Меня часто спрашивают, почему я заинтересовалась Еленой Рубинштейн? Встреча с будущим героем всегда тайна. Никогда не можешь сказать, по какой причине эта встреча произошла: чаще всего дело в случае. Зато всегда знаешь, как повлияла на тебя история твоего героя.

О Елене Рубинштейн я не знала ровным счетом ничего и видела разве что ее имя на упаковках косметики, которой никогда не пользовалась. Но даже начало ее биографии меня впечатлило: родилась в 1872 году в Казимеже, еврейском предместье Кракова; у нее было семь младших сестер — Полина, Роза, Регина, Стелла, Ческа, Манка и Эрна; в 24 года совсем одна уехала в Австралию, прихватив с собой зонтик, дюжину баночек с кремом и безграничную отвагу.

У меня сразу заработало воображение. Я увидела: Елена садится в поезд, прижимается в задумчивости лбом к стеклу и как мантру повторяет про себя имена сестер. Поднимается по сходням парохода, которому предстоит два месяца плыть по океану, чтобы доставить ее на другой конец света — в Австралию. Увидела, как отважный маленький первопроходец — ростом она была всего метр сорок семь — высаживается в Мельбурне, в незнакомой стране, как борется с трудностями, не сдается ни при каких обстоятельствах и в конце концов побеждает.

Даже ничего больше про нее не зная, я поняла: Елена Рубинштейн — настоящая героиня романа, польская Скарлетт О’Хара, женщина-воин с железным характером. Питая отвращение к прошлому, она вполне могла бы сделать своим девизом «Вперед!» и гордо нести его на высоте двенадцатисантиметровых каблуков.

«Дайте женщине пару удобных туфель, и она завоюет мир», — гласит известная поговорка…

Погрузившись в насыщенную событиями жизнь Елены, я поняла, что предчувствие меня не обмануло. Когда-то у всех на устах, а теперь почти забытая, Елена Рубинштейн, чья жизнь продлилась почти целый век (она умерла в 1965 году, 93 лет от роду), а деятельность распространилась на три континента, была человеком удивительным, необычайным, не побоюсь сказать — гением.

Поднявшись на борт немецкого пакетбота «Принц-регент Луитпольд», курсирующего между Европой и Австралией, Елена Рубинштейн ощутила нечто схожее с невесомостью.

Свободна.

Наверное, она догадывалась, что придется нелегко, но пока наслаждалась каждой секундой изумительного путешествия, не слишком себе представляя, что ее ждет впереди. Сейчас она знала одно: уехав из родных мест, будет жить по-другому и станет наконец сама собой. Как? Каким образом? Она понятия не имела. Но не колебалась ни секунды, когда родные предложили ей уехать. Наперекор всем реальным и воображаемым опасностям, которые могли подстерегать ее, — кораблекрушение, дорожные катастрофы, коварная лихорадка, опасные встречи, — она согласилась уехать одна за тысячи и тысячи километров от родной Польши к своим дядям, которых не видела и в глаза.

Май 1896 года. Елене исполнилось двадцать четыре, ее рост метр сорок семь, мужества ей не занимать, у нее с собой старенький чемодан с пожитками. Она полна ожиданий, и от восторга, который теснит грудь, ей кажется, что у нее разорвется сердце. Ей хочется раскинуть руки и обнять весь мир.

Ее назвали Хая, и была она старшей дочерью Герцеля Нафтали Рубинштейна и Августы Гиты Зильберфельд. Родилась 25 декабря 1872 года, под знаком Козерога. Она терпеть не могла свое еврейское имя и, уезжая в Австралию, поспешила переменить его. В списке пассажиров «Принца-регента Луитпольда» она значилась как Елена Юлия Рубинштейн, 20 лет.

Ей на четыре года больше. Елена слукавила. С той же уверенностью и апломбом она будет рассказывать небылицы и о своем социальном положении. В ее первых паспортах напротив даты рождения стоит 1880 год. Чиновники, видно, были не слишком придирчивы, а выглядела она еще на десять лет моложе. «Я всегда считала, что женщина вправе говорить о своем возрасте уклончиво», — говорила она. Так она начала свою автобиографию, которую диктовала… в 93 года.

Ее родной Казимеж в Галиции был основан в 1335 году польским королем Казимиром III, давшим свое имя этому небольшому поселению, отделенному стенами от Кракова, в те времена столицы государства. Спустя сто пятьдесят лет всех краковских евреев переселили в Казимеж. Шли годы, и рядом с кварталом христиан разрастался еврейский Казимеж. Герцель Рубинштейн часто повторял дочери, что в те времена их культура была тесно связана со многими европейскими странами. Спасаясь от преследований, в Польшу стекались евреи из Франции, Англии, Италии, Испании, Чехии.

Однако политическое положение Польши было нестабильным. Обуреваемые жаждой присоединить к себе польские земли, на нее постоянно нападали соседи. В 1772 году первый раздел раскроил территорию Польши на три части. Австро-Венгрия забрала себе Галицию и два ее главных города — Краков и Лемберг, к России отошла Литва, и вместе с Пруссией она взяли под протекторат остальные земли. Второй раздел Польши совершился в 1793 году. Третий, годом позже, осуществили все те же страны, окончательно утвердив его. Казимеж стал окраинным кварталом города Кракова. В 1815 году Венский конгресс утвердил четвертый раздел. До середины XIX века просуществовала Краковская автономная республика. Краков, сохраняя польскую культуру, вместе с остальной Галицией подчинялся Австро-Венгрии.

Искалеченная, но все еще живая, Польша не желала сдаваться. Освободительные восстания вспыхивали одно за другим и жестоко подавлялись. Ширилось национальное движение, и в то же время политические эмигранты покидали страну. Многие из них уезжали во Францию. Польские художники, писатели, музыканты, аристократы образовали в Париже маленький блестящий мирок, в котором ностальгия становилась ферментом творчества. К этому кругу принадлежали, например, композитор Фредерик Шопен и поэт Адам Мицкевич. Самые прекрасные творения польской музы зачастую рождались за границей.

Австро-Венгрия гордилась тем, что представляет собой просвещенное государство и обеспечивает своим подданным мирную жизнь. Судьба евреев на ее территориях была чуть более завидна, чем в других странах. В 1822 году стены Казимежа были разрушены, и наиболее богатые или наиболее отважные его обитатели поселились в христианской части Кракова. В 1867 году император Франц-Иосиф после множества уверток и отговорок все-таки даровал евреям равные с остальными подданными права. Во времена, когда родилась Елена, Галиция, а вместе с ней и вся Польша лихорадочно обновлялись. Строились железные дороги, заводы, многоэтажные дома, разрастались города, расширялись и мостились камнем дороги, улицы оснащались фонарями и сточными канавами.

Краков, где проживали двадцать шесть тысяч евреев, составлявших четверть его населения, становится важным центром иудаизма. Строятся синагоги, открываются религиозные школы — хедеры и иешивы. Вместе с тем все больше еврейской молодежи учится в лицеях и университетах. Социальные барьеры стираются. Евреев выбирают депутатами. На территории Галиции среди врачей, адвокатов, дантистов, писателей, поэтов, актеров, музыкантов евреев куда больше, чем поляков или украинцев.

Зажиточные еврейские семьи, ничуть не отличаясь от католиков, живут в центре города в обширных домах в окружении книг, картин, дорогой мебели, зеркал, парчи и бархата. Самые правоверные и бедные евреи (что чаще всего совпадает) остаются в Казимеже. Таков Герцель Рубинштейн с семьей. Несмотря на экономический подъем, большинство галицийских евреев живет в бедности, особенно бедна деревня. В городах ремесленникам — портным, шляпникам, краснодеревщикам, ювелирам, оптикам — все же удается сводить концы с концами. Но в городах активнее идут процессы ассимиляции: еврейская элита ополячивается.

При этом никуда не делся и антисемитизм. Елена растет, слыша рассказы о погромах; взрослые шепотом передают их друг другу, думая, что дети спят. Они говорят о сожженных местечках, оскверненных синагогах, разрушенных домах, изнасилованных мамах и дочках, о младенцах, брошенных живыми в огонь, стариках, которых заставляют пороть своих родных, отцах семейств, заколотых вилами польских крестьян и штыками украинцев, посеченных саблями казаков.

Обладающие хоть какими-то возможностями евреи уезжали в менее опасные места. Между 1881 и 1914 годом триста тысяч человек, спасаясь от погромов, войны и нищеты, уехали кто в Америку, кто в Австралию. Уехали и три брата Гитель, Джон, Бернард и Луис, к которым и была отправлена, словно «посылка», Елена.

В Кракове ключом кипела культурная жизнь: театры, издательства, литературные салоны, концертные залы, тайные общества, Ягеллонский университет, один из старейших в Европе. Елена хвасталась, будто проучилась в нем несколько месяцев на медицинском факультете, но ей пришлось бросить занятия, потому что она не выносила вида крови.

На самом деле Елена не получила даже среднего образования. Она училась в еврейской школе в Казимеже, и в шестнадцать лет — таково было правило для девочек в ее среде — прекратила учение. К большому ее сожалению, потому что она любила учиться. У нее был быстрый, жадный до знаний ум, склонный к обобщениям. Любимыми ее предметами были математика, литература и история, особенно ее родной страны. Она ощущала себя полькой до глубины души.

И разумеется, еврейкой. Да и как могло быть по-другому у дочери таких религиозных, таких уважаемых в общине родителей? Обе ветви ее генеалогического древа, и Рубинштейны и Зильберфельды, гордились раввинами, мудрецами, эрудитами, знатоками Торы. Родословная ее отца восходила к знаменитому Раши из Труа, одному из самых прославленных толкователей Библии и Талмуда. Соломон Рубинштейн, прадедушка Елены, был раввином. У его сына Арье, торговца скотом, было трое детей, и старшим из них был отец Елены, Герцель Нафтали Рубинштейн.

Семья жила в Дукле, маленьком городке в Карпатах. Там в 1840 году и родился Герцель, там же он женился на Августе Гите Зильберфельд, дальней родственнице по материнской линии. Гита родилась в 1844 году и была девятым ребенком из девятнадцати братьев и сестер, многие из которых не дожили и до двадцати лет. Ее отец Соломон Зильберфельд держал закладную контору. Повышая свой социальный статус, Елена называла его банкиром.

За год до рождения Елены Герцель и Гита Рубинштейн обосновались в Кракове, поселившись в маленьком домике из красного кирпича под номером 14 на улице Широка. По мере того как семья росла — из пятнадцати детей выжили только восемь девочек, — Рубинштейны несколько раз переезжали, но селились всегда неподалеку от улицы Жозефа. На этой улице у Герцеля была лавка, где он торговал всем понемногу: яйцами и консервами, селедкой и огурцами из пузатых бочонков, пшеницей и овсом, свечами и керосином. Войдешь, и защиплет в горле от едкого запаха рассола с керосином. Прибытки от торговли были невелики, но Герцель делал все, что мог, чтобы прокормить семью. «Евреям в те времена жилось трудно, мы были очень маленькими людьми с очень маленькими деньгами», — признается позже Елена в минуту откровенности, приоткрывая завесу над годами юности.

Ее родной дом стоял в окружении пяти синагог из тех семи, что были в Казимеже. Рядом с домом находились синагоги Высока, Стара, синагога Поппера, синагоги Ремух и Купа, а еще миква — ритуальное помещение с маленьким бассейном, куда ходили мыться и очищаться женщины в конце недели. Дни были упорядочены молитвами, времена года — праздниками. Утром и вечером Елена слышала моления и песнопения, обращенные к небесам.

Лабиринт мощенных булыжником улиц с большими каменными и деревянными домами с балкончиками — вот вселенная Елены. Здесь магазины, книжные лавки, типографии, газеты, банки, кафе, рынки, свадебный дом, школы, кладбища, больница. Названия торговых фирм и вывески пишутся на двух языках, по-польски и на идише. На улицах Медова, Дажвор, Вавжинка, Бартоша, Жозефа и Новой площади тесно соседствуют благополучие и нищета, светскость и религиозность, культура и невежество.

Раввины с пейсами в черных пальто до пят, бородатые хасиды в туго подпоясанных кафтанах и штанах, заправленных в сапоги, набожные евреи в шапочках, отороченных мехом. Именитые горожане в цилиндрах почтительно приветствуют стариков в бархатных кипах, шествующих с толстыми книгами в потертых переплетах под мышкой. Служанки в париках, а поверх них в вышитых чепцах или капюшонах ведут за руку кудрявых мальчуганов в фуражках. Перед входом в иешиву толпятся худые и бледные студенты, споря об очередном параграфе Талмуда.

Летом все высыпают на улицы, держат широко открытыми окна. Из своей комнаты Елена слышит плач, ссоры, голоса домохозяек, что перекликаются, стоя на балконах, где сушится белье, крики разносчиков воды, привлекающих к себе покупателей. Тощие клячонки тянут телеги с кирпичом и возы с сеном, вынуждая прохожих сворачивать в переулки.

Привратницы, усевшись на складных скамеечках перед домом, злословят о жильцах и ругают ребятишек, что гоняются друг за другом на улице, выбежав на перемену. Торговцы разложили под открытым небом свой товар: на переносных прилавках лежат вперемешку поношенная одежда и обувь, зонтики, талесы, книги, талисманы, меноры. Мастеровые вытаскивают и чинят на улице столы и стулья, девушки идут с ведрами за водой к колонке. Множество мелких ремесленников принялись с утра за работу, уже трудятся сапожник, торговец рыбой, хозяин закладной конторы; старушка мастерица у себя на антресолях взялась за иголку, вышивая приданое для богатых.

Из самых бедных углов несутся вопли и ругань, там надсадно бранятся на идише, польском, немецком, в пыль летит содержимое фруктовых ящиков, улицы тонут в грязи, помои выливают прямо на тротуары. Воздух пропитался запахом гнилых фруктов, кошачьей мочи, жареного мяса, лука, тмина, соленых огурцов, требухи. Зимой температура опускается чуть ли не до минус тридцати, порывы ледяного ветра взвихряют снег, засыпавший мостовые. Безжалостный холод сковывает тело и душу, сырость разъедает стены, серый туман погружает город в печаль. Снег тает, прохожие месят грязь на улицах, она пачкает башмаки и подолы юбок.

Елена Рубинштейн предпочитала хранить молчание об этих временах, она словно бы их стыдилась. Зато любила вспоминать Ботанический сад, собор Святой Анны, охотно рассказывая об особняках аристократов, где мечтала быть принятой. Она утверждала, будто там ее и вправду принимали.

В зависимости от настроения она описывала Краков то как блестящий культурный город, то как мрачную глухую провинцию. Правда лежала посередине. Город изобиловал средневековой готикой, на холме Вавель стоял королевский замок, собор с могилами польских королей возвышался над Вислой, к укреплениям старого города примыкал Ботанический сад, базилика Девы Марии, церковь Святой Катарины, обсерватория. А в центре города, как в большинстве польских городов, расположилась просторная площадь Рынок, и на ней — знаменитые Суконные ряды.

При малейшей возможности Елена сбегала из Казимежа, шла сначала по улице Страдом, потом по улице Гродска, а потом гуляла вдоль магазинов под аркадами. Здесь не встречались евреи в лапсердаках, болтливые кумушки, грязные мальчишки. Мужчины здесь носили котелки и цилиндры, а женщины — красивые шляпки.

Девушка рассматривала витрины так пристально, словно хотела запомнить все до мельчайших деталей. В кармане у нее не было ни гроша, но она мечтала, что однажды накупит себе и кружев, и шелков, и мехов, и бриллиантов, и это жемчужное ожерелье, и хрусталь тоже. Когда она будет богатой, она тоже будет красоваться, как эти величавые польки, что, завернувшись в шубу, важно выступают, прогуливаясь по площади, или едут в колясках, запряженных великолепными лошадьми, тогда как она шлепает по грязи пешком и тянет за собой сестричек.

Очень рано Елена начала приукрашивать события своей жизни, менять прошлое по своей прихоти. Воображение ее не знало границ, и порой ей трудно было отделить правду от вымысла. Обманщица? Скорее искусная вышивальщица. Всю жизнь стежок за стежком она творила свою легенду, не боясь противоречить самой себе.

Между тем ее реальная жизнь была во много раз более захватывающей, чем улучшенная версия, сочиненная Еленой. Она хотела убежать от этой жизни, но сама она — плоть от плоти этих узких улочек, тесноты, криво вымощенных дворов, синагог и хедеров, еврейского мирка, который казался незыблемым, тесного мирка местечек и гетто Галиции, Польши, Украины, который ныне канул в вечность.

Суровая среда, в которой Елена провела первые двадцать четыре года своей жизни, поселила в ней страстное желание из нее вырваться. Эта же среда наделила ее силой характера, мужеством и умением приспосабливаться, без которых эмигрант не может преуспеть в чужом краю.

Женщина, бедная, к тому же еврейка, родившаяся в Польше в конце XIX века. Иными словами, никто. Несмотря на всю гениальность Елены, дорога, которую ей предстояло пройти, оказалась еще труднее, чем она могла вообразить.

Елена, Полина, Роза, Регина, Стелла, Ческа, Манка и Эрна Рубинштейн. Перечень их имен похож на считалку. Все красивые, темноволосые, с алебастрово-белой кожей. Десять лет отделяют старшую от младшей. В их просторном и сумрачном доме, освещенном керосиновыми лампами, всегда шумно. Спорят по любому поводу — из-за ленты, косынки, вертятся перед зеркалом. Душа маленького гинекея Гитель Рубинштейн, хорошая жена, хорошая мать, хорошая хозяйка, совершает чудеса, лишь бы семья ее не знала лишений. Муж часто витает в облаках, и денег на хозяйство не всегда хватает. Гитель часто вздыхает, вспоминая своих сестер и братьев, что живут в достатке в Кракове, Вене, Антверпене и других местах…

Конечно, кое-что еще осталось: резная мебель, зеркала, серебряные подсвечники, постельное и столовое белье в шкафах, множество книг. Но экономить приходится на всем — на мыле, хлебе, свечах, прислуге. Слишком много ртов, а кошелек тощий.

Восемь дочек. Восемь сокровищ. Но ведь и приданых тоже нужно восемь.

Надо будет всех выдать замуж. За хороших людей, если получится. Гитель думает об этом с самого их рождения. Она славная мужественная женщина, расплылась немного от родов, ходит в парике с уложенным узлом волос, как все правоверные еврейки. Тщательно выполняет все обряды, которых требует от нее религия, и не забывает следить за собой, за домом, потому что чистота телесная важна не менее душевной. Она учит дочек шить себе рубашки, вязать, вышивать — одним словом, всему, что сама отлично умеет. Гитель сама кроит и шьет им пальто и платья. А главное, учит, как положено держать себя благовоспитанным барышням. Учит, как ухаживать за волосами, которыми они так гордятся. Сто раз проводят они по голове щеткой, прежде чем лечь спать. А пока расчесывают волосы, запоминают счет. В семье Рубинштейн даром времени не теряют.

— Внутренняя красота и добрый нрав научат вас, как управлять своей жизнью и завоевать любовь человека, который станет вам мужем.

Гитель во всем придерживается твердых правил, она повторяет их, как мантры. Не может быть и речи о том, чтобы накрасить губы. Красятся только дурные женщины и еще актрисы, например великая Хелена Моджеевская может позволить себе помаду и румяна. Однако и добропорядочная женщина может поберечь свое лицо от ветра и мороза. У Гитель есть против них тайное оружие.

Смягчающий крем.

В Польше, как, впрочем, во всей Восточной Европе, в каждой семье есть особые рецепты. На кухне, где варится картофельный суп и тушится рагу, готовятся еще мази и притирания, и рецепты их передаются из поколения в поколение. Крем Гитель содержит травы, спермацет, ланолин, миндальное масло и вытяжку из коры карпатских сосен. Каждый вечер после особенно морозного дня восемь юных барышень в ночных рубашках выстраиваются перед ней по росту, тянут шейки, подставляя мордашки, и, как нетерпеливые птенцы, требуют:

— Мама! Мама! Мне! Мне! Нет, Полина, отойди, теперь моя очередь!

В семье Рубинштейн любили легенды. Гитель рассказывала, что этот крем специально приготовили для самой Моджеевской два брата-химика родом из Венгрии, клиенты Герцеля. Актриса, столь же знаменитая в Польше, как Сара Бернар во Франции, конечно же никогда не имела дела с семейством Рубинштейн, хотя Елена утверждала обратное. Зато Якоб, старший из братьев-химиков, вполне возможно, и приходил иногда к ним на обед. Тогда и приносил с собой завернутую в газету банку драгоценной смеси.

Гитель раскладывала ее по маленьким керамическим баночкам и выносила на холод в кладовую, где стояли соленые огурцы и висел лук. Благодаря ее бережливости крема хватало до следующего визита. Скромные попечения Гитель о красоте изменят течение жизни ее старшей дочери. Перед отъездом Елены в Австралию мать вручит ей двенадцать баночек с кремом, которые, как волшебные талисманы, должны ее защищать.

Чудо материнской интуиции.

Елена резким движением закрывает зонтик, прежде чем войти в магазин, примыкающий к кирпичному, с широким крытым входом дому под номером 107 по Уайт-стрит, где она теперь живет. Этот магазин мало чем отличается от отцовского в Казимеже, ну разве он чуть более современный, а так — та же касса, прилавок, полки, лари. Ее дядя Бернард еще разводит овец и гордо именует себя оптиком — скажем прямо, слишком громкая рекомендация, у него продаются всего-то четыре или пять пар очков. Вообще-то продается у него все: касторка, лопаты, сита, сухари, сахар, картофель, горчичники, лошадиная мазь, сбруя, веревки, мука, гвозди, инструменты, черные мыло, очки и даже одежда — тиковые брюки, рубашки из грубого льна и широкополые шляпы, которые здесь называют «акубра».

Елене не нравится, как одеваются здешние фермерши, их ситцевые юбки в сборку и грубые ботинки на шнуровке. Шелковые платья здесь не слишком удобны, но Елена бережно ухаживает за своими плиссированными и упорно в них наряжается каждое утро, надевая еще и туфельки на каблуках, совсем не подходящие для езды на лошади. Неужели она садится в седло? Нет, она не создана быть наездницей. Ее единственная уступка деревенской жизни — передник, который она надевает в магазине, чтобы не испортить платье.

Вот она надевает его и садится за кассу. В магазине ни одного покупателя, но Елена не умеет сидеть без дела. Она открывает учетную книгу, берет ручку и через несколько минут погружается в расчеты.

— Ты вернулась? — раздается голос из заднего помещения. — Что-то поздновато! Где прохлаждалась?

— На курсах английского, — отвечает она сухо. — С тех пор как я приехала, я каждый день хожу учиться, пора бы уже и знать. И пока не научусь говорить хорошо, буду ходить, — прибавляет она тихо и вновь погружается в расчеты.

Ей не нравится акцент, с каким говорит Бернард, раздражает его грубый голос, не говоря уж о манерах. Он жует табак, сплевывает, ковыряет в носу без малейшего стеснения. Ревекка Зильберфельд, бабушка Елены, пришла бы в негодование, увидев, как ведет себя ее сын. Грубый мужлан в нечищеных башмаках, люстриновых нарукавниках и с карандашом за ухом. Он такой же, как все эти колонисты, эти gold diggers, золотоискатели, stockmen, овчары, и бывшие каторжники, высланные из Европы. Земля здесь суровая, такая же, как люди.

В городах совсем иное дело: там люди образованные, воспитанные, хорошо одеваются. Она сразу это заметила, когда сошла с парохода в Мельбурне. Мельбурн пришелся ей по душе сразу, хотя она провела там всего каких-то полдня, пока Бернард делал покупки. А в Колерейне не до тонкостей. Здесь не люди на первом месте, а бараны — они короли. Фермеры занимаются овцами. Женщины выходят замуж за фермеров и тоже занимаются овцами. Жены рожают много детей, и те тоже будут заниматься овцами. Говорят женщины тоже об овцах, а еще о детских болезнях, жалуются на прислугу, погоду, засуху, наводнения.

Елена считает все быстрее. Становится все жарче и жарче, она вытирает мокрый лоб рукавом. Она терпеть не может здешний климат с невыносимой жарой летом, невыносимым холодом зимой. Впрочем, она все здесь терпеть не может. Прошло два года, как она приехала в маленький поселок, где живут две тысячи поселенцев, прибывших неизвестно откуда и поселившихся на юго-востоке штата Виктория, но привыкнуть Елена так и не смогла.

Вокруг Колерейна простираются нескончаемые равнины, дуют сильные ветры, гоняя желтые облака пыли и вызывая у Елены мигрень. Шестью милями южнее Колерейна течет река Уоннон, она дала название всему округу. В сезон дождей река разливается и отрезает поселок от остального мира.

В Колерейне выходит местная газета, есть почта, три магазина, примерно таких же, как у Бернарда, шорник, который делает седла, кузнец, портной, ювелир, три гостиницы, церковь и частная школа, которую содержат две старые девы — мисс Крауч и ее племянница мисс Эрровой. В эту школу и ходит Елена, она учит там английский вместе со школьниками младше ее лет на пятнадцать. Еще здесь есть несколько баров, где после скачек, единственного местного развлечения, фермеры отводят душу.

Прошло два года, а Елена по-прежнему очень одинока. У нее нет друзей в Колерейне. Еще и потому, что она не старается их завести.

Конечно, люди здесь доброжелательные, всегда готовы услужить, помочь. А как иначе? Без взаимной поддержки в таких суровых условиях не выживешь. Но Елене не о чем с ними разговаривать, и она разве что перемолвится двумя-тремя словами с соседками или покупательницами. Если бы хоть Ева жила здесь вместе с ней… Но в конце первого года, который Елена провела в Колерейне, кузина, не ладившая с отцом, решила вернуться в Мельбурн, подхватила детишек и уехала.

Елена с удовольствием уехала бы вместе с ней, если бы знала, чем будет жить в городе. Но без денег куда денешься? Теперь все хозяйство в доме дяди легло на ее плечи. И стряпня тоже. В доме дяди Бернарда удобства самые современные, есть даже ванная комната с ванной на когтистых лапах и душем, а еще в нем четыре спальни, кухня, гостиная, столовая. На уборку Елена тратит кучу времени.

Дядя ей нисколько не благодарен. Он или насмехается над ее нарядами, туфлями на слишком высоких каблуках, в которых она ходит даже по немощеным дорогам, над ее неумением ездить верхом, боязнью ящериц, пауков, ночных шорохов, над ее зонтиком, который она всегда носит, затеняя лицо, над ее городскими манерами, над подгоревшей бараниной, или молчит. Он может промолчать целый день, обходясь редким нечленораздельным ворчанием. Неудивительно, что он так и не женился после смерти своей жены, бедной тети Ханны. Ни одна разумная женщина не пошла бы замуж за этакое сокровище.

Поначалу, поддавшись натиску краковских сестер, которые все твердили ему в письмах об одном и том же, Бернард забрал себе в голову выдать племянницу замуж. В первые месяцы после ее приезда он то и дело знакомил ее с претендентами, эмигрантами-евреями из Польши, Румынии, Германии, которые жили в Колерейне и близлежащих городках округа Уоннон. Приезжая девушка всех приводила в восторг. Такие, как Елена, здесь редко встречались. Одобрительные взгляды провожали хрупкую фигурку с соблазнительными округлостями, какие так нравятся мужчинам. Shaineh maisdel, красивая девушка, к тому же с характером, а в здешней трудной жизни без характера не проживешь. Они уже видели, как она берется за хозяйство в их доме, согревает постель, ведет за собой целый выводок детишек, которыми они не замедлят ее наградить.

Однако все это были скотоводы, кузнецы, сапожники, старатели — proster mensh, простолюдины, каких никогда не было среди знакомых Елены в Кракове. И ей выйти за такого мужлана замуж?..

После того как Елена всех отвергла, не удостоив даже улыбки — нет, мне не нужен Янкель, мне и дела нет, что в его баре в Дигби всегда полно народу, и хромой Мойше тоже не нужен, и Натан, хоть он и очень богатый фермер, но он ongentrinken, пьяница! — Бернард предложил ей выбрать жениха среди оставшихся холостяков в округе, на этот раз goyim, не евреев.

Елена наотрез отказалась: она вообще не собирается выходить замуж. «Сколько раз повторять, — объясняла она дяде поначалу тихо и вежливо, а потом все громче и громче, потому что спорили они после каждого отказа, — что я не намерена похоронить себя в Колерейне!» И Бернард сдался. Теперь он следил за каждым куском, который Елена отправляла в рот, словно взвешивая, во сколько она ему обходится. Но Елена клевала, словно птичка. Выпив, Бернард предрекал, что племянница скоро скукожится, как овечья шкура, выдубленная brickfielder, горячим пустынным ветром, если рядом с ней не будет мужчины.

Дядя Бернард наотрез отказался отпустить ее жить в Сэндфорд. Он и слышать не хотел об аптекаре, который сразу же согласился на предложение Елены.

Но Елена за все золото мира не осталась бы еще хоть ненадолго в Колерейне.

— Ты упрямее любого барана, — в конце концов обиженно заявил ей Бернард после того, как долго осыпал бранью на идише.

Елена окинула его ледяным взглядом и, не произнеся больше ни единого слова, отправилась к себе в комнату собирать вещи. Бернард встал у порога, не решаясь войти и продолжая осыпать ее упреками. Елена молча вышла на улицу, волоча за собой тяжелый чемодан. Дядюшка пальцем не шевельнул, чтобы помочь племяннице.

На улице Елену ждал сосед с двуколкой. Добродушный фермер согласился отвезти ее в Сэндфорд. Она устроилась на сиденье и поправила шляпу, фермер привязал позади двуколки ее чемодан.

Когда лошади тронулись с места, «Баба с возу!» — крикнул ей вслед Бернард вместо благословения.

Что может сделать тридцатилетняя женщина, решившая схватиться с жизнью врукопашную в таком большом городе, как Мельбурн? Работать. Как тысячи других молодых незамужних женщин, которые в те времена составляли треть отряда тружеников.

Мельбурн — молодой город, жителей в нем более двух миллионов. Он основан в 1834 году в устье реки Ярра двумя подданными королевы Виктории и назван в честь премьер-министра Британии лорда Мельбурна. Прошло еще два десятка лет, и страна каторжников стала, похоже, землей обетованной. Во всяком случае, так утверждала разноголосая молва. В русле одной из рек на территории штата Виктория, неподалеку от города Балларат, были найдены золотые самородки.

Западная Австралия пережила золотую лихорадку, сравнимую разве с той, что испытали на себе Калифорния и Аляска. Лавины людей с лопатами и заступами хлынули к берегам залива Порт-Филип, растекаясь потом в разные стороны. Городки золотоискателей росли как грибы. Но мечты хватало ненадолго, года на четыре, не больше. Что поделать? Зато Мельбурн стал разрастаться с невероятной быстротой. За неимением золота колонисты богатели на строительстве и финансовых операциях. Засучив рукава, они строили церкви, храмы, кафе, рестораны, офисы, гостиницы, торговые галереи. Разбивали бульвары и скверы. За тридцать с лишним лет Мельбурн стал не только одним из самых крупных городов Британской империи, но одним из самых богатых городов мира. Его биржа имела тот же вес на мировом рынке, что и биржи Нью-Йорка и Лондона, а порой и превосходила их.

В 1891 году экономический кризис притормозил сумасшедшую гонку. Мельбурн продолжал развиваться, но уже куда медленней. Сидней вскоре догнал и даже перегнал его.

Но когда Елена приехала в Мельбурн, город, где мирно уживались три десятка национальностей, он еще был Мельбурном Великолепным, Мельбурном Изумительным. Городские власти только-только соорудили в нем канализационную систему.

Елена в восторге от огромного суперсовременного города. Все, что она видела в Кракове, Вене и даже Брисбене, померкло. Единственная помеха ее счастью — бедность. Сбережений, которые она скопила, живя у Лемингтонов, хватает на комнату в меблированных комнатах и кусок хлеба. Нужно искать работу. О театрах, концертных залах, ресторанах приходится только мечтать, побывать там у Елены нет возможности.

В теплое время года жители Мельбурна практически живут под открытым небом. Крепкие мускулистые женщины играют в теннис, весело катаются на велосипедах, купаются в море, закутанные с головы до ног. Правда, знаменитая австралийская пловчиха Анетт Келерман вскоре придумает более открытый купальный костюм.

Однако, несмотря на шляпы и зонтики, солнце портит женские лица, от зимнего ветра кожа растрескивается, вокруг глаз и рта появляются преждевременные морщины. Жительницы Мельбурна, так же как обитательницы Колерейна или Брисбена, не умеют ухаживать за своей кожей.

Как во всех больших городах Австралии, новшества в Мельбурне приветствуются. Здесь больше социальных гарантий, чем в Европе. Права трудящихся уважаются. Они долго боролись и недавно добились восьмичасового рабочего дня. Очень активны женщины, отстаивающие свои права. В Сиднее Луиза Лоусон, писательница, журналистка и издательница, ведет кампанию за права женщин. Десять лет назад она основала ежемесячный журнал «The Dawn», где работают только женщины. Пишут в нем о политике, о семейном насилии, о женском образовании. Распространяется журнал по всей Австралии, попадает даже за ее пределы.

Благодаря активности феминисток австралийки в 1902 году получат право голоса, через несколько лет после Новой Зеландии, где женщины добились этого права в 1898 году. Жительницы острова Тасмания получат его в 1903-м, через год после австралиек. Аборигены по-прежнему бесправны. Понадобится еще шестьдесят пять лет, чтобы коренной народ Австралии получил гражданские права, а прожил он на этой территории более 50 тысяч лет.

На земле колонистов, где жизнь одинаково трудна для всех, женщины всегда играли не менее важную роль, чем мужчины. Поэтому никто здесь не удивляется, видя молодых продавщиц, секретарш, журналисток, барменш, горничных, подавальщиц или телефонисток на сверкающих новизной телефонных станциях. Зарплата у них, правда, вдвое меньше, чем у коллег-мужчин, но их пьянит независимость. К тому же, заплатив за кров, газ и еду, они могут позволить себе купить какую-нибудь побрякушку, шелковые чулки, косметику. И они себе в этом не отказывают.

Фантастический взлет Елены Рубинштейн в Австралии можно объяснить еще и ее обостренным чувством времени, оно — главный залог успеха как в делах, так и в любви. Она оказалась в нужном месте в нужный час — приехала в страну, где женщины начали освобождаться от опутавших их цепей. То же самое повторится в Лондоне, в Париже, в Нью-Йорке. Всякий раз обучение законам красоты, внедряемое Еленой, будет совпадать со стремлением женщин к освобождению. Желание стать красивой не предполагает фривольности, оно в том же ряду, что и политические права, работа, финансовая независимость. Это средство и возможность бороться. Елена поняла лучше других: для того чтобы женщина преуспела в современной жизни, у нее должна быть не только умная голова, но и красивое лицо.

Однако в то время она еще всерьез об этом не задумывалась. Ей во что бы то ни стало нужно было заработать деньги, и как можно быстрее. Тяжкие годы, которые она прожила, научили ее не бояться ни людей, ни обстоятельств. Она боялась бедности.

Джейн Стоун покусывает кончик карандаша, у нее это признак воодушевления. Косметических салонов в Австралии хватает. В Мельбурне, Брисбене, Аделаиде, Сиднее полным-полно парикмахерских и салонов, где делают массаж, маникюр и педикюр, содержат их обычно эмигранты-китайцы. Она во многих побывала, когда писала о них статьи. Но эта трехкомнатная, залитая светом квартира на втором этаже красивого дома в самом центре Мельбурна ничуть не похожа на то, что она успела повидать.

Неожиданное оформление, строгое и вместе с тем женственное, бросает вызов суровому викторианскому стилю, который сейчас повсюду в моде. Здесь белые стены, белые плиссированные занавески из шелка, плетеная мебель. От «Салона красоты Valaze» веет Европой, в нем есть даже что-то парижское. Джейн охватывает трепет возбуждения. Она чувствует особый шик, в котором так нуждаются современные женщины.

Мисс Стоун специально приехала из Сиднея, чтобы своими глазами увидеть чудо, о котором все говорят. И не находит ни единого упущения: безупречная чистота, изысканность, умело предложенный товар. Расставленные на полках белые, черные и золотые баночки с кремом вызывают желание купить их все разом.

Но самое невероятное явление — сама хозяйка, маленькая женщина с тяжелым узлом волос и фарфоровой, чуть ли не светящейся кожей. Поверх темно-синего муарового платья на ней надет белоснежный халат, как у химика. Когда она говорит, буква «р» рокочет, будто камешки в горной реке. Она коверкает английский и примешивает к нему слова из других языков. Джейн Стоун вслушивается, но не может определить, какой именно у нее акцент. В городе ходят слухи, что она родом из Вены.

Журналистка пришла к закрытию салона. Мисс Рубинштейн как раз читала коротенькую лекцию о красоте своим покупательницам. Заметив новую гостью, она пошла ей навстречу, приветливо поздоровалась и непринужденно предложила присоединиться к их маленькой группе. Мисс Стоун никогда еще не слышала, чтобы об уходе за кожей рассуждали с научной точки зрения, как рассуждал бы врач или биолог.

Маленькая женщина делала ставку в первую очередь на здравый смысл. Но клиентки удовлетворялись безоглядной верой. Они уходили очарованные, держа под мышкой небольшие черно-бежевые пакеты, на которых значилось имя: Елена Рубинштейн. Каждая покупала не меньше трех баночек.

Час закрытия давно прошел, но магазин не пустел. Наконец Елена объявила о конце работы. Она сама опустила железную штору и пригласила журналистку присесть. Интервью она давала профессионально, говорила охотно. У мисс Стоун даже рука заболела, так торопливо ей приходилось записывать. Читательниц приложения для женщин газеты «Сидней морнинг геральд» ее статья приведет в восторг.

В городе мисс Стоун считается одной из лучших журналисток-женщин, но и она поддалась обману. В начале ХХ века в стране, где женщинам все же удавалось порой чего-то добиться, преуспеть им все же было совсем нелегко, потому что миром распоряжались мужчины. Однако молодая леди с аккуратным узлом волос утверждала, что воля ведет к победе.

Все, что она рассказала о своей семье в Польше, вынужденно прерванном медицинском образовании в Краковском университете, обучении у знаменитых химиков Вены, годах, проведенных в Колерейне среди отважных колонистов, знакомстве с семьей Лемингтон, хотя, высадившись в Австралии, она никого здесь не знала, производило впечатление чуда. А ее салон?.. Денег у нее не было, непринужденно признавалась Елена, пришлось купить за гроши бамбуковую мебель, а на занавески пустить одно из своих платьев, лабораторию, которую она называла «кухней», устроить тут же. Она самолично вывела кисточкой буквы на своей вывеске и можно себе представить, как была горда!

Подробности в истории Елены до того подлинные, что мисс Стоун не сомневается: рассказ ее — чистая правда. В Австралии много мужественных женщин, взять хотя бы первых колонисток, амазонок, прекрасно державшихся в седле и метко стрелявших из карабина, когда на них нападали дикие звери. Теперь вот появились суфражистки, борющиеся за права женщин, которых не раз защищала мисс Стоун. Эта темноволосая крошка — одна из них. Скоро она станет гордостью австралиек. И Австралии тоже.

Елена Рубинштейн продолжает рассказ. Раз уж она начала, ее не остановить.

— Так вот, моя дорррогая, — объясняет она, перекатывая «ррр» словно камешки, — я уже вам сказала, что исследования привели меня к фундаментальному открытию. Революционному, я бы сказала. Нашу кожу можно разделить на три категории: сухая, жирная и нормальная. Точно так же, как существуют блондинки, брюнетки и рыжие. Никто до меня не обращал на это внимания. Но я наблюдаю за женщинами — это моя профессия. И могу вас уверить, увлажнение — не панацея для всех. Защита тоже. Женщина должна научиться определять свой тип кожи, а потом уже подбирать необходимый для нее уход. Сейчас я предлагаю ограниченную помощь, но работаю изо всех сил, чтобы расширить ее и дополнить.

Елена интуитивно определила разновидности кожи. Такие интуитивные озарения снизойдут на нее еще не раз. Впоследствии она будет проверять их, советуясь с самыми крупными специалистами, а пока идет вперед наугад, применяя свои мысли на практике. Но у нее великолепная интуиция, она ее крайне редко подводит. Женская красота представляется Елене невозделанным полем, которое она должна сделать цветущим садом. Эта идея для нее едва ли не более важна, чем стремление разбогатеть.

Елена поняла главное: красота — это сила. И возможно, самая мощная. Именно это она и провозглашает в своей первой рекламе, помещенной в «Table Talk» в 1904 году. В мире, который создали мужчины и где они правят, женщины вынуждены подчиняться и хитрить. Ум — важное преимущество, но он лишен обаяния и в конечном счете бессилен. Но ум в соединении с красотой становится непобедимым оружием. «Между женщиной, наделенной божественным даром красоты, и женщиной умной, здоровой, работящей, полной сил и любимой, которая каждый день должна отстаивать себя, какую ты выберешь?» — спрашивала другая ее реклама, помещенная в «Mercury».

Начинался ХХ век, и Елена, твердо встав на сторону нового, уже отчетливо видела, как изменится жизнь ее современниц.

Убеждение Елены, что красота и гигиена помогут женщинам «выиграть», таило в себе поистине революцию. Это убеждение будут разделять феминистки всего мира, которые среди прочего боролись и против корсетов.

Джейн Стоун ушла с Коллинз-стрит с несколькими баночками крема «Valaze» в изящной упаковке. На подарке настояла Елена. Да, да, не отказывайтесь, уверяю вас, вы мне очень-очень симпатичны. Как тут откажешься? Журналистка в восторге от упаковки с этикеткой, собственноручно надписанной ее новой подругой. Все вместе станет главным украшением ее туалетного столика. В Австралии еще не было ничего столь изысканного.

Мисс Стоун взяла немного крема и нанесла на лицо. Консистенция показалась ей маслянистой, запах приятным. Она заверила Елену, что непременно станет выполнять все ее рекомендации. Елена одобрительно улыбнулась. Она прекрасно понимала значимость прессы. Журналистки тоже женщины, они тоже любят, чтобы их баловали. А баловать их нужно даже больше, чем других, потому что своими статьями они могут уничтожить тебя или возвысить. И Елена всегда будет их баловать, даже тогда, когда добьется непререкаемого успеха. И даря не только косметику, но и платья из своего шкафа, и драгоценности из своей шкатулки.

Казимеж, первый и неизбежный пункт ее путешествия, кажется ей бедным, грязным, убогим. В Австралии Елена привыкла к комфорту. К тому же там она не раз переезжала с места на место, знакомилась с самыми разными людьми — колонистами, светскими дамами, бизнесменами, банкирами. Общаясь с ними, она многому научилась, горизонт ее расширился. Да и Мельбурн — город, живущий в постоянном движении и, кажется, не знающий сна. В Казимеже все наоборот. Им завладела гнетущая неподвижность, все подмяла, царит надо всем. Здесь ничего не изменилось со дня ее отъезда: ни раввины без возраста в поношенных длиннополых пальто, похожие на странных бородатых ворон, ни кумушки-сплетницы на пороге домов, ни бледные худосочные студенты, выходящие из иешивы, споря о каком-то из параграфов Торы.

Улицы, похоже, еще больше сузились, пока ее не было. От запахов жирной пищи, что плывут из открытых окон, у Елены поднимается тошнота. Она смотрит на облупившиеся фасады, стены, почерневшие от дыма, мусор на грязных тротуарах так, словно видит их в первый раз. Фиакр везет ее от вокзала к родному дому — как хорошо, что она не шлепает по этой грязи! — и детство мало-помалу возвращается к ней. Нет, никогда она не сможет снова жить здесь, среди этих чужих ей людей.

Краков разочаровывает ее безнадежно. Глухая провинция. Даже магазинчики вокруг площади Рынок. Вкус Елены за это время стал более изысканным, она одевается у известных портних, которые шьют наряды по последней парижской моде. Ностальгия, которую она испытывает вдалеке, слаще этой безотрадной действительности.

Встреча с семьей разочаровывает еще больше.

— Почему такая строгая прическа? — взглянув на дочь, спрашивает Гитель неодобрительным тоном, который Елена ненавидит. — Тугим узлом ты портишь волосы. И если будешь так одеваться, никогда не найдешь себе мужа, дочка. Посмотри, твои сестры Полина, Роза и Регина уже замужем, а ты…

Гитель постарела. Руки у нее дрожат, вокруг рта залегли горькие складки, долгие годы лишений наложили на нее свой отпечаток. Вполне возможно, в ее поучениях таится досада, а может, и капелька зависти. Старшая добилась успеха, а ей, матери, ее судьба виделась такой мрачной! Елена могла бы ответить ей, гневно повысив голос, но лишь покачивает головой. Маму не переменишь. У нее одна забота: выдать дочерей замуж. Она перебирает возможных и желанных женихов, как скупец золото. Три сестры нашли себе мужей, остальные четыре чахнут дома в ожидании.

Герцель занят в уголке своими книгами и молчит. Он сгорбился, скукожился, борода у него побелела. В бархатной ермолке, лоснящемся пиджаке он все больше похож на дедушку, раввина Соломона Рубинштейна, чье суровое лицо смотрит с портрета в гостиной. Отец так и не простил дочь, он едва с нею разговаривает. Холодно поздоровавшись с Еленой, он опять погружается в свои книги.

К счастью, Стелла, Манка, Ческа и Эрна гораздо приветливее. Они в восторге от элегантности старшей сестры, восхищаются ее драгоценностями, щупают материю ее платья, трогают кружева, спрашивают, сколько стоит шляпа, засыпают вопросами о ее новой жизни. Они щебечут, перебивая друг друга, высказывают тоненькими голосками школьниц критические замечания и конечно же ей завидуют.

Елена недосягаема ни для их критики, ни для восторгов, она завораживает сестер рассказами об Австралии. В широко раскрытых глазах она читает то же самое желание поднять якорь и уплыть, какое томило когда-то ее саму. Она достает из сумки кремы и лосьоны «Valaze», массирует кремом их личики, как когда-то делала Гитель, объясняет главные принципы красоты и многое другое, о чем узнала за эти десять лет.

На короткое время к Елене возвращается ощущение, будто она вновь обрела мир детства. Но очарование быстро рассеивается. Елене становится скучно, и она торопится уехать под предлогом ожидающих ее важных деловых встреч. Больше никогда она не увидит своих родителей. Не слишком удавшаяся встреча укрепляет ее в мысли, что она не ошиблась, выбрав нелегкий путь, но для нее куда более желанный, чем любое замужество.

Однако родственники ей дороги. Сестры, кузины, дяди и тети по-прежнему для нее те люди, на которых она может рассчитывать. Она мечтает вовлечь их в свое дело и собирается сделать это при ближайшей возможности. Перед тем как уехать, она уговаривает младшую сестру Ческу, которой теперь исполнилось двадцать два, и кузину Лолу, дочку своей тети Розы Бекман, приехать ей помогать в Мельбурн. Она назначает им встречу в Вене, давая время подготовить отъезд.

Вена — второй пункт ее путешествия. Там Елена знакомится с врачом Эмилией Лист, прославившейся своим методом лечения угревой сыпи и пигментных пятен. Шесть месяцев регулярной шлифовки, после чего кожа заживает и обретает молодость. Когда Елена откроет салон в Лондоне, она пригласит доктора Лист, и та будет у нее работать.

Лола и Ческа приезжают в Вену. Втроем они отправляются в Германию. Там хирурги разработали новую технологию омоложения. В Берлине в 1901 году доктор Холландер впервые осуществил подтяжку польской аристократке, не пожелавшей назвать свое имя. За несколько лет до этого доктор Жак Жозеф впервые сделал операцию по улучшению формы носа. Кроме операционных вмешательств врачи стали практиковать впрыскивание парафина для разглаживания морщин.

Однако впрыскивания часто вызывали нежелательные последствия: парафин перемещался, образуя неожиданные впадины и утолщения, а в отдельных случаях операция приводила к слепоте или некрозу. Хирургия красоты, призванная исцелять уродство и исправлять недостатки, делает пока первые шаги. Результаты зачастую не оправдывают ожиданий. Только после Первой мировой войны, когда с фронта вернется множество людей с изувеченными лицами, пластическая хирургия достигнет больших успехов. Пока же считается, что осложнения после пластических операций неизбежны, и врачи продолжают поиски средств против шрамов.

А три молодые женщины продолжают свое путешествие и открывают для себя существование спа-процедур. Для Елены они стали настоящим откровением. Она полюбит их на всю жизнь, будет всегда использовать для похудения, отдыха и излечения недолгих депрессий, в которые будет погружаться после открытия очередного салона.

Для европейской аристократии «лечение на водах» стало неотъемлемой частью светской жизни. Аристократы лечатся в Брид-ле-Бэн и в Эжени-ле-Бэн, на двух курортах с горячими источниками, открытыми Наполеоном III и его семьей. Посещают они также Будапешт, Баден-Баден, Мариенбад, моду на которые ввел король Эдуард VII, большой любитель лечения природными средствами. У каждого из курортов свои особенности и свои методы лечения, в зависимости от которых местные врачи рекомендуют гидротерапию, обертывания, пилинг. «Очень многое я почерпнула от венгров и румын, весьма сведущих в уходе за кожей», — вспоминала Елена много лет спустя.

В Висбадене, городке на северном берегу Рейна, Елена подружится с доктором Йозефом Каппом, директором термального курорта, который пропишет ей лечение для вен, так как она страдает нарушением кровообращения. Елена внимательно изучает его методику, которой намерена воспользоваться. Этот врач становится одним из главных ее консультантов. Всякий раз, когда Елене необходимо вооружиться очередной порцией медицинских познаний, а ее жажда учиться не ослабевает никогда, она обращается к нему.

Елена никогда еще не встречала таких мужчин. Он прекрасно разбирается в живописи, литературе, музыке, политике, и ему нравится играть в Пигмалиона. Елена готова слушать его часами. Эдвард Уильям Титус вовсе не занудный педант. У него явный педагогический дар, он говорит ясно, точно и зачастую забавно.

Эдвард открывает ей совсем другой Мельбурн, хотя ей казалось, что она прекрасно знает город. Но она работала с утра до ночи и почти нигде не была. С Эдвардом она почти каждый вечер ходит в театр.

В Австралии начала ХХ века театр был любимым развлечением. Заграничные труппы включали крупные австралийские города в свои турне. Австралийцы смотрели всё подряд. Публика смешанная, атмосфера непосредственная, по-детски искренняя, непохожая на вежливую сдержанность европейцев.

Эдвард не упускает случая покрасоваться своими познаниями. Надо признаться, у этого Пигмалиона бездна обаяния, и Елена часто о нем думает. Правильные черты лица, седеющие волосы придают ему особую, присущую англичанам элегантность. Он никогда не мямлит, говорит четко, красивым языком. Всегда свежевыбрит, благоухает лавандой, изысканно одевается. Костюмы ему шьют в Лондоне, обувь он носит итальянскую, рубашки заказывает у Шарве в Париже.

Знаток женской моды, он одобряет парижские туалеты Елены, замечает тончайшие детали — крой юбки, рюш на блузке, отделку шляпки. Вернувшись домой после вечера, проведенного с Эдвардом, Елена с удивлением замечает, что напевает мелодию Грейс Флетчер или Дороти Брантон, раздеваясь перед зеркалом. После спектакля они отправляются поужинать в самый модный мельбурнский ресторан. Эдварду еда кажется невкусной — то ли дело в Париже!.. «Когда мы с вами поедем в Париж, вы увидите, я вас поведу…»

Елена держится скованно, чувствует себя провинциалкой. Эдвард недавно приехал в Мельбурн, но принят повсюду как свой. Метрдотелей он зовет по имени, его усаживают за лучшие столики. Эдвард знакомит ее с французскими винами, с китайской кухней. Впоследствии она скажет, что он «подстегивал ее воображение и открыл новый неведомый мир». В его рассказах мелькают имена знаменитостей — о многих из них Елена никогда не слышала: актеры, художники, писатели, интеллектуалы, сильные мира сего, титулованные аристократы, английские леди, парижские графини, высший свет Нью-Йорка.

Как истинный сноб, а Эдвард, безусловно, сноб, он свободно жонглирует известными именами, однако нисколько не преклоняется перед богатыми и знатными людьми, к великому изумлению Елены — ведь она привыкла считать их высшими существами.

— Ценно не то, кто ты, а то, что ты делаешь, дорогая.

В Лондоне идет дождь. Мелкий, моросящий, он сеется и сеется на ее бархатную шляпку. Дождь шел вчера. И позавчера. И две недели назад. А когда нет дождя, на смену ползет туман, густой, холодный и липкий. Апрель 1908 года. Весна задерживается. И, как назло, опять ни одного фиакра.

Промокшая, дрожащая Елена прячется под козырек. Она не должна отчаиваться, постоянно твердит себе она, и это уже напоминает навязчивую идею. Еще в Колерейне она твердо усвоила: чем значительней цель, к которой стремишься, тем выше плата. Как мантру твердит она себе по утрам эту фразу, просыпаясь в маленькой меблированной квартирке на третьем этаже, снятой вместе с молодой австралийкой на Эрлингтон-стрит.

В Лондоне не существует Мадам. Ее успех, ее деньги — у нее примерно полмиллиона долларов на счете австралийского банка, и она только что открыла счет в Лондоне — не избавляют ее от ощущения, что здесь она чужая. В этом закрытом мирке, живущем по сложным правилам, которые ей пока не удается расшифровать, Елена опять одна. Конечно, она научится, как многому уже научилась. Но начинать всегда трудно.

По крайней мере хоть раз в день она спрашивает себя, уж не ошиблась ли, отказавшись от предложения Эдварда. Ей так его не хватает, что иной раз перехватывает горло. Ей не хватает их разговоров, вечеров, проведенных вместе, общности мыслей. Ее будто околдовали, по-другому она не может назвать это чувство. Всякий раз, вспоминая их последний вечер в Мельбурне, она вновь и вновь перебирает каждое свое слово.

И все-таки она была искренна, когда через несколько минут, которые показались им обоим вечностью, все же ответила ему отказом. Но ей пришлось собрать все свое мужество, чтобы произнести несколько коротких слов, а потом изобразить безразличие, увидев лицо друга, которому нанесла удар. Он был в недоумении, чувствовал боль, его гордость была ранена.

Елене тоже пришлось нелегко, она почувствовала, что должна как-то смягчить свой ответ.

— Дайте мне немного времени, я должна зарекомендовать себя в Европе.

Эдвард ничего не ответил. Он смотрел ей прямо в глаза, и она, выпрямившись, вновь заледенела, чтобы не дать слабину. По счастью, он, кажется, ее понял. А потом сказал, потому что был не из тех мужчин, которые оставляют за женщиной последнее слово.

— Хорошо. Но через несколько месяцев я вас навещу.

Елена, двигаясь вперед, ни разу в жизни не колебалась. Она отказала старику Шмуэлю, которого выбрали ей родители, уехала одна в Австралию, не поддалась дядюшкам в Колерейне, жила среди дикой природы, работала, чтобы выжить, открыла салон. Все, что она делала, было продиктовано жизненной необходимостью и честолюбием, и никаких душевных мук вроде тех, каких ей стоило отказать Эдварду, она не испытывала. Говорят, что любовь — слабое место умных женщин, Елена — не исключение. «Сердце у меня всегда разрывалось надвое: одна половина принадлежала людям, которых я любила, другая — амбициям, которые меня терзали».

Словом, она сбежала. Сбежала снова. Бегство для нее стало уже чем-то вроде привычки: если она не знает, как преодолеть препятствие, она предпочитает ускользнуть. И ей не до сожалений, у нее нет времени ворошить прошлое. Она сосредоточилась на Лондоне. Эдвард не раз описывал нравы закрытого мирка английской аристократии. Лондон, в котором два с половиной миллиона жителей, слывет самой веселой столицей мира, но в нем соседствуют богатейшие кварталы и кварталы с удручающей нищетой.

Теперь уже Елена высадилась в Англии как иммигрантка, а не как туристка и захотела увидеть закоулки, куда избегала заходить в первый раз, грязные позорные закоулки, которые прячут, как красавица — прыщи. Портовые нищие, проститутки, бездомные дети, польские и русские евреи, ее соотечественники, теснящиеся в трущобах Ист-Энда. Отвратительный запах нищеты, более острый, чем в дальних углах Казимежа или Мельбурна, перехватил Елене горло, и она повернула обратно.

Сострадать нищете, которая внушает ей отвращение, не в характере Елены. Политическая борьба ее тоже не интересует. А Лондон между тем грохочет и гудит. 21 июня 1908 года, несколько недель спустя после ее приезда, двести тысяч разгневанных женщин под предводительством Эммелин Панкхёрст и ее дочери Кристабель, основательниц Социального и политического союза женщин, собираются в Гайд-парке, требуя права голоса.

Активизация движения за права женщин влечет за собой усиление репрессий. Активисток десятками бросают в тюрьмы. Протестуя против произвола, женщины объявляют голодовки.

Елену все это мало заботит. Независимость женщин интересует ее только с одной точки зрения: она хочет сделать англичанок более смелыми в отношении собственной внешности. С тех пор как на трон после своей матери королевы Виктории вступил король Эдуард VII, атмосфера в Англии переменилась, нравы стали менее суровыми.

В столице стали появляться массажные салоны и кабинеты косметики. В «The Queen», газете праздных аристократок, в колонке «La Toilette» стали появляться советы, как ухаживать за кожей, однако за результаты никто не отвечал. Читательницы использовали рекомендуемые средства исключительно на свой страх и риск.

А в косметические салоны, например в салон мадам Хеннинг на Саут-Милтон-стрит, леди осмеливались войти, только когда их никто не видел. Посетить его было почти столь же неприлично, как дом свиданий. Владелице пришлось сделать потайную дверь с заднего двора, чтобы самые богатые и знатные клиентки могли входить незаметно.

В Лондоне каждый шаг дается с боем. Но никто лучше Елены Рубинштейн не умеет осваивать целину. Никто и никогда не продавал так успешно кремы, как Елена свой «Valaze». Никто, кроме нее, не накопил столько опыта в области маркетинга и рекламы. Она первая, кто превратил в капитал желание женщин быть красивыми и энтузиазм мужчин, поддержавших это их желание. Она знала: ей многого удалось достичь, а потому ей не следует отчаиваться. Уверенность в себе позволяла ей не поддаваться тоске, которая порой накрывала ее, как в самые тяжелые дни в Колерейне.

Она видела свой будущий салон в самых мельчайших подробностях. Поняла, в каком квартале его откроет: в Мейфэре, Белгравии или на Парк-Лейн, непременно в роскошном месте, потому что деньги притягивают деньги. Она уже облюбовала один из этих белых, богатых домов с колоннами на фасаде, в неопалладианском стиле. Агентство предложило ей на выбор десяток домов, но в каждом находились какие-то недостатки.

По вечерам, спасаясь от одиночества, Елена ходила по театрам. В «Театре герцога Йоркского» она открыла для себя Айседору Дункан, шокирующую добропорядочную публику наготой под своими покрывалами. Елену очаровала в ней «смесь кошачьей грации с манерами леди». В фигуре танцовщицы с очертаниями в духе Климта — узкие бедра, длинные тонкие ноги, стройное тело — ей видится силуэт будущей свободной женщины.

Несколько лет спустя Елена встретилась с Айседорой на приеме, устроенном Марго Асквит, женой премьер-министра. Танцовщица была в одном из своих знаменитых шарфов, который тянулся за ней по полу, подчеркивая каждое ее движение.

Елена удивилась.

— Было бы, наверное, менее опасно и так же красиво, если бы шарф был покороче, — высказала она свое мнение.

— А стиль, детка? — отвечала Айседора, усмехаясь ее наивности.

Шарф, удививший Елену, войдет вместе с танцовщицей в легенду. Через двадцать лет примерно такой же намотается на колеса гоночного автомобиля и сломает изящную шею Айседоры.

Господин и госпожа Эдвард Титус возвращаются в Лондон, чтобы открыть «Дом красоты Valaze». На этот раз Елене не нужно брать в руки кисточку, чтобы вывести буквы на вывеске: она заказывает ее профессиональному художнику. А еще она устанавливает у себя в доме телефон. Мейфэр, 4611: она называет номер всем и каждому, гордясь новомодным приобретением, и его указывают вместе с адресом на ее визитной карточке.

Чета занимает квартиру на третьем этаже, над косметическим салоном. Комнаты большие, светлые, обставлены со вкусом, в них приятно жить. Жизнь молодой семьи начинается прекрасно. Одну из комнат Эдвард превращает в кабинет, чтобы спокойно писать. Он по-прежнему занимается рекламой и вникает в каждую мелочь предприятия Елены.

Жена ему благодарна. В апреле 1909 года она официально регистрирует свою английскую фирму «Елена Рубинштейн, Pty Ltd» и отдает Эдварду 46 процентов паев, столько же, сколько берет себе, остальные она выделяет Ческе, которая становится генеральным директором, и двум своим менеджерам.

Салон только открылся, а Эдвард уже торопит ее закупить места для рекламы в газетах. Елена возражает, ей кажется это преждевременным.

— Клиентки придут. Нам нужно проявить терпение, пусть поработает пока молва. Подождем немного.

Так все и происходит. Клиентки появляются. Они приходят одна за другой, подталкиваемые нездоровым любопытством. Весь Лондон заинтригован происхождением Елены. Множество предположений вызывает ее необычный акцент, манера одеваться на парижский лад, пристрастие к драгоценностям. Аристократкам и снобам хочется уличить ее в погрешностях против вкуса, которыми она испортила изысканный особняк лорда Солсбери. На пути к успеху у Елены немало препятствий: она иностранка, простолюдинка, еврейка. Экзотику англичане приветствуют только в колониях — при условии, что аборигены знают свое место.

Между тем идет слух, будто процедуры Елены творят чудеса. Жажда новизны берет верх над снобизмом. Леди набираются смелости. Однако в свете любопытство считается не просто недостатком, но крайней степенью вульгарности. И леди, точно так же как при посещении салона мадам Хеннинг, останавливают экипажи на Брутон-лейн, за углом Графтон-стрит. Пряча лица под шляпами и вуалями, они торопливо поднимаются по ступенькам крыльца, озираясь по сторонам: не следит ли кто за ними?

Едва переступив порог, они чувствуют разочарование — по крайней мере те, кто желал позлорадствовать. Элегантность обстановки выше всяких похвал. Салон очень прост, но изыскан. Благодаря цветам — от белого до кремового с редкими вкраплениями бледно-розового — в спокойно-женственном интерьере салона есть что-то от дорогой клиники.

Но времени на удивление не остается: из двери, скрытой за занавесом, как по волшебству появляется Елена. Желая произвести впечатление на своих пресыщенных клиенток, она встречает их в белом халате химика поверх платья из тафты. Здоровается очень сдержанно: знать не терпит фамильярности. Но скоро атмосфера теплеет, становится почти дружеской, клиентка сидит в кресле, перед ней чашка чая и печенье. Елена протягивает ей визитную карточку, объясняет свои методы работы, открывает баночки с кремом и флаконы с лосьонами, по ходу дела упоминает леди Лемингтон и других дам высшего света, с которыми встречалась в Австралии, ссылается на терапевтов, дерматологов, говорит о спа…

Ее уверенность производит впечатление, связи тоже. Акцент уже не отталкивает, а скорее интригует. Настрой светских дам переменился. Иностранка, которую они собирались вышвырнуть вон из-за отсутствия родословной, теперь оказывается графиней из Вены. Или, вполне возможно, дочерью русского князя.

Елена не опровергает эти слухи.

Главное для нее — заоблачные тарифы. Десять гиней за двенадцать сеансов ухода за лицом, 2000 фунтов в год за сеанс каждые две недели с массажем всего тела и гимнастикой. Леди-миллионерши морщатся. Не слишком ли это дорого?

— Кремы того стоят! Вы не представляете, из скольких редчайших компонентов они составлены! Я сама езжу за ними в самые глухие уголки Европы.

Подкрепляя основательность своей научной базы, Елена, наклонясь к клиентке, доверительно сообщает, что лишила венских дам знаменитого доктора Эммы Лист и привезла ее помогать жительницам Лондона. У себя в Вене, продолжает Елена, доктор Лист так знаменита, что даже жена господина Фрейда, психоаналитика, ходит на ее сеансы. Словно зазывала на ярмарке, Елена готова рассказывать любые небылицы, лишь бы заинтересовать клиенток.

Она не только говорит. Она устраивает бесплатные показательные сеансы, она дарит крем «Valaze», причем самым титулованным и влиятельным дамам. Ее цель — в первую очередь приручить элиту. Так советует ей муж, а он не понаслышке знает, что такое снобы. Поддавшись соблазну — а они поддаются ему очень скоро, — дамы начинают платить. К концу года в картотеке Елены уже тысяча прекрасных клиенток, и ей нечего беспокоиться, чем она будет оплачивать аренду. Чудесные исцеления быстро создали ей великолепную репутацию.

Молодая знатная леди, страдавшая от угревой сыпи до такой степени, что не могла появляться в обществе без вуали, стала первой победой Елены. Каждую неделю на протяжении полугода молодая леди приходила к Елене, страшно нервничая перед сеансом. Пилинг, применяемый доктором Лист, и маски из черной мази, изобретенной Еленой, для подсушивания жирной кожи, совершили чудо. Гнойники исчезли, кожа вновь стала гладкой. Клиентка оказалась благодарной: вскоре к Елене обратилось множество ее подруг, находившихся под впечатлением от успешного лечения.

Прошло немного времени, молодая леди уехала со своим мужем в Индию и вскоре направила к Елене своих новых знакомых, которые всей семьей приехали в Англию. Супруги индийских раджей путешествовали большой компанией, вместе с мамами, дочками, тетями, кузинами и служанками. Восток воцарился в приемной и косметических кабинетах. Пряные ароматы, шуршание шелка, звяканье браслетов, певучие интонации. Всякий раз, когда Елене удавалось смягчить и разгладить иссушенную солнцем кожу, индийские принцессы в благодарность дарили ей роскошные драгоценности — рубины, изумруды, жемчуга, топазы. И Елене это нравилось.

Жена вице-короля Ирландии, высокомерная, крайне требовательная женщина, чей внушительный подбородок совсем не украшали выросшие на нем волосы, осведомилась у Елены, может ли перед лечением ее личный доктор освидетельствовать заведение с точки зрения гигиены.

— Я буду ждать его, — любезно ответила Елена.

Удовлетворение, выраженное профессионалом, стало для салона наилучшей рекламой. «The Queen» писала: «Всего несколько недель мадемуазель Елена Рубинштейн живет рядом с нами, поселившись в старинном особняке лорда Солсбери на Графтон-стрит, но уже сумела зарекомендовать себя. Она обладает солидной научной базой, которая сразу же внушает доверие. Все, что касается кожи с медицинской точки зрения, было изучено ею в столице Австрии, а также в России, где она жила достаточно долго».

Мадам продолжает без устали повторять, что красота немыслима без науки. Ее клиенткам следует многое узнать и многому обучиться. Во время первого посещения каждая клиентка получает индивидуальную консультацию врача и косметички, которые дополняют свои рекомендации советами в области питания и комплексом гимнастических упражнений. Каждое предписание выверено, каждая процедура совершается в соответствии со строго установленными правилами.

Добрая слава Елены росла, настало время покупать места для рекламы. Эдвард подавал рекламу как статьи или интервью, дополняя страницу фотографиями довольных клиенток. Следуя установленной Еленой традиции, фотографировали обычно актрис. Знаменитая Кейт Катлер написала Елене хвалебное письмо, и Эдвард взял из него цитату: «Я пользовалась кремом «Valaze», результаты великолепны». Лили Элси, Мэй де Суза, Алиса Кроуфорд, звезды восходящие и звезды, утвердившиеся на английской сцене, Фанни Уорд и Эдна Мэй, побывавшие в Лондоне с турне, — все приняли участие в dream team[2].

Хорошо продуманная Еленой и Эдвардом стратегия оказалась весьма эффективной. Мадам начинает подумывать о создании новой гаммы декоративной косметики, по сути, задумывает настоящую революцию, потому что до сих пор такой косметикой пользовались только проститутки и актрисы. Елена теперь часто бывает за театральными кулисами, разыскивая новых энтузиасток, которые бы восхищались ее кремами, а заодно осваивает искусство актрис накладывать грим. Габриэль Рэй, одна из многих восхищавшаяся кремами Рубинштейн, считалась большой искусницей в применении цветных пудр. Прежде чем выйти на сцену, она наносила на щеки румяна и чернила веки.

Рэй охотно делилась с Еленой профессиональными секретами, а Елена уже представляла себе время, когда и аристократки, и буржуазия привыкнут к косметике. Но она знала и другое: перемены происходят медленно и подгонять их нельзя. Елена выжидает, а пока с любопытством наблюдает, как даже консервативные англичанки делают первые шаги к свободе. Кое-кто из женщин отважился укоротить себе юбку, взяв за образец спортивные костюмы, предназначенные для езды на велосипеде, гребли и гольфа. Кое-кто начал носить штаны-буфф, которые ввела в моду некая Амелия Блумер и которые стали называться по ее фамилии. Другие осмеливаются слегка прикоснуться к щекам румянами. Ходят слухи, будто королева Александра тоже пользуется румянами, но только перед сном.

Марго Асквит, жена премьер-министра, «одна из самых ярких и живых фигур светской жизни Лондона», стала завсегдатаем салона на Графтон-стрит. Она позволяет накладывать краски на свое весьма характерное лицо. У нее, по воспоминаниям Елены, «тонкий породистый нос, резкий профиль, тонкие подвижные губы, высокомерная осанка, порывистые капризные движения». Елена учит ее, как выгодно подать свою весьма специфическую внешность. Дерзкая Марго отваживается показаться на улице и вызывает восторг. Для салона красоты «Valaze» это едва ли не лучшая реклама.

Елена и Марго симпатизируют друг другу. Госпожа Асквит настояла на том, чтобы чета Титус посещала ее приемы, на которых бывает весь Лондон и где гости не слишком озабочены соблюдением условностей. Эксцентричная баронесса Катрин д’Эрланже, с которой Елена познакомилась на таком приеме, вскоре становится ее клиенткой, а потом и близкой подругой. У нее прозвище Огонек из-за рыжих, словно наэлектризованных волос. Баронесса живет на Пикадилли в доме, когда-то принадлежавшем Байрону, она становится проводником Елены по запутанным лабиринтам английской аристократии.

Вместе они ездят на блошиные рынки и к антикварам в поисках сокровищ. Огонек обожает «too much», безудержное украшательство, но ее безупречный аристократический вкус не позволяет ей ошибаться. Она привила Елене вкус к барокко, венецианским зеркалам, стилю рококо. Благодаря ей Елена лучше научилась выбирать для своей коллекции мебель, посуду, белье, произведения искусства, в то время как ее муж, страстный библиофил, собирает редкие книги и драгоценные рукописи.

Для англичан развлечения — дело серьезное, и Елена наконец может немного отвлечься от работы. Очень скоро она оказывается в центре светской жизни, ей от этого и радостно и боязно. На вечерах, где богема общается с аристократией, она встречает самых блестящих представителей художественного и артистического мира того времени, она принадлежит к кружку, о котором и мечтать не смела, живя в Кракове.

Но холодный и трезвый ум Елены не позволяет ей обольщаться. Она прекрасно знает, что их приглашают туда, где хозяйка гордится умением собрать смешанное общество, из разных социальных групп. Никогда их с Эдвардом не примут в избранном обществе Мейфэра и Белгравии, отделенном от чужаков непреодолимой стеной условностей, в обществе, где раз и навсегда укоренился застарелый английский антисемитизм. Для того чтобы быть там принятыми, недостаточно связей, нужны еще и очень большие деньги. И Елена платит за входной билет в свет.

Получив приглашение на обед, а вместе с ним счета поваров, владельцев винных погребов, цветочников, она не морщась их подписывает. Английская аристократия ни в чем себе не отказывает. Черная икра, трюфели, куропатки, устрицы, ветчина, пулярки, заливные, омары, экзотические фрукты — счет достигает астрономических сумм. Леди, оказавшись у нее в долгу, вынуждены принимать приглашения Елены. Газеты в отделах светской хроники печатают льстивые или саркастические истории о необыкновенном салоне мадам Рубинштейн, ее стиле, манере держаться и о ее приемах.

В гостиной Елены атмосфера далека от чопорной. Она обнаружила, что обожает принимать гостей, и, поскольку мода в руках богемной элиты, она украшает свои столы с изысканной фантазией, сочетая цвета и стили. Она ставит оранжевые или желтые вазы опалового стекла на скатерти цвета зеленого аниса, сочетает японские лаковые вещицы с красными стаканами богемского хрусталя. Только она может позволить себе столь дерзкие сочетания, и только ей они удаются. Часто она нанимает повара-поляка, чтобы угостить гостей борщом, пирожками, овощным супом и другими яствами ее родины. Гостей забавляет меню, оно так оригинально, и к тому же после деревенских блюд их угощают всякими изысканными кушаньями.

Вне зависимости от темы разговоров, Эдвард всегда на коне, он блестяще владеет искусством беседы, в его речах остроумие и эрудиция соперничают друг с другом. Гости не могут не отдать должного его широким познаниям. В словесных ристалищах Елена старается не участвовать. Она изображает утонченную хозяйку дома, но внутри себя остается закомплексованной девушкой из захолустного местечка, которая неловка в разговоре и несведуща в этикете. Она помалкивает, однако все берет на заметку.

На одном из приемов в польском посольстве ее знакомят с пианистом Артуром Рубинштейном. Наконец-то Елена на родной почве. Наконец она встретилась с соотечественником. Кроме фамилии и языка они находят много других точек соприкосновения. Но в дебри генеалогии они углубляются напрасно, нет ни малейших оснований полагать, что их связывает родство. Елена приглашает Артура прийти к ней и поиграть. Между однофамильцами завязывается дружба. Жизненную философию Артура Елена присваивает себе.

— Дорогая, главное в жизни — понять, для чего ты оказался на этой земле. Дело не в том, чтобы строить мосты, дома или заработать много денег, главное — изобрести что-то очень важное, что послужит человечеству.

Елена с ним полностью согласна.

Ждала ли она, что Эдвард так откликнется на новость? Вряд ли. А он пришел в восторг, когда она, едва сойдя с поезда, нервно сообщила ему неожиданное известие. Она и вообразить не могла, как он будет растроган. Он обнял ее, прижал к себе, покрыл поцелуями с пылкостью, о которой она успела забыть. Похоже, что он в самом деле необыкновенно счастлив, словно в первый раз готовится быть отцом. Знает ли Елена, что у него уже есть двое детей в Америке? Солгал ли он ей, умолчав об этом, словно прошлого для него не существовало? Елена никогда не обмолвилась об этом. Эдвард тоже.

Первые месяцы были для Елены мукой. К тошноте прибавились утренние головокружения и чувство непривычной усталости, которое приковывало ее к креслу, хотя ей так хотелось работать и двигаться вперед. Она не могла понять, почему растущее в ней существо мешает ей быть самой собой. Но в своих слабостях она не признавалась. Сообщники Эдварда, ненавистные врачи, могли чего доброго уложить ее в постель. И Елена, сцепив зубы, заставляла себя подниматься и отправлялась на работу. Внутри у нее бушевала буря.

Она не хотела ребенка. Во всяком случае, в тот миг, когда узнала, что ждет его. Их семейная жизнь с Эдвардом далека от совершенства. Елена вынуждена признать, что ее характер и характер Эдварда несовместимы. Ссоры вспыхивают мгновенно, она и сама не понимает, с чего они начинаются. Оброненного слова, интонации, улыбки, обращенной к красивой женщине, достаточно, чтобы разразился скандал.

Прислуга в кухне привычно определяет баллы очередного урагана. Предложение разойтись, исходящее, безусловно, от Эдварда, мгновенно успокаивает Елену. Она не может себе представить, как будет жить без него, делает над собой усилие, мирится с ним на подушке, но назавтра ссоры разгораются с новой силой. Коллекция драгоценностей Елены от этого только выигрывает, но украшения не стирают памяти о бурных сценах.

Между тем, похоже, появление ребенка может многое изменить в их жизни. Эдвард стал необыкновенно внимателен и заботлив, и Елена, которой очень плохо, старается изображать счастье, которого вовсе не чувствует. Рождение ребенка мешает ее профессиональным планам. Во время своей поездки в Париж Елена познакомилась с мадам Шамбарон, русской, которая вышла замуж за француза. Свой косметический салон на улице Фобур-Сент-Оноре, 255, мадам Шамбарон продает.

Он невелик, но Елене понравился. Дело ведется добротно, счетные книги в порядке. Оформление салона так себе, но это дело поправимое, к тому же у салона есть будущее: он расположен в прекрасном месте. Фобур-Сент-Оноре — адрес не хуже Графтон-стрит.

И все же Елену кое-что смущает.

— С какой стати вы его продаете? — спрашивает она русскую, женщину средних лет с гладко зачесанными, собранными в узел волосами. — У вас сложилась клиентура, ваши кремы пользуются успехом…

— Муж не хочет, чтобы я работала, — отвечает мадам Шамбарон, почти так же звонко раскатывая «р», как ее собеседница. — Он поставил меня перед выбором: или мой салон, или он…

Елена покачивает головой. Эдвард, по счастью, не ставил ее перед таким выбором. Женясь на ней, он обещал, что никогда не будет чинить препятствий ее замыслам, напротив, сделает все, чтобы помочь их осуществить. Она словно бы слышит его слова, произнесенные тем торжественным тоном, которым он начинает говорить, когда хочет быть особенно убедительным.

Да, Эдвард не всегда ее обманывает. Здесь он был честен и сказал правду. Много ли она встречала мужчин, готовых поддержать деловую активность жены, работать с ней вместе? Такие мужчины редкость. По крайней мере, в своем окружении она, кроме Эдварда, никого больше не знает. И с этой точки зрения она должна признать, что ей очень повезло.

Как бы там ни было, но салон на улице Фобур-Сент-Оноре, 255, кажется Елене большой удачей, и она не желает ее упускать. Она пишет в Казмеж и просит свою сестру Полину — у них всего год разницы, и она самая кокетливая из восьми сестер Рубинштейн — приехать к ней в Париж. С Манкой, «прирожденным менеджером и вдохновенным демонстратором», которая занимается салоном в Лондоне, и Ческой, ведущей дела Елены Рубинштейн в Австралии, она может быть спокойна и все внимание переключить на рождение ребенка. А потом как можно скорее вернуться к работе. Эдвард смотрит на это иначе, он хочет, чтобы жена не работала по крайней мере первые несколько месяцев. Но что Елене до его мнения!

За несколько недель до родов, с огромным животом, она приезжает в Париж и подписывает купчую с русской косметичкой. В стоимость входят и все ее рецепты. Мадам Шамбарон сама составляет свои кремы и мази на основе растений. Часть из них она пастеризует как для лучшей сохранности, так и в целях гигиены. Елена ничего не знает о пастеризации, но, узнав, в самом скором времени будет применять ее.

У приехавшей в Париж Полины едва хватает времени на то, чтобы распаковать чемодан. Сестра вводит ее в курс дела и через несколько дней поручает управлять салоном, горячо сожалея, что не может сама открыть его, как собиралась. Перед тем как вернуться в Лондон, Елена заказывает себе несколько платьев-туник у своего друга Поля Пуаре. Фасон как нельзя лучше соответствует ее теперешней фигуре.

«По сравнению с американками француженки — женщины взрослые», — замечает Эдит Уортон в одном из своих эссе. Американская романистка, проводившая зимы в Париже, в своей квартире в предместье Сен-Жермен, наблюдала за нравами эпохи на примере элиты. «Во Франции жизнь — особое искусство, а истинные художники — женщины». Они все больше дорожат свободой, но по-прежнему зависят от своих мужей. В высших классах общества — все то же классическое распределение ролей: мужья обеспечивают нужды семьи, жены занимаются детьми и домашним очагом. Измена — это преступление, проституция — неизбежное зло.

Но мало-помалу женщины начинают освобождаться. Избавляясь от бремени домашнего хозяйства, которое им навязывают, они устраивают у себя салоны, где встречаются люди с самыми разнообразными интересами — общественными, политическими, художественными, литературными, чем успешно пользуются их мужья. Юные гимназистки при поддержке феминисток прорываются в двери университетов и становятся преподавательницами, машинистками, адвокатессами.

Камилла Клодель — признанная женщина-скульптор. Полька Мария Кюри, соотечественница Елены, первая женщина-ученый, ставшая профессором Сорбонны, получает в 1903 году Нобелевскую премию как физик, а в 1911-м — как химик. И это только начало.

А искусство обольщения? Парижанки и здесь на первом месте.

Елена, поселившись в Париже, убеждается, что этот город — «настоящая лаборатория красоты». Во время своих частых поездок в столицу она не могла не отдать должное неподражаемому шику маркиз и графинь в нарядах от Пуаре и Дусе и в шляпках от Каролины Ребу, королевы модисток.

Буржуазия не отстает от аристократии. Пройдет несколько лет, и продажа косметики выйдет за порог салонов красоты. В начале XX века за духи, созданные Коти, Герленом, Убиганом, Роже и Галле, Буржуа, Кароном, покупатели выложили в общей сложности девяносто миллионов франков. Большие магазины немало поработали, прививая пристрастие к духам. Пятнадцать миллионов женщин каждый день покупают у них туалетную воду, кремы, одежду, аксессуары. Швеи, продавщицы, почтовые барышни, учительницы, читательницы модных журналов, озаботившиеся уходом за лицом и волосами, покупают косметическую продукцию, сообразуясь с возможностями кошелька.

Парижанки многим обязаны барону Осману. Благодаря его канализационным работам вода потекла в ванные и туалеты, эти новые святилища интимной жизни. Гигиена еще только начинает завоевывать мир, так что француженки «не всегда пахнут розами», как сказал Эжен Шуэллер, молодой химик, изобретатель краски для волос и будущий создатель фирмы «Л’Ореаль». И все же прогресс налицо.

Сосуществуют два типа красоты. Традиционный, классический эротизм — тонкая талия, пышная грудь, округлые бедра, аппетитные ножки и попки. И красота, за которую ратует Елена, — гибкий элегантный силуэт с маленькой грудью, прямой спиной, стройными длинными ногами.

Морской пролив, отделяющий Англию от Франции, совсем не широк, но косметические нужды этих двух стран противоположны. У англичанок нежная кожа, склонная к покраснению и образованию морщин. За годы, прожитые в Лондоне, Елена изобретала и совершенствовала для них всевозможные смягчающие и увлажняющие кремы, вяжущие лосьоны, питающие мази.

В Париже все по-иному: кокетливые красавицы одновременно хотят и ухаживать за своим лицом, и нарушать табу.

«Если есть противоположность невинному желанию нравиться, то это использование краски и косметики», — читаем мы в Энциклопедии Рорэ 1827 года.

Но времена Рорэ давно миновали. Спустя почти век макияж притягивает женщин, и они больше не боятся походить на проституток и актрис. Использование макияжа постепенно становится особым правом и пока еще не слишком уверенным заявлением о своей независимости. Появляются женщины, отваживающиеся выходить накрашенными даже днем.

Мадам осуждает пристрастие парижанок к мертвенно-бледным лицам с угольными глазами и кроваво-красными губами, оно вызывает у нее ужас. Она хочет приучить их к «умеренности», дабы впредь они себя не «калечили», и немедленно впрягается в эту работу, считая ее первоочередной. В ожидании более удобной квартиры, которую Эдвард вскоре найдет в самом сердце Монпарнаса, семья расположилась над салоном на Фобур-Сент-Оноре, 255.

В заднем помещении Елена Рубинштейн работает ночи напролет с химиками своей фабрики в Сен-Клу. Она ищет средство облегчить составляющие красок, ввести пигменты в свои пудры. Постоянно недовольная собой и достигнутыми результатами, Елена никогда не останавливается на полдороге, она неутомимо продолжает поиски, доводя до изнеможения себя и своих сотрудников. В конце концов она создает румяна в виде крема на основе персикового воска, натуральных масел и розовых лепестков из Болгарии и первую тональную с нежным запахом пудру, снимающую блеск.

Немалое количество своих новинок Елена создала благодаря Полю Пуаре. Два выдумщика часами беседуют на смеси английского и французского, который Мадам учит на ходу и которым еще недостаточно хорошо владеет. Любимыми темами остаются те, которыми оба одержимы: красота женщин и возможности работы на нее. Мэтр только что запустил в продажу «Духи Розины», дорогостоящую линию косметики, названную именем одной из его дочерей.

У себя в салоне красоты, на котором вместо названия «Valaze» стоит теперь фамилия Рубинштейн, Елена учит парижанок легкими движениями пальцев накладывать на щеки тонкий слой румян, чтобы придать себе свежесть. Для носа, шеи, плеч она рекомендует пастельную пудру. Губы требуют более ярких оттенков — малины или черники. Она кладет лиловые тени на веки, чернит ресницы и брови порошком сурьмы, которую впоследствии заменит тушь.

Тушь — изобретение американца и появится в 1913 году. История ее создания похожа на волшебную сказку, потому что она обязана своим появлением братской любви и химии. Один американский ученый решил помочь любимой сестре по имени Мэйбл очаровать молодого человека, в которого она влюбилась. Чтобы сделать ее ресницы гуще, он у себя в лаборатории стал экспериментировать со смесью угольной пыли и вазелина и изобрел нужное вещество. Покорила ли девушка сердце своего возлюбленного, неизвестно, но изобретение любящего брата принесло ему, а заодно и его сестре, целое состояние. Тушь «Мэйбелин», соединившая в своем названии Мэйбл с вазелином, сначала продавалась по почтовому запросу. Успех ее тогда, как и сегодня, был грандиозен. Чуть позже Елена внесет в ее состав полезные усовершенствования.

Одновременно с внедрением линии макияжа Мадам занимается проблемами упаковки. Она хочет привлечь в Париже столь же высокопоставленных клиенток, каких привлекла в Лондоне, и понимает, что содержимое и оформление должны быть одинаково совершенными. Долгие часы она проводит на блошиных рынках и у антикваров, отыскивая старинные пудреницы и красивые коробочки, которые могла бы скопировать. Позже она будет просить художников — Мари Лорансен, Рауля Дюфи, Сальвадора Дали — делать эскизы для упаковки ее кремов. Она придирчиво выбирает бумагу, в которую будут завернуты ее кремы и лосьоны, пакеты, в которые их будут укладывать.

Елена методично завоевывает Париж, ничего не оставляя на волю случая. Желая расширить свои научные познания в области косметологии, она проводит немало времени в отделении больницы Святого Людовика, считающейся одной из лучших в стране, а возможно, и в мире. Эстетическая хирургия, которая в начале века делала только первые шаги, уже набралась кое-какого опыта. Но неудач у хирургов по-прежнему много. И разумеется, они пока еще очень далеки от мысли, что их искусство может служить женской красоте.

В больнице Святого Людовика Сюзанна Ноэль изобрела методику амбулаторных операций, что позволяло прооперированным ею женщинам сразу же возвращаться к активной жизни. «Им делают операцию, и больше они о ней не вспоминают», — сообщает она Елене, и та мгновенно понимает, какие необычайные возможности открываются для женщин.

— Моими первыми пациентками были отчаявшиеся женщины, — рассказывает хирург, которая поддержаивает стремления Елены. — А затем появились и другие: их мотивами было искусство и любовь к красоте.

Дело было вовсе не в желании привлекать мужчин. Женщинам хотелось нравиться самим себе.

Елена Рубинштейн, стоя на палубе парохода «Балтика», выпрямляется, застегивает плащ, поправляет шляпку, проверяет, крепко ли держит горничная чемоданчик с драгоценностями. Как все, кто подплывает к Нью-Йорку со стороны океана, она, выйдя из каюты, испытала шок и до сих пор находится под впечатлением. На протяжении всего плавания пароход трепала буря, но теперь облака развеялись и небо светящейся чистотой напоминает голубой алмаз. Небоскребы Уолл-стрит похожи на башни гигантской крепости из стекла и стали, защищающей Манхэттен, который врезается в воду словно нос корабля.

Хмелея от морского ветра и надежды, Елена дает себе обещание завоевать этот континент. Он ей будет по мерке!

В четвертый раз она собирается обосноваться в совершенно незнакомом месте. Задача не из простых, она подстегивает Елену и внушает страх. На этот раз речь не только о новой стране, но еще и о рынке, товарооборот которого в тысячу раз больше, чем в Европе. Эдвард часто повторял ей, что в Америке все возможно, но неустойчиво. Тем меньше у нее права на ошибку. К тому же она любит бросать вызов судьбе, она может опять начать все сначала, и эта перспектива кружит ей голову.

Елена поворачивается к статуе Свободы. Слегка переиначив ее название, она может применить его к себе. «Красота, озаряющая мир» — да, таким может быть девиз Елены.

Тысячи пассажиров «Балтики» — в основном американцы, возвращающиеся под свой безопасный кров. Мощная волна эмигрантов, которая хлынула в Америку через Ливерпуль, Саутгемптон, Гамбург или Бремен, похоже, уменьшилась. С 1870 года около шестнадцати миллионов горемык всех национальностей, в том числе и три миллиона евреев, высадились на острове Эллис, надеясь в Новом Свете разбогатеть или по крайней мере жить более сытно и достойно, чем жили до сих пор. Не одному поколению придется избавляться от приставшей к их башмакам нищеты…

В больших городах бедняки собьются в землячества, которые будут соседствовать друг с другом, но не будут смешиваться. И кем бы они ни были — ирландцами, итальянцами, китайцами, немцами, — три четверти из них будут по-прежнему жить в грязи и скученности. «Родовитые» американцы и эмигранты первого и второго поколений, превратившиеся в ксенофобов, как часто случается с людьми, заплатившими за преимущества тяжкой борьбой и лишениями, рассматривали этот неконтролируемый поток людей, этот melting pot[4], который постепенно станет душой нации, как серьезную проблему. И делали все, чтобы приостановить этот поток. В середине 20-х годов, опасаясь за неустойчивую послевоенную экономику, правительство под давлением лобби ограничит въезд в страну, введя квоту.

Елене нечего бояться. Американка благодаря замужеству, она обладает именем, деловой хваткой и немалыми деньгами. На таможне мало уделят внимания ее паспорту с измененной датой рождения. Стильная одежда, драгоценности и багаж, красноречиво свидетельствующие о богатстве, послужат ей куда более надежным пропуском.

Однако в Соединенных Штатах успешно ведущая дело женщина — большая редкость, и смотрят на нее косо. Еврейская национальность — тоже помеха. Как в Лондоне, как в Париже, антисемитизм здесь весьма распространен как среди белой элиты, англосаксонской и протестантской, так и среди других землячеств начиная с ирландского. Эдвард предупреждал ее и об этом, но она привыкла к подобному отношению, и для того, чтобы ее поколебать, нужно что-то помощнее. Она не поменяет фамилию, как поступали до нее многие видные эмигранты. Она стала знаменитой под фамилией Рубинштейн, она известна благодаря своему имени, она останется верной своим корням. А что касается пола, то он ее главная сила. Только женщина может создать необходимую для женской красоты косметику и толково объяснить свои цели.

Прием, который оказывает Елене Америка, не главная причина тоски, которая ее угнетает с тех пор, как она ступила с парохода на землю… Пока они плыли на «Балтике», волны порой поднимались выше пятиэтажного дома. Пассажиры с тоской вспоминали гибель плывшего из Саутгемптона в Нью-Йорк «Титаника», которая случилась двумя годами ранее.

Океан бушевал, а Елена, запершись в каюте, размышляла. Война, ее отъезд, продажи, заказы, сырье, продукция, баланс, клиентки, ее семья, ее коллекции. В каком состоянии она найдет все это, когда вернется? У Елены бессонница, непрекращающийся ветер усиливает мигрень.

Прощаясь, Елена с Эдвардом уговорились, что расстаются на полгода. Он будет заниматься детьми и готовить к переезду их вещи, коллекции, произведения искусства. Она найдет в городе квартиру и помещение для салона. Необычное распределение обязанностей, но и семья у них необычная.

Муж по-прежнему ее главный советчик, его помощь всегда своевременна и ценна, его мнение разумно и справедливо. Благодаря ему реклама всегда достигает цели, он находит яркие и точные слова, знает продукцию не хуже ее. Эдвард — прекрасный отец, любящий и внимательный. Но дело ведет она, она принимает решения. Она вкладывает деньги, и она их зарабатывает.

В отношении денег Эдвард невыносим. Он тратит слишком много, в основном на книги и костюмы. Хотя прекрасно знает, как трудно ей достаются эти деньги, сколько их уходит на налоги, закупки, пошлины, на бесхозяйственность, халатность, с которыми она постоянно борется и которые в конечном счете так дорого обходятся фирме. Но расточительность — не самый главный его недостаток. Женщины вьются вокруг него, как осы вокруг горшка с медом. Он соблазнил бы их всех, если бы она не была постоянно начеку. Как он был ветреным, так ветреным и остался. Сколько мучительных ссор, сколько обид, всегда по одной и той же причине…

«Успеха во всем не добьешься», — подводит она итог однажды утром, хорошенько выплакавшись. Похоже, что ее удел — несчастливая любовь. Oy vй, мужчины. Ни на своего слабого отца, ни на своего легкомысленного мужа она никогда не могла всерьез рассчитывать.

Но так ли уж важно, что Эдвард не идеальный муж? У нее большая семья, и она ее поддержит. Она позовет на помощь сестер. Пригласит Манку к себе в Нью-Йорк, отправит Ческу с ее новым мужем-англичанином в Лондон. Решит, какая еще из сестер или кузин будет заниматься салонами в Австралии. Малышка Полина будет вести дела в Париже, пока идет война. Уж чего-чего, а родни у Рубинштейнов хватает, даже если Елена не так уж хорошо ладит с младшими сестрами.

И все же, несмотря на ссоры и обиды, она опять и опять тянется к Эдварду, ей нужны его советы, и ему, только ему, она привыкла изливать свои чувства.

Война, раздирающая Европу, — не главная забота Елены Рубинштейн. Шаг за шагом она продолжает завоевание Америки. После Нью-Йорка Елена открывает салоны в Бостоне, Филадельфии, Сан-Франциско. Всякий раз она тщательно набирает коллектив, который будет заниматься салоном, всякий раз уделяет пристальное внимание структуре своего предприятия. Строительство фабрики на Лонг-Айленде наконец закончено; разработка, изготовление и упаковка ее косметической продукции будет производиться там. Стратегию маркетинга определяют ее нью-йоркские бюро. Каждый этап, включая продажу кремов в салонах, тщательно продуман. Америка превратила Елену в президента многонациональной компании, которая продолжает разрастаться.

В Соединенных Штатах реклама не контролируется законом. Для того чтобы запустить в продажу продукт, достаточно иметь деньги и воображение. Безукоризненная строгость Елены, проверяющей каждый используемый ею компонент на вредность и контролирующей полученный результат, вынуждает ее конкурентов делать то же самое. Наука, на которую она первая начала опираться, также становится ее мощным союзником. Внедряя в общественное сознание мысль о присущем ей научном подходе, она позирует в белом халате в своей лаборатории рядом с химиками под лозунгом: «Наука на службе красоты». Отныне все ее конкуренты тоже используют наукообразную рекламу и даже пытаются представлять доказательства эффективности своих косметических средств. «Мои принципы стимулировали конкурентов и заставили их пересмотреть свои методы. Нужно отдать мне должное за то, что я спугнула эксплуататоров женской доверчивости», — пишет Елена. Но этого Мадам недостаточно, она жаждет занять новые территории. Она вызывает к себе Манку и ждет ее с нетерпением. Открыть салоны во всех городах Америки — рискованное предприятие, но весьма почетное. Елене необходимо обдумать самые разные тактики продажи.

Однако пока она пребывает в сомнениях. Должна ли она по-прежнему держаться своего золотого правила и продавать собственную косметику только в собственных салонах? Или настало время превратить марку из эксклюзивной в более доступную? Вышколенные Еленой продавщицы-демонстраторы достаточно компетентны, чтобы давать клиенткам советы и проследить, правильно ли выбрали покупку. Все созданные ею линии — по уходу за кожей, за волосами, декоративная косметика, духи — всегда использовались в точном соответствии с особенностями клиентки. Отдать косметику «Елена Рубинштейн» на потребу широкой публике, пусть даже богатой, значит ее обесценить.

С другой стороны, Елена не может игнорировать просьбы посредников. Директора таких крупных магазинов, как City of Paris в Сан-Франциско, Marshall’s Field в Чикаго, Bullock’s в Лос-Анджелесе настаивают на сотрудничестве, прося ее стать их поставщиком. В маленьких городках и городских предместьях аптеки и парикмахерские просят прислать ее продукцию.

Завоевывая Америку, нельзя ограничиться элитой. Елена начинает понимать, что отныне придется принимать в расчет потребности широкой публики. Теперь это ее долг, решает Елена. Готова ли она принять предложения посредников? Да, готова. Однако она ставит свои условия. Клиентки должны быть ознакомлены с основами гигиены и правилами здоровой жизни, правила слишком важны, чтобы ими пренебрегать, только они могут обеспечить надежность, устойчивость и будущность ее марки. Все продавщицы должны знать эти правила, чтобы обучать клиенток.

Елена открывает школу косметики в Нью-Йорке, где будущие продавщицы в течение полугода получают знания, которые потом будут распространять. Обучение стоит от двухсот пятидесяти до пятисот долларов, но диплом — серьезное подспорье для молодых женщин, которые хотят работать в области косметики.

Елена Рубинштейн не изобрела вместо сложившейся практики новую, но она придала ей форму, создала базу. Благодаря Елене работа косметички стала настоящей профессией, за что женщины должны быть ей благодарны.

Перфекционистка Елена Рубинштейн вникает в каждую мелочь новой для нее деятельности, она сама осматривает места, где расположены магазины, оценивает их размеры, клиентуру, надежность. По существующим правилам рынка она могла бы иметь дело с оптовиками и передавать товар им. Но Елене это не нравится, она хочет иметь дело с теми, кто будет на самом деле продавать ее косметику, хочет наладить контакт именно с ними, изучить их взаимоотношения с клиентами.

Елена намерена провести в поездках несколько месяцев и возлагает заботы о детях на Эдварда, с которым как раз помирилась.

Манка прибывает в Нью-Йорк в начале 1917 года, проехав через всю охваченную войной Европу, и готова вновь отправиться в путешествие. Сестры едут на поезде, взяв с собой горничных, ассистенток-демонстраторов и множество багажа.

Путешествие сестер Рубинштейн приносит огромную пользу и множество впечатлений. Путешествуют они поездом, а туда, где железная дорога еще не проложена, добираются по обычным, проселочным. Сегодня они в Атланте, назавтра — в Канзас-Сити. Они чувствуют себя актрисами, совершающими турне.

Рабочий день у них не меньше восемнадцати часов. Каждый вечер они ложатся спать в новой гостинице или в пульмановском вагоне, не тратя время на распаковывание чемоданов. «Мне кажется, я никогда еще в жизни столько не работала, это я-то, которая никогда не сидела сложа руки», — пишет Елена. Манка открывает для себя Америку, как открывала ее для себя старшая сестра два года тому назад, не уставая восхищаться пейзажами, которые мелькают за окнами вагона. Сестры то спорят, то хохочут, то злятся, они помогают друг другу, они устают, у них сдают нервы, и при этом они все время чувствуют, что они первооткрыватели, и это необычайно нравится Елене.

Путешествие возбуждает сестер, выматывает и приносит делу огромную пользу. Переезжая из города в город, они все дальше раскидывают свои сети. «Valaze», базовая линия, будет продаваться через коммерческих агентов только в лучших аптеках предместий. Наиболее престижные кремы коллекции вроде «Очищающего с водяной лилией» предназначены для дорогих бутиков и самых дорогих универсальных магазинов.

Днем сестры Рубинштейн дают консультации частным клиенткам и оказывают косметические услуги. Вечером они обучают продавщиц, помогая им стать квалифицированными демонстраторами. Елена настаивает на том, чтобы хозяева посылали девушек в ее косметологическую школу в Нью-Йорке, оплачивая их обучение. Сама она привозит форменную одежду фирменной расцветки и реквизит для презентаций. Ее технологии продажи и маркетинга были для своего времени революционными. Елена Рубинштейн может совершенно справедливо гордиться тем, что создала методы современной торговли. «Профессию демонстраторов, которая стала теперь столь распространенной во всем мире, придумала я. И очень горжусь этим».

Манка и Елена считают долгом чести одеваться с элегантностью истинных парижанок. Клиентки за свои немалые деньги имеют право получать самое лучшее, под впечатлением должна находиться и пресса, которая с большим интересом следит за путешествием. В Бостоне местная газета пишет: «Мадам Рубинштейн в платье цвета томата и бусах в восемь рядов из черного жемчуга прочитала лекцию. Восемьсот женщин были потрясены ее рассказом о том, как нужно ухаживать за кожей и накладывать макияж для парадных выходов».

Европейский акцент Елены, ее французская элегантность завораживали слушательниц не меньше, чем все ее рассказы и лекции. А Елена, обычно молчавшая на светских приемах, теперь говорила не умолкая. Как ревностный проповедник пастве, она не уставала внушать правила гигиены и ухода за кожей: увлажнение, гимнастика для лица, режим питания, массажи, физические упражнения. «Нужно поддерживать тело в порядке, без этого нет красоты!» — вбивала она им в голову свое кредо. Ее харизма завораживала, обещания убеждали.

Женщины, приходившие на лекцию из любопытства, настроенные насмешливо или скептически, мгновенно проникались верой в пользу обычного смягчающего крема. Были и такие, которые никогда не пользовались кремами. Но, с большим вниманием прослушав лекцию и позволив себя убедить, они уходили с небольшой сумочкой, наполненной баночками. Конечно же эти средства помогут им сохранить — или обрести — молодость.

Кроме реальных или предполагаемых полезных свойств эти чудодейственные эликсиры содержали еще частичку убежденности мадам Рубинштейн. Вера создательницы в их несравненную пользу, внушенная клиенткам, способствовала их эффективности.

В пятницу вечером, если они находились не слишком далеко от Нью-Йорка, Елена вновь садилась в поезд и ехала домой, чтобы провести сутки со своей семьей. В воскресенье во второй половине дня она уезжала. «Теперь-то я понимаю, что «уик-эндов с мамой» детям недостаточно, — призналась Елена в старости английской журналистке Джин Лоример. — Моим сыновьям я давала столько денег и комфорта, сколько человек может пожелать. Но уделяла ли я им достаточно внимания? Не думаю… Я бы хотела прожить еще триста лет и наконец все наладить в своей жизни».

Зародившиеся в Австралии, отточенные в Европе, усовершенствованные в Америке, методы Рубинштейн работают безупречно. Проведя несколько месяцев в путешествии, которое приносит обильные плоды, Елена возвращается в Нью-Йорк, но эстафету подхватывает Манка. На протяжении долгих лет она будет ездить по стране с востока на запад и с юга на север, договариваться с посредниками и обучать продавщиц. В 30-х годах ее заменит Мала, дочка их сестры Регины.

У Элизабет Арден достаточно причин для беспокойства. Через два-три года Мадам станет легендой Америки. У ее клиенток появился выбор: они могут заказывать нужные им кремы по почте, покупать в элитных магазинах или таких же элитных аптеках. Женщины сходят с ума из-за карандаша для бровей: им пользовалась еще Клеопатра и теперь он снова вошел в моду. Женщинам нравятся деликатные цвета декоративной косметики Елены, а она умело подает их как «шедевры косметического искусства».

Источником вдохновения для Елены, как и в прежние времена, служат театральные актрисы, а звезды немого кино, приводящие в восторг американцев, подсказывают ей немало ценных идей как для маркетинга, так и для новых изобретений. В модных журналах появляются интервью с Мэри Пикфорд, Лиллиан Гиш, Глорией Свенсон об их предпочтениях в области моды и косметики. В приобщении к макияжу женщин среднего класса актрисы сыграли более значительную роль, чем феминистки. Елена приглашает их, одну за другой, рекламировать ее косметику.

Секс-символ тех времен Теда Бара, которая играет в кино и показывается полуобнаженной, пользуется особой любовью публики. Справедливо или нет, но звезда считает, что ее глаза выглядят на экране не так выразительно, как они того заслуживают. Она обращается к Елене, желая подчеркнуть яркость своих глаз. Елену вдохновляет красота звезды, и она специально для Бары создает линию «Вамп» в честь ее роли вампирши в немом фильме «То был дурак».

Успех превзошел все ожидания. Слово «вамп» вошло в обиход. Все газеты говорили о макияже. Женщины хотели выглядеть точно так же. «Но мог ли сравниться шум, который поднялся из-за глаз звезды, — насмешливо замечает Мадам с юмором, — со скандалом, разразившимся в тот день, когда Теда Бара показала свои ногти на ногах… Они были покрашены в красный цвет». Да, женщинам предстоит еще долгая дорога, прежде чем они смогут распоряжаться своим телом, как им нравится.

Мирная конференция стран-победительниц состоялась в начале 1919 года на набережной Орсе. В то время как четыре великие державы перекраивали карту Европы, Париж впадал то в тоску, то в эйфорию. Елена не узнавала знакомого города. По бульварам шатались праздные истощенные солдаты в грязной, с пятнами крови, форме. На углах самых оживленных улиц сидели калеки-нищие, клянча монетку-другую, чтобы выжить. Столица выставляла напоказ плохо зарубцевавшиеся раны: желтая бумага вместо витражей в соборе Нотр-Дам, воронки от снарядов в Тюильри, оголенные улицы с пнями срубленных на дрова каштанов. Не хватало всего — дров, угля, молока, хлеба, газа, в воздухе стоял запах нищеты.

Со слезами на глазах Франция подсчитывала потери. Миллион пятьсот тысяч убитых, четыре миллиона инвалидов — цена не маленькая.

Поль Пуаре, воскрешая традицию своих праздников, дал большой бал в честь победы. Многие последуют его примеру — в послевоенные годы все жаждут развлечений. Все — от предместья Сен-Жермен, приоткрывшего, к великому сожалению снобов, тяжелые ворота особняков, показывая простым смертным, как живут боги, до воскресшего Монпарнаса. Париж танцует.

Не счесть поводов для праздников, не счесть концертов, шоу с перьями и блестками, свингующих оркестров. Воздух вибрирует от мелодий, которые радуют слух куда больше пушечных выстрелов. Теперь вместо бомб — ударные инструменты, а вместо сирен — духовые. Из Нового Орлеана приехал джаз, чтобы баюкать Париж по ночам.

Под спудом прячется печаль и чувство вины за то, что ты жив и цел, снаружи царит лихорадочное веселье. Нигде эта лихорадка «безумных лет» не ощущается так остро, как в Париже.

Елена тоже в эфории, ее завораживает все новое. Париж бурлит идеями, стоит возникнуть выдумке или изобретению, как они воплощаются. С Эйфелевой башни начинает не слишком внятно бормотать радио, появляются шейкеры, дорожки для роликовых коньков, дансинги, граммофоны, автомобили в пять лошадиных сил, первые народные автомобили, сконструированные Андре Ситроеном, кино, пока еще немое, со звездами, привезенными из Соединенных Штатов.

Америка в моде у европейцев. Американцы еще раз высаживаются на Европейский континент. Солдаты, которые сражались во Франции, снова приезжают сюда, их соблазняет приятная жизнь, вкусная еда, красивые женщины, атмосфера, в которой нет табу. Доллар дорогой, франк дешевый, они могут жить по-королевски. Следом за бедными приезжают богатые, во главе с четой Фицджеральд.

Алкоголь течет рекой, тогда как в Соединенных Штатах сухой закон и выпивать приходится тайком. Как сказал Сэмюел Путнэм, писатель и друг Эдварда Титуса, история этого поколения принадлежала не только Европе, «она стала частью культурной и общественной памяти Америки». Художественная богема, торговцы и туристы, привлеченные славой знаменитых кафе, толпятся на священном пятачке между «Куполь», «Ротондой», «Клозери-де-Лила», «Динго» и «Жокеем». Джазовые мелодии, фокстрот, чарльстон, уанстеп несутся из ночных дансингов, где танцуют художники и швеи, аристократы и проститутки.

Бар «Бык на крыше» становится особенно популярным среди публики «Русских сезонов» — уютное место, полное музыки и экзотики, здесь играют Дюк Эллингтон и Луи Армстронг.

Красивые женщины сидят в обществе музыкантов, художников, журналистов, бизнесменов, поэтов. Головы кружит алкоголь и слава. Мися, с которой Елена встретилась вскоре после приезда, рассказала ей все последние новости художественного, светского, диковинного Парижа, в частности о дада и сюрреалистах, передала острые словечки, распространяющиеся с быстротой молнии, упомянула о романах и разрывах. Да, Нью-Йорк электризует Елену, но веселиться можно только в Париже.

«Приняв приглашение незнакомых людей, узнаешь вдруг, что пришел в гости к бывшей прислуге, ставшей теперь богатой и знаменитой, но все-таки… До войны с такими даже не здоровались. Мадемуазель Шанель была первой швеей, которую стали принимать». Нравилось это снобам или нет, но в Париже Коко Шанель давно стала иконой для светских дам. Мадам — пока еще нет. Но она любит устраивать приемы.

Благодаря Эдварду и авторам, которых он издает, благодаря молодым художникам, чьи картины покупает Елена, обеды и вечера в доме Титусов в моде и всегда необыкновенно удачны. Гости неизменно восхищаются обильным угощением и изысканным декором стола.

Во время одной из поездок в Вену в начале семейной жизни Эдвард и Елена заказали столовое серебро по рисункам художника Йозефа Хофмана, выполненных для фирмы «Фледермаус». В середине каждого предмета было выгравиравано «Т» — начальная буква фамилии Титус. Каждый предмет — произведение искусства. Предназначалась эта роскошь для будущих приемов. Супружеская чета действовала в идеальном согласии: он выбирал, она покупала.

Вскоре ученица превзойдет учителя и не будет больше сомневаться в своем вкусе.

Д. Г. Лоуренс и его жена Фрида входят в узкий круг их постоянных гостей. Сухощавый, с бородкой, с лихорадочно блестящими глазами, писатель невероятно молчалив и сдержан.

— Он не хотел ни к кому приближаться, до того был застенчив, — вспоминает Мадам. — Он стал говорить со мной, только когда понял, что я тоже очень застенчива.

Елена застенчива? Все зависит от обстоятельств. Узнав, что писатель опубликовал в журнале ее мужа новеллу «Солнце», она набралась смелости и сообщила ему, что смотрит на вещи совсем иначе. Весьма красноречиво она объяснила, что нет худшего врага для женщин, чем солнце. Оно иссушает кожу, провоцирует пятна, способствует появлению морщин. Лоуренс, похоже, огорчился.

— Если бы я знал об этом раньше, — вздохнул он, — я бы разорвал свой рассказ или написал обвинительный акт против солнца.

Лоуренс был человеком небольшого роста, «отличался сдержанностью, отстраненностью, погруженностью в себя». Когда Елена впервые принимала его у себя, его молчаливость ее напугала. Впрочем, замкнутость писателя производила впечатление на всех. Обеспокоенная, она спросила, уж не болен ли он.

— Нет, мадам. Я болен этой страной.

Зато Эрнест Хемингуэй был словоохотливым краснобаем и обо всем имел собственное мнение. Елена находила его красивым и мужественным: пронзительный взгляд черных глаз, крупный рот, темные волосы, большой лоб. Порою он вел себя, как мальчишка, говорил только о себе — на эту тему он мог говорить бесконечно. И с удовольствием хвастал своими успехами у женщин, хотя уже был женат на прелестной Хэдли Ричардсон, первой из своих четырех официальных жен. «Но он был из тех, кого невозможно не любить», — написала Елена, во всяком случае, в официальной версии своей биографии, всегда безупречно корректной. Своему секретарю Патрику О’Хиггинсу она говорила о писателе немного по-иному:

— Женщины сходили от него с ума, а я нет. Это был горлопан, постоянно разыгрывающий спектакль.

Джеймс Джойс любил вести долгие разговоры о литературе. Он предложил хозяйке дома писать для нее рекламные тексты. Писать он будет в том же стиле, каким написан «Улисс».

— Женщины так растеряются, — прибавил он, — что тут же побегут покупать кремы Рубинштейн.

Но и о Джойсе Елена высказывает неожиданное мнение, говоря со своим секретарем:

— Джойс? От него неприятно пахло… Он плохо видел и не ел, а клевал, как птица.

На обедах Елены бывала и Габриэль Шанель, умевшая быть необычайно жесткой, особенно с женщинами. Ее духами «Шанель № 5» на основе иланг-иланга и жасмина благоухали все женщины Парижа. Елена познакомилась с ней перед войной у Миси Серт. Теперь она полюбила носить ее модели. На фотографиях мы видим Елену Рубинштейн в черных или серых костюмах, практичных и элегантных, мечте деловой и богатой женщины.

Однажды во время примерки Коко и Елена остались наедине, и Елена отважилась спросить, почему Шанель так и не вышла замуж ни за одного из тех мужчин, которые ее обожали. Например за герцога Веллингтона: он же боготворил ее…

— И стать герцогиней номер три? — насмешливо улыбнулась Шанель. — Не может быть и речи! Я Мадемуазель и останусь ею. Как вы всегда будете Мадам. Это наши с вами титулы.

Много лет спустя, когда обе женщины были уже в возрасте воспоминаний и сожалений, они встретились у Дианы Вриланд, которая в то время еще не была директором американского отделения «Вог». Коко Шанель только что вернулась с Гавайских островов и сделала остановку в Нью-Йорке. Диана Вриланд пригласила ее на ужин. За столом Шанель обратилась к хозяйке с просьбой позвать в гости «великолепную» Елену, «блистательную польскую еврейку».

Блистательную?! Диана Вриланд тут же исполняет просьбу, звонит и приглашает Мадам на послеобеденное время. Стояло лето. Шанель в белом костюме: юбка прикрывает колени, белая, мужского покроя кружевная блузка. В коротко остриженных волосах кокетливая гардения. Елена в длинном узком плаще из розового шелка, похожем на китайское платье с высоким воротником.

Они уединяются в соседней комнате и стоят друг против друга. Они так и проговорят долгие часы, не присев, забыв о времени, о том, где находятся, и о хозяйке дома. Обеспокоенная Диана («Я уж решила, что они задумали уморить себя…») иногда приоткрывала дверь, чтобы убедиться, что с ее гостьями все в порядке, и снова бесшумно затворяла ее. Гостьи все стояли и говорили. Две гениальные женщины лицом к лицу. «Мне никогда еще не приходилось видеть две столь мощные личности», — вспоминала потом Диана, а уж она-то повидала немало «священных чудовищ».

«Если и были в жизни этих двух женщин мужчины, которые им помогали, то все равно своим богатством они обязаны только себе», — напишет она, рассказывая об этой сцене. А потом задается вопросом: были ли они счастливы? И отвечает на него весьма оригинально: «Счастье — это для жвачных». А потом прибавляет: «Я думаю, они были счастливы руководить, быть в центре, отвечать за все. Две эти женщины управляли империями».

Разговор коснулся личной жизни. Женщины стали вспоминать о пережитой большой любви. Коко бросила на Елену знаменитый насмешливый взгляд искоса и спросила, были ли у нее любовники.

— У меня для этого не было ни времени, ни охоты, — ответила Елена, поджав губы.

— Вам повезло! — тут же отозвалась Шанель, мастерица метких ответов.

Трудно было понять, шутит Коко или думает так всерьез. Елена покачала головой и ничего не ответила. Беседа вскоре подошла к концу. Обе гостьи распрощались с хозяйкой, поблагодарив за чудесный вечер.

Много позже Елена вновь мысленно вернулась к их встрече и необычному разговору.

— Вам повезло? — пробормотала она себе под нос и подумала: «Я в этом не уверена».

В конце жизни Мадам часто спрашивала себя: что, если бы она не была так сурова и требовательна? Может быть, судьба ее семьи сложилась бы по-иному? Она никогда не изменяла Эдварду, но никогда не прощала ему даже малейшего шага в сторону… Может быть, ей следовало быть более гибкой, более снисходительной? «В те времена Эдвард был единственным мужчиной, которого я когда-либо целовала. Возможно, я понимала бы его лучше, если бы это было иначе». Но себя не переделаешь, особенно если ты Елена Рубинштейн.

Путешествие. «Это второе имя мадам Рубинштейн», — утверждает статья в «New York Post». Да, это ее любимое времяпрепровождение. Она часто повторяет, что долгие дни, проведенные в «плавучих дворцах», — «единственное время, когда она отдыхает».

На пароходе она волей-неволей развлекается: обеды, коктейли, бридж. Эта карточная игра, которую она освоила еще в Австралии, стала модным времяпрепровождением. А еще она сидит в одиночестве у себя в каюте и предается другой своей страсти — пишет письма и, едва ступив на землю, отправляет их целыми пачками близким и менеджерам. Но самое главное, она поздно встает утром и позволяет себе отдыхать днем. В обычное время Елена редко спит больше пяти часов в сутки.

Самое любимое путешествие — через Атлантический океан. Как только она, стоя на палубе парохода, видит появившуюся на горизонте статую Свободы, она чувствует то же волнение, что и в первый раз. Нью-Йорк как нельзя лучше соответствует бойцовскому характеру Елены. Здесь никто не относится к делам с прохладцей, люди не тратят время на пустые разговоры, бизнес — национальный спорт.

С начала 20-х годов экономика бурно развивается. Общество потребления начинает свое триумфальное шествие. Все охвачены жаждой покупать, выкидывать одно, приобретать другое. Чего только не изобрели! Радио, пластики, синтетические ткани, холодильник, зажигалку, телефон, автомобиль, бумажные салфетки, дезодорант, крем для депиляции… Новые изобретения — любимое развлечение американцев.

Впрочем, чем они только не развлекаются на протяжении «ревущих двадцатых». Даже сухой закон не мешал в эти годы людям веселиться. Похоже, даже подстегивал веселье, как и послевоенный экономический кризис. Восемнадцатая поправка к Конституции, санкционирующая введение сухого закона, была принята конгрессом под давлением пасторов, озабоченных падением морали в обществе, и феминисток, которые боролись против насилия в семье. Продажа алкогольных напитков в Америке была запрещена. Но это не значит, что американцы перестали пить.

В ночных клубах американцы беззаботно отплясывали чарльстон и фокстрот. Свинговали с Дюком Эллингтоном и Каунтом Бэйси, аплодировали «Рапсодии в стиле блюз» Джорджа Гершвина и Фреду и Адель Астер на Бродвее. Слушали по радио джаз из Нового Орлеана. Восхищались Элом Джолсоном, звездой первого полнометражного звукового фильма «Певец джаза». Смеялись и плакали вместе с Чарли Чаплином в «Малыше».

Клара Боу, звезда американского кино, стала идолом девушек: они копировали ее кудряшки, черные полукружья бровей, накрашенные яркой помадой губы сердечком. Талант Клары остается под вопросом, но она лучилась жизненной силой, у нее был яркий темперамент и природный магнетизм, которыми можно объяснить ее необыкновенную притягательность. После фильма «Это» с ее участием появилась целая череда «этих девушек», скорее сексуальных, чем наделенных артистическим талантом. Заслуживают упоминания и актрисы Теда Бара и Луиза Брукс. Американцы изобрели конкурсы красоты, в 1921 году была впервые избрана «мисс Америка».

Бурно развивалась реклама, помогая получать баснословные барыши, которые, в свою очередь, способствовали развитию прессы. Косметика занимает пятое место среди рекламных объявлений в прессе вообще и второе в таких журналах, как «Town and Country», «Harper’s Bazaar» или «Vogue». В 1929 году 20 % места на газетных страницах и рекламных вкладышах принадлежит прославлению косметической продукции. Пондс, Арден и Рубинштейн тратят на рекламу от 20 до 60 тысяч долларов в месяц, обеспечивая распространение и известность своих марок и продукции. Прибыль от этих вложений колоссальна: женские журналы создают модные течения, влияют на спрос потребительниц.

В среднем американки тратят на свою красоту триста долларов в год и могут выбирать среди сотен разновидностей пудры и такого же количества оттенков губной помады. В начале тридцатых годов американки оставляли более 700 миллионов долларов в год в отделах косметики больших магазинов, в парикмахерских, кабинетах массажа и салонах красоты. Красота, даря приятные ощущения и возможность привлекать мужчин, служа утверждению женской свободы, стала теперь еще и мощным экономическим и финансовым фактором. «Женщины связали употребление косметики с новым для себя чувством современности». В общем, по-прежнему вечно прекрасные и несогласные.

Красота превратилась в индустрию, а значит, перестала быть элитной и стала массовой. Елена Рубинштейн была не единственной, кто совершил эту перемену, но она немало ей способствовала. Две ее фабрики в Сен-Клу и на Лонг-Айленде производят более семидесяти линий, последние из них, кремы для тела, способствующие похудению, «Reducing preparations», выпущены в продажу в 1923 году.

Соперница не отстает от Елены. С помощью своего мужа Томаса Льюиса, ее менеджера, и сестры Глэдис, которая управляет французским подразделением фирмы и салоном в Париже, Элизабет Арден, подготовив почву как в Америке, так и в Европе, по примеру Мадам, открывает собственные фабрики. Арден продает свою продукцию не только в принадлежащих ей роскошных косметических салонах, но и в престижных больших магазинах вроде «Bonwit Teller», «Macy’s», «Neiman Marcus» в Нью-Йорке, торгует ею в Детройте, Вашингтоне, Филадельфии, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе. Она предлагает клиенткам семьдесят пять наименований, среди которых огромным успехом пользуются «Питательный крем с апельсином» и «Венецианский отбеливающий крем».

Обе предпринимательницы вынуждены считаться с конкурентами, которые тоже хотят получить кусочек лакомого пирога: с французами Рене Коти, Герленом, Роже и Галле, Буржуа, обосновавшимися в США в начале века, и с такими местными гигантами, как Пондс. Не нужно забывать и о других фирмах, старых и только что появившихся: «Карл Уикс», «Ноксема», «Мэйбелин», «Барбара Гульд», «Макс Фактор».

И все-таки всерьез Елена соревнуется только с Арден, они идут вперед бок о бок. При этом обе женщины по-прежнему ненавидят друг друга и всегда в курсе, чем занята соперница. У них одинаковые методы рекламы. Они просят клиенток писать им о своих проблемах с кожей и отвечают каждой индивидуально, рекомендуя пользоваться тем или другим кремом. Мадам тщательно изучает полученную почту и сразу же определяет финансовые возможности покупательниц.

— Обычная почтовая бумага, — отмечает она. — Денег нет. Предложу два крема, а не полный комплект.

Клиентура — вот что резко отличает Элизабет Арден от Елены Рубинштейн. Арден продолжает оказывать предпочтение богатым, Елена все больше и больше интересуется средним классом. Здесь есть над чем поработать: начиная с 20-х годов четверть американок от шестнадцати лет и старше работают.

И все-таки успешность Елены и Элизабет, двух женщин в индустрии, где доминируют мужчины, уникальна, как уникально их понимание экономических тенденций. Эпоха ремесленничества завершилась. Частные косметические кабинеты, марки, созданные личными стараниями хозяек, окончательно сошли со сцены, на смену им пришли большие универсальные магазины. Дороти Грей, Эдна Альбер, Пегги Сейдж, Кэтлин Мэри Куинлэн, пережив пик славы, продали свои фирмы. Мало кто из женщин по-прежнему ведет свое дело.

В области, созданной женщинами и предназначенной для женщин, распределение работы оставалось точно таким же, как во всех остальных. Мужчины владели предприятиями, занимали посты директоров, им принадлежало управление и решения. Женщинам, обязательно незамужним и обычно с дипломом, доставались посты в области маркетинга, рекламы, журналистики, в косметических и торговых салонах. В крупнейших рекламных агентствах женщины-суперпрофессионалы — потому что были и такие — разрабатывают масштабные общенациональные кампании, а незаметные труженицы филиалов продумывают акции для больших магазинов и мелких фирм. Но все они, известные и безымянные, осуществляют связь между предпринимателями и клиентами. Их обращенные к потребительницам тексты всегда написаны «с точки зрения женщин». Это становится золотым правилом в рекламной сфере: «Чтобы обращаться к женщинам, нужно знать их привычки, их предрассудки и образ мышления». И еще: «У женщин своя женская логика и свои традиции, неведомые мужчинам».

Авторы журнальных статей, женщины умные, образованные, политизированные, явно опережающие свое время, прекрасно понимают, что им искусственно выделили особую область. Но они не оспаривают установившееся правило: постоянно повторять женщинам общепринятые клише, установленные для их пола. Пользуясь определенной лексикой, они со временем создают язык, понятный всем без исключения женщинам, в том числе и тем, кто не имеет возможности посещать престижные салоны Элизабет Арден и Елены Рубинштейн. Таким образом, абсолютно все женщины имеют возможность получать информацию о последних тенденциях в области моды и косметики. Правда, широкое распространение подобного рода информации ведет к стандартизации и порождает стереотипы.

Мадам, которая всегда подает себя как успешную предпринимательницу, тоже разделяет мнение, что для женщин должны писать женщины. Она считает, что только женщины способны понять и передать женские желания и стремления. Она подчеркивает, что женщины с огромным энтузиазмом овладевают профессиями, связанными с индустрией красоты. И желает им на этом поприще успеха.

Мадам считает долгом чести нанимать для своих салонов и предприятий почти исключительно женщин, считая, что они лучше будут понимать друг друга. Часто во время перерыва она приглашает секретарш, «своих девчонок», с их пакетиками и свертками к себе в рабочий кабинет и предлагает им попробовать новую продукцию.

Ей важно услышать их мнение. Их соображения, подсказки, критика помогают фирме двигаться вперед. Мадам выясняет их мнение и записывает, что им нравится, а что нет.

Однако к подбору директоров фирмы у нее совсем другой подход. В ее империи никогда не было женщин — директоров фабрик, женщин — руководителей отделов маркетинга, женщин, занимающихся финансами. Самая высокая планка для женщин — управляющая косметическим салоном. В распределении работы она следовала привычной, «мужской», схеме, потому что ей было спокойнее, когда за работу отвечал мужчина.

Даже своим сестрам Елена не вполне доверяла, обычно они работали в тандеме со служащим фирмы — мужчиной. Кажущееся согласие в большом семействе поначалу приводило журналисток в восторг. Мадам при всяком удобном случае распространялась на эту тему: сага о сестрах Рубинштейн, темноволосых красавицах польках, очень нравилась публике.

Между тем семейный клан продолжал расти. Ческа работала в Лондоне, Манка энергично путешествовала по Соединенным Штатам, Стелла, заканчивающая образование в Чикаго, готовилась сменить Полину в Париже. Эрна тоже работала в Америке. В Кракове осталась одна Регина со своим мужем Моисеем Колином. Очень скоро трое из четверых детей Регины тоже будут работать со знаменитой тетей.

Елена выписывала из Польши всех, кого хотела видеть у себя в фирме. Она оплачивала билет, подбирала жилье, ободряла, учила, поддерживала материально, а потом давала работу в одном из своих салонов. Но сама Елена оставалась главной и недосягаемой. Государыней.

«Императрицей красоты», как назвал ее Жан Кокто.

В 1928 году нью-йоркский салон Елены переезжает, теперь он располагается на Пятьдесят седьмой Восточной улице, напротив Пятой авеню. Дом до этого принадлежал Колису Хантингтону, конструктору Центральной Тихоокеанской железной дороги, и выглядел весьма величественно, что подкупило Елену. Она успела осмотреть десятка два домов, но ни один ее не устроил. Едва увидев этот, она сразу решила подписать договор. Агент по недвижимости страшно удивился.

— Вы отказались от стольких домов и вдруг сразу подписываете. Почему?

— Мне понравилась лестница, — ответила она.

Она сохранила лестницу и переделала все остальное. Внешним видом дома занялся архитектор Бенджамин Уинстон, интерьеры были доверены Паулю Франклю, который взялся за дело вместе с модным тогда дизайнером Дональдом Дески.

Пол был покрыт линолеумом, в те времена модной новинкой, а сверху коврами, купленными в знаменитом парижском салоне «Мирбор» — его владелица Мари Кюттоли возродила искусство гобелена и ковроткачества, но на совершенно новом уровне, привлекая к созданию эскизов лучших современных художников. Некоторые из ковров были сделаны по рисункам Луи Маркусси. Стены украшали светильники Рульмана и рисунки Фернана Леже. Был обновлен и салон в Чикаго и тоже заслужил одобрение журналистов. Журнал «Good Furniture» так отзывался о нем: «Пример самого успешного использования современного искусства для коммерческого предприятия». После открытия салона Мадам, как часто с ней случалось, погрузилась в нервную депрессию, и ей пришлось отправиться в санаторий. Она всегда ждала этого отдыха, она о нем мечтала. Несколько недель отдыха post partum[7] вошли у нее в обиход.

Отношения Мадам с прессой по-прежнему безоблачные. В частности, «Time» так описывает посещение фабрики на Лонг-Айленде, организованное специально «для скептиков, которые не верят, что кремы Рубинштейн делаются из натуральных продуктов». По словам журналиста, они увидели там нескончаемые ряды полураскрытых кувшинок: как только они раскроются, вытяжку из них введут в кремы, пудры и губные помады. Сотни ящиков огурцов соседствуют со снопами итальянской петрушки, горами яиц, масла, бидонами сливок, корзинами с грейпфрутами и другими фруктами и овощами. «Мадам Рубинштейн по справедливости гордится своей косметической продукцией, известной удивительными целительными свойствами: кожа трепещет от наслаждения».

В 1928 году Елена удостоивается особого внимания «New Yorker»: четыре полосы, под которыми стоит подпись «Джо Сверлинг», посвящены прославлению «Женщины без родины». Принимая интервьюера, Мадам надела свои лучшие драгоценности. «It’s «gude» for publicity (хорошо для рекламы)», говорит она «на причудливом диалекте, смеси английского, польского, французского и немецкого».

Журналист рассказывает историю ее успеха: «На нее работают три тысячи служащих в самых разных странах мира, не считая многочисленных клиенток, которыми ее обеспечивают пять тысяч рекламных агентов. В Америке есть города, где работают дистрибьюторы Елены Рубинштейн, но нет агентства Форда».

В статье подробно рассказывается о причудах Елены, например о мании писать письма своим служащим: такие письма она пишет чуть ли не каждый день и часто на оборотной стороне меню, экономя бумагу. Или о ее странной особенности забывать имена своих служащих. Многие работают с ней долгие годы, но она упорно называет их Толстяк, Глухой, Кривой Нос. Кое-кто считает эту довольно оскорбительную фамильярность сознательным желанием вывести собеседника из равновесия, потому что во всех остальных случаях память Елены безупречна. Она хранит в памяти мельчайшие детали. Если мебель в каком-нибудь салоне хоть немного передвинули, она и это замечает.

Журналист с улыбкой говорит о ее недостатках и достоинствах, которые так часто вступают в противоречие друг с другом. Мадам — живой парадокс, ей свойственны одновременно и бережливость, граничащая со скупостью, и щедрость, доходящая до мотовства. «Она может ничего не покупать себе целый год, нося одну и ту же шляпку, а потом за три дня истратить безумные деньги, увлекшись покупками. Ее гардеробы в Париже и Лондоне ломятся от вещей, которые она ни разу не надевала».

Освоив искусство рекламы, Елена прибегает к ней и в тех случаях, когда речь заходит о ее личной жизни. Все ее признания тщательно продуманы, обманы ловко пригнаны, образ тщательно отработан. Она фотографируется и позирует для картин только у себя дома, элегантно одетая, в великолепных украшениях, окруженная изящными вещами, свидетельствующими о ее прославленном вкусе. Есть портреты Елены в белом халате: она позирует в салоне красоты или на фабрике. Художникам приказано улучшать свою модель, фигуру изображать более стройной, лицо более молодым. Фотографии должны быть отретушированы.

Фотография Сесила Битона, на которой Елена стоит возле беломраморной статуи работы Эли Надельмана, имеет два варианта — до и после ретуши. На первой фотографии Мадам сделала пометки черными чернилами, прося прибавить ей волос, подправить линию плеч, убрать морщинки с лица и рук. Результат впечатляет. Елена без вмешательства хирургии, электрического массажа и пилинга сбросила десять лет.

Волшебство техники…

Генри, Эммануэль и Мейер Леманы, три брата, три компаньона, три self made men, успешных мужчины, эмигрировавших в Америку и завоевавших ее. Они родились в Германии, в состоятельной еврейской семье, обязанной благополучием отцу, Абраму Леману, торговцу скотом. Все трое выросли и уехали один за другим искать счастья за океаном.

Самый старший из троих, Генри, первым отправился в Новый Свет в 1844 году, когда ему исполнился двадцать один год. Он обосновался на Юге, где фермеры выращивали хлопок на плантациях, которые обрабатывали черные рабы. Кузен одолжил ему денег, и Генри стал продавать фермерам продукты питания, объезжая с фургоном плантации.

Через год, воспользовавшись хлопковым бумом, он открыл магазин в Монтгомери, крупном городе Алабамы.

Его средний брат Эммануэль приезжает в Америку в 1847 году. Братья работают вместе и еще год трудятся как каторжные, а потом открывают другой магазин, гораздо больше первого. На нем красуется вывеска «Г. Леман & Бразерс» — Генри Леман и братья. В нем предлагаются примерно те же товары, но ассортимент их гораздо шире: семена, удобрения. У фермеров часто не хватает денег, и они привыкли расплачиваться за продукты и посевной материал хлопком.

Когда к братьям в 1850 году присоединяется Мейер, магазин меняет вывеску и называется теперь «Леман Бразерс». Леманы не только торгуют, но и дают фермерам деньги в долг, потом они начинают заниматься недвижимостью. После кончины Генри, умершего в 1855 году от желтой лихорадки, Эммануэль и Мейер продолжают расширять свою деятельность. Вскоре они сосредоточиваются на торговле хлопком. В 1858 году братья решают открыть отделение своей торговой фирмы в Нью-Йорке. Фирма продолжает расти, и начиная с 1887 года ее представительства уже работают в Европе и Японии. В начале ХХ столетия «Леман Бразерс» — самая крупная и всеми признанная компания, специализирующаяся на продаже хлопка, которая при этом торгует и другим сырьем, а также сахаром, зерном, кофе и нефтью.

В 1897 году умирает Мейер (его брат проживет еще десять лет), и фирма переходит к следующему поколению Леманов.

Компания преобразуется в инвестиционный банк «Леман Бразерс», который вкладывает деньги в универсальные магазины, сигареты «Филип Моррис», ткацкие и швейные фабрики. Какое-то время Леманы сотрудничают с банком «Голдман Сакс», а впоследствии становятся его конкурентами. Почти все фирмы, в которые они вкладывают деньги, принадлежат евреям. Обосновавшись в Нью-Йорке, братья Леманы сразу же столкнулись с антисемитизмом, который царил в среде богатой буржуазии wasp, тогда как в Алабаме их как выходцев из Европы принимали очень радушно.

В Нью-Йорке высший свет отверг Леманов, и они продолжали жить своим кланом, как многие другие богатые еврейские семьи. Эти люди и не стремились занять свое место в среде, не желавшей их принимать, они создавали собственную среду, свои сообщества и свои клубы. Детей растили в соответствии с духом времени, все мальчики учились в самых престижных университетах Лиги плюща, но зато все Леманы, и юноши, и девушки, заключали браки только со своими единоверцами.

Мужчины семьи Леман ничего не смыслили в косметике. Они работали в сфере мужских интересов. Но у них были жены, сестры, дочери, племянницы, которые пользовались косметикой. Зато у мужчин Леман было коммерческое чутье. Опытные бизнесмены не могли не обратить внимания, насколько широко развернулся рынок косметических товаров, и прекрасно поняли, какую могут извлечь из него выгоду.

Они собрали сведения. И выяснили, что фирма Елены Рубинштейн имеет прочное положение и приносит большой доход. Они изучили баланс фирмы. В предыдущем году сумма оборота фирмы составляла два миллиона долларов, прибыль равнялась девятистам шестидесяти тысячам долларов. Предприятие было создано еврейкой польского происхождения. Все, что Леманы выяснили, их устраивало. Колебаний у них не было: фирму нужно было покупать, делать из нее акционерное общество и наводнять рынок продукцией мадам Рубинштейн, сохранив гламурность бренда.

Они сделали Елене предложение и стали ждать. Мадам всегда любила деньги, ее любовь к ним с годами не остыла. Могла ли она устоять перед предложенной ей суммой, тем более что ей предложили заплатить наличными? Леманы не поскупились, они предложили Елене семь миллионов триста тысяч долларов, что на сегодняшний день составляет восемьдесят миллионов евро. Мадам уже получала предложения продать свою фирму, но никогда ей не предлагали за нее такие огромные деньги. Говорят, за три года до этого представитель одной французской фирмы в Париже тоже хотел купить ее предприятие. И тоже предлагал колоссальную сумму, но Мадам не захотела и отделалась шуткой. «Нам будет трудно договориться, — сказала она, — вы считаете на франки, а я на фунты».

Но с Леманами не до шуток. Тут нужно всерьез подумать. Если не сказать, что все уже было обдумано заранее. И Елена принимает предложение. Она ведь продает только американскую часть, то есть семьдесят пять процентов того, чем владеет. За ней остаются фабрики, а также европейские и австралийские салоны. Леманы обязуются никого не увольнять и просят Мадам по-прежнему представлять свою марку. Ее положение в фирме определено контрактом: она сохраняет почетное звание президента, должна присутствовать на всех благотворительных акциях и светских мероприятиях, а также создавать новые продукты. Но всеми другими делами Леманы имели право распоряжаться по своему усмотрению.

11 декабря 1928 года Елена Рубинштейн заключает договор о продаже с представителями фирмы Леман, и ей удается сохранить это в секрете. Елена и так не была бедна. Теперь она стала безумно богата.

— Я совершила эту продажу без особой радости, но моя частная жизнь была для меня на первом месте, — скажет она в одном из своих интервью. — Я хотела вернуться во Францию и жить вместе со своим мужем, который там обосновался.

То же самое Елена напишет в автобиографии:

«Я продала фирму, желая спасти мой брак. У меня не осталось выбора. С моей стороны это была серьезная жертва, потому что мое дело всегда значило для меня гораздо больше, чем просто деньги». Сказано достойно и трогательно.

Но правда ли это? Вполне возможно, что мысль об Эдварде сыграла роль в ее решении, но эта мысль была не единственной. Впрочем, пока Мадам даже не ставит мужа в известность о продаже. И если она ждет подходящего момента, чтобы сообщить о ней, то скорее всего потому, что уверена: новость его не слишком обрадует. Надо сказать, Елена не питает иллюзий относительно их совместной жизни. В последний раз, когда она приезжала в Париж, они окончательно решили жить порознь.

Через окна кабинета Елены над ее салоном красоты, расположенном почти что на углу Пятой авеню и Пятьдесят седьмой улицы, доносится все нарастающий шум. Толпа манифестантов, увеличивающаяся с каждой минутой, громко выкрикивает лозунги, протестуя против увольнений, роста цен, голода. Гнев тридцати пяти тысяч человек, вышедших на улицы Нью-Йорка, ощущается и в ласкающей атмосфере салона, где в кабинетах стоят массажные столы, где все располагает к расслаблению и безмятежности.

Америку охватила Великая депрессия, и никто в мире, даже богатые клиентки Елены, не могут сделать вид, будто все по-прежнему. Финансовый водоворот, обогативший Елену Рубинштейн и позволивший ей обойтись без увольнений, превратился в экономический кризис, равных которому еще не бывало. Он выбросил на улицу тысячи предпринимателей, рабочих и служащих.

В обнищавшей стране Елена по-прежнему остается одной из самых богатых женщин. Она по-прежнему на виду. У нее есть все — успех, богатство, слава. Все, кроме любви. Сказать, что ей не хватает Эдварда, значит ничего не сказать. И она глушит себя работой, трудится все больше и больше, заставляя и всех вокруг делать больше, с каждым днем все больше!

Бурная деятельность всегда взбадривала и спасала Елену. Она снова отправляется в путь, объезжает Америку, рекламируя свою первую книгу «Искусство женской красоты». Написать ее она поручила ghost writer, литературному негру, но все идеи принадлежали ей. Две первые главы посвящены рассказу о ее жизни. Елена приукрашивает ее как только может, особенно свое детство в Польше и молодость в Австралии. Умолчания и выдумки отныне запечатлены навек.

Но большая часть книги посвящена косметике и красоте. И тут Мадам не лукавит. В этой области она не только императрица, но и пророчица. «Я уверена, настанет время, когда женщина пятидесяти лет будет казаться тридцатилетней, а женщина в семьдесят будет считаться достигшей зрелого возраста».

В эти трудные времена женщинам больше чем когда-либо нужна легкость и раскрепощенность. Они покупают книгу Елены, читают ее, передают другим. Елена дает интервью всем, кто попросит. В сентябре 1930 года она приезжает в Бостон с секретаршами, рекламными агентами и тоннами багажа, словно решила прожить здесь год, а то и больше. Мадам Рубинштейн никогда не умела путешествовать налегке. Зачем, собственно? Она должна менять туалеты несколько раз в день, если хочет произвести впечатление на прессу.

Журналистка Грейс Дэвидсон посвящает Елене большую статью в «Boston Post». Фотография, сопровождающая публикацию, представляет Елену в божественном платье от Пуаре. Вокруг полной шеи не меньше пяти ниток черного жемчуга.

— К какой цифре приближается ваше состояние? — полюбопытствовала журналистка.

— У меня двадцать миллионов, — не задумываясь ответила Елена.

Она назвала первую цифру, которая пришла ей в голову. Соответствует ли она действительности, не имеет никакого значения. Чем больше будет ее богатство, тем больше ее будут уважать.

— Что вы считаете главной обязанностью женщины? — задает новый вопрос Грейс Дэвидсон.

— Оставаться молодой! Мы все должны иметь возможность жить полной жизнью, путешествовать, много работать, зарабатывать деньги, тратить их, иметь детей, страстно влюбляться.

Что касается двух последних пунктов, то Елена выполняет их не лучшим образом. Своими детьми, ставшими уже взрослыми юношами, она интересуется не больше, чем прежде. А что касается страстной любви…

Последнюю попытку помириться с Эдвардом она предприняла в Париже, вскоре после рекламного тура. Эдвард приехал встречать жену в Гавр и был очень удивлен, увидев, что она спускается с парохода в сопровождении не только горничной, но и новой лучшей подруги, журналистки Грейс Дэвидсон, с которой, похоже, не расставалась после интервью для «Boston Post».

Елена, хоть и желает больше всего на свете снова жить вместе со своим мужем, в последнюю минуту пугается и боится встречи наедине. Великий стратег в делах, она становится совершенно беспомощной в отношениях с Эдвардом и сама отрезает себе все пути к успеху. Или больше не верит, что ее усилия могут чему-то помочь?

Как бы там ни было, но Елена уговорила юную застенчивую Грейс поехать вместе с ней и купила для нее билет. Будучи человеком воспитанным, а может, просто проявляя осмотрительность, Эдвард в присутствии журналистки не обронил ни одного неосторожного слова за всю долгую поездку на автомобиле от Гавра до Парижа. Но сказать, что на его лице было написано недовольство, значит ничего не сказать.

Эдвард тоже не хочет разводиться с Еленой. Дамский угодник, ценитель женской красоты, подчас жестоко и жестко утверждающий свое мужское превосходство над женщиной, которая держит его в финансовых тисках, он не меняется. Но и не расстается с мечтой, таящейся где-то в глубинах его души, о мирной семейной жизни. К тому же, хоть он и вынужден выпрашивать каждый сантим у жены, она в конце концов выдает ему эти сантимы, так что развод никак не улучшит его финансового положения.

Мисс Дэвидсон ужинает с четой Титус в «Куполь» и не расстается с ними до позднего вечера, даже когда они все втроем идут выпить напоследок в «Селект». На следующее утро она вновь удостаивает их чести своего присутствия.

Грейс Дэвидсон так и не поняла, какую роль ей отвели: китайской вазы или подсвечника, и назвала свои встречи с Титусами «крайне странными» и «напряженными», признав при этом, что Эдвард обладал невероятным обаянием.

За эти несколько дней Елена почувствовала себя немного лучше только на светском приеме, куда были приглашены супруги. Она встретила там скульптора Константина Бранкузи, у которого только что купила одну из его лучших работ — «Белая негритянка». Они долго разговаривали. Бранкузи выражал ей свое восхищение. Елена наконец стала улыбаться.

С Бранкузи Елена знакома не первый год. Они почти ровесники. Константин Бранкузи родился в Румынии в 1876 году и приехал в Париж в начале ХХ века учиться в Школе изящных искусств. Елену восхищали его тяготеющие к абстракции работы в мраморе и бронзе. Она уже купила у него одну скульптуру из серии «Птица в пространстве». Они оба преклонялись перед примитивным искусством.

— Уж конечно, это лучше, чем всякие schnorrers, босячки, которых обожает Эдвард, — шепнула Елена недоумевающей Грейс.

Да, понять Елену бывало нелегко.

После разрыва с мужем Елена прилагает старания, что сблизиться с сыновьями. Но, похоже, пожинает то, что посеяла: ни тот ни другой не отзываются на ее попытки. Нет никакого сомнения, что сыновья болезненно относятся к расставанию родителей. Хорес очень близок с отцом и часто ездит навестить его в Кань. Рой, напротив, отдаляется от отца, но вовсе не потому, что сближается с матерью.

Рой так и остался слабее брата характером и уязвимей его. Он учился сначала в Принстоне, потом в Англии в Оксфорде и, наконец, в Гарварде. Ни в одном из этих престижных университетов он не блистал и учился в них не потому, что имел склонность к наукам, а исполняя желание родителей, в первую очередь матери. Сам он предпочел бы сделать своей профессией музыку, к которой имел большие способности, так же как Хорес.

Чуть ли не с младенчества Рой лез из кожи вон, лишь бы заслужить улыбку, одобрение, малейшее движение, показывающее, что Mother — так они с Хоресом называли свою мать — интересуется им. Но напрасно. Ему никак не удавалось заслужить ее одобрение. Ни одно его начинание не пришлось ей по вкусу, всегда оказывалось, что он обманул ее ожидания. Их отношения были сложными и напряженными. Рой боялся матери и в то же время ждал от нее поддержки и помощи, стараясь избежать ее гнева и презрения. Елена никогда не была с ним ласкова.

Но не потому, что она недостаточно их любила. Нет, дело было совсем не в этом. Дети очень много для нее значили, и она была к ним очень привязана. На склоне дней, подводя итоги своей жизни, Елена часто сожалела о том, что проводила с сыновьями слишком мало времени. Но она не умела их любить, а еще точнее, она вообще не обладала даром любить. Ее отношения с Эдвардом — самое яркое доказательство этой ее неспособности. Отношения с сыновьями складывались не лучше, чем с мужем.

Рою с первого дня его жизни недоставало материнского тепла. Елена постаралась как можно быстрее избавиться от нарушителя своих планов. В дальнейшем она всячески пыталась наверстать упущенное, осыпала сына подарками и деньгами, окружала удобствами и роскошью, обеспечивала самым престижным образованием. Рой никогда ни в чем не нуждался, кроме самого главного: ласкового, ободряющего взгляда матери. Он рос без нее. И всегда пытался добиться своей доли материнской любви, что совсем нелегко для сына, которого постоянно отталкивают.

Рою трудно поддерживать душевное равновесие, и так будет всю жизнь. В фирме матери, где он служит, как все другие члены немалого семейства Елены, он всегда держится в стороне. В личной жизни его одно за другим постигают разочарования. Он трижды женился, у него есть единственная дочь Елена, которая родилась в 1958 году. Рой смирился с тем, что обречен на несчастье, но неожиданно он знакомится с Нютой Гродзиус, американкой родом из Литвы. Она была замужем дважды и, похоронив двух мужей, Бенно Слезена и Бернара Миллера, осталась одна с двумя детьми-подростками, Ли и Сьюзен. Нюта становится для Роя той самой мамой, которой у него никогда не было, она его сиделка и утешительница, умеющая лечить его раны и помогать бороться с пагубной страстью к алкоголю.

Для Роя это четвертый брак, после свадьбы в 1960 году он переселяется в квартиру жены на Парк-авеню, забрав с собой два чемодана.

— У него не было ничего, — вспоминает дочь Нюты Сьюзен Слезен, посвятившая Елене Рубинштейн замечательную книгу о ее художественных пристрастиях «Over the top» («Изо всех сил»). — Рой не хотел быть ничем обязанным своей матери.

Женщины, похоже, сошли с ума! Они обесцвечивают волосы, становясь платиновыми блондинками, как Джин Харлоу, делают себе прически, как у Марлен Дитрих или у Греты Гарбо, подражают угловатости фигуры и мужским костюмам Кэтрин Хепберн. Эти звезды сияют с экрана звукового кино. Гламур, с одной стороны, и естественность, с другой, — вот две стороны индустрии, чей девиз: «Продавать любой ценой!»

Но сейчас тяжелое время. Борясь против экономического спада, администрация Рузвельта решила брать налог с товаров, относящихся к сфере роскоши. Миллионы американок, покупающих губную помаду, пудру, лак для ногтей, вне себя от ярости. Экономисты использовали lipstick theory, теорию помады, суть которой сформулировала Элизабет Арден. Дело в том, что во времена кризиса потребление косметики возрастает: женщины не могут купить себе новое платье и удовлетворяют жажду чего-то новенького тюбиком помады. Женщины не отказываются от желания быть привлекательными, но их желания становятся более скромными.

В обеденный перерыв можно наблюдать, как в магазинах «Мacy’s» или «Saks» толпы молодых женщин осаждают прилавки первого этажа, где разложена всевозможная косметика. Наскоро проглотив бутерброд или салат, они пользуются перерывом, чтобы присмотреться к пудре или туши. Прежде чем пойти за покупкой, они тщательно изучали свой любимый женский журнал, и в особенности страницы, посвященные правилам хорошего тона в области косметики. «Занятно подкрасить глаза вечером, но днем это по-прежнему недопустимо», или «Девушек моложе восемнадцати лет мы настоятельно просим отказаться от макияжа».

Журналы вовсю диктуют правила, читательницы чувствуют себя обязанными их соблюдать, чтобы идти в ногу со временем. Реклама обильно использует язык психологии, которая вошла в моду. Продавая крем и помаду, теперь говорят о неврозах, уважении к себе, комплексе неполноценности и подсознании. Массаж лица не просто полезен и приятен коже, он «помогает по-новому посмотреть на жизнь».

Все еще глубоко страдая от разрыва с Эдвардом, Елена ищет средства, чтобы «воздвигнуть крепость против времени». Уже в 1910 году она создала первый крем «Valaze» с гормонами. Продолжая стремиться вперед, желая достигнуть более действенных результатов, она вкладывает деньги в научные поиски.

Елена не первая, кто желает вступить в борьбу со временем. Врач-диетолог Гэйлорд Хаузер становится одним из самых ярых защитников женщин, достигших «второй половины своей жизни», как бережно именует он своих клиенток.

Хаузер родился в Германии, в начале века эмигрировал в Америку и стал любимцем кинозвезд в Голливуде, изобретая все новые и новые оздоровительные режимы. Он занялся в первую очередь женщинами, пережившими климакс, для которых не существовало особого рынка предложений и о которых избегали говорить, словно они стали зачумленными.

Элизабет Арден тоже ищет действенные составы для немолодой кожи. И отважно испытывает свои изобретения на себе. Результат сказывается моментально: лицо у нее покрывается прыщами. Узнав об этом, Елена торжествует.

После долгих месяцев поисков и разработок Елена предлагает покупательницам новый крем «Hormone Twin Youthifier», которым можно пользоваться и как дневным, и как ночным, чтобы обновлять и омолаживать клетки кожи. В последующие годы Елена создаст и другие кремы с гормонами как для лица, так и для шеи, груди и рук. На разработку каждого уходит как минимум три года. Самым знаменитым станет «Ultrafйminine», первый крем, который был одобрен Управлением по контролю над продовольствием и лекарственными средствами. Это было настоящей победой.

Появление новой продукции на американском рынке стало к этому времени более сложным делом, чем раньше. Управление по контролю проверяло все, в том числе и косметику, на которую раньше не обращали внимания. Тушь для ресниц изуродовала нескольких покупательниц, одна из них потеряла зрение. С этих пор косметика стала объектом пристального внимания.

Американская медицинская ассоциация создала комиссию, которая должна следить за терминологией, употребляемой в рекомендациях. Выражения вроде allergy free («не вызывает аллергии») теперь возможно использовать только при наличии медицинского обоснования. Производители обязаны на этикетке помещать список ингредиентов, из которых сделана продукция, или предъявлять его по первому требованию клиента.

При поддержке Элеоноры Рузвельт коллектив потребителей пытается добиться смягчения формулировок в новом законе. Ни Елена Рубинштейн, ни Элизабет Арден не уделяют должного внимания этим проблемам. И напрасно.

Рабочие группы потребителей прилагают множество усилий, стараясь обратить внимание политиков и общественности на свои требования и в конце концов добиваются своего. В 1938 году закон поставлен на голосование, но под давлением общественности, в смягченном варианте. Управление по контролю дает определение косметической продукции, но может контролировать ее только после того, как она появилась на рынке.

Правила рекламы становятся более строгими. В первую очередь производители будут вынуждены изменить наименования своей продукции. Шанель, Ярдли, Буржуа, Элизабет Арден, Елена Рубинштейн терпят убытки из-за нового закона. Управление контроля объявило, что «нет никаких подтверждений тому, что «Youthifier Cream» способен противостоять старению». Пришлось переименовать исторический крем «Valaze Skin Food», потому что словосочетание «питание для кожи» правительственным чиновникам показалось бессмысленным.

Стремясь выработать новое направление в области рекламы, Елена берет нового работника. Это Сара Фокс, только что получившая университетский диплом. Вскоре молодая женщина становится правой рукой Елены, к тому же у нее удивительный дар давать названия новым творениям фирмы Рубинштейн.

— What to do? Что же делать? — вопрошает Елена, обескураженная решениями властей.

Это ее любимый вопрос в случаях, когда она становится в тупик. Сара мгновенно отвечает, что крем можно назвать «Wake Up Cream», «Утренний». Елена с удовольствием присваивает ее идею, заявив, что она блестящая. Подобные находки позволяют ей обходить трудности, созданные Управлением.

Красная дверь, огромная, наглая, — при виде нее Мадам приходила в ярость, как бык при взмахе яркого плаща тореадора. Элизабет Арден недавно открыла роскошный салон красоты на углу Пятой авеню и Пятьдесят пятой улицы. У входа — швейцар в обшитой галуном ливрее: такие стоят у подъездов всех богатых домов в Верхнем Ист-Сайде. В холле во всю стену картина любимой художницы Арден, американки Джорджии О’Кифф.

Всякий раз, проезжая мимо на автомобиле, Елена не могла сдержать досады и гнева. Сама она туда не заходила, но доброхоты описали ей салон во всех подробностях, да и газетчики не поленились, ведь мисс Арден вызывала у них восхищение не меньшее, чем Мадам. Елена отчетливо помнила фотографии в «Vogue» и «Fortune»: кресла, обитые розовым и зеленым атласом, такие же шторы, хрустальные люстры, изумрудные стены в гимнастическом зале, изысканная обстановка на всех шести этажах. «Изобретательность и элегантность наполняют жизнью разреженную атмосферу нейтральных интерьеров в пастельных тонах», — восторгался автор статьи в «Fortune». Салон Елены во многом уступал салону Арден.

В статье их сравнивали, и отнюдь не в пользу Мадам, что особенно ее разозлило. Мол, к мисс Арден переметнулась вся элита, самые богатые и самые утонченные, нувориши и знать. Тогда как мадам Рубинштейн, долгое время опережавшая всех косметологов, «ныне утратила прежний блеск, хотя уровень ее продаж по-прежнему недостижим для конкурентов».

К общему хору присоединился и голос «Life»: «Элизабет Арден — главная помеха торжеству Мадам». Взаимная ненависть не ослабевала, но они были обречены постоянно сталкиваться. Они встречались на званых вечерах, премьерах, в ресторанах. Они выпускали почти одновременно косметику из одинаковых ингредиентов, пытались привлечь на свою сторону одних и тех же журналистов; оказавшись лицом к лицу, не узнавали друг друга и держались с одинаковым высокомерием, и каждая краем глаза следила за соперницей.

Автор статьи в «Fortune» прав: мисс Арден ценою немалых усилий добилась небывалой элегантности. Любовь к лошадям, «ее милым деткам», подсказала ей рецепт чудодейственного крема «8 часов»: основа этого величайшего изобретения — мазь для заживления трещин на копытах. В загородном доме Элизабет устроила санаторий и назвала его в честь своего знаменитого рысака «Maine Chance»; пациенток, плативших, надо заметить, немалые деньги, приучали к диете и физическим упражнениям. Кроме всего прочего, товары Арден славились изящной упаковкой.

— У Рубинштейн дамы покупают косметику для себя, а у Арден — в подарок подругам, — заметила Мадам, не зная, радоваться ей или огорчаться.

Скорее радоваться, ведь она не разорялась на дорогие упаковочные материалы и получала куда большую прибыль. Понемногу она успокоилась и заключила с чувством:

— С ее упаковкой и моими кремами мы покорили бы весь мир.

Их общеизвестное соперничество иногда приводило к весьма недостойным выпадам. Автор все той же статьи в «Fortune» перешел границы допустимого. Откровенно издевался над необычной внешностью Мадам, ее пристрастием к «экстравагантным» нарядам. Эдварду тоже досталось от нечистоплотного критика: его сравнили с букинистом, торгующим старьем на набережной Сены. Если уж на то пошло, назвали бы прямо Шейлоком. Столь явное презрение вполне объяснимо: интеллигенция Нью-Йорка скрывала присущий ей антисемитизм, но иногда проговаривалась.

Мадам не обращала внимания на оскорбления. Красная дверь волновала ее куда больше. Хотя она знала: салоны красоты не для широкой публики, их и будет посещать одна элита. Большинство ее покупательниц, представительниц среднего класса, предпочитало розничную торговлю. В Соединенных Штатах салоны — дело неприбыльное. Но, чтобы поддержать престиж фирмы, необходимо создать нечто необыкновенное, превзойти, затмить ту, «Другую».

Медлить нельзя. Она тоже купила дом на Пятой авеню. Под номером 715. Архитектор Гарольд Стернер оформил фасад, причем она попросила написать на вывеске свою фамилию с маленькой буквы, вдохновившись примером друга Эдварда, поэта Э. Э. Каммингса, который подписывал свое имя: e. e. cummings. Тайный знак уважения мужу.

Выход Мадам на сцену американской индустрии красоты в новом амплуа произвел фурор. А главное, новый салон, обставленный мебелью в стиле барокко по эскизам Ласло Медьеша и Мартина Кейна, стал вечным двигателем рекламы. И кроме того, шедевром современного дизайна. Ни один из прежних ее салонов не поражал таким великолепием и совершенством.

Бумажные обои сине-стального цвета — прекрасный фон для живописи Кирико, графики Модильяни, фресок Паллавичини. Скульптура Надельмана и молодой американки Мальвины Хоффман гармонировала с интерьерами Жана-Мишеля Франка и панно Хуана Миро. Мадам выставила в музейных витринах лучшие образцы из собственной коллекции африканского искусства и старинные кукольные домики. Повесила свои портреты, один — работы Павла Челищева, покрытый цехинами, и другой, вызвавший восторг американских искусствоведов, — кисти Мари Лорансен.

На третьем этаже — собрание редчайших книг по косметологии. На пятом — вся административная часть. Да, это лучший ее салон, безупречный, роскошный, нарядный и конечно же самый американский, ведь его создали художники, знаменитые в Нью-Йорке. Описывая его, журналисты, все как один, твердили: «Swank!»[8]

Венец торжества Елены — ее прославленное нововведение, «День красоты». Рекламные объявления приглашали: «Проведите у нас весь день, и наши специалисты с утра до вечера будут заниматься только вами». Действительно, многочисленные инструкторы по лечебной гимнастике, массажисты, диетологи, врачи, парикмахеры, косметологи, визажисты, маникюрши трудились без передышки: укрепляли, разминали, разглаживали, умащали, придавали форму телу и яркость лицу. С восьми утра до восьми вечера каждую даму окружал целый рой служителей Красоты, и в конце концов даже провинциальная матрона превращалась в богиню.

Прежде всего ее подробно расспрашивали обо всем, просили назвать свой вес, рост, заболевания, рассказать, чем она обычно питается, как ухаживает за собой. Затем, исходя из полученных данных, назначали специальные процедуры, и незабываемый день начинался. Гимнастика для лица под руководством врача из Вены, различные виды массажа, ванны из молока и травяных настоев, увлажнение кожи, новейший крем для тела «Body Firming Lotion», электротерапия, обработка жидким парафином для улучшения циркуляции крови и борьбы с целлюлитом, втирание укрепляющих масел, световые процедуры для загара. И кульминация: изобретенный мадам знаменитый тренажер «San O Thermo», помогающий сжечь лишний жир и омолодить клетки кожи.

После легкого обеда — овощи и рыба на гриле и фрукты на десерт — изнуряющий марафон возобновлялся: во второй половине дня даме делали очищающие маски, затем — модную парижскую стрижку, массаж головы, маникюр и педикюр в комнате с прекрасными мраморными барельефами Мальвины Хоффман. А под конец — урок макияжа при ярком освещении, будто при свете дня.

«День красоты» — удовольствие дорогостоящее: от 35 до 150 долларов. Но дамы были довольны и считали, что цена вполне умеренная. Некоторые по доброй воле даже приплачивали лишнее. Когда изящно и строго одетая девушка провожала их к кассе, помогая нести покупки, они шептали ей:

— А правда, что мадам Рубинштейн выпускает один крем только для себя?

Девушка кивала с серьезным видом:

— Правда. Мадам не предлагает его покупательницам только потому, что он слишком дорогой. Ей неловко, ведь им пришлось бы выкладывать такие деньги за какой-то крем.

— Цена для меня — не главное! Я готова заплатить любую сумму. Мне говорили, что он превосходный!

— Ну, в таком случае, если вы настаиваете…

И счастливая дама удалялась с кремом за сорок долларов.

Можно ли прожить без мужской поддержки? Мадам поневоле привыкла к самостоятельности. И, чтобы не страдать от одиночества, прибегала к проверенным способам: работала до изнеможения, даже больше, чем обычно, путешествовала, играла в бридж с лихорадочным азартом. В Париже партии в бридж составлялись у графини Мари-Бланш де Полиньяк, дамы гостеприимной и светской, в отличие от своей замкнутой нелюдимой матери, знаменитой Жанны Ланвен. В доме графини на улице Барбэ-де-Жуи в Седьмом округе часто собирались знаменитости и русские аристократы, эмигрировавшие во Францию после Октябрьской революции, и обыгрывали в карты парижский бомонд ради хлеба насущного.

Как-то раз в 1935 году на вечере у графини карточным партнером Мадам оказался сорокалетний красавец, рослый, стройный, с правильными чертами лица, высокими скулами, миндалевидными глазами. Князь Арчил Гуриели-Чкония был не только красивым, но еще и жизнерадостным, добродушным, держался непринужденно и сердечно. Они сразу подружились. Князь постоянно ее смешил, хотя играл не менее азартно, чем она. Давно Елена так не веселилась! Подшучивая над ней, он не пощадил ни ее беспомощных попыток схитрить, ни ребяческой злости из-за пустячного проигрыша, но Мадам ничуть не обиделась, лишь хохотала в ответ.

Неужели в его жилах и вправду течет голубая кровь? Не важно. Иной владел когда-то стадом баранов в Грузии, а теперь представлялся разорившимся богачом. Среди многочисленных русских эмигрантов в Париже мнимых аристократов не меньше, чем высокородных шоферов…

Князь неплохо знал Францию, поскольку провел здесь детство. Затем вернулся на родину и окончил военную академию в Москве. Во время революции сражался в Прибалтике на стороне белых. Его отец был известным литературным критиком. По словам князя, род Гуриели упоминался в летописях с XIII века. Его титул — не важно, подлинный он или фальшивый, — произвел впечатление на Елену. Мадам не прочь была бы стать княгиней… Впрочем, мысль о повторном замужестве ее не занимала.

Назойливым советчикам-друзьям она по-прежнему твердила:

— На что мне сдался новый муж?

И не рассказывала им о своем увлечении князем Гуриели: к слову не пришлось.

— Муж всегда пригодится, — возражали ей в кругу самых близких, мечтавших, чтобы она устроила свою личную жизнь. — Будет хотя бы такси вызывать!

Елена приехала в Париж всего на несколько недель, но, несмотря на огромную занятость, старалась не пропустить ни одной партии в бридж. По странной случайности всякий раз именно князь оказывался ее партнером. Затем играли у нее, на набережной Бетюн. Она пригласила и князя.

Арчил не сказал ни слова о том, поразила его или смутила чрезмерная роскошь в ее особняке. Вот безукоризненно воспитанный и от природы сдержанный человек! Елена повела его на крышу, чтобы показать уникальную панораму Парижа. В ночном небе ни облачка, лунный свет ласково окутывал их. Ей было с ним легко, разница в двадцать три года совсем не ощущалась: насколько же он надежнее, доброжелательнее Эдварда! И куда остроумней. Арчил в любой ситуации мог успокоить и отвлечь ее отменной шуткой.

С ним не нужно лезть из кожи вон, доказывая, что ты образованна и развита, и вместе с тем нет недостатка в темах для умной, приятной беседы. Плавность переходов, естественность, простота. Как все жизнелюбы, Арчил обладал очаровательной безмятежностью и неизменно воспринимал происходящее с наилучшей стороны: каждый день для него был праздником. А Елена отчаянно нуждалась в радости и поддержке. Тяжесть каждодневной борьбы, постоянное давление обстоятельств измучили ее. Весь вечер Арчил балагурил, но вдруг стал серьезным:

— Елена, прошу, окажите мне честь, отужинайте со мною завтра!

— Завтра? Мне жаль, но это невозможно. Я возвращаюсь в Нью-Йорк…

Арчил некоторое время удерживал ее руку в своей. Он взял ее за руку сочувственно и почтительно, без тени фамильярности или дерзости. Обошелся без лишних красивых слов, за что Елена была ему благодарна. Приятная, теплая, ласковая рука. Может быть, муж пригодится ей не только для того, чтобы вызывать такси? Что, если она вновь почувствует себя любимой и желанной? Возрасту наперекор…

— А где вы предпочитаете ужинать в Нью-Йорке? — невозмутимо осведомился Арчил.

— В «Colony».

Роскошный ресторан для самых богатых и знаменитых: там стоило показываться время от времени. У нее был любимый столик, официанты знали ее пристрастия и причуды наизусть.

— Отлично, договорились! Мое приглашение остается в силе. Я вам скоро позвоню.

Арчил лукаво улыбался, будто дразнил ее. На мгновение Мадам показалось, что он ее разыгрывает. Но, взглянув в ее растерянное лицо, он вновь посерьезнел. Ей было за шестьдесят, однако она, словно маленькая девочка, пыталась понять по глазам, смеется над нею дядя или говорит правду. На прощание он слегка прикоснулся губами к ее руке. Она невольно вздрогнула и тут же рассердилась на собственную глупость.

По возвращении в Нью-Йорк Елена снова попала в стремительный водоворот непрерывной деловой и светской жизни. Вскоре она забыла о князе. Впрочем, не совсем. Ее сердце учащенно забилось, когда однажды утром секретарша спросила, не желает ли Мадам подойти к телефону: ее спрашивает некий господин Гуриели…

— Елена? Это Арчил. Надеюсь, вы не забыли о моем приглашении? Я приехал в Нью-Йорк и заказал столик в «Colony» на сегодняшний вечер.

Вто летнее утро 1941 года жизнь Мадам шла своим чередом. Никаких неожиданностей и сбоев, с раннего утра только работа, работа, работа. На ближайшую неделю все вечера были расписаны: приемы, коктейли, вернисажи, званые ужины — Елена активно занималась благотворительностью, собирала средства для воюющей Европы, гибнущих солдат. Она отдавала распоряжения, контролировала, подстегивала; она отвечала на вопросы многочисленных журналистов, позировала для снимков в своем доме. Журнал «Life» посвятил ей огромную статью на семи страницах.

Новости из Европы, в особенности из Польши, доходившие нерегулярно и отрывочно, подрывали ее силы, лишали надежды. Родители, Герцель и Гита, умерли еще до вторжения немцев. К счастью, их родне и потомкам, большинству Рубинштейнов и Зильберфельдов, удалось эмигрировать в Австралию и США. Однако Мадам каждый день получала письма от дальних родственников, друзей, знакомых из Польши и других стран, охваченных войной, с просьбами спасти, помочь перебраться в Америку.

В Кракове осталась сестра Регина с мужем, Моисеем Колином. Мадам давно уже не виделась с Малой, младшей дочерью Регины, но они вели постоянную переписку. От нее Елена и узнавала о том, что творится на родине. Тогда никто не понимал истинного ужаса происходящего. Мадам знала одно: ее дяди, тети и другие родственники в опасности. Со многими она не была знакома. Кто-то к моменту ее отъезда в Австралию еще не родился, кто-то был совсем маленьким. Но позаботиться о них — ее долг, семья для нее святое. Так она писала Мале, которая не спала по ночам, беспокоясь о родителях.

Генри, старший сын Регины, жил благополучно в Торонто со своей семьей. А вот средний сын Оскар не стал уезжать из Франции. Он сражался при Дюнкерке, попал в плен, бежал и присоединился к движению Сопротивления. Никто не знал, где он скрывался. Его жена и две дочери, Диана и Жаклин, сначала переехали на юг, в свободную зону, затем, целые и невредимые, добрались до Нью-Йорка. Елена сняла для них квартиру. Она старалась помочь всем польским евреям, обеспечивала их работой и жильем, правдами и неправдами добывала визы.

Немцы захватили Краков в начале сентября 1939 года. И тотчас же объявили евреев вне закона. Гонения усилились, когда в Варшаве сформировали нацистское правительство. В мае 1940 года шестьдесят тысяч евреев вывезли из городов, как говорили, в сельскую местность. Еще через год пятнадцать тысяч оказались запертыми в гетто, пять тысяч пойманы на границе при попытке покинуть страну.

Огромное гетто устроили к югу от Познани, родного города Титуса. За высокой каменной стеной и колючей проволокой оказались двадцать тысяч несчастных. Немцы построили на территории гетто фабрику и заставляли евреев работать день и ночь. Их рабский труд использовали также на окрестных стройках и нескольких расположенных неподалеку предприятиях.

В сентябре 1945 года Елена прибыла в Париж рано утром, едва живая от усталости после длительного многотрудного путешествия. Она пересекла Атлантику на грузовом судне вместе с солдатами; естественно, о довоенных удобствах и роскоши не могло быть и речи. С величайшим трудом удалось раздобыть билет, стоивший целое состояние, в крошечную каюту, куда помимо Елены набилось еще пять женщин. Арчил не смог ее сопровождать, так как второй билет нельзя было достать ни за какие деньги. Однако он обещал приехать в Европу при первой возможности.

Мадам не просто устала, она была на грани нервного срыва. Ей так не хватало князя, его улыбки, поддержки, ласки, шуток. Елена ехала от Гавра на машине, заплатив немыслимую сумму, поскольку бензин ценился на вес золота, и видела в окно лишь запустение и разруху. По собственному признанию Мадам, сердце у нее обливалось кровью: за пять лет войны от прежней Франции не осталось и следа. Сначала Елена наведалась в особняк на набережной Бетюн, и его вид отнюдь ее не утешил. Она впала в отчаяние. Хотя в Нью-Йорке ей рассказывали ужасы, хотя она готовила себя к тому, что ее дом разорен, действительность превзошла самые худшие ожидания.

— Как могли люди, взрослые люди, натворить такое? — повторяла она вслух, обходя изуродованные комнаты.

Оккупанты разворовали большую часть вещей, остальное перепортили и испачкали — последовательно, методично, с извращенным удовольствием. Бесследно исчезли кресла в стиле Наполеона III, комод с инкрустацией из перламутра, китайские вазы, старинный фарфор. Там, где со стен сняли картины, на цветных бумажных обоях остались темные прямоугольники. Уцелевшая мебель находилась в крайне плачевном состоянии: у стульев отломаны спинки, буфет с маркетри со всех сторон прожжен сигаретами, у кресел вспорота бархатная обивка, конский волос и пружины торчат наружу. Ломберный стол в стиле Людовика XVI вынесли на открытую террасу да так и бросили выгорать на солнце и мокнуть под дождем круглый год. Статуя Афродиты служила солдатам мишенью для стрельбы, выбоины от пуль остались повсюду на стенах, дверях, потолке. Дорогие ковры сгнили. Покидая особняк, нацисты, одержимые жаждой разрушения, напоследок выбрасывали мебель из окон. Бессмысленность этого варварства особенно возмущала Елену.

Позднее, когда жизнь в Париже наладилась и Луи Сью взялся за реставрацию особняка, Мадам попросила его не трогать разоренный холл, чтобы осталась память о бесчинствах захватчиков. До этого ей пришлось жить как на бивуаке, довольствуясь самым необходимым. После немцев осталось достаточно постельного белья, подушек, покрывал. Немного передохнув, мадам Рубинштейн начала подсчитывать убытки, понесенные ее фирмой во Франции за годы войны.

Косметическая фабрика в Сен-Клу разрушена до основания, украдены секреты изготовления многих лосьонов и кремов. Мельница в Комб-ля-Виль старательно стерта с лица земли, от фарфоровых раковин остались одни осколки, каждую нарочно разбивали молотком. Чувствовалось, что враг отводил душу. Счета в банках аннулированы, деньги пропали, архивы сожжены. Однако потеря имущества ничто по сравнению с гибелью людей. В окружении Елены все понесли тяжелые утраты. 170 тысяч солдат пали на полях сражений; 280 тысяч взрослых и детей были отправлены в лагеря, в том числе 75 тысяч евреев; 150 тысяч мирных граждан погибли во время бомбардировок и городских боев.

Вернувшись в Париж, Мадам бросилась искать довоенных друзей, знакомых, сотрудников фирмы. То и дело обращалась в префектуру полиции за сведениями, адресами; сопоставляла разрозненные факты, пытаясь понять, что же сталось с тем или иным человеком.

Многие погибли. Елену глубоко потрясло то, что пропал без вести Луи Маркусси. Многие стали нищими. Эммануил Амейзен, директор по продажам в парижском филиале фирмы Рубинштейн, племянник Эдварда Титуса, объявился у дяди измученный, исхудавший, но живой. В 1940-м он попал в окружение и был отправлен в Померанию, в лагерь для военнопленных, где и оставался до последних дней войны, пока генерал Паттон не освободил заключенных.

Мадам с величайшей радостью вновь наняла всю свою довоенную прислугу: Гастона, Эжени и Маргерит. Особняк на набережной Бетюн превратился в сборный пункт и бесплатную столовую для неимущих. Елена умудрялась раздобывать продукты и кормить всех, кто приходил к ней за материальной и моральной поддержкой.

После освобождения Парижа прошел год, но горожанам жилось по-прежнему трудно. Из-за карточной системы они скудно питались и плохо одевались, часами простаивали в длинных очередях. Только самые богатые находили все, что им нужно, на черном рынке. Во многих кварталах электричество, газ и воду отключали в определенное время суток. Не хватало угля для отопления домов и движения паровозов, не было бензина для городского транспорта и частных автомобилей. Парижане ходили пешком, ездили на велосипедах или на метро, когда оно работало.

Только с телефоном все было в порядке, и это казалось чудом. Елена недолюбливала механизмы всякого рода, но все-таки беседовала с Арчилом, который жил припеваючи в Голливуде, как истинный светский лев, а также с Хоресом, оставшимся в Нью-Йорке. Последнего она заставила приехать в Париж, едва наладились трансатлантические рейсы; она хотела помириться с сыном и к тому же чувствовала себя одинокой, несмотря на толпу людей вокруг.

Мадам Рубинштейн могла бы сама вернуться в Америку и наслаждаться заслуженным отдыхом и комфортом. Ей исполнилось семьдесят два года, и она была сказочно богата. Никто бы ее не осудил. Вместо нее остатки имущества во Франции спасали бы другие, к примеру тот же Оскар Колин. Но Мадам никогда и никому не передавала своих полномочий. С отвагой первопроходца она решила остаться в Париже и снова все начать с нуля — одна, без посторонней помощи, как в былые времена. Такая задача ее не пугала, а, напротив, воодушевляла. Собственным примером она хотела доказать всему миру, что победа над врагом одержана не зря.

Борьба, преодоление трудностей помогали ей чувствовать себя по-настоящему живой, и город тоже оживал, несмотря на карточную систему, лишения, нищету. Прежде всего надлежало доказать городским властям, что она законно владеет значительным недвижимым имуществом. Поскольку все купчие пропали, Мадам пришлось набраться терпения и вступить в длительные переговоры.

Как только ей вернули здания салонов, некогда закрытых немцами из-за дефицита косметической продукции, она отремонтировала их и набрала в штат всех, кто работал здесь до войны. По крайней мере всех, кто выжил и хотел трудиться.

Каждое утро они с Хоресом отправлялись пешком на улицу Фобур-Сент-Оноре.

Даже израненный, заторможенный, обедневший Париж наполнял ее сердце радостью, какой она никогда не ощущала в Нью-Йорке. Всю дорогу Мадам болтала с сыном. Как трогательно смотрелись вместе эти двое: приземистая широкоплечая мадам Рубинштейн в меховой накидке и шляпке-котелке торопливо семенила, с трудом поспевая за бородатым гигантом; он все пытался взять ее под руку, но не решался, уловив едва заметное напряжение. Елена с детства терпеть не могла, когда к ней прикасались.

Впрочем, присутствие Хореса ее умиротворяло, по крайней мере на некоторое время. Вдыхая зимний парижский воздух, любуясь игрой солнечных лучей, рассыпавших разноцветный бисер по черной глади Сены, Мадам с особенной остротой ощущала, как ей посчастливилось: она жива и рядом любимый сын, а ведь столько людей вокруг потеряли близких…

Увы, взаимонепонимание, обида, досада, гнев, боль, невысказанные упреки по-прежнему отравляли их отношения. Просто они позабыли об этом, увлеченные восстановлением салонов. Им было некогда каяться друг перед другом и мириться, к тому же Елена не выносила подобных сцен, ненавидела жалобы, слезы, телячьи нежности. Ее нельзя назвать бессердечной, она горевала и мучилась чаще других, но не умела выражать свои чувства, скрывала, что уязвима. Никогда и ни с кем она не пускалась в откровенности.

После стольких лет Елена вернулась в Америку. Американцы оплакивали триста тысяч сограждан, погибших во время войны, но, само собой, США пострадали гораздо меньше, чем европейские государства. Страна успешно переходила к мирной жизни. Экономика быстро восстанавливалась за счет производства товаров широкого потребления, ведь на сцену вышли весьма многообещающие покупатели — представители среднего класса, богатеющие горожане. Конгресс проголосовал за создание жилых пригородов. И повсюду возникли цветущие предместья, ряды однотипных частных домов с одинаковыми газонами, жаровнями для приготовления барбекю и баскетбольными площадками. Местная молодежь обожала бейсбол и боготворила Джо Ди Маджо.

Не отличалось разнообразием и внутреннее убранство домов. На первом этаже располагалась оснащенная новейшей бытовой техникой кухня, рядом — столовая и гостиная. На втором этаже — спальни. Modern way of life[16] быстро распространялся по всему миру и требовал, чтобы женщина вернулась к домашнему очагу, возрождая освещенные веками традиции. Клепальщица Рози была забыта, будто ее и вовсе не существовало. Сразу же по окончании войны четыре миллиона женщин потеряли работу, причем половина из них была прежде задействована в тяжелой промышленности. Те, что упорно отстаивали свою независимость, устраивались теперь продавщицами и секретаршами безо всякой надежды на продвижение по службе.

Число работающих женщин тем не менее увеличивалось, однако этот процесс наталкивался на сопротивление консервативно настроенных людей, в том числе психологов, репортеров и ведущих телепрограмм. Они торжествующе заявляли: «Ко всеобщему счастью, женщины наконец-то поняли, что дом и семья для них важнее всего!» Как по мановению волшебной палочки во Франции и в Америке исчезли эмансипированные богемные дамы, а вместо них откуда ни возьмись появились любящие жены и многодетные матери.

Дом стал главным оплотом противников коммунизма, борцов со злыми силами. Браки становились все более и более ранними, в каждой семье было не меньше троих детей. Дочери состоятельных родителей поступали в университет с единственной целью — сделать хорошую партию. Надев золотое кольцо, они прятали диплом в шкаф вместе со свадебным платьем и больше не вспоминали о нем. Викторианские добродетели вновь восторжествовали, и девушки, казалось бы, подчинились требованиям общества без жалоб и сопротивления.

Но, как ни странно, пациенток у психоаналитиков стало больше, женщины теперь все чаще спивались и привыкали к антидепрессантам. Ожидающая в образцовом доме возвращения из большого города с пятичасовым поездом верного супруга и кормильца, окруженная сытыми нарядными детьми, мать семейства изнывала от скуки, словно поджаривалась на медленном огне. Ее жизнь обесцветилась, обессмыслилась. Десять лет спустя писательница Бетти Фриден очень точно изобразит такую жизнь в «Тайне женственности», едком феминистском памфлете, появление которого будет подобно взрыву.

Экономическая стабильность в государстве всецело зависит от женщин. Они — главные потребители. Естественно, без них немыслимо производство косметики. В 1948 году у девяти «современных американок» из десяти была помада, а у четверти из них — тушь для ресниц и тени для век.

Постепенно косметику начали продавать в гипермаркетах и моллах, храмах возрожденной Америки. Умножилось и количество людей, развозивших ее по предместьям. За пятнадцать лет торговый оборот «Avon» увеличился в восемь раз. Специалисты по рекламе в крупных агентствах, сосредоточившихся на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке, разрабатывали все более точную стратегию воздействия на женщин-потребителей, подразделяя их на группы: домохозяйки, студентки, секретарши, продавщицы, афроамериканки, азиатки и так далее. Снова, как в начале века, ключевым словом для макияжа стало определение «незаметный»: «Красьтесь так, чтобы этого не было видно». Вскоре к нему присоединилось и требование «стойкости»: «Пусть помада остается на губах у вас, а не у него».

Фирма Рубинштейн выпустила новую пудру, шелковую, «Silk Powder». В Европе она имела бешеный успех, но в США на нее наложило запрет Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных препаратов; однако рекламное агентство совершило удачный обходной маневр, и новая пудра появилась на американском рынке. Между тем Елена никогда не считала пудру, помаду, тени и румяна основной продукцией фирмы, уделяя внимание множеству других проектов. За послевоенное десятилетие Мадам изобрела два удивительных крема: первый — тонизирующий, «Contour lift firm», и второй — витаминный, с производными очищенного ланолина, «Lanolin vitamin formula», на основе масляно-водной эмульсии.

Такая эмульсия была внове: до сих пор в косметологии использовали другую, водно-масляную, где мельчайшие капельки воды рассеяны в масляной среде; ее текстура слишком жирная, хотя успешно увлажняет и защищает кожу. В масляно-водной, напротив, капельки масла окружены водой, что создает легкую консистенцию.

Фирменная программа косметических процедур теперь называлась «Five day laife of beauty» — «Пять дней, посвященных красоте». Ее обновила Мала. Четыре дня женщины вечером после работы приходили в салон, где обучались основным принципам ухода за кожей, а затем проводили здесь всю субботу. Ими, как и прежде, занимались косметологи, массажисты, диетологи и тренеры по физкультуре. Благотворительная программа «Beauty therapy» («Целительная сила красоты») предназначалась для пациенток больниц. Она способствовала улучшению их настроения и скорейшему выздоровлению. Затем Мала разработала специальную программу для слепых.

Он был худым, высоким, рыжеватым, с характерной ирландской внешностью и держался немного скованно, что свойственно отставным военным. Да, его предки были ирландцами, об этом свидетельствовало и его имя: Патрик О’Хиггинс. Но родился он в Париже после Первой мировой войны. По его собственному признанию, «растили его в строгости, приучая к повиновению», поскольку богатые родители, любившие странствовать по всему свету, совсем рано отдали его в закрытую школу для мальчиков; сначала он учился в английском пансионе, затем — в швейцарском. В восемнадцать лет Патрик стал военным, служил в Канаде, Англии и Ирландии. Пехотным офицером участвовал в Рейнско-Рурской операции под командованием Монтгомери, был тяжело ранен и два долгих года пролежал в госпитале.

Демобилизовавшись, Патрик О’Хиггинс отправился в Нью-Йорк. Быстро завел немало знакомств в артистической среде Гринич-Виллидж, подружился и со многими аристократами, поскольку отлично знал все неписаные законы высшего общества. Как-то само собой вышло, что он стал корреспондентом «Flair» — этот журнал выпускала знаменитая Флер Коулис, писательница, художница, журналистка, хозяйка престижного салона.

Однажды ясным зимним утром О’Хиггинс случайно встретил Мадам на улице. Так странно свела их судьба. Он шагал по Мэдисон-авеню, спеша в редакцию «Flair», как вдруг заметил забавную крошечную женщину в черном котелке и норковой шубе с хвостиками, буквально бежавшую по широкому тротуару. Любопытный от природы, Патрик не удержался и пошел следом за маленькой незнакомкой, смешной и таинственной.

Вскоре они поравнялись с графом Федерико Паллавичини, известнейшим итальянским живописцем и художником по интерьерам, в свое время приложившим руку к оформлению салонов Рубинштейн. Теперь граф стал художественным редактором «Flair». Он приветливо раскланялся с Еленой и О’Хиггинсом. Так Мадам впервые обратила внимание на воспитанного элегантного молодого человека с непринужденными манерами, носившего поношенный твидовый пиджак, английскую рубашку и легкие кожаные ботинки не по погоде. Она не сказала ему ни слова, развернулась и побежала дальше, торопясь в свой салон.

Патрик спросил у старшего коллеги, кто эта дама.

— Ну как же, она Сара Бернар в парфюмерии, — ответил Паллавичини, глубоко пораженный невежеством юноши, в остальном довольно эрудированного и знакомого лично со многими знаменитостями из разных стран. Однако О’Хиггинс действительно никогда не слыхал о Елене Рубинштейн. И абсолютно не интересовался косметикой.

Вскоре Елена и Патрик встретились вновь на коктейле у Флер Коулис. Мадам властно подозвала его к себе и учинила форменный допрос. С годами ее жадное любопытство к людям не ослабело, она любила молодежь и подпитывала себя энергией, общаясь с нею. Патрик рассказал, что пишет для журнала «Flair». Мадам отнюдь не выразила восторга и предсказала, что столь претенциозное издание рано или поздно потеряет подписчиков.

— Когда журнал прогорит, приходите ко мне, я что-нибудь подыщу для вас.

После недолгого отдыха в Каннах Мадам вернулась в Нью-Йорк и снова с головой окунулась в работу, чтобы не думать все время о князе, а главное, чтобы не дать Арден, Ревсону и Лаудер восторжествовать. Сохранять абсолютное первенство на рынке становилось все трудней, конкуренция ужесточилась, ставки неуклонно росли.

К концу 50-х американцы уже тратили по четыре миллиарда в год на косметическую продукцию. Двадцать миллионов молодых самостоятельных женщин, гордость нации, ухаживали за собой с невиданным прежде усердием и стремились выглядеть наилучшим образом. Особенно модным стал контурный карандаш. Красавиц актрис с глазами лани — Ингрид Бергман, Элизабет Тейлор, Грейс Келли, Риту Хейворт, Сид Чарисс, Ким Новак и Мэрилин Монро — женщины копировали в мельчайших деталях, от густо покрытых лаком причесок до туфель лодочек на головокружительно высоких каблуках.

Выручка от продаж становилась заоблачной, и многие спешили отхватить свой кусок пирога, например рекламные агентства, которые покупали для своих клиентов эфирное время на радио, место в газетах, журналах, других средствах массовой информации. И конечно же на телевидении: оно сразу же выдвинулось на первый план. Мадам скучала перед крошечным экраном, но Дэвиду Огилви удалось переубедить ее. Она решила попробовать. Ее бесило, что Чарльз Ревсон добился такого успеха, вкладывая деньги в любимую всеми передачу «Вопрос на 64 000 долларов». Теперь его торговый оборот был выше, чем у фирмы Рубинштейн. Елена согласилась стать спонсором шоу Сида Сизера, актера не слишком интеллектуального, зато весьма популярного.

Первое краткое рекламное объявление дали до заглавных титров. То был миг ее всенародной славы. Она восседала на троне под балдахином в белом атласном платье от Диора и в соболях, с жемчужным ожерельем в три ряда. Глубокий голос с мягким акцентом вкрадчиво произнес:

— Я Елена Рубинштейн, уделите мне всего десять минут внимания, и вы станете на десять лет моложе.

Телезрители влюбились в нее. Всех околдовал чарующий голос Мадам. У нее он действительно был приятным, но в эфире текст читала русская актриса. К этой уловке пришлось прибегнуть, поскольку записать саму Елену не удалось: от волнения она спотыкалась на каждом слове. И руки у нее дрожали, поэтому крупным планом показали унизанные кольцами пальцы ее племянницы Малы. И все-таки люди видели настоящую мадам Рубинштейн.

К ее величайшему сожалению, на торговом обороте это никак не отразилось. Зато изменилось отношение к ней самой, ведь до сих пор все знали только фирму, а не ее основательницу. Впервые миф обрел реальное воплощение — легендарная миллиардерша, жившая в заоблачных далях, чуть ли не выдумка журналистов, вдруг оказалась маленькой энергичной приветливой женщиной, которая всю жизнь стремилась сделать других красивее.

В восемьдесят пять лет Мадам ощутила, что значит стать знаменитой. Теперь ее пародировали комики в ночных клубах, в «New Yorker» опубликовали на нее карикатуру. Когда она садилась в такси, шоферы узнавали ее и радостно приветствовали: «Hi, Helena!» Расспрашивали ее о сыновьях и племянниках, а некоторые даже шептали ласковые слова на идише. Леонард Лайонс, знаменитый журналист, бессменный ведущий рубрики в «New York Post», которую читатели каждый раз ждали с особым нетерпением, назвал Елену «еврейской королевой Викторией».

Телевидение впервые показало ее публике и сделало известной на всю страну. Когда шоу закрыли, Мадам продолжала платить за рекламу в эфире, хотя Огилви и многие другие из ее окружения были настроены скептически и считали это дорогостоящим капризом. Однако Елена сделала верный ход. Новый дезодорант ее фирмы рекламировали перед трансляцией матча по боксу, она и сама обожала все виды единоборств. Елена мгновенно отмела возражения, сказав: «Когда пот льется градом, любой вспомнит о дезодоранте». И действительно он пошел нарасхват, Мадам оказалась права.

Вскоре Елене представилась возможность позлорадствовать: организаторов передачи Чарльза Ревсона обвинили в мошенничестве. Прошел слух, будто они сами выбирали победителя и заранее давали ему листок с вопросами. Разразился страшный скандал, но никто так и не смог доказать справедливость этих обвинений. Акции его фирмы выросли моментально. Позднее Ревсона заподозрили в том, что он устанавливает подслушивающие устройства в офисах своих конкурентов. Мадам Рубинштейн никогда не опустилась бы до такого.

а, она постоянно боролась за жизнь.

Два раза в год прилетала из Америки в Европу вместе с врачом, медсестрой и Патриком, без которого не могла обойтись. В Париже не пропустила ни одного из зимних и летних показов новых коллекций ведущих модельеров. Ее интерес к моде не ослабевал. В январе 1962 года в салоне на улице Спонтини Мадам приветствовала дебют Ива Сен-Лорана, как некогда поощряла и поддерживала Шанель, Пуаре, Баленсиагу, Диора, Скьяпарелли и многих других. У Сен-Лорана она сразу купила строгий костюм из чесучи, муслиновое платье, вышитую блузу и длинное пальто, которое потом обменяла на вечерний наряд.

В архиве Дома моды бережно хранятся записи всех заказов со дня его открытия; там зафиксировано, что Мадам — одна из самых первых покупательниц. Друг и компаньон Сен-Лорана Пьер Берже утверждает, будто в день первого показа манекенщицы пользовались косметикой фирмы Рубинштейн. Мадам даже собиралась выпускать духи совместно с молодым модельером, но договор так и не был подписан: сотрудники Елены воспротивились. Пьер Берже не припомнит почему.

Он встречал Мадам у Мари-Луизы Буске за несколько лет до открытия Дома моды и поныне восхищается ею: «Ни у кого не замечал такого умного, проницательного взгляда. Какая осанка, какие изысканные манеры! Она была истинной леди. Ее богатство не бросалось в глаза, превыше всего она ценила искусство».

Патрик исправно сообщал журналистам обо всех перемещениях Мадам. Куда бы она ни пришла — на вернисаж, модный показ, коктейль, премьеру, — везде к ней тянулись микрофоны и объективы камер. На пороге девяностолетия к Елене пришло всеобщее признание, необходимое ей как воздух.

Как известно, Мадам до последнего вздоха не выпускала из рук свое знаменитое завещание. В нем на сорока четырех страницах — причем двадцать семь из них занимали всевозможные приписки и дополнительные пункты — было упомянуто более сотни наследников. Каждому назначена определенная сумма, кому-то — большая, кому-то — скромная. Многие были разочарованы. Сочли, что их обошли. А слуга-филиппинец, верой и правдой служивший Елене многие годы, пришел в ярость, узнав, что хозяйка назначила ему пожизненную ренту: пятьсот долларов в год…

Мале достались ожерелья из белого и черного жемчуга, картина Дерена, скульптура Надельмана, полотно Кандинского и рента — пять тысяч долларов ежегодно. Она по-прежнему входила в совет директоров. И Патрик глубокомысленно замечал: «Как знать? Может быть, тетка мечтала, чтобы племянница продолжила ее дело. Оставь она ей более солидную сумму, Мала наверняка отошла бы от дел». Он, безусловно, несправедлив. После смерти Елены установился несокрушимый «союз трех»: во главе предприятия встал Рой, вице-президентом назначили Оскара, а Малу, отвечавшую за внедрение новой продукции и ее распространение, — его заместительницей.

Патрика и самого не слишком щедро вознаградили за преданность. Он получил пять тысяч долларов единовременно, и еще Мадам назначила ему пожизненную ренту — две тысячи долларов в год. (Патрик О’Хиггинс умер в июне 1980 года в возрасте пятидесяти восьми лет.) Если верить адвокату Елены, она внесла этот пункт в завещание, заметив довольно грубо:

— Добавим, иначе он сдохнет с голоду!

Как ни странно, Патрик ничуть на нее не обиделся и даже нашел, что сказать ей в оправдание.

Он рассуждал примерно так: «Во-первых, я ей не родственник. Во-вторых, я служил ее богатейшему величеству всего-то четырнадцать лет. Предположим, я проживу еще лет двадцать (в действительности ему предстояло прожить восемнадцать лет, но он, само собой, не знал об этом). Выходит, Мадам оставила мне вполне приличную сумму: сорок пять тысяч долларов. И хорошо, что я получу их в рассрочку. Мадам отлично знала, как я расточителен, и всегда оберегала меня от моих пороков».

Через несколько месяцев после смерти Мадам ее душеприказчики уполномочили нью-йоркскую галерею «Parke-Bernet» распродать с аукциона ее украшения. Шума было много, мероприятие широко освещали по телевидению и в прессе, однако результат разочаровал многих. Драгоценности раскупили за три часа, но все ее «роскошные» жемчуга, купленные в Ницце в то время, когда они с Эдвардом Титусом впервые поссорились, массивные кольца, золотые серьги с грушевидными бриллиантами, сапфиры, топазы, рубины и изумруды размером с голубиное яйцо принесли устроителям лишь полмиллиона долларов, то есть треть той суммы, на которую они рассчитывали, выставив на торги сокровища Елены.

Вскоре та же галерея распродала и ее коллекцию произведений искусства. Аукцион длился десять дней. По его окончании душеприказчики получили пять миллионов долларов, половину налога на наследство. Коллекцию систематизировали, напечатали пять увесистых томов каталога: отдельно живопись, отдельно графика, скульптура, примитивное искусство народов Африки, Австралии и Океании, антиквариат и гравюры вместе. Десять тысяч посетителей любовались этим уникальнейшим собранием.

Несколько полотен оказались подделками, ведь «и Мадам иногда ошибалась». К примеру, портрет поэта Гийома Аполлинера якобы кисти Пикассо. Их сняли с торгов. Но остальные впоследствии стоили невероятно дорого, что особенно впечатляет, если учесть тот факт, что Елена приобретала их по дешевке. Одна только маска сенуфо[26] потянула на восемьдесят тысяч долларов, а «Птицу в пространстве» Бранкузи купили за сто сорок тысяч.

В 1990 году жемчужину коллекции африканского искусства мадам Рубинштейн, «Царицу Бангва», перепродали за три миллиона пятьсот тысяч долларов те же самые коллекционеры, которые приобрели ее на том первом аукционе за двадцать девять тысяч… Тогда же аукцион «Сотбис» выставил на торги «Белую негритянку» Бранкузи, некогда принадлежавшую Мадам, со стартовой ценой восемь миллионов долларов.

Почти все богатство Елены досталось ее ближайшим родственникам. Сын, внуки, племянники и племянницы получили по завещанию весьма солидные суммы. Но им пришлось заплатить огромный налог, чтобы вступить в права наследования, и к тому же основной капитал был вложен в фирму Рубинштейн. Им выплачивали только проценты с него. Мадам таким образом дала понять, что все обязаны трудиться и зарабатывать свой хлеб в поте лица.

Часть денег она оставила Фонду Елены Рубинштейн, его офис располагался по-прежнему на Мэдисон-авеню. Когда имущество фирмы позднее распродали, фонду отошла часть ее американских акций, некоторая недвижимость в США, филиалы в других странах. Фонд многие годы возглавляла семья Мадам. Сначала президентом стал Оскар Колин, затем его дочь, Диана Мосс. Впоследствии Сьюзен и Луи Слезен, внуки Роя, умершего в апреле 1989 года, заняли посты директора и казначея.

Фонд располагался в невзрачном здании, зато внутри был украшен драгоценными полотнами: портретами Мадам кисти Дали, Дюфи, Эллё, Вертеса. Самым внушительным среди них выглядело произведение Грэхема Сазерленда, самым изящным — Марии Лорансен. «Меня обогатили женщины, — сказала мадам Рубинштейн на торжественном открытии фонда, — и я хочу, чтобы деньги вернулись к ним и их детям, хочу, чтобы их жизнь улучшилась». Фонд назначал стипендии и выделял ежегодно от одного до двух миллионов долларов на медицину, образование и культуру.

Некий адвокат, купивший огромную квартиру на Парк-авеню, знаменитый «воздушный замок», через год перепродал ее… Чарльзу Ревсону! Нетрудно представить, как «этот тип» наслаждался окончательной победой над почившей Императрицей. Больше двух лет он потратил на переустройство дома и отделку по своему вкусу, ребяческому и вульгарному.

Патрик О’Хиггинс однажды обедал у него и рассказывал потом со свойственной ему язвительностью, что кричащая аляповатая обстановка нувориша «насмешила бы Мадам до слез». Глаз у бывшего секретаря был наметанный, острый, от него ничто не укрылось. Патрик мгновенно вспомнил фразу Елены: «Король лаков для ногтей — личность весьма заурядная, в этом секрет его успеха».

Особняк на набережной Бетюн сначала купил граф де Шандон, потом — богач-ливанец, затем он его еще кому-то продал. Парижский архитектор и дизайнер Франсуа Граф полностью изменил его фасад и внутреннее убранство. По его свидетельству, от прежнего дома сохранилась только обширная терраса, откуда открывается великолепная парижская панорама, и лестничные перила.

Мадам позволила своей сестре Стелле жить в доме номер 216 на бульваре Распай. Ческа поселилась в Лондоне, в квартире, оформленной Дэвидом Хиксом. Через полтора года после смерти Елены она последовала за ней.

Наследники мадам Рубинштейн не смогли управлять столь масштабным предприятием и вскоре продали его «Colgate Palmolive» за сто сорок три миллиона долларов. Родственники Мадам полностью отошли от производства косметики. К сожалению, и новые хозяева не справились с конкуренцией. Они предприняли ряд рекламных акций, но престиж фирмы неуклонно шел на спад.

В 1980 году небольшое косметическое предприятие «Albi Enterprise Inc» попыталось вдохнуть жизнь в фирму Рубинштейн, но тоже потерпело поражение.

В 1988 году ее приобрела компания «Л’Ореаль». С тех пор продукция фирмы популярна в тридцати странах. Уровень продаж достигает высшей отметки в Европе и в Азии, где у Елены Рубинштейн и прежде были самые высокие показатели роста.

Наибольшим спросом пользуется тушь «Lash Queen Feline Blacks», что вполне естественно, ведь именно специалисты фирмы Рубинштейн некогда изобрели первую влагостойкую жидкую тушь для ресниц. И нынешние ученые своим творческим потенциалом и жаждой открытий не уступают прежним.

Использование высоких технологий позволило выпускать такие кремы, как «Collagenist», «Prodigy», а также «Prodigy Powercell», стимулирующий омоложение клеток кожи. По примеру Мадам фирма активно сотрудничает с ведущими врачами лучших клиник. Генеральный директор по международным соглашениям Элизабет Сандагер убеждена: «Если бы Мадам по-прежнему возглавляла фирму, она бы, безусловно, одобрила подписание договора о сотрудничестве с доктором Пфульгом, создателем клиники пластической хирургии в швейцарском городе Монтрё. Согласно этому договору, мы выпускаем с 2008 года специальные заживляющие средства нового поколения для послеоперационной реабилитации пациентов».

Программа финансовой поддержки женщин-ученых во всем мире, осуществляемая при участии ЮНЕСКО, тоже продолжает дело мадам Рубинштейн, которая всегда рассматривала косметологию как науку.

В 2007 году лицом фирмы стала Деми Мур. Решительная, умная, отважная и привлекательная, она словно явилась новым воплощением Елены Рубинштейн. Нет сомнений, они бы друг другу понравились.

Спасибо Джейн Крич, Барбаре Фридман, Диане Мосс, Николя Папасу, Лори Шэпли из Нью-Йорка; Альфреду Зильберфельду и Барри Титусу из Флориды; Оливье Амейзену, Еве Амейзен, Пьеру Берже, Мари Шово, Эдмонде Шарль-Ру, Шарлю Данцигу, Беатрис Дотрем, Литке Фассе, Франсуа-Жозефу Графу, Бернару Миноре, Кристине Мю, Элайне Сьолино, Антуану Зильберфельду, Маугоше Смораг из Парижа; Эрике Фридман из Канн, Кристиану Уолмару из Лондона.

Все они помогали мне, что-то проясняя и уточняя, всегда благожелательно и всегда любезно уделяя мне время.

Большое спасибо уже отошедшему в мир иной Патрику О’Хиггинсу. Его увлекательный, полный живости и тепла рассказ о своей хозяйке сразу пробудил во мне любовь к Елене Рубинштейн. Мне жаль, что нам не довелось с ним встретиться.

Спасибо Элизабет Сандаже, директрисе «Л’Ореаль Люкс», Элен-Мари Арвейе, бывшей директрисе по связям Елены Рубинштейн, Флоранс Лафражет, которая заменила ее на этом посту. Они втроем предоставили мне возможность работать с ценными архивами Елены Рубинштейн в Париже, помогали мне и поддерживали меня в моих поисках.

Не меньше я благодарна и Тьери Консини.

Спасибо Сьюзен Слезен, она дружески открыла мне двери своего издательства в Нью-Йорке, свои архивы и поделилась восторженными воспоминаниями о «бабушке».

Спасибо Манюэлю Каркассону, моему издателю и дорогому другу, который был инициатором этого проекта, верил в него, заставлял меня продвигаться все дальше, «давать больше», переходя пределы моих возможностей.

Спасибо Шарлин Буржуа-Таке за ее увлеченность и острое, четкое восприятие текста.

Спасибо «команде мечты» дома номер 61 по улице Сен-Пер, Кристофу Батаю, Антуану Буссену, Алине Гурдьель, Аньес Нивьер, Мюгет Вивьян и Жану-Франсуа Пага, вдохновенному главному художнику.

Спасибо Сюзанне Леа, ее энергии и дружбе и ее «удобным туфелькам, благодаря которым можно завоевать мир».

Елена Рубинштейн в Польше в молодые годы. Она родилась в 1872 г. и была старшей из восьми сестер. Елена — в центре, ее мать — справа. Вокруг них — три младшие сестры Елены.

Елена во время своего первого приезда в Париж (1905 г.). На ней платье от английского модельера Ворта, ее «первое вечернее платье». Всю жизнь она одевалась у лучших кутюрье: Дусе, Пуаре, Шанель, Баленсиаги, Скьяпа-релли, Сен-Лорана…

Мадам в 30-е годы. Она любила крупные камни и жемчуг и частенько надевала вместе настоящие драгоценности и поддельные. К 1941 г. стоимость ее ювелирной коллекции перевалила за миллион долларов. «Украшения — лучшие друзья женщины, они подчеркивают ее индивидуальность», — говорила она.

Елена с сыновьями Роем и Хоресом у загородного дома в Гринвиче, штат Коннектикут.

Елена (в центре) с сестрами: Манкой (слева) и Стеллой (справа). 1920 г.

Эдвард Уильям Титус, первый муж Елены, американский журналист польского происхождения, библиофил, книготорговец, издатель.

Из-за своей страсти к путешествиям, особенно морским, Елена довольно много времени проводила на борту океанских лайнеров. Елена с сыном Роем, художником Ласло Медьешем и композитором Николаем Набоковым.

Елена в одном из своих любимых костюмов, созданном Эдвардом Молине.

Елена со вторым мужем, грузинским князем Арчилом Гуриели-Чкония. Он был на двадцать лет ее моложе. Она вышла за него замуж в 1938 г., сразу после официального развода с Эдвардом Титусом.

Елена с дочерью своей младшей сестры Регины, Малой Рубинштейн-Силсон. Елена вызвала ее в Париж, выучила, а затем поставила во главе нью-йоркского салона. Обе одеты в платья от Шанель; в руках у них ритуальные маски из африканской коллекции Елены, которую она начала собирать в 1908 г. по совету скульптора Джейкоба Эпстайна.

Основательница науки о красоте считала, что самое важное — это увлажнение кожи. Она постоянно расширяла свои знания, консультируясь с крупнейшими учеными-дерматологами, сама изобретала составы кремов и тестировала их в лабораториях своих фабрик в Сен-Клу и на Лонг-Айленде.

«Valaze», первый крем Елены, ровесник ее первого салона красоты, открытого в 1902 г. в Мельбурне.

По просьбе правительства США в 1959 г. Елена (ей было 87 лет) отправилась на выставку в Москву представлять американскую косметику. Она учила советских женщин ухаживать за собой.

Елена всегда поручала оформление своих парижских, лондонских, нью-йоркских салонов самым лучшим художникам и декораторам. Ее третий салон в Нью-Йорке в доме 715 на Пятой авеню открылся в 1936 г. Архитектурный проект создал Гарольд Стернер. Настенная фреска Джорджо де Кирико, табурет Жана-Мишеля Франка… >

…> На третьем этаже: мраморный барельеф Эли Надельмана, ковер по эскизу Фернана Леже, лампы Жана-Мишеля Франка, рисунки Модильяни.

Терраса в доме 24 на набережной Бетюн в Париже. Этот особняк Елена купила в 1934 г. у Жозе Марии Серта, мужа Миси Серт. В 1937 г. премия Елены Рубинштейн была вручена скульптору Анри Лорану. Среди членов жюри Анри Матисс (рядом с Еленой), Мари Кюттоли, Жорж Брак, Поль Элюар, Фернан Леже, Луи Маркусси.

Елена познакомилась с Сальвадором Дали в 1941 г., год спустя он написал ее портрет в образе сфинкса, а затем триптих для столовой в квартире на Парк-авеню.

В 50-е годы Елена помогала Элеоноре Рузвельт вести кампанию по борьбе с раком. Во время войны по просьбе президента Рузвельта Елена выпускала наборы камуфляжных красок для армии.

Тони Кертис был постоянным клиентом салона красоты для мужчин «Гуриели», открытого в начале 50-х взамен прежнего, появившегося десятью годами ранее. С начала 40-х там продавались косметические продукты для мужчин; линия носила имя второго мужа Елены. Идея слишком опережала время, и салон вскоре был закрыт.

С Пабло Пикассо (1955 г.). Художник так и не захотел писать ее портрет, хотя сделал к нему сорок набросков.

С художником Кесом ван Донгеном (1958 г.). Елена покупала много полотен прямо в мастерских художников. Рассказывая о своей впечатляющей коллекции, она говорила, что отдает предпочтение количеству, а не качеству.

С Элизабет Тейлор. Еще в Австралии, делая первые шаги в карьере, Елена привлекала актрис к участию в рекламе ее косметики.

Коллекцию портретов Елены составили работы двух десятков художников: Жака Дюфи, Мари Лорансен, Кристиана Берара, Павла Челищева, Жака Эллё, Грэхема Са-зерленда… Ныне полотна хранятся в Фонде Елены Рубинштейн в Нью-Йорке.

Ее коллекция примитивного искусства была знаменита на весь мир. Жемчужину коллекции, «Царицу Бангва», часто фотографировал Ман Рэй, а нью-йоркский Музей современного искусства в 1935 г. позаимствовал для своей выставки.

Диббук — злой дух в еврейском фольклоре. (Здесь и далее — прим. перев.)

Команда мечты (англ.).

Английский канал (English Channel) — так в Британии называется пролив Ла-Манш.

Плавильный котел (англ.). Термин, обозначающий процесс формирования американской нации, создание единого «сплава» из иммигрантов различных рас, национальностей и культур.

Wasp (White Anglo-Saxon Protestant) — белые англо-саксонские протестанты (англ.). Термин, до недавнего времени весьма распространенный в Северной Америке и обозначающий привилегированное происхождение.

Букв.: хлопушки (англ.).

После родов (лат.).

Сногсшибательный (англ.).

Этот тип… этот назойливый тип (англ.).

Стиль бидермейер — направление в австрийском и немецком искусстве в 1815–1848 годах; смесь ампира с романтизмом.

Carpe diem (лат.) — «наслаждайся сегодняшним днем», крылатое выражение, взятое из «Од» Горация.

Жорж Фридман (1902–1977) — французский социолог и философ.

Маргарет (Пегги) Гуггенхайм (1898–1979) — американская покровительница искусств, владелица богатой коллекции живописи; племянница Соломона Р. Гуггенхайма, основателя знаменитого нью-йоркского музея.

Амон Гёт — гауптштурмфюрер СС, комендант лагеря смерти в Плашуве, отличался садистскими наклонностями; в 1946 году был повешен; прототип персонажа фильма «Список Шиндлера» (1993, реж. Стивен Спилберг).

Эдмонда Шарль-Ру (р. 1920) — французская писательница, президент Гонкуровской академии, историк моды, сценарист.

Современный стиль жизни (англ.).

Ричард Аведон (1923–2004) — знаменитый американский фотограф.

Жорж Брассай (Дьюла Халас, 1899–1984) — венгерский и французский фотограф, живописец, скульптор.

«Мамочка и шлюха» (1973) — название фильма Жана Эсташа; он считается во Франции наилучшим отражением событий 1968 года.

Ирена Брин (настоящее имя Мария Виттория Росси; 1911–1969) — итальянская журналистка, критик.

Догоны и бамбара — народы, населяющие Мали.

Шоу должно продолжаться (англ.).

Уильям Максвелл Эйткен, барон Бивербрук (1879–1964) — канадский и английский политический деятель; издатель, меценат.

Жан-Мишель Атлан (1913–1960) — французский художник, философ.

Эльза Максвелл (1881–1963) — американская журналистка, писательница и сценаристка, славилась умением устраивать грандиозные праздники и вечеринки.

Сенуфо — народ, живущий в Мали.