Франции.

При этом случались и некоторые накладки. Еще на стадии проектирования одного из новых отелей кто-то заметил, что в ванных комнатах не предусмотрены биде. На что американские архитекторы и дизайнеры возразили, что американцы ими не пользуются, а они, в конце концов, занимаются не чем иным, как «американизацией Монако».

Нет, поправили их местные власти, это не так, и биде — один из признаков цивилизованной жизни. И этот элемент цивилизации в срочном порядке включили в проект ванных.

Бизнес процветал; впервые в истории княжества молодое поколение монегасков уже не стремилось устроиться на работу в казино, как когда-то их отцы.

— В большинстве своем они понимали, что если они поступят в университет, то перед ними откроются новые возможности. Так что старая поговорка о том, что каждый новорожденный монегаск — будущий крупье, потеряла актуальность.

Грейс, Ренье и их дети иногда останавливались в лондонском отеле Connaught, давно принимавшем у себя европейских монархов. Поскольку некоторые коронованные особы не столь консервативны, как Connaught, между ними случались размолвки.

Однажды ранним утром Грейс находилась у себя в номере, а Каролина с подружками пришли в отель, надеясь там позавтракать. Они только что побывали на знаменитом ночном антикварном рынке Бермондси, где, вооружившись фонариками, гуляли среди палаток, разглядывая старинные безделушки. Затем они решили выпить кофе с круассанами в баре Connaught. На них были джинсы и толстые свитера.

Войдя в вестибюль, Каролина спросила у портье, где они могут перекусить. Окинув их надменным взглядом, он ответил, что они одеты не вполне подходящим образом для их отеля.

Каролина объяснила, что они были в Бермондси.

Портье покачал головой:

— Извините, мэм. Таковы правила.

— Мы хотим лишь кофе с тостами или сэндвичем.

— Извините, мэм, но только не в таком виде, — вновь покачал головой портье.

— Но вы же знаете, кто я такая, — запротестовала Каролина. — Мы здесь всегда останавливаемся.

Портье был непоколебим.

— А что, если я сейчас сниму номер? — предложила Каролина.

Портье не дрогнул.

— Ну хорошо, — наконец заявила Каролина. — Моя мать сейчас у себя, мы позавтракаем вместе с ней.

Она подошла к телефону и, несмотря на ранний час, попросила соединить ее с Грейс.

После нескольких звонков Грейс сняла трубку.

— Доброе утро, — поздоровалась Каролина и объяснила ситуацию. — Нам не хотят подавать завтрак, потому что я в джинсах.

— Они правы, дорогая, — ответила княгиня и, положив трубку, снова задремала.

Как будущий единовластный монарх или, точнее говоря, вице-президент совета директоров корпорации «Гримальди», Альбер следил за собой и каждое утро ходил в спортзал или в бассейн. Он был в хорошей физической форме, прекрасно играл в теннис и получил черный пояс дзюдо. Из спортзала он отправлялся к себе в офис, где занимался делами организаций, которым покровительствовал.

Он бывал на заседаниях правительственного кабинета и продолжал заниматься проблемами международного спорта. Если позволял рабочий график, Альбер всегда старался встретиться с отцом в обеденный перерыв, чтобы поговорить с ним наедине.

После обеда его ждали новые дела и деловые встречи.

Как вице-председатель семейного бизнеса, Альбер относился к своим обязанностям серьезно, ибо знал, какую ношу будет вынужден взвалить на себя, став князем Монако.

— Это был длительный процесс, растянувшийся на многие годы. Свои будущие обязанности я начал понимать уже в возрасте 5–6 лет. Иногда меня это пугало, и чем старше я становился, тем больше понимал, какое бремя ответственности будет лежать на мне и какие проблемы придется решать. С некоторыми из них я уже столкнулся и сейчас в меру моих сил стараюсь помочь отцу. Это нелегко, и вряд ли из меня вышел хороший помощник. Хотя, наверное, у меня есть все для того, чтобы им стать. Могу ли я работать так же хорошо, как он, — в этом я пока не уверен.

После этих слов Альбер поспешил добавить: он отлично понимает, что его ждет. Но как подготовить себя к той огромной ноше, какую ему рано или поздно придется взвалить на свои плечи?

— Я читаю газеты, — продолжал он, — и знаю, что нередко в них намекают, будто я сижу сложа руки и не ничем не занимаюсь. Думаю, это несправедливые обвинения в мой адрес. Я помогаю отцу и делаю все, что в моих силах. Когда придет время, все будет так, как надо. Не вижу причин торопить события: мне нравится мое нынешнее положение, и моего отца оно устраивает. Чему быть, того не миновать. Точного часа не знает никто. Но, когда он пробьет, мы оба это поймем.

Готовясь возложить на себя обязанности монарха, он все отчетливей понимал, что наследие отца неразрывно связано с именем матери.

Он утверждает, что они многого добились совместными усилиями.

— Мои родители сделали для княжества больше, чем все предшественники отца за всю историю Монако. Они всего добились вместе. Они сильно подняли престиж княжества. Мне трудно выразить это словами, но посмотрите вокруг, и вы увидите, как здесь все переменилось. Раньше это было сонное местечко на берегу моря, жившее исключительно за счет туристов. Теперь это небольшой, но оживленный процветающий город, а не просто очередная остановка в туристском маршруте. И в этом заслуга моих родителей.

Стоило Альберу упомянуть Грейс, как разговор, естественно, зашел о ней.

Альбер признался, что больше всего любит вспоминать о том, как он впервые понял, что его мать — кинозвезда.

— Мне было лет двенадцать-тринадцать. Помню, это стало для меня приятным открытием. Мы часто разговаривали о кино, и она рассказывала мне о киносъемках. Я до сих пор интересуюсь фильмами и киноискусством и даже немного учился на актерских курсах. Временами я задумывался о том, чем бы мне хотелось заняться, если бы не мои обязанности, и в голову приходила мысль о кино. Но до чего же трудное это дело! Как бы то ни было, актер из меня вышел бы средний. В летнем лагере я участвовал в нескольких музыкальных постановках. В школьном театре никогда не играл, хотя всегда мечтал. Что-то постоянно мешало. Наверное, я был слишком застенчив. Но когда ты просто разбираешься в кино, это тоже чертовски приятно. Возможно, мне подошла бы работа кинооператора.

На самом деле в 1999 году в его жизни был короткий эпизод близкого знакомства с кино.

Под именем Альбер Гримальди он дебютировал в картине «Герой-предатель» (One Man’s Hero), где в главной роли был Том Беренджер. Альбер сыграл роль наемника-ирландца, воюющего за независимость Мексики во время войны с Америкой.

Фамилия его персонажа — Келли.

— Не ждите от меня яркой актерской игры, — честно предупредил Альбер.

В фильме он снялся лишь потому, что в нем участвовали его друзья. И когда ему сказали, мол, давай к нам, Альбер решил рискнуть. В конце концов, почему бы нет?

В Монако он заявил, что едет отдыхать, и вылетел в Мексику. Там он прожил несколько дней вместе с остальными участниками съемочной группы, страдая, как и они, от зноя и пыли. По сценарию нескольких персонажей должны были казнить в конце фильма, в том числе и его героя.

— Неплохой дебют для Альбера, — прокомментировал режиссер Лэнс Хул.

Альбера отозвали в Монако, прежде чем начались съемки финальных эпизодов. Ренье был недоволен тем, что сын решил подработать в кино. Бо́льшая часть отснятого материала с его участием осталась на полу монтажной.

Впрочем, Альбер и сам не собирался идти по стопам матери.

— Роль была без слов, — пояснил он.

И все же, осознав еще в юности, кем была его мать и ее коллеги по Голливуду, Альбер сделал для себя важное открытие.

— Меня не переставало поражать, с какими людьми мне выпало счастье познакомиться и общаться, — вспоминал он. — Я думал: «Мне всего 14, а я спокойно могу набрать телефонный номер и поговорить с Фрэнком Синатрой, Грегори Пеком или Кэри Грантом». Мне казалось, что во всем мире я один такой.

Понимая, что близок к знаменитостям и как это важно для власти, Альбер, по его словам, пользовался этим крайне осторожно и старался не злоупотреблять.

— Впрочем, в последнем я не уверен. Во всяком случае, я понимаю, что нельзя обращаться к таким людям с просьбами, потому что их реакция в таких случаях будет точно такой же, как моя собственная, когда меня о чем-то просят.

И все же, по его словам, он никогда не стеснялся снять трубку и позвонить, если в том действительно была необходимость. В этом его главное отличие от отца.

— Отец терпеть не может телефонные разговоры, он предпочитает письма. Он мастерски их пишет, чего не скажешь обо мне. Поэтому я и звоню людям. Он всегда меня за это ругает и говорит, что я злоупотребляю телефоном.

Стоит мне снять трубку, как он спрашивает: «Кому ты собрался звонить? Зачем?» Знаете, что мне больше всего нравится в телефоне? Иногда приходится звонить людям, которых я лично не знаю, тогда я говорю секретарше: «Здравствуйте, это князь Альбер». И слышу в ответ: «Да, конечно». Жутко смешно. Поэтому я разрешаю моему секретарю набрать нужный номер. Правда, забавней всего, когда я слышу в ответ: «Ну, конечно. Скажите честно, кто вы такой?»

В отличие от других средних детей в семье, которые часто считают, что их положение самое трудное, Альбер, по его собственному признанию, никогда не чувствовал, что «застрял» между сестрами.

— Мы всегда были очень дружны, хотя Каролина в детстве любила мною командовать и была весьма независимой. Какое-то время я это терпел. Разумеется, когда мы были детьми, мы ссорились. Мы даже дрались. Обычное дело между братьями и сестрами. Но лет в одиннадцать-двенадцать я стал заниматься дзюдо. Однажды, когда мы с ней сцепились по какому-то поводу, я сделал бросок через бедро, и она оказалась на полу. С тех пор мы живем мирно.

Когда я спросил у нее, помнит ли она этот случай, Каролина поморщилась:

— Конечно помню. Мы всегда были очень дружной семьей, и я была особенно привязана к Альберу, ведь он всего на год младше меня, что не мешало нам в детстве драться, как кошка с собакой. Когда я говорю «драться», я имею в виду желание сделать друг другу по-настоящему больно. В тот день он швырнул меня на пол с такой силой, что я поняла: больше никаких драк. Лучше не доводить брата до ярости.

Стефания, будучи младше их обоих, избежала подобных схваток.

Вот что говорит об этом Каролина:

— Между нами разница в восемь лет, и я всегда понимала, что я старшая и обязана заботиться о ней. Я всегда относилась к ней как старшая к младшей. Нянчилась, следила, чтобы с ней ничего не случилось.

То же самое говорит Альбер:

— В детстве я много играл со Стефанией, когда та была малышкой. Я любил детей младше себя и даже в том возрасте был счастлив, что у нас в семье есть маленький ребенок. Мы с ней прекрасно ладили. У нас всегда были прекрасные отношения. Я знаю, что она сильно переживала из-за той драки. Она повлияла на нее сильнее, чем многие представляют себе, гораздо сильнее, чем мы думаем. Ей было трудно выровняться, общаться с людьми. Отсюда ее метания.

Стефания всегда была на виду, пресса преследовала и донимала ее, и Альбер хорошо понимал, что малейшая мелочь раздувалась до космических масштабов.

— Из-за своего возраста и некоторых желаний она постоянно ощущала сильное давление; родители вечно опасались, что с ней может что-то случиться. Лично мне ее искренне жаль. Она не заслужила такого отношения. Она просто хотела идти своим путем и однажды угодила в ловушку. Мы с отцом много говорили об этом. Его, естественно, тревожит ее судьба. Думаю, она все-таки научится доверять людям. Она очень милая, но из-за своей застенчивости иногда бывает холодной и грубой, потому что не знает, как себя вести с людьми. Это довольно странно, ведь наша семья попадала в разные ситуации, нам приходилось общаться с самыми разными людьми. Но она противилась этому, как оказалось, в ущерб себе. Если же она кому-то доверяет, то безоглядно. Возможно, она поддается влиянию не самых лучших людей.

Эта проблема, признавался Альбер, характерна не только для его младшей сестры.

— Я сам иногда прихожу к выводу, что чем больше я отдаюсь работе, тем более одиноким себя чувствую. Разумеется, рядом со мной есть люди, которые готовы помочь, дать совет, но окончательное решение остается за мной, а значит, и ответственность лежит на мне. Мне кажется, что чем больше власти я получаю, тем больше людей клянутся мне в дружбе. Как тут быть, не знаю. Я привык доверять людям, но мне часто приходилось испытывать разочарование.

В семье она была отчаянным сорванцом.

Как и старшая сестра, Стефания училась в начальной школе в Монако, брала уроки игры на фортепиано и посещала балетную школу. Как и старший брат, она занималась спортом. Поскольку Каролина и Грейс учились в закрытой школе при женском монастыре, вполне естественно, что Стефания продолжила образование в такой же школе.

Учиться в Англии, как Каролина, Стефания не пожелала, и ее отправили в монастырскую школу в окрестностях Парижа. Стефания ее сразу возненавидела. Сестры-монахини были старыми брюзгами, а место на редкость унылым, если не сказать, мрачным: школа находилась в лесной глуши. Ни Ренье, ни Грейс не представляли себе, как там ужасно, пока не увидели собственными глазами. Между ними даже произошла размолвка. Ренье хотел подыскать для дочери другую школу. Стефания ему вторила. Грейс возражала.

Вот что вспоминал Ренье:

— Мы привезли ее туда на машине, и как только я увидел это место, то сразу понял, что оно мне не нравится. В рекламном проспекте упоминался бассейн, но его и в помине не было. То же самое касалось и обещанных теннисных кортов: вместо корта я увидел вытоптанный клочок земли с провисшей, криво натянутой сеткой. Мы все сильно расстроились. Когда мы уехали, а дочь осталась стоять, махая нам рукой вслед, я заметил, что она плачет. Я сказал Грейс: «Мы совершили ошибку. Давай вернемся и заберем ее отсюда». Но она сказала: «Нет, лучше не надо». Жена оказалась тверже меня. Я был готов забрать Стефанию и отвезти в Париж.

При одном упоминании той школы Стефания морщится:

— Я ненавидела эту школу всеми силами души. Я проучилась там всего один семестр с сентября по декабрь, но с меня было более чем достаточно. Я сломала стопу и была вынуждена сидеть одна в комнате. Вы не поверите, но там на окнах были решетки, а территорию охраняли две немецкие овчарки, которых ночью спускали с поводка. Наверное, это делалось для того, чтобы никто из нас, девчонок, не мог самовольно сбежать. Нам не разрешали вешать на стены плакаты или фотографии. Нельзя было иметь радиоприемник. Испытание не для слабых! Честно говоря, не понимаю, почему меня туда отправили. Я ведь не сделала ничего плохого, чтобы засунуть меня в эту дыру. Теперь задним числом я догадываюсь, что тогда разводилась Каролина и родители не хотели, чтобы меня коснулась эта история. Но я ушла из школы при первой же возможности. За неделю до рождественских каникул я уже была дома. Просто собрала вещи и сбежала.

Ренье поддержал младшую дочь.

— В той школе были совершенно идиотские правила. Начнем с того, что девочки должны были носить темно-синие юбки в складку до самых лодыжек и белые блузки с длинным рукавом. Кроме того, они не имели права участвовать в управлении школой, в отличие от школы Святой Марии, где училась Каролина. Нужно было подчиняться приказам, а за проступки строго наказывали. Но хуже всего то, что душ можно было принимать лишь несколько раз в неделю.

— Только два раза, — с негодованием выпалила Стефания. Впрочем, она быстро поняла, что в данной ситуации может помочь ее равнодушие к десертам. — Мама приучила нас не есть слишком много сладкого. Поэтому мы все равнодушны к сладостям. Альбер любит конфеты. Когда мы росли, мама ставила на стол фрукты и йогурт. Никаких пирожных или трубочек с кремом, разве что изредка. В школе я быстро поняла, что многие девочки — сластены и в обмен на десерт готовы уступить свою очередь на душ. Поэтому мы договорились: я им — мою порцию десерта, они мне — возможность принимать душ каждый день. Я предпочитала быть чистой и голодной, чем толстой и грязной.

Не дождавшись окончания первого семестра, Стефания перешла в закрытую школу, где обстановка и нравы были более человечными. Она располагалась недалеко от их парижской квартиры.

— Там было намного лучше. В среду я могла вернуться на ночь домой. Эта школа мне нравилась. Там у меня была отдельная комната и правила были не очень строгими. Я могла принимать душ каждый день, но по-прежнему не притрагивалась к сладостям.

В 1982 году Стефания сдала экзамены на степень бакалавра и собиралась продолжить учебу, но автомобильная авария, в которой погибла ее мать и едва уцелела она сама, изменила ход ее жизни.

Каждый переживает горе по-своему. Стефания хотела полностью отгородиться от мира.

Ее другом в то время был Поль Бельмондо, сын знаменитого французского актера Жана Поля Бельмондо. Он навещал ее в больнице, утешал и, когда Стефания выздоровела, отвез в Париж. Здесь они целыми днями смотрели видео. Она жила у него в квартире, спрятавшись, словно улитка в раковину, от окружающего мира, что не могло не тревожить ее родных.

Когда Стефания заявила, что не намерена продолжать учебу в университете, Ренье и Альбер с Каролиной пытались переубедить ее, но тщетно. Вскоре она сообщила, что ее интересует мода и она хочет попробовать себя на этом поприще. Заняться чем-то по-настоящему она смогла лишь спустя год, а осенью 1983 года записалась на курсы манекенщиц. Когда она их окончила, давний друг семьи Марк Бохан взял ее на работу в качестве личного ассистента по дизайну в фирму Christian Dior.

Тем временем Стефания начала постепенно приходить в себя. Однажды она появилась на работе с волосами, выкрашенными на панковский манер в ярко-оранжевый цвет. Руководство с порога отправило ее домой, велев немедленно перекрасить волосы. Ее предупредили, что с оранжевыми волосами ей лучше не возвращаться. Стефания вернулась домой, смыла оранжевую краску и на следующий день пришла на работу с волосами, выкрашенными в ядовито-зеленый цвет.

— Работа в Christian Dior меня многому научила. Я приходила на работу в половине десятого утра, оставалась там до конца рабочего дня и в конце каждого месяца получала зарплату. Это была настоящая работа. В Париже у меня была небольшая квартирка, где я жила одна. Мне было приятно, что отец позволил мне жить самостоятельно. В конце концов, мне было всего 18 лет. Я всем обязана Марку Бохану. С ним было интересно работать. Я даже не знаю, сумею ли когда-нибудь отблагодарить его за то, что он взял меня к себе.

Поля Бельмондо она сменила на сына Алена Делона Энтони. Затем ушла от Бохана и стала зарабатывать на жизнь манекенщицей, используя свою природную красоту.

— Вообще-то вместе с одной девушкой, с которой я познакомилась в Christian Dior, я мечтала открыть фирму, выпускающую купальники. Для этого нам нужен был начальный капитал. Я не хотела просить деньги у отца. У меня есть чувство собственного достоинства. Мне хотелось добиться всего самостоятельно. Моя знакомая, манекенщица по профессии, убедила меня, что я могу заработать этот начальный капитал на подиуме. Так я стала манекенщицей.

Высокая, стройная, с мальчишеской фигуркой и пронзительными голубыми глазами, Стефания без труда получила работу. Конечно, она получила бы ее благодаря своей привлекательности, но титул принцессы Монакской оказался весьма кстати, и вскоре ей платили за показы от 5000 долларов в день.

— Я стала обходить модельные агентства с портфолио под мышкой, — вспоминала она. — Так делают все манекенщицы. Не очень приятное занятие. В агентствах манекенщиц нещадно эксплуатируют. Я не была исключением. Я много работала и могу сказать, что бо́льшую часть времени фотографы занимаются аппаратурой, а не моделью. Им было наплевать на то, что мне жарко от осветительных приборов или что фотосессия надолго затягивалась. Если я жаловалась, они звонили по телефону и просили прислать им другую брюнетку.

По слухам, Ренье был недоволен тем, что Стефания стала фотомоделью. Однако, по ее словам, это не совсем так.

— Если бы он был против, он бы сразу заставил меня уйти из этого бизнеса. На самом деле он дал мне возможность пройти через этот опыт.

Одно нью-йоркское модельное агентство нашло ее сногсшибательной и организовало турне по США, желая показать американцам новое лицо. Агентство не поскупилось и вложило немалые деньги в рекламу, зная, что, если надежды на ее успех в Штатах оправдаются, оно получит неплохую прибыль. Увы, в самую последнюю минуту турне отменили. Вернее, от него отказалась сама Стефания. Тут же пошли сплетни, будто Ренье, недовольный дочерью, запретил ей эту поездку.

Вот что говорит об этом сама Стефания:

— Все было не так.

От турне по США она отказалась по той причине, что несколько месяцев перед поездкой много и тяжело работала и неожиданно заболела.

— За день до того, как я должна была вылететь в Штаты, я была на работе. Я надеялась освободиться к шести вечера, но работать пришлось до двух часов ночи. Я так устала, вкалывая почти месяц по шестьдесят часов в неделю, что, придя домой, внезапно потеряла сознание. Подруга нашла меня лежащей на полу и вызвала мне «скорую», которая забрала меня в больницу.

К тому времени работа позволила ей скопить денег, чтобы осуществить заветную мечту — создать фирму по производству купальников. Вместе с подругой Стефания начала выпускать линию купальников Pool Positions, которую они рекламировали как «сексапильную, но не вульгарную». Свою первую коллекцию они показали в Монако, собрав среди прочей публики немало знаменитых людей. Презентация прошла на ура, и их купальники приобрели крупные нью-йоркские универмаги Bloomingdale, Macy и Harrods.

Успех ошеломил Стефанию, которая с трудом верила — впрочем, не только она, — что в первый же год им удалось достичь такого объема продаж.

— Хочется думать, что успехом мы в первую очередь обязаны хорошему качеству наших купальников, а не моему имени. Разумеется, мы устроили показ в Монако, и это существенно способствовало продажам. Почему бы нет? Но в конце концов, главное — угодить вкусам покупателей. Если купальники в магазинах не продаются, значит, дело в их качестве, а не в имени кутюрье. Увидев плохие купальники, покупатель сказал бы: «Спасибо, но я подожду до следующего года». Но этого не случилось. Наоборот, мы стали получать новые заказы со всего мира.

Увы, деловое партнерство оказалось недолгим.

Девушки не сошлись характерами, и через два года подруга Стефании ушла.

— Мне казалось, что меня предали. Было обидно, когда она ушла, ведь я считала ее верной подругой. Дружба для меня многое значит, настоящего друга найти нелегко. Но, наверное, так бывает у всех. В Париже у меня есть настоящий верный друг, мы с ним знакомы 12 лет. Он из тех людей, кому можно позвонить в любое время дня и ночи. Скажи я ему, что мне нужна его помощь, и он тотчас ко мне приедет. Думаю, что измену в дружбе пережить тяжелее, чем в бизнесе и даже в любви.

Возможно, Стефания продолжила бы заниматься купальниками одна, но вскоре они отошли для нее на второй план, уступив место музыке и шоу-бизнесу. Ей предложили выпустить пластинку. Ее песня «Неотразимый» (Irresistible) моментально заняла первые строчки во французских музыкальных хит-парадах. Хотя голосок у нее слабоват и не идет ни в какое сравнение с голосами, скажем, Барбары Стрейзанд или Селин Дион, за три месяца после выхода первый диск Стефании разошелся в Европе в количестве 1 300 000 экземпляров. Всего было продано 5 000 000 экземпляров. Музыкальные критики поспешили заявить, что дело не в песне, а в личности и особом статусе исполнительницы, и коммерческий успех был предсказуем.

— Я даже не ожидала, что так получится, — призналась Стефания. — Никогда не думала, что пластинка будет так хорошо продаваться. Но, получив возможность петь, я поняла, что мне всегда этого хотелось. Петь и выступать на сцене.

Сделать ставку на французскую поп-музыку, чтобы добиться успеха на французской сцене, — в этом была своя логика. Но только не для Стефании. Да, ее запись попала на первое место хит-парадов, однако, если она хочет добиться настоящей славы, заработанной собственным талантом и трудом, а не с помощью титула и имени родителей, ей придется уехать из Франции.

К такому решению Стефанию подтолкнул ужасный случай, когда ее едва не похитили. В ноябре 1984 года некая парочка попыталась силой забраться в ее машину и увезти ее с собой.

— Очень странная история. Через дорогу от нашего дома расположен полицейский участок. Я въезжала в гараж дома, когда какой-то парень приставил к моей голове пистолет. Я застыла на месте. Тело одеревенело, но голова работала четко. Я попыталась пригнуться, понимая, что лучше получить пулю в руку или ногу, чем в голову. При этом я попыталась оттолкнуть от себя налетчика. Неожиданно с другой стороны машины появилась сообщница этого типа, — рассказывает дальше Стефания. — «Пристрели ее!» — крикнула она. Неожиданно мне пришла в голову неплохая мысль. «Слушай, — обратилась я к парню. — Мой отец сейчас спустится сюда. Если хочешь поговорить с ним, давай все вместе поднимемся в нашу квартиру. Это будет самое правильное. Давайте поднимемся наверх и поговорим. За мертвое тело вам никто не заплатит». Тогда налетчик испугался и убежал. Меня же охватил настоящий страх. Я еле доковыляла до консьержки, сидевшей в нашем подъезде. Так скверно, как тогда, мне еще ни разу не было.

С почтовой маркой можно сделать две вещи. Можно ее наклеить на письмо, а письмо кому-то послать либо положить в альбом вместе с другими марками и время от времени рассматривать.

Но любая марка, которую вы купили и положили в альбом, — это услуга, за которую вы заплатили, но не воспользовались. Именно по этой причине почтовые отделения во всем мире, включая Монако, желают, чтобы вы собирали марки.

Почтовые марки Монако появились на свет благодаря князю Шарлю III, который поместил на них свой портрет. Было это в 1885 году. Сегодня марки не только летопись истории Монако, но и своего рода «памятники» поездам, самолетам, рыбам, флоре и фауне, гоночным автомобилям и судам, местным церквам и святым, произведениям искусства, радио, телевидению и цирку. Короче, всему, что может представлять интерес для филателии.

Ренье очень интересовался марками и одобрял каждый новый выпуск, не потому что сам их собирал (хотя в княжеском дворце выставлены все серии местных марок), а потому что для «корпорации Гримальди» это был прекрасный бизнес.

— Мы прежде всего работаем для филателистов, — пояснял он. — Хотя большинство современных стран печатают марки офсетным способом, мы свои гравируем. Тем самым мы повышаем их ценность, в том числе в глазах коллекционеров. С другой стороны, это очень сложный бизнес. Если напечатать слишком много марок, никто не захочет их покупать, и они утратят часть своей рыночной стоимости. Если тираж будет слишком маленьким, то вы ничего не заработаете, потому что проданное количество не покроет затрат.

Лицо Грейс появилось на монакских марках сразу после замужества, и филателисты с удовольствием покупали их. Марки с портретом княгини Грейс приносили хорошую прибыль.

В 1993 году Американская почтовая служба также решила увековечить память о Грейс на своей марке. Но поскольку американское законодательство запрещает помещать на знаках почтовой оплаты портреты глав иностранных государств, в качестве образа была выбрана ее героиня из фильма «Деревенская девушка», который в 1954 году принес ей «Оскар».

Ренье согласился выпустить марку с тем же образом.

Так 24 марта 1993 года одновременно вышли две марки. Одна в Монако, достоинством в 5 франков, — «Княгиня Грейс», другая в США, достоинством в 29 центов, — «Грейс Келли».

Выпустив эту марку, Монако впервые официально признало карьеру Грейс в кино, а США впервые посвятили марку киноактрисе.

Смерть Стефано повергла в смятение всю семью. Каролина с детьми удалилась на ферму в деревню Люберон рядом с Сан-Реми, примерно в трех часах езды от Монако, чтобы уединиться и предаться скорби.

Дети пошли учиться в местную школу, и она с огромным мужеством помогала им пережить утрату. В свою очередь, они, сами о том не догадываясь, помогали ей выдержать это испытание. Благодаря им, по признанию Каролины, она заставляла себя каждое утро встать с постели.

Каролина переживала смерть мужа с тем же сдержанным достоинством, как когда-то гибель матери. И все же страдания отразились на всем ее облике. Она сильно похудела, коротко остригла волосы и одевалась предельно скромно. В первый год после смерти Стефано она бывала лишь на могиле мужа.

Ренье старался оградить дочь от назойливой прессы и освободил ее от официальных обязанностей, сказав, что она может приступить к ним снова, когда найдет в себе силы. На официальных мероприятиях Каролину заменяли Альбер и Стефания. И не потому, что их просил Ренье, а потому, что они хорошо понимали, какую боль испытывает старшая сестра.

Вот что рассказала о том времени Надя Лакост:

— Дворцовый календарь и календарь сердца — разные вещи.

Каролине понадобился год, чтобы постепенно вернуться к прежней жизни. Долгое время она не могла улыбаться. Прежде она всегда была жизнерадостной, теперь жизнерадостность возвращалась к ней медленно. Не способствовали этому и лживые измышления бульварной прессы о ее стесненном финансовом положении.

Переехав в Люберон, она полагала, что здесь будет легче уберечь детей от стресса. В Любероне у них были все преимущества сельской жизни: скажем, животные на скотном дворе, которых не было во дворце. Кроме того, Каролина надеялась, что здесь дети будут лучше защищены от внимания прессы. По ее мнению, она сама, ее брат и сестра в детстве слишком часто фигурировали на страницах газет и журналов, в результате чего журналисты вообразили, что дети Грейс и Ренье — чуть ли не их собственность и средства массовой информации имеют право преследовать их всю жизнь.

Именно этого Каролина надеялась избежать в отношении своих детей. Тем более, говорила она, времена изменились и в наши дни внимание прессы может иметь далеко идущие последствия.

Оградить детей — таков был ее первый долг. Увы, журналисты смотрели на дело иначе. Папарацци ходили по пятам за принцессой, осаждали ее дом, преследовали детей по дороге в школу. Через некоторое время местные жители усвоили, что дорогу к дому Каролины туристам лучше не показывать. Лишь когда они стали выражать недовольство любопытными репортерами, жизнь Каролины и ее детей вошла в нормальное русло.

Первые годы после гибели Стефано Каролина поддерживала отношения с его родственниками, понимая, что они тоже понесли тяжелую утрату. Ей хотелось, чтобы дети сохранили добрые отношения с бабушкой и дедушкой, двоюродными братьями и другими родственниками с отцовской стороны.

Где-то около 1990 года газеты заговорили о ее романе с молодым французским актером Венсаном Линдоном.

Какое-то время Каролине и Венсану было просто очень хорошо вместе, несмотря на обилие «друзей», готовых рассказать всему миру о том, как развиваются их отношения.

Выяснив, что по отцовской линии Линдон связан с владельцами компании Citroen, а кто-то из предков матери был министром во времена Третьей республики, журналисты бесцеремонно объявили, что Каролина и Линдон связали себя узами брака.

Всякий раз дворец был вынужден опровергать слухи.

В конце концов Ренье счел своим долгом вмешаться. Он пообещал журналистам, что, если Каролина снова выйдет замуж, правительство Монако немедленно сообщит им об этом.

Увы, до замужества дело не дошло.

Со свойственным всем детям Грейс ирландским мужеством Каролина продолжала жить собственной жизнью.

Еще в детстве она полюбила играть на пианино и читать, причем круг ее интересов поражал широтой: классика, оперная критика XIX века и современная литература. Когда ее первый брак потерпел фиаско, она даже подумывала о том, чтобы стать писательницей.

В 1981 году к ней обратилась парижская редакция газеты International Herald Tribune с предложением написать статью о ее жизни в Монако. Так состоялся ее дебют в литературе. Статья называлась «Настоятельная потребность в лазури».

«Многие идеализируют свое детство, — писала она. — Особенно те, кто выросли в небольших городах с живописными окрестностями. Погода здесь прекрасная круглый год. Почти все свободное время вы проводите на свежем воздухе. А между тем в детстве мы почти не замечали ослепительной красоты этого места. Нам и в голову не приходило, что оно считается совершенно уникальным».

Каролина писала, что, лишь став старше и поездив по миру, она поняла, как любит Средиземноморье с его безоблачным небом.

Она хорошо знала, как местные жители относятся к полчищам туристов.

«Правила просты, — писала она. — Если вы принадлежите к мировой элите, то вы не просто едете куда-то, вы едете показать себя. Ваши разговоры вертятся вокруг частной жизни других людей. Вы ужинаете на террасе Hôtel de Paris. Перед вами тарелка с икрой. Мимо вас бесконечной чередой едут автобусы. Пассажиры таращатся на вас из окошек, показывают пальцами на женщин, шампанское, на вас».

То есть с одной стороны — толпы, высыпающие на тротуар из душных, пропахших потом автобусов. С другой стороны — те, кто стремятся быть красивыми и невозмутимыми, кого распирает от гордости при мысли о том, что они умеют пустить пыль в глаза. Где и как монегаски вписываются в этот пазл?

Скажу честно, наверное, мы в него не вписываемся. Мы научились ублажать туристов, хотя и не без жалоб и стонов. Мы научились не обращать внимания на безликие толпы и наглую элиту. В течение столетий, задолго до того, как люди начали путешествовать ради удовольствия, мы изо всех сил стремились сохранить нашу самобытность и отчаянно ее отстаивали.

К сожалению, газета напечатала лишь отрывки, приложив к публикации невыразительную фотографию автора в возрасте 9 лет. Каролина, вложившая в статью душу, была сильно разочарована. Ее мать тоже. Грейс прочла написанный дочерью очерк и считала, что Каролина может стать неплохим журналистом.

Несмотря на то что газета так бесцеремонно обошлась с ее материалом, Каролина стала писать для французских журналов. Среди ее журналистских удач весьма дельное интервью со знаменитым итальянским баритоном Руджеро Раймонди.

Хотя на первом месте для нее по-прежнему были дети, она время от времени бралась за перо и вместе с парижскими друзьями издавала сатирический альманах.

В Монако ей приходилось исполнять официальные обязанности, а после смерти Грейс на нее была возложена роль первой леди. Каролина приняла руководство монакским отделением Фонда княгини Грейс и балетной школой, которую ее мать основала для юных дарований. Кроме того, она стала президентом Монакского фестиваля искусств.

— Когда президентом была мама, — вспоминала она, — фестиваль мог растянуться на целый год. Под него подверстывали самые разные представления. Она хотела, чтобы он продолжался 2–3 недели, но не успела этого сделать. Я первым делом поставила четкие временные рамки: теперь фестиваль длится 3 недели.

Придав фестивалю новую форму, Каролина также помогла возродить старинные оперы. Правда, они были рассчитаны на ценителей. В Монако проводился фестиваль барочной музыки, фестиваль музыкальных фильмов, выставки скульптуры и живописи, а также экспериментальные театральные постановки. В соответствии с традиционным интересом к балету, Каролина завершила начатую матерью работу по созданию профессиональной балетной труппы оперного театра Монте-Карло.

Это потребовало немалых усилий.

«Набрать труппу, организовать продажу билетов, составить репертуар и расписание турне, пригласить хороших балетмейстеров. Мы пытались поддерживать равновесие между русскими балетами Дягилева и классикой, такой как «Лебединое озеро» и «Щелкунчик». Кроме того, мы поставили несколько современных, экспериментальных спектаклей».

В это время Каролина организовала службу психологической поддержки молодым людям, попавшим в беду, употреблявшим наркотики, конфликтующим с полицией, родителями, или просто безработным, которые нуждались в том, чтобы их выслушали по телефону и дали совет.

Отлично сознавая, что пустоту, возникшую после смерти матери, может заполнить только общественная деятельность, Каролина отдавала ей лишь часть себя и своего времени. Дети всегда были для нее приоритетом, и Ренье это ценил. Он понимал, что Каролина хочет жить в гармонии с природой, подальше от фотообъективов и пристального внимания прессы, донимавшей ее в Монако. Он, как никто другой, понимал, что детей она хотела воспитать так, как ее родители не смогли воспитать своих.

— Иногда, — говорила она, — у меня столько дел, что голова идет кругом. Нет времени, чтобы сесть и спокойно подумать. Самое трудное — отвечать на письма людей, которые просят помощи, чья жизнь пошла под откос. Иногда просто не знаешь, как им помочь. А ведь мы получаем такие письма ежедневно. Временами у меня возникает ощущение, что я просто социальный работник, который пытается помочь людям.

Но пресса, как всегда, искажала реальность. Она изображала Каролину интриганкой, которая вынашивала планы дворцового переворота. Ей не раз задавали вопрос: а как же все эти истории о том, что вы мечтаете занять трон?

Тут глаза ее загорались.

— Вы имеете в виду россказни о том, как я плету интригу за интригой в темных коридорах дворца? Ришелье и Мазарини — просто невинные младенцы рядом со мной, не так ли? Так вот, хочу вам сказать, что я жду не дождусь дня, когда Альбер наконец женится. Тогда я смогу передать часть моих обязанностей его жене и полностью посвятить себя семье. Разумеется, я постоянно слышу от него, что он еще не встретил свою половину. А пока у меня часто нет времени на себя и детей, хотя в трудные минуты я мечтаю лишь об одном: сесть и почитать книгу Джоан Коллинз.

С самого детства Альбера, как его отца и сестер, мучил один вопрос: как узнать, кто тебе друг, а кто нет.

— Думаю, четких рецептов здесь нет. Просто надо хорошенько узнать другого человека. Понаблюдать за ним в разных ситуациях. Я хотел сказать, неплохо бы его проверить, но это не совсем то. Мне любопытно смотреть на реакцию человека в той или иной ситуации. Конечно, не всегда нужно определять условия дружбы, потому что дружба — в первую очередь взаимопомощь. Но когда она превращается в улицу с односторонним движением и вас то и дело просят о каких-то одолжениях, вы невольно задаетесь вопросом: а дружба ли это?

С годами проблема становится все труднее.

— Я знаю, что у отца было огромное количество прекрасных друзей, но многих из них уже нет в живых, из-за чего он очень переживал. Ему трудно заводить новых друзей. И хотя у него много знакомых, это совсем не то, что старые проверенные друзья, которым он доверяет.

Альбер отмечал, его отец научился жить и работать в одиночестве и может долгое время обходиться без других людей.

— Я так не могу. Мне нужно, чтобы меня окружали люди.

Другая трудность состоит в том, что он сам все время должен быть на публике.

— Как-то раз мне сказали, что мама была больше занята, чем папа, потому что она часто раздавала призы и участвовала в благотворительных сборищах. Ее видели чаще, чем его, и казалось, она трудится больше, чем он. Но большинство мероприятий, где мы бываем, — это и есть наша работа. Будь у меня выбор, я бы на них не пошел. Но присутствовать на мероприятиях и сидеть за письменным столом далеко не одно и то же. Теперь мне понятно, что многие просто не видят этой разницы, особенно когда речь идет о нас.

После гибели Грейс Альбер переехал в свои апартаменты во дворце.

— Иначе отцу пришлось бы жить там одному.

Впрочем, он не имел ничего против того, чтобы вернуться в комфортные условия. Больше того, Альберу нравилось проводить время с отцом.

— Мы с ним могли разговаривать часами.

Ренье ценил его присутствие. Он хорошо понимал сына даже тогда, когда тот предупреждал его, что не будет ночевать дома.

Альбер сохранил свою холостяцкую квартиру в городе. Когда Ренье был молод, такие квартиры называли «любовными гнездышками». Оба понимали, что Альберу не пристало приводить во дворец молодых женщин, даже в его личные апартаменты.

Как когда-то его отец, достигнув известного возраста, Альбер превратился «в одного из самых завидных женихов» Европы.

Определение его раздражало.

— Странно, но я никогда не воспринимал себя как завидного жениха. Даже сейчас, когда это определение попадается мне на глаза, оно всякий раз меня удивляет. Такое впечатление, что все только и делают, что хотят меня женить. У меня есть целый список матерей, которые пытаются выдать за меня своих дочек. Их фотографии сложены вон в той папке. Просто какой-то бред. Девушки тоже шлют мне свои фото и, не стесняясь, предлагают себя. Но ужасней всего, когда старый друг семьи говорит: «Приходи к нам на обед, хочу тебя познакомить с…» Терпеть этого не могу.

Время от времени имя Альбера мелькало рядом с такими именами, как Кэти Ли Кросби, Брук Шилдс, Дэрил Ханна, Шэрон Стоун, Бригитта Нильсен, Фиона Фуллертон, Ким Алексис, Лиза Мари Пресли, Клаудия Шиффер, Наоми Кэмпбелл, итальянская телеведущая Габирия Брандимарте и актриса Катрин Альрик, которая, узнав о его неверности, по слухам, вернула ему букет и выставила за дверь все его вещи, приложив к ним записку: «Любовь без верности — как цветок без солнца».

Познакомиться с женщиной не составляло для него труда.

— На дискотеках, на вечеринках, на пляже и даже на улице я всегда говорю девушкам: «Привет!» Почему бы нет, если мне это нравится?

Связать себя серьезными отношениями — совсем другое дело.

— Я всегда вынужден спрашивать себя: почему она со мной. Ей нравлюсь я или мой титул? Когда я знакомлюсь с женщиной, она может быть очень милой, но откуда мне знать, что ей на самом деле нужно. Что у нее на уме? Более того, я отлично понимаю, что, когда найду свою избранницу, мне придется выдержать давление прессы и местных жителей. Ее станут рассматривать в буквальном смысле под микроскопом, и ее неизбежно будут сравнивать с моей матерью. Такое испытание не каждому по плечу.

Его выводила из себя навязчивая идея прессы: когда же Альбер наконец женится?

— Это страшно действует на нервы, — признавался он. — И вообще, это крайне неприятно, не знаю, что сказать, чтобы всех успокоить. Когда наконец появится та, с которой мне захочется связать мою жизнь, все об этом сразу узнают. Это лишь вопрос времени. Человек может быть не готов, не уверен или пока не встретил свою половину. Возможно, мое стремление к независимости помешало мне завязать серьезные отношения. Но я не собираюсь жениться лишь для того, чтобы кому-то угодить.

Ренье часто говорил:

— Я бы хотел, чтобы он был независимым и в то же время создал семью. Потому что это важно.

Обычно так говорят все родители о своих неженатых отпрысках.

— Я приму правильное решение, — настаивал Альбер, — когда придет время. Я женюсь, когда найду себе пару.

Кстати, от Альбера не требовалось жениться на католичке, но их дети должны быть воспитаны в католической вере, ибо они будут считаться наследниками. Если своих детей у него не будет, то право престолонаследования перейдет через Каролину к ее старшему сыну Андреа.

Ренье давно махнул рукой на затянувшееся одиночество сына. Лишь время от времени он выказывал нетерпение. Когда репортер журнала Time спросил у него: «Вас не беспокоит, что ваш сын еще не женат?» — Ренье ответил:

— Нет. Просто он очень разборчивый. Кроме того, он сильно переживал разводы сестер. Но я уверен, что рано или поздно у моего сына будет семья. Это важно.

К сожалению, один из самых завидных женихов стал лакомой добычей для женщин, преследующих собственные цели. Так, в 1986 году страстный роман с немецкой манекенщицей кончился судебным разбирательством в связи с установлением отцовства. Суд постановил провести анализы крови, которые опровергли притязания истицы.

Кроме того, как часто бывает с неженатыми мужчинами зрелого возраста, поговаривали, что Альбер гомосексуалист. Об этом ходили упорные слухи, потому что людям хотелось в них верить.

К чести Альбера, он не слишком переживал по этому поводу.

— Подобные утверждения, конечно, малоприятны, и я до известной степени был задет. Но затем я научился относиться к ним философски. Люди, которые мне небезразличны, отлично меня знают. Так что я давно перестал обращать внимание на такие вещи. Когда эти слухи впервые дошли до меня, я изо всех сил пытался их опровергнуть. Поняв, что тем самым лишь привлекаю к ним еще большее внимание, я перестал это делать. Ничего не поделаешь.

К 25 годам Стефания остепенилась, стала заметно спокойнее, чем прежде, главным образом благодаря американскому продюсеру Рону Блуму, в которого она влюбилась.

— Он нравится моему отцу, — призналась она. — Ему за тридцать, он пишет музыку и тексты, играет на двадцати инструментах и выпускает мои записи. У нас с ним много общего. И самое главное — прекрасные отношения. Он очень умный и образованный и воспитан в духе уважения к семейным ценностям, что важно для нас обоих. После разрыва с предыдущим бойфрендом, когда мои отношения с отцом складывались не лучшим образом, именно Рон объяснил мне, как важно для меня помириться с отцом. И очень мне в этом помог. Он сказал: «Лучшее, что у тебя есть, — это твоя семья. Они все тебя любят, поэтому я бы не советовал тебе отворачиваться от них. Покажи им, что ты тоже их любишь». Это был очень важный совет.

Блум действительно помог Стефании наладить отношения с отцом.

Стефания и Ренье несколько раз в неделю говорили по телефону на разные темы, шутили.

— Мы очень близки, все четверо. Иногда кто-то из нас отдалялся, чтобы пожить своей жизнью, но неизменно возвращался назад. Семья — это лучшее, что есть в жизни.

Еще до романа с Блумом, когда Стефания пыталась наладить свою жизнь, отец говорил ей, что он за серьезные отношения, но лучше не торопиться.

— По словам Рока, он не хотел, чтобы я упала в его объятия, лишь потому, что сейчас переживаю трудные времена. Он подчеркивал, что остается моим другом и согласен ждать, пока я сама не буду готова к чему-то более серьезному. Столь уважительное отношение было для меня внове.

Когда они почувствовали, что такой миг настал, они стали подыскивать дом.

— Мы четыре месяца прожили в отеле, пока искали дом. Четыре месяца в гостиничном номере — серьезное испытание. Если вы выжили, вам уже ничего не страшно.

В конце концов влюбленные нашли в Лос-Анджелесе дом с горничной, которая приходила два раза в неделю помочь по хозяйству, и садовником, который также заглядывал пару раз в неделю, чтобы подровнять кусты. Другой прислуги у них не было. Стефания сама покупала продукты и стряпала. К слову сказать, готовила она лучше всех в семье.

Когда Ренье навестил младшую дочь в Лос-Анджелесе, ему там так понравилось, что он провел у них пять дней. Хотя князь остановился в гостинице, каждое утро в половине одиннадцатого он приезжал к ней и, как и все отцы, осыпал свою любимицу подарками. В самый первый день он обошел весь дом, отметил для себя, что еще нужно купить, после чего тотчас же отправился с друзьями в торговый центр, где приобрел в числе прочего микроволновую печь.

Первый альбом Стефании вышел в США весной 1989 года. Все песни написаны ею и Блумом.

— Это было нелегко, но, с другой стороны, приятно. Я люблю выступать. Странно, я не могу встать и произнести перед людьми речь, потому что страшно нервничаю, но, когда поднимаюсь на сцену и пою, я абсолютно спокойна. А потом раздаются аплодисменты, и у меня по спине бегут мурашки. Это ни с чем не сравнимое ощущение. Нет ничего более ценного для исполнителя, чем контакт с аудиторией, особенно когда исполняешь балладу и весь зал щелкает зажигалками. Похоже на огромный торт со свечами.

Музыкальная карьера стала делом ее жизни, но не за счет обязанностей дома, в Монако, неизменно подчеркивала она в разговорах с отцом.

— Я всегда делала то, что меня просили. Скажем, я член Организационного комитета циркового фестиваля. Люди обычно забывают, что я еще молода. Они говорят: «Стефания ничего не делает, не хочет брать на себя ответственность». Но меня стали о чем-то просить лишь в последние два года, и, когда меня просят, я никогда никому не отказываю.

Роман с Блумом кончился в начале 1990 года. Пара рассталась довольно неожиданно, и вскоре Стефанию повсюду сопровождал молодой французский предприниматель Жан-Ив ле Фюр.

Пресса даже цитировала ее слова, что Жан-Ив — это серьезно.

Судя по всему, ле Фюр понравился Ренье, потому что в апреле того же года дворец официально объявил о помолвке Стефании. Она никогда не скрывала, что больше всего в жизни хочет найти достойного спутника жизни и иметь крепкую, дружную семью.

Казалось, такого спутника она нашла. Увы, в середине лета близкие друзья начали поговаривать о том, что свадьба не состоится, поскольку дата все еще не была назначена.

Однажды в Монако в конце 70-х годов прошлого века Грейс ехала в машине одна. Машина была смешная: лондонское такси, которым легко управлять на узких улицах. Поскольку заднее сиденье в машине просторное, там всегда можно усадить других пассажиров или положить покупки.

Грейс всегда водила машину чрезвычайно осторожно и медленно. Если с ней были дети, они всегда начинали над ней подшучивать:

— Быстрее дойти пешком.

И вот теперь она вырулила на стареньком кебе с rue Grimaldi на Place d’Armes. Грейс была в очках — она всегда надевала их, когда садилась за руль. Но она, видимо, задумалась о чем-то своем, выезжая на перекресток, и не заметила, как прямо перед ней вылетел какой-то итальянец. Он не нарушил правил. Грейс врезалась ему прямо в бок.

Испуганная, хотя и не пострадавшая, княгиня вышла из машины, чтобы извиниться. Она прекрасно понимала, что виновата, и была готова загладить свою вину. Итальянец был в ярости и не стал даже слушать ее извинения. Выскочив из машины, он указал на вмятину и заорал на Грейс.

Она попыталась его успокоить, сказав, что он совершенно прав. Но пусть не переживает, ее страховка покроет нанесенный его машине ущерб.

Но итальянец не желал ничего знать и продолжал осыпать ее оскорблениями.

Через несколько секунд на месте происшествия уже был полицейский, который следил за дорогой, ведущей наверх в Ле-Роше. Он отдал Грейс салют, а итальянца попросил угомониться.

— Мадам приносит вам свои извинения, — сказал он итальянцу, — и готова взять на себя все ваши расходы.

Но итальянец никак не мог остановиться.

— Эта стерва врезалась в меня!

Полицейский посоветовал ему придержать язык.

Увы, его слова не возымели действия. Итальянец продолжал размахивать руками и ругаться.

Полицейский счел своим долгом осадить хама, заявив открытым текстом следующее:

— Если ты не закроешь рот, я упеку тебя за решетку. Если ты посмеешь еще раз оскорбить княгиню Монакскую, я тебя арестую.

Итальянец тотчас же умолк. Он резко развернулся, чтобы еще раз взглянуть на женщину, которая помяла бок его машины, и до него наконец дошло, кто перед ним.

Грейс повторила, что это ее вина и она возместит ему все расходы. Вскоре за ней из дворца прислали другую машину.

Грейс, как и обещала, возместила итальянцу причиненный ущерб. После этого случая она говорила друзьям:

— Я больше никогда не сяду за руль.

К сожалению, она не сдержала это обещание.

Монегаски лишились своей княгини. Достоинство, с которым они перенесли утрату, уступало лишь красоте этой женщины. Правда, несколько досадных инцидентов могли нарушить торжественность момента.

Когда возле собора показался лимузин первой леди Америки Нэнси Рейган, которая не только представляла на похоронах своего мужа, президента США, но и прилетела как близкий друг, служба охраны заметила на крыше собора некоего человека. Нэнси Рейган тотчас провели в собор через черный ход. Тем временем агенты схватили мужчину. Он оказался кинооператором, имевшим эксклюзивное право вести съемку с крыши собора.

Даже папарацци в тот день отдали Грейс дань уважения.

Впрочем, некоторые иностранцы, жившие в Монако, предавались странным футуристическим фантазиям. Раньше они самонадеянно полагали, что, пока на троне были Грейс и Ренье, за эту тихую гавань, свободную от налогов, можно было не беспокоиться. Теперь, когда Грейс не стало, они недоумевали: останется ли здесь все по-прежнему? Отречется ли Ренье? Что ждет Монако?

Когда гибнет идеал, это печально, но, когда рушится финансовая стабильность и привычный образ жизни, это задевает за живое.

Измученная чувством вины и ложными слухами о ее роли в автокатастрофе, Стефания искала забвения в бурной личной жизни. Общество могло бы понять и простить, будь на ее месте кто-то другой.

Поскольку ее фото на обложке гарантировало огромные тиражи, скандальные истории о ее романах с неподходящими мужчинами, включая одного, имевшего судимость, чередовались с россказнями о том, что родной отец от нее отрекся и лишил ее наследства.

Ренье не всегда одобрял ее проделки, и все же она оставалась его дочерью, а он — ее отцом.

Даже если он на нее сердился, то неизменно повторял: «Что бы ни случилось, главное держать дверь открытой».

Вместе с Ренье за Стефанию переживали Альбер и Каролина. Старший брат и сестра считали, что она сама дает пищу бульварной прессе. Альбер никогда этого не скрывал.

— Она не всегда осмотрительна и нередко привлекает к себе внимание прессы.

Но Стефания была его любимой младшей сестрой. Главная ценность, которую Грейс и Ренье оставили детям в наследство, была семья.

Открыто признавая, что у нее были трудности, Стефания спешила добавить, что, как бы ни складывалась ее жизнь, она никогда не отворачивалась от семьи и не забывала свои официальные обязанности. «Я всегда делала то, что от меня требовалось».

Ренье провел целый день за письменным столом в кабинете.

Расположенный в башне дворца, его рабочий кабинет представляет собой просторную комнату, набитую всякой всячиной, скопившейся здесь за полвека. Справа от двери стоит стол, заваленный папками и уставленный фотографиями детей и внуков в серебряных рамках. У стола — большой старомодный сейф, где, по всей видимости, хранятся семейные реликвии.

Рабочий стол стоит в дальнем углу лицом к двери. Рядом — диван, кресло и кофейный столик. Столы по соседству с рабочим столом также уставлены фотографиями.

Конечно, среди них — фотоснимок Грейс.

В углу кабинета есть небольшой персональный лифт, похожий на треугольную клетку, который при необходимости может доставить его этажом выше, в другой кабинет, который используется главным образом как конференц-зал. Над ним расположен личный кабинет Альбера.

Он такого же размера, как и основной кабинет, правда, обставлен иначе. С одной стороны стоит обтянутый зеленым сукном стол, у противоположной стены — небольшой рабочий стол. Оба стола также уставлены семейными фотографиями. Кроме того, здесь есть несколько застекленных шкафов с разными сувенирами, в том числе коллекция серебряных рыб и ракообразных.

На восточное окно наведен огромный бронзовый телескоп, а для коллекции автомобилей ее владелец создал специальный музей. Стены украшают живописные полотна, в том числе знаменитый «Шторм», где изображена лодка посреди бурного моря. Серое небо на этом полотне удачно сочетается со строгими серыми стенами кабинета.

Мы возвращаемся в главный кабинет. Здесь Ренье в синем блейзере, в белой рубашке с синим галстуком и в серых брюках берет сигарету, потом садится в кресло рядом с диваном. Солнце заходит, но Ренье решает не зажигать свет. В полутемной комнате он тихо и рассудительно говорит о своем правлении.

— Ошибки? — Князь на минуту задумался, потом кивнул: — Как же без них? Если их не совершать, жизнь была бы до ужаса скучной. Но думаю, больших ошибок, которые повредили бы княжеству, не было. Мелкие наверняка были. Конечно были. Возможно, порой мы принимали неправильные решения или правильные, но не вовремя.

— Например?

— Например, строительство, — говорит он. — Напрасно мы возвели столько небоскребов. По крайней мере, нам следовало жестче контролировать этот процесс. Но, как я уже сказал, все произошло слишком стремительно. Разумеется, мы извлекли из этой истории урок. Если вы посмотрите в окно, вам в глаза бросится La Condamine. Это район порта. В один прекрасный день многое из того, что вы здесь видите, придется снести. Многие дома были построены 60–70 лет назад. В них отсутствуют необходимые инженерные коммуникации. Мы перестроим этот квартал, правда, обойдемся без многоэтажной застройки.

Строительство — вот, пожалуй, ключевое слово, характеризующее правление Ренье. Многие считают, что он войдет в историю как строитель — «Le constructeur».

Вот что говорит по этому поводу сам Ренье:

— Строитель — это хороший образ. Мне он нравится. Но должен пояснить, что я строю вовсе не для того, чтобы угодить спекулянтам недвижимостью. Боже упаси. Фонвьей — прекрасный пример того, какую роль играет для Монако строительство, но вместе с тем это был риск, потому что землю приходилось отвоевывать у моря. Опять-таки я не уверен, что хотел бы войти в историю Монако именно как строитель. Пусть лучше вспоминают, что я трудился на благо княжества, что мое правление было успешным, что я принимал верные решения.

Иными словами, когда нужно было принимать меры, вызывающие чье-то неодобрение, ему хватало мужества это делать.

— Нелегко принимать такие решения, но иногда у вас просто нет выбора. Я прислушиваюсь к чужому мнению. Мне не нужны подпевалы. Я всегда настаивал, чтобы перед тем, как я приму решение, каждый мог высказать, что он думает по этому поводу. Тех, у кого нет своего мнения, вычислить легко: эти люди всегда ждут, когда я первым выскажу свое. Проводя совещания, я никогда первым не раскрываю карты. Пусть сначала выскажутся другие.

Я спрашиваю у присутствующих их мнение и лишь потом делюсь своим. Конечно, бывает, что люди просто пытаются угадать мое мнение, но у них это не всегда получается. Знаю по опыту. Поверьте мне, это работает. Альбер сейчас тоже принимает участие в заседаниях, он видит мой стиль работы и учится у меня.

Альбер отдавал себе отчет в том, что следовать примеру отца будет нелегко. Все единодушны в том, что правление Ренье пошло на пользу Монако. Сравните княжество с другим городом с населением 37 000 человек. Может ли он похвастаться симфоническим оркестром, знаменитой балетной труппой, прекрасными парками и садами, пляжем, портом, первоклассными ресторанами, отелями и всеми новейшими достижениями?

Между тем, когда Ренье получил княжество, ничего из этого не было и в помине. И невозможно было себе представить ничего подобного.

Монегаски богаты, здоровы, образованны и спокойно ходят по улицам. Ведь Монако — самое безопасное место в Европе. В Монако всего 500 полицейских, то есть один страж порядка на 60 жителей.

— Я убежден в том, что с преступностью можно бороться лишь с помощью сильной полиции, многочисленной и хорошо оснащенной для того, чтобы успешно делать свое дело, — говорит Ренье. — Серьезной преступности у нас нет, равно как и наркомании. Конечно, бывают мелкие правонарушения, скажем, подростки нюхают клей, но серьезных преступлений у нас нет, и наркотики на улицах не продаются.

Стрельба у нас раздавалась один-единственный раз, когда налетчик, ограбивший банк, попытался скрыться с места преступления. Нам в некотором смысле повезло, что в княжество ведут всего четыре дороги, и полиции ничего не стоит их перекрыть. У нас есть специальное устройство, что-то вроде металлической ленты с шипами. Его в любую минуту можно привести в действие и пропороть шины машине, которая пытается скрыться. Так что нам довольно легко охранять свои границы.

Уличной преступности в Монако практически нет. Случаются убийства на почве ревности и кражи со взломом, когда преступники пытаются украсть из сейфа деньги или похитить ценную картину.

В 1999 году в Монако был убит банкир Эдмонд Сафра. Его дом подожгли. Подозреваемый в убийстве был арестован через несколько дней. Уличные грабежи — большая редкость. Проституция запрещена, по крайней мере уличная, равно как и порнофильмы. Если кто-то вздумает прогуляться по улице босиком, к нему тотчас подойдет полицейский и потребует, чтобы он надел обувь. Кроме того, Монако — одно из немногих мест на земле, где женщина может спокойно выйти на улицу в драгоценностях. Так было задумано.

Ренье этим очень гордится.

— У нас повсюду установлены видеокамеры: на перекрестках, в переходах, в общественных лифтах. Это весьма эффективный метод, и мы постоянно расширяем сеть видеонаблюдения. Скажем честно: если преступник видит на углу камеру, он дважды подумает, совершать ли ему преступление. Он знает, что полиция наблюдает за ним.

Но кое-кто, критикуя систему слежки, называет власть «Большим Братом».

Впрочем, сам Ренье в ответ на эти обвинения лишь морщится.

— Думаю, такие обвинения несправедливы. Мы не полицейское государство. Я не раз слышал такой комментарий, но совершенно с ним не согласен. В полицейском государстве полиция вмешивается в вашу частную жизнь, диктует, с кем вам встречаться, что говорить, что думать. В данном случае это не так. Ни на чью свободу мы не покушаемся.

Полиция существует для того, чтобы защищать, а не ограничивать чьи-то права. Большинство наших полицейских ходят в штатском. И давайте скажем честно: мы крошечная страна, где практически все друг друга знают. Скажите, как долго вы можете быть полицейским в штатском, прежде чем все догадаются, кто вы такой? И вообще, в этом мире существует большое несоответствие. Есть люди, которым стыдно демонстрировать власть и дисциплину. Лично я не согласен с утверждением, будто власть и дисциплина угрожают свободе. Без них воцарилась бы анархия. Она реально угрожает свободе.

«Возьмем, к примеру, религию, — говорит Ренье. — Официальная религия в Монако — католичество, но здесь есть и другие конфессии и даже секты, как крупные, так и малые.

Мы не изобретали экуменизм, но, как мне кажется, применили его на практике задолго до папы римского».

Поскольку разговор зашел о религии, было естественным задать ему вопрос, насколько крепка его собственная вера. Ренье признал, что с годами у него возникло немало вопросов, но благодаря отцу Такеру он все же остался в лоне церкви.

— Я восстал против церкви, как и многие другие, — сказал Ренье. — У меня было немало вопросов, и никто не мог мне дать на них удовлетворительные ответы. Но отец Такер понял мой протест и не стал его излишне драматизировать.

Лишь так он мог вернуть меня в лоно церкви. Терпеливо объяснял. Ничего не навязывал. А ведь так вполне мог бы поступить на его месте другой священник. Скажем честно, подозреваю, что большинство из них попытались бы убедить меня, что, ставя под сомнение свои отношения с церковью, я тем самым совершаю огромный грех. Отец Такер помог мне разобраться в себе.

Помимо всего прочего, Такер помог ему понять, какой должна быть церковь.

— Ведь что такое церковь? Это любовь, терпимость, понимание. Таков отец Такер. Знаете, меня всегда приводили в ужас школы для маленьких детей, где заправляют монахини. У них там на стене треугольник с глазком, и они говорят детям, что Господь следит за ними. По-моему, это совершенно неверный образ Бога. Лично я представляю себе Бога улыбающимся. А если что-то и рисовать, то, наверное, лучше сердце, чем глаз.

У Ренье как представителя династии были особые отношения с Ватиканом. Посол Ватикана присутствовал на бракосочетании Ренье и Грейс. Впоследствии супруги нанесли визиты всем папам, начиная с Пия XII. «Это был удивительный человек, настоящий святой. Когда я находился рядом с ним, мне всегда казалось, что из всех людей на земле он ближе всех к Господу. Он принимал нас у себя не за кофейным столиком и не вел светскую беседу. Нет, он принимал нас в небольшом тронном зале. Мы с Грейс сидели по обе стороны от него. Он был очень мил и учтив и вместе с тем глубоко предан Богу и вдохновлял своим примером».

Их визит к Иоанну XXIII прошел не в столь официальной обстановке, тем более что Ренье знал его в те годы, когда тот был нунцием в Париже и, бывая в Монако, не раз останавливался во дворце.

— Тогда он был просто монсеньор Ронкали, — вспоминал Ренье. — Как-то раз он приехал к нам для участия в каком-то мероприятии, не помню, в каком именно. Он был веселый, я бы даже сказал — вполне земной человек. Пий был интеллектуал, мыслитель, склонный к рефлексии. Вполне возможно, что лучшей кандидатуры, чем Иоанн, в тот момент не было. Общительный, разговорчивый и отнюдь не ревнитель протокола. Стиль вновь изменился с избранием Павла VI. Я всегда воспринимал его как переходную фигуру. Он был человеком доброй воли, но не слишком влиятельным.

У Ренье не было времени, чтобы близко познакомиться с Иоанном Павлом I, в отличие от Иоанна Павла II, о котором у него сложилось твердое мнение. По его словам, Иоанна Павла II слишком заботило, что о нем пишут в газетах. Ренье это не очень импонировало. По его словам, он предпочел бы, чтобы Папа «уделял больше внимания своей пастве».

Грейс была глубоко верующим человеком, поэтому римский священник, уроженец Монако, спустя несколько месяцев после ее смерти предложил причислить ее к лику святых. В первую годовщину смерти Грейс во время панихиды, которую он отслужил в одной римской церкви, отец Пьеро Пинтус заявил:

— Я предлагаю причислить Грейс Келли к лику святых. Как актрису я предпочитаю Ингрид Бергман, однако Грейс Монакская была верной женой и безупречной матерью. Она жила в мире, где сложно сохранить веру. У нее был сильный характер, и она обладала редкими способностями. У нее был дар благодати, а не только обаяние имени.

Идея канонизации понравилась Каролине, хотя она сомневалась в ее осуществимости. Взявшись изучать этот вопрос, она пришла к выводу, что это практически невозможно.

— Чтобы вас причислили к святым, нужно, чтобы вы еще при жизни совершили ряд чудес, и эти чудеса должны быть подтверждены церковью. Правда, в церкви кроме «святых» есть еще «блаженные» — первая ступенька на пути к лику святых. Возможно, мама могла бы стать «блаженной».

Отец Пинтус утверждал, что в Европе и в Америке люди собирают сведения о чудесах, которые совершила Грейс. Ходили истории о том, как матери больных детей молились Грейс и она якобы являлась к ним и ребенок исцелялся. Но, пока все эти истории не получили документального подтверждения, ни о какой скорой канонизации не могло быть и речи.

Даже Ренье был настроен скептически.

— Священник поднял шум, но все это несерьезно.

Каролина с ним согласилась:

— Боюсь, у нас нет достоверных чудес.

После смерти Грейс Ренье и его сестра Антуанетта вновь посвятили себя общественной жизни княжества. Антуанетта появлялась рядом с братом на разных мероприятиях, особенно на балу Красного Креста.

Но потом сын Антуанетты Кристиан написал о Гримальди книгу. В ней не было ничего, кроме лести, за которой скрывалось притворное равнодушие и низость избалованного юноши, который отказывался от всякой ответственности, игнорировал дядю и в конце концов лишился своей доли наследства. Даже если Ренье считал сестру причастной к этому сочинению, вслух он об этом не говорил.

Поскольку Антуанетта возложила на себя обязанности старшей государственной деятельницы, Ренье, похоже, не собирался поднимать шум вокруг этой истории хотя бы ради их прошлого.

— Когда мне исполнилось одиннадцать лет, я пошел в школу. Она оставалась дома, — рассказывал он, — живя то у матери, то у отца, то у деда. Мы не были близкими людьми, у каждого была своя жизнь. Говорят, будто она хотела захватить трон, но, по-моему, это преувеличение. Да, она меня критиковала. Возможно, зашла слишком далеко в своей критике, что не мешало мне быть с ней в хороших отношениях.

Инцидент сильно раздули. У нее была своя жизнь, у меня — своя, но это не значит, что мы сожгли все мосты и не разговаривали друг с другом. Да, порой я бывал на нее зол, а она, в свою очередь, сердилась на меня. Между нами были разногласия. Но мы никогда из-за этого не рвали отношений. И вообще, покажите мне брата с сестрой, у которых бы не было разногласий.

Было видно, что Ренье неприятно говорить о том давнем инциденте, когда Антуанетта с мужем пытались захватить трон. Обычно в таких случаях Ренье говорит, что не считает его настоящей попыткой переворота.

А вот о других случаях посягательства на его трон он рассказывает куда с бо́льшим удовольствием и даже с улыбкой. Например, на юге Англии жил некий Джордж Гримальди, державший паб и авторемонтную мастерскую. Так вот этот Джордж утверждал, что является 13-м маркизом и полноправным князем.

— Правда, это мало помогло, — добавляет Ренье с улыбкой.

Затем был итальянский адвокат по фамилии Гримальди, который утверждал, будто он прямой потомок одного из Гримальди, у которого в XVI веке незаконным образом отняли монакский трон, и у него есть документы, подтверждающие его право претендовать на этот трон.

— Когда мы в последний раз о нем слышали, он все еще жил в Италии.

Затем на трон посягал кто-то из немецкой ветви семейства. Правда, основания для этого были весьма шаткими.

— Трудно сказать, родственники ли мы вообще, — добавляет Ренье.

По его словам, новые претенденты появляются потому, что Гримальди — довольно распространенная фамилия в Генуе и у некоторых лиц, носящих ее, возникает соблазн заявить свои права на княжеский титул.

— Недавно очередной претендент объявился на Корсике. Там тоже много Гримальди. Так вот, он заявил, что является наследником трона, но не хочет править страной. Поэтому он делает мне одолжение и не станет меня свергать.

Помимо княжеского титула Ренье обладает еще 142 титулами. Полный список включает несколько герцогских и графских титулов, а также титулы маркиза. Таким образом, Ренье — самая титулованная персона в мире.

Ко многим из его титулов полагалась та или иная медаль. Добавим сюда многочисленные награды и знаки отличия, которых Ренье удостоился за долгую жизнь, и будет понятно, что все эти ордена и медали представляли для него определенную сложность, поскольку на официальных мероприятиях он должен был надевать их все.

— Скажу честно, — говорил он, — все эти медали не слишком меня интересуют. Я получил их в знак уважения или признания каких-то заслуг. И когда мне вручают очередную медаль, я принимаю ее с благодарностью. Но я не придаю им особого значения и никогда к ним не стремился, равно как не горел желанием носить их.

Поскольку ему вручили их из самых искренних побуждений, ему трудно выбрать, какие надеть, а какие — нет. В результате он надевает их все.

— Злые языки говорят, что я целыми днями любуюсь медалями и начищаю их до блеска. Все это вздор. И уж конечно, я не вешаю их на пижаму, — добавил князь с улыбкой.

Последние 10 лет его жизни были трудными.

Несколько лет после операции на сердце состояние его здоровья было относительно стабильным, но в 1999 году вновь заметно ухудшилось. Ренье всю жизнь был заядлым курильщиком. Врачи настоятельно советовали ему бросить курить, но он их не послушал.

В декабре 1999 года князь перенес еще одну операцию, на этот раз по поводу аневризма брюшной аорты. Она прошла нормально, и в официальном бюллетене, который выпустил дворец, говорилось, что он идет на поправку.

Но врачи знали, что это не так. Они обнаружили в его легких небольшую опухоль и в феврале 2000 года удалили ее.

В официальном заявлении вновь говорилось, что больной пошел на поправку.

А спустя одиннадцать дней, 13 февраля, Ренье срочно увезли в больницу с пневмотораксом легкого. Воздух скапливался в плевральной полости и давил на грудную стенку. Врачи привели легкие в норму, после чего разрешили пациенту вернуться домой.

После каждой операции все громче звучали разговоры о том, сколько времени он продержится на троне. Ренье заявил подданным, что еще не решил, когда сложит с себя полномочия. Близкие друзья решили, что это произойдет, как только Альбер женится.

Как выразился сам Ренье: «Будущее для меня состоит в том, чтобы встретить старость с достоинством и с Грейс в душе». Увы, это было нелегко, иногда мучительно, поскольку он встречал старость один.

Затем князь провел три недели в больнице, выздоравливая после «общего истощения организма». Вскоре его вновь госпитализировали с инфарктом миокарда и нарушением кровообращения. Потом у него опять обнаружили инфекцию грудной полости.

И наконец, у Ренье возникли проблемы с почками, которые осложнялись состоянием сердца и легких. Сказывались десятилетия беспрестанного курения.

Море темнеет. Солнце садится за горы. Здания рядом с портом уже не розовые, а бледно-красные. В сувенирных лавках продают оставшиеся к концу дня открытки. Из булочной на углу узкого переулка возле ратуши выходят последние покупатели.

Жизнь как будто замирает.

В гавань медленно возвращается небольшая рыбацкая лодка. Движение на дорогах, ведущих из города, затихает.

Загорелые юноши уносят с пляжа надувные матрацы и складывают зонтики. Объявление гласит, что после семи вечера купаться в море можно лишь на свой страх и риск, что некоторые и делают. Чуть позже на пляжи придет полицейский патруль, чтобы туристы не вздумали здесь ночью развлекаться. Кстати, на других пляжах такое случается сплошь и рядом, но только не в Монте-Карло.

Крупье опаздывает на работу, потому что не мог припарковать свой желтый «мазератти» на частной парковке за казино.

Через несколько минут начнутся четыре вечеринки с коктейлями, шампанским и бутербродами-канапе. Спонсоры двух первых — ювелиры, третьей — художественная галерея, четвертой — торговцы дорогими автомобилями. Все, кто встретились на первой вечеринке, встретятся и на трех остальных.

Магазины закрываются.

Девушки в белых халатиках опускают тяжелые металлические жалюзи, пряча на ночь затянутые розовой или желтой пленкой окна. Пленка нужна для того, чтобы солнечные лучи не испортили выставленные на витрине духи.

Мужчины встречаются с любовницами. Женщины — с любовниками.

С вокзала отходит первый ночной поезд на Париж.

Из Ниццы прибывает пригородная электричка, идущая в Вентимилью.

Перед экраном компьютера сидит брокер, проверяя, как идут дела на Уолл-стрит. В Монте-Карло 6 часов вечера, в Нью-Йорке — полдень.

Повара уже на вахте. Сомелье проверяют запасы вин. Метрдотель в Café de Paris считает зарезервированные столики. К нему подходит американская чета. Американцы хотят знать, могут ли они поужинать в этом ресторане, если у мужчины нет галстука. Метр заверяет их, что им будут рады независимо от того, будет на нем галстук или нет.

В кафе рядом с гимназией картежники закончили очередную игру. Все на прощание пьют анисовую водку.

В баре Hôtel de Paris обслуживают знаменитого в прошлом английского актера, как бывает каждый вечер в одно и то же время, потому что он заплатил за это бармену.

У каждого из нас есть любимые воспоминания.

Так и быть, поделюсь моими воспоминаниями о Грейс. Суббота, вторая половина дня перед последним Рождеством в ее жизни. Все утро она пекла сливочное печенье в форме звезд, рождественских елочек, санта-клаусов с мешками, полными подарков. Как только печенье было готово, она вышла из дворца и прошла примерно 450 метров по узкой извилистой улочке к дому Каролины. Путь ее лежал между рядами желтых трехэтажных кирпичных домов с зелеными ставнями на окнах. Здесь иногда сушат свежевыстиранное белье.

В темных брюках, кремовом кашемировом свитере, с простой ниткой жемчуга на шее, в туфлях на низком каблуке, закутав голову шарфом и надев большие солнечные очки, она осталась неузнанной. Лишь дворцовая стража в зимней форме, увидев ее, отсалютовала. Она кивнула им и с улыбкой сказала: «Bonjour!»

Вскоре она вошла в просторную, тихую виллу. Не увидев никого в холле, заглянула в кухню.

— Что на завтрак?

— Как насчет студня с кукурузной мукой и яичницы? — предложил я.

Грейс подозрительно посмотрела на меня:

— Откуда у вас в Монако филадельфийский студень?

— Да, увы, — вздохнул я, пожимая плечами. — В таком случае подойдет вам омлет?

— Великолепно, — ответила она, положив пакет с печеньем на стол рядом с раковиной и протянув руку за фартуком. — Сейчас займусь.

Годы были к ней милосердны. Она слегка пополнела, но глаза сияли все тем же блеском, что и раньше, а голос оставался таким же, что звучал в «Могамбо», «Ровно в полдень» и в «Окне во двор».

Лицо чуть округлилось, его абрис стал мягче, чем когда-то в Голливуде. Ледяная богиня слегка подтаяла, а юная красавица кинозвезда оставалась прекрасной дамой, которой за пятьдесят.

— Я думала, вы из Нью-Йорка, — сказала она, взяв зеленые перцы. — Как вы узнали про студень?

— Я ходил в школу в Филадельфии и учился в Темпле.

— Я тоже, — откликнулась она. — Я тоже училась в Темпле. — Она на минуту задумалась. — Наверное, это было за несколько лет до вас.

— За пару лет, не больше, — вежливо предположил я и указал на бумажный пакет: — Это на елку?

— Я испекла печенье. А вы?

Моя приятельница Каролина позвонила мне и спросила:

— Не хотите ли приготовить в субботу для меня и мамы ланч?

Она пояснила, что собирается украшать рождественскую елку.

— В этом году на елке должны быть только съедобные украшения. Печенье, конфеты, сухофрукты. Можете принести все, что хотите.

Так что сливочное печенье, испеченное Грейс, соответствовало всем правилам. И у меня возникла идея по поводу съедобных игрушек.

— Я, конечно, сам это не пек, — сказал я, достав сумку с покупками. — Тем не менее это съедобно.

— Сейчас посмотрим, — сказала Грейс.

Я вытащил несколько банок с тунцом и спагетти — и то и другое в рождественской упаковке. Грейс рассмеялась, и ее лицо как будто просияло изнутри.

— Знаете, у вас длинноваты волосы, — сказала она, как только мы приступили к приготовлению омлета. — Напомните мне, чтобы после обеда я взяла ножницы и слегка вас подстригла.

Я посмотрел на нее:

— Договорились. Но заранее предупреждаю, что, если вы меня подстрижете, моя мать оповестит всю Флориду, что Грейс Келли — мой личный парикмахер.

— Согласна, — усмехнулась Грейс.

В эту минуту в кухню вошла Каролина.

— Привет, что у нас на ланч?

— Студень с кукурузной мукой, — ответила Грейс.

— Что? — поморщилась Каролина.

Мы с Грейс рассмеялись.

Позавтракав, мы отправились в зимний сад, где нас уже поджидала елка. Мы повесили на нее печенье Грейс, несколько полосатых леденцов и мои банки с тунцом в рождественской упаковке.

День шел своим чередом. Нам стоило немалых трудов спасти елочные украшения от собак Каролины. В дом прибывали гости, целый поток друзей. Все они несли подарки под елку, и чуть ли не каждый принес съедобное украшение. Правда, макароны принес я один.

Вскоре мы с Грейс оказались в дальнем углу, где по-индийски расположились прямо на полу. О чем только мы с ней не болтали! Об обуви, кораблях, сургуче, капусте и Голливуде.

— В те дни все было иначе, — сказала она. — Совсем не так, как сейчас. Мягче, душевнее.

— И люди тоже были душевнее? — удивился я. — Лично я не заметил у Хичкока особой душевности.

— Хич был просто чудо. А еще большой любитель секретов и тайн. Он был страшно застенчив и любил играть с людьми в прятки.

— И требовательным тоже.

— А как же иначе? Кино было дорогим удовольствием даже в те времена, когда снять фильм было гораздо дешевле, чем сейчас.

— Он работал на Paramount?

— Там снимались «Окно во двор» и «Поймать вора». «В случае убийства набирайте «М», наш с ним первый фильм, снимался на студии Warner Brothers. Кстати, переходить со студии на студию было нелегко, потому что Metro платила мне деньги. И если Хич хотел снять именно меня, он был вынужден договариваться с ними. MGM сдавала меня в «аренду» другим студиям и неплохо на этом наживалась. В отличие от меня самой. Боюсь, что я больше заработала, когда была моделью в Нью-Йорке, чем снимаясь в Голливуде.

— Вы скучаете по Голливуду?

— Я скучаю по людям. Мне повезло работать с потрясающими личностями, такими как Хич. Но мне никогда не нравилось в Калифорнии, и я там практически не жила. Такое впечатление, что в Голливуде все вертится исключительно вокруг денег. Да, там была моя работа. Но если я не снималась, то возвращалась в Нью-Йорк.

— Но вы там проработали довольно много.

Грейс покачала головой:

— Я снялась лишь в одиннадцати фильмах. Более того, шесть из этих одиннадцати я сделала в течение одного года — с 1953-го по 1954-й. И только один из этих шести — на MGM.

— Нельзя было отказаться?

— Ну что вы! — Грейс рассмеялась. — Однажды меня в наказание даже лишили права сниматься и отказались заплатить. Там можно говорить «нет», лишь когда вам это разрешают. Один режиссер хотел снять меня в роли Элизабет Браунинг в фильме «Барреты с Уимпол-стрит». Мне тогда было двадцать пять, а героине фильма — уже за сорок. Но режиссер решил, что я прекрасно подхожу на эту роль. Я сказала ему, что слишком молода. На что он ответил: «Не вижу проблемы. Мы сделаем ее моложе».

Я не поверила своим ушам и пыталась объяснить ему, что самое чудесное в ее истории то, что самую большую любовь она испытала, когда ей было за сорок. На мое счастье этот проект так и остался незавершенным. Зато обо мне заговорили как об упрямой молодой актрисе.

— Вы были упрямы?

— Кто? Я? — Грейс расплылась в улыбке. — Это на MGM так считали.

— Скажите, вам до сих пор пишут поклонники?

— Да, и, между прочим, я отвечаю на каждое письмо.

— И письма по-прежнему адресованы Грейс Келли? Или все-таки княгине Грейс?

— Разумеется, бо́льшая часть писем адресована княгине Грейс, но есть и такие, в которых люди пишут, что видели по телевидению один из фильмов с моим участием. Или что их родители были моими почитателями и они просят для них автограф. Или же просят выслать фотографию и даже рецепт. И мы посылаем им семейное фото или мои любимые рецепты местных блюд, которые готовят здесь, в Монако. Иногда люди просят советов.

— И что это за советы?

— Самые разные. Меня спрашивают обо всем на свете, начиная с того, как нужно воспитывать детей, и кончая, как попасть в кинобизнес. Впрочем, на последний вопрос я перестала отвечать еще в 1949 или 1950 году.

— Почему?

— Однажды мне позвонил Элиа Казан и попросил прослушать одного начинающего актера. «Пусть приходит», — ответила я. Помню, в воскресенье после обеда в нашу квартиру пришел молодой человек. Он пояснил, что живет не в Нью-Йорке, а в пригороде, и не мог отрепетировать роль в течение недели, потому что женат и вынужден помогать по работе отцу.

По его словам, он страстно мечтал стать актером. Девушки, с которыми я жила в одной квартире, в тот день были дома, к ним пришли молодые люди, они включили проигрыватель. Так что мы могли с ним уединиться только на кухне. Там была типичная нью-йоркская крошечная кухня, где трудно поместиться вдвоем. Читал он неплохо. Но так читают многие.

Ничего выдающегося в его чтении не было. Когда он спросил меня, что я думаю, я постаралась как можно мягче сказать ему, что надеяться ему особенно не на что. Я сказала ему, что большинство актеров в Нью-Йорке едва сводят концы с концами, и посоветовала не бросать работу, если ему нужно содержать семью, а театр оставить в качестве хобби, для любительских постановок. Я как можно тактичнее пыталась убедить его, чтобы он оставил мысль об актерской карьере.

Тут Грейс прервала рассказ и посмотрела на меня.

— И кто же это был? — спросил я.

— Пол Ньюман.