Мio, Min Mio © Text: Astrid Lindgren 1954/Saltkråkan AB

© Токмакова И.П., перевод на русский язык, 2013

© Аникин В.И., иллюстрации, 2013

© Оформление, издание на русском языке.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2014

Machaon®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Кто-нибудь из вас слушал радио пятнадцатого октября ровно год назад? Может, кто-нибудь обратил внимание на сообщение о пропавшем мальчике? А сообщалось следующее: «Объявлен розыск девятилетнего Бу Вильхельма Ульсона. Он исчез из дома третьего дня вечером, ровно в 18 часов. Проживает на Уппландсгатан, 13. Волосы светлые, глаза голубые, одет в короткие коричневые штанишки и серую вязаную фуфайку. На голове – маленькая шапочка красного цвета. Если вам что-либо известно о пропавшем мальчике, сообщите в дежурную часть полиции».

Так-то вот. Бу Вильхельм Ульсон исчез. И никто не имел понятия, куда он подевался. Решительно никто ничего не знал, кроме меня. Потому что я и есть Бу Вильхельм Ульсон.

А мне бы очень хотелось кому-нибудь рассказать о том, как всё получилось. Хотя бы только Бенке. Мы с Бенкой дружим и всегда вместе играем. Он ведь тоже живёт на улице Уппландсгатан. Вообще-то его зовут Бенгт. Но все называют его просто Бенка. Ну и меня тоже никто не зовёт Бу Вильхельм Ульсон, а попросту Буссе. То есть так меня раньше звали. Но я ведь исчез, поэтому они меня теперь никак не зовут. Прежде только тётя Эдла и дядя Сикстен звали меня Бу Вильхельм. Впрочем, дядя Сикстен никогда и не произносил моего имени. Он вообще со мной не разговаривал.

Я ведь приёмыш. Я оказался у них, когда мне исполнился всего год. А до того я находился в сиротском приюте. Это тётя Эдла взяла меня оттуда. На самом деле ей хотелось иметь девочку. Но в это время девочки, которую могли бы отдать из приюта, там не оказалось. И тогда тётя взяла меня, несмотря на то что ни она, ни дядя Сикстен терпеть не могут мальчишек. И совсем их не выносят, когда тем исполняется восемь-девять лет. Им всё кажется, что от меня сплошная суматоха, и что я притаскиваю в дом ужас сколько грязи после прогулки в Тегнеровой роще (так называется парк, что находится неподалёку от нашего дома), и что я устраиваю беспорядок и повсюду разбрасываю свою одёжу, и то болтаю без умолку, то хохочу во всё горло. Тётя Эдла постоянно говорила, что день, когда я появился в их доме, самый несчастный в её жизни. А дядя Сикстен ничего не говорил. Впрочем, нет, иногда говорил: «Эй, ты, пшёл вон. Спасу от тебя нет!»

Вот почему я столько времени проводил у Бенки. Его папа любил подолгу с ним беседовать, и помогал делать модели планёров, и время от времени отмечал на косяке кухонной двери, насколько Бенка вырос. И ещё Бенке разрешалось сколько хочешь болтать и смеяться и разбрасывать вещи. Его всё равно любили. И всем мальчишкам разрешалось приходить к Бенке и играть сколько влезет. А ко мне никто не приходил. Тётя Эдла говорила: «Нечего мне тут устраивать беготню». А дядя Сикстен добавлял: «Нам и от одного обормота тошно».

Иногда по вечерам, когда я ложился спать, я мечтал о том, чтобы Бенкин папа был и моим отцом. И я всё думал и думал, кто же мой настоящий отец и отчего так получилось, что я живу не с папой и с мамой, а то в приюте, то у тёти Эдлы и дяди Сикстена. Тётя Эдла однажды сказала мне, что моя мама умерла сразу после того, как я родился. А кто мой отец, этого вроде бы никто и не знает. «Можно только догадываться, что это за мерзавец», – говорила она. Я ненавидел тётю Эдлу за эти слова. И я знал, я знал, что мой отец вовсе никакой не мерзавец.

И часто, лёжа в постели, я плакал и всё думал, всё думал о нём. А вот тётушка Лундин, которая торгует фруктами, была по-настоящему добра ко мне! Иногда она давала мне что-нибудь вкусненькое и угощала фруктами. С неё-то всё и началось в октябре прошлого года.

В тот день тётя Эдла без конца поминала недобрым словом тот злополучный час в её жизни, когда я появился в их доме. Как раз около шести часов вечера она вдруг надумала послать меня на улицу Дроттнингатан купить в булочной её любимых сухариков. Я надел свою красную шапочку и рванул вон из дома. Когда я пробегал мимо фруктовой лавки, тётушка Лундин стояла в дверях. Она взяла меня за подбородок и смерила долгим, пристальным взглядом. А потом наконец спросила:

– Яблочка хочешь?

– Спасибо, хочу, – откликнулся я.

Она протянула мне красивое румяное яблочко и сказала:

– Можно попросить тебя опустить открытку в почтовый ящик?

– С удовольствием, – тут же согласился я.

Она что-то написала на открытке и вручила её мне.

– Что ж, прощай, Бу Вильхельм Ульсон, – сказала она. – Прощай. Прощай!

Как странно она это сказала, ведь прежде она всегда звала меня просто Буссе.

Я прошёл квартал до почтового ящика. Когда я протянул руку, чтобы опустить открытку, я вдруг увидел, что буквы на ней горят и переливаются яркими огоньками. Не удержавшись, я позволил себе прочесть, что там было написано. А написано было вот что:

Я ничегошеньки не понял, только по всему телу у меня пробежали мурашки, и я поспешил опустить открытку в ящик.

Кто же это проведёт в пути целый день и всю ночь? Интересно, у кого это в руке золотое яблоко?

И тут я поглядел на яблоко, которое дала мне тётушка Лундин. Оно было золотое! Оно было золотое, вы слышите?! Это в моей, в моей руке было золотое яблоко! Я чуть не заплакал. До сих пор не понимаю, как я не заплакал. Но отчего-то вдруг почувствовал себя таким одиноким. Я дошёл до скамьи в парке и присел на неё. Вокруг ничегошеньки не было. Все отправились по домам ужинать. Наступили сумерки. Стал накрапывать дождик. В окрестных домах зажигались огни. Мне было видно, что у Бенки тоже горит свет. Сидит он, наверно, сейчас за столом с папой и мамой и ест зелёный горошек и блинчики. И я представил, как во всех домах, где горит свет, дети сидят за столом и ужинают с папами и мамами. И только я торчу тут в темноте один-одинёшенек, держу в руке золотое яблоко и понятия не имею, что с ним делать. Я положил его рядом с собой на скамейку. Неподалёку зажёгся уличный фонарь. Он осветил и меня, и моё яблоко. В свете фонаря что-то блеснуло на земле, рядом со скамейкой. Оказалось, бутылка из-под пива, пустая, разумеется. Кто-то заткнул её горлышко деревяшкой. Должно быть, кто-нибудь из ребятишек, что гуляют днём в парке. Я поднял бутылку. На этикетке значилось: «Стокгольмское акционерное общество пивоваренных заводов. 2-я категория». И, пока я читал надпись, я заметил, что внутри бутылки что-то шевелится. В книжке арабских сказок «Тысяча и одна ночь», которую я как-то взял в библиотеке почитать, говорилось о духе, посаженном в бутылку. Но это случилось давным-давно, тысячу лет назад, и уж во всяком случае вряд ли тогда его запихнули в простую бутылку из-под пива.

Да и с чего бы это некий дух вдруг оказался в бутылке стокгольмских пивоваров? Но, поверьте, на этот раз так оно и случилось. Это был дух, и, казалось, он как раз и пытался из этой бутылки выбраться. Он показывал на деревяшку, торчавшую в горлышке, и точно о чём-то просил. Надо сказать, до того я никогда не имел дело с духами, поэтому слегка струсил. Но в конце концов я всё-таки решился. Дух со страшным грохотом вырвался наружу и стал расти, расти, пока не сделался выше крыш всех окрестных домов. Это всегда так: духи умеют так съёжиться, что им нетрудно уместиться в бутылке, а потом вмиг могут вырасти высотой с дом. Вы и представить себе не можете, до чего же я испугался. Меня трясло как в лихорадке. И тут дух заговорил со мной. Голос его был похож на шум воды и вой ветра. Мне подумалось: «Вот бы тёте Эдле и дяде Сикстену послушать, а то они всё ворчат и ругаются, что я слишком громко разговариваю».

– Мальчик, – обратился ко мне Дух, – ты спас меня из заточения. Скажи, как и чем я мог бы тебя отблагодарить?

Но я вовсе не ждал никакой благодарности. Подумаешь, всего-то вытащил деревяшку из бутылки!

Дух поведал мне, что он прибыл в Стокгольм накануне вечером и забрался в бутылку, чтобы отдохнуть с дороги. Известно, духам нравится спать в бутылках. Но, пока он спал, кто-то заткнул горлышко деревяшкой, и ему было уже не выбраться наружу. И если б я его не освободил, пришлось бы ему торчать там целую вечность, пока деревяшка не сгнила бы и не раскрошилась от времени.

– И это вряд ли пришлось бы по нраву его величеству королю, – пробормотал он.

Я набрался храбрости и спросил:

– Дух, а откуда ты вообще взялся-то?

Помолчав минуту, он ответил:

– Из Страны Далёкой.

И голос его прозвучал так оглушительно, что у меня зазвенело в голове и заложило уши. И что-то такое было в этом голосе, что мне нестерпимо захотелось оказаться в этой стране, я протянул к нему руки и закричал:

– Возьми меня с собой! Возьми меня с собой в Страну Далёкую! Мне кажется, что кто-то там меня очень ждёт.

Но Дух покачал головой. И тут, сам не знаю почему, я указал ему на моё золотое яблоко.

– О! – воскликнул он. – Ты-то мне и нужен! Это тебя разыскивает наш король в течение долгих лет!

Он нагнулся ко мне и взял меня на руки. Вокруг что-то запело, зазвенело, и мы поднялись в воздух. А там, внизу, остались и парк, и все дома с освещёнными окнами, где дети ужинали со своими папами и мамами. А я, Бу Вильхельм Ульсон, парил в вышине, почти где звёзды. Быстрее молнии неслись мы над облаками, а всюду что-то грохотало пострашнее грома. Рядом с нами сверкали звёзды, и солнца, и луны. А то вдруг накатывала непроглядная тьма или неожиданно появлялось такое сияние, что недолго было ослепнуть.

«Он пробудет в пути целый день и всю ночь», – прошептал я, вспомнив, что было написано в открытке.

Через какое-то время Дух махнул рукой, указывая туда, где вдали виднелось что-то зелёное, омываемое голубыми водами и освещённое яркими солнечными лучами.

– Видишь, это и есть Страна Далёкая, – сказал Дух.

И я увидел сверкающий остров посреди лазурного моря. В воздухе было разлито благоухание роз и лилий. И звучала музыка, прекраснее которой не было ничего на свете. Поблизости от озера высился огромный замок из белого камня. Возле него мы и приземлились. Кто-то вдоль берега торопливо шёл нам навстречу.

Это был мой отец-король! Я сразу понял, что это он! Я сразу его узнал! Он раскинул руки, а я бросился в его объятия и крепко-крепко обнял за шею.

Ах, как бы мне хотелось, чтобы тётя Эдла увидела нас в эту минуту. Пусть бы она посмотрела, как он хорош и как сверкает золотом и бриллиантами его одеяние. Он был чем-то похож на Бенкиного отца, только намного красивее. Жаль, что тётя Эдла его не увидит. Она бы сразу убедилась, что никакой он не «мерзавец». Единственное, что оказалось правдой, как мне сказал мой отец-король, это то, что моя мама действительно умерла при моём рождении. А эти дураки из приюта и не почесались сообщить ему, где я нахожусь, и он всё искал и искал меня долгих девять лет. И вот, к счастью, я наконец нашёлся…

Я уже давно живу здесь. Целыми днями живу в радости. По вечерам мой отец-король заходит в мою комнату, и мы строим модели планёров и говорим, говорим, никак не можем наговориться.

Я расту, и мне очень хорошо здесь, в Стране Далёкой. Мой отец-король каждый раз отмечает на дверном кухонном косяке, насколько я вырос.

– Мио, мой Мио, посмотри-ка, ты ещё подрос, – говорит он. И голос его звучит так тепло-тепло. Оказалось, что меня зовут вовсе и не Буссе.

– Мио, мой Мио, – говорит мой отец-король. – Я искал тебя целых девять лет. Бессонными ночами я думал о тебе и повторял про себя: «Мио, мой Мио». Я знал, что тебя так зовут.

Вот ведь как бывает. Это всё была ошибка: и что будто меня зовут Буссе, и что жил я на Уппландсгатан. А вот теперь всё правильно. Я очень люблю своего отца-короля, и он меня тоже любит.

Мне бы хотелось, чтобы мой друг Бенка обо всём узнал. Думаю, напишу-ка я ему письмо и положу его в бутылку. Заткну бутылку пробкой и брошу в море. И когда Бенка отправится летом с папой и мамой на остров Вексхольм, может, бутылка проплывёт рядом с ними, когда он будет купаться. Вот было бы здорово! Было бы просто отлично, если бы он узнал обо всём, что со мной случилось. И тогда бы он смог позвонить в полицию, в дежурную часть, и сказать, что Бу Вильхельм Ульсон на самом деле зовётся Мио, и что он находится в безопасности, в Стране Далёкой, и что ему прекрасно живётся у его отца-короля.

Признаться, я толком и не знаю, как мне написать Бенке. Всё, что со мной приключилось, прямо-таки ни на что на свете не похоже. И я никак не соображу, как выразиться, чтобы Бенке всё сразу стало понятно. Можно сказать так: «Со мной случилось нечто неслыханное». Но это ему ничего не объяснит. Мне пришлось бы послать ему не меньше дюжины бутылок, если бы я задумал рассказать ему о моём отце-короле и про сад, где цветут розы, и про Юм-Юма, и о моей прекрасной белой лошади Мирамис, и о злобном рыцаре Като из Страны Тридесятой. Нет, я не сумею обо всём этом рассказать.

Уже в самый первый день мой отец-король повёл меня в сад, где цветут розы. День клонился к вечеру, ветерок шелестел, играя листвой. Когда мы подходили к саду, послышалась удивительная музыка, точно тысяча стеклянных колокольчиков зазвенели все разом. Музыка звучала тихо, но вместе с тем так выразительно, что от неё в сердце поселялся какой-то трепет.

– Слышишь, это поют мои серебристые тополя, – сказал мой отец-король.

Пока мы шли, он держал меня за руку. Тётя Эдла и дядя Сикстен сроду не брали меня за руку, да и никто никогда прежде меня за руку не водил. Поэтому мне было так любо, что мой отец-король вёл меня за руку, хоть я уже и не был малышом.

Сад был огорожен высокой каменной стеной. Мой отец-король отворил маленькую калиточку, и мы попали в сад. Когда-то давно мне позволили поехать с Бенкой к ним на дачу на остров Вексхольм. Мы сидели с ним на прибрежном валуне и удили рыбу. Солнце клонилось к закату. Небо покрылось румянцем, а вода была гладкая, как стекло. В это время буйно цвёл шиповник. Его расцветшие кусты покрывали окрестные скалы. А вдали, по другую сторону бухты, громко куковала кукушка. Тогда мне показалось, что ничего прекрасней в мире быть не может. Я не имею в виду кукушку, потому что я её не видел, но от её кукования всё словно преображалось. Я не такой дурак, чтобы вопить о своих чувствах слух, и я ничего не сказал Бенке, но про себя повторял: «Это самое прекрасное на свете».

Но тогда я ещё не видел сада, где цветут розы, не видел роз моего отца-короля, таких прекрасных, таких необыкновенно прекрасных, что будто струились и плыли мне навстречу, не видел его белоснежных лилий, которые тихонечко кланяются на ветру, не был знаком с его тополями, не видел их листьев, точно сделанных из чистого серебра.

Тополя были такие высокие-высокие, до самого неба, что вечером в их кронах зажигались звёзды. Я тогда ещё не видел его белых птиц, пролетавших над садом, и не слышал такого птичьего пения и серебряного звона тополевых листьев. Никто никогда не видел и не слышал ничего более прекрасного, чем то, что мне довелось увидеть и услышать в саду моего отца-короля, и я стоял неподвижно и держался за отцовскую руку. Какое счастье, что он был рядом, было бы просто невозможно любоваться всей этой красотой в одиночестве. Он потрепал меня по щеке и спросил:

– Мио, мой Мио, нравится ли тебе здесь, в саду?

А я даже не смог ему ответить, настолько я был потрясён. Даже вроде бы немного загрустил от потрясения. Но если вдуматься, то вовсе и не загрустил. Нет, на самом деле нет! Даже совсем наоборот! Я хотел было сказать ему об этом, но, прежде чем я сумел что-либо выговорить, он промолвил:

– Я рад, что тебе хорошо. Пусть тебе всегда будет хорошо, Мио, мой Мио.

Потом он пошёл к садовнику, который дожидался его поодаль, а я стал носиться по саду, смеясь от души. У меня просто голова шла кругом от всей этой красоты, точно я хмельного мёду напился, ноги мои не знали удержу, а руки сделались такими сильными-сильными. Жалко только, не было со мной Бенки. Вот бы я с ним поборолся, не всерьёз, разумеется.

В самом деле, мне очень хотелось, чтобы Бенка оказался рядом. Я бы поделился с ним своей радостью, он, должно быть, сидит сейчас в парке на скамейке. А там сумрачно и дождливо. Теперь-то он наверняка знает, что я пропал, и недоумевает, куда бы это я мог деться, и гадает, увидит ли он меня ещё когда-нибудь. Бедный Бенка! Нам было так весело играть вдвоём. И я даже затосковал по нему, гуляя в саду моего отца-короля. Из моей прошлой жизни только по нему одному я и скучал. Правда, ещё тётушка Лундин бывала ко мне всегда очень добра. Но больше всего я всё-таки думал о Бенке. Я примолк и тихонько брёл по дорожке, которая вилась среди розовых кустов. Медовый хмель понемногу покидал меня, и я даже стал понурым. И вдруг… Вдруг мне показалось, что передо мной стоит… Бенка? Но это был не Бенка. Это был Юм-Юм. Сначала я, конечно, не знал, что его так зовут. У него были тёмные волосы, как у Бенки, и такие же карие глаза.

– Кто ты? – спросил я.

– Юм-Юм, – ответил он.

И тут я понял: не так уж он и похож на Бенку. Он казался серьёзнее и добрее. Бенка в общем-то добрый, как, впрочем, и я. Но с Бенкой всё-таки можно было и подраться, иногда мы даже могли посердиться друг на друга, хотя всё равно, конечно, оставались друзьями. А Юм-Юм выглядел таким добрым, что с ним вряд ли захотелось бы драться.

– Сказать, как меня зовут? – спросил я. – Вовсе и не Буссе. Меня зовут Мио.

– Мне известно, что тебя зовут Мио, – сказал Юм-Юм. – Его величество король объявил на всю страну, что Мио наконец-то вернулся домой.

Вы только подумайте! Значит, мой отец-король так мне обрадовался, что послал известие во все концы Страны Далёкой!

– А у тебя есть отец, Юм-Юм? – спросил я, очень надеясь, что он скажет, что есть, потому что я знаю, каково это не иметь отца.

– Конечно, есть, – ответил Юм-Юм. – Он служит садовником у его величества короля. Хочешь, пойдём со мной, поглядишь, где я живу.

Ну конечно, я тут же согласился.

И он побежал впереди меня по извилистой дорожке в самый дальний уголок сада. Там стоял маленький белый домик под соломенной крышей, в точности такой, какой рисуют на картинках к сказкам. По его стенам и даже на крыше цвело столько вьющихся роз, что сами эти стены были едва видны. Окна домика были распахнуты, и белые птицы влетали и вылетали, сколько им хотелось. Перед крылечком стояли столик и скамейка. А чуть поодаль – целый ряд ульев. Возле расцветших роз кружили и жужжали пчёлы. Вокруг дома было тоже полно розовых кустов и росли тополя и ивы с серебристой листвой. Через кухонное окно донёсся голос:

– Юм-Юм, ты что, позабыл про ужин?

Это мама Юм-Юма звала сына. Она вышла на крылечко и заулыбалась. Мне показалось, что она очень похожа на тётушку Лундин. Такие же ямочки на щеках, только мама Юм-Юма чуть покрасивее. Она взяла меня за подбородок, в точности как тётушка Лундин в тот вечер, когда сказала: «Прощай, Бу Вильхельм Ульсон». Но мама Юм-Юма сказала по-другому:

– Добрый день, добрый день, Мио! Поужинаешь вместе с Юм-Юмом?

– Спасибо, только не затруднит ли это вас?

Но она заверила меня, что её это нисколечко не затруднит.

И мы с Юм-Юмом уселись за столик в саду, а его мама принесла нам пышные блины, клубничное варенье и по стакану молока. Мы наелись до отвала, а потом поглядели друг на друга и весело расхохотались. Какая радость, что у меня есть Юм-Юм! Тут вдруг подлетела белая птица и ухватила оставшийся кусочек блина с моей тарелки, а мы стали смеяться пуще прежнего. В это время к нам подошли мой отец-король и садовник, отец Юм-Юма.

Мне стало немного боязно: вдруг мой отец-король останется недоволен, что я расселся тут и хохочу во всё горло, – к тому времени я ещё не до конца понял, какой мой отец-король добрый, и что бы я ни сделал, его нисколечко это не рассердит.

– Мио, мой Мио, ты тут сидишь и смеёшься, – заметил он.

– Да, прости меня, – сказал я, подумав, что его, как тётю Эдлу и дядю Сикстена, наверное раздражает мой смех.

– Смейся сколько хочешь, – неожиданно для меня сказал он, а потом повернулся к садовнику и добавил: – Я люблю слушать пение птиц. Люблю прислушиваться к звону моих серебристых тополей, но больше всего на свете я люблю слышать смех моего сына, который раздаётся в саду, где цветут розы.

И тут наконец я осознал: мне совсем не стоит бояться моего отца-короля. Что бы я ни сделал, он будет смотреть на меня вот такими, как сейчас, добрыми глазами. И как только я понял это, мне стало так хорошо, я почувствовал себя таким счастливым, как никогда в жизни. И, запрокинув голову, я засмеялся ещё громче, теперь уже просто от счастья. Юм-Юм подумал, что я всё ещё смеюсь над птицей, которая утащила кусок блина с моей тарелки, и тоже засмеялся ещё громче, и его папа и мама засмеялись вместе с нами.

А я-то смеялся просто от радости, что у меня такой добрый отец. Когда мы покончили с ужином, мы с Юм-Юмом стали бегать меж розовых кустов, кувыркаться на зелёной лужайке и играть в прятки. А тут в саду столько укромных местечек, что нам с Бенкой в парке Тегнера и десятой доли хватило бы. Впрочем, я ведь больше никогда не буду играть в прятки с Бенкой.

Приближались сумерки. Сад, где цветут розы, окутала мягкая голубая дымка. Белые птицы примолкли и улетели в свои гнёзда. Притихли и серебристые тополя, в саду стало тихо-тихо. Только на самой верхушке самого высокого тополя сидела большая чёрная птица и пела.

И песня её была прекраснее песен всех белых птиц. И мне показалось, что поёт она для меня.

– Ну вот, настал вечер, и скоро будет ночь, – сказал Юм-Юм. – Пора домой.

– Нет, не уходи, – попросил я его. – Мне жутковато оставаться здесь одному с этой странной птицей. Что это за птица, Юм-Юм?

– Не знаю. Я зову её птица Печаль. Просто потому, что она такая чёрная. А может, её зовут как-то по-другому.

– Мне она не больно-то нравится, – заметил я.

– А я всё-таки люблю её, – отозвался Юм-Юм. – У неё глаза добрые. Спокойной ночи, Мио! – пожелал он мне и убежал.

В этот миг подошёл мой отец-король. Он взял меня за руку, и мы пошли домой мимо розовых кустов. Птица Печаль продолжала петь свою песню, но теперь, когда я шёл за руку с моим отцом-королём, её песня меня не тревожила, она даже нравилась мне, и мне уже хотелось, чтобы она всё пела и пела.

Когда мы выходили из сада через калитку, последнее, что я увидел, – птица Печаль, взмахнув крыльями, устремилась к небу. А в небе зажглись три маленькие яркие звёздочки.

Хотелось бы мне знать, что сказал бы Бенка, если бы увидел мою белую лошадь с золотой гривой? Мою Мирамис с золотой гривой и золотыми копытами. Мы с Бенкой оба очень любим лошадей. И не только Бенка с тётушкой Лундин были моими друзьями в прошлой жизни. Был у меня ещё один друг по имени Калле-Франт, о котором я запамятовал рассказать. Это был старый конь, развозивший пиво. Пару раз в неделю в магазинчики на Уппландсгатан доставляли пиво. Его привозили по утрам, как раз когда я направлялся в школу. И всякий раз я задерживался, чтобы поболтать с Калле-Франтом. Это был такой добрый старый конь. Я припасал для него кусочки сахара и хлебные корочки. И Бенка тоже. Потому что он тоже любил Калле-Франта.

Не меньше чем я. Он даже пытался меня уверить, что Калле – это его конь. А я говорил, что мой. И мы даже иногда из-за этого ссорились. Но стоило Бенке отвернуться, как я шептал Калле на ухо: «Ты мой, Калле, правда ведь?» И мне временами казалось, что Калле понимает меня и даже со мной соглашается. У Бенки ведь были и папа, и мама, и вообще всё на свете, и ему не так, как мне, нужен был конь. Но на самом-то деле Калле был вовсе даже и не наш, он принадлежал пивоварне. Он был наш только понарошку, но мне так хотелось верить, что он был моим! Иногда, бывало, я заболтаюсь с Калле да и опоздаю в школу. Учительница спрашивала, где я пропадал, а я не знал, что ответить. Ведь она не поймёт, если ей скажешь, что заговорился с конём, который служит в пивоварне. Иногда повозка с пивом задерживалась, и тогда я вынужден был бежать в школу, не повидавшись с Калле. «Ну что этот возница замешкался», – злился я. Я сидел в классе за партой, перебирал кусочки сахара и корочки хлеба в своём кармане и сожалел, что теперь несколько дней не увижусь с Калле.

Учительница спрашивала:

– Что ты, Буссе, сидишь и вздыхаешь? Что, плохо или уж совсем никуда?

Я ничего не отвечал. Что тут скажешь? Разве объяснишь ей, как я люблю Калле?

Что ж, теперь он принадлежит одному Бенке. Ну вот и хорошо. Пусть он хоть этим утешается, раз меня с ним нет.

А у меня теперь есть златогривая Мирамис.

И вот как она появилась.

Как-то вечером, когда мы строили модель планёра и болтали так же, как Бенка со своим папой, я рассказал моему отцу-королю про Калле-Франта.

– Мио, мой Мио, – сказал мой отец-король, – выходит, ты любишь лошадей?

– В общем, да, – ответил я без особого энтузиазма, чтобы мой отец-король вдруг не подумал, что здесь, рядом с ним, я могу о чём-то затосковать.

На следующее утро, когда я пришёл погулять в сад, где цветут розы, совсем неожиданно ко мне прискакала белая лошадь, я в жизни не видел такого красивого галопа. На ветру развевалась золотая грива, а на солнце сверкали золотые копыта. Она неслась прямо на меня и издавала ржание, какого я никогда прежде не слышал. Я даже испугался и прильнул к моему отцу-королю. Но он крепкой рукой ухватил лошадь за гриву, и она застыла на месте, а потом ткнулась мягким носом в мой карман в поисках кусочков сахара, ну в точности как это проделывал Калле. Один кусочек у меня всё-таки нашёлся, он хранился там для моего старого друга. Лошадь достала его и съела.

– Мио, мой Мио, – сказал мой отец-король, – эта лошадь – твоя. И зовут её Мирамис.

О моя Мирамис!

Я полюбил её с первой же минуты. Это была самая прекрасная лошадь на свете. Она ни капельки не походила на Калле-Франта. Он был такой старый и так утомлён работой. Нет, я не находил у них никакого сходства. Но только до тех пор, пока Мирамис не подняла свою прекрасную голову и не взглянула на меня. Тут я увидел, что её глаза в точности такие же, как у Калле. В них светилась такая преданность! Впрочем, как у каждой лошади.

Верхом я ведь ни разу в жизни не ездил. А тут вдруг мой отец-король поднял меня и усадил на Мирамис.

– Не знаю, сумею ли я, – засомневался я.

– Мио, мой Мио, – отозвался мой отец-король, – разве у тебя не храброе сердце?

И я взялся за поводья и поскакал по дорожкам сада, где цветут розы. Я скакал под серебристыми тополями, так что серебристые листья сыпались мне на голову и путались в волосах. А я всё скакал, всё дальше и дальше, а Мирамис перепрыгивала через самые высокие розовые кусты.

Вскоре в саду появился Юм-Юм. Он увидел, как я скачу на лошади, захлопал в ладоши и закричал:

– Мио скачет на Мирамис! Мио скачет на Мирамис!

Я остановил Мирамис и спросил Юм-Юма:

– Хочешь поскакать со мной?

Ну разумеется, ему этого хотелось. Он взобрался на круп лошади позади меня. И мы поскакали по зелёным полям и лугам, расположенным за садом, где цветут розы. Никогда в жизни не испытывал я такой радости!

Королевство моего отца-короля такое большое, больше многих королевств на свете. Оно простирается от востока до запада, от севера до юга. Остров, на котором стоит королевский замок, называется Остров Зелёных Лугов. Но это лишь малая часть его владений. Малая, малая часть Страны Далёкой.

– Земля, которая лежит за морем и за горами, тоже принадлежит его величеству. Нашему королю, – сказал Юм-Юм.

А я подумал о Бенке. Бедняга, стоит там сумрачным днём под моросящим дождичком на Уппландсгатан, а я, такой счастливый, скачу на прекрасной лошади в лучах жарко греющего солнца.

А вокруг такая красота! Трава густая и мягкая, а в траве столько разных цветов! Нас окружали зелёные холмы, с которых стекали прозрачные ручейки, а на холмах паслись пушистые белые овечки. Рядом с овечками мальчик-пастух наигрывал что-то на деревянной дудочке. Звучала какая-то странная мелодия, точно я её когда-то уже слышал, только где и когда, никак не мог вспомнить. Уж конечно, не на Уппландсгатан.

Мы остановились и разговорились с мальчиком. Я попросил его на денёк одолжить мне дудочку. Он согласился и даже научил меня наигрывать ту самую мелодию.

– Если хотите, я вам обоим вырежу по дудочке, – предложил Нонно. Так звали этого пастушка.

Конечно же, мы хотели.

Совсем рядом с нами протекал ручеёк. Над ним свои ветви склонила ива. Нонно подошёл к ней и срезал ветку. Мы сидели на бережку ручья и плескались босыми ногами в воде. А он вырезал для нас дудочки. Юм-Юм тоже научился наигрывать мелодию этой странной песни. Нонно сказал, что это старая-престарая песенка, самая первая на земле.

– Пастухи играли её на пастбищах много тысяч лет назад, – пояснил Нонно.

Мы поблагодарили его за всё, а потом забрались на спину Мирамис и поскакали дальше.

– Будем беречь наши дудочки, – сказал я Юм-Юму. – И если нам придётся разлучиться, то будем наигрывать эту мелодию.

– Ты прав, Мио, – откликнулся Юм-Юм. – Будем беречь их. И если ты услышишь, что я заиграл на ней, знай, это я зову тебя.

– Правильно, – согласился я. – А если ты услышишь мою дудочку, это будет означать, что я зову тебя.

– Да, – сказал Юм-Юм и прильнул ко мне.

В этот момент я подумал, что он мой самый лучший друг. Конечно, после моего отца-короля. Моего отца-короля я любил больше всех на свете. А Юм-Юм такой же мальчик, как я, и теперь он мой лучший друг, тем более что я уже никогда не увижусь с Бенкой.

Надо же как всё получилось! У меня есть отец, Юм-Юм, Мирамис, и я скачу по зелёным холмам и лугам! Какое счастье!

– А как попасть в те края, что за морем и за горами? – спросил я.

– По мосту Утренней Зари, – ответил Юм-Юм.

– А где этот мост Утренней Зари?

– Скоро увидишь.

В самом деле, скоро показался мост, он был так высок и так длинен, что казалось, ему нет конца и края. Он так ярко светился, точно был построен из золотых солнечных лучей.

– Это самый длинный в мире мост, – сказал Юм-Юм. – Он соединяет Остров Зелёных Лугов с землями, что за морем. Но король приказывает по ночам его убирать, чтобы мы могли спать спокойно на Острове Зелёных Лугов.

– Зачем убирать мост? – удивился я. – Кто может явиться к нам ночью?

– Рыцарь Като, – сказал Юм-Юм.

И как только он произнёс это имя, точно холодным ветром повеяло, и Мирамис пробрала дрожь.

Я услышал про этого рыцаря впервые и потому переспросил:

– Ты говоришь «рыцарь Като»?

И не успел я это произнести, как мурашки побежали у меня по спине.

– Да, – подтвердил Юм-Юм. – Жестокий и беспощадный рыцарь Като.

Мирамис заржала – казалось, это был крик ужаса.

И мы сразу же умолкли.

Мне бы очень хотелось проскакать по мосту Утренней Зари, но сначала я должен был спросить разрешения у моего отца-короля. Поэтому мы возвратились в сад, где цветут розы, и в тот день на лошадь уже больше не садились.

Мы помогали чистить Мирамис скребницей и расчёсывать её золотую гриву, мы гладили её и угощали кусочками сахара и корочками хлеба, которые по нашей просьбе дала нам мама Юм-Юма.

А потом мы построили в саду шалаш из веток, залезли туда и ели там блинчики с сахаром. Ими снабдила нас мама Юм-Юма. Бенкина мама тоже пекла такие блинчики, и мне они тогда очень нравились.

Но с теми, что дала нам мама Юм-Юма, их было не сравнить. До того вкусно!

Ух как мы веселились с Юм-Юмом! Бенка мне много рассказывал, как он строил шалаш у себя на даче на Вексхольме. Мне очень хотелось бы написать ему о том, какой шалаш мы построили с Юм-Юмом. «Ты бы знал, какой я построил шалаш, – написал бы я ему, – какой замечательный шалаш построил я здесь, в Стране Далёкой».

Назавтра мы снова отправились к Нонно. Сперва мы никак не могли его отыскать, но вдруг из-за холма донеслись звуки старинной песенки. Нонно сидел и наигрывал на дудочке, а вокруг него паслись овечки.

Увидев нас, он перестал играть. Нам показалось, что он рад нашему появлению. Мы достали свои дудочки и заиграли втроём. И получилось на удивление хорошо.

– Жаль, что некому нас послушать, – заметил я.

– А трава? А цветы? А ветер? – проговорил Нонно. – Деревья тоже слушают. Вон, например, те ивы, склонившиеся над ручьём.

– Да? – удивился я. – Им тоже нравится?

– Даже очень, – заверил меня Нонно.

Мы ещё долго играли травам, цветам, и ветру, и деревьям. Но я всё-таки сожалел, что ни один человек нас не слышит.

– Ну, хочешь, пойдём сыграем моей бабушке, – предложил Нонно. – Я ведь живу с бабушкой, – пояснил он.

– А далеко идти? – поинтересовался я.

– Довольно-таки далеко, но, если играть на дудочках, дорога не покажется чересчур долгой.

– Это точно, – согласился с ним Юм-Юм. – С музыкой дорога всегда короче.

Ему, так же как и мне, хотелось познакомиться с бабушкой Нонно.

Я читал в сказках про добрых бабушек, но настоящей, живой бабушки я в своей жизни не встречал. Вообще-то на свете очень много всяких бабушек. Но у меня-то ведь её никогда не было. Мы взяли с собой овечек, и ягнят, и, конечно, Мирамис. Таким караваном мы и отправились в гости к бабушке Нонно. Мы шли медленно, как обычно ходил Калле. Ягнята и овцы, должно быть, удивлялись, куда это мы их гоним? Но вообще-то путешествие им, скорее всего, понравилось, потому что они всё время скакали вокруг нас и резвились.

Мы шли долго, миновали множество холмов и наконец остановились у домика, в котором жил Нонно.

И его домик был такой же, о каком мне приходилось читать в сказках. Невысокая весёлая хижинка, крытая соломой, возле которой буйно цвели кусты сирени и жасмина.

– Тсс! – шепнул нам Нонно. – Устроим бабушке сюрприз.

Мы выстроились перед окном – Нонно, Юм-Юм и я.

– Раз, два, три, начали! – скомандовал Нонно, и мы заиграли такую весёлую песенку, что наши овцы и ягнята пустились в пляс.

В окошко выглянула старушка с очень добрым лицом. Это и была бабушка Нонно.

– Ой, какая прекрасная музыка! – захлопала она в ладоши.

И мы ещё долго играли для неё, а бабушка всё не отходила от окна, слушала.

Бабушка Нонно была очень старенькая и напоминала добрую старушку из сказки, только эта бабушка была настоящая, живая.

Наигравшись от души, мы вошли в хижину.

– Есть хотите? – спросила нас бабушка.

Конечно же, мы хотели. После такой дальней дороги мы не отказались бы что-нибудь перекусить. Бабушка достала буханку хлеба и нарезала толстыми ломтями. Это был простой, слегка чёрствый чёрный хлеб. Но в жизни я не ел хлеба вкуснее.

– Какой вкусный хлеб, что это за сорт? – спросил я у Нонно.

– Вряд ли какой-нибудь особенный сорт, – ответил он. – Просто хлеб, утоляющий голод, только и всего.

Мирамис тоже решила отведать хлебушка. Она просунула голову в открытое окошко и тихонько заржала. Нам стало смешно. А бабушка потрепала её по мордашке и тоже угостила кусочком хлеба.

Потом мне захотелось пить.

– Мне бы попить, – обратился я к Нонно.

– Пошли со мной, – сказал он и повёл нас к роднику, что пробивался в саду возле дома.

Нонно набрал чистой родниковой воды в деревянную кадочку, и мы напились. Какая же она была чистая, прохладная, вкусная!

– Какая вкусная вода! Что это за родник, Нонно?

– Да не знаю, – сказал он. – Обыкновенный родник, чья вода утоляет жажду.

Мирамис тоже захотела пить. Мы и её напоили. И овец, и ягняток тоже. Но вот настало время гнать Нонно овец обратно на пастбище за холмами. Он попросил бабушку достать его плащ, в который можно будет завернуться, когда он будет ночевать на лугу рядом со своими овечками. Она вынула из шкафа коричневый плащ и протянула его внуку. Я подумал: «Вот счастливчик, может спать на лугу под открытым небом. А вот мне не доводилось такого ни разу в жизни». Бенка, бывало, со своими папой и мамой выезжали за город на велосипедах. Там они разбивали лагерь на уютной лесной поляне и ночевали в спальных мешках. Бенка говорил, что нет ничего лучше этого. Что ж, я в этом и не сомневался.

– Хорошо тебе, можешь спать всю ночь на свежем воздухе, – позавидовал я Нонно.

– Так и ты смог бы, – отозвался он. – Давай вместе со мной!

– Нет, – возразил я. – Мой отец-король будет тревожиться, если я к ночи не вернусь домой.

– Хотите, я пошлю весточку его величеству королю? – спросила бабушка.

– И моему папе тоже, – попросил Юм-Юм.

– И садовнику тоже пошлю, – согласилась бабушка.

Мы с Юм-Юмом так обрадовались, что запрыгали-заскакали не хуже ягнят. Но бабушка Нонно озабоченно поглядела на наши короткие одежонки и сказала:

– Вы озябнете, когда выпадет вечерняя роса. – На её доброе лицо набежало облачко грусти, и она добавила почти шёпотом: – У меня есть ещё два маленьких плаща.

Она направилась к старинному сундуку, что помещался в углу избушки, и достала из него два плаща, один – красный, а другой – голубой.

– Это плащи моих братьев, – произнёс Нонно с печалью в голосе.

– А где же твои братья? – поинтересовался я.

– Рыцарь Като… – прошептал Нонно. – Жестокий и беспощадный рыцарь Като похитил их…

Не успел он проговорить это, как за окном Мирамис заржала так, точно её больно ударили кнутом. И все ягнята в страхе прижались к овцам, а те задрожали и заблеяли, точно настал их последний час. Бабушка Нонно протянула мне красный плащ, а Юм-Юму – голубой. А Нонно она дала буханку хлеба, который утоляет голод, и кувшин с водой, утоляющей жажду. И мы отправились обратно той же дорогой, что и пришли. Меня очень огорчила весть о братьях Нонно, и всё же как мне было не порадоваться, что я проведу ночь под открытым небом?

Когда мы добрались до ивы, той, что склонилась над ручьём, Нонно сказал, что здесь мы разобьём лагерь, где и проведём ночь. Мы развели жаркий костёр и уселись возле огня. Нам было хорошо и тепло. Мы поели хлеба, утоляющего голод, и запили его водичкой, утоляющей жажду. День погас, и настала ночь, но возле костра было тепло и уютно. Мы завернулись в плащи и улеглись у костра, а рядом с нами уснули овцы и ягнята. Неподалёку от нас Мирамис щипала траву.

В темноте нам были видны огни костров, которые разожгли другие пастухи, до нас доносились старинные мелодии, которые они наигрывали на своих дудочках. И мне иногда казалось, что эти мелодии звучат для меня.

На небе мерцали звёзды, такие яркие и крупные, каких мне видеть раньше никогда не приходилось. Я лежал на спине и глядел на них, всё глядел и глядел в небо. Я вспомнил слова Нонно о том, что и травам, и цветам, и деревьям нравится слушать, как мы играем на своих дудочках. Но для звёзд мы ещё никогда не играли. «А понравится ли звёздам наша музыка, если мы станем играть для них?» – подумал я. Я спросил об этом у Нонно, и он сказал, что, наверно, понравится, и тогда мы опять сели у костра, достали свои дудочки и стали играть. Мы играли для звёзд.

Я ещё никогда не бывал в землях по ту сторону моря и за горами. Однажды, когда мы гуляли с моим отцом-королём в саду, где цветут розы, я спросил его:

– А можно мне перебраться на ту сторону по мосту Утренней Зари?

Мой отец-король остановился и сжал мою голову ладонями. Он посмотрел на меня очень ласково и одновременно очень серьёзно.

– Мио, мой Мио, – ответил он, – в моём королевстве ты можешь идти куда захочешь. Можешь гулять на Острове Зелёных Лугов или отправиться в те края, что лежат там, за морем и за горами. Словом, куда только пожелаешь. Хоть на запад, хоть на восток, хоть на север, хоть на юг, насколько хватит сил у Мирамис. Только об одном не забывай. Всегда помни, что есть Страна Тридесятая.

– А кто живёт в той стране? – спросил я.

– Рыцарь Като, – сказал мой отец-король. И лицо его потемнело. – Жестокий и беспощадный рыцарь Като.

Стоило ему произнести это имя, как точно что-то злое и опасное пронеслось над садом. Белые птицы укрылись в своих гнёздах. Птица Печаль что-то громко прокричала и захлопала своими большими чёрными крыльями. И тут же множество роз увяло.

– Мио, мой Мио, – проговорил мой отец-король. – Ты самое дорогое, что есть у меня, и моё сердце сжимается, когда я думаю о рыцаре Като.

Серебристые тополя зашумели, точно на них налетел злобный вихрь. С них стали облетать листья, и мне на мгновение показалось, что я слышу, как кто-то плачет.

Ох как мне сделалось страшно! Как сильно я стал бояться рыцаря Като!

– Раз у тебя сжимается сердце, не думай о нём больше, – сказал я моему отцу-королю.

Он кивнул и прижал к себе мою руку.

– Ты прав, – сказал он. – До поры до времени я не стану думать о нём, пока можешь играть на дудочке и строить шалаши в саду.

И мы отправились разыскивать Юм-Юма. Мой отец-король был занят делами королевства, но для меня он всегда умел выкроить время. Вот уж чего он никогда не говорил: «Проваливай, мне не до тебя, я занят важными делами». Ему тоже было хорошо со мной.

Каждое утро мы вместе гуляли по саду. Он показал мне, где белые птицы свили свои гнёзда, осмотрел наш шалаш и научил меня, как можно легко взобраться на спину Мирамис. И нам с Юм-Юмом позволялось спрашивать его о чём угодно. Мне было по душе, что с Юм-Юмом он разговаривал так же, как когда-то отец Бенки разговаривал со мной. Бенка тоже тогда этому радовался. По его лицу можно было легко прочитать, что он думает: «Это конечно же мой папа, но я рад, что он говорит и с тобой».

Хорошо ещё, что мы с Юм-Юмом совершали дальние прогулки, а то откуда бы мой отец-король взял время управлять государством?! Если бы не это, он гулял бы и гулял с нами, и беседовал, и что тогда стало бы с его королевством?!

Замечательно, что у меня были и Юм-Юм, и Мирамис. О моя Мирамис! Сколько я проскакал на ней! Но когда Мирамис впервые помчала меня через мост Утренней Зари, этого я никогда не забуду. Было раннее утро. Служители только-только навели мост. Мягкие травы были влажными от росы. Золотые копыта Мирамис покрылись капельками воды, но ей это было нипочём. Мы с Юм-Юмом никак не могли стряхнуть с себя сон. Нам ведь пришлось подняться в такую рань! Но лёгкий прохладный ветерок приятно освежал наши лица, и, пока мы скакали по зелёным лугам, нам удалось окончательно проснуться. Мы добрались до моста Утренней Зари как раз в тот момент, когда на небо выкатилось солнце. Мы поскакали по мосту, точно по яркому солнечному лучу. А мост вздымался над водой высоко-высоко. Если глянуть вниз, голова начинала кружиться. Мы скакали по самому высокому и самому длинному мосту в мире. Золотая грива Мирамис так и сверкала на солнце. Всё дальше, и дальше, и дальше, всё выше, и выше, и выше… Копыта Мирамис грохотали раскатами грома. Как это было замечательно! Скоро я увижу, что же там, за морем. Скоро, очень скоро.

– Юм-Юм, разве это не прекрасно! – восклицал я. – Ты рад, Юм-Юм?

И тут я увидел, что перед нами разверзалась бездна. Вот-вот произойдёт нечто ужасное. Мост не доходил до противоположного берега. Он обрывался! Служители не закрепили его как следует на противоположном берегу. Перед нашим взором открывалась бездонная глубина. На меня ещё никогда не нападал такой ужас. Я сделал попытку натянуть поводья и остановить Мирамис. Но лошадь, дико заржав и грохоча копытами, продолжала нестись вперёд, прямо туда, где нас ждала верная смерть. О, как же мне было страшно! Сейчас, сейчас мы соскользнём в пропасть! Вот-вот затихнет стук копыт, послышится её предсмертное ржание, и она с развевающейся золотой гривой рухнет вместе с нами вниз. Я зажмурился и мысленно стал прощаться с моим отцом-королём. Копыта Мирамис всё громче и громче стучали по мосту. И вдруг грохот стих. Я чувствовал, что она продолжает бег, но цокот копыт звучал по-иному, точно лошадь бежала по мягкой траве. Я открыл глаза. Мирамис неслась по воздуху! О моя златогривая Мирамис! Она летела по воздуху, точно бежала по земле. Она умела пролетать над звёздами и перескакивать через облака. Вы и представить себе не можете, что чувствуешь, когда летишь по воздуху, сидя на спине у лошади, а далеко внизу видишь землю, распростёртую за морем, всю освещённую утренними лучами солнца.

– Юм-Юм! – закричал я. – Юм-Юм, Мирамис может летать под облаками!

– Ты разве не знал? – удивился Юм-Юм, точно в том, что Мирамис летала, не было ничего особенного.

– Откуда же мне было знать?

Юм-Юм усмехнулся.

– Ты ещё так мало знаешь, Мио, – заметил он.

– Ну, теперь уж буду знать, – ответил я.

Мы ещё долго неслись там, высоко в небе. А Мирамис перепрыгивала через маленькие белые облачка, отчего захватывало дух, и вместе с тем было чудесно и весело.

Наконец Мирамис стала снижаться. Она потихоньку опустилась на землю. Вот мы и прибыли в край по ту сторону моря.

– Тут неподалёку зелёная роща, – сказал Юм-Юм. – Пусть Мирамис там попасётся на свободе, пока мы пойдём поприветствовать Йири.

– Кто такой Йири?

– Скоро узнаешь, – ответил Юм-Юм. – Он живёт тут поблизости со своими братьями и сёстрами.

Юм-Юм взял меня за руку и повёл к маленькому домику, находившемуся по соседству. Белый домик под соломенной крышей. Он тоже был похож на домик из сказки. Я, пожалуй, даже не смогу объяснить, почему он казался домиком из сказки. То ли воздух там был особенный, то ли сказочными казались старые деревья, что росли рядом с ним, а может, что-то сказочное было в цветах, что цвели в саду… А может, причина была в чём-то другом. Я точно не знаю.

В саду перед домиком Йири был старый круглый колодец. Возможно, благодаря ему домик Йири казался домиком из сказки?

Теперь такого старинного колодца нигде не увидишь. Во всяком случае, я такого никогда не встречал. У колодца было пятеро ребятишек. Самый старший мальчик, увидев нас, приветливо улыбнулся.

– Я заметил вас ещё издали, – сказал он. – Какая прекрасная у вас лошадь!

– Её зовут Мирамис, – сказал я. – А это Юм-Юм, а я Мио.

– Это мне известно, – ответил Йири. – А вот мои братья и сёстры.

Он говорил так ласково, так приветливо, точно очень обрадовался нашему приходу. И его сестрёнки и братишки, казалось, тоже были нам рады.

Это так отличалось от того, что происходило на Уппландсгатан. Там мальчишки, стоило к ним подойти, ощетинивались, как волчата. Если только, конечно, вы не были знакомы. Обязательно находился кто-нибудь недобрый, кто не хотел принимать вас в игру. Чаще всего они меня и не принимали. Только Бенка всегда хотел со мной играть. Там на Уппландсгатан жил большой мальчишка, которого звали Янне. Я ничего плохого ему не сделал, а он, стоило ему завидеть меня, сразу орал: «Катись отсюда, а не то получишь!» Нечего было и рассчитывать на то, чтоб поиграть с ребятами в прятки или во что-нибудь ещё. А все к нему подлизывались, потому что боялись. Вот почему я каждый раз удивлялся, когда встречал таких, как Юм-Юм, Нонно, Йири и его сестрёнки и братишки.

Мы с Юм-Юмом расположились возле колодца напротив Йири. Я заглянул в колодец. Ух какая глубина! Дна сосем не видать.

– Как же вы достаёте воду? – поинтересовался я.

– Никак не достаём, – отозвался Йири. – Это особенный колодец. Не для воды.

– А для чего же тогда?

– Это колодец, который шепчет по вечерам.

Я не понял и спросил, что это значит.

– Дождись вечера – и всё сам узнаешь.

Мы целый день провели с Йири, его сестрёнками и братишками, играя в тени старых деревьев. А когда проголодались, одна из сестёр Йири, которую звали Минонна-Нелль, сбегала на кухню и принесла нам хлеба. И это был такой же вкусный, утоляющий голод хлеб.

Вдруг в тени под деревьями я увидел, как что-то сверкнуло серебром. Я указал на этот предмет Йири, а он сделался печальным-печальным.

– Смотрите, Мио нашёл серебряную ложечку нашей сестрички, – проговорил он. – Она её здесь потеряла.

– А где же ваша сестричка, что потеряла ложечку? – спросил я.

– Рыцарь Като, – прошептал Йири, – жестокий и беспощадный рыцарь Като похитил её.

Не успел он это сказать, как в воздухе повеяло ледяным ветром. Расцветший подсолнух завял и умер, а у бабочек крылышки упали на землю, так что им больше уж никогда не летать. А я почувствовал такой страх, такой страх! Я очень испугался рыцаря Като. Я протянул ложечку Йири, но он сказал:

– Ей она уже не понадобится. Ты нашёл ложечку, оставь её себе.

При этих словах сестрёнки заплакали, но мы постарались отвлечься от грустных мыслей и снова стали играть. Я сунул ложечку в карман и забыл о ней.

День понемногу угасал. Сгущались сумерки, Йири переглянулся с ребятишками и сказал:

– Время пришло.

Тогда они все снова уселись вокруг колодца, а мы с Юм-Юмом устроились рядом.

– Тишина! – скомандовал Йири.

Мы все примолкли в ожидании.

Темнота окутала кроны деревьев. Домик стал ещё больше походить на сказочный.

– Ни звука! – сказал Йири.

Но мы и так все молчали. Постепенно становилось всё темнее и темнее, а с темнотой наступила и мёртвая тишина.

И вдруг в этой тишине я стал различать какие-то звуки. Да, да, из глубины колодца до нас доходил едва уловимый шёпот, какое-то неясное бормотание. Этот голос не был похож ни на один голос, слышанный мною ранее. И этот голос почти шёпотом рассказывал сказки! Они не были похожи ни на одну сказку в мире! Вообще-то больше всего на свете я люблю сказки. Я перегнулся через край колодца и слушал, слушал его рассказ. Колодец рассказывал сказки и пел песни, и лучше этих сказок ничего на свете не было.

– Что это за странный колодец? – спросил я у Йири.

– Колодец, полный сказок и песен, – ответил он. – А больше я ничего не знаю. Он рассказывает старые, забытые сказки и поёт старинные песни, которые звучали давным-давно, а потом люди про них забыли. И только колодец помнит их все до одной.

Уж и не знаю, сколько времени мы просидели так у колодца. Становилось всё темнее и темнее, и голос в колодце стал понемногу стихать, а под конец и совсем умолк.

Неподалёку в зелёной роще заржала Мирамис, словно напоминала мне, что пора возвращаться к моему отцу-королю.

– До свидания, Йири, до свидания, ребята! – попрощался я.

– До свидания, Мио! До свидания, Юм-Юм! Возвращайтесь снова.

– Обязательно вернёмся, – обещал я.

Мы позвали Мирамис, взобрались ей на спину, и она галопом помчалась домой.

Стало чуть светлее, потому что в небе показалась луна. Она осветила луга и притихшие деревья, и они засеребрились, как тополя в саду моего отца-короля.

Мы приблизились к мосту Утренней Зари, но я не узнал его. Он был какой-то другой, точно сделан из серебряных лучей.

– Как он зовётся теперь? – спросил я.

– Мост Лунного Света, – сказал Юм-Юм.

Мы проскакали по высокому мосту, служители должны были вот-вот убрать его.

Внизу горели костры, которые разложили пастухи на Острове Зелёных Лугов. На всём свете царила тишина, и только был слышен цокот копыт Мирамис. Мирамис при лунном свете казалась призрачной, а грива её – не золотой, а серебряной.

А я всё думал о колодце, который рассказывает сказки, и о сказках, которые мне довелось услышать. Особенно мне понравилась одна, которая начиналась так: «Жил-был на свете сын короля, и он скакал верхом на лошади при свете луны…»

Да ведь это же обо мне! Я ведь тоже сын короля!

…А мы всё приближались к Острову Зелёных Лугов, и копыта Мирамис гулко стучали по мосту. А я всё думал, как прекрасно звучат эти слова: «Жил-был сын короля, и он скакал верхом на лошади при свете луны».

В то время, когда я жил у тёти Эдлы и дяди Сикстена, я брал иногда книги в библиотеке. Но тётю Эдлу это только злило.

– Ну, снова уткнулся носом в книгу, – ворчала она. – Вот потому ты и не растёшь, оттого ты вечно такой бледный и хилый, что мало бываешь на свежем воздухе, не то что другие дети.

Да уж конечно. Да я почти всё время пропадал «на воздухе», только бы не сидеть дома. Но им, видимо, хотелось, чтобы я вообще не возвращался домой. Теперь они, должно быть, радуются. А я к ним и не вернусь, никогда-никогда.

В те времена только по вечерам, и то тайком, мне удавалось почитать. И бледный я был вовсе не от этого. Поглядела бы тётя Эдла сейчас, какой я большой и сильный и нисколечко не бледный. Окажись я на Уппландсгатан, я бы мог теперь одной рукой положить Янне на обе лопатки. Только я всё равно не стал бы с ним связываться. Зачем мне это?

Интересно, что сказала бы тётя Эдла, услышь она про колодец, который нашёптывает по вечерам сказки, и узнай она, что можно сидеть на свежем воздухе и слушать их, вовсе даже и не уткнувшись носом в книгу. Может, это ей бы и понравилось. Хотя вообще-то ей никогда ничего не нравилось.

«Жил-был сын короля, и он скакал верхом на лошади при свете луны. Он скакал по Сумрачному лесу…»

Так говорил колодец. И я всё вспоминал и вспоминал эти его слова, мне приходило в голову, что колодец не просто так рассказал эту сказку. Возможно, я и есть тот самый сын короля, который однажды скакал Сумрачным лесом. И теперь я должен снова туда отправиться. Я спросил моего отца-короля, не знает ли он, где находится Сумрачный лес? Что за вопрос! Конечно же это было ему известно.

– Сумрачный лес находится в краях, что за горами, – сказал он печальным голосом. – Зачем тебе это знать, Мио, мой Мио?

– Я задумал отправиться туда сегодня ночью, когда взойдёт луна, – ответил я.

– Уже нынешней ночью? – удивился он, и голос его зазвучал ещё печальнее.

– А тебе это не по душе? – спросил я. – Неужто ты станешь тревожиться, если я окажусь ночью в Сумрачном лесу?

Но он покачал головой.

– Да нет, – сказал он. – Мне не о чем тревожиться. Лес, который спокойно спит в лунных лучах, не опасен.

Затем он примолк и только обхватил голову руками. Я почувствовал: его что-то сильно печалит.

Он смерил меня долгим невесёлым взглядом. Я подошёл к нему, обнял за плечи и предложил:

– Хочешь, я останусь с тобой дома?

– Нет, Мио, мой Мио, ты не должен оставаться. Луна уже взошла. Сумрачный лес ждёт тебя.

– А ты в самом деле не будешь тревожиться?

– Не буду, – сказал он и погладил меня по голове.

Тогда я отправился к Юм-Юму, чтобы позвать его с собой. Но мой отец-король окликнул меня:

– Мио, мой Мио!

Я обернулся и увидел, что он протягивает ко мне руки. Я рванулся к нему, и он крепко-крепко меня обнял.

– Я ведь скоро вернусь, – успокоил я его.

– Возвращайся скорее, – прошептал он.

Я нашёл Юм-Юма возле его домика и объявил ему, что собираюсь в Сумрачный лес.

– Ну наконец-то! – воскликнул Юм-Юм.

Я так и не понял, почему один сказал: «Уже нынешней ночью?», а другой воскликнул: «Ну наконец-то!» Но я не стал гадать, что мой отец-король и Юм-Юм имели в виду.

– Ты со мной? – спросил я друга.

Юм-Юм сделал глубокий вдох.

– Да, – сказал он. – Конечно, да.

Мы отыскали Мирамис, которая паслась на лужайке в саду, и я велел ей отвезти нас в Сумрачный лес. Она почему-то заплясала всеми четырьмя копытами, точно услышала радостную весть. И не успели мы взобраться ей на спину, как она молнией помчалась вон из сада.

В этот миг мне послышался голос моего отца-короля:

– Мио, мой Мио!

И в голосе его звучала такая тоска, какой мне в жизни слышать не доводилось.

Но я не мог повернуть назад. Нет, не мог.

Те земли, что лежат за горами, были от нас далеко-далеко. Без Мирамис нам бы туда ни за что не добраться! Как бы мы перебрались через горы, которые высились почти до небес? Никак бы не смогли. А Мирамис это было нипочём. Она птицей перелетала через горные вершины. Я велел ей опуститься на самую высокую из них, покрытую вечными снегами. Мы сидели на спине нашей лошади и глядели вниз, туда, где нас ждали края, что раскинулись у подножия горы. Там как раз и находился Сумрачный лес. Луна освещала его, и он выглядел очень красивым и совсем не казался опасным. Да и какое зло может замышлять лес, тихо спящий в лунном сиянии? Прав был мой отец-король. В его стране добрыми были не только люди.

Все леса и луга, и ручьи, и зелёные рощи тоже были добрыми и не таили в себе зла. И ночь бывала такой же приветливой, как и день, и луна светила так же ярко, как и солнце. И темнота ни на кого не наводила страх. Право же, нам нечего было опасаться. Только одного. Только одного-единственного.

Сидя на спине Мирамис, я увидел, как вдалеке, за Сумрачным лесом, простираются земли, объятые непривычной, беспросветной тьмой. Туда невозможно было глядеть без дрожи.

– Что это за ужасная страна? – спросил я у Юм-Юма.

– Там начинается Страна Тридесятая, в лесу мы приблизимся к её границам.

«Это страна рыцаря Като», – догадался я.

Мирамис задрожала, точно её пробрал мороз, а от скалы откололся огромный валун и с грохотом покатился вниз.

Да, вот кто был опасен. Рыцарь Като. Его стоило бояться. Очень бояться.

– Что ж, давай спустимся в Сумрачный лес, Юм-Юм, – предложил я.

Мирамис заржала, и голос её эхом отозвался в горах. Она медленно поплыла по воздуху и стала спускаться к освещённому луной лесу. Из леса донеслись такие звуки, точно сотня лошадей заржала разом, отвечая ей в ночи. А она плавно опускалась вниз, к лесу, который нежился в лунном свете у подножия горы. Всё ниже, и ниже, и ниже… И вот уже копыта Мирамис коснулись древесных крон. Теперь мы опускались между ласковых мягких ветвей. И наконец оказались в Сумрачном лесу. В жизни я видел не так уж много лесов, но такой вряд ли часто встретишь на земле.

В Сумрачном лесу была какая-то тайна. Глубокая, удивительная тайна. Это я почувствовал сразу. Но луна распростёрла над ним своё сияние, и мне ничего не удалось разглядеть. В ветвях слышался шелест, из темноты доносился шёпот, но я ничего не мог разобрать. Деревья стояли спокойно, их ветви отражали лунный свет. Они знали и хранили тайну. Но какую? Они-то знали. А я не знал. Вдруг издали до нас донёсся цокот копыт. Точно в ночи неслась галопом сотня лошадей. Мирамис заржала, и сотня голосов ответила ей, цокот копыт слышался всё ближе и ближе. Всё громче и громче доносилось до нас их ржание.

Мы и глазом не успели моргнуть, как из чащи на нас выскочил табун белоснежных лошадей, с гривами как у Мирамис. Мирамис рванулась к ним и оказалась в самом центре этого табуна, и они все вместе поскакали в сторону большой лесной поляны. Мы с Юм-Юмом торопливо спрыгнули на землю и смотрели, как белые лошади во главе с Мирамис диким галопом носятся по поляне.

– Как же они радуются! – заметил Юм-Юм.

– А чему? – спросил я.

– Тому, что Мирамис вернулась домой. Разве ты не знал, что Мирамис родом из Сумрачного леса?

– Нет, не знал.

– Ты ещё так мало знаешь, Мио, – отозвался Юм-Юм.

– А как же получилось, что Мирамис стала моей?

– Его величество король послал за ней в Сумрачный лес. Он приказал, чтобы одна из белых лошадей прибыла на Остров Зелёных Лугов и стала твоей лошадью.

Я смотрел на Мирамис, радуясь её весёлому галопу, но вдруг меня поразила одна тревожная мысль.

– Юм-Юм, а вдруг Мирамис огорчилась, что она должна была покинуть родные места? Может, она тоскует по своему лесу?

Не успел я это сказать, как Мирамис тут же подбежала ко мне. Она положила голову мне на плечо, замерла и тихонько, нежно заржала.

– Сам видишь, ей нравится быть твоей, – сказал Юм-Юм.

Как же я обрадовался! Я потрепал Мирамис по холке, предложил ей кусочек сахару, и она взяла его тёплыми, мягкими губами. Мы двинулись дальше, в глубь леса, и сотня белых лошадей следовала за нами. Я всё ещё чувствовал, как в самом воздухе разлита какая-то тайна. Лес знал её, и знала каждая липка и осинка, которые что-то нашёптывали в кронах, там, наверху, над нашими головами. И лошади знали, и птицы, которых будил топот белых лошадей. Все-все знали, кроме меня. Прав был Юм-Юм, когда говорил: «Ты ещё так мало знаешь, Мио».

Я пустил Мирамис в галоп и помчался между деревьями. Белые лошади тоже перешли в галоп. Ух как быстро мы скакали! Мой красный плащ зацепился за сук. Может, дерево хотело меня остановить? Может, хотело поделиться со мною тайной? Но я не стал останавливаться. Я мчался вперёд и вперёд. А в моём красном плаще образовалась огромная прореха, и вот в лесу мы увидели белый сказочный домик под соломенной крышей. Он был весь окружён яблонями. Они стояли в цвету, и их цветы отражали лунный свет. Одно из окошек в доме было распахнуто, и оттуда доносилось мерное постукивание. Казалось, что кто-то в доме трудится за ткацким станком.

– Заглянем в дом? – спросил я Юм-Юма.

– Ну давай, – согласился он.

Мы соскочили с Мирамис и пошли по дорожке, бежавшей мимо яблонь, прямо к дому. Мы постучали в дверь. И постукивание в доме тут же стихло.

– Входите, милые мальчики, – сказал кто-то за дверью. – Я давно вас поджидаю.

Мы вошли. Женщина, сидевшая за ткацким станком, приветливо нам кивнула.

– Почему ты бодрствуешь ночью и сидишь за работой? – спросил я.

– Я тку сказочное полотно, а это можно делать только по ночам, – ответила она.

Лунный свет падал на её изделие, и оно красиво поблёскивало. Пожалуй, я в жизни не видел ткани красивее.

– А из чего получается такая прекрасная ткань? – поинтересовался я.

Она ничего не сказала в ответ, только продолжила работу, тихонько напевая:

Женщина напевала еле слышно, и напев её звучал удивительно красиво. Но как только она умолкла, из леса донеслась другая песня. Я сразу же узнал её. Это пела птица Печаль. Она раскачивалась на самой верхушке дерева, и сердце сжималось от её пения.

– О чём она так печалится? – спросил я.

– Она поёт о моей маленькой дочке, – сказала женщина, заливаясь слезами. – О моей похищенной дочке.

– Кто же её похитил? – спросил я, хотя уже знал, знал ответ, поэтому поспешил добавить: – Не произноси его имени.

– Не буду, – сказала женщина. – А не то гаснет свет луны, и белые лошади заплачут кровавыми слезами.

– Почему?

– Потому что их белого жеребёнка тоже похитил злодей, жестокий и беспощадный. Слушай, как в лесу поёт птица Печаль.

Я часто слышал её песнь в саду, где цветут розы, но разве мог я тогда понять, о чём она поёт? Теперь-то я знал о чём. Она пела обо всех похищенных, о дочурке ткачихи, о братьях Нонно, о сестрёнке Йири и о многих, многих других, кого утащил в свой чёрный замок жестокий и беспощадный рыцарь Като.

Вот отчего печалились люди в маленьких домиках на Острове Зелёных Лугов, и за морем, и за горами. Они горевали о своих детях, о своих пропавших детях.

Рыцарь Като! Я испытывал такой страх перед ним! Я так боялся! Но, пока я стоял и слушал, о чём поёт птица, что-то необычное произошло в моей душе. Я вдруг понял, зачем я скакал через Сумрачный лес глубокой ночью. За Сумрачным лесом пролегала граница со Страной Тридесятой. Туда-то и лежал мой путь. И боюсь я или не боюсь, я обязан был сразиться с рыцарем Като. Да, признаться, я боялся, боялся до слёз, стоило мне только подумать о том, что я должен, что я обязан был сделать.

Женщина снова запустила свой ткацкий станок. И снова запела свою тихую песенку: «Лунный луч, лунный луч, и сердца алая кровь…» – и точно забыла и про меня, и про Юм-Юма.

– Юм-Юм, – проговорил я, не узнавая своего собственного голоса. – Юм-Юм, я отправляюсь в Страну Тридесятую.

– Я знаю, – отозвался Юм-Юм.

– Откуда ты мог знать? Я сам только что это понял.

– Ты ещё так мало знаешь, Мио, – улыбнулся он.

– А тебе всё известно наперёд? – буркнул я.

– Да, я знал, знал уже давно, что ты отправишься в Страну Тридесятую. И все это знают.

– Как это «все знают»?

– Да, знают, – подтвердил Юм-Юм. – Птица Печаль знает. И все сто белых лошадей. Сумрачный лес знает. Об этом шепчут деревья, и трава, и яблоневый цвет. Все-все знают. И пастухи на Острове Зелёных Лугов, именно об этом играют их пастушьи дудочки. И Нонно знает. И его бабушка. И Йири со всеми сестрёнками и братишками. И ручеёк про то же самое журчит.

– И мой отец-король… – прошептал я растерянно.

– И его величество король всегда это знал.

– И он хочет, чтобы я туда отправился?

– Да, он хочет этого, – сказал Юм-Юм. – Он очень печалится, но он хочет, чтобы ты отправился туда.

– Но мне очень и очень страшно, – прошептал я и не смог удержать слёз. Только теперь я осознал, какой меня обуял ужас.

Я обнял Юм-Юма и спросил:

– Послушай, Юм-Юм, почему мой отец хочет, чтобы я отправился туда?

– Потому что единственный, кто может туда проникнуть, это мальчик королевских кровей, – сказал Юм-Юм. – Только мальчик королевских кровей, – повторил он.

– Но ведь там меня ожидает смерть! – воскликнул я и обнял Юм-Юма ещё крепче.

Он промолчал.

– И ты говоришь, что мой отец-король хочет, чтобы я оказался там?

Женщина перестала ткать. В домике воцарилась глубокая тишина. Птица Печаль умолкла. Листья на деревьях замерли. До нашего слуха не доносилось ни шёпота, ни шороха.

Юм-Юм кивнул:

– Да, насколько я знаю, его величество король желает, чтобы ты немедленно отправился в Страну Тридесятую.

Я пришёл в отчаяние.

– Не верю! Не верю! Не верю! – завопил я.

Юм-Юм снова промолчал. Он просто молча на меня смотрел, не произнося ни слова. А птица Печаль вновь запела, да так, что сердце чуть не разорвалось у меня в груди.

– Она поёт о моей маленькой дочке, – прошептала женщина, и слёзы её упали на сотканную ткань и обернулись жемчугом.

Я сжал кулаки.

– Юм-Юм, – сказал я решительно, – Юм-Юм, я отправляюсь туда прямо сейчас.

В лесу по деревьям пробежал шепоток. А птица Печаль залилась такой трелью, какую никогда никто не слышал ни в одном лесу.

– Я был в этом уверен, – сказал Юм-Юм.

– Прощай, Юм-Юм!

Я готов был снова расплакаться.

– Прощай, мой дорогой Юм-Юм!

Юм-Юм пристально на меня посмотрел. В его глазах светилась такая доброта, и в этот момент они чем-то напоминали глаза Бенки. Он улыбнулся краешком губ.

– Я с тобой, – просто сказал он.

О Юм-Юм! Мой настоящий друг! Я так этому обрадовался. Но всё же мне не хотелось подвергать его жизнь такому страшному риску, и я сказал:

– Нет, Юм-Юм, лучше не надо.

– Я еду с тобой, – повторил Юм-Юм. – «Мальчик королевского рода верхом на златогривом коне в сопровождении верного друга». Так звучит пророчество, ты не волен изменить то, что было предначертано тысячу лет тому назад.

– Несколько тысяч лет назад… – произнесла женщина. – Помню, ветры пели как раз об этом в тот вечер, когда я сажала яблони. А было это давно. Много тысяч лет назад. – Потом она кивнула мне и сказала: – Подойди ко мне, Мио. Я залатаю твой плащ.

Она отрезала кусочек от своей ткани и наложила заплатку на дыру в моём плаще. Потом подшила к плащу подкладку из сверкающей ткани, и плащ легко лёг мне на плечи, мягкий, тёплый, невесомый.

– Мою самую лучшую ткань отдаю я тому, кто спасёт мою дочурку, – сказала она. – И ещё дам я тебе хлеба, который утоляет голод. Ешь понемножку. Тебе ещё предстоит пройти голодной тропой.

Она протянула мне хлеб, и я принял его с благодарностью.

Я повернулся к Юм-Юму и спросил:

– Ну что, мы готовы, Юм-Юм?

– Готовы, – отозвался он.

Мы вышли из домика и двинулись по тропинке между яблонями. Сели верхом на Мирамис. Птица Печаль распростёрла свои чёрные крылья и полетела к вершине горы.

Сотня белых лошадей не двигаясь глядела нам вслед. Мы скрылись в лесу. Цветущие яблони белели при свете луны. Они белели, как только что выпавший снег.

Может, я больше никогда не увижу такой красоты…

Может, теперь я уже больше никогда не увижу цветущих яблонь, зелёных деревьев с шелестящей листвой, не пройдусь по мягкой траве. Потому что мы отправляемся в Страну Тридесятую, где не растёт трава и не цветут цветы.

Мы скачем. Нас окружает ночь. Добрый, освещённый луной лес кончился, остался далеко позади. А впереди всё сгущается и сгущается тьма. Лунный свет гаснет. Земля становится твёрдой и каменистой, вокруг высятся голые скалы. Они подходят к нам всё ближе и ближе. И вот нам уже приходится двигаться узкой, едва различимой тропкой между вставшими стеной тёмными скалами.

– Ох, хоть бы тропа не была такой узкой, – произнёс Юм-Юм, – хоть бы горы не были такими чёрными, а мы – такими маленькими, одни-одинёшеньки и безо всякой защиты.

А тропа всё извивалась, змеилась, и казалось, что опасность стережёт нас за каждым поворотом. Мрак всё сгущался и сгущался. Наконец мы приблизились в горах к узкой расщелине, похожей на ворота. А за ней царил такой мрак, чернее которого нет ничего на свете.

– Страна Тридесятая, – прошептал Юм-Юм. – Это ворота в Тридесятую Страну.

Мирамис вздыбилась и не желала идти дальше. Она заржала так, что стало не по себе. А по ту сторону ворот не было слышно ни звука. Эта мрачная тишина точно заманивала нас, ждала, чтобы мы пересекли границу.

А я как будто знал, что должен идти туда, в этот затаившийся мрак. Но удивительно – я перестал бояться! Ведь теперь-то я знал, что много тысяч лет назад всё уже было предопределено и предсказано. И это знание придавало мне мужества. Я подумал: «Пусть будет что будет. Может, мне никогда не придётся вернуться, но бояться я больше не желаю».

Я направил Мирамис через ворота – во мрак. Она поняла, что я не поверну, рванулась через узкую расщелину и понеслась, поскакала всё вперёд и вперёд по тёмным дорогам этой мрачной страны.

Мы скакали во тьме, нас окружал ночной мрак, и куда вела дорога, нам было неведомо.

Но со мной был Юм-Юм. Он сидел верхом у меня за спиной, крепко обняв меня, и я испытывал к нему такую любовь, как никогда прежде.

Я не был одинок. Со мной был Юм-Юм. Мой единственный друг. Всё, как и было предсказано.

Я не знаю, сколько времени продолжался наш путь в темноте: может, всего лишь миг, а может, много часов подряд. А возможно, и много тысячелетий. По крайней мере, нам так показалось. Так обычно чувствуешь себя во сне, когда тебе снятся кошмары, и ты просыпаешься с криком, и потом ещё долго лежишь и трясёшься от страха. Но от теперешнего кошмара не было возможности проснуться. Мы скакали во тьме. Всё вперёд и вперёд. Куда? Неизвестно. Сколько прошло времени, мы тоже не знали. Мы просто скакали в ночи верхом на Мирамис.

Вдруг Мирамис дёрнулась и остановилась. Мы оказались на берегу озера. Такое озеро не приснится даже в самом страшном сне. Но и теперь мне иногда снятся эти расстилающиеся передо мной чёрные бескрайние воды. А до того, как я их увидел, ни мне, ни одному человеку на свете вряд ли могла присниться вода такой глубокой черноты – чернее чёрного. Это была самая чёрная, самая страшная в мире вода, таящая в себе непонятную угрозу. Озеро окружали чёрные, высоченные и тоже казавшиеся опасными скалы. Над чёрными водами кружили птицы, несметные стаи птиц. В темноте они были почти неразличимы, но отчётливо слышались их голоса. Крик этих птиц надрывал душу – такая глубокая печаль в них звучала. Мне сделалось их так жалко, так жалко. Казалось, они рыдают и молят о помощи.

Ближе к противоположному берегу, на самой высокой скале был виден огромный чёрный замок-крепость, в нём светилось всего одно окно. Оно, это окно, было похоже на человеческий глаз, злой и опасный, который выслеживает нас в ночи.

Это был замок рыцаря Като. И он, мой враг, находился там, в замке, по ту сторону озера, враг, с которым я прибыл сразиться не на жизнь, а на смерть.

Светившееся злым светом окно пугало меня, хотя я и приказал себе не бояться. И правда, как мог я, обыкновенный мальчик, победить такого злобного и опасного врага, каким был рыцарь Като?

– Тебе необходимо обзавестись мечом, – сказал Юм-Юм.

И не успел он это произнести, как мы услышали поблизости чей-то стон:

– О… о… о… я умираю с голоду. О… о… о…

Я подумал, что, наверно, опасно подходить к тому, кто стонал. Ведь это могло быть ловушкой. Но тут мне пришло в голову, что он действительно может нуждаться в помощи. Что бы там ни было, его следует найти.

– Надо бы узнать, кто это так стонет, – сказал я Юм-Юму. – Может, мы сумеем ему помочь.

– Я иду с тобой, – отозвался Юм-Юм.

– А ты подожди здесь, Мирамис, – сказал я и ласково потрепал свою лошадь по холке.

Она испуганно заржала.

– Не тревожься, мы быстро вернёмся, – успокоил я её.

Но как отыскать того, кто взывал о помощи в этой кромешной тьме?

– О… о… о… – снова донёсся голос. – Я умираю с голоду. О… о… о…

Мы шли на голос, шли, спотыкаясь о камни, падая и поднимаясь в темноте, и в конце концов оказались перед ветхой лачугой. Она бы, наверное, развалилась, если бы её не подпирала скала. Слабенький огонёк светился в окошке. Тихонько подкравшись к лачуге и заглянув внутрь, мы увидели дряхлого старичка, исхудавшего, жалкого, с седыми нечёсаными волосами. В печурке горел огонь, а он сидел возле огня и, раскачиваясь, причитал:

– О… о… о… я умираю с голоду. О… о… о…

Мы вошли. Старичок замолчал и удивлённо уставился на нас. Мы стояли в дверях, а он глазел на нас так, точно никогда ничего похожего не видел. В страхе подняв свои иссохшие старческие руки, он взмолился:

– Не причиняйте мне зла! Не причиняйте мне зла!

Я попытался объяснить ему, что мы совсем не для того пришли.

– Мы услышали твой стон и пришли поделиться с тобой хлебом, – сказал я.

Отломив кусок от буханки, что дала нам ткачиха, я протянул его старику.

Но старик не шелохнулся, он продолжал с изумлением глядеть на меня. Я подошёл к нему поближе, но он всё смотрел и смотрел на меня со страхом.

На лице его был такой испуг, точно он ждал от меня какого-то ужасного подвоха.

– Возьми хлеб, – сказал я. – Не бойся.

Он осторожно протянул руку и взял хлеб, зажав его между ладонями и как бы ощупывая. И вдруг залился слезами.

– Это и правда хлеб, – прошептал он. – Хлеб, который утоляет голод. – И стал есть.

Никогда мне не доводилось видеть, чтобы кто-нибудь так ел. Он ел и плакал. Ел и плакал. Съев всё, он стал подбирать крошки, просыпавшиеся на его одежду. Он подобрал всё до последней крошечки и только тогда посмотрел на нас.

– Откуда вы явились? – проговорил он. – Где пекут такой удивительный хлеб? Ради всех моих чёрных голодных дней, прошу вас, скажите, откуда вы пришли?

– Из Страны Далёкой. Там пекут такой хлеб.

– Что же привело вас сюда? – прошептал старик.

– Мы хотим сразиться с рыцарем Като, – ответил я.

Не успел я это проговорить, как старик закричал и упал со стула. Маленьким серым клубочком покатился он по полу, затем подполз к нам на коленях. Он лежал у наших ног и глядел на нас снизу вверх маленькими, испещрёнными морщинами, испуганными глазками.

– Возвращайтесь назад, – шептал он. – Возвращайтесь, пока не поздно.

– Мы не вернёмся, – сказал я. – Я здесь, чтобы сразиться с рыцарем Като.

Я ответил ему громко и отчётливо. Я произнёс имя рыцаря Като так явственно, как только мог. А старичок смотрел на меня, точно ожидая, что меня вот-вот поразит удар.

– Я не вернусь, – повторил я. – Я здесь, чтобы сразиться с рыцарем Като.

– Тише, – продолжал шептать старик. – Помолчи. О… о… о… Помолчи же! Молчи и возвращайся. Назад, откуда ты пришёл. Я уже сказал тебе: возвращайся, пока не поздно.

– Нет! Я здесь, чтобы сразиться с рыцарем Като, – настаивал я на своём.

– Тшшш, – снова зашептал он. Взгляд его сделался почти безумным от страха. – Молчи, говорю! Тебя услышат шпионы. Может, они уже подслушивают у окна.

Он поднялся и доковылял до двери.

– Ничего не слышно, – сказал он, прислушавшись. – Но, может, они там притаились. Шпионы и чёрные стражники. Они могут быть там. Они везде… везде…

– Шпионы и чёрные стражники рыцаря Като? – переспросил я.

– Да тише ты! Что, хочешь лишиться своей молодой жизни? Не можешь помолчать?

Он опустился на стул и покачал головой.

– Да, да, да, – произнёс он еле слышно. – Его шпионы повсюду и всегда. И утром, и вечером, и ночью. Всё время и повсеместно. Шпионы и чёрные стражники.

Он взял меня за руку.

– Заклинаю тебя всеми моими чёрными голодными днями, не верь никому, в какой бы дом ты ни вошёл. Ты можешь вообразить, что ты среди друзей. Не верь. Знай, что ты окажешься среди врагов. Они предадут тебя. Слышишь? И мне не верь. Откуда тебе известно, что я не натравлю на тебя шпионов, как только ты выйдешь за порог?

– Нет, я уверен, ты этого не сделаешь, – сказал я.

– Никто ни в чём не может быть уверен, – прошептал он. – Не можешь быть уверен и ты.

Он глубоко задумался.

– Нет, я не натравлю на тебя шпионов, – сказал он, прервав молчание. – И есть ещё в этой стране тот, кто не предаёт. И есть тот, кто куёт оружие.

– Нам как раз оно необходимо, – сказал Юм-Юм. – Мио нужен меч.

Старик не ответил. Он подошёл к окну и распахнул его. От озера донеслись полные печали крики птиц. Казалось, они рыдают где-там, в ночи.

– Прислушайся, мальчик, – обратился ко мне старик. – Слышишь их жалобы? Ты что, тоже хочешь превратиться в птицу, летать над озером и плакать, плакать тёмными ночами?

– Что же это за птицы? – спросил я.

– Это зачарованные, заколдованные птицы, – чуть слышно проговорил он в ответ. – И ты знаешь, кто их заколдовал. И знаешь, что случается с тем, кто задумает с ним сразиться.

Да, теперь я понял, кто эти птицы, и у меня заныло сердце. Это же братья Нонно, и сестра Йири, и дочурка ткачихи, и многие другие, кого похитил рыцарь Като, похитил и наложил свои злые чары. О, я буду с ним сражаться. Непременно! Я должен победить его!

– Мио нужен меч, – повторил Юм-Юм. – Нельзя сразиться без оружия.

– Ты сказал, что есть некто, кто куёт оружие, – напомнил я старику.

Он посмотрел на меня почти сердито.

– Эх ты, что же ты не опасаешься за свою молодую жизнь? – проворчал он.

– Скажи мне, где найти того, кто куёт оружие? – снова спросил я.

– Молчи, – сказал старик и захлопнул створки окна. – Они могут услышать.

Он снова тихонько подкрался к двери и, приложив к ней ухо, прислушался.

– Ничего не слыхать, – сказал он. – Но всё равно, они могут быть там. Шпионы везде и повсюду. Шпионы и чёрные стражники.

Нагнувшись к моему уху, он прошептал:

– Пойдёшь к Кузнецу, кующему мечи. Передашь ему привет от Эно. Скажешь, что тебе требуется меч, который может сокрушить камень. Представься ему рыцарем из Страны Далёкой.

Он смерил меня долгим взглядом.

– Сдаётся мне, что ты и есть тот самый рыцарь. Разве не так?

– Да, так оно и есть, – ответил за меня Юм-Юм. – Он рыцарь и сын короля. Принц Мио из Страны Далёкой. И ему нужен меч.

– Где же мне отыскать Кузнеца, кующего мечи? – спросил я.

– В самой чёрной горе, в её самой глубокой пещере, – сказал старик. – Тебе предстоит пройти через Мёртвый лес. А теперь иди.

Он подошёл к окну и снова его отворил. И снова из ночной темноты до меня донеслись крики зачарованных птиц.

– Иди, принц Мио, – сказал старик. – Я буду сидеть здесь и призывать удачу. И ждать, и бояться услышать уже следующей ночью крик ещё одной птицы, которая, рыдая, летает над озером.

Только-только захлопнулась за нами дверь лачужки Эно, как заржала Мирамис. Громко, отчаянно. Казалось, она кричит: «Спаси меня, Мио!»

Сердце у меня от страха так и замерло.

– Юм-Юм, что они там делают с Мирамис? – крикнул я.

– Тише… Чёрные стражники рыцаря Като схватили её.

– Схватили Мирамис?! Слуги рыцаря Като?!

Я кричал в голос, нисколько не заботясь о том, слышат ли меня шпионы, стражники или кто бы то ни был.

– Не кричи, – остерёг меня Юм-Юм. – Иначе они и нас схватят.

Но мне было всё равно. Мирамис, моя дорогая, моя единственная! У меня хотят отнять мою лошадь! Самую прекрасную, самую добрую лошадь на свете!

Мирамис снова заржала. Так и слышалось, что она молит: «Мио, спаси меня!»

– Пошли, – сказал Юм-Юм, – надо посмотреть, что там происходит.

Мы перебрались во тьме через скалы, ползли, срывались, снова ползли. Я ободрал пальцы о торчащие острые камни, но даже не ощущал боли – в таком я был отчаянии.

Мирамис стояла на уступе скалы, белея в темноте. Моя Мирамис, самая красивая лошадь на свете! Она дико ржала и вставала на дыбы, пытаясь высвободиться, но её окружили пятеро чёрных стражников рыцаря Като. Двое из них повисли на уздечке. Бедная Мирамис, ей было так страшно! И это неудивительно. Чёрные стражники рыцаря Като выглядели так жутко, и жутко было слышать, как они разговаривали друг с другом своими безобразными, хриплыми голосами.

Мы с Юм-Юмом подползли так близко, как только смогли, залегли под прикрытием скалы и прислушались, о чём они говорят.

– Лучше всего отвезти её на другой берег Мёртвого озера, – сказал один из них.

– Да, на другой берег, прямо к рыцарю Като, – согласился с ним другой.

Я хотел было закричать, чтобы они не смели трогать мою лошадь, но сдержался. Кто же тогда сразится с рыцарем Като, если они и меня схватят? Ну почему, почему именно мне назначено биться с рыцарем Като?!

Меня вдруг охватило ужасное раскаяние. Ну почему, почему я не остался с моим отцом-королём, там, где никто не посмел бы отнять у меня мою лошадь! Я всё ещё слышал крики заколдованных птиц над озером.

Однако теперь мне не было до них никакого дела. И пусть себе сколько угодно летают там, лишь бы ко мне вернулась моя златогривая Мирамис!

– Кто-то перешёл границу, – сказал один из чёрных стражников. – Кто-то ведь да прискакал на этой белой кобыле. Где-то поблизости притаился враг.

– Вот и хорошо, – отозвался другой. – Раз он где-то тут, значит, мы его схватим. А рыцарь Като быстренько с ним разделается. Может, уничтожит. А может, заколдует.

Я так и содрогнулся, услышав эти слова. Ведь врагом, нарушившим границу, был как раз я. Это я – тот, кого рыцарь Като или уничтожит, или заколдует. Мне так захотелось увидеть моего отца-короля! Я подумал, так ли он тоже тоскует и тревожится обо мне? Как бы мне хотелось, чтобы он оказался рядом! Он бы, конечно, пришёл мне на помощь. Мне так захотелось поговорить с ним. Я бы сказал ему: «Я знаю, ты желаешь, чтобы я сразился с рыцарем Като. Но ты ведь такой добрый. Уволь меня от этого. Помоги мне вернуть Мирамис и позволь нам выбраться отсюда. У меня раньше никогда не было своей лошади, ты ведь знаешь. И я так её люблю. И отца у меня не было, и это тоже тебе известно. Если рыцарь Като схватит меня, я тебя больше никогда не увижу. Помоги мне спастись отсюда. Я хочу быть с тобой. Я хочу вернуться домой на Остров Зелёных Лугов вместе со своей Мирамис».

И вот, когда я лежал так, распластавшись за скалой, и мысленно разговаривал со своим отцом-королём, мне показалось, что я слышу его голос. Должно быть, у меня просто разыгралось воображение, и всё же я слышал, право же, слышал.

– Мио, мой Мио, – сказал он.

И больше ничего. Но я вдруг понял, что он хочет, чтобы я был мужественным, не лежал бы тут и не хныкал, как младенец, даже если они отберут у меня Мирамис. Потому что я – рыцарь. Я уже не тот Мио, что строил шалаши в саду, где цветут розы, и наигрывал на пастушьей дудочке, разгуливая по холмам Острова Зелёных Лугов. Я теперь был рыцарем. Но только рыцарем с добрым сердцем, а не таким, как этот Като. А рыцарь должен быть храбрым и не разводить нюни, и я перестал плакать, хотя видел из-за скалы, что чёрные стражники погнали Мирамис вниз, к озеру, и загнали в большую чёрную лодку.

Нет, я не плакал, хотя Мирамис так горестно ржала. Должно быть, они её больно хлестали кнутом. Я не заплакал даже тогда, когда чёрные стражники взялись за вёсла и я услышал удары вёсел о тёмную воду. Всплески воды становились всё тише и тише, и я в последний раз уловил донёсшийся издали отчаянный крик Мирамис.

Всё вокруг стихло. Лодка скрылась во тьме, но я и тут не заплакал. Рыцарям плакать не положено.

Я и в самом деле не плакал? Да плакал, я плакал, прильнув лбом к твёрдой, каменистой земле. Плакал, как никогда за всю свою жизнь. Настоящий рыцарь не должен обманывать. Я говорю правду. Я горько рыдал о своей Мирамис. Я вспомнил её добрый, преданный взгляд и ещё пуще зашёлся в рыданиях. Ткачиха сказала, что белые лошади проливали кровавые слёзы о своём жеребёнке. Может быть, и я плакал кровавыми слезами, может быть. В темноте не узнаешь. Моя златогривая Мирамис! Её не было со мной! И как знать, может, больше уже никогда не будет.

Юм-Юм наклонился ко мне, положил мне руку на плечо.

– Не плачь, Мио, – сказал он. – Нам нужно идти к Кузнецу, кующему мечи. Тебе необходим меч.

Во мне оставалось ещё много слёз. Но я удержал их. Из последних сил.

И мы отправились разыскивать Кузнеца.

Эно велел нам идти через Мёртвый лес. Но где этот Мёртвый лес находится?

– Нам надо найти Кузнеца, пока не кончилась ночь, – сказал Юм-Юм. – Темнота укроет нас, спрячет от шпионов и чёрных стражников рыцаря Като. Нам надо укрыться в Мёртвом лесу, пока не рассвело.

Цепляясь за уступы скал, мы вернулись к лачужке Эно. Там было темно и тихо, оттуда не доносилось ни звука.

Мы двинулись дальше под покровом ночи и наконец добрались до Мёртвого леса. О, какой это был лес! Ни дуновения ветерка, ни шелеста листвы. Впрочем, какой листвы?! На деревьях не было ни одного даже самого маленького листочка. Только чёрные мёртвые стволы с чёрными, узловатыми, омертвевшими сучьями.

– Ну вот, это и есть Мёртвый лес, – сказал Юм-Юм, когда мы пробирались среди безлистных деревьев.

– Да, вижу. Мы вошли в Мёртвый лес, – отозвался я. – А вот выйдем ли мы из него хоть когда-нибудь, неизвестно.

В этом лесу, среди этих ужасных деревьев, так легко заблудиться! Всё идёшь по нему и идёшь и никак не можешь выйти на опушку.

Мы шли, взявшись за руки, и чувствовали себя такими маленькими, такими потерянными. Мёртвые деревья стояли так плотно друг к другу, что мы едва могли сквозь них продраться.

– Хоть бы они росли пореже, – вздохнул Юм-Юм. – Хоть бы ночь не была так черна, хоть бы мы не были такими маленькими, одни-одинёшеньки и безо всякой защиты.

А мы всё шли и шли. Издали доносились чьи-то голоса. Видимо, переговаривались чёрные стражники рыцаря Като. Прав был Эно, когда предупреждал, что они рыщут везде и всюду. Мёртвый лес прямо-таки кишел ими. И как только нам слышались их голоса, мы с Юм-Юмом, затаив дыхание, застывали на месте. А потом опять шли и шли.

– Как длинна ночь в этом лесу, – вздохнул Юм-Юм. – Но путь до пещеры Кузнеца, кующего мечи, наверно, ещё длиннее.

– Думаешь, нам удастся его разыскать?.. – начал было я и умолк.

Я не мог выговорить ни слова, потому что увидел, как прямо на нас двигалась целая шеренга стражников рыцаря Като. Я понял, что всё пропало. Юм-Юм тоже их увидел и крепко сжал мою руку. Они пока ещё не заметили нас. Но вот-вот увидят, и тогда всё будет кончено. Мне уже не придётся сразиться с рыцарем Като. И не позже следующей ночи Эно услышит жалобные крики над озером ещё двух новых птиц.

А чёрные стражники всё приближались и приближались. Мы словно застыли в ожидании. Но тут случилось нечто необычайное. Сухой ствол мёртвого дерева вдруг раскрылся, обнажив перед нами дупло! Мы с Юм-Юмом торопливо втиснулись в него и замерли, дрожа от страха, как пара птенцов при виде ястреба. Теперь стражники были совсем близко, мы могли разобрать каждое их слово.

– Мне показалось, что кто-то тут разговаривал, – сказал один из них. – Интересно, кто бы это мог разговаривать в Мёртвом лесу?

– Враг близко, – отозвался другой. – Это, наверно, враги и разговаривали. Ну, если тут затаился враг, мы быстро его поймаем. Ищите. Ищите везде и всюду.

Нам было слышно, как они тихонько подкрадывались и шарили под каждым деревом. А мы сидели, притаившись в дупле, и дрожали от страха. Они всё искали и искали, но так и не смогли нас обнаружить. Их голоса стали отдаляться и вскоре совсем стихли. Старое дерево спасло нас. А мне было непонятно, почему дерево решило нас спасти. Может, и Мёртвый лес ненавидел рыцаря Като и готов был помочь тем, кто явился сразиться с ним? Может, это дерево было когда-то живым, молодым, и его ветви были покрыты зелёными листьями, и они весело шелестели, когда ветер резвился в его ветвях?

Наверно, это злоба рыцаря Като убила дерево и высушила листочки. Я думаю, дерево никогда бы не простило такого злодеяния. Вот почему оно захотело помочь тому, кто явился, чтобы сразиться с рыцарем Като.

– Спасибо тебе, доброе дерево, – сказал я, когда мы покидали его дуплистый ствол.

Но мёртвое дерево не шелохнулось и ничего мне не ответило.

А мы опять шли, шли, шли по Мёртвому лесу.

– Светает, – заметил Юм-Юм. – А мы так и не отыскали пещеру Кузнеца.

Да, ночь угасла, но рассвет в этой стране не был чистым и ясным, как у нас дома. Он был серый и мрачный и мало чем отличался от ночной темноты. Мне вспомнились рассветы на Острове Зелёных Лугов, когда мы с Мирамис скакали по его лугам и трава была влажной от росы, так что каждая капелька сверкала алмазом. Я шагал, думая о Мирамис, и на минуту даже забыл, где я теперь нахожусь. Я даже не удивился и не испугался, когда вдалеке услышал конский топот. «Это Мирамис», – подумал я. Но Юм-Юм крепко схватил меня за руку и шёпотом произнёс:

– Слышишь? Это чёрные стражники скачут по Мёртвому лесу.

И тут уж стало ясно: всё кончено. Спасти нас было некому. А цокот копыт раздавался всё ближе и ближе. Но снова, снова произошло чудо!

Вдруг перед нами в земле – прямо в земле! – образовалась пещера. И не успев даже сообразить, как это случилось, мы с Юм-Юмом, согнувшись в три погибели, сидели в земляной пещере и дрожали, как зайчата, на которых охотится лисица.

Мы успели укрыться в самую последнюю минуту. Лошади были уже совсем рядом. Их копыта грохотали прямо над нами, по крыше нашей пещеры. От ударов тяжёлых копыт на нас осыпалась земля.

А мы сидели затаившись и чувствовали себя такими маленькими. Однако вскоре всё стихло. Точно в Мёртвом лесу никого, кроме нас, не было. Мы выждали некоторое время.

– Думаю, можно уже и вылезти, – наконец прошептал я.

Но тут снова раздался устрашающий топот копыт. Чёрные стражники рыцаря Като возвращались. И снова лошади проскакали над нашими головами и до нас долетели злобные крики стражников. Они слезли с коней прямо рядом с пещерой. Мы могли их видеть сквозь узкую щёлочку в земле. Они были так близко, что, протяни мы руку, мы могли бы к ним прикоснуться. Нам было слышно, что они говорят:

– Рыцарь Като приказал изловить врага во что бы то ни стало. Тот, кто прискакал на белой лошади, должен быть нынче же схвачен.

– Враг где-то близко, – подхватил второй. – И мы его обязательно поймаем. Ищите, ищите везде и всюду.

Они уселись совсем рядом с нашей пещерой и принялись обсуждать, как они нас схватят. Они казались такими страшными, такими чёрными, такими уродливыми при свете серого дня в окружении мёртвых деревьев, а их чёрные кони, злобно оскалившись, били копытами о землю.

– Ищите, ищите везде и всюду, – повторяли они как заклинание.

– Что это тут за нора в земле? – вдруг всполошился один из них. – Да это же пещера! Может, в ней-то и прячется враг? Ищите! Ищите!

Мы с Юм-Юмом крепко прижались друг к другу. «Ну вот и всё», – подумал я.

– Сейчас пощупаю копьём, – сказал один из стражников. – Если враг там, проткну его насквозь.

И тут же чёрное копьё прошло сквозь щель в нашей земляной крыше. Мы, как только смогли, протиснулись в самую глубь нашей земляной пещеры. Но копьё было длинное-предлинное, а его остриё всё приближалось и приближалось. Оно воткнулось в землю, не задев ни меня, ни Юм-Юма! Оно прошло как раз между нами. Не задело, не задело нас!

– Ищите, ищите по всему Мёртвому лесу! – кричали стражники рыцаря Като. – Рыцарь Като приказал схватить врага. Здесь его нет. Продолжайте поиски. Ищите везде и всюду!

Они сели на своих чёрных коней и ускакали прочь. Мы были спасены. Нас спасла земляная пещера. Но почему? Возможно, даже земля ненавидела рыцаря Като и охотно помогала тому, кто должен был сразиться с ним. Может, в давние времена мягкая зелёная травка росла на этой теперь бесплодной, иссохшей земле. Видимо, злоба рыцаря Като иссушила и сделала мёртвой эту землю. Я подумал, что земля никогда не простит того, кто уничтожил её мягкую зелёную траву, которая когда-то росла в этих краях. Вот почему земля защитила того, кто явился, чтобы сразиться с рыцарем Като.

– Спасибо тебе, добрая земля, – сказал я.

Но земля мне не ответила. Она промолчала. Однако пещера тут же исчезла.

А мы всё шли и шли. И вот наконец мы вышли из леса. Перед нами стеной высились горы и скалы. Но что это? Это были те же самые горы, что окружают Мёртвое озеро! Мы вернулись туда, откуда начали свой путь. Нас обоих охватило отчаяние. Всё напрасно! Никогда нам не разыскать Кузнеца, кующего мечи… Вот и лачужка Эно, маленькая, старенькая, жалкая. Она прижалась к горе, чтобы совсем не развалиться.

К чёрной как уголь горе…

– Это самая чёрная гора на свете, – произнёс Юм-Юм и тут же удивился: – Самая чёрная гора на свете? Но ведь в ней и должна быть пещера Кузнеца, кующего мечи. Самая глубокая пещера в самой чёрной горе. Так сказал Эно.

– О Юм-Юм, вот увидишь… – начал было я и тут же осёкся.

Из Мёртвого леса на нас двигалось целое войско: и пехота, и конники. Они заметили нас и заорали хриплыми, страшными голосами:

– Враг! Хватайте врага! Рыцарь Като приказал схватить врага!

Мы стояли с Юм-Юмом, прижавшись к горе, и с ужасом смотрели на приближающееся чёрное войско. Да, конечно, всё пропало. Не придётся мне сразиться с рыцарем Като. Мне захотелось упасть на землю и заплакать. Следующей ночью Эно услышит над озером жалобный птичий крик, и этот крик будет самый жалобный, самый горестный из всех, что звучали над озером прежде. И Эно встанет у окошка и тихонько проговорит:

– Над Мёртвым озером летает принц Мио.

Но тут опять сотворилось чудо. Каменная гора, к которой мы с Юм-Юмом в страхе приникли, расступилась, и мы, сами не поняв, как это произошло, вмиг оказались внутри. Мы никак не могли прийти в себя и дрожали, словно ягнята, к которым подкрадывается волк.

А бояться-то было уже нечего. Мы находились внутри горы, а наш враг – снаружи. Гора, пропустив нас, сомкнулась за нами, и чёрные стражники рыцаря Като не могли войти следом. Не могли никак нас схватить, но до нас доносились их бешеные крики:

– Ищите! Ищите! Враг здесь, рядом с нами! Он исчез, но вы ищите, ищите везде и всюду!

– Вот-вот, поищите-поищите, – сказал я. – Вряд ли вы нас теперь где-нибудь обнаружите.

О, как мы радовались! Мы принялись громко смеяться, но тут я вспомнил о Мирамис. И смех мой тут же оборвался.

Оглядевшись, мы поняли, что находимся в глубокой пещере. Было темно. Но не так темно, как снаружи. Откуда-то, только непонятно откуда, лился слабый свет. Из пещеры в разные стороны расходилось множество тёмных проходов – тоннелей, уводивших в глубь горы. Нам вспомнилось, как Эно сказал: «Кузнец, кующий мечи, живёт в самой глубокой пещере самой чёрной на свете горы».

Возможно, один из этих тёмных проходов и ведёт к нему. Но который из них? Неизвестно. Видно, немало нам ещё придётся бродить, пока мы его отыщем.

– Во всяком случае, мы находимся внутри самой чёрной горы на свете, – заметил Юм-Юм.

– Это так, – согласился я. – А вот выберемся ли мы отсюда хоть когда-нибудь?

Тут действительно легко было заблудиться. Такое иногда снится в кошмарном сне: идёшь-идёшь по тёмным коридорам, а выхода найти не можешь.

Мы взялись за руки и двинулись по одному из проходов в глубь горы. Мы чувствовали себя такими маленькими, такими потерянными, а перед нами лежал такой неблизкий и такой неизведанный путь к самой глубокой пещере в самой чёрной горе.

– Ох, хоть бы тут не было так жутко, – сказал Юм-Юм. – Хоть бы в проходе не было так темно, а мы не были бы такие маленькие, одни-одинёшеньки и безо всякой защиты.

Мы шли и шли. Проходы в горе всё время разделялись, разветвлялись. В разные стороны раскинулись перед нами тоннели и проходы. И было в них темным-темно.

Время от времени возникал слабый свет, так что метра на два можно было видеть, но потом свет исчезал, и ничего уже нельзя было разглядеть.

Иногда проход в горе бывал так низок, что приходилось сгибаться в три погибели, а порой так высок, точно над нами высились церковные своды. Стены дышали влагой, было промозгло и зябко. Мы плотнее завернулись в наши плащи, чтобы не дрожать от холода.

– Может, мы никогда и не найдём самую глубокую пещеру, где живёт Кузнец, кующий мечи, – печально заметил Юм-Юм.

Нам хотелось есть, и мы поели немного хлеба, утоляющего голод, совсем чуточку. Кто знает, на сколько ещё нам его должно хватить.

Мы шли и жевали хлеб на ходу, и, когда я проглотил свой последний кусочек, путь перед нами разделился на три дороги. По каменной стене струилась вода, а мне так хотелось пить! Я напился этой воды, хоть она и оказалась довольно противной на вкус. А что поделаешь, другой-то у меня не было. Выпив воды, я обернулся, но Юм-Юма рядом не оказалось! Юм-Юм исчез. Может, он не заметил, как я остановился попить, и продолжал путь по одному из проходов, думая, что я иду следом? Сначала я даже не очень испугался. Я стоял и старался угадать, по какой дороге он пошёл. Вряд ли он успел далеко уйти, может, стоит его просто окликнуть?

– Юм-Юм, где ты? – громко позвал я его.

Но мой голос почему-то прозвучал еле слышным шёпотом. Странно. Горные тоннели точно втягивали в себя мой крик и глушили его, превращая в тихий шёпот.

«Юм-Юм, где ты? – пронёсся шёпот по тёмным тоннелям. – Юм-Юм, где ты?.. Юм-Юм…»

И тут я уже не на шутку испугался. Я попытался закричать во всю силу, но гора превращала мой крик в шёпот. Я не узнавал свой голос. Он звучал, как чужой. Точно кто-то сидел там, в глубине, и дразнил меня.

«Юм-Юм, где ты… Юм-Юм, где ты… Юм-Юм…» – доносился до меня этот странный шёпот.

Ох, как же я был напуган! Я рванулся в левый проход, пробежал несколько шагов, поспешил назад, к развилке, помчался по правому проходу, вернулся, ринулся в средний. Юм-Юм, ну куда же ты пошёл? Больше я не кричал – так жутко было слышать этот шёпот. Я надеялся, что Юм-Юм сообразит, как мне худо без него, и сразу же вернётся.

Средний проход тоже стал делиться. Во все стороны от него расходились всё новые и новые дороги. Я бегал по ним взад-вперёд и всё искал и искал Юм-Юма. Я изо всех сил старался не заплакать. Рыцарям плакать не положено. Но не было, не было сил оставаться рыцарем! Я представил себе, что Юм-Юм тоже где-то бегает и кличет меня. Я рухнул на жёсткий каменный пол и заплакал так, как я плакал, когда чёрные стражники отняли у меня мою Мирамис. А теперь со мной не было ни Мирамис, ни Юм-Юма. Я остался один. Совсем-совсем один. Я лежал, распластавшись на каменном полу, и плакал, и горько сожалел, что явился сюда, и никак не мог понять, как же это мой отец-король мог захотеть, чтобы я отправился в эту страну и сразился с рыцарем Като? Как я мечтал о том, чтобы он оказался рядом, здесь и сейчас. Тогда я сказал бы ему: «Видишь, что со мной случилось? Юм-Юм исчез. А ведь он мой лучший и единственный друг. Бенки-то у меня больше нет. А теперь вот нет и Юм-Юма. И я совсем один, один-одинёшенек. А ведь это ты отправил меня сразиться с рыцарем Като».

Первый раз в жизни подумалось мне, что мой отец-король поступил несправедливо, навязав мне такое приключение.

И вот, когда я так лежал на каменном полу, и плакал, и думал, я услышал голос моего отца-короля. Да, да, услышал!

– Мио, мой Мио! – произнёс он.

И больше ничего. Но мне показалось, что он просит меня не отчаиваться. И я почувствовал, что в конце концов обязательно найду Юм-Юма. Я встал с каменного пола, и тут что-то выпало у меня из кармана. Это была деревянная дудочка, которую выстругал для меня Нонно. Моя деревянная дудочка, которая так весело звучала у костра на Острове Зелёных Лугов.

«Не заиграть ли мне? – подумал я. – Не заиграть ли ту старинную песню, которой обучил нас Нонно?» Я припомнил, что мы с Юм-Юмом сказали тогда друг другу: «Если когда-нибудь мы разлучимся, мы станем играть эту старинную мелодию».

Я приложил дудочку к губам. Но не сразу решился дунуть в неё. А что, если и музыка вернётся ко мне, как и мой голос, противным мёртвым шёпотом? Однако надо было хотя бы попробовать. И я заиграл старинную песню, которой обучил меня Нонно. О, как дивно она зазвучала! Под тёмными сводами чёрной горы она разлилась прекрасными, чистыми звуками. Она звучала даже красивее, чем тогда, на Острове Зелёных Лугов. Я сыграл всю мелодию до конца и прислушался. И откуда-то совсем издалека донеслась в ответ такая же чистая мелодия. Она звучала тихо-тихо, но я уже знал, что это Юм-Юм играет на своей дудочке мне в ответ. Меня охватила такая радость!

И я продолжал играть, и на глаза мне навернулись слёзы. Это были слёзы радости. Я пошёл в том направлении, откуда лилась мелодия. Я шёл, играл и плакал.

А звуки старинной песни всё приближались и приближались. Они становились всё громче и громче, всё чище и чище пела та, другая, дудочка, не моя. И вот в тёмном проходе чёрной горы прямо передо мной возник Юм-Юм. Юм-Юм – мой самый лучший друг!

Я протянул руку и дотронулся до него, потом положил обе руки ему на плечи. Я хотел удостовериться, что это он. И это точно был он. Мой самый лучший друг.

– Если мне когда-нибудь доведётся ещё раз встретиться с Нонно, как же я буду благодарить его за то, что он подарил нам эти дудочки! – воскликнул Юм-Юм.

– И я тоже, – согласился я.

И тут мне пришла в голову горькая мысль, что вряд ли мы его когда-нибудь увидим.

– Юм-Юм, а теперь-то куда нам идти? – спросил я.

– Не важно, по какой дороге, – ответил Юм-Юм, – главное, чтобы вместе.

Мы шли и шли и уже больше не чувствовали себя такими маленькими и беспомощными. Мы были вместе и вместе играли на наших дудочках. Мелодия старинной песни чистым звуком разливалась внутри горы, самой чёрной горы на свете, и казалось, что песня эта хочет нас подбодрить и вселить в нас мужество. Дорога пошла под уклон. Всё вниз и вниз. Слабый свет, озарявший нам путь, стал немного ярче. Где-то там, вдалеке, горел огонь? Да, да, это были всполохи огня, которые теперь освещали дорогу в тёмном проходе. Они становились всё ярче и ярче. Бодро шагая и наигрывая на дудочках, мы подходили к нему всё ближе и ближе.

Так, со звучащим напевом старинной песни, мы вошли в пещеру Кузнеца, кующего мечи.

В горне пещеры пылал яркий огонь, возле огромной наковальни стоял мужчина. Такого здоровенного человека, с такими выпирающими мускулами, с копной рыжих волос и длинной рыжей бородой, мне ещё в жизни видеть не приходилось. Его громадные руки были черны от копоти. Нахмурив густые, кустистые брови, он смотрел на нас в совершеннейшем изумлении.

– Кто это играет на дудочке в моей горе? – спросил он. – Кто играет в самом сердце моей горы?

– Рыцарь и сопровождающий его оруженосец, – ответил Юм-Юм. – Рыцарь из Страны Далёкой. Принц Мио играет в твоей горе.

Кузнец приблизился ко мне, дотронулся до моего лба закопчённым указательным пальцем и с удивлением произнёс:

– Какой светлый у тебя лоб! Какой ясный у тебя взор! И как чудесно ты играешь посреди моей горы!

– Я пришёл к тебе с просьбой, – сказал я. – Мне нужно, чтобы ты выковал для меня меч. Меня к тебе послал Эно.

– Зачем тебе меч? – спросил Кузнец.

– Я должен сразиться с рыцарем Като, – ответил я.

Не успел я проговорить это, как Кузнец, кующий мечи, испустил такой устрашающий рык, подобный которому мне никогда слышать не приходилось.

– Рыцарь Като! – орал он так, что по горе прокатился грохот грома. – Смерть ему! Смерть рыцарю Като!

Во всех проходах, тоннелях и галереях громовым раскатом гремел его голос. И при этом его крик не превращался в шёпот. Наоборот, он гремел и гремел, всё громче и громче, и эхо повторяло этот грохот на все лады.

Кузнец стоял, сжав в кулаки свои огромные ручищи, и отблеск пламени плясал на его почерневшем от бешенства лице. В полном раже он всё повторял и повторял:

– Смерть, смерть рыцарю Като!

Пламя в горне, разгораясь и разгораясь, осветило целый ряд развешанных на стенах кузницы острых мечей. Они так грозно сверкали, что становилось не по себе.

– Видишь мои мечи? – сказал Кузнец, подойдя ко мне поближе. – Я выковал их для рыцаря Като. Да, я кую мечи для него. Я его Кузнец.

– Но если ты куёшь для него, почему же ты желаешь его смерти? – удивился я.

– Потому что никто не может ненавидеть так сильно рыцаря Като, как его собственный Кузнец.

И тут только я заметил, что за ним тащится тяжёлая железная цепь, которой он был прикован к стене. Она гремела, ударяясь о каменный пол пещеры при каждом его шаге.

– За что тебя приковали? – недоумевал я. – И почему ты не раскалишь эту цепь на горне и не разобьёшь её молотом на своей наковальне?

– Рыцарь Като собственноручно приковал меня цепью к стене. А его злые чары не берёт никакой огонь, никакой молот… Его колдовство пропитано злобой.

– А зачем ему держать тебя на цепи?

– Чтобы я ковал мечи. Для него. Только для него. Чтобы он мог убивать добрых и невинных. Поэтому он и приковал меня своей заколдованной цепью. Без моих мечей ему не справить своих злых дел. – Кузнец взглянул на меня, и глаза его полыхнули горестным огнём. – Вот я сижу здесь, в пещере, и кую мечи для рыцаря Като. День и ночь кую. И он об этом знает. Только об одном он не знает. Даже не догадывается. Вот об этом.

Кузнец с цепью на ноге проковылял в самый тёмный угол пещеры и из скрытой ниши достал меч. И какой меч! В его руках он пылал точно пламя.

– Много тысяч лет старался я выковать меч, рассекающий камень. И вот наконец нынешней ночью мне это удалось! Только нынешней ночью!

Он поднял меч, и с одного удара меч врезался в каменную стену.

– О мой огненный меч! Меч, рассекающий камень! – воскликнул он.

– А для чего нужен такой меч? – спросил я.

– Я скажу тебе, – отозвался Кузнец. – Знай, этот меч выкован не для того, чтобы убивать добрых и невинных. Этот меч ждёт не дождётся самого рыцаря Като! Этот меч рассекает камень, а у рыцаря Като каменное сердце. Разве ты не знаешь?

– Нет, – ответил я, – я ещё так мало знаю. Знаю только, что прибыл сюда, чтобы сразиться с рыцарем Като.

– У него каменное сердце, – повторил Кузнец. – И коготь из железа. Железный коготь вместо правой руки.

– А что он делает своим железным когтем?

– Вырывает у людей сердца, – сказал Кузнец. – Всего один взмах – и у человека нет сердца. А вместо него он вкладывает сердце из камня. Он так решил: все, кто находится рядом с рыцарем Като, должны обладать каменным сердцем.

Я приходил в ужас от услышанного, и во мне крепла решимость сразиться с рыцарем Като. Кузнец стоял рядом со мной и ласково поглаживал меч своими покрытыми сажей руками. Видно было, что этот меч – его самая большая драгоценность.

– Дай мне твой меч, рассекающий камень, – попросил я. – Дай мне его, чтобы я смог сразиться с рыцарем Като.

Кузнец смерил меня долгим взглядом.

– Хорошо. Ты получишь мой меч, – произнёс он наконец. – Я дам тебе мой огненный меч. Уже за одно то, что твой лоб так чист и взор так ясен, и за то, что ты так прекрасно играл на дудочке в моей горе.

И он вручил мне меч. И по всему моего телу побежал огонь, и укрепил меня, и придал мне силы.

Затем Кузнец, кующий мечи, подошёл к стене и распахнул потайное окно. Я почувствовал ледяное дыхание ветра и услышал, как тревожно плещутся волны.

– Много чего знает рыцарь Като, – сказал Кузнец. – Но он не знает, что я пробил стену моей тюрьмы. Долгие-долгие годы я пробивал каменную стену и пробил в ней окно.

Я подошёл к окну и выглянул наружу. Я поглядел на Мёртвое озеро и на замок рыцаря Като на противоположном берегу.

Снова была ночь, и замок выглядел таким же чёрным и мрачным, каким я увидел его впервые, и так же, похожее на злобный глаз, в нём светилось одно-единственное окно. Оно отбрасывало свет на воды Мёртвого озера.

Юм-Юм подошёл и встал со мной рядом. И мы молча стояли и думали, что час битвы совсем близок. А Кузнец, кующий мечи, стоял позади нас, и я услышал, как он пробормотал про себя:

– Скоро, скоро. Скоро настанет час последней битвы рыцаря Като.

Тёмные облака клубились над озером, а воздух был полон жалобных криков заколдованных птиц. За окном черным-черны пенились волны, по которым нам предстояло плыть по Мёртвому озеру и, кто знает, может быть, разбиться о скалы неподалёку от замка рыцаря Като.

Кузнец стоял возле окна и смотрел, как я отвязываю маленькую лодочку. Она была пришвартована в потаённой бухте среди высоких скал.

– Много чего знает рыцарь Като, – говорил Кузнец, – но что Мёртвое озеро углубилось в мою гору, сотворив эту бухточку, он не знает. Моя гора прячет её среди высоких скал, и этого он не знает. И про маленькую лодочку, что стоит под моим окном в потайной бухте, ему тоже ничего не известно.

– А зачем тебе лодка, если ты не можешь на ней плавать? – спросил я.

– Могу, – ответил Кузнец. – Я вылезаю в проём окна и отплываю на длину цепи. Вот так я и плаваю на лодке. Хоть и не далеко, конечно.

Он стоял у окна, большой, весь покрытый копотью. Стоял над самым причалом, едва различимый в темноте. Но до меня доносился его странный смех. Казалось, что он и понятия не имеет, как могут смеяться люди.

– Много чего знает рыцарь Като, – говорил он сквозь смех. – Но он не знает, какой груз повезёт моя лодка нынче по Мёртвому озеру.

– И может быть, одного не знаешь ты, – заметил я. – Ты не знаешь, получишь ли ты свою лодку обратно. Может, окажется она нынче ночью на дне озера. Может, волны превратят её в колыбель и будут качать на дне, а в ней будем лежать мы – Юм-Юм и я. Что ты на это скажешь?

– Тогда я просто скажу: «Спи спокойно, принц Мио, спи в колыбели, которую качают волны».

Я взялся за вёсла, и он вскоре исчез из виду.

Но он прокричал нам вслед, как раз тогда, когда мы выплывали из тесного прохода бухты, отделявшего её от Мёртвого озера, и я отчётливо услышал его голос:

– Будь начеку, принц Мио! Насторожись, как только ты увидишь железный коготь. Держи меч наготове, иначе принцу Мио придёт конец.

«Принцу Мио придёт конец… Принцу Мио придёт конец…» – горьким шёпотом разнеслось по горам.

Но мне не пришлось прислушиваться к этому шёпоту, потому что разбушевавшиеся волны Мёртвого озера отшвырнули нас далеко от чёрной горы Кузнеца, кующего мечи. Теперь мы проплывали над невероятной глубиной. Мы были уже далеко от берега и чувствовали, что мы такие маленькие, одни-одинёшеньки и безо всякой защиты. Мы оба, Юм-Юм и я.

– Ах, если бы наша лодочка не была такой крошечной! Если бы озеро не было таким глубоким, а волны не бушевали бы так дико, – вздохнул Юм-Юм. – А мы не были бы такими маленькими и нам не было бы так страшно!

Ох, как же бесновались волны Мёртвого озера! Никогда в жизни я не видел таких волн. Они кидались на нас, раскачивая лодку, трепали нас и швыряли нашу лодку навстречу другим волнам. Грести было просто невозможно. Мы из последних сил старались удержать вёсла. Но вот на нас с рёвом налетела высоченная волна и вырвала весло из рук, а потом набросилась другая и разломила второе весло, как спичку. Тёмные рокочущие волны вздымались до небес вокруг нашей лодочки, такой хрупкой, такой маленькой, как и мы сами.

– Ну вот мы и без вёсел, – с тоской заметил Юм-Юм. – А скоро у нас и лодки не останется. Когда волны шарахнут нас о скалы возле замка рыцаря Като, наша лодка разлетится в щепочки. Тогда уж нам и лодка не понадобится…

Со всех сторон к нам слетались заколдованные птицы. Они кружили над нами, издавая горестные крики, точно жаловались, точно плакали. В темноте поблёскивали их полные печали маленькие птичьи глазки.

– Ты не брат ли Нонно? – спросил я одну из птиц. – А ты, может быть, сестричка Йири? – спросил я другую.

Но они отвечали мне только грустным взглядом своих маленьких птичьих лаз и птичьим криком, полным отчаяния.

И хоть у нас не было вёсел и маленькая наша лодочка ничем другим не управлялась, несло её прямо к замку рыцаря Като. Казалось, волны сами гонят нас туда, точно задумали именно там разбить нашу лодку о скалы. Видно, им хотелось, чтобы мы погибли прямо у ног рыцаря Като! Всё ближе и ближе грозные скалы, всё ближе и ближе чёрный замок с его злым, уставившимся в темноту глазом, всё быстрее и быстрее скользит по волнам наша лодочка, а волны становятся всё яростнее и яростнее.

– Ну вот, Мио, – сказал Юм-Юм, – вот… и конец.

Но снова случилось чудо! Только мы подумали о нашей неминуемой гибели, как волны утихли. Совсем утихли, мягко пронесли они нашу лодку мимо опасных выступов скал и, легонько покачивая, медленно и осторожно причалили её к чёрной, в острых уступах скале, на вершине которой находился замок рыцаря Като. Я не понял, почему это волны поначалу так бесновались, а потом вдруг совсем успокоились. Может, они тоже ненавидели рыцаря Като и захотели помочь тому, кто явился, чтобы с ним сразиться? Может, Мёртвое озеро было когда-то живым, голубым и весёлым озерцом, которое плескалось между добрых скал, и в нём летним днём отражалось солнышко, и лёгкие дружелюбные волны тихонько накатывались на берег? Может, даже было такое время, когда в озере купались детишки и резвились на солнечном берегу и над водами озера раздавался радостный детский смех, а не жалобные крики заколдованных птиц?

Так вот почему волны вздымались почти до небес: они воздвигали стену из воды и пены, загораживали нас от злобного окна-глаза, пристально следившего за нами из чёрного замка на вершине горы!

– Спасибо тебе, доброе озеро, – поблагодарил я. – Спасибо вам, бушующие волны.

А волн уже никаких и не было. Чёрные воды озера были тихие, гладкие, и они ничего не сказали мне в ответ.

Высоко над нами, на отвесной скале, стоял замок рыцаря Като. Мы оказались внизу прямо под ним. Мы были совсем близко от него, и теперь наступала ночь сражения. Мне думалось: «А знают ли об этом все те, кто ждал этого многие тысячи лет? Знают ли, что именно эта ночь станет ночью решительного сражения? Думают ли они обо мне? Думает ли обо мне мой отец-король? Наверное, думает. Думает, я уверен. Далеко-далеко от меня он сидит и шепчет: «Мио, мой Мио».

Я схватился за меч, и он точно огнём обжёг мою руку. Мне предстоит страшное сражение, и я не желал дольше медлить. Я жаждал встречи с рыцарем Като, даже если это сулит мне смерть. Я буду с ним сражаться, даже если на свете не останется никакого Мио!

– Знаешь, я ужасно голоден, Мио, – сказал Юм-Юм.

Я достал остатки хлеба, утоляющего голод, и мы поели, сидя на выступе скалы, поблизости от замка рыцаря Като. Мы сразу почувствовали себя сильными, сытыми и довольными. Но этот хлеб был последним. А придётся ли нам ещё когда-нибудь поесть хлебушка? Этого мы знать не могли.

– Теперь мы должны взобраться на скалу, – сказал Юм-Юм. – Иного пути нет.

– Ну что ж, – сказал я.

И мы стали карабкаться почти по отвесной стене, такой крутой и такой высоченной!

– Хоть бы скала не была такой гладкой, – сказал Юм-Юм, – хоть бы ночь не была такой тёмной, а мы – такими маленькими, одни-одинёшеньки и безо всякой защиты.

Мы всё взбирались и взбирались на скалу, всё выше и выше. Мы продвигались так медленно и с таким трудом! Мы старались руками ухватиться и ногами упереться о выступы расселины в скале. Временами на меня нападал такой страх, что мне казалось, мы вот-вот сорвёмся и рухнем вниз, и тогда уж всему конец. Но в последний момент нам всё-таки удавалось каким-то образом удержаться. Будто сама скала подставляла нам под ноги ступеньки, когда мы неминуемо должны были сорваться в пропасть.

Может быть, и твёрдая скала ненавидела рыцаря Като и охотно помогала тому, кто явился, чтобы сразиться с ним?

Можно сказать, что под самыми облаками находился замок рыцаря Като, и под самые облака мы и старались вскарабкаться, чтобы добраться до крепостной стены, окружавшей замок.

– Уже скоро, – шепнул Юм-Юм. – Осталось совсем немножко. Перелезем через стену, и тогда…

Но тут мы услышали голоса. Это чёрные стражники рыцаря Като переговаривались друг с другом. Двое стражников охраняли замок, шагая по высокой крепостной стене.

– Ищи, ищи везде и всюду, – говорил один из них. – Рыцарь Като приказал схватить врага. Враг, прискакавший на белой лошади, должен быть схвачен. Ищи в глубоких пещерах. Ищи под каждым деревом в лесу. Под водой и под облаками. Далеко и близко. Всюду, всюду, всюду.

– Ищи поблизости, поблизости, – отозвался второй. – Враг может оказаться рядом. Может карабкаться по скале к замку. Ищи, ищи…

У меня замерло сердце, когда я увидел, что он решил зажечь факел. Если он только посветит на скалу возле крепостной стены, он обязательно нас обнаружит, и тогда всему конец. Ему останется только махнуть своим длинным копьём, и мы тут же полетим вниз и разобьёмся о камни. И ему уже больше не придётся искать врага, прискакавшего на белой лошади. Послышится только слабый крик, только слабый всплеск, и мы, оказавшись на дне Мёртвого озера, исчезнем навсегда.

– Ищи, ищи всюду и везде, – понукал один из чёрных стражников другого. – Посвети на склон скалы, может, враг как раз в эту минуту карабкается по ней. Ищи! Ищи!

Тот, кто был с факелом, поднял руку и склонился вниз со скалы. Свет упал на стену, а мы, прижавшись друг к другу, дрожали, как мышки при виде кота. Свет от факела подползал всё ближе и ближе…

– А теперь, – прошептал Юм-Юм, – теперь… Мио, теперь-то уж точно конец…

Но опять, опять свершилось чудо. Со стороны озера вдруг налетела целая птичья стая. Все заколдованные птицы наполнили пространство шумом машущих крыльев. Одна из птиц бросилась прямо на горящий факел, и чёрный стражник выронил факел из рук.

Мы увидели, как огненная стрела прочертила тьму, мы услышали шипение гаснущего пламени. Факел погас и опустился на дно. И ещё одна полоска огня отразилась в воде: крылья птицы, которая нас спасла, занялись огнём, и она упала в воды Мёртвого озера.

Ах, как нам было жаль бедную птицу!

– Спасибо тебе, бедная птичка, – прошептал я, хотя и знал, что птица меня не услышит и вообще не услышит ничего, никогда.

Я чуть было не расплакался, но взял себя в руки. Надо было быть начеку. Мы ведь ещё не сумели перелезть через стену, нас могло поджидать ещё множество опасностей.

До чего же рассвирепели, разозлились на бедную птичку чёрные стражники! Они стояли прямо над нами, на крепостной стене. Мне были видны их чёрные поганые головы и слышался их мерзкий шёпот, когда они шушукались друг с другом.

– Ищи, ищи повсюду, – говорили они. – А может, враг вовсе и не здесь, может, взбирается с другой стороны. Ищи, ищи везде и повсюду!

Они отошли в сторону и стали искать нас там.

– Теперь пора, – шепнул Юм-Юм. – Давай!

И мы мгновенно перемахнули через стену и во тьме быстро-быстро помчались к замку рыцаря Като. Мы прижались к чёрной стене замка, боясь, что стражники нас заметят.

– Как же проникают в замок рыцаря Като? – тихонько спросил Юм-Юм. – В самый чёрный замок на свете.

И не успел он это проговорить, как в стене распахнулись ворота. Тихо. Беззвучно. В полной тишине. И тишина эта была такой гнетущей, как никакая другая тишина в мире. Пусть бы эти ворота хоть слегка скрипнули. Пусть бы хоть тихонечко взвизгнули бы их железные петли. Если бы они хоть капельку как-нибудь проскрежетали, нам не было бы так жутко в этой тишине. Но это были самые беззвучные ворота на свете.

Мы с Юм-Юмом взялись за руки и вошли в замок рыцаря Като. И мы почувствовали себя такими маленькими и такими беззащитными, как никогда прежде. Потому что нигде и никогда мрак не бывал таким непроглядным, холод таким леденящим, а тишина так напитана злобой, как в замке рыцаря Като.

Прямо от ворот вверх уходила узкая винтовая лестница. Самая высокая, самая чёрная лестница на свете.

– Если бы только мрак не был таким жутким, – прошептал Юм-Юм, – если бы рыцарь Като не был таким жестоким и беспощадным, а мы – такими маленькими, одни-одинёшеньки и безо всякой защиты.

Я крепко сжал в руке меч, и мы, крадучись, направились вверх по лестнице, я впереди, а Юм-Юм следом.

Во сне со мной раньше так бывало: будто попадаю я в какой-то незнакомый дом, чужой, тёмный и страшный, мне становится трудно дышать, и только встаю на пол, как он разверзается подо мной чёрным провалом, лестницы в этом доме рушатся, и я качусь вниз. Но ни один из этих домов моих ночных кошмаров не был так страшен, как замок рыцаря Като.

А мы всё поднимались и поднимались по винтовой лестнице, не зная, куда она нас приведёт.

– Мио, мне страшно, – шептал шедший позади меня Юм-Юм.

Обернувшись, я хотел взять его за руку. Но где же он? Юм-Юм исчез, исчез! Я не знаю, не знаю, как это могло произойти, но его проглотила стена!

И вот я остался один на лестнице в таком страхе, который был в тысячу раз сильнее, чем тогда, когда мы потеряли друг друга в проходах чёрной горы, в тысячу раз сильнее, чем когда-либо в жизни. Крикнуть я не решался. Дрожащими руками шарил я по стене, проглотившей Юм-Юма, и, обливаясь слезами, тихонько звал:

– Юм-Юм, где ты? Юм-Юм, вернись…

Стена оставалась твёрдой, холодной, неподвижной. Не было в ней ни единой расщелинки, через которую мог бы пролезть Юм-Юм. По-прежнему царила жуткая тишина. Юм-Юм не откликался, хоть зови, хоть плачь сколько хочешь.

Испытывал ли хотя бы один человек на свете такое чувство одиночества, как я, когда на отяжелевших ногах я вновь стал подниматься по лестнице? У меня почти не было сил переставлять ноги, а ступени были такие высокие, и было их так много. Так много…

Одна из них всё-таки оказалась последней. Но я этого не знал. Я не понял, что лестница кончилась. Как узнаешь, когда поднимаешься по лестнице в кромешной тьме? Шагнуть-то я шагнул, но новой ступеньки под ногами уже не обнаружил. Поэтому я оступился и стал падать. Падая, я пытался за что-нибудь зацепиться, но в темноте ничего не мог нашарить, и мне показалось, что я вот-вот сорвусь и полечу вниз.

Я невольно вскрикнул:

– На помощь! Помогите же кто-нибудь!

Я услышал шаги. Кто-то поднимался по лестнице. Может быть, Юм-Юм?

– Юм-Юм, дорогой Юм-Юм, помоги мне, – пролепетал я.

Я не мог его видеть, было ведь очень темно. Я не мог видеть его милого лица, его добрых глаз, которые так напоминали мне глаза Бенки. Но я услышал шёпот:

– Сейчас-сейчас, дай мне руку, я помогу тебе.

Я взял его за руку. Но это была не рука. Это был железный коготь!

Может быть, когда-нибудь я обо всём этом забуду. Когда-нибудь не стану больше вспоминать рыцаря Като. Забуду его ужасное лицо, его страшные глаза, его кошмарный железный коготь. Я мечтаю дожить до того дня, когда я перестану думать о нём. И даже то страшное помещение, его залу, в которой тогда оказался, тоже ни разу не вспомню. Там было всё, даже воздух, пропитано злобой. Это было как раз то место, где рыцарь Като просиживал дни и ночи, задумывая зло. День за днём, ночь за ночью обдумывал он свои злые дела, и злоба висела в воздухе густым облаком, так что трудно было дышать. Злоба эта потоками струилась наружу и убивала всё прекрасное, всё живое. Она пожирала зелёные листья, цветы и травы, злой пеленой отгораживала от земли солнечные лучи, потому-то там никогда по-настоящему не рассветало, не бывало дня, а только ночь или, вместо дня, сумерки. Понятно, почему его окно над Мёртвым озером смотрелось, как уставившийся на воды глаз, полный злобы. Потому что его злоба светилась в окне, когда он сидел там и задумывал злое. И вот в этой его комнате я и оказался. Я был схвачен, когда обеими руками вцепился в ступеньку, чтобы не покатиться вниз по лестнице. Как раз в этот миг я не смог бы взмахнуть мечом. Тут на меня и набросились чёрные стражники и потащили в эти ужасные покои рыцаря Като.

Юм-Юм был уже там. Он стоял бледный, потерянный и, увидев меня прошептал:

– Всё кончено, Мио…

Перед нами был рыцарь Като. До чего же он ужасен! Он молча смотрел на нас, и злоба его обдавала леденящим потоком и одновременно обжигала палящим пламенем. Она опаляла наши лица и руки, щипала глаза, и с воздухом, который мы вдыхали, проникала в наши лёгкие. Она волнами пронизывала всё тело. И от этого на меня наваливалась такая усталость, такая слабость, что я не смог бы в ту минуту даже просто поднять свой меч.

Стражники, вырвав меч у меня из рук, протянули его рыцарю Като. Взглянув на него, он вздрогнул.

– Более страшного меча я никогда в моём замке не видел, – сказал он, повернувшись к стражникам. Он подошёл к окну, постоял возле него, взвешивая меч в руках. – Что же мне сделать с этим мечом? – произнёс рыцарь Като. – Этот меч не убивает добрых и невинных. Так что же мне с ним сделать?

Он поглядел на меня своими ужасными змеиными глазами и увидел, как я жажду получить свой меч обратно.

– Утоплю-ка я этот меч в Мёртвом озере, – продолжал он, – в самом глубоком месте. Потому что более страшного меча я никогда в моём замке не видел.

Он поднял меч и швырнул его через окно. Я видел, как меч падал, переворачиваясь в воздухе, и пришёл в полное отчаяние. Многие тысячи лет ковал Кузнец этот меч, который способен сокрушить камень. Многие тысячи лет все жили надеждой, что я смогу победить рыцаря Като. И теперь он выбросил мой меч и утопил его на дне Мёртвого озера! Я больше никогда его не увижу. Всё кончено…

Рыцарь Като отошёл от окна и встал перед нами. Его злоба почти не давала нам дышать, когда он находился так близко.

– Ну и что мне теперь сделать с этими моими врагами? – размышлял рыцарь Като. – Что мне сделать с моими врагами, которые явились, чтобы убить меня? Стоит об этом подумать. Я мог бы придать им птичий облик, и пусть себе летают над Мёртвым озером и кричат тысячи и тысячи лет.

Он окинул нас своим ужасным змеиным взглядом и задумался.

– Да, я мог бы обратить их в птиц. А ещё – раз! – и вырвать их сердца и вложить в каждого из них сердце из камня, и тогда они стали бы мне служить.

«Преврати меня лучше в птицу, – думал я, – ведь ничего не может быть хуже, чем иметь каменное сердце».

Но я промолчал.

Рыцарь Като не спускал с нас своих змеиных глаз.

– А не посадить ли их в башню? И пусть они там умрут с голоду.

Он ходил взад-вперёд, раздумывая. И от его мыслей воздух всё больше и больше наполнялся злобой.

– В моём замке от голода умирают за одну ночь – так нестерпим здесь голод. Одной ночи достаточно.

Он встал передо мной и положил мне на плечо свой железный коготь.

– Я знаю тебя, принц Мио, – сказал он. – Я понял, что ты явился, как только увидел твою белую лошадь. Я ждал тебя. А ты-то думал, что настала ночь сражения.

Он наклонился ко мне и прошипел мне в ухо:

– Ты решил, что настала ночь сражения, но ты заблуждался, принц Мио. Это ночь голода. И когда пройдёт ночь, в моей башне будут лежать только маленькие белые косточки. Вот только всего и останется от принца Мио и его оруженосца.

Он постучал своим железным когтем о каменный стол, который стоял посреди его мрачных покоев. Вошёл новый отряд чёрных стражников.

– Заточить этих в башню, – приказал он, указав на нас своим железным когтем. – В башню за семью замками. Семерым стражникам сторожить у двери, и ещё семьдесят семь пусть сторожат во всех залах, на всех лестницах, во всех коридорах, что находятся между башней и моими покоями.

Он уселся за стол.

– Я буду сидеть здесь, сидеть и обдумывать, какое ещё сотворить зло, и принц Мио больше не посмеет мне помешать. Пройдёт ночь, и я пойду взглянуть на маленькие белые косточки. Прощай, принц Мио! Спи спокойно в моей Башне голода!

Чёрные стражники схватили нас с Юм-Юмом и потащили через весь замок в башню, где нас ожидала смерть. И повсюду, во всех залах и коридорах толпились чёрные стражники, которые должны были нести вахту на всём пути от башни до покоев рыцаря Като.

Так что же, выходит, он так боится меня, раз обеспечил себя сверхнадёжной охраной? Меня, утратившего свой меч, запертого семью замками и охраняемого семью стражниками у дверей?

Чёрные стражники, крепко схватив нас за руки, вели меня и Юм-Юма в тюрьму.

Мы шли и шли по мрачному чёрному замку. В одной из галерей было зарешеченное окно, и я успел бросить взгляд на двор замка. Во дворе стояла лошадь, прикованная цепью к столбу. Чёрная лошадь, а рядом с ней – чёрный жеребёнок. У меня защемило сердце. Я подумал о Мирамис, которую я больше никогда не увижу. Я не знал, что они сделали с ней и вообще жива ли она?

Но стражник больно дёрнул меня за руку и поволок дальше. И я уже больше не думал о Мирамис…

Мы дошли до башни, где нам предстояло провести свою последнюю в жизни ночь. Тяжёлая железная дверь открылась, и нас втолкнули внутрь. Затем дверь с грохотом захлопнулась, и в двери семь раз повернулся ключ. Мы остались одни в своей тюрьме, Юм-Юм и я.

Круглая башня с толстыми каменными стенами – так выглядела наша тюрьма. В стене было пробито загороженное решёткой оконце. Сквозь решётку доносились до нас крики заколдованных птиц, летавших над Мёртвым озером.

Мы сидели на каменном полу, чувствуя себя такими маленькими и заброшенными, и мы знали, что по прошествии ночи мы обречены на смерть.

Мы держались за руки. Крепко-крепко держались за руки, сидя на твёрдом, холодном, каменном полу. Нас мучил голод. Он сжимал нас тисками, ломал, выматывал, высасывал всю силу из нашей крови, казалось, что вот мы сейчас ляжем, уснём и никогда не проснёмся. Но нам ни в коем случае нельзя было засыпать. Мы старались побороть сон, как только могли. В ожидании смерти мы стали говорить друг с другом, вспоминая Страну Далёкую. Я подумал о моём отце-короле, и слёзы навернулись мне на глаза. Но голод сделал меня таким слабым, что слёзы катились по моим щекам медленно-медленно. Юм-Юм тоже тихонько плакал рядом со мной.

– Ах, если б Страна Далёкая не была так далеко, – говорил Юм-Юм. – Если бы путь до Острова Зелёных Лугов не был так далёк, если бы мы не были такими маленькими, одни-одинёшеньки и безо всякой защиты. Ты только вспомни, как мы бродили по холмам на Острове Зелёных Лугов и играли на своих дудочках. Ты это помнишь, Мио?

– Да, помню, но как давно это было. А ведь мы можем и здесь поиграть на своих дудочках, – предложил я. – Ту самую старинную песенку, пока голод и сон окончательно нас не одолеют.

И мы достали свои дудочки. Нам было трудно держать их нашими слабыми руками, но мы всё-таки заиграли ту старинную песню. Юм-Юм играл и плакал, и слёзы медленно катились по его щекам. Медленно-медленно. Не знаю, может, играя, я тоже плакал. Старинная мелодия была такой прекрасной, но она звучала тихо, точно знала, что ей тоже суждено умереть вместе с нами, и, несмотря на это, заколдованные птицы её услышали. Они уловили тихие звуки мелодии и все вместе прилетели к маленькому окошку нашей тюрьмы. Через решётку я видел их блестящие, полные печали глаза. Потом птицы улетели, а у нас уже больше не оставалось сил играть.

– Видно, мы сыграли последний раз, – сказал я и спрятал дудочку в карман.

И тут я нащупал в кармане кое-что ещё. Это оказалась маленькая ложечка, которая когда-то принадлежала сестрёнке Йири. Мне так захотелось, чтобы птицы вернулись! Я показал бы им ложечку. Может, сестрёнка Йири прилетела бы вместе с ними. Но ни одной птицы у окна я больше не увидел.

Ложечка упала на пол. Моя слабая рука не смогла её удержать.

– Смотри, Юм-Юм, у нас есть ложечка.

– Да, – вздохнул Юм-Юм. – Но этой ложечкой нам нечего есть.

Юм-Юм растянулся на полу и закрыл глаза. Даже говорить у него не осталось сил, и я тоже чувствовал себя совершенно обессилевшим. О, как мне хотелось есть! Ну хоть что-нибудь, хоть что-нибудь съесть! Больше всего мне хотелось откусить кусочек хлеба, утоляющего голод. Но я знал, что больше его никогда не попробую. И о воде я мечтал. О воде, утоляющей жажду, но я знал, что больше никогда не сделаю ни глотка. Я вспомнил даже противный молочный суп, которым меня пичкала тётя Эдла. Тогда я его ненавидел, но сейчас я бы с удовольствием его съел. Да что угодно бы сейчас съел… что угодно!

Из последних сил я поднёс ложечку ко рту, притворяясь, будто что-то ем. И тут произошло нечто удивительное. Я почувствовал на ложечке что-то съедобное. Что-то, вкусом напоминающее хлеб, утоляющий голод, и ключевую воду, которая утоляет жажду. Ложечка кормила меня! В ложке были и хлеб и вода, и вкуснее этого не было ничего на свете. Ложечка кормила меня! Она не оставалась пустой, она наполнялась снова и снова, и я наелся досыта, до отвала.

Юм-Юм лежал на полу с закрытыми глазами. Я сунул ложечку ему в рот, и он стал есть, не размыкая глаз, словно во сне. Поев, он воскликнул:

– О Мио, мне приснился удивительный сон. С ним и умирать не страшно. Я ел во сне хлеб, утоляющий голод, и пил воду, что утоляет жажду.

– Это был не сон, – сказал я.

Тогда Юм-Юм открыл глаза и сел. Он почувствовал, что оживает и, больше того, он уже не голоден.

Мы так обрадовались, что на минутку даже позабыли, в какой находимся беде.

– Вот только что сделает с нами рыцарь Като, когда увидит, что мы не умерли с голоду? – подумал вслух Юм-Юм.

– Только бы он не вложил в нас каменные сердца, – сказал я. – Это страшит меня больше всего. Оно, наверное, ворочается в груди и источает зло.

– Однако ночь ещё не прошла, – сказал Юм-Юм. – Значит, он пока сюда не явится. Давай поговорим с тобой о Стране Далёкой, пока не истекло время. Давай сядем поближе друг к другу – так нам будет теплее.

В башне было очень холодно. Мы замерзали. Мой плащ соскользнул с плеч и лежал на полу. Я поднял его и завернулся в него поплотнее. Завернулся в мой плащ, к которому ткачиха подшила подкладку из волшебной ткани.

Но неожиданно Юм-Юм закричал:

– Мио! Мио, где ты?

– Я здесь, – ответил я. – Стою возле двери.

Юм-Юм зажёг огарочек свечи, который должен был давать нам свет в нашу последнюю в жизни ночь. Он обошёл в страхе всё помещение.

– Я не вижу тебя! – кричал он. – Не вижу! Но я не ослеп, потому что дверь-то мне видна, и тяжёлый замок, и стены!

И тут я вдруг заметил, что в темноте нечаянно натянул плащ наизнанку. Сверкающая волшебная ткань, которой ткачиха подбила мой плащ, оказалась снаружи. Я снял плащ, чтобы надеть его как положено.

А Юм-Юм снова закричал:

– Перестань меня пугать! Где ты прятался?

– А теперь ты меня видишь? – ответил я вопросом на вопрос.

– Да, конечно, вижу, – сказал Юм-Юм. – Но всё-таки скажи, где ты прятался?

– Под моим плащом, – сказал я. – Ткачиха, должно быть, превратила его в плащ-невидимку.

Мы попробовали примерить плащ несколько раз, и действительно мы становились невидимыми, как только надевали его подкладкой наружу.

– Знаешь что, – предложил Юм-Юм, – давай станем громко кричать, так громко, как только сможем. Возможно, чёрные стражники придут узнать, в чём дело. Тогда ты сумеешь прошмыгнуть мимо них, выберешься из замка рыцаря Като и вернёшься в Страну Далёкую.

– А как же ты, Юм-Юм?

– А мне придётся остаться, – ответил Юм-Юм, и голос его слегка дрогнул. – Ведь плащ-невидимка у тебя всего один.

– Да, у меня всего один плащ, – подтвердил я. – Но и друг у меня всего один. И мы умрём вместе, если только нам не представится случай спастись. Но непременно – только вместе.

Юм-Юм обнял меня.

– Мне очень хочется, чтобы ты убежал отсюда и вернулся домой в Страну Далёкую, – сказал он. – И при этом как я могу не радоваться, что ты решил остаться со мной! Я стыжусь этой радости, но ничего не могу с собой поделать.

И только успел он это произнести, как случилось чудо. Заколдованные птицы возвратились! Шелест крыльев послышался у нашего окна. Что это они все вместе держат в клювах? Видимо, что-то очень тяжёлое. Меч! Это мой меч, рассекающий камень!

– О Мио! – воскликнул Юм-Юм. – Птицы подняли твой меч со дна Мёртвого озера!

Я подскочил к окну и, дрожа от нетерпения, протянул руки сквозь прутья решётки. Я схватил мой меч. Он полыхал огнём, и стекавшие с него капли воды загорались пламенем.

– Спасибо, спасибо вам всем, добрые птицы! – крикнул я.

А птицы только поглядели на меня своими блестящими, маленькими, полными печали глазами и с горестным криком полетели в сторону Мёртвого озера.

– Какое счастье, что мы додумались поиграть на своих пастушьих дудочках! Иначе бы птицы никогда, никогда не нашли нас в этой ужасной башне!

Юм-Юм говорил, а я даже его и не слушал. Я держал в руках меч. Мой меч, мой пылающий меч! Я почувствовал в себе такую силу, такую силу впервые в жизни. Она точно кипела, точно горела во мне. Я подумал о моём отце-короле и твёрдо знал, что и он сейчас думает обо мне.

– Ну вот, Юм-Юм, – сказал я. – Для рыцаря Като настаёт его последнее сражение.

Юм-Юм побледнел. Глаза его как-то странно сверкнули.

– А как же ты отопрёшь целых семь замков? – спросил он. – Как тебе удастся миновать семьдесят семь стражников?

– Семь замков откроет мой меч, – сказал я. – А от чёрных стражников меня укроет мой плащ.

С этими словами я накинул на плечи плащ изнанкой наружу. Волшебная ткань засверкала в темноте так, что могла осветить весь мрачный замок рыцаря Като.

– Я тебя не вижу, Мио, – сказал Юм-Юм. – Я знаю, что ты здесь. Я буду ждать, когда ты вернёшься.

Мы оба примолкли. В нашей тюрьме стало тихо-тихо. Наше молчание длилось довольно долго.

– Если ты не вернёшься, Мио, – наконец проговорил Юм-Юм, – мы будем думать друг о друге, сколько нам будет отпущено сил.

– Да, Юм-Юм, я буду думать о тебе и о моём отце-короле до последнего часа.

Я взмахнул мечом, и он рассёк железную дверь, точно она была сделана из теста. Для меча, который может сокрушить камень, железная дверь была не чем иным, как просто тестом. Мой меч прошёл сквозь железо совсем беззвучно, и так же беззвучно он срезал тяжёлый замок на двери. Едва слышно скрипнув, дверь отворилась. Перед дверью несли вахту семь чёрных стражников. Заслышав скрип, они все разом повернулись к двери. Они смотрели в мою сторону, и я подумал, что вот сейчас они меня схватят – так ярко сверкает волшебная ткань моего плаща. Они вертели головами, приглядываясь. Но для них я был невидим!

– Мне послышался скрип, – сказал один из них.

– Что-то в темноте скрипнуло, – подтвердил его слова другой.

Они засуетились, забегали, но видеть меня не могли!

– Должно быть, это со скрипом пронеслась какая-нибудь злобная мысль рыцаря Като, – предположил третий.

Но я был уже далеко.

Я нёс мой меч под плащом, а плащ прятал меня. Я быстро бежал к покоям рыцаря Като.

Во всех переходах, на всех лестницах, во всех залах было полным-полно чёрных стражников. Замок просто кишел ими. Но меня они не видели. И не слышали. А я всё бежал и бежал к покоям рыцаря Като. И я больше ничего не боялся. Я ещё никогда в жизни не ощущал себя таким бесстрашным. Я уже не был тем Мио, который строил шалаши в саду, где цветут розы, и играл на Острове Зелёных Лугов. Я был рыцарем на пути к сражению. Я бежал. Я бежал к покоям рыцаря Като. Я думал о моём отце-короле, я знал, что он тоже думает обо мне. Скоро, скоро наступит час сражения. Он меня не страшит. Я бесстрашный рыцарь, и в руке моей огненный меч.

И я бежал всё дальше и дальше к покоям рыцаря Като. Кровь стучала у меня в висках, точно там шумел водопад. И вот я уже стою возле покоев рыцаря Като. Я открыл дверь. Рыцарь Като сидел спиной ко мне за каменным столом. Густым облаком его окружала злоба.

– Обернись, рыцарь Като, – сказал я. – Пришло время твоего последнего сражения.

Он обернулся. Я сорвал с себя плащ и стал перед ним с мечом в руке. Его отвратительная физиономия стала серой и сморщилась. В его отвратительных глазах отразились ненависть и ужас. Он схватил меч, лежавший перед ним на столе. Началось его последнее сражение.

Да, устрашающий был у рыцаря Като меч. Но разве мог он сравниться с моим мечом! Он сверкал и горел огнём, рассекая воздух и без пощады ударяя по мечу рыцаря Като.

Целый час продолжалось сражение, то самое, которого ждали тысячи и тысячи лет. Мы бились молча, и только мой меч сверкал, оставляя в воздухе огненный след. Наконец мне удалось выбить меч из рук рыцаря Като. И от он уже стоит предо мной без оружия и понимает, что он побеждён.

И тут он рванул на груди своё бархатное одеяние.

– Рази прямо в сердце! – заорал он. – Смотри не промахнись! Бей прямо в моё сердце из камня. Слишком долго оно сдавливало мне грудь и творило зло.

Я заглянул ему в глаза. Странными они мне показались, очень странными.

И вдруг я понял, что рыцарь Като жаждал избавиться от своего каменного сердца. Возможно, более всего ненавидел рыцаря Като сам рыцарь Като.

Я не стал медлить. Я поднял мой огненный меч, я поднял его высоко-высоко, опустил его и с маху поразил каменное сердце рыцаря Като. И в тот же миг он исчез. На полу осталась только груда камней. А на подоконнике вдруг оказалась маленькая серая птичка. Она стучала клювиком по стеклу, видно, просилась, чтоб её выпустили. Я до того её не замечал, я не знаю, где же она могла прятаться?

Я подошёл к окну и распахнул его: пусть летит себе на волю. Она выпорхнула наружу и радостно защебетала, она так долго томилась в заточении… Я стоял у окна и следил взглядом за её полётом. И тут я увидел, что ночь прошла и наступило утро.

Да, наступило утро. Рассвело, и такая чудесная стояла погода! Светило солнышко, до меня долетал лёгкий, добрый летний ветерок и ерошил мои волосы, я выглянул в окно и бросил взгляд на озеро. Озеро лежало гладкое, радостное, в его голубых водах отражалось солнце. Никаких заколдованных птиц не было видно.

Ах, какой это был чудесный день! В такой день хочется играть и веселиться, я не мог оторвать глаз от воды, покрытой рябью от утреннего ветерка. Мне захотелось что-нибудь бросить вниз. Как весело бы оно плюхнулось в воду! Но у меня в руках был только меч. Его-то я и швырнул со всей высоты. Было весело смотреть, как меч летел, переворачиваясь в воздухе, и какой взметнулся фонтан брызг, когда он коснулся воды. По водной глади разбежались круги, и меч опустился на дно. Круги становились всё шире и шире, пока не покрыли всю поверхность озера. Это была такая красота!

Но у меня не было времени стоять и смотреть и дожидаться, пока они исчезнут. Надо было поспешить к Юм-Юму. Он, конечно же, ждёт меня и тревожится, и вот я возвращался тем же путём, что прибыл сюда час назад. В длинных переходах и обширных залах царила тишина. Там никого не было. Ни одного чёрного стражника. Они все исчезли, все до единого. Опустевшие залы освещало солнце. Его лучи, проникавшие сквозь зарешеченные окна, бросали свет на густую паутину, висевшую под высокими сводами, и было видно, какой этот замок старый и какой унылый. В этой неприветливой тишине меня вдруг пронзила мысль: «А вдруг Юм-Юм тоже исчез?» И я помчался бегом всё дальше, дальше и дальше. И вот, когда я был уже недалеко от башни, я услышал, как Юм-Юм играет на дудочке. Я обрадовался, и мне стало спокойно.

Я распахнул двери нашей бывшей тюрьмы. Он увидел меня, глаза его радостно вспыхнули, он вскочил с пола.

– Мио! – закричал он. – Я так тревожился. Я просто не мог не играть всё это время, иначе бы я не выдержал.

– Успокойся, – сказал я. – Теперь все тревоги позади.

Мы никак не могли наглядеться друг на друга, и мы смеялись от радости.

– Пошли отсюда, – сказал я. – Уйдём и больше сюда никогда не вернёмся.

Мы взялись за руки и выбежали из замка рыцаря Като. И кто бы вы думали прискакал нам навстречу? Мирамис, моя златогривая Мирамис! Рядом с ней бежал маленький белый жеребёнок.

Мирамис остановилась прямо передо мной, и я обнял её за шею, прижал к себе её голову и всё шептал ей на ухо: «Мирамис, моя дорогая Мирамис». А Мирамис смотрела на меня своими преданными глазами, и я понял, что она тосковала по мне так же, как я тосковал по ней.

Посреди двора стоял тот самый столб, а рядом лежала сброшенная цепь. И тут я понял, что на Мирамис рыцарь Като тоже наложил свои злые чары. Что она и была той чёрной лошадью, которую я видел тогда ночью прикованной к столбу во дворе замка. А тот чёрный жеребёнок был тем самым, которого похитил рыцарь Като из Сумрачного леса и о котором белые лошади плакали кровавыми слезами. Больше им не придётся плакать. Скоро жеребёнок к ним вернётся.

– А что же с остальными похищенными рыцарем Като? – спросил Юм-Юм. – Заколдованные птицы, где они?

– Пусть Мирамис отвезёт нас к озеру, поищем их там.

Мы взобрались на спину Мирамис, и жеребёнок, стараясь не отставать, побежал следом. Только мы успели проскочить ворота замка, как в тот же миг послышался ужасающий грохот, да такой, что содрогнулась земля.

Это рухнул замок рыцаря Като, обратившись в груду камней.

– Вот и нет больше замка рыцаря Като, – сказал Юм-Юм.

– Остались одни только камни, – подхватил я.

С вершины скалы к озеру спускалась извилистая тропа. Извилистая, узкая, очень опасная. Но Мирамис шла по ней так осторожно, так осмотрительно ступала мелкими шажками, что мы смогли благополучно спуститься на берег.

У самого подножия скалы толпилась орава ребятишек. С сияющими личиками кинулись они нам навстречу.

– О, да ведь это же братья Нонно! – воскликнул Юм-Юм. – А вон и маленькая сестрёнка Йири, и все остальные тоже здесь. Не осталось больше ни одной заколдованной птицы.

Мы спрыгнули с Мирамис. Детишки подошли к нам поближе. Они слегка смущались, но их глаза светились радостью. От толпы отделился мальчик. Это был один из братьев Нонно. Он дотронулся до моей руки и сказал тихонько, чтобы только я мог его услышать:

– Я так рад, что на тебе мой плащ. А уж как я рад, что с нас слетели злые чары!

И ещё одна девочка подошла поближе. Это была сестрёнка Йири. Она слегка робела и поэтому сказала, не прямо глядя на меня, а повернувшись в сторону озера:

– Как я рада, что у тебя оказалась моя ложечка. А уж как я рада, что с нас слетели злые чары!

А другой брат Нонно, положив мне руку на плечо, проговорил:

– Как я рад, что нам удалось выудить твой меч из самой глубины озера. А уж как я рад, что с нас слетели злые чары!

– А этот меч снова лежит на дне озера, – сказал я. – И хорошо. И ладно. Потому что мне он больше никогда не понадобится.

– А мы бы больше и не смогли его достать, – сказал брат Нонно. – Ведь нас уже никто никогда не превратит в птиц.

Я оглядел всю ребятню, одного за другим.

– А кто же из вас дочурка ткачихи? – спросил я.

Но ответом мне было полное молчание.

– Кто из вас дочурка ткачихи? – повторил я свой вопрос. Мне так хотелось поскорее рассказать ей, что надетый на мне плащ так меня выручил, потому что материю на его подкладку соткала её мама.

– Её дочкой была Милимани, – сказал брат Нонно.

– Где же она?

– Вон там она лежит, – вздохнул брат Нонно.

Дети отошли в сторону.

У самого берега в набегающих волнах на каменном выступе скалы лежала девочка. Я кинулся к ней и упал на колени. Она лежала неподвижно, глаза её были закрыты. Её личико было белым-белым, без кровинки, а на маленьком тельце были видны следы ожогов. Девочка была мертва.

– Это она погасила факел, – сказал брат Нонно.

О, в какое я пришёл отчаяние и что теперь могло меня порадовать?! Ведь маленькая Милимани погибла из-за меня!

– Не огорчайся, – стал утешать меня брат Нонно. – Милимани сама решила, как ей поступить. Это был её выбор. Она знала, что её крылья займутся огнём.

– Но ведь она умерла! – с горечью воскликнул я.

Брат Нонно взял её обгорелые ручки в свои.

– Нам придётся оставить тебя одну, Милимани, – сказал он. – Но, прежде чем уйти отсюда, мы споём тебе колыбельную песню.

Все дети уселись на скале вокруг девочки и запели. Эту песню они сами сочинили для Милимани.

– Про какую это тёмную воду вы поёте? – спросил Юм-Юм. – Тёмной воды больше нет. Теперь только светлые ласковые волны будут петь вашу песню для Милимани.

– Жаль, нам не во что её завернуть, – посетовала сестрёнка Йири. – Ей было бы не так жёстко спать на голой скале.

– Вот же мой плащ, – сказал я. – Мы завернём её в ткань, что соткала её матушка.

И я обернул маленькое тельце плащом с подкладкой из волшебной ткани, что подшила ткачиха. И была эта ткань мягче яблоневых лепестков, легче ночного ветерка, теплее крови, что течёт из самого сердца. И эту волшебную ткань соткала её родная мать. Я бережно обернул мой плащ вокруг Милимани. Пусть будет ей мягко лежать на скале.

И тут свершилось чудо. Милимани открыла глаза и взглянула на меня. Она не шевелилась. Просто смотрела. Потом приподнялась и села, с удивлением поглядев на окруживших её детей. Потом она огляделась вокруг и удивилась и того больше.

– Какое голубое озеро! – проговорила она.

А потом она сбросила кутавший её плащ и встала. И оказалось, что на её теле и следа ожогов не осталось. Ох, как же мы все были счастливы, что Милимани ожила!

Вскоре мы увидели, как вдали показалась лодка. Кто-то мощно работал вёслами, и она, скользя по гладкой воде, быстро приближалась к нам. И вот уже мне удалось разглядеть в ней Кузнеца, кующего мечи, и рядом с ним – Эно. Лодка причалила к скале, и они оба спрыгнули на берег.

– Ну что я говорил? – воскликнул Кузнец, и голос его прозвучал громовым раскатом. – Что я вам говорил? «Приближается час последней битвы рыцаря Като». Вот что я вам говорил!

Эно поспешил мне навстречу.

– Я хочу кое-что показать тебе, принц Мио, – сказал он.

Эно протянул свою морщинистую руку. У него на ладони лежал маленький зеленоватый листочек. Маленький прелестный листочек, слабенький, только-только начавший зеленеть, с едва заметными прожилочками.

– Он вырос в Мёртвом лесу, – сказал Эно. – Я только что обнаружил его на ветке. – Он радостно закивал, и его лохматая голова закачалась на тонкой шее. – Теперь я буду каждое утро приходить в Мёртвый лес и смотреть, не проклюнулись ли там ещё новые зелёные листочки. А этот листочек я дарю тебе, принц Мио.

Он положил листочек мне на ладонь. Он отдавал мне самое прекрасное, что у него было, и снова кивнул головой.

– Я сидел в своём домике и всё время желал тебе удачи, принц Мио, – продолжал Эно. – Всё сидел и желал тебе удачи.

– А что я говорил? – подхватил Кузнец. – Я говорил: «Приближается час последней битвы рыцаря Като». Ведь именно так я и говорил!

– А как ты сумел вернуть свою лодку? – поинтересовался я.

– Волны сами пригнали её к моему берегу, – сказал Кузнец.

Я бросил взгляд на другой берег, туда, где была пещера Кузнеца и домик старого Эно.

А по озеру плыли лодки, много, много лодок. Они были полны незнакомых мне людей. Бледные, измождённые, они смотрели на солнце, на голубые воды озера, и на их лицах играли радостные улыбки. Они ещё никогда не видели солнца, а теперь мгла рассеялась, и они радовались его лучам, и чистой голубой озёрной воде, и освещённым солнышком скалам. Это было так прекрасно! И только груда уродливых камней, оставшихся от рухнувшего замка, портила вид. Но я подумал, что вот со временем эти камни обрастут мхом и все о них позабудут. Их скроет мягкий зелёный покров, никто и не вспомнит про страшный замок рыцаря Като. Я видел однажды розовые цветочки во мшанике. Они напоминают малюсенькие колокольчики и расцветают в расщелинах скал. Может быть, такие розовые колокольчики расцветут во мху, который укроет развалины замка рыцаря Като. «Будет очень красиво», – подумал я.

Дорога домой была длинной, но преодолевалась совсем легко. Дети ехали верхом на Мирамис, а совсем маленькие – на белом жеребёнке. Им это очень нравилось. Настала ночь, и Сумрачный лес превратился в Лес Лунного Света. Мы шагали посреди притихших деревьев. И вдруг Мирамис оглушительно громко заржала, а где-то вдали, в глубине леса, так же громко отозвалась вся сотня белых лошадей. Они мчались к нам, их копыта звонко ударяли о землю. Маленький белый жеребёнок тоже пытался заржать, подражая Мирамис, но его неокрепший голос звучал еле-еле. Но белые лошади услышали его. О, сколько было радости! Белый малыш вернулся домой!

Ну вот, теперь у нас была целая сотня лошадей, и больше никому уже не пришлось идти пешком. Я, конечно, скакал на Мирамис, а Юм-Юм, как всегда, сидел позади меня и ни за что не хотел пересесть ни на какую другую лошадь. Одну девочку, самую-самую маленькую, мы усадили на жеребёнка.

Мы скакали лесом, и уж до чего красиво смотрелись белые лошади, освещённые луной!

Вскоре что-то белое мелькнуло между деревьями. Это белел яблоневый цвет возле домика ткачихи. Ветки были усыпаны цветами, точно покрыты белым снегом, а домик выглядел так, будто он явился из сказки, из домика до нас доносилось лёгкое постукивание.

– Это моя мама ткёт на ткацком станке, – сказала Милимани.

Она соскочила с лошади возле калитки и помахала нам на прощание рукой.

– Как я рада, что вернулась домой, – сказала она. – И как замечательно, что яблони ещё не отцвели!

Она побежала по дорожке меж яблонь и скрылась в домике. Ткацкий станок тут же умолк.

А перед нами лежал ещё долгий путь до Острова Зелёных Лугов. Моя душа рвалась туда, к моему отцу-королю. Сотня белых лошадей во главе с Мирамис поднялась в воздух над Сумрачным лесом и полетела выше самых высоких облаков в сторону Острова Зелёных Лугов.

Наступил рассвет, когда мы добрались до моста Утренней Зари. Служители как раз успели навести мост, и он светился в лучах восходящего солнца, а сотня белых лошадей с развевающимися гривами стремительно неслась по мосту. Служители стояли точно поражённые громом и молча глядели на нас. Но вдруг один из них, точно опомнившись, достал рог и громко затрубил в него. Призывный звук рога разнёсся по всему Острову Зелёных Лугов. И тут же из всех домов, из всех избушек и хижин стали выбегать люди, которые жили в горе и печали по своим похищенным детям. И вот они увидели их, скачущих на белых лошадях, возвращающихся домой, всех-всех до единого. Белые лошади поскакали дальше, по зелёным лугам, и мы очень скоро оказались возле сада, где цветут розы. Дети спрыгнули с лошадей, и к ним подбежали их папы и мамы, и были они так же счастливы, как белые лошади, когда к ним вернулся их маленький белый жеребёнок. Среди подбежавших людей были и Нонно с бабушкой, и мальчик Йири с братьями и сёстрами, папа и мама Юм-Юма и множество людей, с которыми я не был знаком. Они смеялись и плакали от счастья, обнимали и целовали своих вновь обретённых детей.

Но моего отца-короля среди них не было.

Белые лошади поняли, что в них больше нет нужды, и направились обратно в Сумрачный лес. Они помчались назад по зелёным лугам, а впереди всех скакал маленький белый жеребёнок.

Юм-Юм с жаром рассказывал папе и маме обо всех наших приключениях, и он не заметил, как я открыл маленькую калитку сада, где цветут розы. И никто не обратил внимания на то, что я исчез. И хорошо. Потому что мне хотелось пойти одному, я шёл под серебристыми тополями – они звенели по-прежнему, и, как всегда, розы были в цвету. И тут я увидел. Я увидел моего отца-короля.

Он стоял на том же месте, где я попрощался с ним, когда отправился в Страну Тридесятую. Он стоял, протягивая ко мне руки, и я бросился к нему и обнял его крепко-крепко, а он прижал меня к себе и прошептал:

– Мио, мой Мио!

Потому что мой отец-король любит меня и я очень люблю моего отца-короля.

О, какой это был счастливый день! Мы играли вместе с Юм-Юмом в саду, где цветут розы, и вместе с нами играли Нонно и его братья, и Йири с братьями и сёстрами, и все остальные ребята. Мы показали им шалаш, который мы построили с Юм-Юмом, и он им очень понравился. Мы скакали на Мирамис, и она легко перескакивала через розовые кусты. Мы затеяли игру с моим плащом. Он был мой, потому что брат Нонно не захотел взять его назад.

– Подкладка-то уж во всяком случае твоя, Мио, – сказал он.

Мы с ребятами играли в жмурки. Я надел плащ подкладкой наружу, бегал вокруг розового куста и кричал:

– Не поймаете! Не поймаете!

И конечно же никто не смог меня поймать.

Стало смеркаться, и ребята разошлись по домам. Папы и мамы ждали их: ведь это был самый первый вечер их возвращения домой.

Мы с Юм-Юмом остались в шалаше одни. Мы играли на своих дудочках, пока сумерки совсем не сгустились. За мной пришёл мой отец-король. Я пожелал Юм-Юму спокойной ночи, и он побежал домой. И я пожелал спокойной ночи Мирамис, которая паслась на травке возле нашего шалаша. Я взял моего отца-короля за руку, и мы пошли домой через сад, где цветут розы.

– Мио, мой Мио, мне кажется, ты подрос за время твоего отсутствия, – заметил мой отец-король. – Думаю, сегодня мы сделаем новую зарубку на кухонном дверном косяке.

Мы шагали под серебристыми тополями, и сумерки наполняли сад лёгким голубым туманом, белые птицы укрылись в своих гнёздах, и только на верхушке самого высокого тополя одиноко примостилась птица Печаль. Она пела. Интересно, о чём она могла петь теперь, когда все дети вернулись домой? Я подумал, наверно, она всегда найдёт о чём петь.

Далеко в лугах пастухи разжигали костры, один за другим они вспыхивали в темноте, и это было так красиво.

Послышалась старинная мелодия, которую они играли на пастушьих дудочках.

Мы шли, держась за руки, мой отец-король и я, и легонько покачивали руками. Мой отец-король смотрел на меня, улыбаясь, и я смотрел на него и чувствовал себя таким счастливым!

– Мио, мой Мио, – всё повторял мой отец-король. А больше он ничего не говорил. – Мио, мой Мио…

Пока мы шагали в сумерках, настал вечер. А следом и ночь.

Уже давно живу я в Стране Далёкой. И всё реже и реже думаю о том, как я жил на Уппландсгатан. Только Бенку я вспоминаю часто. Я надеюсь, что он больше обо мне не тоскует. Но ведь у Бенки есть папа и мама, и, наверно, он нашёл себе нового друга.

Иногда я вспоминаю тётю Эдлу и дядю Сикстена. И больше уже на них не сержусь. Интересно, а они вообще заметили, что я исчез? Может, тётя Эдла думает, что если она пойдёт в парк Тегнера, то обнаружит меня на какой-нибудь скамейке. Она, может быть, думает, что я сижу там под фонарём, грызу яблоко и забавляюсь с пустой бутылкой из-под пива или ещё с каким-нибудь мусором. И может, она воображает, что, сидя на скамейке, я гляжу на светящиеся окна и думаю о детях, которые ужинают со своими папами и мамами. И тогда она, возможно, злится, что я до сих пор не принёс её любимые сухарики.

Но она ошибается, тётя Эдла. Ох, как же она ошибается! Нет никакого Буссе на лавочке в парке Тегнера. Потому что он живёт в Стране Далёкой. Слышите? Он живёт в Стране Далёкой! Он там, где звенят серебристые тополя… Он там, где по ночам горят костры… Там, где есть хлеб, утоляющий голод… Он живёт там со своим отцом-королём, которого он так же любит, как любит его отец-король.

Вот так обстоят дела. Бу Вильхельм Ульсон теперь находится в Стране Далёкой, и ему замечательно живётся у его отца-короля.