Более шести веков прошло со времени Куликовской битвы, но это величайшее в истории средневековой Руси событие до сих пор поражает воображение наших современников и вызывает ныне дискуссии между сторонниками исторически сложившихся взглядов и теми, кто стремится всячески умалить ее значение. Многие моменты сражения и предшествующие ему события подвергаются гипертрофированной критике, основанной на некоторых разночтениях в первоисточниках – летописях и сказаниях. Порой отрицается и само существование татаро – монгольского ига, которое рассматривается чуть ли не как экономический и политический «рай» для княжеств Северо – Восточной Руси. «Москва не выступала против хана Золотой Орды Тохтамыша, а против узурпатора власти Мамая. <…> Нелепо связывать Куликовскую битву с борьбой против татаро – монгольского ига, с которым Москва даже и не думала бороться»¹, – пишет калифорнийский «специалист» Ефим Макаровский. Подобные, явно идеологические утверждения имеют целью, по словам Ю. Лошица², «подвергнуть «разоблачению» наиболее драгоценные, заветные страницы национально – исторического предания, Большой Истории» России, внести смятение в умы россиян, посеять рознь.

Татаро – монгольское иго – это не миф и тем более не экономический «рай». Завоевание русских княжеств татаро – монголами после проигранного сводной русской ратью в 1237 году сражения на Калке было сопряжено с огромными потерями: погибли целые города, урон хозяйству, производительным силам был огромен. Все это отбросило Русь далеко назад в экономическом развитии, так что о «рае» говорить не приходится. Этот тяжелый период для Руси воспринимался древнерусскими летописцами и авторами сказаний именно как иго. Русские князья были вынуждены собирать значительную дань и везти ее ханам в Сарай – Бату, а позднее в Сарай – Берке, столицу Золотой Орды, которая во второй половине XIV века находилась в низовьях Волги, на территории современной Волгоградской области. Неповиновение приводило к разорительным и кровопролитным набегам ордынцев на русские вотчины. С запада постоянно грозили литовцы, ливонцы и шведы. Успешно сражаться на нескольких фронтах разрозненные русские княжества не имели сил. С владычеством Золотой Орды мирились вынужденно, князья старались хитростью сгладить противоречия, терпя унижения. Все они получали в Золотой Орде грамоты на княжение – ярлыки, которые ханы небрежно бросали им, словно кости собакам, придерживаясь правила: «разделяй и властвуй». Главным «яблоком раздора» был ярлык на великое княжение владимирское: владимирский князь считался «старшим братом» всем остальным князьям, потому что Владимиро – Суздальское княжество, куда входила и Москва, в домонгольской Руси было самым крупным. Междоусобицы русских князей очень ослабляли Русь экономически и политически, не позволяя собрать значительные силы для сопротивления завоевателям.

В те годы военные действия, как правило, велись очень жестоко. Нападавшие жгли и грабили чужие земли, зверски мучили и убивали людей, уводили уцелевших в полон, часто не жалея ни женщин, ни детей, ни стариков, разоряли храмы. Это относилось не только к нападением татар и литовцев, но и к княжеским междоусобицам. Не брезговали удельные князья прибегать к помощи Золотой Орды в борьбе не только с Литвой, но и со своими русскими соседями.

С середины XIV века начались междоусобицы и дворцовые перевороты в самой Золотой Орде, что постепенно ослабляло ее. Весной 1360 года одиннадцатилетний московский князь Дмитрий, будущий Донской, отправился по речным путям в опасное путешествие до Сарая – Берке, чтобы предстать перед очами грозного Бердибека, воцарившегося в 1357 году после убийства своего отца Джанибека и 12 братьев. Когда Дмитрий прибыл в Сарай, место хана Бердибека уже занял убивший его царевич Кульпа, но и тот правил всего полгода. Власть постепенно прибирал в свои руки Мамай, хитроумный темник³. Мамай выгодно женился на сестре Бердибека, в результате чего заметно возвысился и, по существу, управлял часто менявшимися ханами. Возможно, именно в этот приезд в Орду князь Дмитрий впервые встретился со своим будущим врагом.

По малолетству Дмитрий не получил тогда ярлыка на великое княжение владимирское, который был отдан суздальскому князю Дмитрию Константиновичу⁴, венчавшемуся на это княжение летом 1360 года. Однако ханское решение было принято на Руси с явной прохладцей. Многие князья, считавшие, что суздальский князь получил власть «не по отчине и не по дедине», молчаливо игнорировали указания Дмитрия Константиновича. В 1362 году в Сарае – Берке воцарился хан Аймурат, который решил дело о великом княжении владимирском в пользу юного москвича.

Пользуясь междоусобицей в Золотой Орде, князь Дмитрий Иванович перестал возить туда собираемую дань и копил ее у себя, но вовсе не для личного обогащения. Эти деньги очень пригодились для восстановления Москвы после страшного пожара жарким и сухим летом 1365 года. Вместо сгоревших деревянных стен Ивана Калиты был выстроен белокаменный Кремль с башнями, боевыми площадками, стрельницами и железными воротами. Возвели деревянные княжеские палаты и множество церквей, отстроили посад. Мудрая экономическая политика Дмитрия Ивановича укрепляла мощь Московского княжества. Москва росла, все больше народу селилось вокруг нее. Новые поселения назывались слободами, потому что их жители были освобождены от податей на срок от 3 до 10 лет в зависимости от степени освоения земель. Более того, крестьяне и ремесленники получали ссуды на обустройство. Льготы и ссуды выдавались не только им, но и монастырским братствам, что способствовало заселению новых пространств, просвещению и развитию искусства, созданию сторожевых крепостей, какими тогда являлись монастыри.

А.М. Васнецов. Московский Кремль при Дмитрии Донском

Новые неприступные кремлевские стены в 1366 и 1369 годах помогли выдержать осады литовского войска под предводительством великого князя Ольгерда, поддержавшего претензии на владимирский престол своего родственника князя Михаила Тверского, который весной 1370 года, разочаровавшись в силе Ольгерда, поехал с большими дарами к Мамаю искать ярлыка на великое княжение. Мамай не преминул использовать его в борьбе с осмелевшим московским князем, не платившим дани, и бросил Михаилу вожделенный ярлык, словно игральную кость. Узнав об этом, князь Дмитрий перекрыл вероломному тверичу путь во Владимир. Бояре большинства княжеств поддержали московского князя.

Князь Михаил Александрович понял бесполезность своих претензий и вместо Москвы направился грабить новгородские земли, а Дмитрий Иванович, оказав пышный прием ханскому послу Сары Хоже, сам отправился в Орду. Дмитрию шел уже двадцать первый год. Внешне он стал поистине русским богатырем. Летописцы скупо описывают его могучее телосложение, густые черные волосы и бороду, называют огненными его светлые глаза. И эта величавая внешность, и мудрые речи князя, и богатые дары возымели на Мамая благоприятное действие. Дмитрий Иванович вернулся в Москву с ярлыком на великое княжение владимирское. В Орде он великодушно выкупил томившегося в заложниках Ивана, сына Михаила Тверского, в тщетной надежде, что это смягчит вражду.

В 1375 году властолюбивому тверскому князю снова удалось получить у Мамая ярлык на великое княжение владимирское при пособничестве приазовского купца Некомата и изменника Ивана Вельяминова⁵, двоюродного брата Дмитрия Ивановича. Давая такой ярлык, Мамай продолжал политику «разделяй и властвуй», стремясь столкнуть русских князей и тем самым ослабить их. Дмитрий Иванович, поддержанный всеми другими русскими князьями, не уступил великое княжение. После месячной осады Твери князь Михаил запросил мира. Мирный договор в очередной раз обязал строптивого тверича подчиняться московскому князю, не претендовать на его земли и владимирское княжение.

Летом 1377 года ордынский царевич Арапша при поддержке Мамая предпринял поход на нижегородские земли. Мордовские князья помогли ему с войском тайно пробраться к речке Пьяне и застичь там врасплох сводную русскую рать во главе с Иваном Дмитриевичем, сыном нижегородского князя Дмитрия Константиновича. Не зная о месте нахождения Арапши и разомлев от сильной жары, русское войско во главе с воеводами беспечно предавалось развлечениям: охоте, гульбе, пьянству. Похмелье было ужасным: 2 августа налетевшая ордынская конница почти полностью уничтожила русскую рать. Часть воинов, даже не успевших надеть кольчуги, была порублена, часть пленена, многие утонули в Пьяне. Это был страшный позор и горчайший урок. Разорив Нижний Новгород, Арапша убрался с наступлением холодов назад в Орду.

Летом 1378 года сводная русская рать под предводительством князя Дмитрия Ивановича и его самого преданного соратника – двоюродного брата Владимира Андреевича, князя Серпуховского, взяла реванш за позорное поражение у реки Пьяны. Снова предприняли ордынцы под командованием воеводы Бегича нашествие на нижегородские земли. Только на этот раз для них оно закончилось плачевно. 11 августа войско Бегича было наголову разбито сразу после переправы через речку Вожу. Эта победа укрепила в наших предках уверенность в своих силах, показала, что можно побеждать крупные силы ордынцев. В декабре того же года был предпринят удачный поход на брянские земли, в результате которого заметно укрепились западные границы и Русь приобрела еще одного союзника – литовского князя Дмитрия Ольгердовича, получившего в управление Переяславль. Брат его, Андрей Ольгердович, правивший в Пскове, к тому времени уже был союзником Москвы.

Следующий 1379 год прошел относительно спокойно, но это было затишье перед бурей. Гордый Мамай был возмущен смелым поведением русских князей и собирал огромнейшее войско, привлекая наемников богатым жалованием и будущей наживой. Он возымел желание славы Батыя, чтобы укрепить свое могущество, и летом 1380 года сам повел войска на Русь.

Собранное Мамаем войско состояло из многочисленных наемников, хорошо обученных, вооруженных и сплоченных жаждой грабежа на территории русских княжеств. Национальный состав войска был очень пестрым: татаро – монголы, половцы, армяне и многие другие. Нанятая Мамаем генуэзская пехота, в свою очередь, также была наемной и, как следствие, разноплеменной. Исповедовали Мамаевы ратники самые разные религии: язычество, мусульманство, католичество, иудаизм и другие. Сам Мамай был язычником, а не мусульманином. Покорившие в XIII веке Русь татаро – монголы исповедовали в основном язычество. Мусульманство принял в начале XIV века хан Узбек, но среди его подданных многие еще оставались язычниками.

Другими словами, войско Мамая было космополитическим по своему составу, воины, в него входящие, представляли самих себя, а не свои народы и религии. Поэтому победа объединенных русских сил в Куликовском сражении не может ущемлять чьих – либо национальных или религиозных чувств. Утверждения на этот счет некоторых современных политиков обусловлены либо некомпетентностью, либо стремление обрести популярность среди отдельных слоев населения⁶.

А. Кившенко. Преподобный Сергий Радонежский благословляет великого князя Дмитрия Иоанновича на битву

Предварительно хитрый Мамай повел переговоры с литовским князем Ягайло и с Олегом Ивановичем Рязанским. Последний был недоволен разорением своих земель ордынцами в ответ на поражение у Вожи. Но некоторые современные историки считают, что князь Олег не был предателем, как об этом говорят древнерусские повести, и вел двойную игру, стремясь отвести опасность нового разорения от своей вотчины. Именно Олег первым сообщил Дмитрию Ивановичу о готовящемся нашествии, не виданном со времен Батыя.

Великий князь с тревогой принял это известие. «Господи, не сотвори нам, яко же на прадеды наши навел еси злого Батыя…»⁷ – коленопреклоненно молился он перед святыми образами. И Бог был на его стороне.

В. Гольдберг. Выход войск Дмитрия Донского из Кремля в 1380 году

В короткий срок удалось Дмитрию Ивановичу собрать огромную для Руси рать – около 100 000 воинов⁸. Он был поддержан почти всеми русскими князьями. Не прислали дружин только Олег Рязанский, Михаил Тверской и Новгород Великий. 18 августа, в день памяти святых Флора и Лавра, поскакал Дмитрий Иванович к преподобному Сергию Радонежскому испросить благословения перед выступлением войск. По окончании обедни великий князь получил весть о новых продвижениях Мамая к Дону и решил возвращаться, но игумен смиренно попросил его помедлить и отобедать с монахами. За трапезой Сергий Радонежский как бы невзначай тихо сказал князю: «Не сейчас еще, господин мой, смертный венец носить тебе, но через несколько лет, а для многих других теперь уж венцы плетутся. <…> Победишь, господин, супостатов своих, как подобает тебе…»⁹ Это пророчество весьма ободрило князя. Благословив Дмитрия Ивановича на поход против ордынцев, преподобный Сергий послал с ним двух могучих иноков – воинов Александра Пересвета и Андрея Ослябю.

20 августа¹⁰ 1380 года русские рати покинули Москву. Часть войск под руководством Владимира Андреевича выступила в направлении Серпухова, где в нее предстояло влиться конным и пешим дружинам юго – западных областей. Главная часть, предводимая Дмитрием Ивановичем, направилась вдоль Москвы – реки к Коломне. На ночь войско остановилось в тихом прибрежном урочище Угреша, где великому князю, по преданию, чудесно явился образ святителя Николая Чудотворца, что предвещало победу и очень ободрило князя.

В Коломну прибыли русские войска со всех сторон. 25 августа сводная рать вышла к Лопасне, где соединилась с войсками, собранными князем Владимиром Андреевичем. Несмотря на то, что Литва была (или хотела показать себя) на стороне Мамая, не подвели Дмитрия Ивановича и новые союзники, литовские князья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи. Вскоре русские полки переправились через Оку. Спустя несколько дней рати подошли к месту слияния Дона и Непрядвы. Решено было переправляться 7 сентября, накануне праздника Рождества Богородицы. За рекой воинство вышло на широкое Куликово поле. В походных церквях отслужили вечерню накануне великого праздника – Рождества Богородицы. Тысячи голосов подхватывали праздничное песнопение: «Рождество Твое, Богородице Дево, радость возвести всей вселенной…»

Подход Мамаевой рати ожидался на следующий день. На соединение с ним продвигалось литовское войско под предводительством князя Ягайло Ольгердовича, но к моменту сражения не поспело. Русские сторожевые полки немало сделали для того, чтобы встреча произошла именно на Куликовом поле, где наши дружины смогли занять более выгодные позиции, чем Мамаевы тумены.

I этап Куликовской битвы: бой Передового и Сторожевого полков с легкой конницей Мамая

Название «Куликово поле» окончательно вошло в употребление как место сражения 8 сентября 1380 года только во второй половине XV века, а до этого имело еще название «Мамай – луг» или «Момай – луг». Если бы к моменту битвы название «Куликово поле» было устоявшимся, то Дмитрий Иванович за победу в сражении был бы назван не Донским, а Куликовским. В древнерусских источниках нет также названия «Куликовская битва»: в Симеоновской летописи фигурирует «Великое побоище, иже на Дону», в Новгородской IV летописи – «Донская битва», в Рогожском летописце – «Донское побоище». Название «Куликовская битва» введено в 1844 году известным тульским историком И.Ф. Афремовым и с тех пор прочно вошло в оборот. В конце XV – начале XVII века территория земель, обозначаемых топонимом «Куликово поле», стала значительно шире, чем междуречье Дона, Непрядвы и Красивой Мечи, где произошла битва. Ныне на этой территории находятся более 10 районов Тульской области и Данковский район Липецкой области¹¹. Эти факты используются сторонниками гиперкритических взглядов на Куликовскую битву. Однако очевидно, что суть и историческое значение великого сражения никак не зависят от применяемых названий и обозначений.

Зная о традиционной тактике ордынцев, делавших ставку на фланговые удары, русские полки были выстроены в трехлинейный порядок. Авангардом русского построения являлся Сторожевой полк, за ним располагался срединный Передовой полк. Основная линия русского боевого построения имела трехчленное деление. В центре располагался Большой полк, его фланги прикрывали полки Правой и Левой руки. За Большим полком располагался Резервный полк. Предугадывая ход битвы, русские полководцы разместили восточнее полка Левой руки в урочище Зеленая Дубрава Засадный полк, состоявший из отборных конных дружин. Фланги русской рати упирались в обрывистые, поросшие лесом берега речек Нижний Дубик и Смолка.

Мамай также построил свои войска в линейном порядке. В центре за передовыми отрядами стояла наемная генуэзская пехота. На флангах и позади пехоты располагались тумены ордынской конницы и наемников. За ними был сосредоточен резерв.

Утро 8 сентября выдалось туманным. Дмитрий Иванович обскакал все полки, отдавая последние распоряжения и обращаясь к ратникам перед сражением: «Отцы и братья мои, Господа ради сражайтесь и святых ради церквей и веры ради христианской, ибо эта смерть нам ныне не смерть, а жизнь вечная. Ни о чем, братья, не помышляйте, не отступим ведь, и тогда венцами победными увенчает нас Христос – Бог и Спаситель душ наших»¹².

Сам Дмитрий Иванович хотел биться на передовой линии, личным примером увлекая воинов, а не стоять позади войска, как было принято: «…Хочу как словом, так и делом первым быть и на виду у всех главу сложить за братию свою и за всех христиан. Пусть и другие, это видя, будут отчаянны в своей дерзости»¹³. Вернувшись в Передовой полк, Дмитрий Иванович переоделся в доспехи простого воина, а свое облачение передал боярину Михаилу Бренку и велел стоять ему с Большим полком непоколебимо под великокняжеским стягом. В этот момент московские гонцы передали великому князю последнее благословение от Сергия Радонежского и просфору, которой Дмитрий Иванович поделился с соратниками.

Битва началась около 11 часов утра поединком Александра Пересвета с Челубеем. Когда они пали, пронзив друг друга копьями, многотысячные войска сошлись. Ордынская пехота и конница атаковали Сторожевой и Передовой полки. Выдержав первый натиск и понеся большие потери, остатки полков отступили к основным силам русских боевых порядков. Начались ожесточенные фронтальные атаки ордынской конницы по всей линии русских позиций. Настал звездный час князя Дмитрия Ивановича. Его замечали то там, то здесь в самой гуще битвы. Видели, как он менял коня, как отбивался сразу от четырех ордынцев.

II этап Куликовской битвы: фронтальное столкновение основных сил, успешный натиск ордынской конницы на полк Левой руки

Русские полки выстояли первые атаки. Особенно успешно дрался сильный полк Правой руки, но наступательный порыв его воинов сдерживал многоопытный воевода – князь Андрей Ольгердович, который видел, что положение в центре не столь надежное и отрываться от остальных войск его воинам пока рано. Чтобы обеспечить численный перевес для флангового удара, Мамай бросил резервы на полк Левой руки. Вскоре на этом участке ордынцам удалось прорвать русские построения. Обескровленный полк Левой руки начал отступать. Русские витязи сражались отважно, многие тысячи сложили свои головы, но в третьем часу дня превосходящие силы врага, казалось, стали уже одолевать наших, глубоко вклинившись и в Большой срединный полк. Михаил Бренок был убит, княжеский стяг подрублен. Огибая фланг Большого полка, золотоордынская конница стала выходить в тыл московской рати, что грозило окружением и уничтожением русских полков.

III этап Куликовской битвы: вступление в бой Засадного и Резервного полков, всеобщее наступление русских полков и бегство Мамая

Мамай уже ликовал, видя это со своего холма, но преждевременно. Тут вступил в сражение Резервный полк Дмитрия Ольгердовича, а затем скрывавшийся в лесу конный Засадный полк под командованием князя Владимира Андреевича и искусного воеводы Дмитрия Боброка Волынского неожиданно ударил в спину прорвавшимся ордынцам. Внезапное введение в бой свежих русских сил вдохновило на активные действия полк Правой руки. Вслед за этим началось всеобщее наступление русской рати. Лучшая кавалерия Мамая была смята, обратилась в бегство, потоптав собственную пехоту. Ободренные русичи стали так быстро наступать, что Мамай едва успел собрать шатер и унести ноги.

Мамаево войско было разгромлено наголову. Русская конница во главе с Владимиром Андреевичем, прозванным Храбрым за воинскую доблесть, гнала Мамая около 40 км до реки Красивой Мечи, но темнику удалось ускользнуть, часто меняя лошадей.

Владимир Андреевич Храбрый не стал до конца преследовать ордынцев и к сумеркам вернулся на поле Куликово, чтобы найти Дмитрия Ивановича. Страшная картина побоища предстала перед ним. Казалось, вся земля, устланная горами трупов, была пропитана кровью и стонала. Никто не знал, где великий московский князь, жив ли он. После настойчивых поисков двое простых ратников нашли израненного князя на опушке леса, заботливо укрытого кем – то подрубленной березкой. Войны сообщили радостную весть Владимиру Андреевичу, который сразу поспешил к брату. К счастью, раны Дмитрия Ивановича оказались неопасными для жизни.

Победа на поле Куликовом была «радостью со слезами на глазах». Предположительно полегла половина русской рати. Потери ордынцев были еще больше. В следующие семь – восемь дней копали братские могилы, хоронили погибших. Повсюду служились заупокойные молебны. Только тела знатных полководцев и героев битвы были привезены домой в деревянных колодах. Существует предание, что тело Михаила Бренка было захоронено на Угреше, в часовне на месте чудесного явления иконы святителя Николая князю Дмитрию Ивановичу. Вскоре здесь возвели каменную церковь, до наших дней не дошедшую.

Ежегодно Русская Православная Церковь поминает погибших в Дмитриевскую родительскую субботу в первых числах ноября¹⁴. Победа досталась очень дорогой ценой. Огромное напряжение битвы подорвало казавшееся богатырским здоровье Дмитрия Ивановича Донского. Он был, по словам летописца, «вельми утомлен». На обратном пути великий князь на четыре дня из – за хвори задержался в Коломне, потом в Москве «почивал от многих трудов и болезней великих». Он приказал выдать из великокняжеской казны щедрую милостыню вдовам и сиротам, раненым и калекам. Тяжким грузом легли на сердце благоверного князя горестные впечатления о страшном побоище. Возможно, эти переживания вкупе с полученными ранениями привели к относительно ранней смерти Дмитрия Донского в 1389 году.

Поверженный Мамай бежал назад в Орду. Ягайло Литовский оказался ему ненадежным союзником. Не дойдя 30–40 км до Куликова поля, он узнал о победе русских и повернул от Оки со своим войском назад. На обратном пути он не стал грабить оставшиеся почти без защиты русские земли. На этом некоторые историки строят предположение, что Ягайло вел двойную игру и больше хотел уберечь свои владения от разорения, чем вместе с Мамаем покорить русские земли, потому и не спешил к месту сражения.

Мамай надеялся собрать войско для нового нашествия, но был наголову разбит ханом Тохтамышем, воцарившимся в Сарае – Берке. Хитрый Мамай ускользнул и от Тохтамыша со своей казной. Он попросил убежища в генуэзском городе Кафа (ныне Феодосия). Коварные генуэзцы приняли его, но потом убили, завладев несметными сокровищами. Так бесславно кончил свой жизненный путь гордый, властолюбивый темник.

Десятилетие после Куликовского сражения выдалось нелегким для русского народа. В 1382 году хан Тохтамыш с большим войском и двинулся на Москву. О его походе узнали слишком поздно. Дмитрий Иванович и Владимир Андреевич кинулись собирать русские дружины, но не преуспели в этом деле, потому что среди удельных князей уже не было такого единодушия, как в 1380 году. Олег Рязанский встретил Тохтамыша подобострастно и даже указал лучшие броды на Оке. Нижегородский князь Дмитрий Константинович послал с дарами к хану своих сыновей Василия и Семена. Дмитрий Донской надеялся, что Москва, готовая к долгой осаде, не подведет, что будет время собрать полки и разбить Тохтамыша возле неприступных стен города. Великий князь жестоко просчитался. Коварный хан обманул москвичей, несколько дней успешно отбивавших атаки ордынцев под руководством посланного Дмитрием Ивановичем князя Остея, внука Ольгерда. Тохтамыш прикинулся, что не хочет кровопролития, не тронет город, если его примут с честью. За эти слова поручились князья Василий и Семен. Это подействовало безотказно. Москвичи ворота города открыли и вышли во главе с князем Остеем и духовенством встречать хана подарками. Тохтамыш приказал сначала убить Остея, затем ордынские войска ворвались в город, жестоко расправились с жителями, ограбили великокняжескую казну и сожгли Москву. Дмитрий Иванович вернулся домой к пепелищу. По его приказу из казны были выданы деньги на захоронение 24 000 человек. Таким страшным был урок русским князьям за доверчивость и разобщенность.

Хотя поход Тохтамыша не сравним с нашествием Батыя или Мамая, его рати разграбили Коломну, Переславль, Юрьев, Владимир, Звенигород, и только под Волоколамском ополчение во главе с Владимиром Андреевичем Храбрым отбило вражескую рать.

Обелиск Дмитрию Донскому на Куликовском поле

Может сложиться ложное впечатление, будто плодами победы русских войск на поле Куликовом воспользовался хан Тохтамыш, воцарившийся в Орде. Действительно, много унижений пришлось еще вытерпеть русским князьям, снова вынужденным платить большую дань Орде. Однако итог славного сражения заключался вовсе не в этом. Разгром татаро – монгольских ратей предотвратил разорение русских земель, гораздо более жестокое, чем нанес в 1382 году Тохтамыш. Трудно даже представить, что случилось бы с оставшимися без защиты русскими княжествами, если бы Мамай одержал победу. По пессимистическому сценарию они могли быть завоеваны и поделены между укрепившейся Ордой, Литвой и другими соседями, покушавшимися на русские земли, а ослабевшее Московское княжество могло и не стать тем центром, вокруг которого сформировалось Русское государство, а в конечном итоге и Россия.

Значение победы на поле Куликовом трудно переоценить. После нее развитие Руси и Золотой Орды ускоренно пошло в разных направлениях: Орда неуклонно двигалась к распаду и постепенному закату, а Русь – к объединению и расцвету. Тохтамыш потерпел поражение в войне с Тимуром, длившейся с 1389 по 1395 год, а в 1398–1399 годах был разбит ханом Темир – Кутлуем. Золотая Орда распалась на множество частей: Большую Орду, Казанское, Сибирское. Крымское, Заволжское и другие ханства.

Духовный итог Куликовской битвы не менее важен, чем военный. Общий порыв воинов, как написано в «Задонщине», сражавшихся «за землю за Русскую, за веру христианскую», позволил им почувствовать себя сынами одного Отечества, осознать силу и значимость своего единения. Психология, характерная для эпохи удельных княжеств, стала уступать место иной, общерусской психологии. Именно поэтому герои Куликовской битвы так любимы народом в течение столетий, их подвигам посвящены поэтические сказания, близкие по содержанию летописям. Дмитрий Донской после своей кончины почитался православными верующими как святой, хотя официальная общецерковная его канонизация состоялась только в 1988 году. В 1992 году площадь и бульвар в районе Москвы Северное Бутово получил имя Дмитрия Донского. В подмосковном г. Дзержинском 21 сентября 1997 года открыт памятник Дмитрию Донскому, его именем названа площадь, где в 2005 году планируется начать возведение приходского храма, который будет освящен в честь святого благоверного князя.

В войске, одержавшем победу на поле Куликовом, были не только этнические русские, но и литовцы, принявшие православие, а также крестившиеся выходцы из Орды, перешедшие на службу к русским князьям. Однако по своему сознанию эти люди были именно русскими. Победа в Куликовской битве – это торжество русского оружия и русского духа. Она открыла путь не только к освобождению от татаро – монгольского ига, но и к объединению русских земель, к созданию Русского государства и в будущем – России.

Елена Егорова

1 Макаровский Е. Битва Куликовская, битва Окуневская… К легенде о 250–летнем татаро – монгольском иге // Вестник, 2000, N№ 2 (235).

2 Лошиц Ю.М. Дмитрий Донской. – М.: Новатор, 1996. С. 11.

3 Темник – военачальник, командовавший туменом – войском численностью около 10 000 чел.

4 Впоследствии Дмитрий Константинович княжил в Нижнем Новгороде.

5 Осенью 1374 года скончался дядя Дмитрия Ивановича, тысяцкий Василий Вельяминов, имевший на Москве большую власть, сравнимую с великокняжеской. Против ожидания Дмитрий Иванович не передал эту должность Ивану Вельяминову, а вовсе ее упразднил, учредив гораздо менее значимый пост наместника Москвы, который получил боярин Федор Свибло. Затаив глубокую обиду, честолюбивый Иван ранней весной 1375 году тайно перебежал на службу к Михаилу Тверскому. Переход боярина от одного князя к другому был на Руси в порядке вещей, но делалось это открыто. Поступок Ивана считался изменой. В 1378 году изменник, возвращавшийся из Орды, был схвачен под Серпуховом и казнен в Москве 30 августа при большом скоплении народа. Эта была первая и последняя казнь в княжение Дмитрия Ивановича.

6 Примером может служить высказывание председателя одной из национальных партий Татарстана, в котором он рассматривает битву «как элемент гражданской войны» и поэтому считает, что празднование ее годовщины ущемляет национальные и религиозные чувства татар.

7 Сказание о Мамаевом побоище // Храбрые русичи. – М.: Московский рабочий, 1986. С. 150.

8 Современные историки оценивают численность русских войск в диапазоне от 50 000 до 150 000 человек. Численность татаро – монгольских войск была примерно в полтора раза больше.

9 Сказание о Мамаевом побоище // Храбрые русичи. – М.: Московский рабочий, 1986. С. 152.

10 В датах событий, непосредственно предшествующих Куликовской битве, есть разночтения в первоисточниках. Здесь приводится наиболее вероятный, по мнению ряда современных ученых, вариант.

11 Подробности изложены в статье: Кузнецов О.Ю. Локализация Куликова поля по русским средневековым письменным источникам // Изучение историко – культурного и природного наследия Куликова поля. – Москва – Тула, 1999. С. 16–33.

12 Сказание о Мамаевом побоище // Храбрые русичи. – М.: Московский рабочий, 1986. С. 162.

13 Летописная повесть о Куликовской битве // Лошиц Ю.М. Дмитрий Донской. Сборник. – М.: Новатор, 1996. С. 303.

14 В 1865–1894 годах в селе Монастырщина, на легендарном месте захоронений воинов, павших во время сражения, построили каменный храм во имя Рождества Богородицы. Несколько раньше, 8 сентября 1850 года, на Куликовом поле торжественно открыли памятник Дмитрию Донскому в виде чугунного обелиска, увенчанного золоченой главой с крестом. Обелиск был изготовлен по эскизу А.П. Брюллова. Рядом в 1911–1917 годах построен храм преподобного Сергия Радонежского по проекту А.В. Щусева. Этот замечательный памятник архитектуры отреставрирован в 1980 году.

15 Схемы Куликовской битвы приведены по книге: Куликовская битва: Сборник статей. – М.: Наука, 1980.

В книге Александра Ратшина «Полное собрание исторических сведений о всех бывших в древности и ныне существующих монастырях и примечательных церквах в России», изданной в 1852 году, говорится, что Николо – Угрешский монастырь расположен «в 15 верстах от Москвы, на левом берегу Москвы – реки, на урочище, издавна известном под именем Угреши, около коего протекает река, называемая также Угрешею».

Название этой речки на межевых планах и картах второй половины XIX века разнится: на плане 1877 года¹ значится «река Хрупонь», а на плане 1855 года² – «ручей Чертолье», на карте середины XIX века, исправленной и дополненной в 1852–1858 годах – «река Горка». Это означает, что обмелевшую речку, обращенную возле монастыря в каскад прудов, в окрестных селениях называли по – разному, что и отразилось в межевых планах. Ситуация, когда одно и то же место, населенный пункт или река имеют несколько названий, встречается нередко. И наоборот, названия часто повторяются. Например, Чертольем (ранее Черторьем) называли местность и реку к западу от Московского Кремля в районе современных улиц Пречистенка, Остоженка, Сивцев Вражек.

Произошло это название, как полают, от слова «черторой» – овраг, рытвина от воды. Неудивительно, что в нашей местности ручей, протекающий в овраге, называли Чертольем, Хрупонью³, Угрешей и Горкой (в окрестностях и сейчас много горок). Название «Угреша» очень древнее, и многие местные жители неправильно относили его только к территории Николо – Угрешского монастыря. По старинному преданию, это название дал святой благоверный князь Дмитрий Донской:

«Благоверный Великий Князь Димитрий Иоаннович Донской изыде из града Москвы противу нечестиваго Мамая Царя Татарского, и отошед от Москвы пятьнадесять поприщ ста в шатрах на месте злачнем для преупокоения с воинством своим, и явися ему на оном месте пречуден образ Николая Чудотворца, вапою украшенный, звездами светло окружаемый и великим светом осияваемый, стоящ о себе на воздусе над древом, зовомым сосною, ту стоящею, никем же держимый, и молящуся ему Великому Князю Димитрию Иоанновичу Донскому сниде сама с высоты святая оная икона и вдадеся в честные руце его.

По возвращении же Благоверному Князю от брани с преславною победою, достиже паки оного места на нем же оный образ явлением чудесне в честные руце его вдадеся, и о дарованной ему победе, благодарив Бога и Угодника Божия Николая, моляся совер-ши молебное пение с воинством своим, и в то же время сам Благоверный Великий Князь Димитрий Иоаннович с Благоверными Князи и Боляры нарече оное место прозванием Угреша, еже зовется тем именем до сего дне; и повелел на оном месте сооружити храм во имя и в честь Святителя Угодника Христова Николая Чудотворца; и воздвигну ту обитель славну и удовольвова ю и к пропитанию всеми потребными неоскудно».

Переложение на современный русский язык таково: «Благоверный великий князь Дмитрий Иванович Донской вышел из града Москвы против нечестивого Мамая, царя татарского, и, отойдя от Москвы на пятнадцать верст с воинством своим, установил шатры на месте, поросшем густыми травами, для отдыха. И явился ему на этом месте пречудный образ Николая Чудотворца, красками разукрашенный, звездами светло окруженный и ярким светом осиянный, стоящий сам по себе в воздухе над древом, называемым сосною, здесь растущим, никем не поддерживаемый. Молящемуся ему великому князю Дмитрию Ивановичу сошла сама с высоты эта святая икона и далась в честные руки его.

По возвращении же благоверного князя с битвы с преславною победою он достиг снова того места, где образ чудесно в честные руки к нему снизошел, и о дарованной ему победе, благодарив Бога и Угодника Божия Николая, совершил молебен со своим воинством. И в то время сам благоверный великий князь Дмитрий Иванович с благоверными князьями и боярами нарек это место именем Угреша, которым оно зовется до сего дня, и повелел на этом месте соорудить храм во имя и в честь святителя угодника Христова Николая Чудотворца и воздвиг тут обитель славную и удовольствовал ее щедро всем необходимым к пропитанию».

Предание, записанное неизвестно кем и когда, издавна хранилось в обители. Оно изложено в рапорте, отправленном игуменом Варнавой⁴ в духовную консисторию в августе 1781 года в ответ на указ представить данные по истории монастыря. Резкое стилевое различие текста предания и остальной части рапорта говорит о том, что Варнава воспользовался более ранним источником, не дошедшим до нас. Оригиналы многих древних документов Николо – Угрешского монастыря не сохранились из – за многочисленных набегов и пожаров. Кроме того, во время эпидемии чумы в 1771 году умерли почти все угрешские монахи, а часть документации была сожжена из боязни заражения. Однако в отделе рукописных книг Российской государственной библиотеки хранится сделанный в первой трети XVII века список хронографа, датируемого 1599 годом, где изложено предание об основании Николо – Угрешского монастыря.

Явление иконы святителя Николая великому князю Дмитрию Донскому. Гравюра XIX века

К этому преданию во многих источниках добавляется радостное восклицание Дмитрия Донского при виде чудесной иконы: «Сие вся угреша сердце мое!» («Это все согрело мое сердце!»). Явление образа Николая Чудотворца накануне Куликовской битвы укрепило дух князя, придало ему уверенности в победе над Мамаем. Слово «угреша», представляющее собой форму глагола «угреть» (буквальный перевод «угрели»), отражало настроение князя в момент явления иконы, и, по преданию, он нарек место, точнее урочище, Угрешей.

Угрешская икона свт. Николая в окладе. Фото 1894 г.

О речке Угреше в предании умалчивается. Между тем ее название очень древнее и определяет иную версию происхождения топонима Угреша. Вот что пишет известный специалист по топонимике Е.М. Поспелов: «Название урочища обычно связывают с рекой Угреша. Возможность былого существования этой речки косвенно подтверждается наличием гидронимов Угра, Угричка и Угреша в верховье бассейна Оки; Угриня в бассейне Западного Буга, Угр в бассейне Западной Двины, Ugra в Литве. Размещение этих гидронимов свидетельствует о вероятности их балтийского происхождения»⁵.

Речь здесь идет о финно – угорском происхождении всех названий, приведенных выше. Обширные местности Восточно – Европейской равнины с VII века до н. э. по VII н. э. были заселены финно – угорскими племенами, относящимися к дьяковской культуре, названной так по деревне Дьяково близ Коломенского, где впервые археологи раскопали древнее городище. Позже нашли подобные городища в районе Капотни и Нижних Котлов. В ходе археологических раскопок в Томилинском лесопарке, проведенных в 1950–е годы при строительстве испытательного полигона, были открыты культурные слои городища, относящиеся к IV в. до н. э. – XI в. н. э., более ранние из которых принадлежат дьяковской культуре.

В V–VI веке сюда пришли первые славяне – вятичи, от которых ныне остались селища и курганы с захоронениями. Немало курганов находилось в Орехово – Борисове и Царицыне, но самый древний был найден у села Беседы. В 1970–е годы при ведении работ на территории Николо – Угрешского монастыря под руководством архитектора О.Б. Морозова было обнаружено захоронение богатой вятичанки, относящееся ко времени основания Москвы. Великолепные ювелирные украшения были переданы в музей истории и реконструкции Москвы⁶.

Славяне вели оседлый образ жизни, занимались земледелием и скотоводством. Несмотря на суровость нрава, вятичи спокойно уживались с финно – угорскими племенами, мирно разделив с ними территории. Может быть, поэтому и сохранились на многие века древнейшие балтийские названия. Племена балтийского происхождения, называемые «голядь», жили в подмосковных краях вплоть до XIV века. О них напоминает название речки – Голяденка. На этой речке, ныне заключенной в трубу, стояло село Выхино, волостной центр в XIX – начале XX века. Речка имела еще несколько названий: Чурилиха, Люблинка, Пономарка.

Предположительно Угреша – это трансформировавшееся с течением времени финно – угорское выражение «унгур ша», что означает «луговая река». Великолепные заливные луга в нашей местности действительно были, что подтверждает и предание об основании Николо – Угрешского монастыря, где говорится, что стан Дмитрия Донского был на месте, поросшем густыми травами.

Аргументом в пользу финно – угорского происхождения названия Угреша является существование речки Угреша в верховьях Оки и, возможно, в Ярославской области, где до сих пор есть деревня Угреша. В этой деревне побывал осенью 2001 года глава подмосковного г. Дзержинского В.И. Доркин, но узнать происхождение названия ему тогда не удалось⁷. Как выяснилось из исторических и статистических изданий, в XIX – начале XX века деревня имела также название Спирово⁸, под которым обозначалась на картах. По данным переписи, в 1859 году в казенной деревне Спирово – Угреша в 37 верстах от г. Ярославля, близ р. Сотьма, было 13 дворов, где проживало 89 человек: 30 мужчин и 59 женщин⁹. Известный ярославский ученый и краевед А.А. Титов в своем исследовании по Ярославскому уезду¹⁰ писал, что в 1880–е годы деревня Спирово – Угришь, расположенная в живописной местности при прудах, входила в Шопшинскую волость, в ней было 14 дворов. Жители занимались в основном земледелием (главной культурой был овес), в зимнее время ткали холсты, валяли валенки.

По переписи 1923 года, в деревне Угреша – Спирово¹¹ Великосельской волости Ярославского уезда насчитывалось 19 хозяйств, население составляло 102 человека, в том числе 42 трудоспособного возраста. Постепенно название Спирово вышло из употребления. Ныне деревня Угреша входит в сельский округ Татищев Погост Ростовского района. Постоянно в ней проживает несколько человек, на лето приезжают дачники. В пользу самостоятельного происхождения названия деревни Угреша говорит наличие финно – угорских топонимов в округе, например, Шопша, и гидронима Угра¹².

Таким образом, версия о финно – угорском происхождении гидронима Угреша, появившегося предположительно в конце I тысячелетия до н. э., хорошо аргументирована. Однако это вовсе не ставит под сомнение достоверность предания об основании Николо – Угрешского монастыря, а свидетельствует о переосмыслении названия Угреша, совпавшего по звучанию с древнерусским словом. В словаре «Географические названия России» предание приводится как одна из версий происхождения названия Угреша¹³.

Урочище у слияния рек Угреши и Москвы было удобным местом поселения, поэтому здесь существовало древнее селище вятичей, от которого остался курган с женским захоронением. Название селища неизвестно: оно могло совпадать с именем одной из рек или нет, могло неоднократно меняться. Скорее всего, к XIV веку исходный смысл древнего гидронима Угреша забылся, и, возможно, урочище стали называть Угрешей после явления иконы Николая Чудотворца Дмитрию Донскому, придавая этому слову новое, «славянское» значение.

В свою очередь, Угрешский монастырь получил название по местности, где был основан. Не случайно в летописях XV–XVI веков и в более поздней литературе довольно часто встречаются выражения: «к Николе на Угрешу», «от Николы на Угреше», «монастырь Николы, что на Угреше».

С появлением служебного поселения близ монастыря начинают употребляться топонимы, производные от слова «Угреша». Населенный пункт называли «Угрешская слобода» или просто «Угреша». Из переписной Ландратской книги 1713 года известно, что в слободе было 16 дворов, где проживало 53 человека.

Один двор пустовал, потому что его хозяин, подьячий Карп Борисов, умер; в двух дворах жили конюхи, в двух других – повара, в четырех – дворовые крестьяне. Еще были дворы служебника, солодовника и мыльника (то есть банщика). В монастыре в то время было 33 насельника в основном пожилого и старческого возраста: самым молодым был 50–летний игумен Мефодий, самым старым – 85–летний хранитель архива и письмоводитель Моисей¹⁴.

На карте¹⁵, составленной Иваном Мичуриным в 1739 году, обозначено: «Николо – Угрешский монастырь и слобода». В штате монастыря тогда числилось 25 работников: стряпчий – 1, подьячие – 3, дворовые – 6, конюхи – 3, сторожа – 4, повара – 2, истопник, огородник, садовник, скотник, дворник и часовод¹⁶.

Фрагмент карты, составленной И. Мичуриным в 1739 г.

В различных документах второй половины XVIII века, например в Указе Московскому уездному суду от 16 октября 1797 года, употребляется название Угрешская слобода. По сведениям 1859 года, в Московском уезде значатся Николо – Угрешский монастырь (80 чел. мужского населения) и Угреша – «служная казенная слобода», в ней 9 дворов, где проживало 56 человек: 23 мужского пола и 33 женского. Самым крупным селением в округе была тогда деревня Гремячево – 88 дворов (647 человек), затем следовала Капотня – 80 дворов, Кишкино – 70 дворов, Люберцы – 57 дворов, Денисьево – 32 двора¹⁷. Дабы не утомлять читателя статистическими данными за разные годы по Угрешской слободе, Капотне, Люберцам и населенным пунктам, которые некогда были приписными владениями Николо – Угрешского монастыря, а ныне вошли в черту г. Дзержинского, приводим их в приложении к книге в виде отдельной таблицы. Отметим только, что цифры красноречиво свидетельствуют о постепенном росте числа хозяйств в селениях.

Интересные сведения о работниках монастыря, живших в Угрешской слободе, можно почерпнуть из архивных дел¹⁸. Среди этих работников были даже династии. Например, по ревизской сказке 1857 года значится служитель Тимофей Захаров, 56 лет (в штате с 1822 года), обученный токарному делу, его жена Неонила Григорьевна, 54 лет, их сын Александр Тимофеевич, 25 лет (в штате с 1852 года), с женой Матроной Георгиевной, 19 лет. К сожалению, старший сын Тимофея Захарова Федор умер в подростковом возрасте.

По данным исправника Московского уезда В.П. Афанасьева¹⁹, «слобода служная Угреша» находилась в Выхинской волости, в 6,5 верстах от ст. Люберцы, в 1 версте от Угрешской дороги, у речки Святой Колодезь. Было в ней 15 дворов, две лавки и трактир. Располагалась слобода в районе современных улиц Бондарева и Спортивной между монастырем и деревней Гремячево, в которой была еще одна лавка и трактир.

Фрагмент карты Московского уезда. 1900 г.

На карте Московского уезда, изданной Московским земством в 1900 году²⁰, рядом с монастырем значится «Николо – Угрешская слобода» (третий вариант названия населенного пункта). На карте 1850–х годов²¹, как и на более поздней, относящейся к 1910–м годам, селение просто названо «Слобода», а на «Экономической карте Ухтомского района»²², изданной в 1931 году, вновь обозначена «Угрешская слобода». В документах первых лет советской власти этот населенный пункт фигурирует то как Угрешская слобода, то как деревня Угреша. Например, в списке, составленном Ухтомским райсоветом в октябре 1919 года, значится «дер. Угреша 20 [дворов]»²³.

В 1920 году был создан групповой Угрешский сельсовет, куда входили деревни Кишкино, Денисьево с Алексеевкой, Гремячево, Угрешская слобода и Александровка, которая была избра-на местом расположения сельсовета. В конце 1925 года Угрешский сельсовет был разукрупнен на три: Кишкинский, Денисьевский и Гремячевский. В Денисьевский сельсовет вошла также деревня Алексеевка, а в Гремячевский – Угрешская слобода, которая просуществовала до застройки в 1930–х годах ул. Бондарева, бывшей Клубной. Территория слободы вошла в черту пос. имени Дзержинского, ставшего самостоятельной административной единицей в 1938 году.

На картах XIX – первой трети XX века кроме Угрешской слободы имеются другие названия, производные от слова «Угреша»: Угрешские харчевни (на берегу Москвы – реки), озеро Угрешское (между Угрешской слободой и Москвой – рекой).

Фрагмент экономической карты Ухтомского района. 1931 г.

До 1979 года были на карте Москвы в районе станций метро «Пролетарская» и «Таганская» улицы Большая Угрешская и Малая Угрешская (до 1951 года Сукино Болото). До революции существовали еще Большая Угрешская площадь и Николо – Угрешский проезд. Застройка здесь велась во второй половине XIX века. Как следует из справочника «Улицы Москвы. Старые и новые названия», упомянутые выше наименования были даны в честь Николо – Угрешского монастыря. Возможно, это связано с тем, что на Таганке находился дом, полученный обителью в 1859 году в собственность по завещанию купца П.М. Александрова, щедрого благотворителя, пожертвовавшего на нужды Угреши около 400 000 рублей – огромную по тем временам сумму. В здании, где в советское время был известный магазин «Звездочка», располагалось подворье Николо – Угрешского монастыря.

Наречение улиц, площади и платформы в честь Николо – Угрешского монастыря ярко свидетельствует о значительном влиянии обители на духовную и культурную жизнь Москвы и окрестностей во второй половине XIX – начале XX века, а также о привлекательности для наших предков самого названия Угреша, происхождение которого связывали с исконно русским словом «угреть».

В советское время из – за отрицательного отношения к религии «православные» названия стремились изменить. Малую Угрешскую упразднили в связи с реконструкцией района. В 1979 году Большую Угрешскую переименовали в Стройковскую в честь рабочего – революционера металлургического завода Гужона (ныне «Серп и Молот») Арсения Емельяновича Стройкова (1890–1919), политкомиссара Красной Армии, погибшего под Царицыным (ныне Волгоград). Еще в 1925 году Стройковским назвали переулок, в связи с упразднением которого и переименовали Большую Угрешскую улицу.

В другом случае название, производное от «Угреша», в советское время, наоборот, дали. В Москве на Малом кольце Окружной железной дороги, построенной в 1904–1908 годах и служившей границей города до 1917 года, есть платформа Угрешская, названная в честь Николо – Угрешского монастыря. Здесь железная дорога пересекалась с Угрешским шоссе. Платформа расположена в муниципальном округе Печатники на территории Люблинского района примерно в 10 км от Николо – Угрешского монастыря. В настоящее время, как и вся Окружная железная дорога, она используется в основном для производственных целей. Рядом пролегают улица Угрешская, 1–й и 3–й Угрешский проезды, названные по платформе в 1951 и 1955 годах, когда здесь началась застройка промышленной зоны. В этом же районе протекает Угрешский ручей протяженностью 3,2 км, названный по Угрешской улице. По ней проходит трамвайная линия, расположены стадион СК «Подшипник», НИИ «Синтез», сборный пункт призывников, автосервис, другие предприятия и учреждения. Ближе всего находится станция метро «Кожуховская», подальше – «Автозаводская», «Текстильщики» и «Волгоградский проспект».

В недавнем прошлом многие жители пос. им. Дзержинского не знали, что расположенный на его территории полуразрушенный монастырь назывался Николо – Угрешским, а местность – Угрешей. В наши дни названия, производные от слова «Угреша», становятся все популярнее. В г. Дзержинском есть улица Угрешская, издается газета «Угрешские вести», вещают радио Угреша» и кабельное телевидение «Угреша», появились кафе «Угреша», кафетерий «Угрешская слобода», туристическая фирма «Угреша – тур», гостиница «Угреша», ООО «Угрешская торгово – промышленная компания», предприятия «Угреша – Сервис», «Угреша – Электросервис», «Угрешская охрана» и другие. Вновь возрожденный Николо – Угрешский монастырь поражает своим благолепием, растет его известность и значимость в религиозной и культурной жизни.

Жизнестойким оказалось название «Угреша», появившееся более двух тысячелетий назад!

Елена Егорова

1 РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 62.

2 РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 48.

3 Объяснение этого названия нам найти не удалось. Можно предположить, что оно происходит от прилагательного «хрупкий»: речка, возможно, имела много изломов.

4 РГАДА, ф. 1205, оп.1, ед. хр. 1, л. 2–5.

5 Поспелов Е.М. Географические названия России. – М.: Книжная находка, 2003. С. 118.

6 Заметка о находке захоронения вятичанки на Угреше была опубликована в газете «Вечерняя Москва». Содержание изложено по ксерокопии, в которой дата публикации не отмечена.

7 Угрешские вести (УВ), 2001, N№ 45.

8 Название Спирово происходит от имени Спир, сокращенного от Спиридон.

9 Списки населенных мест Российской империи. Т. 50: Ярославская губерния. – Спб.: Издание Центрального статистического комитета МВД, 1865.

10 Титов А.А. Ярославский уезд. Историко – археологическое и статистическое описание с картой Ярославского уезда. – М., 1883.

11 Важно, что в двойном наименовании название Угреша вышло на первое место.

12 Как писал А.А. Титов, эта речка, в отличие от более известной Угры в Калужской области, имела второе название – Ремта.

13 Поспелов Е.М. Географические названия России. – М.: Книжная находка, 2003. С. 118.

14 Благово Д.Д. Исторический очерк Николаевского Угрешского общежительного мужского монастыря. – Москва, 1872. С. 7–8.

15 Карта не лишена погрешностей: например, на ней не обозначена деревня Гремячево.

16 РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 86.

17 Списки населенных мест Российской империи. Т. 24: Московская губерния. – Спб.: Издание Центрального статистического комитета МВД, 1862.

18 РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 89.

19 Описание Московского уезда с указанием в оном станов, волостей, урядов и селений. Составлено исправником Московского уезда В.П. Афанасьевым. – М., 1884.

20 УВ, 2001, N№ 45.

21 УВ, 2001, N№ 44–45.

22 УВ, 2001, N№ 46.

23 УВ, 2001, N№ 47.

Предание о чудесном явлении образа святителя Николая святому благоверному князю Дмитрию Ивановичу Донскому на Угреше накануне Куликовской битвы издавна имело живописное воплощение в иконописи. Ныне в Спасо – Преображенском соборе Николо – Угрешского монастыря находится современная икона: перед сияющим в кроне сосны образом Николая Чудотворца молятся Дмитрий Донской (справа) и схимонахи Ослябя и Пересвет. В Никольской часовне восстановлена стенопись, посвященная этому событию. Она выполнена в стиле академической живописи. От иконы святителя Николая, находящейся в кроне сосны, исходят восемь широких лучей света. Святителю молится великий князь Дмитрий Донской в воинских доспехах и княжеском плаще, вместе с ним, как и описано в предании, его соратники – «благоверные князья и бояре». В старину в монастыре икон явления Николы на Угреше было несколько. В описи, сделанной поручиком Вакселем в июле 1763 году, упоминается находившаяся в Никольском соборе хоругвь, написанная по холсту красками и золотом, где было изображено Успение Пресвятой Богородицы, а на обороте – явление иконы святителя Николая. Более подробного описания этой хоругви нет. Может быть, она была списана с более ранней хоругви походной церкви, значившейся в описи Оружейной палаты за 1643 год: известно, что кремлевские мастера писали иконы для Угреши, переживавшей тогда период расцвета. Древняя хоругвь до нас не дошла из – за ветхости, но сохранилось ее описание, сделанное в XIX веке: «На хоругви написан образ св. Николая Чудотворца, перед которым изображен в молении великий князь Дмитрий Донской со своими боярами, вдали видна ставка». Это самое древнее из известных живописных воплощений предания о явлении иконы святителя Николая на Угреше.

Явление иконы свт. Николая Чудотворца Дмитрию Донскому.

Стенопись конца XX века в Никольской часовне

В описании монастырских строений по состоянию на 1871 год¹ упоминается стенопись на тему явления образа Николы в часовне, находившейся в ограде близ Святых ворот. Эта часовня была выстроена в 1754 году при игумене Илларионе (Завалевиче), но потом пришла в совершенное разрушение и была упразднена. Восстановлена она была стараниями архимандрита Пимена (Мясникова) с братией в 1855 году. Нельзя с уверенностью сказать, была ли тогда возобновлена старинная стенопись на тему явления образа святителя Николая на Угреше или сделана новая.

Образ на этот сюжет находился также в ныне несуществующей маленькой часовне напротив Святых ворот. Там было всего четыре иконы под стеклами – по одной с каждой стороны. Как именно выглядел образ и когда был написан, неизвестно. Возможно, и в других храмах имелись подобные местные иконы, но в доступных ныне описаниях они не упоминаются. Косвенно об этом свидетельствует прорись утраченной иконы «Явление Николы на древе князю Дмитрию Ивановичу перед Куликовской битвой»^S, хранящаяся в фондах Государственного исторического музея. Специалисты датируют ее 1680–1690–ми годами по бумаге и изображению надстроенных именно в это время кремлевских башен и колокольни Ивана Великого (на дальнем плане слева).

Эта икона – художественное повествование, состоящее из нескольких ключевых сцен, подписанных на обороте листа текстом, очень близким к летописным источникам. Вверху изображен «мир горний» (то есть небесный): Христос Спаситель в облаках (так называемый Спас Облачный) с державой в правой руке и благословляющим жестом левой руки. Он него тянется изящная звездная гирлянда к иконе святителя Николая, который выступает тем самым провозвестником воли Божией. Никола Угодник написан в традициях византийской иконописи, на нем красиво расшитая риза – фелонь, архиерейская лента – омофор с крестами, в правой руке закрытое Евангелие, пальцы левой руки сложены в благословляющем жесте. Большая икона святителя прочно «сидит» в кроне высокой сосны, словно в гнезде, и связывает горний мир с «земной юдолью», причем местность изображена во многом вполне реалистично и напоминает знакомые угрешские виды. Обращает на себя внимание восходящее солнце – символ света и возрождения Руси: как ночная тьма рассеивается от солнечных лучей, так и «поганые» ордынцы будут побеждены, рассеяны русским войском. Не случайно явление иконы Николы произошло именно на рассвете.

Прорись иконы «Явление Николы на древе князю Дмитрию Ивановичу перед Куликовской битвой». Конец XVII в. ГИМ

Справа вверху в «земной юдоли» легко узнается Московский Кремль, прописанный очень обобщенно таким, каким он был в конце XVII века. Из Москвы по холмистой долине идет русское войско с развернутыми знаменами. Впереди великий князь со своими воеводами на конях. Надпись на обороте гласит: «Благоверный и великий князь Дмитрий Иванович поиде с Москвы с воинством своим противу безбожнаго царя Мамая». Это изображение, как и другие сцены, обладает своеобразной поэтической красотой.

Справа внизу иконы изображена собственно сцена явления Николы на Угреше. Ставка великого князя словно списана с натуры. Возле сосны стоит палатка, где устроена походная церковь с небольшой главой, увенчанной крестом. Далее расположены другие шатры лагеря. Возле первого шатра с открытым пологом стоит в молении князь Дмитрий Иванович в воинском облачении с двумя воеводами. Изумленно глядя на явленную икону святителя, они молятся. На обороте сцены написано: «И отыде пятнадцать поприщ от царствующего града Москвы и ста в шатрах на поле. И виде образ Святаго и великаго отца Николы над древом стоящъ».

Дмитрий Донской изображен весьма реалистично в соответствии с летописными источниками, явно знакомыми художнику: «Беаше же сам крепок зело и мужествен, и телом велик и широк, и плечист и чреват вельми, и тяжек собою зело, брадою же и власом черен, и взором же дивен зело». Рядом с князем его сподвижники, но это не иноки Ослябя и Пересвет, поскольку на них нет островерхих головных уборов схимников. Художник не конкретизирует личности воевод. Это могли быть, например, очень близкие Дмитрию Ивановичу люди: талантливый и опытный воевода Дмитрий Боброк – Волынский и боярин Михаил Бренок, погибший на поле Куликовом и, по преданию, захороненный на Угреше.

Третья сцена, размещенная справа вверху, подписана такими словами: «Благоверный и великий князь Дмитрий Иванович побеждая безбожного царя Мамая». Русское войско в едином порыве гонит ордынцев и словно уходит из плоскости листа, что создает иллюзию продолжения действия за его пределами. Развеваются знамена и хоругви. Дмитрий Донской изображен с мечом на коне, над его головой светится нимб. Хотя князь в XVII веке еще не был официально канонизирован, но за свою победу и за благочестие в Москве его почитали как святого практически сразу после смерти и изображали на иконах.

Последняя сцена в левом нижнем углу прориси рассказывает о посещении великим князем Дмитрием Донским основанной им обители: «Егда возвратися по победе безбожнаго Мамая на то место монастырь созда во имя Святаго и великаго отца Николы Зовомый «Угри».

В строящейся обители Дмитрия Донского встречает настоятель в монашеской рясе. Князя сопровождают двое приближенных. Дмитрий Иванович – в великокняжеском облачении, напоминающем царское платье XVII века, выглядит он старше, чем в сцене явления образа Николы. В руках у него скипетр и держава, над головой – нимб. Сцена написана, вероятно, под впечатлением тогда еще недавних «Угрешских походов» царя Алексея Михайловича. Несмотря на всю торжественность момента, каменщики продолжают свои работы по возведению монастырских построек. Один из них отвлекся на минуту и с любопытством смотрит на происходящее, второй занят кладкой, а третий тащит на спине доски.

Особый интерес представляет собой изображение Николо – Угрешского монастыря, явно списанное с натуры. Это старейшее изображение обители из ныне известных. Кровля древнего Никольского собора декорирована несколькими рядами кокошников – характерным архитектурным украшением церквей XVII века. Вероятно, такой вид собор приобрел при обновлении его в 1613–1616 годах после Смуты. Первоначально он имел, скорее всего, позакомарное покрытие, типичное для храмов конца XIV – начала XV века.

Колокольня изображена на прориси лишь частично. Из описи, составленной архитектором Иваном Мичуриным в 1739 году, известно, что восьмигранная колокольня располагалась над церковью Спаса Нерукотворного и имела в диаметре 2,5 сажени (около 5 метров). На колокольне были башенные часы и 10 колоколов. Церковь и колокольня за ветхостью были разобраны во второй половине XVIII века. Службы там не велись с 1757 года, а в 1758 году было начато возведение новой колокольни по проекту Ивана Жеребцова.

На прориси иконы явления святителя Николая на Угреше отчетливо прописаны крытые тесом стены с высокими башнями. Из описи 1739 года известно, что стены были высотой более 4 аршин (около 3 метров), а в толщину – более сажени (2 метров). Виден на прориси и двухэтажный корпус братских келий, который был каменным длиною 39 саженей (около 80 метров) шириной – 6,5 сажени (около 13 метров). Этот корпус частично разобрали в 1828 году при нерадивом игумене Аароне, который присвоил себе деньги от продажи кирпича. Окончательно снесен этот корпус при архимандрите Пимене в начале 1850–х годов для освобождения места под новые братские корпуса.

Икона «Явление Николы на древе князю Дмитрию Ивановичу перед Куликовской битвой» – это религиозно – поэтическое воплощение предания об основании Угрешской обители и одновременно вполне реалистичное изображение его героев и окружающего пейзажа. Специалисты полагают, что икона была создана художником, связанным с кругом мастеров Оружейной палаты. Вполне вероятно, что известная по прориси икона могла быть написана для Николо – Угрешского монастыря либо для кого – то из знатных почитателей обители.

Елена Егорова

1 Благово Д.Д. Исторический очерк Николаевского Угрешского общежительного мужского монастыря. – М.: Университетская типография, 1872.

2 Морозова З. Прорись иконы «Явление Николы на древе князю Дмитрию Ивановичу перед Куликовской битвой» // Куликовская битва в истории и культуре. – М.: МГУ, 1983. С. 209–215.

Несколько столетий украшал Николо – Угрешскую обитель собор во имя святителя Николая. История этого замечательного памятника архитектуры, к сожалению, не дошедшего до наших дней, необычайно интересна и содержит еще немало белых пятен. Точно неизвестно, когда был построен собор. По одной версии, он возведен еще при Дмитрии Донском в 1380–е годы. По другой версии, храм был построен в конце XV – начале XVI века. Нам известно также, что в 1914 году праздновалось 300–летие храма. Устроители торжеств относили окончание его строительства и отделки к 5 мая 1614 года, когда в обители на освящении церкви присутствовал юный царь Михаил Федорович Романов со свитой.

Л. Тудосси. Реконструкция фасада Никольского храма XIV–XV веков

Представление об архитектурном облике храма дают старинные литографии и фотографии XIX века, а также прорись иконы конца XVII века. На протяжении веков фасады храма менялись, но древние черты проступали сквозь более поздние наслоения. Основываясь на сохранившихся в Государственном историческом музее чертежах Никольского собора, сделанных в 1841 году, архитектор Л. Тудосси предположила, что постройку храма можно датировать 1381 годом. Она почувствовала его связь с такими знаменитыми памятниками, как Троицкий собор Троице – Сергиевой лавры, возведенный в 1422–1423 годах, и звенигородский Успенский собор на Городке, построенный в 1399 году. «План Никольского собора наводит на мысль об очень ранней постройке, – писала Л. Тудосси в статье «Первый храм – памятник»¹. – Этот собор подобен наиболее древним раннемосковским храмам, и план его выглядит более архаичным, чем, например, план Троицкого собора. На чертеже ясно виден низ древнего портала, полуциркульные древние окна, и, что самое интересное, глава храма сдвинута на восток, а это характерно для ранних построек». Разведочные археологические работы, проведенные в октябре 1979 года, казалось, подтвердили предположение Л. Тудосси: был расчищен небольшой участок белокаменного основания храма на вид весьма архаичной кладки. Полностью фундамент был открыт в 2004 году при подготовке площадки для воссоздания утраченного собора.

Реконструкция древнего фасада Никольского храма, выполненная Л. Тудосси по аналогии с Троицким собором Троице – Сергиевой лавры, очень красива. Весьма заманчиво было бы отнести постройку Никольского собора к 1381 году, но исторические данные, о которых не знала тогда автор, не подтверждают этого.

Как известно из трудов Д.Д. Благово по истории Николо – Угрешского монастыря², в середине XIX века при расчистке монастырской площадки к юго – востоку от алтаря собора под метровым слоем земли были открыты следы основания древнейшего каменного храма. Внутри четырехугольника был выложен из камней крест и помещены четыре каменных надгробия второй половины XVI века. Святитель Филарет (Дроздов), митрополит Московский, во время посещения обители в 1858 году подтвердил всеобщее предположение насельников обители, что это и есть основание древнего храма, воздвигнутого на месте явления Дмитрию Донскому иконы святителя Николая Чудотворца. «Когда и кем строен был этот храм, в какое время упразднен и окончательно разобран, все это от нас навсегда скрыто», – писал Д.Д. Благово.

Ныне основание храма, вероятно, еще более древнего, чем Никольский собор, уже не существует. Именно на этом месте в августе 1880 года был заложен Преображенский собор. Теперь там расположен алтарь. Судя по описанию Д.Д. Благово, древнейший храм был небольшого размера. Можно предположить, что он мог быть построен ранее Никольского храма, еще при Дмитрии Донском.

Николо – Угрешский монастырь, который был важным оборонительным сооружением и форпостом на юго – восточных рубежах Москвы, пережил немало разрушений на своем веку. Известно, что при пожаре 1521 года во время набега татарского хана Магмет – Гирея на Угреше сильно пострадал каменный храм. Об этом написано в «Типографской летописи»: «…Монастырь святого чудотворца Николы на Угреше пожгоша, церковь же падеся от великаго пожара». Другая подробность содержится во владимирской летописи: «…у церкви у каменной верх завалися». Эти сведения могут относиться как к Никольскому собору, так и к древнейшему каменному храму, возможно, построенному при Дмитрии Донском. Из «Воспоминаний архимандрита Пимена», где подробно описываются работы по обновлению Никольского собора в 1840–е годы, известно, что кладка храма была кирпичной: древний кирпич стен и столпов открылся после удаления штукатурки. Кирпичные своды можно было восстановить, не разбирая стен. Обрушенные своды белокаменной церкви восстановлению не подлежали: необходимо было разобрать всю кладку и заново строить храм. Вполне вероятно, что тот каменный храм, фундамент которого описал Д. Благово, упал именно в 1521 году, а в начале XVII века на это место перенесли каменные надгробия второй половины XVI века, уцелевшие в Смутное время.

Известный военный историк и знаток древнерусской архитектуры князь Николай Сергеевич Голицын, посетивший Угрешу в 1879 году, осмотрел Никольский собор и пришел к заключению, что он построен никак не позднее середины XV века³.

Поразительно сходство Успенского храма на Городке в Звенигороде с тем обликом Никольского собора, который известен по старинным литографиям и снимкам. Храм на Городке, возведенный в 1399 году при покровительстве звенигородского князя Юрия Дмитриевича, сына Дмитрия Донского, никогда не закрывался. Несмотря на то, что позакомарное покрытие его давно заменено железной четырехскатной кровлей, величественный вид снаружи и изнутри носит следы глубокой древности. Размеры Успенского храма приблизительно такие же, как и Никольского собора. Судя по чертежам 1841 года и данным о высоте иконостаса (14 аршин, или 10 метров), приведенным Д.Д. Благово, четверик Никольского храма имел форму, близкую к кубу: основание около 13–14 метров, кладка стен была толщиной более полутора метров, а расстояние внутри между противоположными стенами – около 10 метров. Вместе с притвором и алтарными выступами ширина храма с востока на запад была около 19 метров. Вряд ли такой значительный по размерам храм, который оставался самым просторным на Угреше вплоть до освящения Преображенского собора, мог быть возведен в 1380–е годы, когда Московское княжество переживало последствия массовой гибели людей в Куликовской битве и опустошительного набега Тохтамыша в 1382 году. Строительство небольшого по размерам каменного храма в тот период более вероятно.

Никольский храм. Фрагмент прориси конца XVII века

Явное сходство между Успенским храмом на Городке и Никольским собором на Угреше дает основание предположить, что обе церкви построены приблизительно в одно и то же время: на рубеже XIV–XV веков, в правление великого князя Василия I Дмитриевича. Сын Дмитрия Донского почти наверняка бывал на Угреше, хотя документальных свидетельств об этом не сохранилось. Напомним, что недалеко располагалось перешедшее к нему по наследству потешное село Остров. Строительство большого холодного храма рядом с маленьким теплым могло быть нужно, потому что уже тогда в летний период монастырь, вероятно, принимал много паломников, приходивших сюда помянуть павших на поле Куликовом родных и близких. Если наше предположение верно, то два храма стояли на Угреше одновременно. Меньший, ранее построенный храм был освящен во имя святителя Николая, а больший храм – в честь другого святого или православного праздника, возможно, Рождества Богородицы (именно в этот день состоялась Куликовская битва). После разрушения первого храма второй был, вероятно, заново освящен в честь святителя Николая.

Много повидал Никольский собор на своем веку. Его стены помнили и паломничество сюда царя Ивана Грозного в 1546 году, и пребывание самозванцев Лжедмитрия I и Лжедмитрия II с Мариной Мнишек, и сбор Первого земского ополчения против польских интервентов в 1611 году, и набеги враждующих сторон в Смутное время, от которых немало пострадала Угреша. Потребовалось восстановить и снова освятить собор. В день 5 мая 1614 года царь Михаил Федорович прибыл в обитель со свитой на освящение храма, скорее всего, Никольского собора, который был заново отделан в стиле того времени. В Государственном историческом музее сохранилась прорись иконы «Явление Николы на древе князю Дмитрию Ивановичу перед Куликовской битвой», которую специалисты относят к 1680–1690–м годам⁴. Прорись донесла до нас облик Никольского храма. В левом нижнем углу изображена сцена посещения великим князем Дмитрием Донским основанной им обители. Вид Никольского храма дан со стороны Москвы – реки. Отчетливо видно, что храм имеет украшенную четырьмя рядами кокошников кровлю с одним куполом луковичной формы и просторный притвор с запада, примыкающий к колокольне, что над церковью Спаса Нерукотворного, которая была разобрана за ветхостью во второй половине XVIII века.

Царь Алексей Михайлович, очень любивший Угрешу и посетивший ее не менее 13 раз, заботился о благолепии Никольского собора. 9 мая 1667 года он приказал «…у соборной церкви стенное письмо починить, а иное в папертях писать вновь нынешнего лета, не испустя времени». Смета была составлена известным государевым иконописцем Симоном Ушаковым, которого царь назначил «для указывания того стенного письма не на большое время». В таком обновленном виде любовались стенописями три вселенских патриарха – Иоасаф Московский, Макарий Антиохийский и Паисий Александрийский, служившие в соборе литургию 11 июня 1668 года в присутствии царя. Стенописи, сделанные под руководством Симона Ушакова, украшали собор до 1841–1843 годов. К тому времени они обветшали и сильно потрескались. Восстанавливать их не сочли нужным и сбили всю старинную штукатурку, а трещины в стенах заделали новым кирпичом.

29 мая 1739 года во время сильной бури строениям Угрешского монастыря был нанесен большой урон: поломаны кресты на церквях, вырваны рамы из подкупольных барабанов, снесены крыши с братских келий, гостиных палат, сушильной башни и поварни. 10 августа по прошению игумена Варлаама приезжал известный архитектор Иван Мичурин, сделал опись строений. Никольский собор он нашел в довольно неплохом состоянии. Храм был окружен с трех сторон каменной папертью шириной 2 сажени (около 4 метров) и длиной 17 саженей (около 35 метров), к паперти примыкали три крыльца с навесами на каменных столбах. Каждое крыльцо было шириной 7 аршин, длиною 5 аршин (примерно 58х3,5 метра). Храм был крыт железом, глава – жестью, крест был железный с цепями, окончины составлены из небольших квадратиков слюды. Справа в алтарной части помещалась сводчатая ризница, слева – жертвенник. С северо – востока от собора к теплой Успенской церкви вели крытые тесом двухъярусные каменные переходы. В 1742–1743 годах был сделан ремонт храма: починены своды паперти, перебраны арки и подклети.

Следующее описание Николо – Угрешской обители составлено поручиком Вакселем в 1763 году в преддверии церковной реформы Екатерины II. Поручик упоминает ризницу, каменные переходы к Успенскому храму, освещавшие собор паникадила в 22, 16 и 15 подсвечников, каменные столпы и хоругви. Особое внимание он уделяет великолепному четырехъярусному резному позолоченному иконостасу и главной святыне монастыря – древней иконе святителя Николая Чудотворца с житием. Образ был «в серебряной золоченой чеканной ризе, венец и цата серебряные золоченые, украшены драгоценными каменьями и жемчугом, в венце митра золотая с алмазами, яхонтами, изумрудами и жемчугом».

В 1782 году Никольский собор был снова отреставрирован: перестроена глава с заменой решеток и золочением креста. За это архитектору И. Яковлеву и его помощникам Я. Иванову и Н. Козьмину уплатили 91 рубль.

В XVIII веке (вероятно, в 1782 году) была переделана кровля собора: она стала железной четырехскатной. В таком виде собор изображен на плане начала XIX века и на литографии 1840 года. В 1812 году собор внешне не пострадал, но был осквернен французами, поэтому его заново освятили.

Оскудение обители в первой трети XIX века, нерадение настоятелей Израиля и Аарона о ее благосостоянии привели к сильному обветшанию Никольского собора. Послушник Петр Мясников, будущий архимандрит Пимен, застал храм в довольно плачевном состоянии. Зданию требовался капитальный ремонт.

Никольский собор. Фото начала XX века

В 1837 года губернский архитектор Д. Борисов составил проект перестройки храма в трехпрестольный. Проект не понравился митрополиту Московскому Филарету. Новый проект, щадящий древнюю постройку, был одобрен царем Николаем I в конце 1840 года с предписанием, «чтобы при производстве были сохранены надписи и другие доказательства древности сего здания».

В «Воспоминаниях архимандрита Пимена» описаны интересные подробности обновления храма: «Когда паперти от собора отняли, то оказалось, что окна под собором были завалены мусором, отчего собор и был сыр. Отваливши весь этот сор и щебень, стали делать дознание, каково основание, и нашли два ряда больших диких камней, называемых валунами: верхний был в уровень с поверхностью земли, а второй ниже, оба ряда были залиты глиною…» Деревянные сваи фундамента прогнили, местами почти совершенно истлели. Преподобный Пимен пишет: «Стали по частям разбирать фундамент: дикие камни выбрали, заменили их белым камнем и залили известью и, когда основание было совершенно исправлено, приступили к исправлению самого собора».

Фундамент Никольского собора.

Фото 2004 года

Внутри храма перебрали ряд за рядом кирпичный правый столп за клиросом, собор в двух местах опоясали железом и приступили к кладке паперти. Для укрепления грунта вбили шестиметровые деревянные сваи. Местами перебрали ветхие стены. Казавшиеся прочными своды неожиданно обрушились летом 1842 года, никого, к счастью, не придавив. Буквально за три часа до этого по сводам ходил о. Пимен, его правая нога провисла сквозь свод, и он упал, но остался невредим. В таких условиях трудно было сохранить стенописи. Поэтому старую штукатурку обрубили, а кирпич обтесали топорами. В составе штукатурки нашли шерстяные волокна. «Воспользовавшись этим неожиданным, но весьма полезным открытием, – пишет архимандрит Пимен, – я велел класть рубленую паклю в штукатурный раствор, и этим способом отштукатурили всю внутренность храма. <…> Главу переделали и украсили крестом с яблоком, звезды и прочие украшения медные золочены под кремень. Крест вызолочен в три листа, звезды в два… Работали мастера из села Преображенского Битюгины…» Кирпич для обновления Никольского собора брали в Коломне и Боровске, а известь и белый камень – в Мячкове. Решетки были куплены подержанные из одного дома на Маросейке.

Завершили реконструкцию собора в 1843 году. Старинный иконостас был исправлен и заново позолочен. Освятил собор 3 сентября 1843 года митрополит Московский Филарет, который был очень доволен проделанной работой. Из трудов Д.Д. Благово и архивных дел известно, что в 1849 году Никольский собор и паперть были заново расписаны и украшены позолочен-ной лепниной на средства купчихи Анастасии Михайловны Зубовой, которая пожертвовала более 1500 рублей серебром и подарила храму большую серебряную позолоченную дарохранительницу изящной работы. Плащаницу с изображением Иисуса Христа в 1845 году пожертвовал московский купец Василий Лукич Торовский.

Интерьер Никольского собора.

Фото конца XIX века

Представление о внутреннем интерьере Никольского храма дает фотография 1890–х годов. На ней запечатлен молебен, совершаемый братией у главной святыни монастыря – древней иконы святителя Николая у правого столпа. Видны сводчатые арки, иконостас, фигурное паникадило. У левого столпа молится коленопреклоненный паломник.

Никольский собор. Фото 1930–х гг.

Помимо чудотворной иконы святителя Николая, в храме было много великолепных старинных образов. Среди них выделялись: икона Спаса Всемилостивого, написанная Симоном Ушаковым в 1672 году, древняя икона Спаса Нерукотворного с изображением положения Христа во гроб «Не рыдай Мене, Мати». Налево за столпом находилась замечательная икона Владимирской Божьей Матери «В чудесах», на которой была художественной работы чеканная риза, украшенная финифтью и мелким жемчугом.

Обновленный храм, которому требовался время от времени лишь небольшой косметический ремонт, простоял в таком состоянии до июля 1925 года, когда по постановлению Моссовета и Президиума ВЦИК был закрыт. В 1930–е годы запущенный храм лишился главы. Фотография того времени производит печальное впечатление. В 1939–1940 годах древний собор за ненадобностью в «атеистическое» время разобрали, хотя по своему состоянию он мог бы еще простоять долго.

21 августа 2000 года, в день празднования 620–летия Николо – Угрешского монастыря, на месте Никольского собора был освящен памятный камень. 21 сентября 2004 года состоялась закладка храма, и начались работы по его воссозданию. Проект реконструкции составлен по аналогии с древнейшими церквями Московии начала XV века. В соборе будет два престола: верхний во имя святителя Николая и нижний во имя Рождества Богородицы.

Восстанавливаемый Никольский собор.

Фото 2005 года

В 2005 году Никольский собор вновь вознес свою главу ввысь, напоминая о древней и славной истории Угрешской обители.

Елена Егорова

1 Памятники отечества, 1980, N№ 1. С. 95.

2 Благово Д.Д. Исторический очерк Николаевского Угрешского общежительного мужского монастыря. – М., 1872. С. 82–83.

3 См. очерк «Угреша глазами военного историка».

4 Морозова З. Прорись иконы «Явление Николы на древе князю Дмитрию Ивановичу перед Куликовской битвой» // Куликовская битва в истории и культуре. – М.: МГУ, 1983. С. 209–215.

Александр Сергеевич Пушкин, очень любивший российскую историю, в поэме «Езерский» писал:

«Любовь к отеческим гробам», пусть порой и не осознанная до конца, присуща каждому цивилизованному человеку. Среди мудрых высказываний великого поэта есть такое: «Уважение к минувшему – вот черта, отличающая образованность от дикости… Неуважение к предкам есть первый признак дикости и безнравственности». В отличие от Пушкина, который мог прочесть имена многих представителей своего древнего рода в исторических трудах Николая Михайловича Карамзина, лишь некоторые наши современники имеют возможность отыскать там упоминания о своих кровных пращурах. Россия ведь была крестьянской страной, а крестьяне родословных не вели. О прадедах большинство из нас знает из рассказов бабушек и дедушек или из семейных преданий. Однако патриотизм основывается не только на чувстве гордости за достижения кровных прародителей, но и на ощущении причастности к историческим событиям, происходившим на той земле, которую человек считает большой и малой Родиной. Жителям Угреши повезло: их малая родина имеет славную историю, уходящую своими корнями ко времени становления российской государственности, и у них есть счастливая возможность не раз прочесть родное название в «Истории государства Российского», написанной Н.М. Карамзиным в 1803–1826 годах.

Дж.—Б. Дамон – Ортолани.

Портрет Н.М. Карамзина

Этот фундаментальный 12–томный труд охватывает обширный период от правления Рюрика во второй половине IX века до 1612 года. В VI, VII, VIII, XI и XII томах упоминаются Угреша и Николо – Угрешский монастырь, причем как в основном тексте, так и в примечаниях, содержащих интереснейшие выписки из летописных первоисточников, которые Карамзин иногда дает в собственном переводе, иногда в оригинале. Впервые великий историк касается событий, связанных с Угрешей, когда в примечании к VI тому ссылается на летопись, где говорится, что в 1491 году «поставлен на Коломну епископом Авраамий, игумен Угрешский». Как следует из трудов Д. Благово по истории Николо – Угрешского монастыря, преосвященный Авраамий оставался на своей кафедре до кончины в 1502 году.

Второе упоминание Угреши Карамзиным – это тоже выписка из летописи: «Лета (1497) августа прииде на Москву Великая Княгиня Рязанская Анна… и пребысть на Москве до Крещения, и отпусти ее Князь Великий с великою честию и со многими дарами, и проводи ее князь Юрьи до Угреши…» Здесь речь идет о правнуках благоверного князя Дмитрия Ивановича Донского: княгине Анне Васильевне Рязанской, великом князе московском Иване III Васильевиче и их младшем брате Юрии Васильевиче, князе дмитровском.

Приведенные Карамзиным факты красноречиво говорят о заметной роли Николо – Угреши в духовной жизни формирующегося Московского государства. Возведение настоятеля монастыря в епископский сан свидетельствует о его авторитете в церковных кругах. Великая княгиня Анна Рязанская в январе 1497 года торопилась из Москвы на свадьбу своей дочери, но все же нашла время посетить Угрешу, близ которой проходила Рязанская дорога, и поклониться чудотворному угрешскому образу святителя Николая.

В примечании к VII тому «Истории государства Российского» дана выдержка из Никоновской летописи: «Выехал Князь Великий на Угрешу (в мае 1519 года), а оттоле в Остров и тамо жил до Петрова заговенья и приехал в Москву…» Здесь говорится о посещении обители Николы на Угреше великим князем московским Василием III Ивановичем.

На следующей странице вновь встречается упоминание об Угреше в летописи: «(Года 1520) февраля 9 поставлен Симоновский архимандрит Иоанн архиепископом в Ростов, февраля 14 игумен Угрешский Тихон епископом в Коломну». Преосвященный Тихон был игуменом на Угреше в 1517–1520 годах, а до этого два года настоятельствовал в Кирилло – Белозерском монастыре под Вологдой.

В. Гольдберг. Нападение крымских татар на монастырь

Первое упоминание Угреши в основном тексте «Истории государства Российского» относится к событиям 1521 года, когда к Москве подошли войска крымского царевича Магмет – Гирея и его родного брата, хана Саип – Гирея. В VII томе Карамзин пишет: «Сии два царя соединились под Коломною, опустошая все места, убивая, пленяя людей тысячами, оскверняя святыни храмов, злодействуя, как бывало в старину при Батые и Тохтамыше. Татары сожгли монастырь св. Николая на Угреше и любимое село Василиево, Остров, а в Воробьеве пили мед из великокняжеских погребов, смотря на Москву». В примечании к этому месту дается выписка из Синодальной летописи о нашествии татарских ханов: «…и Коломенские места и Коширские и Боровские и Володимирские воеваша, и монастырь Николы на Угреше и Великого Князя любимое село Остров пожгоша…» Нападение закончилось мирными переговорами: с одной стороны, ханы убоялись неприступных московских укреплений и русского войска, которое собирал Василий III под Волоколамском; с другой стороны, великий князь московский также не хотел кровопролития.

В следующий раз об Угреше Карамзин пишет в VIII томе в связи с посещением обители шестнадцатилетним царем Иваном IV Васильевичем в 1546 году: «Разнесся слух, что хан крымский¹ готовится идти к нашим пределам: сын его, Иминь, за несколько месяцев пред тем свободно грабил в уездах Одоевском и Белевском… Сам Иоанн, уже вступив в лета юности, предводительствовал многочисленною ратию, ездил водою на богомолье в Угрешский монастырь св. Николая, прибыл к войску и жил в Коломне около трех месяцев. Хан не явился».

Никола Великорецкий.

Икона XIV века

Другие паломничества на Угрешу царя Ивана Грозного в летописных источниках неизвестны, но ко времени его правления относится событие, связанное с Угрешской обителью. В одном из примечаний к VIII тому великий историк приводит выдержку из летописи о прибытии в 1555 году в монастырь чудотворной иконы Николы Великорецкого: «Пришли священники с Вятки бити челом Государю, что на Вятке образ Николы Великорецкого чудеса творит, да многа лет не поделыван, и Государь велел им с образом на судах быти, и шел образ Вяткою и Камою, да Волгою и Окою, а с Коломны Москвою и принесен бысть июня 29, и Государь велел брату своему князю Юрью Васильевичу встретити у Николы на Угреше у судна на реке Москве, а на Симонове встретил сам Царь…» Здесь упоминается князь Юрий Васильевич, младший брат Ивана IV Грозного, внучатый племянник своего полного тезки, дмитровского князя Юрия Васильевича, провожавшего до Угреши в 1497 году Анну Васильевну, княгиню рязанскую.

Интересно, что икона Николы Великорецкого (или Вятского) была чудесно обретена в 1383 году крестьянином Агалаковым. Крестьянин заметил в чаще леса яркое сияние, направился туда и увидел икону святителя Николая, которую с молитвой принес домой. Вскоре от обретенной иконы стали происходить многочисленные исцеления. Это побудило местных жителей построить на месте явления сначала часовню, а позднее церковь, и там поставить чудотворный образ. Летом 1555 года икона была отреставрирована в Москве и богато украшена, с нее сделано несколько списков, в ее честь в соборе Василия Блаженного устроен придел. 3 августа 1555 года судно с образом Николы Великорецкого отплыло из Москвы. До Ростокино икону сопровождал брат царя князь Юрий Васильевич. Нетрудно заметить, что обретение этой иконы в 1383 году имеет немало общего с явлением образа святителя Николая Дмитрию Донскому на Угреше накануне Куликовской битвы.

Дальнейшие события, связанные с Угрешей, Карамзин описывает во II главе XI тома, где рассказывает об иноке Григории Отрепьеве, который больше известен под именем Лжедмитрия I. В примечании великий историк цитирует хронограф², где говорится о том, что в феврале 1602 года Отрепьев «…из Чудова <монастыря> прииде к Николе на Угрешу… и впадеся в ересь… и вселися в пределах Угличских в монастырь Иоанна на Железном Бору… и паки прииде к Москве… и оттоле в Литву отбежа». Таким образом, первое свое пристанище беглый диакон из Чудова монастыря обрел именно на Угреше. Бежал Григорий от немилости царя Бориса Годунова, который велел сослать его на покаяние в Соловки за «ересь», состоявшую в том, что он говорил иногда монахам: «Знаете ли, что я буду царем на Москве?» И ведь действительно сбылось желание честолюбца, готового на обман и предательство ради достижения своей цели: в 1605 году Лжедмитрий I короновался на русский престол, а потом короновал и свою жену Марину Мнишек, дочь польского воеводы. Расплата последовала довольно скоро: в 1606 году самозванец был убит заговорщиками во главе с боярином Василием Шуйским, который был избран русским царем.

Лжедмитрий I.

Гравюра Ф. Снядецкого. XVII в.

Особенно часто Карамзин пишет о событиях на Угреше и близ нее в XII томе, посвященном Смутному времени, когда монастырь оказался в эпицентре печальных событий, и в нем хозяйничали то дружины Василия Шуйского, то приверженцы самозванцев. В 1609 году на Угреше стояли войска атамана Ивана Салкова, воевавшего на стороне поляков. Это следует из Никоновской летописи, выписку из которой приводит в примечании Карамзин: «…вор прииде на Николу Угрешского». Слово «вор» употребляется здесь в значении «изменник, разбойник».

В III главе великий историк пишет: «Между тем разбойник Салков в 15 верстах от столицы одержал верх над воеводою московским Сукиным и занял Владимирскую дорогу. Надлежало избрать лучшего стратега… Выступил князь Дмитрий Пожарский, уже знаменитый, – и встретил на берегах Пехорки и совершенно истребил его злую шайку; осталося только 30 человек, которые вместе с их атаманом дерзнули явиться в Москве с повинною!» В Никоновской летописи говорится, что сражение между войсками Салкова и Сукина произошло «в Олексеевской волости», то есть, вероятно, в районе деревни Алексеевки. Покаяние Салкова было притворным: через год атаман изменил царю Василию Шуйскому и участвовал в заговоре московских бояр по его низложению. Упоминаемый здесь московский думный дворянин Василий Борисович Сукин был довольно опытным воеводой: в 1608 году под Коломной вместе с князем Семеном Прозоровским он командовал русскими дружинами, нанесшими сокрушительное поражение полякам под предводительством пана Хмелевского. Поражение Сукина в бою близ Алексеевки, возможно, было вызвано малочисленностью московской дружины.

Летом 1610 года после разорения Пафнутьева монастыря в Боровске Угрешу заняли войска Лжедмитрия II, прозванного «Тушинским вором»: его основной лагерь располагался в Тушине. Он поселился в монастыре вместе со своей супругой Мариной Мнишек, признавшей его «чудом спасшимся мужем» и тайно с ним обвенчавшейся. Тогда сложная борьба за власть над Россией шла между Самозванцем и королем польским Сигизмундом III, который хотел сначала посадить на трон своего сына королевича Владислава IV, а позднее и сам вознамерился стать русским царем. Интересы королевской семьи представлял коронный гетман польский Станислав Жолкевский. На стороне Лжедмитрия II еще выступали польский воевода Ян Петр Сапега и казачий атаман Иван Мартынович Заруцкий. Вот как описывает Карамзин события, происходившие на Угреше: «…надлежало прежде всего отвлечь ляхов³ от Самозванца. Сей злодей думал ослепить Жолкевского разными льстивыми уверениями… но Жолкевский, известив Сапегу, что Россия есть уже царство Владислава, убеждал его присоединиться к войску республики, а бродягу⁴ упасть к ногам королевским, обещая ему за такое смирение Гродно или Самбор в удел. Послы гетмановы нашли Лжедмитрия в обители Угрешской, где жила Марина; выслушав их предложение, он сказал: «Хочу лучше жить в избе крестьянской, чем милостию Сигизмундовою!» Тут Марина вбежала в горницу, пылая гневом, злословила, поносила короля и с насмешкой промолвила: «Теперь слушайте мое предложение: пусть Сигизмунд уступит царю Дмитрию Краков и возьмет от него, в знак милости, Варшаву!» Ляхи также гордились и не слушали гетмана, который, видя необходимость употребить силу, вместе с князем Мстиславским и пятнадцатью тысячами москвитян выступали против мятежных единоземцев. Уже началось и кровопролитие, но малочисленное и худое войско Лжедмитриево не могло обещать себе победы. Сапега выехал из рядов, снял шапку перед Жолкевским, дал ему руку в знак братства – и через несколько часов все усмирилось. Ляхи и россияне оставили Лжедмитрия. <…> Самозванец и Марина ночью (26 августа) ускакали верхом в Калугу с атаманом Заруцким, с шайкою казаков, татар и россиян немногих». В примечаниях к этому месту приводится выписка из первоисточника – Окружной грамоты князя Федора Ивановича Мстиславского от 4 сентября 1610 года, по содержанию полностью совпадающая с текстом «Истории государства Российского», а также цитируется Никоновская летопись: «…Вор же разоривши монастырь (Пафнутьев), поиде на Москву и ста у Николы на Угреше».

Марина Мнишек.

Гравюра Ф. Снядецкого. XVII в.

Интересные подробности этого события можно почерпнуть из «Рукописи Жолкевского», изданной П. Мухановым в Москве в 1835 году. Это собственноручные записки гетмана, относящиеся приблизительно к 1611 году. О себе он пишет в третьем лице: «Сапега, или, лучше сказать, войско его, увидев пред собою войско Гетмана и Московскую рать, весьма устрашилось. <…> Сапега выехал тотчас же и там сообразно с тем, что было предложено Гетманом, объявил и пожатием руки подтвердил, что если бы пан их и не захотел довольствоваться тем, что было предложено Гетманом (а касалось сие до Гродна и Самбора), они не хотели более оставаться с ним. Самозванца в то время не было в лагере: он находился за 2 мили оттуда у своей жены в монастыре, который москвитяне называют Нове – Гроши⁵. И так они отложили до следующего дня уведомление гетмана, доволен ли этим обманщик или нет. Но он не помышлял сим удовольствоваться, а тем более жена его, которая, будучи женщиною властолюбивою, довольно грубо пробормотала: «Пусть Е.В. Король⁶ уступит Е.В. Царю⁷ Краков, а Е.В. Царь отдаст королю Варшаву». Гетман, услышав об этом, снесся с думными боярами, имея намерение двинуться ночью, нагнать этого злодея в монастыре и стараться поймать его; и так мы двинулись в час ночи. <…> Сие предприятие не было бы тщетно, если бы один изменник москвитянин, ушедший из Москвы к обманщику, не предостерег его. Самозванец… вскочив на коня и посадив на коней свою боярыню и женщин, бежал из монастыря. С ним отправился один только Заруцкий с несколькими сотнями донских казаков; бежал же он, как потом оказалось, через Серпухов к Калуге, ибо многие думали, да и он сам распустил такой слух, что отправляется к Коломне. <…> Неизвестность о дороге, которою отправился обманщик, помешала войску тотчас же выступить за ним в погоню. Наступила ночь, и около 6 часов имел он впереди. Гетман возвратился в лагерь, а бояре в город…»

Патриарх Филарет. Миниатюра из «Титулярника». 1672 г.

11 сентября 1610 года по предложению гетмана Жолкевского к Сигизмунду III было направлено русское посольство, возглавляемое митрополитом Ростовским Филаретом, отцом первого русского царя из рода Романовых Михаила Федорови-ча и будущим патриархом. Посольство должно было предложить юному королевичу Владиславу перейти в православие и принять русский престол. Карамзин пишет: «Товарищами Филарета и Голицына⁸ были окольничий князь Мезецкий⁹, думный дворянин Сукин, дьяки Луговской и Сыдавной – Васильев, архимандрит новоспасский Евфимий, келарь лавры Авраамий, угрешский игумен Иона и вознесенский протоиерей Кирилл». После молебна в Успенском соборе посольство выехало из Кремля в сопровождении множества чиновников и полутысячи воинов. Однако Сигизмунд III, который теперь сам претендовал на русский трон и хотел насадить на Руси католичество, отправил русских посланников в заточение в Киев. Угрешский игумен Иона умер, не дождавшись возвращения на родину. По иному сложилась судьба Василия Борисовича Сукина, того самого воеводы, который в 1609 году потерпел поражение близ Угреши. Он вместе с несколькими товарищами выразил притворную благосклонность к Сигизмунду III, был им отпущен и поспешил в Москву, чтобы рассказать о вероломстве польского короля и призвать соотечественников на борьбу с интервентами.

Уже через 10 дней после отправления русского посольства к Сигизмунду III поляки заняли Москву, нарушив ранее заключенное соглашение. Их бесчинства в столице увенчались огромным пожаром, бушевавшим 19–21 марта 1611 года. Тем временем к Москве шли «бодро, но тихо» дружины Первого земского ополчения. «25 марта ляхи увидели на Владимирской дороге легкий отряд россиян, казаков атамана Просовецкого, – пишет Н. Карамзин, – напали и возвратились, хвалясь победою. В следующий день пришел Ляпунов от Коломны, Заруцкий от Тулы; соединились с другими воеводами близ обители Угрешской и 28 марта двинулись к пепелищ у московскому». Вот как об этом говорится в Никоновской летописи, выдержку из которой Карамзин в очередной раз приводит в примечании: «Придоша же все воеводы из всех городов к Николе на Угрешу, и совокупившася все за едино и поидоша под Москву…»

Таким образом, Угреша в 1611 году стала местом сбора дружин Первого земского ополчения, которое не выполнило, к сожалению, своих задач из – за разногласий между воеводами и внутренних мятежей. Нередки были разбои и грабежи населения со стороны ополченцев. Страдал от них и Николо – Угрешский монастырь: «Двадцать казаков, кинутых воеводою Плещеевым в реку за разбой близ Угрешской обители, были спасены их товарищами и приведены в стан Московский».

Через две страницы после этой фразы труд Карамзина обрывается. Тяжелая болезнь и смерть, последовавшая 22 мая 1826 года, помешали великому историку завершить свое грандиозное произведение описанием царствования Михаила Федоровича Романова, как он планировал. Несомненно, Угреша была бы упомянута им еще не раз в связи с Угрешскими походами этого царя на богомолье. Всего Карамзин в «Истории государства Российского» упомянул Угрешу 16 раз, в том числе 6 раз в основном тексте. Это говорит о широкой известности Николо – Угрешской обители, еще не достигшей в конце XV – начале XVII века вершины своей славы, как места паломничества московских государей и военной крепости на опасных юго – восточных подступах к столице.

«Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно, не уважать оной есть постыдное малодушие», – писал великий Пушкин. Жителям Угрешской земли, несомненно, есть чем гордиться и что уважать.

Елена Егорова

1 Саип – Гирей.

2 Хронографы – краткие летописи о событиях в какой – либо местности, которые велись в Византии, а с XVII века и на Руси.

3 Ляхи – поляки.

4 Лжедмитрия II.

5 Обитель Угрешская. Примечание публикатора П. Муханова.

6 Его величество король Сигизмунд III.

7 Лжедмитрию II.

8 Речь идет о князе Василии Васильевиче Голицыне, впоследствии изменнике.

9 Речь идет о Даниле Ивановиче Мезецком.

На живописном правом берегу Москвы – реки, ниже Коломенского и села Беседы, расположено древнее село Остров с замечательным по красоте храмом. Оно впервые упоминается в духовной грамоте деда Дмитрия Донского, московского князя Ивана Даниловича Калиты, в 1328 году. В духовной грамоте князя Ивана Ивановича Красного, составленной в 1356 году, село Остров снова упоминается как завещанное его старшему сыну Дмитрию Ивановичу. В XIV–XVII веках село было дворцовым и служило загородной резиденцией великих князей и царей, их любимым местом отдыха. Уже при великом князе Василии III в Острове был княжеский терем. Здесь бывали цари Иван Грозный, Михаил Федорович Романов, а особенно часто приезжал царь Алексей Михайлович. Писцовые книги 1675–1677 годов отмечают, что в дворцовом селе в это время существовали государев двор, два сада, конюшенный двор.

История села описана в книге известного писателя – теолога прошлого века Дмитрия Дмитриевича Благово «Дворцовое село Остров. Историческое описание»¹. Сведения об Острове есть и в книге² о Николо – Угрешском монастыре, расположенном напротив села на левом берегу Москвы – реки, в четырех верстах к северу от него. В книге об Острове Благово пишет: «Нельзя не подивиться странному сближению судеб села Острова и Угрешской обители с весьма давних времен. Остров, существовавший при Иване Даниловиче Калите, деде Дмитрия Ивановича Донского, был, может быть, виновником основания Угрешского монастыря, ибо великий князь Дмитрий Иванович, вероятно, и расположился на том месте оттого именно, что поблизости было его потешное село. Когда крымцы [в 1521 году] напали на Остров, сожгли они и Угрешу. Когда московские великие князья посещали Остров, они бывали и на Угреше. Когда царь Алексей Михайлович потешался охотою в Острове, он приходил помолиться и на Угрешу, когда угощал он в Острове вселенских патриархов, посетил он с ними и Угрешскую обитель³. Впоследствии, когда государь [Петр I] оставил Москву, перестал бывать и на Угреше. Одновременно пришли в упадок и Остров, и Угреша. И ежели соседство и близость Острова были отчасти поводом к основанию обители на Угреше, то и Угреша, в свою очередь, была виновницей восстановления Острова, ибо в ней предрешилась его окончательная судьба…» В последних строках автор имеет в виду устройство Николо – Угрешским монастырем в Острове в 1871 году обширной владычной богадельни.

А.Г. Орлов – Чесменский. Миниатюра неизв. худ.

В начале XVIII века село было пожаловано Петром I светлейшему князю А.Д. Меншикову. В 1753 году по указу императрицы Елизаветы Петровны дворцовые села Новопреображенское (Люберцы) и Остров были пожалованы ее племяннику, великому князю Петру Федоровичу.

В 1765 году императрица Екатерина II пожаловала «село Остров и село Беседы с приписными к ним деревнями и приселками, и со всеми принадлежащими угодьями, землями пашенными, лесами и сенными покосами в вечное и потомственное владение» герою Чесменской битвы графу Алексею Орлову. Последний заложил здесь усадьбу с большим конным заводом, выстроил «обширный дом и превосходный сад, раскинутый по холмам и скатам холмов с удивительным разнообразием и украшенный множеством беседок и павильонов»⁴. Соколиные забавы Алексея Михайловича сменились в это время не менее многолюдными охотами хлебосольного московского вельможи. Отряды псарей в праздничных костюмах, своры собак, блестящие группы гостей и зрителей – вся эта толпа разодетых людей, движущаяся и управляемая призывными звуками рогов и лаем собак, к вечеру возвращалась в Остров, в Конный павильон, где обильный ужин под звуки музыки и при свете фейерверков завершал празднество.

Здесь, в Острове, в мае 1782 года пышно праздновал граф Алексей Григорьевич Орлов свое бракосочетание с Евдокией Николаевной Лопухиной. Венчание состоялось в великолепном Преображенском храме. В 1785 году родилась графиня Анна Алексеевна, а через год ее молодая мать умерла при родах сына Ивана, прожившего всего один год.

А.А. Орлова – Чесменская. Неизв. худ.

После смерти графа Алексея Григорьевича Орлова – Чесменского в 1808 году усадьба постепенно стала приходить в упадок. «Единственная дочь вельможи, графиня Анна Алексеевна, получившая по своему времени самое блестящее образование, отказавшись навсегда от замужества, посвятила всю свою жизнь на дела богоугодные и на украшение обителей иноческих и церквей», – писал в своей книге «Старая Москва» М.И. Пыляев.

Пожертвования графини Орловой на церковь были очень велики – семь с половиной миллионов рублей. Графиня до 1830–х годов подолгу жила в любимом селе Остров. Однако после неудавшихся попыток «устроить в Острове женскую обитель и при оной богоугодные заведения… и выстроить на Угреше церковь над задними Водяными воротами, обращенными к Острову», графиня в 1838–1839 годах продала большую часть своих владений, в том числе и Остров, в казну. Здесь была открыта писарская школа. В конце 1860–х годов здания в Острове пришли в упадок, пустовали и разрушались.

Усадьба, находившаяся в собственности Министерства государственных имуществ, и отчасти ее постройки были проданы Николо – Угрешскому монастырю. Как пишет Благово, «странными путями, хотя и не при жизни графини Орловой, исполнились все ее благочестивые желания: островской дом и другие строения, принадлежавшие ей и купленные Угрешским монастырем, употреблены совершенно соответственно ее желаниям». Усадебный дворец был перестроен в Архиерейский дом, а из остальных разобранных построек возводились в монастыре в середине прошлого века новые храмы и часовни. Когда владение Орловых перешло духовному ведомству, в переделанных зданиях Конного двора стараниями настоятеля Николо – Угрешского монастыря, замечательного церковного деятеля прошлого века архимандрита Пимена (Мясникова) была открыта богадельня для отставных священников и их семей. Такого благотворительного заведения духовенство до сих пор еще не имело. Торжественное освящение богадельни и церкви состоялось 12 декабря 1871 года.

План бывшей графской усадьбы в с. Остров. 1863 г. РГАДА, ф. 1205, ед. хр. 53

Крупными арабскими цифрами обозначены земельные участки: 1. Пейзажный парк (сад с сенокосом). 2. Регулярный парк (питомник). 3. Огороды. 4. Хозяйственные постройки и магазины. 5. Крестьянская усадьба.

Мелкими арабскими цифрами (нами помечено римскими цифрами) обозначены: I (31, 32, 25). Писарская школа с флигелем, бывший Конный двор. II (2). Пруд. III (3). Церковь Преображения Господня. IV (4). Господский дом. V (5–6). Цветник с дорожками.

При этом впервые после 1668 года в Острове служили три владыки: митрополит Московский Иннокентий, епископ Можайский Игнатий и епископ Дмитровский Леонид. В 1875 году благодаря неутомимым заботам архимандрита Пимена было построено второе здание Островской богадельни на 30 семей. Всего в 1882 году здесь призревалось около 300 человек.

Храм Преображения в с. Остров

Не сохранились когда – то стоявшие здесь дворцы и павильоны, построенные графом Орловым. События XX века вписали в историю новые страницы, но все так же стоит Преображенский храм, по – прежнему белый и нарядный, как четыреста с лишним лет тому назад. Точная дата постройки Преображенского храма села Остров не установлена. Известно, что в 1646 году здесь в торжественной обстановке произошло освящение церкви в присутствии патриарха и царя. Однако особенности ее архитектуры не оставляют сомнения, что перед нами сооружение XVI века, а упоминаемое освящение было следствием каких – либо починок и достроек.

Этот древний храм, относящийся к блестящей поре русского зодчества, схож с церковью Вознесения в Коломенском, с собором Василия Блаженного. В Преображенском храме органично слились формы деревянного русского зодчества, элементы итальянской архитектуры кремлевских соборов и некоторые особенности североевропейских строений. Подобно названным выше храмам, постройка эта отличается удивительно точно найденным треугольным силуэтом, по – видимому, столетиями вырабатывавшимся деревянной русской архитектурой и повторенным здесь. Храм сооружен из местного белого мячковского камня, который брали для строительства многих храмов Северо – Восточной Руси. Еще при святом благоверном князе Дмитрии Донском взяли из Мячковского карьера больше 100 000 тонн камня для строительства Московского Кремля.

Памятник древнерусского зодчества, возведенный в дворцовом селе Остров, бесценен. Как композиция, так и детали храма уникальны для русской архитектуры эпохи Ивана Грозного. На крестчатое в плане башнеобразное высокое основание с сильно выделяющимися лопатками поставлен восьмерик, а на него, в свою очередь, водружен относительно низкий шатер. Места переходов от одной формы к другой декорированы более чем двумястами кокошниками, пышным кружевом пенящимися у основания стройного шатра. Уникальность храма – в деталях, не встречающихся в русском каменном зодчестве. Здесь достаточно обратить внимание на профилировку его мощных лопаток, на своеобразие рисунка аркатурного пояса под карнизом, венчающим крестчатое основание, на профиль этого карниза и цоколя. До сих пор загадка появления таких не свойственных русскому зодчеству XVI века форм в храме села Остров остается неразгаданной.

Видимо, в том же XVI веке были построены приделы, как и апсида основного храма, увенчанные ярусами более спокойных по форме кокошников и украшенные узорной кладкой псковского типа. Особенно красивы уникальные круглые окна – люкарны, заключенные как бы в лучистую розетку.

Все элементы храма непревзойденно согласованы единым творческим замыслом. Галерея – гульбище вокруг храма первоначально была открытой. Лишь в 1830 году, когда была пристроена колокольня в псевдоготическом стиле, галерею превратили в закрытую. Этот блистающий праздничной белизной храм, прекраснейшее творение народного гения, был построен в беспокойное для Москвы время на пути набегов крымских ханов. В толще церковных стен крутая лестница ведет к основанию шатра. Отсюда, как на ладони, видна редкая по красоте обширная москворецкая долина. Дозорные до боли в глазах следили за тем, что делается вокруг. Ведь имея прямые оси видимости сразу с тремя приречными ансамблями – церковью в селе Петровском, Николо – Угрешским монастырем и церковью Рождества Христова в Беседах, он входил в главную дозорную систему на юго – востоке Москвы.

Ныне, как и в далеком XVI веке, стоит на высоком холме окруженный старыми деревьями, среди ландшафта, мало изменившегося со времен Ивана Грозного, нарядный, благородный по формам белокаменный Преображенский храм – одно из самых ярких воплощений красоты и нерасторжимой духовной связи между нашим прошлым и волнующими евангельскими событиями. Когда смотришь на храм с подножия холма, то вспоминаешь рассказ его настоятеля отца Леонида, что храм этот – воплощение евангельского сказания о Преображении Господнем. Иисус Христос с тремя учениками, Петром, Иаковом и Иоанном, взошел на высокую гору Фавор помолиться. Пока Спаситель молился, утомленные ученики заснули. Когда же они проснулись, то увидели, что Иисус Христос преобразился: лицо его просияло, как солнце, а одежды его стали белыми, как свет. Очень схож этот образ с прекрасным белокаменным храмом, поднимающимся над поймой реки и ее далями. Два придела – словно два пророка Моисей и Илия, стоявшие рядом с Иисусом в момент Преображения. На углах крестчатого столпа стоят 12 тумб с декоративными главками, словно двенадцать апостолов.

Храм в Острове являет собой взлет человеческого духа, его прорыв к высочайшим вершинам творчества и преобразование камня в чудо совершенной красоты. Не только тяга к красоте приводит нас в этот храм, но и желание помолиться, очистить свою душу, ощутить таинственную связь с духовным наследием наших предков. Всякий побывавший в Острове навсегда сохранит незабываемое впечатление от этого чудесного храма – сказания.

Инесса Антонова

2000

1 Благово Д.Д. Дворцовое село Остров. Историческое описание. – М.: Университетская типография, 1875.

2 Благово Д.Д. Исторический очерк Николаевского Угрешского общежительного мужского монастыря. – М.: Университетская типография, 1872.

3 10 июня 1668 года царь трапезничал в Острове с тремя патриархами: Московским – Иоасафом, Антиохийским – Макарием и Александрийским – Паисием.

4 План бывшей графской усадьбы в селе Остров, сделанный в 1863 году воспитанником Островской писарской школы И. Павлышкиным (РГАДА, ф. 1205, ед. хр. 53), приведен в настоящей книге. На плане отчетливо виден пейзажный парк, обращенный в сад, и регулярный парк, впоследствии питомник, а также церковь, господский дом и конный двор, где позднее располагалась писарская школа, а в 1871 году Николо – Угрешским монастырем была открыта владычная богадельня. Примечание Е.Н. Егоровой.

Грозный 1812 год памятен славными сражениями русской армии с наполеоновскими войсками под Смоленском, Бородином, Березиной, пожаром Москвы, отважными действиями партизан и гибелью французской армии, посягнувшей на свободу и независимость России.

Москва и ее окрестности тогда находились в эпицентре военных действий и сильно пострадали. Не минула беда и Угрешу, которая была занята конным отрядом французов. Однако они не смогли здесь ничем поживиться, потому что ризница и все святыни в числе сокровищ столичных церквей и монастырей были вывезены в Вологду.

С этим древним городом Угреша была издавна связана: с XVI века здесь находилась Предтеченская Дюдикова пустынь, приписанная к Николо – Угрешскому монастырю. Пустынь сильно пострадала в начале XVII века, в Смутное время. В 1651 году она была упразднена, а две ее церкви, Иоанна Предтечи и Казанской Божией Матери, стали приходскими храмами. Там бывал преподобный Пимен, архимандрит Угрешский, уроженец Вологды. Эти старинные церкви – одноглавая и пятиглавая – стояли на левом берегу реки Вологды, в Заречье, на современной Набережной IV армии.

В Вологде был похоронен епископ Вологодский Ириней (Братанович), бывший угрешский игумен. На Угреше он настоятельствовал три года – с 1759 по 1762 год, а вологодскую кафедру занимал более 20 лет – с 16 апреля 1775 года до своей кончины 23 апреля 1796 года. Владыка Ириней получил прекрасное образование в Киевской духовной академии и был замечательным проповедником. Надпись на его гробнице гласила: «Слова его божественны гремели». В память о нем двухэтажный корпус, пристроенный в начале XVIII века к Архиерейским палатам в Вологодском кремле, до сих пор называют Иринеевским.

10 августа 1810 года в Вологде в семье купца Дмитрия Афанасьевича Мясникова родился мальчик Петр, будущий угрешский архимандрит Пимен. Вскоре из прихода церкви Николы на Площади семья переехала в новый дом, находящийся в приходе храма Николы на Глинках, где Дмитрий Афанасьевич стал старостой. По воспоминаниям о. Пимена, это была одноглавая трехпрестольная церковь.

В 1812 году Петру Мясникову было всего два года, и он не мог, конечно, ничего помнить о размещении в Вологде московских святынь и пребывании в городе многих знаменитых москвичей, среди которых поэты Петр Андреевич Вяземский, Василий Львович Пушкин, дядя Александра Сергеевича Пушкина, Юрий Александрович Нелединский – Мелецкий.

Вернемся к событиям той трагической осени. В конце августа Москва стала прифронтовым городом. В ночь с 1 на 2 сентября, после исторического совета в Филях, когда было принято решение об оставлении древней столицы русской армией, высшее московское духовенство во главе с епископом Дмитровским Августином отправилось во Владимир с самыми дорогими святынями – иконами Владимирской, Иверской и Смоленской Богоматери. В этом обозе ехал архимандрит Лаврентий (Бакшевский), настоятель монастыря Иоанна Златоуста, что в Белом городе. Ранее, в 1807–1808 годах, о. Лаврентий¹ был игуменом Николо – Угрешской обители.

2 сентября началась массовая эвакуация. По дороге на Ярославль и Вологду потянулись тяжелые обозы с церковными ценностями. Везли святыни настоятель Архангельского собора в Кремле протоиерей Алексей Шумилин², ректор Московской духовной академии архимандрит Симеон³, настоятели многих московских и подмосковных монастырей и храмов. На одной из подвод вез угрешские святыни игумен Павел, который настоятельствовал в обители с октября 1811 года, а до этого был учителем риторики в семинарии Николо – Перервинского монастыря⁴. На Угреше остался иеромонах – правитель Амвросий, который занимался текущими делами обители при игумене Павле и других настоятелях в 1803–1815 годах, а в 1819 году сам стал угрешским игуменом⁵.

В Ярославле к обозу с церковными ценностями присоединился златоустовский архимандрит Лаврентий, поскольку было решено везти Смоленскую, Владимирскую и Иверскую иконы Богоматери не во Владимир, а в более безопасную Вологду. Отец Лаврентий ссудил деньгами нескольких игуменов, которые поиздержались в дороге. Игумену Павлу, которого он знал, вероятно, еще со времени своего настоятельства в Николо – Перервинском монастыре в 1806–1808 годах, он одолжил 200 рублей. Всего же эвакуация ризницы обошлась Угрешскому монастырю в 417 рублей, что было довольно значительной суммой по тем временам: на содержание монастыря из государственной казны выделялось 950 рублей в год.

Спасо – Прилуцкий монастырь

3 октября московские святыни прибыли в Вологду. Чудотворная Владимирская икона Богоматери была помещена в кафедральном Софийском соборе. «Тогда же в Спасо – Прилуцкий монастырь, находящийся в трех верстах от Вологды, – писал известный вологодский краевед Федор Николаевич Фортунатов (1814–1872), – привезена была из Москвы святыня: Патриаршая, Соборная, Троицко – Лаврская и некоторых других монастырей ризницы с Патриаршей библиотекой, делами Московской консистории и Синодальной конторы. Помещены они были для хранения в том самом храме, где находится весьма чтимая вологжанами икона святого Дмитрия Прилуцкого⁶. Ровно за год до этого церковь горела, но святыня была спасена»⁷. Речь здесь идет о древнем Спасском соборе, построенном в 1537–1542 годах. Сама обитель была основана на излучине («при луке») реки в 1371 году преподобным Дмитрием Прилуцким, приверженцем великого князя Дмитрия Донского, оказывавшего монастырю всяческую поддержку.

В 1812 году настоятелем Спасо – Прилуцкого монастыря был архимандрит Феофилакт (Ширяев)⁸. Он радушно принял сопровождавшее московские церковные ценности духовенство, которое расселил в братском корпусе, как говорится, «в тесноте, да не в обиде». Угрешский игумен Павел жил вместе со златоустовским архимандритом Лаврентием. Так судьба свела в одной келье двух угрешских настоятелей – действующего и бывшего.

Благодаря верной стратегии русского командования во главе с фельдмаршалом Кутузовым и широко развернувшейся партизанской войне, наполеоновские войска терпели одно поражение за другим. 12 октября 1812 года русская армия победила в тяжелом и кровопролитном сражении при Малоярославце. 14–16 ноября французы были разбиты в сражении при Березине, а в декабре остатки вражеской армии с позором покинули Россию. Опасность для Москвы миновала, и 12 декабря обоз с церковными ценностями тронулся из Вологды в обратный путь.

Собор прп. Дмитрия Прилуцкого

Вернувшись на Угрешу, игумен Павел не нашел, к счастью, никаких значительных разрушений. Грабить было нечего, и французский отряд истребил преимущественно съестные припасы. Однако, как писал Д.Д. Благово в книге «Исторический очерк Николаевского Угрешского общежительного мужского монастыря», «враги и в Угрешском монастыре не оставили святыни без поруганий; ибо… престол в Успенской церкви нужно было сделать вновь. В настоятельских келиях, во втором покое у крайнего окна, и по сие время висит на стене изображение Спаса Нерукотворенного, вставленное в золоченую резную раму времен императрицы Елизаветы Петровны, а перед оным хрустальная на хрустальных цепях лампада. Старожилы рассказывали, что пол возле окна перед иконою был прожжен и видно было круглое отверстие как бы для котла; но образа и лампады никто не тронул, и они остались совершенно целыми».

Небольшие повреждения были вскоре устранены. Игумен Павел с благодарностью отдал долг архимандриту Лаврентию, которому деньги оказались как нельзя кстати: Златоустовский монастырь хоть и уцелел во время пожара, но был осквернен французами, устроившими в Троицкой церкви конюшню. В июле 1814 года игумен Павел был переведен ректором в Иркутскую семинарию. Дальнейшая судьба его неизвестна. Архимандрит Лаврентий в 1813 году был назначен настоятелем Богоявленского монастыря, основанного недалеко от Кремля великим князем Даниилом Московским в конце XIII века. Лаврентий также занимался восстановлением кафедрального Архангельского собора в Кремле, за что в 1816 году был награжден орденом святой Анны II степени. 19 января 1819 года Лаврентий хиротонисан в епископа Дмитровского, спустя полтора года переведен на кафедру в Чернигов. В 1826 году он стал архиепископом. В 1831 году по болезни он уволилися на покой и окончил свои дни, ведя строгую подвижническую жизнь, 17 декабря 1837 года в Переяславском Даниловом монастыре.

История пребывания угрешских святынь на вологодской земле на этом не закончилась и имела весьма интересное продолжение. В 1831 году в Спасо – Прилуцком монастыре поселился на покое архиепископ Ириней (Несторович), по отзывам современников, «человек пылкий, сведущий, исполненный святости без изуверства». Владыка был выпускником Киевской духовной академии. Его карьера складывалась вначале блестяще: он занимал должность ректора Кишиневской духовной семинарии, в 1826 году стал епископом Пензенским, в 1830 году – архиепископом Иркутским. Его жизнь на покое в Спасо – Прилуцком монастыре напоминала почетную отставку, ведь ему было около 50 лет – возраст, далеко не пенсионный. После 17 лет «на покое» владыка получил в управление Толгский мужской монастырь близ Ярославля⁹. Там он настоятельствовал 14 лет до своей кончины в 1862 году.

Преподобный Пимен Угрешский, знавший архиепископа Иринея, писал в своих воспоминаниях, что родом владыка был серб, роста высокого, темноволосый. В 1840 году ему было около 60 лет. Жизнь он вел подвижническую, не покидал территории монастыря, а свою пенсию 1200 руб. в год раздавал нуждающимся и бесплатно лечил больных крестьян.

Под свои кельи архиепископ Ириней оборудовал три комнаты, в которых проживало в 1812 году московское духовенство.

В 1876 году там побывал преподобный Пимен Угрешский и описал их в своих «Воспоминаниях»: «Помещение очень хорошее, просторное и со сводами по – старинному… Одна из комнат расписана, но далеко не художественно, картинами, изображающими сотворение мира. С одной стороны пристроена терраса, с которой открывается вид на всю Вологду и окрестности…»

Далее о. Пимен рассказывает, что на косяке одного окна преосвященнейший Ириней нашел стихи, написанные карандашом угрешским игуменом Павлом в 1812 году. Владыке они понравились, он поновил их чернилами и обвел клеймом для назидания потомству. В «Воспоминаниях архимандрита Пимена» приводится неполный текст этого стихотворения, поэтому воспользуемся «Памятными заметками вологжанина» Ф.Н. Фортунатова¹⁰:

Стихи эти, написанные тяжеловатым шестистопным ямбом в стиле XVIII века, имеют больше не литературную, а историческую ценность и для современного читателя нуждаются в пояснениях. В первом четверостишии французский император Наполеон, войска которого грабили и оскверняли православные святыни, сравнивается с римским императором Юлианом Отступником, правившим в 331–363 годах. Он был воспитан в христианских традициях, но объявил себя язычником и, вступив на престол в 361 году, издал законы против христиан.

В. Гольдберг. Пожар Москвы в 1812 году

Игумен Павел считал незаконным воцарение Наполеона, который взял «царя подложную личину». В следующем четверостишии говорится о снятии креста со знаменитой звонницы Ивана Великого в Московском Кремле, которую французы безуспешно пытались взорвать. «Парижан`ин Лессепс» – это барон Жан – Батист Бартелеми Лессепс, французский путешественник и дипломат, который в 1812 году был комендантом Москвы во время французской оккупации. Он квартировал в Китай – городе близ Знаменского монастыря¹¹. Однако Лессепс не давал, по – видимому, прямого распоряжения грабить храмы и монастыри. Известно, что он разрешил совершать службы в теплой церкви Знаменского монастыря и даже приставил к ней охрану.

Игумен Павел, преподававший некогда риторику, обладал даром красноречия и определенным литературным талантом, что само по себе в кругу просвещенного духовенства не было редкостью. Хорошие духовные стихи писали, например, преподобный Симеон Полоцкий и святитель Дмитрий Ростовский.

В «Памятных записках вологжанина» Ф.Н. Фортунатов пишет, что долгое время в Спасо – Прилуцком монастыре оставался еще один памятник Отечественной войны 1812 года: кровлю корпуса, где жил архиепископ Ириней, украшали три урны с цветами. На одной из них было изображение Всевидящего Ока в цветочном обрамлении и надпись «1812 год». Под изображением помещалось двустишие:

Можно с достаточной степенью уверенности предположить, что это двустишие сочинено угрешским игуменом Павлом: тот же шестистопный ямб, сходный стиль, да и по содержанию есть явная перекличка со стихами, написанными на косяке окна в келье.

Надпись эта, конечно, до наших дней не уцелела. Спасо– Прилуцкая обитель, подобно другим монастырям и церквям, многое пережила в XX веке: в 1924 году ее закрыли. Впоследствии в Прилуках был филиал Вологодского историко – краеведческого музея, что способствовало во многом сохранению архитектурных и художественных памятников обители. В 1991 году монастырь был вновь открыт, и мы имеем счастливую возможность посетить богослужение в тех местах, где в грозном 1812 году сохранялись угрешские святыни.

Елена Егорова

1. Архимандрит Лаврентий (Лука Николаевич Бакшевский) родился в 1774 году в семье священника села Ивановского Владимирской губернии, окончив Троицкую духовную семинарию в 1799 году, поступил в Николо – Перервинский монастырь, где был пострижен 2 марта 1800 года, 26 марта возведен в сан иеродиакона, 6 декабря 1802 года – в сан иеромонаха. Много лет он преподавал в Перервинской духовной семинарии разные предметы сначала младшим, а позднее старшим учащимся: грамматику, арифметику, историю, географию, риторику и словесность, в 1804–1813 годах он был также префектом этой семинарии. В 1806 году его назначили настоятелем Николо – Перервинского монастыря и возвели в сан игумена. Одновременно с 26 мая 1807 года он стал настоятелем Николо – Угрешского монастыря. 14 октября 1808 года о. Лаврентий стал архимандритом Московского Златоустовского монастыря, одновременно оставаясь перервинским настоятелем и префектом семинарии (Историческое описание Московского Златоустовского монастыря. – М.: Типолитография И. Ефимова, 1914). На Угрешу тогда назначили ректора Троицкой семинарии игумена Антония, который формально числился на этой должности менее года.

2 Шумилин Алексей Федорович (в монашестве Авраам) родился в 1761 году в семье священника, окончил Крутицкую духовную семинарию, рукоположен в сан иерея в 1782 году. В 1811 году стал протоиереем Архангельского собора Кремля, членом Московской духовной консистории и благочинным кремлевских соборов. Пострижен он был 2 апреля 1813 года в Чудовом монастыре, 6 апреля возведен в сан архимандрита и назначен настоятелем Златоустовского монастыря. В 1816 году он управлял Богоявленским монастырем, в 1817 году – Спасо – Андроньевым монастырем. В 1818 году он хиротонисан в епископа Тульского и Белевского, в 1821 году стал архиепископом Астраханским, а спустя три года занял Ярославскую и Ростовскую кафедру. В 1836 году архиепископ Авраам уволился с кафедры по собственному прошению и был назначен настоятелем Толгского монастыря, где окончил свои дни 14 апреля 1844 года в возрасте 83 лет (Историческое описание Московского Златоустовского монастыря. – М.: Типолитография И. Ефимова, 1914).

3 Архимандрит Симеон впоследствии был архиепископом Ростовским и Ярославским.

4 Ныне действует Никольский собор Перервинского монастыря, расположенный на Шоссейной улице в г. Москве.

5 Подробнее см. очерк «Угреша в архивных документах».

6 Ныне эта икона Дмитрия Прилуцкого находится в фондах Вологодского историко – краеведческого музея.

7 Фортунатов Ф.Н. Памятные заметки вологжанина. Вологда в 1812 году // Русский архив, 1867. С. 1646–1707.

8 Архимандрит Феофилакт (Ширяев) был настоятелем Вологодского Спасо – Каменного монастыря, в 1811 году назначен архимандритом Спасо – Прилуцкого монастыря, 17 сентября 1814 года переведен настоятелем Пафнутьева Боровского монастыря и одновременно назначен ректором Калужской духовной семинарии. 23 июля 1821 года хиротонисан в епископа Тамбовского. Скончался 20 мая 1824 года (П. Саваитов, В. Суворин. Описание Вологодского Спасо – Прилуцкого монастыря. – Вологда, 1884).

9 Свято – Введенский Толгский монастырь, основанный в начале XIV века, был закрыт в 1926 году и возобновлен в 1987 году как женская обитель.

10 Фортунатов Ф.Н. Памятные заметки вологжанина. Вологда в 1812 году // Русский архив, 1867. С. 1658.

11 Знаменский монастырь основан в Китай – городе инокиней Марфой Ивановной Романовой в 1831 году незадолго до ее смерти. Ныне на ул. Варварка действует Знаменский собор, построенный в 1679–1684 годах.

В Российском государственном архиве древних актов (РГАДА) и Центральном историческом архиве Москвы (ЦИАМ) хранятся многие документы по истории Угрешской обители. На первый взгляд эти пожелтевшие от времени бумаги скучны и малоинтересны, но если вчитаться внимательнее, перед глазами встают интереснейшие факты и судьбы людей, некогда живших на Угреше.

Таким претендентом в 1690 году был архимандрит Викентий, который управлял Николо – Угрешским монастырем в 1666–1672 годах. Имя его часто упоминает Д.Д. Благово в «Историческом очерке Николаевского Угрешского мужского общежительного монастыря». Однако некоторые интересные подробности об этом игумене остались в черновиках¹.

Игумен Викентий был человеком образованным и пользовался особым доверием царя Алексея Михайловича. Не случайно в 1666–1667 годах мятежного протопопа Аввакума, священника Никиту Добрынина и диакона Федора Иванова, стойких приверженцев церковного раскола, несколько месяцев содержали в Николо – Угрешском монастыре и Угрешском подворье в Москве. Игумен должен был склонить раскольников к покаянию. Царь не спешил проявлять жестокость, предпочитая увещевать инакомыслящих. В отношении Аввакума миссия Викентия не удалась. Может быть, поэтому царь не стал встречаться с протопопом, когда приезжал на Угрешу в 1666 году. Аввакум писал: «…царь приходил в монастырь, около темницы моея походил и, постонав, опять пошел из монастыря. Кажется, потому и жаль ему меня, да уж на то воля Божия так лежит»².

Никиту Добрынина и Федора Иванова угрешский игумен увещевал успешно. 26 августа 1666 года царь их простил, освободил из темницы и разрешил вернуться в Москву. К сожалению, позднее они вновь обратились к раскольничеству.

Именно игумену Викентию выпала честь встречать 11 июня 1668 года у Святых ворот Угрешской обители царя и прибывших с ним трех патриархов: Московского – Иоасафа, Атиохийского – Макария и Александрийского – Паисия. Довелось ему сослужить в соборной литургии патриархам Иоасафу и Макарию, а потом провожать важных гостей в село Остров.

По крайней мере, еще дважды, в 1669 и 1671 годах, игумен Викентий встречал на Угреше царя Алексея Михайловича, приезжавшего в обитель на Николу Вешнего. В феврале 1672 года Викентий участвовал в похоронах преставившегося патриарха Иоакима. Имя игумена Викентия значилось на местной иконе Спаса Всемилостивого, написанной Симоном Ушаковым в том же году.

В сентябре 1672 года Викентий стал архимандритом Рождественского Владимирского монастыря, а ровно через два года его перевели архимандритом в Троице – Сергиеву лавру, что говорит о его большом авторитете. Начальствовал в лавре он 20 лет.

В 1690 году Викентий был в числе кандидатов, предложенных к избранию на патриаршую кафедру, но выбор тогда пал на митрополита Казанского и Свияжского Адриана. 24 августа 1690 года игумен Викентий участвовал в церемонии интронизации Святейшего Патриарха: он передал патриарший посох царям Петру и Ивану, а они вручили его Адриану. Интересно, что на этих торжествах присутствовали также угрешский игумен Иосиф³ и архимандрит Владимирского Рождественского монастыря Иосиф (Шохнев), бывший угрешским игуменом в 1679–1683 годах.

22 апреля 1694 года престарелый архимандрит Викентий по собственному прошению был уволен на покой и остаток жизни провел во Владимирском Рождественском монастыре, где и похоронен.

Бытует мнение, что значительные пожертвования на монастыри делали в основном знатные и богатые люди. Однако это не совсем так. В списках вкладчиков в Николо – Угрешский монастырь наряду с царями, князьями и боярами значатся простые священники и крестьяне, также жертвовавшие немалые средства.

Царских вкладов было четыре: воздух и два покровца⁴ от царя Михаила Федоровича (1620), серебряный напрестольный крест с 16 частицами мощей от него же (1623), рукописная книга «Апостол толковый» (1618) от государыни Марфы Ивановны, матери царя, и рукописная иллюстрированная книга «Житие и чудеса святителя Николая в лицах» от царя Алексея Михайловича (1671).

Много вкладов было сделано боярами в XVII веке. Дорогие богослужебные предметы дарили монастырю князья Н.К. Вяземский и А.Л. Шляков, стольник Ф.И. Хрулев – Наумов, дьяки С.В. Румянцев и Г.Я. Жихарев. Особенную художественную и духовную ценность имел вклад дьяка Богдана Силина – икона Алексея, человека Божьего, написанная в 1664 году Симоном Ушаковым.

В XVIII веке чаще вкладывали в монастырь деньги, а не вещи. Например, 14 февраля 1726 года стольник Михаил Иванович Еропкин пожертвовал значительную сумму – 104 рубля. Крестьянин Яков Рыбаков из села Богородское в 1708 году дал 5 рублей, но для него это значило, может быть, больше, чем 104 рубля для стольника. В списке много вкладов от священников, в основном икон и богослужебных предметов. Иногда делали вклады служители Николо – Угрешского монастыря, жившие в Угрешской слободе: Иван Романов в 1718 году (что именно он пожертвовал, прочесть на ветхом листе невозможно) и Никита Скопин в 1715 году (серебряное кружево на царские врата). Вклады эти были очень важны для монастыря в трудное время оскудения, которое он переживал в XVIII – первой трети XIX века.

Период упадка благосостояния обители сопровождался серьезными проблемами в духовной жизни. Неблаговидные поступки насельников не были редкостью. В архиве Московской духовной консистории⁵ сохранились многочисленные дела о кражах и побегах монашествующих. Например, в 1745 году монахи Мисаил и Антоний попались на краже казенных денег. В 1779 году в монастыре в очередной раз пропали деньги. Как оказалось, их украл поп Иоанн Иванов, направленный за проступки в монастырь на черные работы.

Побеги и самовольные отлучки монашествующих случались по несколько раз в год. Так, в начале 1750 года сбежали монахи Иоанн и Григорий, о чем докладывал в консисторию игумен Иоанн. В августе того же года бежали иеромонах Герасим и монах Кассиан, причем их отыскали только в 1755 году. В описи документов попадаются жалобы прихожан на иеромонахов, которые не отслужили оплаченные требы.

Случались также серьезные конфликты между насельниками. В 1750 году казначей обители иеромонах Сергий подрался с иеромонахом Арсением, их дело разбиралось в духовной консистории. В 1752 году был отрешен от должности игумен Иоанн.

Его преемник Илларион (Завалевич) тоже был неидеального поведения. В мае 1756 года монахи Иннокентий и Евагрий подали жалобу на него «о причинении им и другим монашествующим изнурений, обид и оскорблений». В 1757 году на притеснения Иллариона жаловались монастырские крестьяне. Однако эти челобитные не имели для настоятеля последствий. В 1757 году его перевели в Ростовский Зачатьевский монастырь, в 1761 году посвятили в архимандрита Ростовского Борисоглебского монастыря. Умер он в 1764 году в Николо – Перервинском монастыре.

Нормальную жизнь обители нарушали и внешние обстоятельства. На Угреше по распоряжениям консистории содержали заключенных, умалишенных и инвалидов. Например, в 1752 году в монастыре «лечился» купец Гаврила Дьяков, «повредившийся в уме». В 1759 году игумен Ефрем просил о выводе из монастыря колодников. В 1760–1762 годах с такими же просьбами обращался в консисторию его преемник Ириней (Братанович). Надо отметить, что подобная ситуация сложилась тогда не только в Николо – Угрешском монастыре, но и во многих других обителях. Упадок монашества был общероссийской проблемой.

По приказу митрополита Московского Амвросия 4 декабря 1768 года был отрешен от должности игумен Гедеон, управлявший монастырем с 1763 года. Так он был наказан за крайнее нерадение и растрату 4447 рублей, вырученных от продажи кирпича, заготовленного его предшественниками. Кроме того, игумен Гедеон не записал в книгу прихода значительную сумму денег, поступившую от московского подворья монастыря. Расследование, во время которого виновник находился в Московском Богоявленском монастыре, длилось почти 6 лет. Было решено взыскать указанную сумму с игумена Гедеона путем продажи его имущества и запретить ему священнослужение⁶.

Другие настоятели стремились поправить сложившееся положение. 3 июля 1777 года игумен Симон, управлявший монастырем с февраля 1776 года, подал прошение на имя митрополита Платона о выделении средств на поправку зданий, в котором писал: «Теплая трапезная Успенская церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы пришла в крайнюю ветхость, так что богослужения в ней совершать не можно»⁷. Зимой монахи в этой единственной «теплой» церкви попросту мерзли из – за неисправности печей. «Пришли в немалое ветшание» и другие строения.

По резолюции митрополита прошение передали в Коллегию экономии, которая выделила на ремонт 600 рублей. К сожалению, это произошло уже после смерти игумена Симона, последовавшей 14 августа 1777 года⁸.

Успенский храм. Фото 1894 г.

В конце XVIII – начале XIX века настоятели в монастыре, как правило, только числились, а управляли обителью их наместники. Исключением из этого правила был игумен Варнава, наместник кафедрального Чудова монастыря. Хотя на Угреше он постоянно не проживал и имел здесь наместника иеромонаха Иакова, но вникал во все дела обители, интересовался ее историей, о чем свидетельствуют многие архивные документы. Игумен Варнава⁹ родился в 1725 году, пострижен в 1760 году в Чудовом монастыре, где проходил послушания эконома и казначея. 30 января 1769 года он был назначен строителем Екатерининской пустыни и награжден набедренником 24 марта того же года. В июне 1770 года его перевели строителем в Вознесенскую Давидову пустынь, которой он управлял до 1777 года. Одновременно в 1772–1773 годах Варнава был экономом ризницы Архангельского собора Кремля и с 1772 года экономом Архиерейского дома. В 1776 году его назначили наместником Чудова монастыря, 16 августа 1777 года посвятили в игумена Николо – Угрешского монастыря. 2 июня 1791 года он подал прошение об увольнении на покой за старостью и немощью. Скончался Варнава в Чудовом монастыре 15 марта 1807 года. Его имущество разделили между тремя наследниками: племянником священником Иваном Васильевым, сыном последнего священником Василием Ивановым и диаконом Александром Ильиным. Опись наследства состояла из 123 пунктов и включала иконы, одежду, посуду и предметы обихода. Самым ценным был билет Опекунского совета на 3000 рублей, завещанный Варнавой на вечное поминовение Спа-со – Вифанскому монастырю (близ Троице – Сергиевой лавры), где его и похоронили. На надгробной плите был изображен игуменский посох, обвитый четками, и выбита стихотворная эпитафия, дающая представление о личности покойного и его заслугах:

^{Скрывает камень сей игумена Варнаву.}

После увольнения Варнавы несколько месяцев угрешским настоятелем состоял бывший префект Московской духовной академии игумен Иероним (Ершов), уволенный от должности по болезни. 24 октября 1791 года его перевели настоятелем в Успенский собор Кремля, но вскоре, в 1792 году, он скончался.

Следующим угрешским настоятелем стал игумен Ионафан, который до этого был наместником Саввино – Сторожевского монастыря. Он управлял на Угреше 12 лет и сумел вернуть обители около 40 десятин (примерно 44 га) земли, отчужденной в 1764 году в ходе секуляризации монастырских земель. Это запутанное дело требовало от настоятеля настойчивости, терпения, знания юридических норм. Сохранилась пухлая папка¹¹ с многолетней обстоятельной перепиской об этих угодьях.

В 1803–1815 годах в монастыре сменилось 6 настоятелей, но фактически обителью правил иеромонах Амвросий. Он родился в 1771 году в Малороссии, в 1795–1797 годах был послушником в Коренной пустыни Белгородской епархии, потом около года подвизался на Валааме. 20 августа 1798 года его перевели в Московский Новоспасский монастырь, где он принял постриг 24 июля 1799 года. В сан иеродиакона его посвятили уже в Златоустовском монастыре 8 ноября 1803 года, в сан иеромонаха – 3 апреля 1804 года¹². Московский митрополит Платон к Амвросию весьма благоволил. Видимо, это и обусловило его назначение на Угрешу. Однако до 1807 года он формально еще числился в братии Златоустовского монастыря. В 1810 году угрешская братия насчитывала 15 человек: 7 монашествующих и 8 послушников и трудников.

В это время в обители подвизался 36–летний иеромонах Феофил, выходец из московских мещан, постриженный 10 апреля и возведенный в сан иеродиакона 29 июня 1810 года. Рукоположили в иеромонаха его 30 июня 1811 года, а спустя год он перешел на должность ризничего и казначея в Иосифо – Волоколамский монастырь, с 24 октября 1824 года был ризничим в Троице – Сергиевой лавре¹³, а с 14 июля 1829 года утвержден в должности казначея. 24 мая 1831 года Феофил стал архимандритом Московского Знаменского монастыря, а в декабре того же года назначен настоятелем Успенского Тверского Отроча монастыря¹⁴, расположенного в устье Тверцы. Стараниями архимандрита Феофила все здания обители были обновлены и отремонтированы, возведена церковь во имя св. вмч. Варвары, разбит большой фруктовый сад. 9 мая 1840 года архимандрит Феофил уволился от должности по старости и скончался на покое в Троице-Сергиевой лавре.

Правитель – иеромонах Амвросий оставался на Угреше во время французского нашествия. При нем в обители были перестроены братские кельи (1804), построен постоялый двор в пойме Москвы – реки вместо снесенного половодьем (1806), сделана трапеза при Успенской церкви (1810) на пожертвования купца Федора Ивановича Крутицкого и братская баня (1815). 23 марта 1815 года иеромонаха Амвросия перевели в Троице – Сергиеву лавру и утвердили в должности ризничего 2 июня того же года. Настоятелем Николо – Угрешского монастыря стал наместник Чудова монастыря игумен Феофилакт¹⁵.

В лавре спустя три года Амвросий получил церковную награду – набедренник. 1 августа 1819 года его посвятили в сан игумена и назначили настоятелем Николо – Угрешского монастыря¹⁶, которым он управлял до сентября 1821 года. За это время был возведен новый деревянный гостиный двор (1820), отлит большой колокол (1821) весом 318 пудов (более 5 тонн), который впоследствии разбился и был перелит. Таким образом, Амвросий управлял Угрешским монастырем около 14 лет. Его перевели в Серпуховской Богородицкий Высоцкий монастырь с возведением в сан архимандрита. Этой известной третьеклассной обителью, основанной в 1374 году серпуховским князем Владимиром Андреевичем Храбрым, Амвросий управлял до 1827 года.

В XVIII – первой половине XIX века на Угрешу часто перемещали монахов, совершивших серьезные проступки. Например, в 1836 году в обитель поступил иеромонах Сергий из Вознесенской Давидовой пустыни, который за побои, учиненные в нетрезвом виде солдату Данилову, был на месяц отрешен от священства. За пьянство такое же наказание понес в 1838 году 68–летний иеромонах Иларий¹⁷, тезка игумена Илария. В 1833 году иеромонах Тихон написал клеветнический донос на казначея обители иеромонаха Иоанникия, а иеромонах Сергий был лишен сана за учиненную им драку. Не отличались примерным поведением и штатные работники монастыря. В 1836–1837 годах за буйство в пьяном виде были уволены крестьяне Тимофей Николаев и Евдоким Иванов.

От всего этого может сложиться ложное впечатление о полном упадке монастыря. Однако это не так. Несмотря на все трудности объективного и субъективного порядка, Николо – Угрешская обитель не прекратила своего существования. Здесь даже велось новое строительство, пусть и не очень значительное, во многом благодаря деятельности нескольких настоятелей. Более 10 лет управляли монастырем игумен Дионисий (Воробьев) – в 1695–1708 годах, игумен Варнава – в 1777–1791 годах, игумен Ионафан – в 1791–1803 годах. Три года настоятельствовал на Угреше архимандрит Ириней (Братанович), впоследствии епископ Вологодский.

С постепенным налаживанием духовной жизни в 1835–1845 годах при игумене Иларии случаев неблаговидного поведения насельников становилось все меньше. В ведомостях о монашествующих, представляемых ежегодно настоятелями монастыря в Московскую духовную консисторию, появлялось больше отметок о хорошем, вполне благонравном поведении иноков, даже некогда понесших наказание за проступки. Например, в 1843 году игумен Иларий оценил как хорошее поведение монаха Герасима, лишенного иеромонашеского сана за побег к раскольникам¹⁸. К этому времени кризис духовной жизни в обители был преодолен. Конечно, все совершенно гладко не бывает: получали монашествующие взыскания (в основном за появление в нетрезвом виде) и позднее, когда монастырь уже стал общежительным. Однако такие случаи были уже редки.

2 июля 1825 года в Николо – Угрешском монастыре было совершено дерзкое ограбление: похищены деньги и крупные ценности из ризницы: 5000 рублей ассигнациями, ценных бумаг на 8700 рублей, серебряной утвари 12 фунтов (около 5 кг) и дорогие облачения, на которых было более 3 фунтов жемчуга. Следствие было проведено быстро и эффективно: воры пойманы, а похищенное возвращено обители. Следственное дело имеется в архиве¹⁹.

Как выяснилось, ограбление совершили купеческий сын Ефим Тимофеевич Масленников, крестьяне Никифор Васильевич Поросев, Иван Прохорович Касин и вольноотпущенный Порфирий Алексеев. Содействовали им поручик Алексей Страхов и его дворовый Афанасий Федоров, которые отбывали в монастыре церковное наказание – епитимью. Познакомились будущие подельщики в губернской временной тюрьме, где вместе содержались. Они задумали совершить кражу еще 25 июня 1825 года и вечером приехали к монастырю с инструментами для взлома. Сначала они остановились близ ворот монастыря под деревьями, где встретились со Страховым и Федоровым, а потом в трактире на берегу Москвы – реки за выпивкой обсуждали, есть ли чего украсть и как это дело провернуть. Федоров уверял, что сокровищ в ризнице много и что будто там хранятся деньги игумена Израиля до 5 миллионов рублей. Страхов это подтверждал, но советовал отложить дело на неделю, чтобы избежать подозрений: компанию заметил в трактире кучер игумена.

Преступники вернулись в Москву. 2 июля вечером они вновь объявились на Угреше, подошли к задним воротам, осмотрели ограду и решили, что можно влезть на нее по куче наваленного репейника. Действительно, высота ограды тогда была от 4 до 7 аршин (от 2,8 до 5 метров). Вероятно, воры нашли место, где она была самой низкой.

Одного вора подсадили, он влез на ограду, спустился вниз по веревке, подошел к воротам, сломал у калитки замок, висевший с внутренней стороны, и впустил сообщников. Стражи не было, поэтому подельщики спокойно прошли к собору, взломали висячие замки и украли из ризницы все по их разумению ценное. Однако денег грабители не нашли, потому что не обратили внимания на сундучок для камилавок, где они хранились. Надо сказать, что денег было не 5 миллионов, а 5000 рублей и принадлежали они вовсе не игумену Израилю, а монастырю.

Воры покинули обитель незаметно. Ограбление вскоре обнаружил караульный, делавший обход территории. Тотчас сообщили игумену Израилю, который был в это время в Москве. Вернувшись, настоятель осмотрел ризницу и наутро доложил начальству, что она расхищена и нет 5000 рублей. Однако один из монахов, о. Нифонт, видел, что при осмотре камилавочника игумен Израиль что – то быстро сунул в карман.

Задержал воров спустя четыре дня бдительный квартальный надзиратель в одном из московских трактиров, где они пропивали краденое. Большую часть серебряных изделий и жемчуга вернули монастырю, а ценные бумаги восстановили. Многие вещи пострадали от варварского отношения похитителей. Сумма, необходимая на исправление повреждений, составила 11 195 рублей 37 копеек²⁰.

На следствии все воры в один голос утверждали, что денег в ризнице не нашли, хотя именно из – за них пошли на дело. Подозрение пало на игумена Израиля, но он так и не сознался, несмотря на явные улики. В тюрьму игумена не посадили, но от должности отрешили, запретили служить и перевели в Николо – Перервинский монастырь. Имеющиеся у него деньги были отобраны и хранились в духовной консистории. Одних только билетов Сохранной казны у него изъяли на 58 000 рублей. За счет этих денег и была погашена указанная выше сумма ущерба от кражи.

Надо отметить, что игумен Израиль²¹ своим неблаговидным поведением был известен задолго до кражи: дурная слава распространилась о нем, когда он был настоятелем в Сретенском монастыре. Однако многочисленные жалобы на него епархиальное начальство считало сомнительными. После его назначения на Угрешу несколько самых опытных в духовной жизни монахов предпочли перейти в другие обители. Настоятельствовал Израиль всего три года, но память о себе оставил недобрую и во многом способствовал упадку монастыря. Его прислужники притесняли местное население, а порой и вовсе обирали крестьян, задерживали у себя их скот, требуя выкупа, и издевались над ними. Сам игумен доходил до того, что устраивал потешные вылазки: одевался в шутовской наряд, ложился перед воротами, увидев приближавшийся воз или телегу. Его «помощники» требовали с проезжих мзду за то, что они будто бы едва не задавили и «запылили» игумена. Люди старались объезжать монастырь стороной.

Дальнейшая судьба бывшего игумена Израиля сложилась так: дело о присвоении им денег тянулось до конца декабря 1836 года²², в начале 1837 года он был лишен монашества, переведен в Вологодскую епархию, а позднее сослан в Томск, где умер в 1860–х годах.

Не лучше оказался и его преемник игумен Аарон. Родился он в 1777 году в семье священника, 2 июля 1794 года поступил в Иосифо – Волоколамский монастырь, в 1800 году перевелся в Московский Богоявленский монастырь, где был пострижен в 1804 году. В апреле – мае 1805 года его рукоположили в иеродиакона и спустя неделю в иеромонаха. С 1805 по 1818 год Аарон был казначеем и ризничим Московского Богоявленского монастыря. Некрасивая история с приобретением им банковского билета на весьма внушительную сумму в 80 000 рублей связана с его пребыванием в Москве в 1812 году, когда настоятель Богоявленского монастыря о. Гедеон увозил ризницу в Вологду. Ревизия показала, что деньги приобретены нечестным путем, и их реквизировали в казну. Пришлось о. Аарону отпираться от своей собственности, чтобы не лишиться места. Впрочем, это были не последние его деньги.

В 1818 году о. Аарон был назначен настоятелем Николо – Перервинского монастыря, потом с 1822 года был наместником Чудова монастыря. 7 июля 1825 года он приехал на Угрешу, чтобы принять участие в расследовании дела игумена Израиля. 5 октября 1825 года Аарон стал угрешским игуменом, но о делах обители не радел. Служить он не любил, зато питал пристрастие к спиртному. В монастыре старался бывать поменьше, предпочитая или отправиться на рыбалку с бочонком вина, или ездить по знакомым семействам, которым одалживал деньги в рост. Он не упускал случая присвоить себе монастырские средства, например, от продажи кирпича разобранного братского корпуса. Однако большой выгоды Аарону извлечь из всего этого не удавалось, поскольку одолженные деньги часто пропадали. Монастырь при нем пришел в такой упадок, что ходили слухи о его упразднении и превращении в приходскую церковь. Вместо положенных по штату 12 насельников в монастыре было только 10, из них монашествующих всего 6 человек.

За время игуменства Аарона 7 угрешских монахов были лишены сана за серьезные проступки. Дошла очередь и до него самого. 29 марта 1833 года его отстранили от должности и перевели в Московский Данилов монастырь до решения дела о нетрезвости и прочих злоупотреблениях. Ему запретили служить и с 11 декабря 1834 года определили в Николо – Берлюковский монастырь. С 14 мая 1835 года он проживал в Свято – Екатерининской пустыни²³, в архивном фонде которой и были обнаружены подробные сведения о нем²⁴. Здесь он вел себя довольно тихо: строитель – иеромонах пустыни Мелхиседек докладывал в консисторию, что ни в чем предосудительном бывший угрешский игумен не был замечен²⁵. Однако своим привычкам о. Аарон не изменил и по – прежнему любил надолго отлучаться из обители. Во время одной из таких отлучек он и скончался в 1840 году в возрасте 63 лет.

Ведомости о монашествующих²⁶ дают возможность проследить судьбы настоятелей и насельников монастыря. Это очень ценные сведения, поскольку подробная послужная информация ранее была опубликована только о прославленном архимандрите Пимене (Мясникове), который многим обязан своему предшественнику и учителю игумену Иларию.

Игумен Иларий (в миру Илия) родился в 1792 году²⁷ в г. Мологе Ярославской губернии в семье мещан. В 1817 году он поступил послушником в Белобережную пустынь Орловской епархии, потом некоторое время жил в Коневском Рождества Богородицы монастыре Вологодской епархии. 22 февраля 1820 года он поступил в Спасо – Преображенский Соловецкий монастырь, где был пострижен 7 апреля 1823 года.

Николо – Угрешский монастырь в 1840 году. Литография

Суровый климат Соловков оказывал неблагоприятное влияние на здоровье о. Илария, и в 1825 году он перешел в Свято – Троицкий Александро – Свирский монастырь, основанный преподобным Александром Свирским в начале XVI века²⁸. Там 5 марта 1827 года о. Иларий был рукоположен в иеродиакона, а 20 ноября 1829 года – в иеромонаха и тогда же стал ризничим. В Александро – Свирском монастыре он тесно сдружился с о. Игнатием Брянчаниновым, будущим архипастырем, ныне причисленным к лику святых. Оба они были учениками о. Леонида (Наголкина), в схиме Льва, впоследствии известного оптинского старца, прославленного ныне в лике святых. О. Леонид перешел в Оптину пустынь под Козельском. Туда же в 1832 году перевелся вслед за своим духовным наставником и о. Иларий. В начале 1834 года о. Иларий перешел в Спасо – Каменецкий монастырь Вологодской епархии, но вскоре 8 марта 1834 года при содействии о. Игнатия Брянчанинова был назначен настоятелем в Николо – Угрешский монастырь. В сан игумена его посвятили 4 сентября 1834 года. В его послужном списке значится только одна награда – палица, которой он удостоился 3 сентября 1844 года при освящении обновленного Никольского собора.

Игумен Иларий был очень строг и выдержан в духовной жизни, добился отправления церковных служб в полном соответствии с монастырским уставом, от чего иноки успели отвыкнуть при прежних игуменах. Однако своими обязанностями настоятеля в хозяйственном плане он тяготился, предпочитая келейную жизнь. С годами он все в большей степени отдавал бразды правления бывшему келейнику о. Пимену, который в свою очередь набирался у него духовного опыта. По собственному прошению 16 ноября 1852 года игумен Иларий был уволен на покой в Николо – Пешношский монастырь, где ему не понравилось, так как он не мог вести там уединенную келейную жизнь. Через месяц он переехал в Московский Покровский монастырь, а спустя еще два месяца окончательно обосновался в Гефсиманском скиту Троице – Сергиевой лавры. Там 20 марта 1854 года Иларий принял схиму с именем Илия. Бывший игумен не раз бывал в Николо – Угрешском монастыре, а с лета 1859 года прожил в специально устроенной для него келье в Петропавловском скиту, где тогда еще не было церкви, около года. Скончался он в Гефсиманском скиту 9 июля 1863 года и похоронен на кладбище в соседней деревне Тарбеево.

Помимо о. Пимена у игумена Илария был еще один постриженник, известный своими трудами в Саввино – Сторожевской обители – отец Галактион, в миру Егор Егоров²⁹. Он родился в 1812 году в семье цеховых мастеров в г. Старице Тверской губернии, 3 апреля 1840 года поступил на Угрешу. Подобно прп. Пимену, он имел несколько послушаний: трапезного, просфорника, свечника, пел на клиросе, выполнял отдельные важные поручения, например, приглашал артель мастеров на работы по реконструкции Никольского храма. Пострижен он был 10 июня 1844 года, возведен в сан иеродиакона 18 марта 1845 года, в сан иеромонаха – 24 апреля 1846 года.

В октябре 1848 года о. Галактион перешел в Саввино – Сторожевский монастырь, в 1856 году он стал наместником этой обители в сане игумена. Эта обитель, основанная в 1398 году на горе Стороже близ Звенигорода прп. Саввой Сторожевским, учеником прп. Сергия Радонежского, при поддержке князя Юрия Дмитриевича, сына Дмитрия Донского, как и Николо – Угрешский монастырь, была в XV–XVII веках любимым местом богомолья русских государей, а при Алексее Михайловиче стала загородной царской резиденцией. Это был один из самых богатых монастырей России. С начала XIX века им управляли епископы Дмитровские, затем Можайские, викарии Московской епархии, которые постоянно проживали в Москве на Саввиновском подворье, а в обители имели своего наместника.

За время правления о. Галактиона сменилось 10 настоятелей. Самое продолжительное время монастырем управлял епископ Леонид (Краснопевков), который к наместнику относился с большой теплотой, называя его «проникнутым предприимчивым и неустанно делательным духом». При о. Галактионе в обители был обновлен древний Рождественский собор, построенный при Савве Сторожевском, устроена церковь св. Алексия, человека Божия, возведен южный братский корпус, гостиницы. Вместе с епископом Леонидом он был одним из основателей Саввиновского скита, построенного в 1861–1862 годах на месте пещерки, где подвизался прп. Савва. В скиту, построенном на пожертвования фабриканта Павла Григорьевича Цурикова, устав в отличие от монастыря был общежительный, действовали две церкви: во имя Саввы Сторожевского и свт. Николая. В 1870–х годах о. Галактион управлял монастырем уже в сане архимандрита. Насельники монастыря его очень любили. Вот как о нем отзывался один из них: «Маленький ростом, тихий в речи, он устали не знал в своих работах; всюду поспевал: и на работы монастырские, и к службам церковным. И любил же он порядок в братии. А что был за хозяин, то и сказать нельзя. Буквально его стараниями наш монастырь и украсился, и обогатился…»³⁰. Тепло относился к о. Галактиону архимандрит Пимен. Они вместе не раз служили, в том числе и на Угреше, а в сентябре 1876 года совместно посетили несколько монастырей в Ростове Великом и окрестностях. Скончался о. Галактион 5 февраля 1887 года на 73-м году жизни и был похоронен на соборной площади перед Рождественским храмом Саввино – Сторожевского монастыря. О. Галактион почти на 7 лет пережил преподобного Пимена Угрешского.

Архимандрит Пимен (Мясников)

Архимандрит Пимен (Петр Дмитриевич Мясников) родился 10 августа 1810 года в Вологде в купеческой семье. На решение юноши вступить на путь иночества большое влияние оказала его беседа с о. Игнатием Брянчаниновым в 1830 году. В июне 1832 года 22–летний Петр поступил в Новоезерский Кириллов монастырь послушником, в сентябре 1833 года уже в Оптиной пустыни он стал келейником о. Илария. 13 марта 1834 года Петр прибыл в Николо – Угрешский монастырь, чтобы на следующий день встретить там своего наставника. В число братии Петра зачислили 9 апреля того же года. За недостатком насельников помимо келейного он исполнял еще послушания трапезного, свечника и погребничего. Пострижен с именем Пимен он был 26 марта 1838 года, посвящен в иеродиакона 23 февраля 1839 года, в иеромонаха – 25 апреля 1840 года.

С марта 1839 года о. Пимен исполнял обязанности казначея, а утвержден в этой должности был 26 февраля 1844 года. Управляющим Николо – Угрешским монастырем он был назначен 17 ноября 1852 года, а 16 октября 1853 года, в день открытия в обители общежития, был посвящен в игумена. Сана архимандрита он удостоился 24 августа 1858 года. 18 июня 1869 года архимандрита Пимена назначили благочинным всех общежительных монастырей Московской епархии, что стало признанием его деятельности в деле возрождения Угрешской обители и ее процветания. Действительно, при архимандрите Пимене были построены или обновлены все монастырские здания и храмы, но самое главное – преобразилась духовная жизнь: обитель перешла на строгий общежительный устав, более соответствующий духу монашества, чем штатный.

Судьба и духовный опыт о. Пимена вдохновили писателя – теолога Д.Д. Благово, сочинившего в 1873 году автобиографическую поэму «Инок». Прототипом одного из главных героев, настоятеля монастыря, стал любимый наставник автора – архимандрит Пимен:

Архимандрит Пимен любил священнодействовать, четко исполняя все каноны, и требовал того же от других, со всей строгостью спрашивая за упущения. Его служба оказывала неизгладимое впечатление на паству:

При архимандрите Пимене монастырь, достигший экономического процветания, славился широкой благотворительностью: содержал народное училище, больницу, странноприимный дом, две богадельни. Архимандрит Пимен имел несколько правительственных наград: орден св. Анны II степени (20.04.1866), орден св. Владимира IV степени (20.12.1873), орден св. Владимира III степени (6.05.1876), знак Красного Креста (31.12.1879) за попечение о раненых и больных воинах во время русско – турецкой войны.

Награды эти были заслуженными, ведь только одна должность благочинного общежительных монастырей требовала много терпения, деликатности, твердости, внимания к людям. Благочинный не только отвечал за строгое исполнение богослужебных канонов, но и за духовную жизнь, за состояние вверенных ему обителей, отчасти за судьбы людей, там подвизающихся. В компетенцию благочинного входило проведение собраний по выборам кандидатов на настоятельские должности, а если среди насельников оставшегося без игумена монастыря таковых не оказывалось, то подбор велся в других монастырях. Благочинному докладывали обо всех сколько – нибудь значительных происшествиях. Вот, например, какой случай пришлось ему разбирать в связи с трагедией в Екатерининской пустыни в 1870 году, которой тогда управлял строитель – иеромонах Варсонофий, ровесник преподобного Пимена. Судьба Варсонофия очень интересна и поучительна. Родился он в 1810 году в Калужской губернии в семье крепостных крестьян. Получив вольную, поступил в Московский Покровский монастырь 26 июля 1845 года, пострижен 27 февраля 1849 года, посвящен в иеродиакона 29 июля 1849 года, в иеромонаха – 9 августа 1852 года, переведен настоятелем в Екатерининскую пустынь 3 ноября 1865 года. В память Крымской войны 1853–1856 годов был награжден бронзовым крестом.

Иеромонах Васонофий занимался благотворительной деятельностью для тюрьмы – Рогожского этапа, служил много лет в тюремной церкви, за что имел 6 благодарностей от митрополита Московского Филарета в 1855–1861 годах. Вскоре при вступлении в должность настоятеля Васонофий обеспечил поступление в монастырскую казну дополнительных доходов в сумме 2603 рубля и покрыл долги монастыря, появившиеся при его предшественнике иеромонахе Ионе, за что 10 января 1866 года получил особое одобрение³³ митрополита Филарета (Дроздова).

Настоятельствовал в Екатерининской пустыни он до лета 1870 года. Внешне дела при нем шли вполне благополучно: в документах отражены хозяйственные и строительные заботы, в числе которых возведение келейного корпуса, текущие богослужения и молебны по особенным случаям. Немалые хлопоты были связаны с оступившимися священнослужителями и мирянами, традиционно посылаемыми в пустынь на исправление. В 1870 году среди них был угрешский иеродиакон Ефрем³⁴, отбывавший епитимью за нетрезвость с запрещением в служении на один месяц. 8–9 августа 1869 года Екатерининскую пустынь посетил святитель Иннокентий, митрополит Московский. Братия устроила ему торжественную встречу. Во время осмотра обители владыка сделал несколько замечаний по благоустройству, в частности по застройке промежутка между двумя братскими корпусами. Строитель – иеромонах Варсонофий взялся за дело с присущей ему тщательностью и, кроме того, хотел открыть при монастыре училище для мальчиков…

Казалось, ничто не предвещало беды. Однако, будучи занят хозяйственно – административными делами, о. Варсонофий, видимо, стал все меньше внимания уделять вверенной ему пастве, очерствел душой. Его увольнение было связано с трагическим событием: 11 мая 1870 года пропал келейник настоятеля, 16–летний крестьянский юноша Григорий Иванов. О. Варсонофий проявил беспечность, никому не сообщив об этом. Спустя две недели, 25 мая, рясофорный монах Павлин и послушник Николай Ростовцев во время прогулки по берегу пруда увидели в воде утопленника, о чем тут же сообщили настоятелю. Однако о. Варсонофий торопился в Москву по делам и поручил дело казначею о. Арсению. Иеромонах Арсений немедленно сообщил о происшествии и об исчезновении юноши полиции и благочинному общежительных монастырей архимандриту Пимену. Оказалось, что пропавший келейник был убит и брошен в пруд неизвестными лицами. 27 мая судебный пристав прислал это сообщение на имя о. Арсения, поскольку строителя не было в обители несколько дней. Такое поведение настоятеля, противоречащее заповеди о любви к ближнему, возмутило архимандрита Пимена. При его участии 18 июля 1870 года было сделано соответствующее представление: митрополит Иннокентий распорядился об отстранении Варсонофия от должности строителя. Указом МДК от 15 сентября 1870 года он был уволен «ввиду полного равнодушия к печальному и возмутительному событию, произошедшему в пустыни». Указом митрополита от 29 сентября 1870 года о. Варсонофий переведен в Покровский монастырь на больничную вакансию при богадельне³⁵. Это было очень мудрым решением дела, ведь служение больным и страждущим наверняка было душеспасительно для о. Варсонофия. На этой скромной должности он находился до своей кончины в 1874 году.

Совершенно иначе поступал его преемник – строитель – иеромонах, а позднее игумен Арсений³⁶. Архимандрит Пимен любил вести с ним духовные беседы и очень тепло о нем отзывался. 26 ноября 1870 года в пустыни не ночевал упомянутый выше иеродиакон Ефрем, присланный на исправление из Николо – Угрешского монастыря. О. Арсений на следующее утро послал работника Ивана Терентьева, который объехал на лошади окрестные села и нашел беглеца. Однако Ефрем в пустынь возвращаться отказался, еще два дня пьянствовал и пришел к поздней литургии 29 ноября³⁷. Об этом происшествии о. Арсений в тот же день сообщил архимандриту Пимену как благочинному общежительных монастырей. Это была не первая и не последняя отлучка пьяницы – иеродиакона из монастыря. В архивном деле имеется больше десятка докладных записок о нетрезвом поведении пресловутого Ефрема³⁸. Намучился с ним игумен Арсений, но всякий раз приказывал разыскивать «невозвращенца» по деревенским трактирам, чтобы не сгинул во грехе.

Братское кладбище. Часовня во имя Знамения Креста на Небеси, где был похоронен архимандрит Пимен

За годы правления архимандрита Пимена Угреша превратилась из духовно и материально оскудевшей полузабытой обители в процветающий монастырь, духовный и культурный центр не только Московской губернии, но и всей России. Земной путь преподобного Пимена закончился 17 августа 1880 года, через 8 дней после празднования 500–летия обители и торжественной закладки Спасо– Преображенского собора, в которой он не мог уже принять участие по состоянию здоровья. Похоронен он был на братском кладбище в деревянной часовне, построенной в 1868 году. Почитание его началось вскоре после смерти. На фотографии 1894 года запечатлелось необычное свечение от часовни с прахом преподобного. Причислен к лику святых Московской епархии он был 28 мая 2000 года, в день освящения возрожденного Спасо – Преображенского собора. 6 октября 2004 года установлено его общецерковное почитание.

Во время Балканской войны, объявленной Россией Турции 12 апреля 1877 года, по инициативе архимандрита Пимена в Угрешской обители был устроен лазарет на 50 коек, для которого на время освободили оба этажа богадельни, находившейся в южном братском корпусе. С заднего двора была пристроена временная деревянная кухня. Все обустройство больницы было продумано с удивительной заботливостью. Были проведены специальные звонки для раненых, закуплено необходимое оборудование и самые современные инструменты для операций. На лечение раненых из монастырской казны было выделено 8000 рублей и еще 7000 рублей получено из других обителей. Десять угрешских монахов стали братьями милосердия, пройдя курс обучения в фельдшерском отделении Военного госпиталя и Новой Екатерининской больнице.

Постоянный надзор за больными осуществляли опытный хирург С.А. Тяжелов и молодой врач А.Н. Виноградов. Раненых не только лечили телесно, но и окормляли духовно. Они присутствовали на богослужениях в Казанской церкви, где совершались литургии и молебны. Дверь в храм вела прямо из верхнего этажа лечебницы. Преподобный Пимен часто посещал лазарет, беседовал с ранеными, раздавал им книги духовного содержания. Паломники также навещали больных, жертвовали для них деньги, приносили гостинцы. Пользуясь хорошей погодой, выздоравливающие пациенты много гуляли по живописному монастырю и окрестностям. Лечению способствовали свежий воздух, хорошее питание, заботливый уход и вся духовная атмосфера обители.

А. Алексеев. Встреча раненых солдат в Николо – Угрешском монастыре 29 июля 1877 года

В архиве сохранились многочисленные истории болезни³⁹ раненых, поступивших в Угрешскую лечебницу. В основном это рядовые солдаты, несколько человек имели унтер – офицерский чин, один был фельдфебелем. Лечились не только раненые, но и больные бронхитом, которые простудились во время военных действий поздней осенью. Раненые были в основном православного вероисповедания, редко католического или иудейского.

Вот несколько типичных примеров излечения раненых под Плевной 8 июля 1877 года и поступивших в лазарет с первым поездом 29 июля 1877 года.

Рядовой Павел Михайлович Быков, 29 лет, из крестьян, был ранен в левое бедро навылет. 18 октября он был выписан в свою часть здоровым.

Рядовой Иван Сергеевич Сарченко, 22 лет, из крестьян, был ранен в верхнюю треть левой голени. Выписан в часть здоровым 7 октября 1877 года.

Рядовой Ефим Трофимович Русаков, 23 лет, из казаков, был ранен в середину правого плеча. Выписан в часть здоровым 25 сентября 1877 года.

Рядовой Леонтий Иванович Трунов, 39 лет, из крестьян, получил осколочное ранение правого запястья. В связи с ограничением движения раненой руки он был выписан домой на отдых и реабилитацию.

Всего было принято три поезда с ранеными примерно по 50 больных в каждом. Практически все они были излечены: умерло всего два или три человека. Последние раненые выбыли в феврале – марте 1878 года. Врачи, лечившие раненых, получили правительственные награды: С.А. Тяжелов – орден св. Анны II степени, А.Н. Виноградов – орден св. Станислава IV степени.

Итогом деятельности преподобного Пимена Угрешского стал не только возрожденный Николо – Угрешский монастырь, но и целая плеяда последователей, продолживших его дело на Угреше и в других монастырях епархии.

Одним из них был архимандрит Сергий (Порфирий Петрович Свешников)⁴⁰, родившийся в 1830 году в семье московских купцов. В Угрешский монастырь он поступил 24 сентября 1846 года, был пострижен 25 сентября 1851 года, рукоположен в иеродиакона 1 марта 1853 года, в иеромонаха – 10 апреля 1853 года. В 1854 году о. Сергий был назначен ризничим, затем в 1855 году – казначеем, должность которого занимал до августа 1867 года. В этом качестве он несколько раз упоминается в «Воспоминаниях архимандрита Пимена». За время пребывания на Угреше о. Сергий получил две награды: набедренник (13.06.1859) и бронзовый крест на Владимирской ленте в память Крымской войны. 14 июля 1867 года иеромонах Сергий был назначен строителем Коломенского Богоявленского Старо – Голутвина монастыря⁴¹, 23 мая 1869 года возведен в сан игумена. В 1871–1883 годах он был настоятелем Коломенского Свято – Троицкого Ново – Голутвина монастыря⁴² и привел эту оскудевшую обитель в цветущее состояние, преобразовав ее в декабре 1871 года при поддержке святителя Иннокентия, митрополита Московского, из штатного (2–го класса) в общежительный. В сан архимандрита о. Сергий был возведен 14 марта 1873 года. В 1883–1896 годах он настоятельствовал в Иосифо – Волоколамском монастыре⁴³. С 14 июня 1873 года архимандрит Сергий был помощником благочинного общежительных монастырей архимандрита Пимена, после смерти которого был назначен на эту ответственную должность (31.08.1881) и исправлял ее до своей кончины в 1896 году. За свои труды архимандрит Сергий был удостоен нескольких правительственных наград: ордена св. Анны III степени (16.04.1878), знака Красного Креста за попечение о раненых, ордена св. Анны II степени (15.05.1883), золотой медали на Александровской ленте в память окончания и освящения храма Христа Спасителя (20.03.1884) и ордена св. Владимира IV степени (24.04.1888).

Постриженником прп. Пимена был также строитель Коломенского Бобренева монастыря иеромонах Каллист (Никифор Степанов). Родился он в 1835 году в семье мещан, поступил в Борковскую пустынь Владимирской епархии 29 февраля 1856 года, перевелся на Угрешу 11 июня 1857 года, где был пострижен 13 марта 1860 года. Менее чем через полгода о. Каллиста возвели в сан иеродиакона. 24 марта 1863 года его назначили экономом Владимирского Архиерейского дома, 2 июня того же года рукоположили в иеромонаха, а 1 августа наградили набедренником. Должность эконома была не только ответственной, но и весьма почетной, однако иеромонах Каллист в конце декабря 1864 года предпочел вернуться на Угрешу на довольно скромное послушание смотрителя богадельни. 28 августа 1867 года он был назначен угрешским ризничим, а в 1873 году – настоятелем Богородице – Рождественского Бобренева монастыря, основанного в 1381 году героем Куликовской битвы Дмитрием Михайловичем Волынским, от прозвища которого Боброк и образовалось название обители. Прежде богатый монастырь, где располагалась летняя резиденция коломенских епископов, стал в 1764 году заштатным, оскудел и был приписан к Коломенскому Старо – Голутвину монастырю. Бобренев монастырь вновь стал самостоятельным в 1865 году и постепенно начал возрождаться во многом благодаря строителю о. Каллисту, который рачительно распоряжался довольно скудными средствами. При монастыре было открыто училище для мальчиков на 30 учеников, приходящих на занятия из окрестных селений, где собственных школ еще не было. В 1870–е годы в обители проживало около 30 насельников⁴⁴.

Тогда в трех из девяти мужских монастырей (Ново – Голутвине, Бобреневе и Николо – Берлюковской пустыни), входивших помимо Николо – Угрешского в благочиние архимандрита Пимена, настоятелями были угрешские постриженники. В их числе строитель Берлюковской пустыни игумен Нил (Николай Лукин), родившийся в 1824 или 1825 году в г. Скопине Рязанской губернии в купеческой семье. Он поступил в Николо – Угрешский монастырь 2 июля 1853 года, был пострижен 23 марта 1857 года, возведен в сан иеродиакона 28 июля 1857 года и вскоре в сан иеромонаха. Обязанности казначея о. Нил исполнял с 25 августа 1867 года около трех лет, а 28 марта 1870 года его назначили строителем Николо – Берлюковской пустыни, которую он привел в цветущее состояние.

Этот монастырь был основан в начале XVII века старцем Варлаамом, пришедшим сюда из разоренного поляками Стромынского монастыря. Неподалеку от него поселились две старицы Евдокия и Ульяна из также разоренного в Смутное время Пречистинского женского монастыря. По их именам получили название деревня Авдотьино и Ульянина гора. Монахини спасли от пожара икону святителя Николая, для которой старец Варлаам построил деревянную часовню, а впоследствии церковь. После смерти подвижника основанная им пустынь оскудела и вскоре стала пристанищем разбойника Берлюка, прозванного так за звероподобный вид: он ходил в вывернутом тулупе и походил на волка. За свои дела Берлюк понес справедливое наказание, однако пустынь получила название по его прозвищу. Монашеская жизнь возродилась здесь в начале XVIII века, когда пустынь была приписана к Чудову монастырю, затем в 1739 году по указу императрицы Анны Ивановны ее упразднили в связи с политическими делами, в которых был замешан настоятель Иосия.

Архимандрит Нил (Лукин)

Тем не менее спустя 20 лет обитель еще влачила жалкое существование. Своим возрождением она обязана митрополиту Московскому Платону (Левшину), которому очень понравилось ее живописное расположение на высоком берегу реки Вори. Владыка, получивший здесь облегчение от болезни после молитвы перед иконой Николая Чудотворца, назначил нового игумена Луку, начавшего восстанавливать пустынь. Обитель еще более расцвела в 1829–1855 годах при архимандрите Венедикте, когда сюда стекалось множество паломников, желающих приложиться к чудотворной иконе «Лобзание Христа Иудою» в надежде исцеления от болезней. При о. Венедикте, о котором очень тепло отзывался архимандрит Пимен в своих «Воспоминаниях», в основном сформировался великолепный архитектурный ансамбль пустыни.

Николо – Берлюковская пустынь. Конец XIX века

С декабря 1865 до начала 1870 года монастырем управлял игумен Иона, переведенный сюда из Екатерининской пустыни, где он всего за полгода настоятельства успел сделать долги. Очевидно, Иона не обладал ни способностями рачительно хозяйствовать, ни умением наладить духовную жизнь. По свидетельству архимандрита Пимена, при нем церкви содержались с нерадением, большой соборный храм Христа Спасителя страдал от сырости, богослужебное пение пришло в упадок, насельники плохо одевались и скудно питались, а хозяйство приносило одни убытки. О. Нил принялся деятельно все исправлять и быстро преуспел в этом. По примеру Николо – Угрешского народного училища в 1872 году в Авдотьино была выстроена и открыта школа на 80 учащихся для крестьянских детей, которая считалась образцовой в Богородском уезде. Численность братии пустыни возросла с 58 человек в 1858 году до 70 человек в 1874 году⁴⁵.

За свои труды о. Нил был награжден золотым наперсным крестом 8 апреля 1873 года, возведен в сан игумена 27 апреля 1876 года. В 1879 году за организацию помощи раненым он был награжден крестом Общества Красного Креста. Являясь настоятелем Николо – Берлюковской пустыни, игумен Нил часто бывал на Угреше, пользовался любовью и уважением насельников. После кончины архимандрита Пимена по желанию братии он 20 ноября 1880 года был назначен настоятелем Николо – Угрешского монастыря, 1 апреля 1887 года его возвели в сан архимандрита. При нем был построен и в основном отделан Спасо – Преображенский собор, а также Никольская часовня. К сожалению, до их освящения архимандрит Нил не дожил. Он скончался 6 мая 1893 года и был похоронен в крипте под алтарем Спасо – Преображенского собора.

Следующий настоятель Угрешской обители, архимандрит Валентин (Василий Леонтьевич Смирнов), родился в 1834 году в семье священника. Окончив курс Николо – Перервинского духовного училища, он в 1849 году поступил в Синодальный хор малолетним певчим. С 1853 года он 11 лет исполнял послушания в разных монастырях Московской епархии. Сначала он стал послушником Симонова монастыря, 12 декабря 1855 года его перевели в Иоанно – Златоустовский монастырь, а 24 июля 1859 года – в Николо – Угрешский монастырь. Пострижен он был 22 июля 1865 года, возведен в сан иеродиакона 21 сентября 1865 года, в сан иеромонаха – 11 февраля 1873 года. С 28 марта 1873 года он был ризничим. Той весной разразился голод в Самарской губернии, и в монастыре объявили сбор денег на нужды голодающих. Ризничий Валентин пожертвовал больше всех – 9 рублей. Казначей иеромонах Мелетий дал 5 рублей, а в основном монахи и служители обители жертвовали по 1 рублю, послушники – от 15 до 50 копеек. Всего было собрано 44 рубля 45 копеек⁴⁶, что немало для общежительного монастыря, где доходы, кроме штатного жалования, между членами братии не делились.

23 сентября 1877 года о. Валентин стал угрешским казначеем. Право носить наградной наперсный крест он получил 25 февраля 1885 года. Во время отлучек, отпуска и болезней архимандрита Пимена в 1870–е годы иеромонах Валентин управлял монастырем. 9 июля 1893 года его назначили настоятелем Николо – Угрешского монастыря с возведением в сан архимандрита. С 1880 года он входил в комиссию по строительству Спасо – Преображенского собора, и в самом начале его настоятельства, 24 августа 1894 года, этот величественный храм был освящен. 22 ноября 1896 года он стал благочинным общежительных монастырей Московской епархии. Это говорит о большом авторитете архимандрита Валентина: он получил ту же важную и ответственную должность, как некогда архимандрит Пимен. Еще до высокого назначения ему доверяли освящение храмов в монастырях благочиния. Так, в 1894 году архимандрит Валентин освятил обновленный соборный храм в Екатерининской пустыни. Деятельность архимандрита Валентина получила правительственное признание. Он удостоился нескольких государственных наград: за отлично – усердную службу ордена св. Анны III степени (6.05.1897) и ордена св. Анны II степени (6.05.1900), знака Красного Креста (31.12.1879) за попечение о раненых и больных воинах, серебряной медали на Андреевской ленте для ношения в петлице в честь коронации Николая II (15.10.1896).

Архимандрит Валентин управлял Николо – Угрешским монастырем до своей кончины в 1905 году. Погребен он был в крипте Спасо – Преображенского собора.

Архимандрит Валентин (Смирнов)

При архимандрите Валентине казначеем монастыря сначала был иеромонах Вассиан (Василий Назарович Смирнов)⁴⁷, который родился в 1837 году в крестьянской семье, обучался в народном училище и поступил в братство Николо – Угрешского монастыря 30 мая 1867 года. Постригли его 19 декабря 1870 года, возвели в сан иеродиакона 5 мая 1871 года. О. Вассиана назначили ризничим 10 июня 1876 года, возвели в сан иеромонаха 14 ноября 1876 года. После кончины архимандрита Пимена с 18 августа по 20 ноября 1880 года он управлял монастырем. Братским духовником Вассиан стал 19 марта 1886 года, а 12 ноября того же года его наградили набедренником. В казначейской должности его утвердили 25 августа 1893 года. С 15 сентября 1893 года он также был духовником Крестовоздвиженского Иерусалимского женского монастыря, что в Подольском уезде. Однако угрешским казначеем Вассиан пробыл недолго, потому что 17 декабря 1893 года его назначили настоятелем Свято – Екатерининской пустыни в сане строителя – иеромонаха. За усердное служение он был награжден наперсным крестом 6 мая 1895 года, возведен в сан игумена 16 мая 1899 года. Игумен Вассиан настоятельствовал в Екатерининской пустыни до своей кончины весной 1902 года.

Свято – Екатерининская пустынь. Хромолитография. Конец XIX – начало XX века

Следующим угрешским казначеем был иеромонах Мартирий (Александр Михайлов)⁴⁸. Родился он в семье мещан в 1847 году, проживал на Угреше с мая 1868 года, был принят в братию 11 апреля 1872 года, пострижен 18 марта 1878 года, рукоположен в иеродиакона 21 декабря 1878 года, в иеромонаха – 21 ноября 1881 года. Ризничим он стал 25 августа 1893 года, казначеем – 31 января 1894 года. Как казначей он вошел в комитет по строительству Спасо – Преображенского собора. На Угреше о. Мартирий получил две церковные награды и одну светскую: набедренник (9.08.1892), наперсный крест (6.05.1897) и серебряную медаль на Александровской ленте в память почившего императора Александра III (1896).

Дальнейшая судьба иеромонаха Мартирия сложилась трагически. 20 мая 1902 года его назначили настоятелем Свято – Екатерининской пустыни и 9 июня того же года возвели в сан игумена. Накануне празднования 250–летия этой обители, 13 сентября 1908 года игумен Мартирий был убит из револьвера эсерами – «максами» при попытке ограбления монастыря. Убийцы не нашли в его келье ничего ценного и скрылись, бросив в монастырской гостинице свои паспорта.

Грабить у Мартирия было действительно нечего. Согласно сохранившейся описи имущества⁴⁸, в его личной келье числились такие вещи: образ Спасителя в металлической ризе с лампадкой, 3 ломберных столика, один раскладной дубовый стол, простой диван (на нем он, видимо, спал), венские стулья, часы настенные в футляре, лампа настенная. На стене висели портреты: императора Николая II, основателя пустыни царя Алексея Михайловича, митрополитов Московских Платона, Филарета, Иннокентия, Иоанникия и Владимира.

Надгробие игумена Мартирия

Спустя два месяца у станции Лосиноостровская на одной из дач произошла перестрелка между сотрудниками охранного отделения и каким – то анархистом. Раненный и загнанный в угол молодой человек застрелился. У него нашли документы на имя подозреваемого в убийстве Мартирия бывшего послушника Лавра Ремизова. Опросив свидетелей, полицейские вышли на след его сообщников Сидоркина и Харламова, которые вскоре были задержаны и осуждены.

Похоронили игумена Мартирия в Екатерининской пустыни, установив беломраморное надгробие, которое сохранилось до наших дней, хотя в советское время кладбище было практически уничтожено. Надпись, высеченная на надгробии, гласит: «Под сим камнем покоится прах игумена Мартирия. Род. в Москве 28 июня 1840 года. 15–ти лет поступил в Николо – Угрешский монастырь. 38 лет прожил там, назначен настоятелем Екатерининской пустыни. Управлял 6 лет и 3 месяца. Убиен в 9 часов утра 13 сентября 1908 года»⁴⁹.

В конце XIX – начале XX века настоятелями Свято – Екатерининской пустыни не раз назначали достойных иеромонахов из Николо – Угрешского монастыря. Так, в ноябре 1909 года настоятелем пустыни стал иеромонах Феогност (Василий Яковлев)⁵⁰, 21 декабря 1909 года возведенный в сан игумена. Он родился в 1851 году в семье мещан, поступил в Николо – Угрешский монастырь в январе 1890 года, был принят в братию 18 декабря 1895 года, пострижен 21 февраля 1896 г., возведен в иеродиакона 18 декабря 1902 года, в иеромонаха – 24 сентября 1904 года, назначен на должность казначея 21 июня 1907 года. За время пребывания на Угреше о. Феогност получил две награды: серебряную медаль на Андреевской ленте в честь коронации Николая II Александровича и Александры Федоровны (14.05.1894) и набедренник (29.06.1907). Третьей его наградой стал наперсный крест (6.05.1912). Игумен Феогност управлял Екатерининской пустынью до своей кончины весной 1915 года.

К 1879 году Николо – Угрешский монастырь обрел такую известность, что его небольшие храмы уже не вмещали всех верующих, стремившихся сюда на поклонение святыням и богомолье. На это сразу обратил внимание митрополит Московский Макарий (Булгаков), впервые посетивший обитель 28 июля 1879 года. Замечание святителя полностью отвечало чаяниям архимандрита Пимена, и он решил при первом же удобном случае получить благословение на строительство храма, чтобы заложить его в августе 1880 года во время празднования 500–летия обители.

Устное благословение было получено 8 ноября 1879 года, а прошение в Московскую духовную консисторию составлено на два дня раньше, как следует из дела о постройке собора⁵¹.

Для получения разрешения необходимо было иметь архитектурный проект. Поначалу архимандрит Пимен намеревался построить храм несколько обширнее, чем Успенский собор в Московском Кремле, но потом нашел это излишним. Пригласили талантливого архитектора Бориса (Бернгарда) Викторовича Фрейденберга. Несмотря на молодой возраст (тогда ему было 28 лет), он уже прославился сооружением великолепных Петровских торговых линий в Москве. По его же проектам были построены Бахрушинская больница, англиканская церковь, знаменитые Сандуновские бани и другие здания.

Дело о строительстве Спасо – Преображенского собора.

ЦИАМ, ф. 203, оп. 386, ед. хр. 5

Проект⁵², выполненный Фрейденбергом, предусматривал строительство пятиглавого трехапсидного крестово – купольного храма в русско – византийском стиле высотой от земли до вершины креста 26 саженей и четвериком с основанием 16х16 саженей. Храм должен был соединяться с Никольским собором переходом, в котором планировалось устроить ризницу. Переход отчетливо виден на «Плане Николо – Угрешского монастыря с предполагаемым к постройке Спасо – Преображенским собором»⁵³. С учетом размера центральной апсиды и западной пристройки размер храма в разрезе с запада на восток должен был составить 26 саженей, что было равно высоте собора. Проект был подписан архитектором 14 февраля 1880 года и согласован с губернским начальством 8 апреля 1880 года.

Разрез Спасо – Преображенского собора. Арх. Б.В. Фрейденберг.

1880 г. РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 111

Подготовительные работы начались еще осенью 1779 года, которая выдалась сухой и теплой. Произвели расчистку площадки к юго – востоку от Никольского собора и подготовили осушительные рвы, чтобы ранней весной можно было приступить к земляным работам.

Тем временем шел процесс согласования проекта строительства с Московской духовной консисторией. Архимандрит Пимен считал, что следует перенести могилу преосвященного Иосифа⁵⁴, архиепископа Коломенского и Каширского, в крипту собора, поскольку захоронение было неглубоким и располагалось на месте, где планировалось строить храм. Надгробие было найдено в 1821 году, когда в обитель привезли новый колокол. Колеса повозки, проезжавшей напротив алтаря Никольского собора, глубоко врезались в землю и продавили незаметную раньше плиту, под которой оказался склеп с гробом преосвященного Иосифа. Он жил здесь на покое и скончался 29 июля 1681 года. Вскрыв склеп и поврежденный гроб, нашли мощи святителя нетленными. Через некоторое время по молитвам перед могилой преосвященного Иосифа прекратилась детская эпидемия в селе Лыткарине, и благодарные сельчане поставили над его могилой памятник в виде четырехгранного гранитного столпа.

Захоронение и надгробие планировали перенести в новый собор, но разрешение Московская духовная консистория не дала. Было предписано углубить и укрепить могилу, а фундамент проектируемого собора сместить несколько дальше от нее.

Первоначально храм рассчитывали построить за 6 лет и потратить на это 170 700 рублей серебром в основном из средств монастыря. Разрешение было получено 17 мая 1880 года. В комитет по строительству вошли архимандрит Пимен, архимандрит Сергий (Свешников), угрешский казначей Валентин и священник села Петровского Павел Архангельский.

Заложен храм был теплым ясным днем 9 августа 1880 года при большом стечении народа. В торжестве приняли участие митрополит Московский Макарий (Булгаков), епископ Можайский Арсений, московский генерал – губернатор В.А. Долгоруков. В основание храма была положена медная доска с надписью: «Во славу Святыя Единосущныя Троицы, Отца и Сына и Святого Духа, при державе благочестивейшего Государя императора АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА всея России, при господине нашем митрополите Московском, Кир – МАКАРИИ, при настоятеле архимандрите ПИМЕНЕ и казначее Валентине, 1880 года августа 9 дня заложися сей храм во имя ПРЕОБРАЖЕНИЯ ГОСПОДНЯ при московском градоначальнике князе ВЛАДИМИРЕ АНДРЕЕВИЧЕ ДОЛГОРУКОВЕ, в день памяти совершавшегося пятисотлетия обители, основанной в 1380 году повелением благоверного великого князя Дмитрия Ивановича Донского».

В этот же день в монастыре была открыта богадельня для неизлечимых старцев из монашествующих и учреждено 15 стипендий для учащихся Угрешского народного училища.

Благотворитель Владимир Васильевич Пегов

Архимандрит Пимен был уже смертельно болен и не покидал свою келью. Когда ему сообщили о закладке храма, он перекрестился и сказал: «Ну, слава Богу! Благодарю Тебя, Господи, что мое желание исполнилось: будет ли Пимен жив или нет, закладка собора сделана, теперь нельзя его не продолжать… Слава Богу, я теперь спокоен»⁵⁵.

Однако монастырских денег на строительство явно не доставало, и дело поначалу шло очень медленно, как это следует из прошения, направленного в Московскую духовную консисторию игуменом Нилом (Лукиным), возглавившим комитет по строительству после кончины архимандрита Пимена. Необходимо было привлечение вкладов благотворителей, и настоятель просил выдать ему подписную книгу для записи пожертвований. Книга эта была получена 10 октября 1882 года. Всего по ней собрали 24 000 рублей. В основном это были мелкие вклады небогатых людей самых разных сословий.

Главным благотворителем стал В.В. Пегов, потомственный почетный гражданин Москвы, имевший собственный дом в Лукьяновском переулке и дачу в Кузьминках, откуда он часто приезжал на Угрешу на богомолье. Пегов был ярославским купцом I гильдии, данных о нем в московских архивах найти не удалось. Готовность этого глубоко верующего человека жертвовать значительные средства, вероятно, повлияла на решение игумена Нила построить храм гораздо больших размеров, чем было спроектировано Фрейденбергом, и пригласить другого архитектора. Может быть, Фрейденбергу стало невыгодно участвовать в затянувшемся строительстве, и он сам отказался от контракта.

Архитектор А.С. Каминский

Новый проект был составлен известным архитектором Александром Степановичем Каминским (1829–1897). Его талант проявился уже во время обучения в Академии художеств, где с 1848 года он был вольноприходящим учеником. В 1852 году Александр Каминский получил серебряную медаль, а в 1854 году за проект публичной библиотеки – золотую медаль.

Познакомившись с создателем знаменитой галереи Павлом Михайловичем Третьяковым, он вскоре стал его зятем и «домашним архитектором». Едва успевая за ростом замечательной коллекции тестя, А.С. Каминский четырежды перестраивал дом в Лаврушинском переулке, все больше приспосабливая его для картинной галереи. В 1870–1871 годах он спроектировал арку Третьяковского проезда и нарядные постройки, обрамляющие этот проезд с севера. Многие здания, спроектированные А. С. Каминским, украсили Москву. Участвовал он и в строительстве храма Христа Спасителя.

Каминский часто использовал в своих проектах приемы и фрагменты декора древних зодчих: фигурную кладку кирпича – поребрик, узорные наличники, арочные пояса, стилизованные зубцы в форме ласточкиного хвоста. Любимым детищем архитектора стал Преображенский собор Николо – Угрешского монастыря. На первый взгляд этот храм похож на спроектированный Фрейденбергом. При более внимательном рассмотрении видно, насколько построенный собор получился просторнее, красивее и наряднее. Он гораздо ближе по своему виду к древнерусским постройкам, чем проект Фрейденберга. Пропорции собора более совершенны: высота 37 саженей, основание четверика 22 сажени. Храм на 11 саженей выше и на 6 саженей шире, чем по чертежу Фрейденберга.

Строительство, отделка и роспись храма велись под непосредственным наблюдением А.С. Каминского. Денежных средств понадобилось гораздо больше, чем предполагалось вначале. По финансовому отчету⁵⁶, направленному в консисторию архимандритом Валентином 29 сентября 1894 года, общие затраты составили более 400 000 рублей. Монастырских денег было израсходовано 77 193 рубля серебром, собранных по книге пожертвований – 24 000 рублей серебром. В.В. Пегов потратил на храм более 300 000 рублей серебром. Видимо, он оплачивал счета за различные материалы и работы самостоятельно, не перечисляя деньги монастырю, поэтому его платежные документы не были приложены к отчету.

В архивном деле значатся имена основных поставщиков и подрядчиков. Дикий камень для цоколя на сумму 3257 рублей поставила контора П.И. Губонина. Металлические оконные рамы, двери и другие кованые изделия были изготовлены на предприятии М.И. Лихрушина на 10 737 руб., стекла поставлены М. Эрленбахом на 1299 руб., кирпич – инженером Г. Мяновским на 4037 рублей⁵⁷. Петр Иванович Чумаков изготовил и вызолотил 5 крестов, за что ему было уплачено 7026 рублей. За серебряную церковную утварь В.С. Соломатину перечислено 2010 рублей, за железные колонны с кронштейнами и фонарями Е.С. Куприянов получил 2022 рубля. Деревянная мебель и столярные работы были выполнены мастером Арбузовым на сумму 1200 рублей. Каменных дел мастер В.И. Крашенинников получил за работу 2508 рублей.

Спасо – Преображенский собор. Фото 1912 г.

Вознаграждение архитектора А.С. Каминского составило 9000 рублей серебром. Выплат архитектору Фрейденбергу в отчете не значится. Это подтверждает предположение о том, что он получил деньги до начала строительства храма только за проект и в дальнейших работах не участвовал.

В.В. Пегов оплатил, по – видимому, строительные материалы, труд каменщиков, расходы на купола, на позолоченный пятиярусный иконостас, изготовленный мастером В.А. Астафьевым, на украсившие храм стенописи, иконы, паникадила и многое другое, неупомянутое в финансовом отчете архимандрита Валентина.

Интерьер Спасо – Преображенского собора. Фото 1912 г.

Великолепный собор стал украшением Угреши и достойным памятником пятисотлетию обители. К лету 1894 года его строительство и внутренняя отделка были завершены. К сожалению, до этих дней не дожили ни митрополит Московский Макарий, преставившийся в 1882 г., ни архимандрит Нил, скончавшийся 6 мая 1893 г. и погребенный под сводами еще не отделанного до конца собора. Не довелось присутствовать на освящении собора и Владимиру Васильевичу Пегову. 22 июля 1893 г. он умер на своей даче в Кузьминках, а спустя три дня был с почестями погребен в склепе под алтарем Преображенского собора.

20 июля 1894 года освятили престол во имя святого равноапостольного князя Владимира и благоверной княгини Ольги, устроенный по желанию В.В. Пегова в память 900–летия крещения Руси. 24 августа 1894 года был торжественно освящен главный престол во имя Преображения Господня. Служил митрополит Московский Сергий (Ляпидевский) с несколькими архимандритами, в числе которых был угрешский настоятель Валентин (Смирнов), с самого начала входивший в комитет по строительству этого храма.

Грандиозный собор стал центром архитектурного ансамбля Николо – Угрешского монастыря. Во время богослужений в нем многочисленные паломники наслаждались духовными песнопениями в замечательном исполнении монастырского хора, в котором вместе с братией участвовали воспитанники Николо – Угрешского народного училища.

Последним настоятелем Николо – Угрешского монастыря перед его закрытием советской властью был архимандрит Макарий (Михаил Иванович Ятров)⁵⁸. Родился он в 1858 году в семье священника, окончил пять классов Рязанской духовной семинарии. Затем судьба его резко изменилась: он перешел в Варшавское юнкерское училище, по окончании поступил на военную службу. Выйдя в отставку в чине поручика, Михаил стал учителем Николо – Угрешского народного училища с марта 1883 года, а 6 октября 1888 года при преобразовании училища в церковно – приходскую школу был утвержден преподавателем Закона Божия. Постригли его 13 апреля 1891 года, рукоположили в иеродиакона 9 августа 1892 года, в иеромонаха – 12 сентября 1893 года. За труды в школе 1 мая 1898 года он получил первую церковную награду – набедренник. 28 июня 1905 года Макарий был назначен настоятелем монастыря с возведением в сан архимандрита. Несмотря на то, что с 1899 года он уже официально не был законоучителем, о. Макарий продолжал заниматься любимым делом: преподавал Закон Божий в Николо – Угрешском училище, о чем свидетельствует «Ведомость о школе, богадельне и больнице за 1909 год»⁵⁹.

Николо – Угрешское народное училище.

Фото 1894 г.

Тогда в училище было еще 4 штатных преподавателя с окладами 30–35 рублей в месяц: священник Иван Михайлович Ансеров (из Котельников), Алексей Петрович Фивейский, Сергей Михайлович Соловьев, Иван Сергеевич Соколов. Все они – выпускники Московской духовной семинарии. Пение ребятам с 1897 года преподавал иеромонах Феодосий⁶⁰. Тогда в училище обучалось 100 ребят из Гремячева и Угрешской слободы. Сокращение числа учащихся, которых в 1896 году было 144 человека, объясняется открытием в окрестных деревнях земских школ. По данным «Ведомости о начальных народных училищах Московского уезда за 1908–1909 годы», в Капотне школа открылась в 1888 году, там обучались 61 мальчик и 47 девочек. В Денисьево училище работало с 1897 года, в нем получали начальное образование 36 мальчиков и 31 девочка. В 1904 году открылась школа в деревне Гремячево, в которой учились 26 мальчиков и 22 девочки.

Иеромонах Филофей (Антипычев).

1918 г.

В монастыре имелась также школа для братии. Примечательно, что Закон Божий в ней преподавал выпускник Николо – Угрешского народного училища иеромонах Филофей (в мире Филипп Иванович Антипычев)⁶¹, ученик о. Досифея (Байкова). Он родился в крестьянской семье в 1865 году в деревне Кишкино, в монастырь поступил 19–летним юношей в январе 1885 года, но пострижен был только 10 декабря 1898 года с именем Филофей. Тогда действовало правило, по которому послушника не постригали до достижения 30–летнего возраста. Филофея постригли в 33 года. Может быть, столь долгое послушничество было связано с тем, что привело его в обитель печальное событие: по семейному преданию, он участвовал в жестоком кулачном бою близ шлюзов на Москве – реке, в котором пострадали люди. Мировой судья посоветовал парню искупить поступок, не подлежащий уголовному наказанию, служением в монастыре. Многолетнее испытание он выдержал. 14 сентября 1899 года о. Филофей был рукоположен в сан иеродиакона, а через 2 года (22.10.1901) – в сан иеромонаха. В 1907–1910 годах он был благочинным обители, а потом стал законоучителем в брат-ском училище. 6 мая 1914 года его наградили за службу наперсным крестом. Когда началась Первая мировая война, иеромонах Филофей (Антипычев) ушел на фронт полковым священником 209–го Богородского пехотного полка. За проявленную доблесть 24 января 1915 года он удостоился ордена св. Георгия IV степени⁶².

Среди угрешских насельников было немало орденоносцев. Архимандрит Макарий имел несколько правительственных наград, в числе которых: серебряная медаль в память Александра III (1896), орден св. Анны III ст. (6.05.1909), орден св. Анны II ст. (6.05.1913), орден св. Владимира IV степени (6.05.1916). По данным ведомости о монашествующих⁶³ за 1914 год, медаль в память Александра III имели еще 9 угрешских насельников: престарелые иеромонахи Иосиф, Товия, Мелетий, Серафим, Герман, Нил, действующий казначей Герасим и 77–летний иеромонах Иларий, бывший казначей, награжденный также орденом св. Анны III степени. Этот орден имел еще иеромонах Гурий (Григорий Осипов), в 1902–1905 годах служивший на Дальнем Востоке.

В послереволюционный период на долю угрешского архимандрита Макария выпали нелегкие испытания. Он управлял монастырем в период его расцвета, когда здесь проживало более 150 насельников, в годы Первой мировой войны, когда численность братии сократилась, потому что многие послушники были призваны на фронт⁶⁴, и на заре советской власти, когда обитель терпела всяческие притеснения.

В 1909 году братия насчитывала 153 человека: иеромонахов – 21, иеродиаконов – 10, монахов – 21, послушников – 100, включая живущих по паспортам на испытании⁶⁵. В 1914 году в братии было 63 человека: 2 архимандрита, 20 иеромонахов, 10 иеродиаконов, 19 монахов и 12 послушников⁶⁶. Никто из них не имел никаких взысканий, все были усердны в служении. Большинство членов братии происходили из крестьянской среды, поступили в Угрешскую обитель на послушание, были здесь же пострижены и рукоположены. Постриженниками других монастырей являлись только 9 человек, но и они жили на Угреше по многу лет. Это было ядро угрешской братии, которое осталось здесь и после 1917 года.

Угрешские монахи на берегу пруда.

Фото 1894 г.

Пытаясь спасти монастырь и его насельников, архимандрит Макарий в 1919 году стал руководителем «Николо – Угрешской трудовой общины», объединявшей около 40 человек. Немало пришлось претерпеть настоятелю от советской власти: унижение, насилие при изъятии церковных ценностей в 1922 году, арест. Однако монашеская жизнь и богослужения в храмах продолжались, несмотря на соседство с детской колонией Наркомфина. На Николу Вешнего в обитель по – прежнему стекалось до 14 000 паломников, службы велись во всех церквях. На большие праздники крестным ходом приходили в Угрешский монастырь московские верующие. Так, на Троицу и Духов день 23–24 мая 1922 года привел сюда крестным ходом свою паству известный московский батюшка – протоиерей Николай Смирнов⁶⁷, настоятель церкви Вознесения в Кадашах. Это было его последнее паломничество: 2 июня 1922 года подвижник скончался. В начале лета 1924 года совершила паломничество на Угрешу община храма свт. Николая на Маросейке во главе с настоятелем Сергием Мечевым, сыном известного проповедника протоиерея Алексия Мечева⁶⁸. Паломники отстояли литургию в домовой церкви Сергия Радонежского, потом о. Сергий провел экскурсию по монастырю. Получив благословение у митрополита Макария (Невского – Парвицкого), который жил тогда в Архиерейском доме на покое, москвичи отправились обратно лесной дорогой.

Храмы на Угреше были закрыты летом 1925 года, общине оставлена только Петропавловская церковь, но в 1926 году и ее закрыли. Архимандрит Макарий скончался в 1928 году и был погребен в селе Капотня возле церкви Рождества Богородицы, где, вероятно, служил после закрытия обители. В 2005 году его прах перезахоронен на братском кладбище Николо – Угрешского монастыря.

Изучая такие чисто канцелярские и малоинтересные на первый взгляд документы, как ведомости о монашествующих⁶⁹, вдруг начинаешь понимать, что в 1910–е годы в монастыре еще подви-зались старцы, поступившие в обитель и постриженные при архимандрите Пимене.

Особого внимания заслуживает личность архимандрита Виталия (Василия Кудрявцева), угрешского насельника с 1858 года. Он был сыном священника, окончил курс духовного училища в Звенигороде, в 1850 году поступил послушником в Екатерининскую пустынь, где был пострижен 19 июня 1856 года и рукоположен в иеродиакона 21 июля 1857 года. В сан иеромонаха он был возведен на Угреше 27 августа 1861 года. В его лице мы имеем еще одного последователя архимандрита Пимена. С 19 марта 1886 года иеромонах Виталий был братским духовником. В 1891–1892 годах его наградили набедренником и наперсным крестом за беспорочную службу. В 1906 году в ознаменование 50–летия монашеского служения о. Виталий был посвящен в сан игумена, а еще через 5 лет – в сан архимандрита. 6 мая 1915 года его пожаловали орденом св. Анны III степени. В начале 1917 года 91–летний старец еще сохранял бодрость, продолжая оставаться духовником братии и участвовать в богослужениях.

В то время в обители подвизались старейшие иеромонахи, составлявшие ее духовное «ядро». Иеромонах Иларий (Игнатий Николаев) родился в 1837 году в крестьянской семье, поступил в Николо – Угрешский монастырь 16 сентября 1863 года, был пострижен 12 июля 1869 года, возведен в сан иеродиакона 16 ноября 1869 года, в сан иеромонаха – 21 апреля 1871 года. Этот старец был казначеем обители с 1902 по 1910 год⁷⁰. За свое служение имел несколько наград: набедренник (9.08.1892), наперсный крест (6.05.1905), серебряную медаль в память Александра III (1896), орден св. Анны III степени. В 1916 году в 79 лет он был вполне еще бодр и служил в храмах. Его младшие собратья – 72–летний иеромонах Иосиф (Иван Баскаков), поступивший в монастырь в 1866 году и постриженный в 1876 году, а также 74–летний иеромонах Товия⁷¹ по состоянию здоровья служить уже не могли.

Старцы из Николо – Угрешского монастыря назначались духовниками женских монастырей Московской епархии. Такое служение требовало большого духовного опыта и особой деликатности. Женские монастыри были многолюдными, в них подвизалось по 100–200 сестер. И каждую надо было исповедовать, наставить в духовной жизни, найти решения в конфликтных ситуациях. Иеромонах Герман⁷² с 1908 года окормлял Троице – Одигитриевский женский монастырь, основанный прп. Зосимой (Верховским) в 1826 году. В начале XX века в монастыре, с 1841 года имевшем общежительный устав, подвизалось около 200 монахинь⁷³. Иеромонах Мелетий⁷⁴ с 1907 года был духовником сестер Крестовоздвиженского Иерусалимского⁷⁵ и Князе – Владимирского⁷⁶ женских монастырей. В 1916 году оба старца – духовника оставались «в строю».

С августа 1915 года по март 1917 года в Николо – Угрешском монастыре жил опальный епископ Саратовский Гермоген (Долганов). Сюда он был переведен из Жировицкого монастыря, где находился с 1912 года. Это был человек высокообразованный, глубоко верующий, преданный безгранично православной церкви, непримиримый к ее врагам. Он обладал проповедническим и провидческим даром, большим личным мужеством и силой духа. С 1903 по 1911 год святитель Гермоген⁷⁷ занимал Саратовскую кафедру. Причиной его незаслуженного увольнения стал конфликт с обер – прокурором Святейшего Синода В.К. Саблером⁷⁸ по поводу попытки введения корпорации диаконис и чина заупокойного моления об инославных. Святитель Гермоген считал такие нововведения еретическими.

Поселясь в Жировицком монастыре, расположенном близ г. Слонима под Гродно, он вел подвижническую жизнь, часто служил. В 1915 году из – за приближения линии фронта Жировицкий монастырь был эвакуирован, и, вероятно, поэтому епископ Гермоген был переведен на Угрешу. Смена места не изменила его образа жизни. Святитель не был членом братии обители, поэтому в ведомостях о монашествующих не значился. После февральских событий 1917 года владыка Гермоген был возвращен к активной деятельности и назначен епископом Тобольским и Сибирским. В Николо – Угрешском монастыре осталась его карета, которая числилась в описи имущества за 1920 год. На новую кафедру святитель Гермоген прибыл в сентябре 1917 года. Пламенный проповедник, отзывчивый к нуждам ближних, он быстро снискал любовь паствы и ненависть большевистской власти, которую особенно раздражало, что святитель организовал сбор пожертвований для нуждающихся солдат, вернувшихся с фронта, и их семей. После крестного хода в Вербное воскресенье 15 апреля 1918 года владыка был арестован. Он стойко переносил все тяготы заключения сначала в Тобольске, а потом в Екатеринбурге. Казнен он был близ Тюмени 16 июня 1918 года: утоплен в реке. Тело его было найдено нетленным 3 июля 1918 года, перевезено в Тобольск и захоронено в Софийском Успенском соборе. В 2000 году священномученик Гермоген был прославлен в лике общецерковных святых.

Священномученик Гермоген

(Долганов)

В марте 1917 года, после отъезда епископа Гермогена, на Угрешу привезли опального митрополита Московского Макария⁷⁹ (Невского). Святитель, ныне прославленный в лике святых, провел здесь последние 8 лет жизни. У него сложились теплые отношения с угрешской братией и архимандритом Макарием. Несмотря на трудные времена и начавшиеся гонения, Николо – Угрешский монастырь в 1917–1925 годах продолжал оставаться одним из самых важных духовных центров России.

Елена Егорова

1 РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 2.

2 Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения. – М.: Academia, 1997.

3 Игумен Иосиф настоятельствовал на Угреше с февраля 1688 года. Переведен архимандритом в Ярославский Спасо – Преображенский монастырь 1 февраля 1691 года.

4 Возд`ух и покровец – расшитые ткани, используемые в литургии для покрытия сосудов.

5 ЦИАМ, ф. 203, оп. 205.

6 ЦИАМ, ф. 203, оп. 205, ед. хр. 113.

7 ЦИАМ, ф. 203, оп. 205, ед. хр. 123.

8 ЦИАМ, ф. 203, оп. 205, ед. хр. 129.

9 ЦИАМ, ф. 203, оп. 250, ед. хр. 93, оп. 758, ед. хр. 690, оп. 205, ед. хр. 157, РГАДА, ф. 1207, оп. 1, ед. хр. 4.

10 РГАДА, ф. 1207, оп. 1, ед. хр. 4.

11 РГАДА, ф. 1205, оп. 1. ед. хр. 3.

12 ЦИАМ, ф. 203, оп. 205, ед. хр. 198.

13 Сведения об архимандрите Феофиле приводятся по архивным данным (ЦИАМ, ф. 203, оп. 744, ед. хр. 2629, 2630, 2631) и по книге: Историческое описание Московского Знаменского монастыря, что на старом государевом дворе. – М.: Типография А.И. Мамонтова, 1866.

14 По преданию, Тверской Отроч монастырь основал в конце XIII – начале XIV века отрок Григорий, покинувший мир вследствие неразделенной любви: его невеста, дочь сельского пономаря Ксения, полюбила великого князя тверского Ярослава Ярославича и вышла за него замуж. Отроч монастырь известен как место заключения Максима Грека и опального митрополита Московского Филиппа, убитого в 1569 году Малютой Скуратовым (Отроч монастырь в г. Твери. – Тверь: Типография губернского правления, 1894).

15 Игумен Феофилакт родился в 1770 году в купеческой семье, был пострижен в Николо – Пешношском монастыре 1 апреля 1801 года и вскоре рукоположен в иеродиакона. Через год его посвятили в сан иеромонаха, в 1806 году назначили строителем Московского Сретенского монастыря. 16 января 1815 года Феофилакта назначили наместником Чудова монастыря и 12 февраля – угрешским игуменом. С 1813 года он был одновременно смотрителем за восстановлением пострадавших от нашествия французов московских церквей и монастырей, а также ряда административных зданий, колокольни Ивана Великого в Кремле и строительством Вифанской духовной семинарии. За ревностное служение Феофилакт получил церковные и государственные награды: набедренник (13.06.1813), наперсный крест (28.06.1813), орден св. Анны II степени (30.08.1816). 5 мая 1818 года он удостоился особой награды императора Александра I

16 – бриллиантового наперсного креста. Чудовым и Николо – Угрешским монастырями Феофилакт управлял чуть больше четырех лет. В июне 1819 года он стал архимандритом Дмитровского Борисоглебского монастыря, затем в 1822 году около 7 месяцев настоятельствовал в Московском Златоустовском монастыре. 13 сентября 1822 года его назначили архимандритом Данилова монастыря и одновременно директором Московского библейского общества (ЦИАМ, ф. 203, оп. 744, ед. хр. 2631). 29 апреля 1831 года архимандрит Феофилакт был уволен по собственному прошению на покой в родной для него Николо – Пешношский монастырь, где скончался в 1842 году.

17 ЦИАМ, ф. 203, оп. 746, ед. хр. 598.

18 РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 88.

19 РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 90.

20 ЦИАМ, ф. 203, оп. 210, ед. хр. 864. Краткое изложение – РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 1.

21 РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 30.

22 Игумен Израиль, 1782 года рождения, из духовного звания, пострижен в 1814 году в Московском Златоустовском монастыре, там же рукоположен в иеродиакона в 1815 году, 15 февраля 1817 года переведен в Чудов монастырь и 20 мая посвящен в сан иеромонаха. 27 июня 1819 года он был определен управляющим заштатного Сретенского монастыря, 9 мая 1820 года награжден набедренником и утвержден строителем этой обители. Несмотря на поступавшие на него жалобы подчиненных, Израиль имел даже две благодарности епархиального начальства за строительство домов для причта вместо сгоревших в 1812 году. Угрешским игуменом он стал 15 марта 1822 года (ЦИАМ, ф. 203, оп. 744, ед. хр. 2631). Не все в деятельности Израиля было отрицательно. Как отмечал преподобный Пимен Угрешский, Израиль любил служить, и в храмах при нем был порядок. Численность братии была больше, чем полагалось по штату: 19 вместо 12 человек в 1823 году. Тогда на Угреше оставались старцы, постриженные еще в конце XVIII века, и несколько более молодых постриженников игумена Амвросия, среди которых был 50–летний иеромонах Варфоломей, исправлявший с 1820 года должность казначея.

23 ЦИАМ, ф. 203, оп. 208, ед. хр. 962, 1007.

24 Свято – Екатерининская пустынь была основана в 1658 году царем Алексеем Михайловичем Романовым на месте явления ему в сонном видении святой Екатерины, возвестившей рождение дочери. Этот небольшой загородный монастырь, расположенный в Подольском уезде, славился чудотворными образами святой Екатерины и святого Антипы. Архитектурный ансамбль пустыни сложился в основном в последней четверти XVIII века при игумене Мелхиседеке. Пустынь имела общежительный устав и входила в одно благочиние с Николо – Угрешским монастырем. В 1938–1953 годах в стенах упраздненной обители была устроена секретная пыточная тюрьма НКВД, известная под названием «Сухановка». Ныне возрожденный Свято – Екатерининский монастырь находится на территории г. Видное.

25 ЦИАМ, ф. 1323, оп. 1, ед. хр. 11.

26 ЦИАМ, ф. 1323, оп. 1, ед. хр. 1а.

27 РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 88–93; ЦИАМ, ф. 203, оп. 763, ед. хр. 118, ф. 1371, оп. 1, ед. хр. 84.

28 Так получается по ведомостям о монашествующих, где указан его возраст – 51 год в 1843 году. Архимандрит Пимен в своих «Воспоминаниях» пишет, что его наставник родился в 1796 году.

29 Эта обитель, вновь открытая в 1995–1997 годах, находится в дер. Старая Слобода Лодейнопольского района Ленинградской обл.

30 Выходцы из семей крестьян и ремесленников вплоть до третьей четверти XIX века не всегда имели фамилии, поэтому запись в ведомости «Егор Егоров» могла означать «Егор сын Егоров». Как правило, в случае необходимости отчество становилось фамилией. Фамилия могла даваться также по прозвищу. Многие бывшие крепостные крестьяне в ходе реформы 1861 года при освобождении получили фамилии своих владельцев. Отчество о. Галактиона было Егорович, как известно из «Воспоминаний архимандрита Пимена». Запись в ведомости говорит о том, что при увольнении из цеха и переходе в духовное звание о. Галактион, скорее всего, получил фамилию по имени отца. В ведомостях о монашествующих такое встречается довольно часто. С другой стороны, в них иногда попадаются аналогичные записи у выходцев из купеческих семей, которые имели фамилию, не связанную с именем отца. Например, о. Сергий (Свешников) в годы послушничества был записан в ведомости как Порфирий Петров.

31 Московские церковные ведомости, 1888, N№ 36. С. 469.

32 Благово Д.Д. «Инок». Поэма. – Москва, 1874. С. 20–21.

33 Там же. С. 87–88.

34 ЦИАМ, ф. 1323, оп. 1, ед. хр. 64.

35 Иеродиакон Ефрем родился в 1825 году в семье крепостных крестьян графа Шереметева, получив вольную, поступил в Николо – Пешношский монастырь, где был пострижен 23 марта 1850 года, переведен на Угрешу 10 ноября 1857 года, рукоположен в иеродиакона 16 февраля 1858 года. В его послужных списках были отметки о добропорядочном поведении, по крайней мере, до 1867 года (РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 91).

36 ЦИАМ, ф. 1323, оп. 1, ед. хр. 59.

37 Игумен Арсений (Лука Егоров) родился в 1807 году в семье московских мещан, поступил в Екатерининскую пустынь 18 июля 1849 года, пострижен 27 октября 1855 года, рукоположен в иеродиакона 25 декабря 1855 года, в иеромонаха – 13 ноября 1856 года, назначен казначеем 24 июля 1865 года. Указом МДК от 13 ноября 1870 года он назначен строителем пустыни как избранный братией, возведен в сан игумена 6 июня 1882 года. Имел награды: набедренник (17.01.1871), наперсный крест (8.04.1873), знак Красного Креста за пожертвования во время войны 1877–1878 годов, палицу (28.08.1888). Управлял обителью до своего ухода на покой с 18 января 1891 года, скончался в 1894 году на 87–м году жизни, похоронен в Екатерининской пустыни (ЦИАМ, ф. 1323, оп. 1, ед. хр. 22, 59, 82, 89).

37 ЦИАМ, ф. 1368, оп. 1, ед. хр. 14.

38 ЦИАМ, ф. 1323, оп. 1, ед. хр. 1а.

39 РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 101.

40 Данные об о. Сергии (Свешникове) приведены из архивных дел: РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 91, 92, ф. 1192, оп. 5, ед. хр. 304.

41 Старо – Голутвин монастырь основан в 1385 году св. благоверным князем Дмитрием Донским с благословения прп. Сергия Радонежского у места слияния Москвы – реки с Окой. В 1799 году после упразднения Коломенской епархии насельников перевели в опустевший Архиерейский дом. В начале XIX века иноками Николо – Пешношского монастыря Старо – Голутвин монастырь был возобновлен. Упраздненный в 1929 году, монастырь возвращен Церкви в 1994 году. В 1996 году в обновленные корпуса обители переехала Коломенская духовная семинария.

42 Ново – Голутвин монастырь основан в 1799 году, когда в Архиерейский дом были переведены иноки Старо – Голутвина монастыря. Закрытый в 1920–е годы, монастырь возвращен Церкви в 1989 году и возрожден как женская общежительная обитель.

43 Обитель со строгим общежительным уставом, основанная в 1479 году преподобным Иосифом Волоцким, служила боевой крепостью, была любимым местом богомолья царя Ивана Грозного. В XVI–XVII веках она стала одной из самых богатых на Руси. В XVIII веке после секуляризации земель монастырь оскудел, в XIX веке возродился вновь. В 1870–е годы здесь подвизалось около 30 насельников. В советское время в монастыре располагался музей, а иноческая жизнь возобновилась в 1989 году. С 1999 года Иосифо – Волоколамский монастырь стал ставропигиальным.

44 В 1929 году Бобренев монастырь был закрыт, использовался под жилье, потом был заброшен. Возвращен Церкви в 1992 году и ныне возрождается.

45 В 1920 году Николо – Берлюковский монастырь был закрыт, а в его зданиях размещались дом инвалидов войны и труда, туберкулезная больница, а в годы Великой Отечественной войны – госпиталь. С 1972 года здесь располагается интернат для страдающих туберкулезом психических больных. Уникальные постройки обители находятся в полуразрушенном состоянии, в чем мне довелось убедиться летом 2003 года во время посещения села Авдотьино. В декабре 2004 года монашеская жизнь в пустыни была возобновлена, часть строений возвращена Церкви и начато их восстановление. Настоятелем назначен иеромонах Евмений (Лагутин). В будущем интернат будет переведен из стен возрождающейся обители.

46 РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 95.

47 ЦИАМ, ф. 1323, оп. 1, ед. хр. 104.

48 ЦИАМ, ф. 1323, оп. 1, ед. хр. 131.

49 Данные ведомостей о монашествующих противоречат надписи на надгробии Мартирия. Так, год рождения Мартирия написан 1840, а по ведомостям (РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 92, ЦИАМ, ф. 1323, оп. 1, ед. хр. 104) выходит 1847. Написано, что на Угрешу он поступил в 15 лет, а по ведомости выходит, что в 21 год; прожил он на Угреше по надписи 38 лет, а по ведомости получается 34 года. Вообще, в надписи на надгробии есть противоречия сами по себе. Например, если Мартирий родился в 1840 году, пришел на Угрешу в 15 лет (то есть в 1855 году), то до 1902 года он должен был там прожить 47 лет, а не 38. Видимо, надгробие было заказано благотворителями, которые, не имея точной информации, сообщили каменотесу неверные данные.

50 ЦИАМ, ф. 203, оп. 763, ед. хр. 114, ф. 1323, ед. хр. 88.

51 ЦИАМ, ф. 203, оп. 746, ед. хр. 1187.

52 РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 111, 112.

53 РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 118.

54 Владыка Иосиф в 1664–1672 годах был архимандритом Нижегородского Печерского монастыря, в 1672–1675 годах – архиепископом Коломенским и Каширским, в начале 1676 года лишен кафедры по обвинению в непочтительных отзывах о царе и патриархе, через год возвращен в Москву, служил в Архангельском соборе Кремля, именуясь архиепископом Архангельским. Незадолго до смерти преосвященный Иосиф удалился в Николо – Угрешский монастырь, где принял схиму и 29 июня 1681 года скончался.

55 Благово Д.Д. Архимандрит Пимен. Биографический очерк настоятеля Свято – Никольского Угрешского монастыря. – Издательство Свято – Никольского Угрешского мужского монастыря, 1998. С. 553–556.

56 ЦИАМ, ф. 203, оп. 386, ед. хр. 5.

57 4037 рублей за кирпич – это очень небольшая сумма для просторного храма. По – видимому, затраты на кирпич, бетон и другие строительные материалы оплатил В.В. Пегов.

58 ЦИАМ, ф. 1371, оп. 1, ед. хр. 84; ф. 203, оп. 753, ед. хр. 114.

59 РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 105.

60 Иеромонах Феодосий (Михаил Волков), 1865 г.р., из крестьян, поступил в Николо – Угрешский монастырь 25.02.1887, был регентом церковного хора с того же года, пострижен 1.02.1897, посвящен в сан иеродиакона 12.11.1897. в сан иеромонаха – 5.09.1899, награжден набедренником 3.09.1901, наперсным крестом – 9.09.1912 (ЦИАМ, ф. 1371, оп. 1, ед. хр. 84).

61 ЦИАМ, ф. 1371, оп. 1, ед. хр. 84.

62 По свидетельству Г.И. Ерастова, прадед которого был родным братом о. Филофея, после революционных событий 1917 года иеромонах Филофей вернулся в обитель и до ее закрытия являлся казначеем. Это был высокий, физически сильный человек, обладавший прекрасным голосом. В 1925–1934 годах он служил во Владимирской церкви подмосковного поселка Красково, где жили его родственники.

63 ЦИАМ, ф. 203, оп. 763, ед. хр. 118.

64 Например, в 1916 году было призвано в действующую армию шесть послушников (ЦИАМ, ф. 1371, оп. 1, ед. хр. 84).

65 РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 105.

66 ЦИАМ, ф. 203, оп. 763, ед. хр. 118.

67 Подробнее см.: Епископ Арсений (Жадановский). Воспоминания. – М.: ПСТБИ, 1995. С. 32–41.

68 Подробнее см. там же. С. 14–31.

69 ЦИАМ, ф. 203, оп. 763, ед. хр. 118; ф. 1371, оп. 1, ед. хр. 84.

70 Преемником о. Илария на казначейской должности стал иеромонах Герасим (Гаврила Шилов), поступивший в монастырь в 1868 году в возрасте 22 лет, пострижен он был 17 апреля 1880 года, возведен в сан иеродиакона 12.02.1883, в сан иеромонаха 28.12.1888, назначен ризничим 25.06.1902, казначеем – 1.07.1910, награжден наперсным крестом 9.05.1912. В ведомости о монашествующих за 1916 год Герасим уже не значился.

71 Иеромонах Товия родился в 1845 году, пострижен в Киеве в 1881 году, рукоположен в иеродиакона 2 ноября 1882 года, переведен на Угрешу в октябре 1887 года, рукоположен в сан иеромонаха 13 апреля 1891 года.

72 Иеромонах Герман (Григорий Васильевич Богоявленский) родился в 1850 году в семье священника, поступил в Николо – Угрешский монастырь 12 сентября 1866 года, пострижен был 24 мая 1884 года, возведен в сан иеродиакона 18 мая 1884 года, в сан иеромонаха – 30 января 1894 года.

73 В 1928 году Троице – Одигитриевский монастырь был закрыт. Монашеская жизнь возобновлена в 2000 году.

74 Иеромонах Мелетий (Михаил Ананьев) родился в 1848 году, поступил в Николо – Угрешский монастырь в 1885 году, был пострижен 27 июня 1893 года, рукоположен в сан иеродиакона 22 февраля 1894 года и вскоре в сан иеромонаха.

75 Крестовоздвиженский монастырь вел свое начало от женской богадельни при Флоро – Лаврской церкви с. Старый Ям Подольского уезда. В 1865 году на ее базе образована женская община, которая в 1870 г. переведена в с. Лукино, расположенное на территории нынешнего Домодедовского района, на земли, пожертвованные Екатерининской пустыни помещицей А.П. Головиной. В 1887 году община переименована в монастырь, который был закрыт в 1919 году, возобновлен в 1992 году как ставропигиальный.

76 Князе – Владимирский женский монастырь учрежден княжной Верой Борисовной Святополк – Четвертинской в 1890 году при сельце Филимонки Подольского уезда. В 1908 году в обители проживало 130 насельниц, действовало 2 храма с 5 престолами. Упраздненный после революции монастырь в настоящее время не возобновлен.

77 Жизнеописание изложено по книге: Иеромонах Дамаскин (Орловский). Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви XX столетия. Жизнеописания и материалы к ним. Книга 2. – Тверь: Булат, 1995.

78 Саблер Владимир Карлович (1847–1929), крупный государственный деятель, юрист, в 1892–1905 годах товарищ обер – прокурора Святейшего Синода, в 1905–1915 годах – обер – прокурор, с 1906 года – член Государственного Совета, с 1915 года – сенатор. В 1918 году был арестован, но вскоре освобожден, вторично арестован в 1926 году и сослан в Тверскую губернию, где жил в церковной сторожке при храме в одиночестве и нищете до кончины. Все три сына его репрессированы в годы советской власти.

79 Подробнее см. очерк «Угрешский заточник» – митрополит Макарий (Невский)».

В 1872 году вышла в свет обстоятельная книга духовного писателя Дмитрия Благово «Исторический очерк Николаевского Угрешского общежительного мужского монастыря». Однако и до него угрешские иноки¹ и паломники интересовались историей своей обители. Выпускалась и литература о монастыре, которой пользовался Благово. В крупнейших библиотеках Москвы и Петербурга имеется книга Я. Горицкого «Угреша. Воспоминания об Угрешской Николаевской пустыни, отстоящей от Москвы в 15 верстах». Издавалась она дважды: в 1862 и 1867 годах. К сожалению, о самом авторе не удалось отыскать никакой информации. По содержанию можно заключить, что этот человек, не раз бывавший на Угреше со своими детьми, вероятнее всего, происходил из семьи священнослужителей, а может быть, и сам был священником: его тексты содержат немало поучительных цитат из Библии. Книга написана популярным образным языком. По словам автора, одной из его целей было «познакомить с этой обителию странников – богомольцев из простого класса нашего народа, для которых так дорога всякая святыня отечественная».

Обложка книги Я. Горицкого

Несмотря на то, что в трудах Благово сведения о Николо – Угрешском монастыре изложены очень обстоятельно, в книге Горицкого нам также удалось найти немало интересных подробностей. Издание 1862 года открывается гравюрой, на которой изображено явление иконы святителя Николая Чудотворца Дмитрию Донскому на Угреше в 1380 году. Слева сосна, в кроне которой сияет икона святителя. Под сосной стоит Дмитрий Донской с боярами и иноками Ослябей и Пересветом. Великий князь и его приближенные облачены не в доспехи, а в княжеские одежды, типичные для XVII века. Ослябя и Пересвет в схимнических рясах. Глядя на икону, один из них осеняет себя крестным знамением. Крестится и боярин на втором плане. Остальные молятся, воздев руки к чудесной иконе. Несмотря на несоответствие в одежде, неизвестный автор смог передать необычность момента, искреннее молитвенное настроение присутствующих. Сам великий князь еще не совсем отошел от тревожных дум о предстоящем сражении. Он поражен чудесным явлением. За Москвой – рекой условно изображены шатры русского лагеря и небольшое село с церковью. Солнце из – за холмов еще не появилось, но облака уже просветлели, и момент восхода близок.

Явление иконы святителя Николая Чудотворца на Угреше. Гравюра

Эта гравюра в книге Горицкого задает тон всему повествованию. Автор много внимания уделяет чудесному явлению иконы Николы на Угреше и предыстории этого события. В книге приводится запись предания в часовне у Святых ворот. Часовня была встроена в ограду в 1754 году при игумене Илларионе, потом она пришла в ветхость и была упразднена. При архимандрите Пимене ее возобновили и повторно освятили 8 сентября 1855 года. В часовне была почитаемая древняя икона Николы Радонежского и стенопись на сюжет явления образа святителя Николая на Угреше. Возможно, гравюра из книги Горицкого была сделана с этой стенописи.

Надпись в часовне приводится с сохранением оригинальной орфографии и пунктуации:

«Сие чудесное событие бысть в лето 1380, Августа 9 дня², Благоверному Великому Князю Димитрию Иоанновичу Донскому, изшедшу из града Москвы с воинством своим против Мамая злочестиваго, суща врага, за 15 поприщ, ста в шатрах для преупокоения на месте оном, где ныне благодатию Божиею обитель стоит, явися ему пречуден образ, вапою украшен, святаго Христова угодника Николая чудотворца, весь звездами светло окружаем, стоящ о себе в воздусе, над древом, зовомым сосною, ту стоящий никем же держим. И то видя явление Благоверный Великий Князь Димитрий Иоаннович со воинством и с благоверными Князи и Боляры и притекоша с несомненною верою, молящиеся новоявленному чудесному образу. И услыша Господь молитву и моление Благовернаго Князя, сниде сама с высоты святая оная Икона, и вдадеся в честные руце его. Он же радостно и умилено прият ю на рамы своя со слезами и облобыза ю. По одолении же Мамая, егда возвратився Благоверный Князь благополучно от брани с преславною победою, достиже паки оного места, на нем же оный образ с явлением чудесне в честныя руце ему вдадеся, и о дарованной ему победе на враги благодарив Всесвятаго Бога и угодника Божия Николая, моляся соверши молебное пение с воинством своим и с благоверными Князи и Боляры. И в то время сам Благоверный Великий Князь Димитрий Иоаннович нарече оное место прозванием: Угреша, еже угрееся сердце его, еже зовется тем именем и до сего дне: и повелел на оном месте соорудити Церковь святую во имя угодника Божия Святителя Христова Николая Чудотворца, и воздвигну обитель славну и удовольствова ю всеми потребными неоскудно, в пречистое прославление имени Божия, дивная и славная в святых своих Действующаго»³.

Николо – Угрешский монастырь в 1866 году

Эта надпись на церковно – славянском языке представляет собой вольный пересказ предания об основании Николо – Угрешского монастыря с некоторыми прибавлениями. Особенности надписи на стене свидетельствуют о том, что пересказ сделан гораздо позже, чем записано само предание. Скорее всего, надпись была составлена при строительстве часовни в XVIII веке.

Еще более интересна вторая надпись, приведенная в книге. Это стихи на камне, стоявшем в арке колокольни. Поскольку надпись местами стерлась от времени, стихи были переписаны на специальную доску, установленную против камня:

Надпись приведена нами с сохранением оригинальной орфографии и пунктуации. Первоначально она была сделана, вероятно, во второй половине XVIII века при завершении строительства колокольни. Стихи написаны неизвестным автором, возможно, кем – нибудь из ученых насельников монастыря, без соблюдения четкого ритма, с парной рифмовкой. В таком стиле писали духовные стихотворцы во второй половине XVII – начале XVIII века, например, преподобный Симеон Полоцкий.

Остальная часть книги Горицкого посвящена описанию Угрешской обители, какой она была в 1860–е годы: «Кто не бывал в монастыре на Угреше лет пять или шесть и кто побывает там теперь, тот, мы совершенно уверены, невольно со всею радостию и от глубины сердца при первом же взгляде на нее повторит с нами о возобновленной и приукрашенной святой обители Николаевской приличные ей священные слова церковной песни: “Процвела есть пустыня яко крин⁵, Господи”!».

С восхищением рассказывает автор, как на щедрые пожертвования П.М. Александрова⁶, тогда уже покойного, в обители стараниями архимандрита Пимена обновлялись старые здания (Успенский храм и колокольня) и строились новые: Скорбященская церковь, церковь святых Матфея и Параскевы, скитский Петропавловский храм, братские корпуса, богадельня, странноприимный дом, ограда и многое другое.

Особенно выделяет Горицкий переход обители со штатного на общежительный устав 16 октября 1853 года. Описывая это событие, автор замечает: «Здесь нелишне будет сказать, в чем состоит различие штатного монастыря от общежительного. В первом иноки, кроме общей трапезы, во всем предоставляются самим себе – в содержании, т. е. в приготовлении себе одежды, обуви и т. п., а в общежительном, чтобы никакие заботы не могли отвлекать иноков от точного и внимательного исполнения ими монастырских обязанностей и данных ими обетов, все необходимое к жизни предлагается от монастыря. Но чтобы содержать братию на собственный счет монастыря, для этого он должен располагать значительными средствами. А вот эти – то самые средства и предоставил Угрешскому монастырю П.М. Александров». Содержание братии обеспечивал дом, купленный Александровым для монастыря и дававший доход около 8000 рублей серебром ежегодно.

Автор книги подчеркивает четкое соблюдение монастырских уставов и великолепное пение на богослужениях: «Строгое исполнение церковного устава в Угрешской обители истинно умиляло нашу душу. Нам хотелось бы дольше быть в монастыре и наслаждаться всеми его уставами, прямо взятыми из древности, и постоянно слушать его усладительные напевы; даже детям, с которыми я в первый раз был на Угреше, не хотелось равнодушно расстаться с нею. Они живо усвоили себе некоторые мотивы из монастырского пения и до сих пор не забывают их. Пение в Угрешском монастыре столповое и до того стройное, приятное и выразительное, что скажем без предубеждения: его можно слушать с таким же удовольствием, с каким привыкли мы слушать хор Чудовских певчих⁷ в Москве».

Вторая часть книги посвящена описанию монастырских храмов и зданий. В Никольском соборе автора больше всего поразила древняя явленная икона святителя Николая, находящаяся справа от Царских врат рядом с иконой Спасителя. На иконе Чудотворца была великолепная позолоченная риза из серебра с драгоценными камнями и золотой митрой, изготовленная в 1852 году на средства Александрова.

Наряду с описанием святынь Горицкий рассказывает об обычаях обители. В Успенской церкви «замечательно то, что образ Успения Пресвятой Богородицы над Царскими вратами, написанный с Киевского со всей точностию по примеру той Лавры, спускается как в самый праздник, так и во все воскресные дни для благоговейного лобызания оного образа братиею и всеми богомольцами. Риза на этой иконе серебряная, вызолоченная, весу в ней 57 фунтов. В сей иконе находится 6 частиц святых мощей. Риза и самая икона устроены также усердием и иждивением того же доброхота Александрова».

Последняя информация не совсем точна. По описи риза иконы весила 54 фунта. Сама икона не была подарена Александровым. По преданию, она принадлежала знаменитому фельдмаршалу графу Петру Александровичу Румянцеву – Задунайскому, который брал ее во все военные походы. После его смерти она перешла к семье графа Зео и в начале XIX века была пожертвована в Угрешский монастырь вдовствующей графиней. Упоминаемые здесь Царские врата в XV веке находились в Ивановском женском монастыре, что в Москве на Кулишках близ Солянки. При перестройке иконостаса они были пожертвованы в Угрешский монастырь, что упоминается в описи имущества за 1763 год.

Пресвятая Богородица «Взыграние» Угрешская. Современный список с иконы XVIII века

«В этой же церкви, – пишет далее Горицкий, – находится чудотворная икона Божией Матери, именуемая «Взыграние», поставленная за левым клиросом в сребропозлащенной ризе, с изображением чудес по краям, явившаяся на Угреше в 1795 году 7 ноября»⁸.

Эта икона, как писал Д.Д. Благово, была написана в XVII ве-ке, а ее общецерковное прославление как чудотворной состоялось в 1795 году. Современные специалисты по ряду признаков относят ее к XVIII веку. Точно неизвестно, когда она попала на Угрешу, но, во всяком случае, раньше 1795 года. Ныне икона хранится в музее «Коломенское», а почитаемый список XIX века находится в Спасо – Преображенском соборе обители на стене слева от алтаря.

Еще одна интересная подробность касается церкви святых Матфея и Параскевы, сооруженной в виде пристройки к Успенскому храму на средства купцов Александровых в 1854 году. «При входе в эту церковь направо устроено место, вроде маленького придела, в котором хранится гроб Николы Святоши, князя Черниговского, опочившего в Киево – Печерской Лавре, его же память совершается октября в 14 день. Этот гроб, как я слышал, привезен в Угрешский монастырь одною благочестивою болярынею, <… он > достался ей при перемене гробов в Киево – Печерской Лавре: там, как известно, был обычай переменять гробы святых».

Вероятно, гроб Николы Святоши оказался в Угрешском монастыре в последней четверти XVIII века. Об этом свидетельствует запись в расходной книге за 23 октября 1780 года: «Выдано в Чудову казну казначею иеромонаху Ираклию за гроб с поставою к сени Николы Святоши 30 рублей». Из записи неясно, был ли доставлен сам гроб из Чудова монастыря или только рака для него. Преподобный Никола Святоша (Святослав) был правнуком Ярослава Мудрого, правил в г. Луцке. В 1106 году он первым из русских князей стал иноком, приняв постриг в Киево – Печерской лавре. Прославился он подвигами послушания, безмолвия, миротворчества, благотворительности и исцеления. Преподобный Никола почил в Ближних пещерах в 1143 году. Ныне в Николо – Угрешском монастыре имеется частица мощей Николы Святоши в ковчеге с мощами преподобных отцов Киево – Печерской лавры.

В архитектурном ансамбле обители не могла не привлечь внимания автора колокольня, обновленная⁹ в 1859 году: «Среди монастыря возвышается огромная, прекрасной и легкой архитектуры колокольня. Она при общем взгляде на монастырь представляется как бы огромной белой свечой, поставленной среди кудрявого большого подсвечника. Ярко вызолоченная на ней глава и крест сияют, как неугасаемый светильник пред Всевидящим Оком, назирающим святую обитель Свою».

В описании скита, отделенного от остальной части обители прудом, автор отмечает, что в нем все деревянное: и церковь Петра и Павла, освященная в 1861 году, и 12 келий. Скит напоминает маленькое село. В церкви, обшитой тесом, Горицкий отмечает среди простого убранства красивые печи, облицованные узорными изразцами.

Восхищает автора «большой прекрасный пруд с разной рыбой» и «красивый цветник, среди коего бьет фонтан воды из огромного дикого камня». Камень сохранился, он находится около Никольской часовни. Подарен монастырю он был в середине XIX века лыткаринским каменотесом Иваном Алексеевым. Воспользовавшись естественными углублениями, через камень провели водопроводную трубу. Вода из нее стекала в большой чан, откуда ее брали для полива цветников. Благодаря удобренной земле и хорошему поливу, роскошные цветники поражали воображение паломников.

Рассказывая о двух угрешских гостиницах и странноприимном доме, автор отмечает безукоризненный порядок в них, вежливость персонала, вкусно приготовленную трапезу. Важна и такая деталь: «За содержание платы не назначается, а имеется для этого кружка, в которую всякий, получивший монастырское пристанище и содержание, ввергает по своему усердию и состоянию свои лепты». В подавляющем большинстве постояльцами гостиниц были благочестивые купцы. Сохранившиеся в архиве списки¹⁰ пестрят фамилиями Александровых, Губониных, Куманиных, Соколовых, Яковлевых и многих других, приезжавших на богомолье целыми семьями по несколько раз в месяц. Реже встречаются более знатные фамилии: господа Ягужинские (4 чел.) приезжали в феврале 1864 года, граф Толстой (имя не указано) с тремя спутниками – в марте. Княгиня Голицына привозила, видимо, всю семью – 13 человек. В списках гостей – полковник Старов, генерал Грыбов, его супруга, господин Нарышкин и множество других менее титулованных особ.

Вот что рассказывает Горицкий о новом училище: «Недавно учреждено при монастыре народное Николо – Угрешское училище, иначе Гремячевское, в котором находится теперь более 100 учеников – мальчиков и девочек. <…> Учителем при оном состоит рясофорный монах, из студентов семинарии, Дмитрий Григорьевич Байков, достойный всякого уважения и почтения как по его безукоризненному усердию к делу, так и по замечательным педагогическим способностям. Только год и три месяца прошло со времени открытия училища, а ученики не только выучились читать и писать, но уж знают арифметику и хорошо умеют обращаться с глобусом, знакомы не только с Европой, но даже и со всеми частями света. Признаюсь, бойкие и разумные ответы учеников, а особенно одной 8–летней ученицы из арифметики умственных задач, меня поразили; право, нельзя больше требовать в такое короткое время от босоногих мальчиков и девочек, которые ничего не знали».

К сожалению, девочек в Угрешское училище вскоре перестали принимать: сочли, что при мужском монастыре целесообразно обучать только мальчиков. Отвлекаясь от содержания книги Горицкого, отметим, что грамотность в окрестных селах благодаря деятельности училища быстро росла. Например, в деревне Гремячево в 1869 году, по данным переписи населения¹¹, из 657 человек грамоте были обучены только 5,6 %: 30 мужчин и 7 женщин, а в 1881 году из 642 человек грамотными были уже 19,6 %: 102 мужчины и 24 женщины, 13 мальчиков и одна девочка учились. Девочкам в округе было учиться тогда негде. Только в 1888 году открылось земское училище в Капотне, куда стали принимать и мальчиков, и девочек.

Упоминаемый в тексте Дмитрий Григорьевич Байков, выпускник Курской духовной семинарии, в 40 с небольшим лет оставил военную службу, получив гражданский чин титулярного советника. 10 августа 1866 года он был принят в число угрешской братии, но прибыл в монастырь раньше, поскольку преподавал в народном училище с момента его открытия 8 апреля 1866 года. По данным ведомостей¹² о монашествующих и послушниках обители, в 1869 году он был пострижен с именем Досифей и вскоре возведен в сан иеродиакона. В августе 1870 года о. Досифей стал иеромонахом. В ноябре 1873 года его наградили набедренником, а в марте 1884 года – наперсным крестом за заслуги в деле духовного просвещения. В Угрешском народном училище он преподавал, пока позволяло здоровье. Многие ученики¹³ поминали его добрым словом, а он радовался их успехам. Поразивший всех на первом публичном экзамене в училище 6 октября 1868 года Иван Козлов по окончании курса был как первый ученик направлен в Лицей цесаревича Николая, который окончил с золотой медалью в 1881 году. В следующем году столь же блестяще окончил этот Лицей другой выпускник Угрешского училища – Щербаков. Оба юноши были направлены Министерством народного просвещения для получения высшего образования в Лейпцигский университет, где одновременно с учебой они работали в русской духовной семинарии.

По данным ведомости за 1894 год, 70–летний о. Досифей проживал на покое в угрешской богадельне и по болезни служить уже не мог. В ведомости за 1896 год он числился на том же месте.

В приложениях к книге Я. Горицкого приводится речь святителя Филарета (Дроздова), митрополита Московского, сказанная им при открытии общежития на Угреше 16 октября 1853 года, краткое описание владений монастыря и достопримечательностей ризницы.

Основной текст книги завершается поэтическим описанием Угрешской обители при взгляде на нее с некоторого отдаления: «Монастырь с Московской дороги долго не показывается страннику – богомольцу, идущему на Угрешу; только уж с последней Поклонной горы начинает появляться и как бы вырастать величественная колокольня угрешская. Надобно подойти почти к самому монастырю, чтобы видеть почти открытым весь монастырь. Зато на этом последнем, но все еще возвышенном пункте путешественник невольно останавливается, снимает шапку и крестится, потом всматривается, поражается видом и, не отрывая глаз, наслаждается красотою зданий его. В самом деле, пустынная обитель со своими крепкими, но чрезвычайно красивыми стенами, а особенно новой западной [стеной в стиле] какой – то необыкновенной узорчатой архитектуры, представляется какою – то несокрушимою твердынею; а с множеством башен и глав церковных – настоящею Лаврою».

Елена Егорова

1 Изучением истории Угрешской обители занимался иеромонах Порфирий (Петр Алексеевич Алексеев), 1830 года рождения, из дворян, обучался в петербургской Ларинской гимназии, оставил статскую службу в чине коллежского регистратора, поступил в Николо – Угрешский монастырь 28 ноября 1861 года, исполнял клиросное послушание. Пострижен 16 мая 1866 года, рукоположен в иеродиакона 1 апреля 1867 года, не позднее 1870 года стал иеромонахом. Его перу принадлежат дневник обители и монастырская летопись в стихах, в настоящее время находящиеся в фондах музея – заповедника «Коломенское». Иеромонах Профирий скончался предположительно в 1871 году.

2 По церковной традиции, память явления иконы святителя Николая на Угреше совершается 9/22 августа. В первоисточниках день выхода войск Дмитрия Донского из Москвы точно не указан, поэтому на основе собственных оценок историки называют разные даты, в том числе 9 августа. Если принять за наиболее вероятную дату выхода войск 20 августа, основанную на том, что 18 августа, на день Флора и Лавра, Дмитрий Донской был в монастыре у Сергия Радонежского, то явление иконы Николы на Угреше было утром 21 августа по старому стилю, или 3 сентября по новому стилю. Однако это не означает, что традиционную дату церковного праздника следует пересмотреть, поскольку день выхода войск великого князя точно неизвестен.

3 Перевод некоторых слов: вапа – краска, сниде – снизошла, руце – руки, ю – ее, егда – когда, паки – снова, еже – которым, неоскудно – щедро.

4 Значение некоторых малопонятных слов и фраз: озрачить – сделать зримым, 6879 год – 1380 год, обротно виною место чудно показася – подобной причиною место чудно показано, яже – которые.

5 Крин – лилия.

6 Александров Павел Матвеевич, купец, почетный гражданин Москвы, пожертвовал вместе с супругой Марией Григорьевной Александровой на Николо – Угрешский монастырь более 400 000 рублей. Скончался 13 марта 1859 года и был похоронен в Николо – Угрешском монастыре в крипте церкви Матфея и Параскевы, устроенной на средства Александровых.

7 Хор кафедрального Чудова монастыря тогда славился по всей Московской епархии.

8 Празднование Угрешской иконы Богоматери приходится на 20 ноября по новому стилю.

9 На средства П.М. Александрова под колокольню было подведено новое прочное основание, исправлены все ветхости и надстроено 3 яруса. Высота колокольни достигла 79 метров.

10 РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 30.

11 Статистические таблицы об экономическом положении селений Московского уезда. – М., год издания не указан.

12 РГАДА, ф. 1205, ед. хр. 92.

13 По архивным данным (РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 98), с 1866 по 1873 год в училище поступило 670 мальчиков, из которых 200 окончили полный курс, 300 вышли в разное время, а 178 продолжали обучение в новом здании, построенном на купленной у крестьян деревни Гремячево горке к северу от монастыря. На строительство училища монастырем была потрачена внушительная сумма – 40 792 рубля серебром. Для сравнения: совокупное жалование монашествующих, выделяемое из казначейства, составляло 262 рубля в год.

Книги по истории Николо – Угрешского монастыря, написанные в 1870–е годы духовным писателем Дмитрием Дмитриевичем Благово (1827–1897), по сей день являются основополагающими трудами для ученых и краеведов. Автор был послушником на Угреше, а впоследствии стал архимандритом Пименом, как и его любимый наставник – настоятель Угрешской обители архимандрит Пимен. Это совсем не случайное совпадение нередко служило причиной ошибок, когда, например, настоятелю монастыря известный люберецкий краевед приписывал биографию автора книг¹, а многие читатели автором книг о монастыре считали его настоятеля, о. Пимена, Петра Дмитриевича Мясникова (1810–1880).

Между тем каждый из этих замечательных церковных деятелей сыграл свою роль в истории Николо – Угрешского монастыря. С одной стороны, трудно переоценить заслуги настоятеля монастыря архимандрита Пимена в возрождении древней обители, в создании великолепного архитектурного ансамбля, дошедшего до наших дней, а ныне переживающего новое возрождение. С другой стороны, совсем нетрудно представить, насколько беднее были бы наши знания об истории Угреши, если бы блестяще образованный послушник Николо – Угрешского монастыря Дмитрий Благово, проведший в его стенах 13 лет, не написал во второй половине XIX века своих сочинений.

Дмитрий Дмитриевич Благово был потомком старинного русского дворянского рода, восходившего к началу XVI столетия и записанного в родословных книгах Московской и Тверской губерний. Представители этого рода еще в XVI веке были дипломатами и воеводами, участвовали в военных походах Ивана Грозного, в XVIII веке служили стряпчими, стольниками. Были среди них патриарший стольник и стольники цариц Натальи Кирилловны и Прасковьи Федоровны. Четыре представителя этого рода были стольниками Петра I. Военные из рода Благово участвовали в Бородинском сражении, русско – турецкой, русско – японской войнах, в Севастопольской кампании, в Первой мировой войне. В генеалогическом древе Благово пересекаются ветви знатнейших фамилий²: Римских – Корсаковых, Волконских, Щербатовых, Татищевых, Мещерских, Милославских, Салтыковых, Толстых.

Дмитрий Дмитриевич Благово родился в Москве, на Плющихе, 28 сентября 1827 года. В младенческом возрасте потеряв отца, Дмитрия Калиновича Благово, он остался на попечении матери Аграфены Дмитриевны, которая и руководила его воспитанием. Десять лет своего детства он провел в доме своей бабушки Е.П. Яньковой, влияние которой на формирование характера внука было очень велико.

Елизавета Петровна Янькова, правнучка знаменитого историка В.Н. Татищева, в старомосковском «большом свете» считалась личностью весьма незаурядной. Ее отличали прямота характера, независимость, твердость, самостоятельность суждений. Она прожила 93 года. Обладая прекрасной памятью, Елизавета Петровна стала хранительницей многих семейных традиций. Маленький Дмитрий с детства слышал ее рассказы. «Но не многое от слышанного тогда осталось в моей памяти, – писал он в 1877 году. – Десять лет спустя бабушка переехала на житье к нам в дом и жила с нами до своей кончины; в эти двенадцать лет слышанное мною врезалось в мою память, потому что многое было тогда же подробно записано».

Бабушка категорически отказывалась диктовать внуку и не позволяла записывать при ней ее рассказы: «Статочное ли это дело, чтобы я тебе диктовала? Да я и сказать – то ничего тебе не сумею; я давным – давно все перезабыла, а ежели [то], что я рассказываю, и тебе покажется интересным, так ты и запиши, а большего от меня не жди». «Так мне и приходилось делать: записать украдкой, потом приводить в порядок и один рассказ присоединять к другому», – напишет потом Благово. Слова бабушки о том, что она «все перезабыла», конечно, не надо понимать буквально. Она вспоминала все подробно и живо. Эти ее рассказы потом составили великолепную книгу «Рассказы бабушки», замечательный образец русской мемуарной литературы.

Мать Дмитрия Благово, Аграфена Дмитриевна, была по тем временами прекрасно образована. Немалую роль сыграла в этом культурная атмосфера, которая сложилась в семье еще со времен прадеда Благово, Алексея Даниловича Янькова, адъютанта императрицы Елизаветы Петровны. Сохранился каталог 1740 года его «деревенской» библиотеки в подмосковном имении Горки Дмитровского уезда, где прошло детство Дмитрия. В этой библиотеке были книги на всех западноевропейских языках. Добрая и отзывчивая Аграфена Дмитриевна передала сыну не только свои знания, но и свои пристрастия и симпатии, снискав при этом его горячую привязанность.

Д.Д. Благово. Конец 1850-х гг.

Домашнее воспитание, которое Дмитрий Благово получал в условиях утонченной усадебной культуры, было многосторонним: он прекрасно владел несколькими языками (французским, немецким, английским) и имел обширные познания в литературе и истории. Все это позволило ему в 1845 году в возрасте 18 лет поступить на юридический факультет Московского университета. Познакомившись с Благово именно в это время, сын известного писателя С.М. Загоскин нашел в нем человека милого, образованного, весьма начитанного. «Дмитрий Дмитриевич, хотя был несравненно образованнее меня, – подчеркивал Загоскин, – воспитывался, подобно мне, под крылышком своей матери. Со дня рождения, потеряв отца, он не разлучался со своей матерью, а также со своей бабушкой. Бабушка его, добрая, но строгая старушка, воспитанная в лучших преданиях русской патриархальной аристократической семьи начала и середины прошлого столетия, имела большое влияние на нравственное воспитание своего внука. Ни единого дурного слова не исходило из уст скромного Благово; его чистая, честная душа гнушалась всего безнравственного и порочного».

Окончив в 1849 году университет, Дмитрий в течение двух с половиной лет служил в канцелярии московского гражданского генерал – губернатора А.А. Закревского. В этот период Благово вел обычный для светского человека образ жизни. Внешне, по словам Загоскина, это был «богатый и изнеженный молодой человек, любивший общество и жизнь с комфортом». Он посещал балы ежедневно, а иногда и несколько раз в день, встречался со своими друзьями С.М. Загоскиным и М.П. Полуденским, которым читал собственные стихи.

Тогда же Дмитрий Дмитриевич становится постоянным посетителем дома супругов Ростопчиных: Евдокии Петровны Ростопчиной, известной русской писательницы и поэтессы, и Андрея Федоровича, сына писателя и государственного деятеля Федора Васильевича Ростопчина. Бывает он и в их подмосковном имении Вороново. Дочь Ростопчиных Лидия, девушка тонкая, умная, интересовавшаяся поэзией, привлекла внимание Дмитрия.

С 1852 года Благово служит директором Дмитровских богоугодных заведений. Сочинительство все больше и больше занимает молодого чиновника, поэтому он часто и надолго оставляет службу, уединяясь в своей родовой деревне Горки, чтобы всецело отдаваться поэзии и отвлеченным размышлениям. О направленности этих размышлений свидетельствует отрывок из его дневника, относящийся к 1858 году. Здесь ощущается и склад характера тридцатилетнего Дмитрия Дмитриевича, и, в частности, та его особенность, которая потом приведет его к решительному отказу не только от светской, но и от мирской жизни: «…вся жизнь наша слагается более из впечатлений, чем из событий… Да и что такое события, как не впечатления, которые нас поражают больше других. <…> С чем же человек борется: с другими или с собою, со своими собственными чувствами и мыслями, которые так часто противоречат сами себе… Я повторяю слова Вольтера и говорю: «Мы боремся не с тем, что вне нас (это было бы и смешно, и глупо, потому что большею частью мир внешний, говоря в нравственном отношении, нам не принадлежит), мы боремся с нашим внутренним «я», с нашими чувствами, колебаниями, которые в совокупности составляют наши впечатления, и, когда мы сможем себя подчинить, тогда мы одержим победу».

В 1857 году в жизни Благово происходит событие, ставшее для него роковым. Вопреки ожиданиям своих друзей он женится не на Лидии Андреевне Ростопчиной, а на своей соседке по имению восемнадцатилетней красавице Нине Петрове Услар. В 1859 году в семье родилась дочь Варвара, в 1861 году – сын Петр, который вскоре умер. В год рождения дочери Благово вышел в отставку с чином титулярного советника, и с этого времени главным его занятием стала литература.

Семейное счастье длилось недолго. В 1862 году произошло событие, определившее дальнейшую жизнь Благово. Его жена, влюбившись в удалого гусара, бежала с ним, навсегда покинув мужа. В январе 1863 года великодушный Благово представил бывшей жене документ, в котором всю «вину» за разрыв взял на себя. Будучи очень деликатным и благородным человеком, он надеялся, что это оправдает скомпрометировавшую себя женщину в глазах общества, и она, получив развод, сможет вторично выйти замуж. Нина Петровна действительно воспользовалась этим документом, но Синод ему не поверил, и бракоразводный процесс длился до 1882 года.

Н.П. Услар

Оценку этого рокового события в жизни прадеда дает Вера Константиновна Журавлева. Она хорошо помнит свою бабушку Варвару Дмитриевну Благово, в замужестве Корсакову, и ее рассказы о матери, с которой она поддерживала связь в течение всей своей жизни. Вера Константиновна показала мне семейный фотоальбом, где собраны портреты многих представителей древнего рода. Фотографии запечатлели молодого красавца – студента университета Дмитрия Благово, светского денди – начинающего поэта, уже опубликовавшего свои первые стихи под псевдонимом Лаго, сорокалетнего Дмитрия Дмитриевича с дочерью Варей перед его поступлением в Николо – Угрешский монастырь. На одном из снимков – юная красавица Н.П. Благово, урожденная Услар, на другом – уже пожилая матрона, окруженная детьми и внуками: у Нины Петровны после разрыва с Д.Д. Благово было еще двое детей, с которыми ее старшая дочь Варя, оставшаяся с отцом, поддерживала отношения. Вера Константиновна не склонна обвинять свою прабабушку в легкомыслии. Она считает, что для юной баронессы строгая обстановка крайней набожности дома Благово была очень тяжела. Вероятно, сильно повлияла на нее и смерть маленького сына, потеря которого была большой трагедией и для Дмитрия Дмитриевича.

В 1862 году, оказавшись с маленькой дочерью на руках, Благово переезжает в Москву. Тут его настигает новое горе: умирает его нежно любимая мать. Оставив бывшей жене все имения, включая дорогие его сердцу Горки, он некоторое время живет в Москве, пытается приноровиться к своему новому положению, но не может.

И житейская драма, и склад характера, и семейная традиция³ побудили Благово круто изменить свою жизнь: в 1867 году он поступает в Николо – Угрешский монастырь и в течение тринадцати лет несет послушание при знаменитом архимандрите Пимене (Мясникове). Дмитрий Дмитриевич Благово относился к своему наставнику с чувством глубочайшего уважения и любви. Он называл его «славой Угрешского монастыря». Cкорбя по поводу его кончины, в 1880 году

Благово переходит в Толгский монастырь под Ярославлем и там после получения развода в 1882 году постригается с именем Пимен в честь своего наставника и руководителя. В том же году он был рукоположен в иеромонаха, а в 1884 году возведен в сан архимандрита и назначен настоятелем русской посольской церкви в Риме.

Архимандрит Пимен (Благово). 1890–е гг.

В Рим Благово приехал 1 февраля 1885 года. Здесь он вел жизнь больше «представительскую», чем монашескую. Он был представлен королю и королеве, находился в приятельских отношениях с российским посланником, посещал музеи Ватикана. Живя в Риме, архимандрит Пимен (Благово) пользовался большим уважением у членов русской колонии и соотечественников, посещавших «вечный город».

Свой отпуск он проводил в России, в семье дочери, вышедшей в 1879 году замуж за известного историка, профессора Казанского университета Д.А. Корсакова, ставшего в советское время ректором. Благодаря Варваре Дмитриевне сохранился обширный семейный архив, частично находящийся сейчас в ИРЛИ (Пушкинском доме) и Российской государственной библиотеке.

Могила архимандрита Пимена (Благово) в Риме

Благово собрал в Риме большую библиотеку, главным образом, по истории и литературе, приобретая книги у римских букинистов. Этим же путем он начал приобретать редкие издания для некоторых русских ученых. Несколько раритетов он принес в дар Императорской Публичной библиотеке в Санкт – Петербурге. Благово и сам много писал в эти годы, и следил за литературной жизнью в России, и от своих друзей в России ждал новых книг. Скоропостижно скончался архимандрит Пимен (Благово) в Риме 9 июня 1897 году. Похоронен он на римском кладбище «А католик».

Литературные произведения Д.Д. Благово, его сочинения на историческую тему, прежде всего книги об Угреше, представляют большой интерес. В строго профессиональном смысле Благово не являлся литератором. Юрист по образованию, он и по роду службы был весьма далек от литературной деятельности. Вторую половину своей жизни он вообще провел вдали от «мирских» дел. И все же он был литератором по своим наклонностям и вкусам, по складу своего темперамента, по характеру той культуры, в традициях которой его воспитали. Обладая несомненным литературным дарованием, он писал стихи, песни, исторические очерки, был библиофилом и крупным библиографом.

Тяга к литературным занятиям обнаружилась у Благово с раннего возраста. Больше всего его привлекала поэзия, история и мемуаристика. Писал он с первых студенческих лет и до последних дней своей жизни. В 1849–1858 годах Благово вращался в московском высшем свете, бывал в домах Закревских, Голицыных, Апраксиных, Ростопчиных, участвовал в любительских спектаклях, сочинял стихи, в которых прослеживается влияние лирики В.А. Жуковского, раннего М.Ю. Лермонтова и особенно Е.П. Ростопчиной, посвятившей ему послание «Начинающему поэту (Д.Д. Благово)». В 1858 году в Петербурге вышла отдельным изданием его первая книга «Два стихотворения Лаго».

Хотя в эти годы жизнь Дмитрия Дмитриевича не была еще ничем омрачена, в его стихах уже проявляется то настроение, звучат те ноты философского раздумья, уныния, а порой и отчаяния, которые с годами еще более усилились и привели его к разочарованию в высшем свете, а затем и к полному уходу от мирской жизни. В лирике Благово изначально преобладали элегические мотивы, как в стихотворении, написанном в Горках 6 июня 1857 года:

Много проникновенных стихов Благово посвятил родной природе:

Лирику Благово можно назвать автобиографической. В 1857 году в период влюбленности в Н.П. Услар он написал цикл стихов о любви:

Но уже через два года мотив былого счастья уходит из его стихов:

Особенно тесно связано с биографией автора стихотворение, написанное 31 декабря 1866 года, незадолго до ухода в монастырь. Это исповедь человека, испытавшего на себе «оковы» света, понявшего суетность жизни в светском «муравейнике». Это протест сердца, сохранившего «и веры свет, и чувства пыл»:

Став в 1867 году послушником Николо – Угрешского монастыря, Благово начинает увлеченно изучать его историю и в 1872 году в Москве издает свой первый труд «Исторический очерк Николаевского Угрешского общежительного мужского монастыря». В предисловии к книге Благово приводит библиографические сведения о монастыре и выражает удивление и досаду, что они столь скудны и что до сих пор нет подробного исторического описания обители, основанной около пятисот лет назад. Свой труд он скромно называет: «не более как опыт очерка, наскоро составленный и издаваемый как путеводитель по Угреше для посетителей – богомольцев, желающих иметь подробное описание монастыря и замечательных событий из его истории с древнейшего времени». При этом он пишет, что «много осталось материалов, собранных и неразработанных», и выражает надежду, что к 500–летнему юбилею «Угрешская обитель издаст второе, более подробное описание своей истории»⁴.

Вид Николо-Угрешского монастыря. Фото 1912 года

Предисловие подписано: «Один из меньшей Угрешской братии Димитрий. 1871 года Октября 1 дня. Угреша». Других сведений об авторе в книге нет. И если сейчас на титульном листе книги и в каталожных карточках написана фамилия Благово, то это чисто библиотечные пометки. Благово, по – видимому, следовал давним церковным традициям не обозначать своего авторства.

Книга состоит из семи глав. Глава первая посвящена общему обзору истории монастыря, и начинается она с описания его местоположения. Приведу его полностью, чтобы дать читателю почувствовать и, может быть, даже полюбить тот особый язык, которым написаны все сочинения Благово на историческую тему.

«Николаевский Угрешский мужской 3–го класса общежительный монастырь на левом берегу Москвы – реки, к юго – востоку от столицы, находится ныне между двумя чертами железных дорог: южной – Феодосиевской и Рязанско – Козловской, расстоянием от Царицынской станции – в 10, от Люберецкой – в 6, от Москвы же, по прямой конной дороге, в 15 верстах, почти безразлично, как от Спасской, так и от Покровской заставы.

Местоположение монастыря живописное: в полуверсте от Москвы – реки, орошающей обширную долину, он красуется на небольшой площадке, окруженной скатами гор, обрывистыми оврагами, зеленеющими холмами, многочисленными селами и деревнями.

С южной стороны за долиною, по которой извивается Москва – река, на возвышенном холме в густой зелени тенистой рощи разросшегося сада виднеются церковь и строения села Остров, древней родовой вотчины великих князей, не раз упоминаемой в их духовных грамотах. Далее на далеком небосклоне лежит белою полосою село Ориненское, существовавшее уже во времена Калиты; на востоке на высоком холме из – за березовой рощи проглядывает село Петровское – ныне достояние семейства Чернышевых. Левее на востоке и к северу тянутся горы и холмы, по которым здесь и там селения: Гремячево, Кишкино, Денисьево – когда – то собственность монастыря (имевшего в Островецком стану и в Капотненском около 2000 душ крестьян в трех селах и тринадцати деревнях и приселках, жалованных, вероятно, московскими великими князьями или царями и жертвованных на помин души в доме святителя Николая благочестивыми боярами по духовным грамотам и отписным записям). Наконец, на севере и западе отчасти выглядывает между холмами село Капотненское, в синей дали – село Беседы со своей изящною древнею церковью и деревни Дроздово и Слобода, раскинувшиеся у окраин оврага со своими зеленеющими пустырями, огородами и садами».

Исторические работы Благово, посвященные в основном Подмосковью, а также истории монастырей и жизнеописанию деятелей церкви, богаты конкретным материалом, приобретшим к настоящему времени этнографическую и историческую ценность. Его «Исторический очерк Николаевского Угрешского монастыря» построен на данных летописей. Вторая глава книги так и называется «Летопись событий». В ней автор обозревает всю историю обители от основания до момента выхода книги. Он выделяет три периода монастырской истории: первый – с 1380 по 1700 год; второй – с 1700 по 1834 год и третий, начинающийся с 1834 года, времени прихода в монастырь нового игумена Илария и молодого послушника Петра Мясникова, будущего архимандрита Пимена. Первый период – это основание, возрастание и расцвет Угрешской обители, второй период – постепенный упадок, и третий период – новое возрождение при архимандрите Пимене.

Помимо описания исторических событий в книге приводятся подробные сведения о монастырских постройках начиная с 1739 года. Их автор взял из доклада архитектора Ивана Мичурина в Коллегию экономии от 6 февраля 1740 года. Архитектор «осматривал здания монастыря и представил смету материалов для исправления ветхостей». О древнем устройстве монастыря сохранились только отрывочные данные. Очень немного их и о периоде с 1763 по 1840 год. Нужную информацию Благово почерпнул из некоторых указов и других бумаг, находящихся в архиве монастыря и Московской духовной консистории.

Наиболее подробно Благово живописует архитектурный ансамбль, сложившийся при архимандрите Пимене (Мясникове), чья деятельность описана в третьей главе книги. С 1867 года свидетелем этих преобразований был сам автор.

Мы находим в труде Благово также описание достопримечательностей ризницы, причем автор отмечает, что «здесь, кроме богатой церковной утвари новейшего времени и прекрасных облачений, некоторые предметы замечательны или по своей старине, или по изяществу работы и по богатству своих украшений».

Пятую главу своей книги Д.Д. Благово посвящает настоятелям Николо – Угрешского монастыря. Она так и называется: «Список настоятелей и судьбы их». Здесь автор, основываясь на работе известного историка П.М. Строева и архивных данных, приводит имена всех известных настоятелей древнего монастыря, начиная с игумена Ионы (1433–1445). Последним (84–м) в этом обширном списке значится архимандрит Пимен. Здесь Благово впервые поместил краткие биографические данные о своем наставнике и руководителе.

В главе VI «Владения, доходы, пожертвования» автор приводит сведения о земельных владениях из «жалованных грамот», начиная с данной монастырю царем Иваном Васильевичем в 1545 году. Благово прослеживает, как менялось экономическое положение монастыря на протяжении нескольких столетий, из чего складывались его доходы, какие пожертвования делались благодетелями.

В заключение обзора истории Николо – Угрешского монастыря Д.Д. Благово приводит древний синодик обители, содержащий более 80 знатных княжеских и дворянских родов, что красноречиво говорит о большом нравственном авторитете монастыря. Вписаны в синодик также 12 родов угрешских старцев.

В разделе «Приложения» опубликованы ценнейшие исторические документы. Здесь автор приводит тексты – списки с семи жалованных грамот Николаевскому Угрешскому монастырю за 1545–1678 годы, «извлеченные из тетради, писанной в начале XVIII столетия на 10 гербовых полулистах, принадлежащих Николо – Угрешскому монастырю».

По тому же типу, что и исторический очерк о Николо – Угрешском монастыре, построена работа Благово «Дворцовое село Остров. Историческое описание», изданная в Москве в 1875 году. На этот раз очерк подписан «Д.Д. Б…во». Здесь в «Приложении» напечатаны документы из архива Оружейной палаты, указы императрицы Елизаветы Петровны. К истории села Остров Благово возвратится еще не раз. Так, в другой его книге, объемистом биографическом очерке «Архимандрит Пимен, настоятель Николо – Угрешского монастыря», мы читаем об этом селе: «Село Остров, названное Островским, упоминается в 1328 году в духовной грамоте Иоанна Калиты; оно, по всей вероятности, существовало уже в XIII веке и современно Москве. Там был Потешный терем, вероятно, и сады. Это было любимое село великого князя Московского Василия Ивановича, отца Грозного. Царь Алексей Михайлович часто ездил туда на охоту. При императрице Елизавете Петровне оно было приписано с некоторыми иными деревнями к комнате великого князя Петра Федоровича, а в 1765–1767 годах сперва отдано в обмен, а после пожаловано безвозмездно майору графу Алексею Григорьевичу Орлову, впоследствии Орлову – Чесменскому»⁵.

Биографический очерк Д.Д. Благово об архимандрите Пимене был опубликован в «Русском вестнике» в 1880–1883 годах и отдельным изданием в 1883 году. В основу этого произведения легли вышедшие в свет в 1877 году «Воспоминания архимандрита Пимена, настоятеля Николо – Угрешского монастыря». В предисловии к книге архимандрит Пимен пишет, что он «решился на это дело» только благодаря тому, что у него был хороший помощник, который сначала помог ему записать его воспоминания, а затем и «привести в порядок» эти записи. Совершенно очевидно, что этим помощником, которого о. Пимен называет просто «один из братии нашей обители», был Дмитрий Дмитриевич Благово.

Благово очень высоко ценил архимандрита Пимена и, по – видимому, был очень близок к нему. Однако во всех своих сочинениях о Николо – Угрешском монастыре Дмитрий Дмитриевич намеренно остается в тени, ничем не обнаруживая себя как действующее лицо, а в «Воспоминаниях» и как автор – составитель. Эту роль он отводит исключительно архимандриту Пимену. Сложную задачу донести до читателя воспоминания незаурядного человека, много повидавшего на своем веку, Благово решил мастерски, самыми простыми средствами: он «предоставил слово» самому о. Пимену, нигде заметно не вмешиваясь в его повествование. Рассказ ведется от первого лица, и именно архимандрита Пимена читатели воспринимают как автора этой интереснейшей книги. Это подтверждает энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: «Пимен (в миру Петр Дмитриевич Мясников), настоятель Николо – Угрешского монастыря. Написал «Воспоминания» (М., 1877)»⁶.

Безусловно, в «Воспоминаниях» проявился и литературный дар Благово, и его художественное чутье. Ведь чтобы та, подчас весьма прихотливая связь, в которой излагаются здесь разнообразные события, встречи с различными людьми, их характеристики, выглядела убедительно, нужно хорошо знать самого рассказчика. Только приняв его точку зрения, усвоив строй его мыслей, читатель получал возможность в полной мере воспринять рассказанное.

Преподобный Пимен, кроме несомненного архитектурного таланта, обладал незаурядным даром рассказчика. В «Воспоминаниях» ярко выступает его образная речь. Повествование изобилует бытовыми и этнографическими подробностями. Перед нами встают живые картины прошлого, замечательно составленные описания монастырей, рассказы о людях и их судьбах. Это простолюдины и вельможи, купцы и монахи, послушники, настоятели монастырей и высокие духовные иерархи. Книга является своеобразной энциклопедией духовной жизни того времени.

Если в «Воспоминаниях» Благово совершенно не вмешивается в ткань повествования, то в биографическом очерке «Архимандрит Пимен, настоятель Николо – Угрешского монастыря» автор комментирует те или иные события и дает высокую оценку деятельности о. Пимена. Он пишет: «Для людей посредственных и маломощных границы деятельности определяются тою средой, в которой они родятся; для людей даровитых, исполненных силой воли, ограничений нет. Они сами устанавливают границы своей деятельности и по мере надобности расширяют их, отодвигают и, где бы они ни были, действуют свободно и устраняют препятствия, могущие казаться людям обыкновенным непреодолимыми».

В этом сочинении сформулированы общие принципы работы Благово: «…описывая жизнь человека, которого я душевно уважал и любил искренно, постараюсь также остаться совершенно невидимым для читателя, но прошу его знать, что пишет и повествует свидетель, передающий только то, что ему известно как самовидцу, что он ничего не измышляет и совершенно искренно и беспристрастно старается очертить личность и характер своего героя».

Теми же принципами руководствовался Благово и при работе над своим главным произведением «Рассказы бабушки». Бабушка Д.Д. Благово – Елизавета Петровна Янькова не была «пишущим человеком», даже простых дневников она никогда не вела. Но она была художником слова, и поэтому в ее рассказах ярко запечатлен колорит и сам дух ее времени.

Благово и здесь, как и в случае с о. Пименом, роль автора сознательно отдает самой рассказчице. Именно как творение бабушки воспринимали эту книгу люди, близко знавшие Е.П. Янькову и ее внука. Зять писателя, впоследствии известный историк Д.А. Корсаков, еще при жизни тестя писал: «Записок собственно Д.Д. Благово не существует, но он записывал рассказы своей бабушки Елизаветы Петровны Яньковой». Именно такого впечатления и добивался Благово. Почти не вмешиваясь в текст, просто присоединяя «один рассказ к другому», он сумел создать законченную в художественном смысле книгу, в которой отразились самые характерные черты его литературного таланта.

Правда, иногда к рассказам бабушки Благово делал некоторые добавления, присовокуплял к ним собственные наблюдения за бытом и обычаями Москвы. Эти добавления представляют несомненный интерес. В книге очень полно, ярко отражен русский дворянский быт той эпохи. Не случайно многие историки и литераторы относились к ней как к первоисточнику. «В книге Благово, неповторимом памятнике русской культуры, языком семейного (глубоко личного) предания, со всеми «важными» и «неважными» живыми подробностями бытового уклада воссоздана история России второй половины XVIII – первой половины XIX века, запечатлены портреты исторических и литературных ее деятелей», – писал историк Н.В. Благово в биографическом словаре «Русские писатели. 1800–1917»⁷.

В 1874–1884 годах Благово активно выступал с историческими трудами в периодической печати, особенно в «Чтениях Московского общества истории и древностей российских» и «Русском архиве», где печатал работы, основанные на своих архивных изысканиях, публиковал письма и жизнеописания исторических лиц: Сергия Святогорца, Иннокентия, епископа Пензенского, архимандрита Фотия и других. Вот некоторые из его сочинений той поры: автобиографическая поэма «Инок» (1874), «Духовные стихотворения» (1875), «Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию» (1875–1876), исторический очерк «Угреша» (1881), поэма «На развалинах монастыря» (1881), исторический очерк «Ярославский Толгский монастырь» (1883), «Старец Иов» (1884).

Этот обширный список дает представление о том, какой богатой и напряженной была творческая жизнь Дмитрия Дмитриевича Благово, пик которой пришелся на годы его послушничества на Угреше.

Инесса Антонова

1996

1 Люберецкая правда, 1991, N№ 90, 94, 97.

2 История рода Благово изложена в книге: Рассказы бабушки (из воспоминаний пяти поколений), записанные и собранные ее внуком Д. Благово. – Спб.: Издание А.С. Суворина, 1885. В 1988 году «Рассказы бабушки» переизданы в серии «Литературные памятники».

3 В роду Яньковых были монахи и даже два митрополита.

4 Второе издание книги Д.Д. Благово о Николо – Угрешском монастыре вышло в 1875 году.

5 Подробнее см. очерк «Храм – сказание».

6 Энциклопедический словарь. Издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. XXIII А. – Спб. 1898. С. 609.

7 Русские писатели. 1800–1917. – М.: Советская энциклопедия, 1989. Т. 1. С. 275.

В годы настоятельства архимандрита Пимена (Мясникова) в Николо – Угрешский монастырь часто приезжал его близкий друг

– епископ Дмитровский Леонид (Краснопевков), старший викарий Московской епархии. Он много помогал архимандриту Пимену в его делах, освятил на Угреше несколько церквей, был одним из основателей Петропавловского скита. Сердечная дружба между двумя известными церковными деятелями, продолжавшаяся более 20 лет, оказала благотворное влияние на их личности и судьбы.

Епископ Леонид (в мире Лев Васильевич Краснопевков) родился 16 февраля 1817 года в Петербурге в небогатой дворянской семье. Полученное дома начальное образование он продолжил в английском училище, а потом в Горном кадетском корпусе. В 1834 году 17–летним юношей он был зачислен юнкером в Балтийский флот, но прослужил всего 4 года и вышел в отставку в чине лейтенанта.

Епископ Леонид (Краснопевков)

Во время флотской службы Лев Краснопевков познакомился с архимандритом Игнатием Брянчаниновым, будущим епископом Кавказским и Черноморским, тогда управлявшим Троице – Сергиевой пустынью в Стрельне, близ Петербурга. Общение с умным, образованным святителем, глубоко проникнутым духом истинного монашества, упрочило желание искренне верующего молодого человека оставить светскую жизнь. Повстречавшись в Петербурге с известным алтайским миссионером архимандритом Макарием¹, он стал проситься на Алтай вместе с ним. Однако прозорливый о. Макарий в просьбе отказал и посоветовал ему пройти курс в духовной академии. В 1838 году Лев по благословению митрополита Московского Филарета (Дроздова) поступил в академию сначала в Петербурге, а спустя два года перешел в Московскую духовную академию. Мечта о миссионерском служении его не покидала, и он обратился к бывшему проездом в Москве епископу Камчатскому, Алеутскому и Курильскому Иннокентию (Попову – Вельяминову) с просьбой взять его в свою миссию. Однако и этот проницательный архипастырь просьбу Краснопевкова отклонил. В 1842 году Лев Васильевич с блеском окончил академию. Его диссертация на тему «Жизнь св. Филиппа, митрополита Московского и всея Руси» была с некоторыми изменениями и дополнениями опубликована в 1861 году.

Митрополит Филарет (Дроздов) очень тепло относился к молодому академику, заботился о его семье, оставшейся после смерти отца практически без средств существования. Помогал и наместник Троице – Сергиевой лавры архимандрит Антоний.

Святитель Филарет (Дроздов)

Мечта Льва Васильевича о монашестве исполнилась в 1845 году: 28 сентября он был пострижен с именем Леонид и почти сразу же посвящен в сан иеродиакона, а 1 октября 1845 года – в сан иеромонаха. В это время он преподавал в Вифанской семинарии, потом в академии, где с 1848 года был также помощником библиотекаря. В декабре 1849 года о. Леонида назначили ректором Спасо – Вифанской семинарии и настоятелем Московского Златоустовского монастыря. 1 января 1850 года его возвели в сан архимандрита. С декабря 1850 года он несколько лет был настоятелем Знаменского монастыря, а с 1854 года – Заиконоспасского монастыря. В 1853 году его назначили также ректором Московской духовной семинарии.

Занимая эти ответственные должности, о. Леонид имел широкий круг знакомых в среде московского просвещенного обще-ства. Его светлая личность, высокая образованность, изящные непринужденные манеры, дар слова, сердечность помогли приобрести ему многих почитателей в высшем свете и научных кругах. Вот что вспоминал профессор А.В. Советов²: «…Я впервые встретил человека, который был непохож на других, который своею ласкою, вниманием, любовью к природе невольно вызывал к себе привязанность и глубокое уважение. С преосвященным Леонидом всегда было о чем поговорить, всегда хотелось его слушать, от него поучаться. Его живое назидательное слово сильно врезывалось в молодое сердце и потом уже не забывалось никогда. Его опытный светлый взгляд на отношения людей друг к другу, его беспредельная преданность воле Божией и просвещенный трезвый взгляд на дух христианства, его уважение к установившимся обычаям, даже к мелочам житейским, было таким неисчерпаемым источником для назидания, что я и после, когда сделался уже самостоятельной личностью, нередко обращался к преосвященному Леониду»³.

К этому периоду относится знакомство о. Леонида с архимандритом Пименом. Будучи много наслышаны друг о друге, они долгое время не встречались лично, пока случай не свел их в приемной у митрополита Филарета. Архимандрит Пимен рассказывал: «Вошел какой – то худощавый средних лет монах с архимандритским крестом, не то чтобы лицом красивый, нет, напротив того, но особенно благообразный, стройный, спокойный и смиренно вежливый. Вошедши и помолившись, он поклонился мне, я отдал ему поклон, и оба мы уселись поодаль друг от друга, с любопытством изредка поглядывая один на другого». Молчание прервал вышедший из кабинете секретарь митрополита Николай Васильевич Данилов, который поздоровался с о. Леонидом, назвав его ректором, а у о. Пимена поинтересовался, давно ли он приехал с Угреши. «Тут ректор посмотрел с любопытством в мою сторону и, на несколько шагов подошедши ко мне, воскликнул: «Так это Вы, стало быть, о. Пимен! А я все воображал, что Вы большого роста…»⁴ – вспоминал преподобный Пимен. Секретарь митрополита отрекомендовал их друг другу. Они обменялись взаимными приглашениями, и, поскольку о. Леонид имел очень небольшое дело к владыке, о. Пимен пропустил его вперед.

Это было в начале осени 1854 года. Новые знакомые смогли свидеться только в ноябре, когда о. Леонид, ехавший в Николо – Перервинский монастырь, попал вместо этого на Угрешу, поскольку дорогу развезло и проехать на Перерву он не смог. Так началась многолетняя дружба, взаимно обогатившая этих столь разных людей, оказавшая ощутимое влияние на духовную жизнь Николо – Угрешского монастыря и в некоторой степени на его архитектурный облик.

Скоро взаимоотношения двух пастырей стали такими близкими, что они нисколько не обижались, когда один другого чему – то поучал. Образованный о. Леонид тактично, но настойчиво поправлял о. Пимена, когда тот не к месту употреблял вычитанные или услышанные термины и иностранные слова. О. Пимен в шутку говорил, что учился «в академии у Пелагии Егоровны» – так звали вологодскую портниху, в конце 1810–х годов взявшуюся обучать грамоте двух мальчиков из купеческих семей, но не преуспевшую в этом деле. Доучивался будущий преподобный Пимен у своего двоюродного дедушки Федора Ивановича Скулябина.

Пройдя жизненные «университеты», о. Пимен был на 7 лет старше и во многом духовно опытнее своего друга. Когда в каком – нибудь затруднении нужно было поступить осторожно и искусно, непрактичный о. Леонид неизменно обращался к нему за советами и обычно им следовал. В свою очередь, о. Леонид, тонко чувствовавший прекрасное, наслаждавшийся лучшими произведениями русской литературы, оказал заметное влияние на архимандрита Пимена, который не очень – то воспринимал поэзию, находя в ней много мирской страстности. О. Леонид вдохновенно читал другу духовные стихи Пушкина, Лермонтова, Языкова, Глинки, помогая ему ощутить глубину и красоту этих произведений. Часто бывая на Угреше, о. Леонид дал также немало дельных советов по архитектурной отделке возводившихся зданий, которую он желал видеть более изящной. Между друзьями возникали порой несогласия по этому вопросу, поскольку о. Пимену не хотелось тратиться на переделки, но потом он, как правило, прислушивался к советам друга.

Оба пастыря были глубоко проникнуты духом монашества, строго исполняли все правила, посты, были нестяжательными. Однако о. Леонид в этом доходил порой до изнеможения. Архимандрит Пимен предпочитал простую пищу, постился, но не голодал. О. Леонид дошел во время поста однажды до такого состояния, что упал во время службы в голодный обморок. За такой чрезмерный аскетизм ему сделал внушение митрополит Филарет: «Ревность твоя – не по разуму». О. Пимен старался удерживать друга от подобных крайностей.

Воспитанный в материально очень скудных условиях, о. Леонид не слишком заботился об экономическом процветании вверенных ему обителей, считая, что это не его дело, что он должен помышлять только о духовном. Отец Пимен убеждал друга, что порой следует позаботиться и о земном благосостоянии, особенно если это относится к церковным потребностям и нуждам паствы. Для себя лично не скопив ни рубля, архимандрит Пимен заботился о процветании Угреши, а впоследствии, когда стал благочинным общежительных монастырей Московской епархии, также и других обителей. Он много сил вложил в благотворительность для всей округи, открыв при монастыре больницу, богадельню и народное училище. В этих добрых начинаниях о. Леонид поддерживал друга. Особенно по душе ему было народное училище, куда он лично приезжал на публичные экзамены и помогал лучшим его выпускникам продолжить образование.

Николо-Угрешский монастырь. Петропавловский скит.

Вид со стороны пруда. Фото 1894 г.

Во второй половине 1850–х годов, бывая на Угреше, о. Леонид подолгу жил в деревянной келье на берегу пруда, переделанной из избы, где раньше ночевали рабочие, строившие ограду и проводившие осушение топи в этом месте. Тем самым, по словам архимандрита Пимена, о. Леонид положил духовное начало Петропавловскому скиту. Материальное обустройство его было сделано на средства московского купца Григория Андреевича Павлова, пожертвовавшего 2000 рублей серебром. В 1859–1860 годах в скиту была построена деревянная церковь во имя апостолов Петра и Павла на средства купца Петра Ивановича Куманина⁵, потратившего около 10 000 рублей на благое дело. Церковь была освящена митрополитом Филаретом 15 сентября 1860 года, а уже на следующий день всенощную и литургию в ней служил о. Леонид.

К тому времени он был уже около года епископом Дмитровским и наместником Саввино – Сторожевского монастыря. К новому своему положению он относился очень ответственно. Тогда некоторые бедные сельские приходы стали закрывать как «неперспективные». О. Леонид добился, чтобы в его благочинии ни одна церковь не была закрыта: преосвященный считал, что все они нужны людям, что надо строить новые храмы и обновлять старые, а не закрывать их. Кроме своих прямых обязанностей он еще исправлял несколько должностей: был директором Московского тюремного комитета, с 1863 года председателем Московского губернского присутствия по улучшению быта духовенства. С 1865 по 1874 год он был также председателем Московского губернского училищного совета. Помимо текущих дел о. Леонид исполнял особые поручения митрополита Филарета, очень благоволившего к нему: готовил и произносил проповеди по разным случаям, участвовал в ответственных переговорах, составлял важные документы. После смерти святителя Филарета о. Леонид управлял Московской епархией с 20 ноября 1867 года по 25 мая 1868 года. Многие думали, что его изберут митрополитом, но Бог судил иначе: на Московскую кафедру был поставлен опытный и заслуженный архиепископ Иннокентий (Попов – Вельяминов), в Алеутскую миссию которого много лет назад просился о. Леонид. Преосвященный был нисколько не честолюбив, и избрание святителя Иннокентия не вызвало у него никакого огорчения.

Владыка Леонид по – прежнему любил бывать в Николо – Угрешском монастыре, но посещения были уже не столь продолжительными, как ему этого хотелось. Чаще он приезжал на Угрешу в летние и осенние месяцы, служил всенощные, литургии. Предпочитал жить он в Петропавловском скиту и очень любил служить там в церкви. Он совершал рукоположения угрешских монахов, освящал храмы, в свободное время наслаждался прогулками по живописным угрешским окрестностям. На экзамене в народном училище 6 октября 1868 года о. Леонид внимательно слушал ответы крестьянских ребятишек, вручил лучшим ученикам духовные книги. 12 мая 1869 года он посвятил на Угреше в сан игумена строителя Коломенского Старо – Голутвина монастыря Сергия (Свешникова), бывшего угрешского казначея⁶.

25 сентября 1870 года владыка освятил на Угреше крестовую церковь во имя преподобного Сергия Радонежского при Архиерейском доме, перестроенном из деревянного графского дворца села Остров, купленного на вывоз. 12 декабря 1871 года о. Леонид участвовал в открытии и освящении Островской владычной богадельни на 90 семей и церкви во имя первосвятителей Петра и Иннокентия при ней.

Между архимандритом Пименом и епископом Леонидом установилась теплая дружеская переписка. Когда в конце 1868 года о. Пимен сильно простудился, о. Леонид писал ему: «Призываю на Вас милость Божию и благодать исцеления. Да не надобно ли Вам полечиться серьезнее? Не надобно ли Вам пожить для этого в Москве? Моя столь известная Вам гостиная келья для Вас всегда отворена»⁷.

6 декабря 1868 года серьезно больной о. Пимен внял приглашению друга и переехал в предлагаемые ему покои на Саввиновском подворье. О. Леонид окружил его заботой, проводил подле друга всякую свободную минуту. Выздоравливающий о. Пимен рвался на Угрешу, но о. Леонид не отпустил его до Крещения, благословляя служить только на Саввиновском подворье.

Весной 1873 года беспокойство о. Леонида вызвала новая болезнь архимандрита Пимена. Во время Великого поста он писал: «…мечтаю попасть на немного дней на Угрешу, аще будет можно после среды второй недели [поста], но вернее съезжу в мечтании, а не в действительности. Мир Вам и здравие, а для здравия бережение себя крепкое и пища, хотя самая постная, но очень легкая, а не братская, которая вкусна и здорова, но едва ли для Вас. Если об этом с врачами не советовались, то остерегайтесь [такой] пищи, ибо я слышал, что Вы употребляете, хотя очень умеренно, но очень суровую»⁸.

3 июня 1873 года преосвященный Леонид приезжал на Угрешу принять участие в акте открытия нового здания народного училища и освятил церковь во имя Сошествия Святого Духа при этом училище. После окончания праздника владыка настоял, чтобы о. Пимен отправился на отдых и лечение в Екатерининскую пустынь. Именно во время этого отдыха духовный писатель Д.Д. Благово записывал его «Воспоминания». Рассказчиком о. Пимен был замечательным, но когда начинал писать, вся живость, убедительность, вдохновенность его речи пропадала, потому что он тяготился самим процессом письма. Записи, сделанные талантливым Д.Д. Благово, передают всю неповторимую притягательность и своеобразный колорит рассказов преподобного.

В конце июня 1873 года о. Леонид провел с о. Пименом несколько дней в Екатерининской пустыни. Днем он ездил осматривать церкви Подольского уезда, а по вечерам долго беседовал с другом, слушал первые наброски его «Воспоминаний». Потом о. Леонид уехал на Угрешу, где провел несколько дней. Здесь он служил 5 июля, в день памяти преподобного Сергия Радонежского, отсюда он ездил обозревать соседние церкви, вечером купался в Москве – реке, отдыхал душой. Из Угреши о. Леонид писал о. Пимену: «Приношу Вам братское искреннее благодарение за спокойствие, которым у Вас наслаждался и с которым, признаюсь, неохотно расстаюсь. Мирствуйте, лечитесь, берегитесь, не спешите к делу, чтобы лучше делать дело»⁹.

Отпуск преподобного Пимена неожиданно дал повод для газетной сплетни, будто он находится в Екатерининской пустыни на покаянии по распоряжению епархиального начальства, так как оскорбил действием одного из угрешских иеромонахов. Ничего подобного в действительности не было, и поначалу о. Пимен нисколько не смутился, но его очень огорчало, что официально нелепый навет был опровергнут епархиальным начальством только в октябре в газете «Московские ведомости». «Сознаюсь, что иногда во время бессонных ночей, которые у меня бывали во время моего пребывания в Екатерининской пустыни, мне и самому нередко приходили черные мысли и негодование на начальство, что оно без защиты оставило меня на посрамление», – писал он в «Воспоминаниях». Епископ Леонид поддержал его: «Пришли искушения: болезнь, клевета. Вы терпеливо переносите болезнь… и от клеветы человеческой не потеряли мужества в хранении заповедей. Будет или не будет оказана обещанная защита – она не для Вас нужна, а для монашества и для Вашего делания. <…> Господь, яко свет, изведет правду вашу»¹⁰.

В сентябре 1873 года болезнь о. Пимена вновь резко обострилась, и ему было сделано профессором И.Н. Новацким несколько операций по дроблению камней. Однако в начале октября положение больного стало таким тяжелым, что опасались его кончины. Приехавший спешно о. Леонид причастил его, совершил соборование. В присутствии о. Леонида и других свидетелей было составлено духовное завещание преподобного Пимена. Как несколько лет назад, преосвященный днем горячо молился за друга, а вечера проводил у постели больного. И болезнь отступила! «На свое выздоровление я смотрел не иначе как на великое чудо, совершенное Господом по его милосердию ко мне, недостойному, – писал архимандрит Пимен. – И, конечно, не иначе могу объяснить себе это незаслуженное мной благоволение Божие, как молитвами архипастырей. Преосвященному Леониду угодно было на его подворье и в Саввине монастыре, а равно, чтобы и в обителях моего благочиния обо мне молились во время болезни»¹¹.

Иным было отношение о. Леонида к нелепой травме о. Пимена, который 24 мая 1874 года упал с трехметровой стремянки во время осмотра строящейся монастырской гостиницы, ушибся и сломал несколько ребер. Осмотр этот вовсе не был необходим, и о. Леонид порицал друга за чрезмерное рвение, создавшее опасность для здоровья: «Падение Ваше со стремянки не есть следствие послушания, а наказание Божье за непослушание. <…> Ваша осенняя болезнь была, конечно, следствием многолетних чрезмерных трудов и самозабвения для служения Церкви и монашеству, но кто же мог Вас укорить за нее? Все сострадали Вам, молили о Вас Бога и с трепетом ждали исхода необыкновенной болезни. Увы! Теперешние Ваши страдания, хотя и не могут не возбудить к Вам сожаления, но почти у всех на устах производят улыбку, которой не хочется видеть, не хочется и истолковывать… Честна для десятника плотников рана и смерть от падения со стремянки, но для архимандрита Пимена… это укор от всех любящих и уважающих его… Есть у Вас строительное дело превыше плотничьего и каменщикова – строение души…»¹².

Снова серьезно побеспокоиться о здоровье о. Пимена довелось о. Леониду в конце 1875 – начале 1876 года, когда старая болезнь опять обострилась. На этот раз дробление камней было проведено очень удачно. Накануне одной из операций преподобный видел сон, очень ободривший его: «Снилось, что я на Лубянке в нашем подворском новокупленном доме¹³ стою в углу в какой – то часовне (которой в действительности нет)… Вижу, что посреди часовни стоит покойный наш владыка митрополит Филарет, с непокровенной главою, а сам он как будто одет какою – то мглою, держит на левой ладони две частицы хлеба и, наклоняясь, читает молитвы, но так тихо, что ничего не слышно; потом он этими двумя частицами меня причастил. <…>

Вижу, что напротив дверей часовни стоит какой – то мальчик и говорит мне: «Владыка – то вон вышел»…Я тотчас побежал по Георгиевскому переулку посмотреть, куда ушел владыка, и остановился напротив ворот нашего старого дома¹⁴, а владыка, вижу, выходит уже из ворот и переходит Маросейку через рельсовую дорогу. На нем белый клобук и белая ряса. Он шел и благословлял народ, и казалось мне, что он выше всех ростом…»

Далее архимандрит Пимен пишет: «Когда я пробудился и рассказал виденное мною отцу Сергию¹⁵, то он, чтобы ободрить меня, сказал мне: «Ну, теперь Вам бояться нечего: владыка причастил Вас на живот и выздоровление, а не на смерть». Действительно, так и случилось:…я не стал уже чувствовать тех болей, которыми операции обыкновенно сопровождались. Я приписываю это предстательству святителя Филарета, который своими молитвами облегчил мои тяжкие страдания»¹⁶. В это трудное время поддержал архимандрита Пимена его старый знакомец – настоятель Тихвинского Николо – Беседного монастыря игумен Николай¹⁷, с которым они вместе полагали начало монашеского служения на Угреше в середине 1830–х годов и не виделись около 40 лет. Душевный и внимательный о. Николай провел вместе с о. Пименом 10 дней. Посетив Угрешу после столь долгого отсутствия, он очень радовался и дивился произошедшим в обители переменам.

Святитель Филарет (Дроздов)

И епископ Леонид, и архимандрит Пимен продолжали свою плодотворную деятельность. Заботясь о здоровье друга, преосвященный гораздо меньше внимания уделял своему самочувствию, работал до изнурения. Помимо архипастырского служения он вел большую общественную деятельность: был председателем Московского училищного губернского совета, помощником председателя православного Миссионерского общества князя Н.С. Голицына, а также почетным членом ряда научно – просветительских обществ и вице – президентом Комитета по строительству храма Христа Спасителя.

Епископ Леонид по – прежнему при первой же возможности посещал Угрешу. 25 апреля 1876 года во время воскресного богослужения в Успенском храме он посвятил в сан игумена стро-ителя Николо – Берлюковской пустыни Нила¹⁸ (Лукина), угрешского постриженника и последователя архимандрита Пимена. На следующий день владыка вручил о. Пимену высокую правительственную награду – орден св. Владимира III степени.

В конце мая 1876 года было объявлено о назначении о. Леонида на Ярославскую кафедру с возведением в сан архиепископа. Преподобный Пимен встретил это известие и с радостью, и с сожалением, что теперь будет между ними меньше личного общения. Незадолго до своего отъезда в Ярославль преосвященный Леонид побывал на Угреше, где 30 мая освятил церковь во имя св. Василия Парийского, устроенную при богадельне на средства московского купца В.Л. Васильева. С тяжелым предчувствием провожал друга о. Пимен. О. Леонид под звон колоколов поклонился до земли всей братии, обнял о. Пимена, сел в карету, благословил всех из окна еще раз. Архимандрит Пимен глядел вслед другу, не сдерживая слез. «Мое сердце как будто чувствовало, что не суждено более на Угреше видеть его, ни ему Угреши. Так и сбылось»¹⁹, – говорил потом он Д.Д. Благово.

До отъезда о. Леонида в Ярославль архимандрит Пимен виделся с ним в Троице – Сергиевой лавре в начале июля на праздновании дня памяти преподобного Сергия Радонежского. В Ярославль вновь назначенный архиепископ приехал 11 июля. Во время объездов епархии он сильно простудился и заболел. Возможен был смертельный исход, и настал черед о. Пимену переживать и молиться за друга. По выздоровлении преосвященный Леонид горячо благодарил его за молитвенную помощь и теплые письма, звал к себе в Ярославль.

Архимандрит Пимен собрался в дорогу 19 сентября 1876 года. По пути он побывал в древнем Ростове и 22 сентября прибыл в Ярославль. Карета, присланная о. Леонидом, доставила его в Афанасьевский монастырь, где находился Архиерейский дом епископа Ярославского. Три дня они провели вместе: служили, ездили по окрестным церквям и монастырям, беседовали. 25 сентября о. Пимен уехал.

Письмо преосвященного Леонида, датированное 28 октября 1876 года и оказавшееся последним, дышало благодарностью за дружеское общение в Ярославле во время приезда о. Пимена и подсознательным прощанием: «Посещение Ваше было для меня вполне отрадно. Вы знаете, что я привык с давних лет любить свидания с Вами. Они были для меня и отдохновением от трудов, и запасом для новых. Беседы Ваши давали мне сведения, советы, разъяснения, успокоения. Они были для меня духовнотворные и всегда вновь и вновь желательные. <…> Мир Божий да будет в сердце Вашем и здравие в теле! Простите. Леонид, архиепископ Ярославский»²⁰.

Для преосвященного Леонида духовная поддержка друга была очень важна, тем более что вскоре он стал жертвой недоброжелательности и интриг людей, окружавших митрополита Московского Иннокентия, которому наговорили, будто о. Леонид претендует на его кафедру. Настороженное отношение митрополита к архиепископу Леониду, усугубленное несколькими недоразумениями, очень огорчило преосвященного во время его приезда в Москву на совещание Комитета по строительству храма Христа Спасителя. В эти трудные дни архимандрит Пимен старался как можно больше быть рядом со своим впечатлительным другом, остро переживавшим несправедливость. Вечер 1 декабря они провели вместе в Чудовом монастыре. С виду о. Леонид выглядел тогда вполне здоровым. На следующий день был назначен отъезд владыки, и о. Пимен рано утром снова поспешил в Чудов монастырь. Он застал о. Леонида в патриаршей ризнице. Преосвященный поочередно надевал старинные патриаршие облачения, а художник делал по его указаниям эскизы для изображения одежд на иконах в храме Христа Спасителя.

Ближе к вечеру друзья вновь встретились в Чудовом монастыре и вместе поехали на обед к московскому градоначальнику князю В.А. Долгорукову. После обеда о. Пимен в сенях попрощался с другом: проводить его на вокзал он не мог, так как был назначен служить всенощную на Саввиновском подворье. «Преосвященный Леонид сел в карету и поехал по направлению к Иверской часовне, отец Пимен все еще стоял и провожал глазами карету, навсегда увозившую от него лучшего его друга, с которым ему уже не суждено было более видеться…»²¹ – писал Д.Д. Благово.

Днем 16 декабря в Угрешский монастырь доставили номер газеты «Московские ведомости», где сообщалось о скоропостижной кончине архиепископа Ярославского Леонида в Николо – Бабаевском монастыре Костромской епархии. Архимандрита Пимена так поразило это известие, что, «когда он взял газету и прочел в ней телеграмму о кончине преосвященного, у него опустились руки, он сделался мгновенно белее полотна, весь оцепенел, почувствовал расслабление, и с ним сделалась дурнота»²².

Вечером о. Пимен с братией через силу отслужил заупокойную всенощную, а на следующее утро – литургию и панихиду. Вечером 17 декабря он выехал в Ярославль, и утром 18 декабря был уже на панихиде в Николо – Бабаевском монастыре, том самом, где жил на покое и скончался в апреле 1867 года святитель Игнатий Брянчанинов, некогда оказавший большое влияние на мировоззрение о. Пимена и о. Леонида, во многом определившее их жизненный путь.

Святитель Игнатий (Брянчанинов)

Горько было архимандриту Пимену видеть тело лучшего друга, облаченное в белые ризы и митру и положенное в церкви в кипарисовом гробу. Лицо усопшего было спокойно и прекрасно, будто он не умер, а крепко заснул, отдыхая от напряженных трудов. После панихиды о. Пимену рассказал свидетель событий последних дней Петр Александрович Брянчанинов, брат известного святителя, что о. Леонид приехал в Бабайки вечером 13 декабря. Он обозревал отдаленные приходы своей епархии, находившиеся вблизи Николо – Бабаевского монастыря. После вечернего богослужения, где настоятель обители архимандрит Иустин преподнес ему в дар икону святителя Николая Чудотворца, владыка был на панихиде у гроба святителя Игнатия Брянчанинова, потом поклонился его могиле и сказал братии: «Преосвященный Игнатий первый познакомил меня с монашеством, первый преподал мне начала и правила иноческой жизни, руководил меня к ней и утвердил в решимости оставить служение миру и вступить в монашество. Может быть, не все его советы я исполнил в точности и потому пришел сюда, чтобы испросить у него прощения. Прошу, святые отцы, поминать и меня так же, как вы поминаете преосвященного Игнатия».

Никто не мог предположить, что очень скоро последнее пожелание надо будет исполнять. 14 декабря архиепископ Леонид стоял раннюю литургию, ездил по приходам, вечером долго вел духовную беседу с П.А. Брянчаниновым. 15 декабря он был в церкви на утрене и ранней литургии, причем внешне казался совершенно бодрым. Когда после окончания богослужения он стал прикладываться к иконам, вдруг сильно побледнел и быстро пошел к выходу. Подоспевшие настоятель и казначей обители подхватили его под руки. Владыка от помощи не отказался и шел, повторяя: «Боже! Что это со мной? Грудь болит… спазмы». В келье ему дали лавровишневых капель, но это принесло облегчение лишь на пару минут. Преосвященный Леонид признался, что такие приступы у него уже случались, что еще ночью он почувствовал себя неважно, спал только 3 часа, но все равно пошел на раннюю службу. Послали за доктором и духовником. Преосвященного Леонида успели исповедать и причастить. Врач приехал через несколько минут после совершения таинств и, осмотрев больного, сказал: «Он скончался». Причиной смерти был, скорее всего, обширный инфаркт миокарда.

Архимандрит Пимен очень хотел получить благословение на похороны друга в Николо – Угрешском монастыре и отправил митрополиту Московскому Иннокентию несколько телеграмм на этот счет. Однако они не имели успеха: архиепископа Леонида похоронили в Ярославле. У отца Пимена было такое чувство, что, лишившись живого друга, он терял его и мертвого. Утешением служили только письма о. Леонида, которые преподобный бережно хранил и перечитывал, а после кончины друга, снабдив комментариями, передал в печать, дабы приобщить к его духовному наследию широкие круги верующих²³. Из непритворной скромности он изменил в одном письме слова о. Леонида, назвавшего друга «столпом монашества».

Такова трогательная история дружбы двух православных пастырей, столь разных внешне, но духовно очень близких друг другу. Деяния о. Леонида и о. Пимена свидетельствуют о том, что оба они были «столпами монашества» для своих современников и для потомков.

Елена Егорова

1 Архимандрит Макарий (Глухарев), 1792–1847, ученый – богослов, основатель Алтайской духовной миссии, в 2000 году причислен к лику святых Алтайской епархии.

2 Советов Александр Васильевич (1836–1901), известный ученый – агроном и общественный деятель, был выпускником Спасо – Вифанской духовной семинарии.

3 Никольский А. Леонид, архиепископ Ярославский и Ростовский. – Русский биографический словарь. Т. 10. С. 207.

4 Благово Д.Д. Архимандрит Пимен. Биографический очерк настоятеля Николо– Угрешского монастыря. – Дзержинский, 1998. С. 97–98.

5 Куманин Петр Иванович – звенигородский купец, часто приезжавший помолиться на Угрешу. Он пожертвовал на нужды монастыря в общей сложности около 120000 рублей. Скончался 26 мая 1865 года и был похоронен в склепе под алтарем Петропавловской церкви.

6 Подробнее см. очерк «Угреша в архивных документах».

7 Благово Д.Д. Архимандрит Пимен. Биографический очерк настоятеля Свято – Никольского Угрешского монастыря – Дзержинский, 1998. С. 247.

8 Там же. С. 319–320.

9 Там же. С. 338.

10 Там же. С. 351.

11 Воспоминания архимандрита Пимена, настоятеля Николаевского Угрешского мужского монастыря. – Издание Свято – Никольского Угрешского монастыря, 2004. С. 221.

12 Благово Д.Д. Архимандрит Пимен. Биографический очерк настоятеля Свято – Никольского Угрешского монастыря. – Дзержинский, 1998. С. 370–371.

13 Подворье на Лубянке было приобретено монастырем у прежних владельцев Лаврентьевых в 1870 году.

14 Подворье на углу Маросейки и Лубянской площади находилось во владении монастыря еще в 1737 году.

15 Имеется в виду о. Сергий (Свешников).

16 Воспоминания архимандрита Пимена, настоятеля Николаевского Угрешского мужского монастыря. – Издание Свято – Никольского Угрешского монастыря, 2004. С. 294–295.

17 Игумен Николай (Гавриил Тимофеевич Масленников) родился в 1806 году в семье мещан в г. Вязьме Смоленской губернии, 20 января 1833 года поступил в Козельскую Оптину пустынь. 17 марта 1835 года он был по собственному прошению переведен в Николо – Угрешский монастырь, где пострижен 11 сентября 1837 года, в 1838 году переведен в Новгородский Юрьевский монастырь на должность ризничего (РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 88).

18 Подробнее см. очерк «Угреша в архивных документах».

19 Благово Д.Д. Архимандрит Пимен. Биографический очерк настоятеля Свято – Никольского Угрешского монастыря. – Дзержинский, 1998. С. 407.

20 Там же. С. 460–461.

21 Там же. С. 468.

22 Там же. С. 469.

23 Письма архиепископа Леонида были напечатаны в 1877 году в «Чтениях Императорского Общества Истории и Древностей Российских» и отчасти в книге Д.Д. Благово «Архимандрит Пимен. Биографический очерк настоятеля Николаевского Угрешского монастыря».

В 1871–1872 годах в Петропавловском скиту Николо – Угрешского монастыря подвизался престарелый игумен Антоний (Бочков), известный в прошлом литератор, знакомый с А.С. Пушкиным и Н.В. Гоголем, не оставивший писательского поприща и после монашеского пострига.

Алексей Поликарпович Бочков родился в Петербурге 14 марта 1803 года в богатой купеческой семье, владевшей популярными банями на Владимирской улице, которые называли Бочковскими. Рано лишившись отца, мальчик остался на попечении своего деда – крестного Афанасия Бочкова. Получив образование в одном из лучших иностранных пансионов, Алексей хорошо знал французский язык, несколько хуже немецкий и английский, неплохо рисовал, писал благозвучные стихи. Богатство, неординарные способности, привлекательная внешность, казалось, должны были способствовать блестящей карьере юноши. Однако дедовский бизнес его совершенно не привлекал, он сдал Бочковские бани в аренду, а сам занялся литературной деятельностью.

В начале 1820–х годов Алексей Бочков женился на младшей дочери богатого купца – сахарозаводчика Прокопия Ивановича Пономарева, некогда пришедшего в Петербург с незначительной суммой денег и сделавшего миллионное состояние благодаря своей деловой сметке. В 1824 году в молодой семье родился сын Алексей. Однако семейное счастье Бочковых было недолгим. Слабая здоровьем жена была настолько потрясена страшным наводнением в Петербурге в ноябре 1824 года, что вскоре заболела. Болезнь ее быстро перешла в чахотку. Не помогло молодой женщине и лечение на курорте в Ревеле (ныне Таллинне), куда возил ее муж в 1825–1826 годах. Насколько сильно Алексей Поликарпович переживал болезнь любимой жены, свидетельствуют строки из его письма, отправленного в ноябре 1826 года другу и издателю А.А. Ивановскому: «Вы успокоились, пишете вы, что здоровье моей бедной жены поправляется. Ах, мой любезный друг, это, верно, спекуляционные сказочки нашего лейб – медика. Болезнь час от часу становится хуже, и я приду к вам сегодня на совет с известиями самими печальными, самыми досадными»¹.

В литературном творчестве Алексей Бочков находил отдушину. Его вкусы сформировались под влиянием романтических произведений В. Скотта и А.А. Бестужева – Марлинского. Путешествия в Ревель усилили его увлеченность средневековьем. Полученные живые впечатления нашли отражение в его «Письмах из Ревеля», опубликованных А.Е. Измайловым в нескольких номерах журнала «Благонамеренный» в конце 1825 – начале 1826 года, и в очерке «Екатеринентальский сад и церковь св. Николая в Ревеле», увидевшем свет в «Календаре муз на 1826 год». В этих произведениях чувствуется его интерес к истории, культурным ценностям и бытовым традициям Эстляндии (ныне Эстонии). Автор описывает неожиданную встречу в кофейне с колоритным стариком, оказавшимся армейским ветераном, свои наблюдения во время прогулок по ревельским садам и улицам. Особенно его впечатлили посещения церкви св. Николая, где он с удовольствием прохаживался под «остроконечными сводами, между огромными четвероугольными столбами», сожалея, что «множество кудрявых надгробий на стенах, под сводами, в промежутках окон, везде, где только поместить можно, яркой пестротою своей разрушает красоту ансамбля». Романтическую обстановку в соборе дополняли висящие над гробницами старинные знамена и несколько заржавленных рыцарских доспехов. Глядя на все это, автор вспоминает ранее написанные им стихи, дающие представление о его поэтическом творчестве 1820–х годов:

Такое возвышенное восприятие средневекового рыцарства не мешает Бочкову изображать в своих произведениях разные, в том числе далеко не благородные поступки рыцарей и баронов, сословные конфликты между ними, приводящие к трагедиям. В 1826–1827 годах он работает над повестями «Монастырь святой Бригитты» и «Красный яхонт», опубликованными в «Календаре муз на 1827 год» под псевдонимом «Л.С.». В целом эти повести получили благожелательную оценку критики. Например, О.М. Сомов писал, что «сочинитель одарен умом и живым воображением». Положительный отклик И.В. Киреевского сочетался с упреком в подражательности, очевидно, ливонским повестям А.А. Бестужева – Марлинского (1797–1837), известного писателя – декабриста.

Произведения Бочкова, написанные в 1820–х годах, действительно не свободны от влияния этого литератора, которого Алексей Поликарпович ценил очень высоко. Андрей Андреевич Ивановский, будучи делопроизводителем следственной комиссии по делу декабристов, тайно выкрал из III отделения произведения и письма Бестужева и познакомил с ними Бочкова. «Письма Бестужева, мой любезнейший друг, я читал почти со слезами, – писал Бочков Ивановскому 30 октября 1826 года. – Мысль, что он погиб для нас и что эта потеря нескоро вознаградится, убивала меня. Его заслуги важны для нашей словесности. До него наши молодые поэты были в каком – то разделении. <…> Бестужев первый привел их к одному алтарю, показал им благороднейшую цель: славу России, – и средство: пламенную любовь к родине и знание старины»³. «Повести Бестужева – удивленье и загляденье», – писал он в другом письме⁴. Свои произведения он ценил гораздо ниже бестужевских, судил их строже критиков и в ноябре 1826 года писал: «Мою и глажу теперь мое старое белье, именно повесть, которую выпросил у меня из ревельской котомки бедняк Измайлов… Пускай и моя черствая корка лежит в его нищенской суме»⁵. «Повесть моя, грех моих ради, выпрошенная Измайловым, теперь показалась мне противу бестужевских, как сморчок противу высокого подсолнечника… Постараюсь перекроить ее a la Karamsine. Тем хороша, что коротенька!»⁶. Речь в письме идет о повести «Красный яхонт».

С.М. Воробьев Сипорские ворота в Ревеле. 1838 г.

На наш взгляд, «рыцарские» произведения Бочкова нельзя назвать подражательством Бестужеву – Марлинскому в прямом смысле слова. В них явно проступает творческая индивидуальность автора. Его оригинальный слог отличается от бестужевского, несколько тяжеловесного и «кудрявого», большим изяществом и простотой, отчего легче воспринимается современным читателем. Повести Бочкова лаконичны, построены в форме пересказа преданий, услышанных автором во время путешествий по Эстляндии. В «Монастыре святой Бригитты» значительное место занимают поэтические описания развалин монастыря, взорванного русскими в XVI веке, и видов его окрестностей:

«Налево море: его пенистые волны разбиваются о гранитные обломки, коими усеян здешний берег; Ревель с красноглавыми башнями и высокими шпицами, серый и туманный, когда за него садится солнце; светлый и разнообразный, когда светило дня блестит на востоке; Олаевская колокольня, и по разрушении своем огромная, стоит на краю, как грозный страж города. Ближе гавань с павильоном, мачты кораблей. Когда вечер тих и ясен, когда море спит и ни одна струйка не шелохнется, тогда вся эта картина отражается в зеркале вод. В бурную и ненастную погоду отмель, простирающаяся на большое расстояние, около берегов покрывается белыми кипящими валами; ветер гонит низко несущиеся облака и рвет их на полете; дугообразные крылья чаек и паруса отдаленных судов белеются на серых тучах. Мелкие челны рыбаков кучкою, как муравьи, колышутся. <…> Когда вечером едешь по дороге петербургской, монастырь кажется лежащим в овраге у самого берега и чернеется на светлом небоскло-не; тогда сквозь его боковые окна блестит море, освещенное последними лучами заходящего солнца, а фронтон представляется пирамидою, убранною огоньками. Во внутренности нет ничего достойного любопытства: пол зарос травою, сводов нет, кроме голубого небесного»⁷.

Основной сюжет повести составляет местная легенда: юная прекрасная Маргарита, сестра барона Олафа Рининга, любит бедного благородного рыцаря Вальдемара, сына вассала барона. Барон хочет разлучить влюбленных, но они во время его отъезда на охоту находят покровительство у аббата монастыря св. Бригитты, на владения которого покушается барон. Аббат венчает Маргариту и Вальдемара, но потом выдает их под рыцарское слово барона Рининга пощадить молодых и уступить обители спорные земли. Развязка повести трагична, как у Шекспира: по приказу Рининга его вассалы бросают Маргариту со стены крепости, стоящей на высоком утесе: «Какая – то совершенно непостижимая сила толкнула барона к парапету; он наклонился взглянуть, и здесь ад готовил для него потеху. Он встретился с последним взором своей сестры, устремленным в небо. <…> Что – то зазвенело, и Вальдемар, вырвавшись из рук палачей, ринулся через зубцы [стены] за своею супругою; цепи его забренчали по камням, и кровь обагрила утес»⁸.

В своих повестях А.П. Бочков, в отличие от А.А. Бестужева, тяготеет к трагическим развязкам. Например, повесть Бестужева «Ревельский турнир» имеет счастливый конец: после потасовки между рыцарями и мастеровыми престарелый барон Буртнек соглашается выдать замуж свою единственную дочь Минну, царицу турнира, за влюбленного в нее приказчика Эдвина, победившего грозного рыцаря Унгерна. Героиня повести Бочкова «Красный яхонт»⁹ графиня Шарлота фон Мантельфельд бережет на груди красный яхонт, фамильную драгоценность, подаренную ей возлюбленным – бедным рыцарем Альфредом фон Меллином. Влюбленный в девушку барон Эрик Нейгаузен уверяет ее в гибели Альфреда. После двухлетнего отсутствия возлюбленного Шарлотта соглашается выйти замуж за Эрика. В самый день свадьбы к молодой невесте приходит Самуил, еврей – ювелир, и рассказывает, что некий рыцарь геройски спас его от пяти грабителей, напавших по дороге, но сам опасно ранен. Перед смертью рыцарь просит Шарлотту вернуть ему красный яхонт. Догадавшись, что это Альфред, девушка под предлогом нездоровья отказывается ехать на венчание и спешит к возлюбленному. Уверившись, что он по – прежнему любим ею, рыцарь отходит в мир иной счастливым. Шарлотта постригается в монастыре и через год умирает от тоски. Барон Нейгаузен вскоре погибает в сражении.

Перу А.П. Бочкова, как полагают, принадлежат некоторые прозаические переводы с французского и стихи, опубликованные анонимно в «Благонамеренном» в 1825–1826 годах, а также эссе «Тоска», «Мысли и замечания» в «Альбоме северных муз», изданном А.А. Ивановским в 1828 году. В петербургских архивах хранятся его неопубликованные произведения: повести «Нарвская станция» (1827) и «Знакомый незнакомец, или Слова, сказанные кстати и некстати».

После смерти жены в 1827 году Бочков пережил тяжелое психическое расстройство с мучительными галлюцинациями, во время которого дал обет в случае выздоровления уйти в монастырь. Исполнить свое намерение он не спешил: с 1828 года путешествуя по обителям как паломник, он искал свой идеал монашеской жизни. Позднее он писал в дневнике: «Восстановление монашества, благолепия церковного и внутренних светильников, вот что бы видеть хотел я до кончины своей: мантиями покрытых Ангелов и таинства Неба в дольних храмах! Утреню тихую, молитвенную и полудень светлый, Святую Литургию и Вечер церковный, покаянный, умиленный, не грешный…»¹⁰.

До 1832 года, по словам Ивановского, А.П. Бочков «много писал и мало печатал. <…> Почитав все, что можно прочесть на французском языке, он охладел ко многим системам и умствованиям человеческим. Мастерски обличая их невежество и заблуждения, он всегда с восторгом и любовью переходил к доказательствам истинной мудрости, к неземной кротости и любви, к евангельскому учению. <…> Многие просвещенные дамы и мужчины искали случая видеть и слышать его»¹¹.

Много размышляя о современной ему литературе, А.П. Бочков высказывал в письмах интересные суждения о Пушкине. В письме к Ивановскому от 28 октября 1826 года он пишет, что не согласен с мнением П.А. Вяземского, предпочитавшего басни И.А. Крылова басням И.И. Дмитриева, и разделяет соображения Пушкина: «Пушкин говорит другое. Дмитриев, по его мнению, напрасно причислен к лику великих поэтов, а Крылов, несомненно, выше Лафонтена». В этом же письме Бочков пишет о творчестве Пушкина, всерьез обратившегося к прозе только в 1830 году: «Пленительный Пушкин не ищет отличиться в прозе.

Это поприще не для его быстрого бега, он отдыхает здесь, как пифия на треножнике»¹². Сравнивая Пушкина с отдыхающей пифией, то есть жрицей – оракулом, Бочков словно предвидит скорое появление замечательных пушкинских повестей, во многом определивших последующее развитие русской литературы.

Именно Ивановскому обязан А.П. Бочков своем кратким знакомством с Пушкиным. В середине апреля 1828 года Пушкин через Бенкендорфа подал прошение царю определить его в действующую армию в Закавказье. Отказ Николая I поэт счел немилостью, и это послужило причиной его болезненного состояния. 21 апреля 1828 года Пушкин подал новое прошение с просьбой разрешить ему выезд в Париж. По поручению своего начальника А.Х. Бенкендорфа Ивановский поехал к Пушкину в трактир Демута, где тот проживал. Перед выездом к нему по обыкновению зашел А.П. Бочков, и они направились к поэту вместе. Во время беседы, на которой присутствовал Бочков, Ивановскому удалось тактично убедить Пушкина, что отказ императора не означает немилости. Настроение и самочувствие поэта резко улучшились. На прощанье он, радостно улыбаясь, вручил Ивановскому экземпляр поэмы «Цыгане» с дарственной надписью.

«Товарищ мой, в первый раз увидевший Пушкина и зорко в эти минуты наблюдавший его, – писал Ивановский, – был поражен удивлением при очевидности столь раздражительной чувствительности поэта, так тяжко заболевшего от отказа в удовлетворении его желания и так мгновенно воскресшего от верных, гармонировавших с его восприимчивою душою представлений. ”Вот где надо изучать сердце поэта и вообще человека и вот как должно действовать на уврачевание его нравственных недугов, – сказал мой спутник. – Эти минуты никогда не изгладятся из моей памяти”, – заключил он»¹³.

Вероятнее всего, больше с Пушкиным А.П. Бочков лично не встречался. В 1828–1837 годах он паломничал по разным монастырям, но ему, как писал А.А. Чумиков в журнале «Русская старина»¹⁴, «вследствие его слишком идеальных представлений о монашеской жизни никак не удавалось открыть для постоянного пребывания такой монастырь, который бы вполне удовлетворял его желаниям». Бывал он в Козельской Оптиной пустыни, где его наставником стал преподобный старец Лев Наголкин (1768–1841).

Свято – Троицкая Сергиева пустынь. Троицкий собор

Наконец, в 1837 году он поселился в Троице – Сергиевой пустыни близ Петербурга, архимандритом которой с 1833 года был святитель Игнатий Брянчанинов (1802–1867), впоследствии епископ Кавказский и Черноморский. Образованный и талантливый о. Игнатий, автор «Аскетических опытов» и духовных стихотворений, стал наставником и другом А.П. Бочкова. Много лет они состояли в духовной переписке.

В Троице – Сергиевой пустыни Бочков прожил до мая 1844 года. В этот период он часто бывал в Петербурге, где останавливался в доме тестя П.И. Пономарева, на попечении которого остался его сын Алексей. Мальчик был хорошо воспитан, успешно учился в пансионе Журдена, по окончании которого дед определил его к себе в контору. В тот период судьба юноши не внушала опасений.

В 1844–1846 годах А.П. Бочков формально числился в Троицком Гуслицом монастыре Полтавской епархии, а фактически жил в доме епископа Полтавского Гедеона, весьма к нему благоволившего. Преосвященный Гедеон постриг его с именем Антоний 5 ноября 1844 года. 13 декабря 1845 года его рукоположили в иеродиакона и еще через 4 дня – в иеромонаха.

В 1846 году о. Антоний переходит по собственному желанию в Старо – Ладожский Николаевский монастырь Петербургской епархии. Здесь он живет в двухэтажном деревянном доме, окруженном садом и цветниками. На втором этаже в двух комнатах мезонина живут его послушники. В конце 1850–х – начале 1860–х годов одним из них был В.М. Максимов, будущий художник – передвижник.

В 1847–1848 годах о. Антоний совершает свое первое паломничество на Святую Землю. К этому времени относится его письмо оптинским старцам, найденное в архиве Оптиной пустыни и опубликованное духовным писателем С.А. Нилусом. Обеспокоенный французской революцией 1848 года и оскудением христианской веры, о. Антоний писал, предвидя будущие социальные катаклизмы в России и Европе: «Теперь страшен уже не раскол, а общее европейское безбожие. <…> Все европейские ученые теперь празднуют освобождение мысли человеческой от уз страха и покорности заповедям Божиим. Посмотрим, что сделает этот род XIX века, сбрасывающий с себя оковы властей и начальств, приличий и обычаев. <…> Если восторжествует свободная Европа и сломит последний оплот – Россию, то, чего нам ожидать, судите сами. Я не смею угадывать, но только прошу премилосердного Бога, да не узрит душа моя грядущего царства тьмы»¹⁵.

В 1840–1850–е годы о. Антоний переписывался с преподобным Сергием Святогорцем (Семеном Авдиевичем Весниным, 1809–1853), духовным писателем, в 1843–1847 годах подвизавшимся в Пантелеимоновом монастыре на Афоне. В конце апреля 1850 года в письме, адресованном, по всей вероятности, именно о. Антонию, Святогорец пишет о литературном вечере в Москве: «…тут же мой лучший друг, прекрасный по сердцу и чувствам Николай Васильевич Гоголь, один из лучших литераторов. Суждения были о моем пере: все единогласно отдают честь моим талантам…». Скорее всего, вечер был в доме на Никитском бульваре у графа А.П. Толстого, приютившего Гоголя в своей семье, где Святогорец был «принят как домашний»¹⁶.

В 1852 году о. Антоний вновь направляется в путешествие, на этот раз на гору Афон в Греции. Здесь в русском монастыре св. Пантелеимона он делает крупное пожертвование – иконостас для домовой церкви Покрова Пресвятой Богородицы. Этот иконостас произвел неизгладимое впечатление на писателя и философа Константина Леонтьева, жившего в Пантелеимоновом монастыре в начале 1870–х годов. В работе «Пасха на Афонской горе» он писал об иконостасе: «Он не высок, весь сплошной золоченый; размеры его несколько тяжелы, орнаменты не сложны, не кудреваты, строги. Царские врата тоже низки и очень просторны; большие местные иконы только в один ряд, и лики в естественную величину человеческого образа. Если мне не изменяет память, этих икон всего четыре: Спаситель, Божия Матерь, «патрон» монастыря св. Пантелеимон, которого глава хранится внизу у греков, и русский святитель Митрофаний, принесенный нашими на Афон. Все эти иконы превосходной Троице – Сергиевской чеканной работы». Особенное впечатление произвел на Леонтьева лик Спасителя. Иконостас был изготовлен, судя по этому описанию, в соответствии с личными предпочтениями о. Антония в искусстве.

После посещения Афона Бочков направляется снова на Святую Землю, а по возвращении переходит в Новгородский Большой Тихвинский монастырь (ныне Петербургской епархии), но в 1857 году вновь возвращается в Старо – Ладожский монастырь и становится его духовником. В 1857–1858 годах он совершает третье путешествие в Иерусалим через Одессу, а обратно в Россию едет через Италию и Австрию. Его книга «Русские поклонники в Иерусалиме» вышла в свет при содействии профессора Московского университета О.М. Бодянского в 1875 году уже после смерти автора.

В своем повествовании о паломничестве Бочков отходит от канонов путевых заметок. В центре его внимания не только сами достопримечательности и их история, но и быт русских паломников, местные обычаи и этнографические особенности, как в его ранних «Письмах из Ревеля». Вот как он описывает пляски арабов – христиан у Гроба Господня перед схождением Благодатного Огня в Страстную субботу: «Были примеры запрещения их пляски, и вместе с тем замедлялось сошествие Благодатного Огня. Они начинают биением в ладоши и с восклицанием: «Нет веры, кроме веры православной!» обегают кувуклию и галереи, неумолкаемо продолжая свои вопли. Скачут, поднимают детей в воздух, подхватывают поклонников и носят их вокруг Святого Гроба¹⁷. <…> Наступил всеми ожидаемый третий час пополудни, и при отверстии в тишине царских врат митрополит Мелетий, держа в руках пук незажженных свечей, пошел ко Святому Гробу Господню. Его осматривали при входе. <…> Через восемь минут радостное било возвещало всем, что Святой Огонь получен. Радость, как молния, пролетела по всем. Внутренне мы все получили благодать Божию. В одно мгновение огонь запылал сверху донизу по всему храму; все зажигали пуки свечей, которых бывает обыкновенно по 33 в память стольких же лет земной жизни Христа»¹⁸.

В 1850–1860–е годы о. Антоний Бочков пишет много религиозных, политических и юмористических стихов. Его пребывание в Новгородской епархии и знакомство с историей монастырей оказывает влияние на его литературное творчество. Основываясь на предании, услышанном в Зеленецком Свято – Троицком монастыре, в 1852 году он пишет поэму «Зеленецкий лес», дающую представление об его поэтическом творчестве этого периода. Герой поэмы – старый отставной солдат, участник Бородинского сражения, совершающий многолетнее паломничество по монастырям. Незримо путешествует с ним и автор, рисующий суровые картины болотистого северного леса в окрестностях Зеленецкого монастыря, куда направляется солдат. С литературно – художественной точки зрения стихи Бочкова несколько затянуты и уступают лучшим произведениям русской пейзажной лирики, но образны и читаются легко. Зеленецкий лес, жизнь которого описывается автором во все времена года, можно назвать своего рода героем поэмы. Особенно удачно описание мрачного осеннего вечера, когда:

В обители, основанной в середине XVI века преподобным Мартирием Зеленецким, скончался в 1698 году живший на покое бывший настоятель, митрополит Новгородский Корнилий. В поэме живо и лаконично рассказывается, что Петр I, услышав на допросе одного из участников стрелецкого бунта о причастности к делу Корнилия, приказал лишить его сана. Царский гонец прибыл в монастырь, когда святитель уже лежал в гробу.

Гонец так ни с чем и вернулся ко двору. Убедившись в невиновности святителя Корнилия, Петр I отменил указ, но усопший до этого четыре недели не был погребен:

Свои духовные стихи о. Антоний посылал монахине – поэтессе Марии (Елизавете Никитичне Шаховой), с которой состоял в духовной переписке. Они во многом были единомышленниками, и о. Антоний поддерживал матушку Марию, когда у нее возникали проблемы в Старо – Ладожском Успенском женском монастыре, где она подвизалась с конца 1850–х годов.

Старо – Ладожский монастырь

К пребыванию о. Антония Бочкова в Старо – Ладожском Никольском монастыре относится любопытный эпизод. О. Антоний вместе дьяконом Саввой Беляевым и послушником монастыря, литератором Александром Павловичем Башуцким (1803–1876), в прошлом статс – секретарем Госсовета, решили отыскать древний подземный ход, проложенный из Ладожской крепости на противоположный берег реки. «Искатели приключений» в рясах прошли по подземному лабиринту, начинавшемуся от юго – восточной угловой башни крепости, совсем недалеко. Удушливый воздух, рыхлая и зыбкая почва под ногами остановили их. Об этом происшествии был опубликован очерк спустя много лет в журнале «Гражданин» (1884).

В Старо – Ладожском монастыре весной 1859 года с о. Антонием познакомился известный военный историк князь Николай Сергеевич Голицын (1809–1892), который на Страстной неделе окормлялся у него как у духовника. Князь с большим уважением и даже благоговением относился к нему. «Сблизясь с о. Антонием, я нашел в нем весьма умного и как светски, так и духовно высокообразованного человека, по своему несколько восторженному характеру имевшего свои личные, особенные, идеальные понятия об истинном иночестве, которым не соответствовали его понятия о состоянии его у нас. Его идеалом была созерцательная иноческая жизнь, и он не сочувствовал… внутренней жизни наших монастырей, сопряженной с разнообразными административными и сельскохозяйственными заботами»²⁰, – писал Н.С. Голицын.

Мнение о. Антония о монашестве разделял святитель Игнатий Брянчанинов, о чем писал ему в письме от 3 января 1863 года, отправленном из Николо – Бабаевского монастыря: «Важная примета кончины монашества – повсеместное оставление внутреннего делания и удовлетворение себя наружностью напоказ. Весьма часто актерскою наружностию маскируется страшная безнравственность. Истинным монахам нет житья в монастырях от монахов – актеров»²¹.

Череменецкий монастырь.

Фото конца XIX века

Письмо было адресовано о. Антонию уже в Череменецкий Иоанно – Богословский монастырь (в 20 км от г. Луги), куда он был назначен настоятелем в июне 1862 года. До этого он два года был настоятелем Свято – Введенского Островского монастыря, причем с марта 1861 года в сане игумена. Хоть благодаря руководству о. Антония заштатная Череменецкая обитель стала восстанавливаться и украшаться, своими обязанностями он тяготился, что не укрылось от Н.С. Голицына, посетившего монастырь в первой половине 1860–х годов. В 1866 году игумен Антоний по собственному заявлению был уволен на покой и в том же монастыре пробыл до апреля 1871 года.

Эти годы были омрачены тяжелым состоянием его сына Алексея, к сожалению, не унаследовавшего ни деловой сметки деда, ни литературных и духовных наклонностей отца. Получив после смерти П.И. Пономарева большое состояние, молодой человек поддался всевозможным соблазнам по примеру своих двоюродных братьев, бездумно проматывавших наследство. Бывшие сахарные заводы он продавал за бесценок, лишь бы скорее выручить деньги на разгульную жизнь. В 1861 году святитель Игнатий Брянчанинов в письмах высказывал сочувствие о. Антонию по поводу такого поведения сына, советовал молиться о нем, поручая его милости Божией. Но молитвы не помогли. Следствием невоздержанной жизни Алексея Алексеевича Бочкова стал тяжелый паралич. Его привезли к отцу из Парижа в беспомощном состоянии: он не мог двигаться и даже говорить. Прожил он, вероятно, недолго.

В 1860–е годы, несмотря ни на что, о. Антоний не оставляет творчества, пишет стихи, автобиографические заметки, делает зарисовки, продолжает активную переписку с матушкой Марией Шаховой, со святителем Игнатием Брянчаниновым. Летом 1864 года Бочков посетил владыку, жившего в Николо – Бабаевском монастыре Костромской епархии, вел с ним духовные беседы, читал свои произведения. В письме от 11 августа 1864 года, полном благодарности за утешение, доставленное посещением, святитель писал: «Особенно признателен Вам за то, что Вы захотели познакомить меня со стихотворениями Вашими, с Вашим прекрасным талантом, которому даю всю справедливую цену. Мать Мария по отъезде Вашем еще прочитала мне некоторые сочинения Ваши. Все дары Бога человеку достойны уважения. Дар слова несомненно принадлежит к величайшим дарам. Им уподобляется человек Богу, имеющему Свое Слово. <…> В воображении моем уже рисуется книга стихотворений Ваших, достойно именуемых и священными, и изящными. О! да увижу событие ожидания моего, да возрадуюсь о нем радостью духовною!»²².

К сожалению, стихотворения Бочкова не были изданы и ходили в списках среди его знакомых и духовных чад. В частности, несколько стихотворений имелось у Н.С. Голицына. Ныне их можно отыскать лишь в архивах²³. Некоторое представление об их содержании можно почерпнуть из письма Игнатия Брянчанинова к о. Антонию от 16 декабря 1864 года: «Несомненно, что в стихотворениях Ваших встречается то чувство, которого нет ни в одном писателе светском, писавшем о духовных предметах, несмотря на отчетливость стиха их. Они постоянно ниспадают в свое чувственное и святое духовное переделывают в свое чувственное. <…> Мне очень нравится метод Пушкина по отношению к его сочинениям. Он подвергал их самой строгой собственной критике, пользуясь охотно и замечаниями других литераторов. Затем он беспощадно вымарывал в своих сочинениях излишние слова и выражения, также слова и выражения, сколько – нибудь натянутые, тяжелые, неестественные. От такой вычистки и выработки его сочинения получали необыкновенную чистоту слога и ясность смысла. Как они читаются легко! В них нет слова лишнего! <…> Прочитав Ваши стихотворения и дав в себе сформироваться впечатлению от них, нахожу, что и Вам необходим этот труд»²⁴. В последней фразе звучит и совет, и критика произведений Бочкова. Надо отметить, что сам святитель Игнатий Брянчанинов, судя по переписке, с благодарностью принимал советы и замечания о. Антония относительно своих сочинений.

Весной 1871 года о. Антоний перешел в подмосковный Николо – Угрешский монастырь по приглашению его настоятеля архимандрита Пимена (Мясникова). Старец, раньше не раз бывавший на Угреше, поселился на покое в уединенном домике в Петропавловском скиту, что на берегу живописного пруда. Келья его, построенная для тогда уже покойного бывшего настоятеля Илария, в схиме Илии, была удобной и просторной. Здесь, казалось, о. Антоний нашел место, почти удовлетворяющее его представлениям о созерцательной монашеской жизни, как в первые века христианства. Иногда он участвовал в монастырских богослужениях, например, в праздничной соборной службе 27 августа 1871 года, в день именин архимандрита Пимена.

Настоятель, симпатизировавший старцу, так отзывался о нем: «Отец Антоний был человек весьма тихого и кроткого характера, и с ним было бы жить весьма легко, если бы он имел поболе силы воли и не так легко смущался иногда весьма ничтожными обстоятельствами»²⁵.

Насельники монастыря относились к о. Антонию с любовью и почтением. Один из них, вероятно, духовный писатель Д.Д. Благово, посылая фотографию старца О.М. Бодянскому, готовившему к изданию книгу «Русские поклонники в Иерусалиме», писал: «Не правда ли, что эта голова чисто античной красоты, как говорят художники, и могла бы служить типом для изображения апостола. Вглядитесь в это высокое чело: сколько величия, спокойствия и богомыслия прочитаете вы на нем! Какая глубина и кротость во взгляде! Как прекрасен профиль! Как в целом все черты одна другой соответственны! Весьма немного, редко случается встречать такие идеально – прекрасные и художественно – правильные старческие обличия!»²⁶.

Однако спокойная жизнь престарелого игумена продолжалась менее года. В Москве разразилась страшная эпидемия тифа.

Петропавловский скит Николо – Угрешского монастыря. Фото начала XX века

Екатерининская больница для чернорабочих, находящаяся на Страстном бульваре, была переполнена. Больных и умирающих было так много, что приходское духовенство не успевало совершать необходимые требы: исповедь, причастие, соборование, отпевание. Зимой 1872 года митрополит Московский Иннокентий подписал воззвание к монашествующим с приглашением добровольно служить страждущим в больницах. Одним из первых на него откликнулся о. Антоний Бочков. Вот что писал об этом поступке старца Н.С. Голицын: «Дружественно расположенный к нему архимандрит Пимен из участия к нему представлял ему, что идти на призыв в Москву – значило идти почти на смерть. Но о. Антоний в порыве христианского милосердия к ближним с мужеством и твердостью настоял на своем решении идти в Москву

– и пошел. Едва прибыв туда, в Екатерининскую больницу, он сразу же приступил к исправлению духовных треб для всех больных и умиравших от тифа, исправлял их ежедневно, еженощно и почти ежечасно, не имея при этом почти ни минуты покоя, отчего, конечно, истомился, ослабел, получил расположение к заразе, заразился и слег в постель»²⁷.

О роковых последствиях этой болезни архимандрит Пимен писал: «Как первый делатель, он установил надлежащий порядок при отправлении треб и, как добрый пастырь, а не как наемник, положил душу свою за ближних. Во время пребывания своего в больнице он заболел. Я предлагал ему возвратиться в монастырь, но он не пожелал, говоря: «Ежели такова воля Божия, то я желаю умереть на подвиге». Желаемое им исполнилось: он скончался апреля 5, 1872 года»²⁸.

В этой смерти есть нечто романтическое. Подобно герою своей ранней повести «Красный яхонт» благородному рыцарю Альфреду фон Меллину, ценой смертельного ранения спасшему незнакомого ему еврея от разбойников, о. Антоний, не щадя себя, спасал души погибающих от тифа бедняков. Своими жизненными принципами и понятиями об истинном монашеском служении он не поступился.

Похоронили старца в Петропавловском скиту Николо – Угрешского монастыря слева от церкви. Н.С. Голицын писал²⁹: «Глубоко чтя память почившего, я в июле 1879 года посетил могилу его и за панихидой по нему горячо молился об упокоении души того, который ради Христа столь доблестно пожертвовал собою и своею жизнию на благо страдавшей и умиравшей меньшой братии своей».

Елена Егорова

1 Русская старина, 1889, N№ 7. С. 113.

2 Календарь муз на 1826 год. – Спб., 1826. С. 70.

3 Русская старина, 1889, N№ 7. С. 113.

4 Там же. С. 116.

5 Там же. С. 115.

6 Там же. С. 117–118.

7 Календарь муз на 1827 год. – Спб., 1827. С. 125–126.

8 Там же. С. 164–165.

9 Там же. С. 166–205.

10 Антоний (Бочков). Русские поклонники в Иерусалиме. – М., 1875. С. III.

11 Русская старина, 1874, N№ 2. С. 395.

12 Литературное наследие, 1958. С. 53–54.

13 Русская старина, 1874, N№ 2. С. 399.

14 Русская старина, 1889, N№ 2. С. 377–380.

15 Цитируется по: Сладкопевцев Р. Дегенеративное искусство (вопросы методологии и телеологии) // Царский опричник, 1999, N№ 8.

16 Цитируется по: В. Воропаев. Московский знакомец Гоголя // Православная беседа, 2003, N№ 4.

17 Этот обычай сохраняется по сей день, как и все, что делается перед таинством сошествия Благодатного Огня.

18 Антоний (Бочков). Русские поклонники в Иерусалиме. – М., 1875. С. 94–95.

19 Отрывки из поэмы Антония (Бочкова) «Зеленецкий лес» цитируются по книге: Крушельницкая Е.В… Мартирий Зеленецкий и основанный им Троицкий монастырь. – Спб.: Православная книга, 1998. С. 198–207.

20 Русская старина, 1889, N№ 11. С. 373.

21 Святитель Игнатий (Брянчанинов). Собрание сочинений. Т. 7: Письма. – М.: Благовест, 2001. С. 66.

22 Там же. С. 71–72.

23 ЦГИА, ф. 1680; ИРЛИ, ф. 3589.

24 Святитель Игнатий (Брянчанинов). Собрание сочинений. Т. 7: Письма. – М.: Благовест, 2001. С. 72–73.

25 Воспоминания архимандрита Пимена, настоятеля Николаевского Угрешского мужского монастыря. – М., 1877. С. 209.

26 Антоний (Бочков). Русские поклонники в Иерусалиме. – М., 1875. С. I.

27 Русская старина, 1889, N№ 11. С. 373.

28 Воспоминания архимандрита Пимена, настоятеля Николаевского Угрешского мужского монастыря. – М., 1877. С. 208.

29 Русская старина, 1889, N№ 11. С. 374.

Вторая половина XIX века стала временем нового расцвета Николо – Угрешского монастыря, роста его влияния на духовную жизнь русской интеллигенции. В 1874 году послушником обители становится Константин Николаевич Леонтьев (1831–1891), выдающийся русский философ, публицист, писатель. «Прорицатель грядущей России», «русский Ницше», «консерватор и охранитель» – таковы лишь немногие характеристики этой исторической личности.

Константин Николаевич Леонтьев

У Константина Леонтьева был особый взгляд на развитие общества, собственное понимание прогресса. Главный вопрос для Леонтьева – судьба любимой России. Даже в наши дни поражает точность прогноза, сделанного им по вопросам развития Запада, взаимоотношений Европы и России, исторических судеб русского государства. В своих сочинениях по социально – философским и литературно – критическим проблемам Леонтьев пытается дать ответы на такие актуальные и сейчас вопросы: что такое славянство, правомерно ли понятие «русский человек», что такое государство? Он стремится выявить истоки самобытности России, показать на ее частном случае проявление общих закономерностей жизни, выявить единую основу человеческого существования не только как материального процесса, но и как религиозно – духовного бытия.

В 1870–е годы тяга к Церкви приводит Леонтьева в Нико-ло – Угрешский монастырь, где по совету архимандрита Пимена он поселяется в келье и надевает подрясник. По назначению настоятеля он исполняет самые тяжелые работы: водоноса, сторожа. Несмотря на это, в конце 1874 года он пишет в Москву своему знакомому: «О. архимандрит Пимен – настоятель наш – милостив и снисходителен ко мне вовсе не по заслугам моим…» Новая жизнь брата Константина – под этим именем ступил он на стезю аскета – поначалу принесла успокоение, но оно длилось только полгода: в мае 1875 года Леонтьев по неясным причинам покинул обитель¹.

Пребывание в монастыре расширило горизонты его духовной индивидуальности, усилило наиболее выразительные черты личности. Он все явственнее ощущает себя частицей «того великого и до сих пор неразгаданного целого, которое зовется Россия». Внутренний процесс длительных духовных испытаний получил завершение во внешней форме. Наступил финал, к которому мучительно и трудно шел страстотерпец и подвижник: 23 августа 1891 года состоялось каноническое вступление К.Н. Леонтьева на путь аскезы и бесповоротного отречения от мира. В Предтеченском скиту Оптиной пустыни, в келье старца Варсонофия он принял тайный постриг с именем Климента. Вскоре после этого Леонтьев перешел в Троице – Сергиеву лавру. Здесь 12 ноября 1891 года он умер от воспаления легких. Похоронен К.Н. Леонтьев в Гефсиманском скиту Троице – Сергиевой лавры, возле храма Черниговской Божией Матери.

Короткое пребывание Леонтьева в Николо – Угрешском монастыре сыграло определяющую роль в судьбе другого послушника монастыря – драматурга Соловьева.

Николай Яковлевич Соловьев (1845–1898) родился в Рязани в семье архитектора. Семья переехала в Калугу, где Николай окончил гимназию, затем был учителем. Он поступил вольнослушателем в Московский университет, но нужда заставила молодого человека прервать обучение и стать уездным учителем в г. Мосальске Калужской губернии. Соловьев начал сочинять пьесы, но на сцену их не принимали. Его первая пьеса «Куда деваться» была написана в 1866 году.

В 1874 году он становится послушником Николо – Угрешского монастыря. Соловьев так пишет о причинах, приведших его в монастырь: «Камнепад жизненных невзгод – бедственное материальное положение семьи, вызванное смертью отца, сплошные неудачи на писательском поприще, болезнь матери – стал причиной моего тяжелого душевного состояния, разочарования в жизни и обострения религиозного настроения».

Николай Яковлевич Соловьев

В стенах Николо – Угрешского монастыря послушника из Мосальска взял под свое покровительство Константин Леонтьев. Соловьев показал ему свою комедию «Женитьба Белугина», и Леонтьев, видя одаренность драматурга, передал пьесу А.Н. Островскому, которому она очень понравилась. Сделав некоторые поправки, Островский содействовал постановке пьесы на сцене. Так началось сотрудничество драматургов.

Писатель Петр Михайлович Невежин (1841–1919), как и Соловьев, связанный с Островским творческим сотрудничеством, писал: «Мы не вправе и не будем касаться того, что привело будущего писателя в монастырь, отметим только, что А.Н. Островский, прослышав, что у этого послушника есть пьеса, извлек его из монастыря, поместив на время у себя, переработал найденные листки, и в русской литературе появилась новая пьеса «Счастливый день»².

А.Н. Островский

В начале мая 1876 года Н.Я. Соловьев поселился в имении Островского Щелыково, где они совместно работали над пьесами «Счастливый день» и «Конец – делу венец» («Женитьба Белугина»). В сентябре того же года Островский представил вторую пьесу на конкурс в Общество русских драматургов. По этому поводу в письме от 4 апреля 1877 года Островский писал Соловьеву: «И комиссией, и судьями пьеса Ваша «Конец – делу венец» признана лучшей, но премии ей не назначено. Не огорчайтесь этим, Вы ровно ничего не потеряете. Теперь дорога на сцену ей открыта, и ее, и другую – «Счастливый день» – уже просят для бенефисов. Значит, с будущего сезона Вы будете получать хорошие деньги с театров да, кроме того, возьмете немало и за напечатание пьес в журналах. <…> Главное – Вам нужно успокоиться и непременно писать еще пьесу. Неудачи Ваши, как кажется, кончились, и впереди у Вас несомненный успех»³.

В этом и во многих других письмах Островский называет автором этих пьес именно Соловьева. Наверное, участие Островского в их написании и впрямь было невелико. Чтобы за пьесы хорошо заплатили, чтобы их приняли для постановки в театре, нужно было известное имя, и поэтому уже в письме от 10 мая 1877 года Островский пишет:

«Многоуважаемый Николай Яковлевич, пристроить Вашу пьесу я хлопочу всеми силами и уж кое – что сделал для этого. Продешевить, сохрани Бог: зачем же терять трудовые деньги! Надо сделать так, чтобы заплатили хорошо. <…> А.Н. Островский Теперь прошу Вас прислать поскорей следующую бумажку: «Честь имею уведомить комитет Общества русских драматических писателей, что распоряжение пьесами «Конец – делу венец» и «Счастливый день», написанными мною в сотрудничестве с А.Н. Островским, я предоставляю А.Н. Островскому». Это необходимо по постановлению общего собрания 25 октября 1876 года. Искренне преданный Вам А.Н. Островский».

Вероятно, Соловьев высказывал сомнения по поводу написания такого заявления, и в письме ему от 19 июля 1877 года Островский поясняет: «Это заявление прав собственности не передает. Оно передает только право распоряжаться пьесой, то есть ставить ее, отдавать в бенефис… Но для того чтобы поскорей пустить пьесы в ход, я должен был иметь от Вас такое заявление, иначе я распоряжаться ими не мог».

Далее в письме следуют денежные расчеты: «С императорских театров Вы будете получать деньги сполна. С провинциальных театров в Обществе гонорар будет расчисляться между нами пополам, но и тут из своей половины я могу согласиться взять только некоторую часть за свой труд. Таким образом, к нынешней осени Вы будете получать довольно значительный доход, а если напишете третью пьесу, то Вам вполне независимое положение будет обеспечено, чего я только и желаю».

Актриса В.Ф. Комиссаржевская в роли Вари в пьесе «Дикарка». 1880 г.

Творческое сотрудничество Н.Я. Соловьева с А.Н. Островским длилось пять лет. Совместно ими были написаны три пьесы: «Счастливый день», «Дикарка» и «Светит, да не греет». Для работы над этими пьесами Николай Яковлевич обычно приезжал в Щелыково и оставался там надолго. Когда же ему приходилось отлучаться, то между драматургами шла оживленная переписка. В полном собрании сочинений А.Н. Островского опубликовано более сорока его писем к Соловьеву, начинающихся неизменным приветствием: «Многоуважаемый Николай Яковлевич» и подписанных: «Искренне преданный Вам А. Островский».

Из писем видно, что великий мастер был очень заинтересован в творческом сотрудничестве с молодым драматургом. Комедия «Дикарка» была опубликована в журнале «Вестник Европы», 1880, N№ 1 за подписями сначала Соловьева, а затем Островского. Это свидетельствует о том, что великий драматург высоко ценил своего соавтора, поэтому кажется несправедливым, что с некоторых теперешних афиш перечисленных пьес имя Соловьева исчезло.

«Он, бесспорно, даровитый человек, – говорил Островский о Соловьеве, – но это дарование своеобразно; оно совершенно не культивировано и опутано громадой чего – то ненужного, что приходилось счищать, чтобы добраться до зерна»⁴. Однако взаимоотношения Соловьева с Островским были непростыми из – за нелегкого характера Соловьева и постоянного вмешательства Леонтьева, которому не нравилось идеологическое влияние Островского на молодого драматурга. Решив познакомить их, Леонтьев явно переоценил религиозность Соловьева и свое влияние на него.

В борьбе за Соловьева Леонтьев потерпел неудачу, о чем позднее горько сожалел и не оставлял попыток вырвать его из – под влияния маститого драматурга: «Островский все – таки, несмотря на весь поэтический дар свой, несколько нигилист, – внушал он своему бывшему подопечному. – Он ненавидит монашество, не понимает вовсе прелести и поэзии православия, не любит, видимо, с другой стороны, изящного барства. <…> Вы идеально и практически больше выгадаете, если подчинитесь влиянию Островского со стороны формы, а меня будете помнить хоть немного со стороны духа…»

Хотя разночинцу Соловьеву демократизм Островского был близок, усилия Леонтьева не пропали даром. После пяти лет сотрудничества с Островским Соловьев решил работать самостоятельно. Им были написаны пьесы: «На пороге к делу. Деревенские сцены в 3 действиях», «Прославились», «Медовый месяц»⁵.

Во всех своих произведениях Соловьев остался верен школе Островского, показывая нравы провинциального дворянства и чиновничества. Пьесы Соловьева были совершенно лишены того блеска, которым обладали его сочинения, исправленные или дополненные рукой мастера. Наибольший общественный отклик получила постановка пьесы «На пороге к делу» (1879), где знаменитая актриса М.Н. Ермолова проникновенно играла сельскую учительницу.

Однако Островский продолжал внимательно следить за творчеством своего недавнего соавтора. Он писал 13 апреля 1884 года: «Я очень рад, что Ваша работа идет успешно. Из этой пьески можно сделать настоящую конфетку, совершенно законченную в художественном отношении». Он снова предлагает ему сотрудничество: «Если Вы приедете в Москву в первых числах мая, то непременно меня застанете. Если же почему – нибудь Вам нельзя приехать так рано, то вышлите пьесу мне в деревню, я Вас убедительнейше прошу об этом; такие сюжеты приходят в голову нечасто, и манкировать ими грех. А лучше всего пришлите мне пьесу в Москву сейчас же, как кончите вчерне, а потом приезжайте, тут мы и столкуемся…» Хотя Соловьев, по – видимому, не откликнулся на предложение своего наставника, переписка между ними продолжалась до самой кончины великого драматурга в июне 1886 года.

Краткое и почти одновременное пребывание Константина Леонтьева и Николая Соловьева в стенах Угреши в 1874 году оказало ощутимое влияние на их судьбы, творчество и личные отношения.

Инесса Антонова

1997

1 Одно из писем К.Н. Леонтьева свидетельствует о том, что причин его ухода из обители было несколько: неготовность к аскетическому образу жизни по состоянию здоровья, безденежье, нервное истощение. Вот что он писал: «В Угреше я старался исполнить все, как мог, но не мог никак приучить себя к слишком уж грубой и простой будничной пище в общей трапезе, а покупать свое было в январе и феврале вовсе не на что; я до того ослабел от голода и заболел Великим постом от какой – то нервной одышки, что сам архимандрит угрешский благословил меня пожить на воле в деревне, а осенью вернуться, если захочу, в монастырь» (Леонтьев К.Н. Избранные письма. 1854–1891. – Спб., 1993. С. 115). Примечание Е.Н. Егоровой.

2 А.Н. Островский в воспоминаниях современников. – М., 1966. С. 267.

3 Письма А.Н. Островского к Н.Я. Соловьеву цитируются по изданию: Островский А.Н. Полное собрание сочинений. – М.: ГИХЛ, 1953. Т. XV. С. 82–83.

4 Невежин П.М. Воспоминания об А.Н. Островском. ЕИТ, 1910. Т. VI. С. 8.

5 Пьесы Соловьева опубликованы в книге: Русская драма эпохи А.Н. Островского. – М.: МГУ, 1984.

В 1870–е годы возрожденная Угрешская обитель стала популярным местом паломничества верующих из разных социальных слоев. В июле 1879 года обитель посетил известный военный историк князь Николай Сергеевич Голицын (1809–1892). Свои воспоминания он опубликовал в духовном журнале «Странник», в N№ 1 за 1880 год.

Н.С. Голицын

Князь Николай Сергеевич Голицын был очень интересной творческой личностью. В 1825 году он окончил Благородный пансион Царскосельского лицея с первой серебряной медалью и поступил на военную службу при штабе Гвардейского корпуса. Он участвовал в русско – турецкой войне 1828–1829 годов, в Польской кампании в 1831 году, дослужился до звания генерал – лейтенанта, в отставку вышел в 1880 году генералом от инфантерии и кавалером семи орденов. Помимо военной службы поле его многогранной деятельности включало преподавание, военно – статистические и картографические работы. Однако известность ему принесло не успешное восхождение по служебной лестнице, вполне подобающее представителю знаменитого дворянского рода, а капитальные труды по военной истории. С 1834 по 1848 год Голицын был профессором кафедры военной истории и стратегии Военной академии. С 1838 по 1848 год он занимался написанием своего главного труда «Всеобщая военная история», закончить который ему помешало назначение директором Училища правоведения, а затем членом Военно – цензурного и Военно – учебного комитетов. Пятнадцать из двадцати запланированных томов «Всеобщей военной истории», охватывающие период от древности до новейших времен, вышли в свет в 1872–1878 годах. К ним примыкает книга «Великие полководцы истории», изданная в двух частях в 1875 году. Эти фундаментальные труды приобрели широкую известность. За описание походов шведского короля Густава – Адольфа Голицын был избран членом Шведской академии военных наук.

Менее известна, но не менее значима деятельность Н.С. Голицына как председателя Миссионерского общества, учрежденного в 1865 году для содействия духовному ведомству в подготовке и обеспечении миссионеров, задачей которых было распространение христианства среди малых народов России, имевших языческие верования. Князь, как глубоко верующий человек, стремился к совершенствованию духовной жизни в обществе. Круг его интересов был весьма широк: опыт церковных братств, подготовка учителей для народных и церковно – приходских школ, бедственное положение сельского духовенства, реформа духовного суда и управления, сохранение традиций церковного пения, влияние духовенства на общественную жизнь России и пути сближения его с православной паствой разных сословий. В своих работах Николай Сергеевич подвергал взвешенной и конструктивной критике церковное управление, предлагал конкретные меры по исправлению сложившегося положения. Сам он жил активной духовной жизнью, по мере возможности посещал православные монастыри, иногда оставаясь в них на несколько дней. Его наблюдения как специалиста – историка и как просто паломника весьма интересны.

Летом 1879 года Николай Сергеевич посетил несколько подмосковных монастырей. До Угреши он побывал в Саввино – Сторожевском монастыре в Звенигороде, Ново – Иерусалимском монастыре в Истре и в Спасо – Бородинском монастыре, основанном на Бородинском поле Маргаритой Михайловной Тучковой (в монашестве игуменьей Марией), вдовой погибшего в 1812 году генерала А.А. Тучкова. Череда паломничеств Голицына, возможно, связана с трауром по его супруге Александре Михайловне, урожденной Григорьевой, скончавшейся 16 октября 1878 года в возрасте 65 лет. Вдовый князь жил тогда со старшей незамужней дочерью Елизаветой (1845–1893); остальные четверо его детей умерли в малолетстве.

«12 июля сего года в 7 часов утра я поехал из Москвы, от пароходной пристани Московского общества туэрного пароходства по Москве – реке, от Москворецкого моста вниз по этой реке в Николо – Угрешский мужской монастырь…»¹ – писал Н.С. Голицын. Речь здесь идет, видимо, о пароходстве Бромлей, основанном в 1872 году. По сухопутной дороге от Спасской заставы ехать надо было 15 верст, а продолжительность водного пути была вдвое больше. Николай Сергеевич поплыл на пароходе, чтобы полюбоваться живописными берегами и стоящими на них монастырями. «…На левом возвышенном берегу взорам представляется Симонов монастырь с его громадной вышины колокольней, видной отовсюду на далеком расстоянии, и прилегающей к монастырю Симоновскою слободой. А после поворота реки на запад и потом на юг на правом берегу видны Данилов монастырь и возле него Даниловская слобода. Версты две ниже река делает поворот на северо – восток, потом на восток и юг и протекает мимо четырех селений и Перервинской слободы, возле Николо – Перевинского монастыря на левом низменном берегу. <…> Версты две ниже, встретив на пути крутые высоты, на вершине которых расположено историческое село Коломенское, река снова делает крутой поворот к югу и затем к востоку. Село Коломенское с его старинными, замечательными в архитектурном отношении церквями и теремами царя Алексея Михайловича с реки представляет прекрасный вид. В направлении к востоку река протекает 8 верст между плоскими берегами и низменными местностями, а затем опять делает крутой поворот к югу и версты 4 далее – на восток. Наконец еще три версты далее она протекает мимо Николо – Угрешского монастыря, расположенного на открытой и покатой местности в расстоянии от берега около 2 верст. Таким образом, Москва – река на протяжении тридцати с лишком верст течения своего от Москвы до Николо – Угрешского монастыря делает всего девять более или менее крутых изгибов, извиваясь подлинно ужом», – замечает Голицын. Неудивительно, что Николай Сергеевич столь подробно описывает течение реки: лет за 20 до своего паломничества на Угрешу он состоял членом Комитета для начертания общего плана водных и сухопутных сообщений в Российской империи.

Пароход на Угрешской пристани. Фото 1920–х гг.

«Пароход, на котором я ехал, пристал в виду монастыря не у левого берега [реки], а в левом водоотводном канале ее, где у пристани устроена деревянная крытая галерея для пассажиров и имеются крытые экипажи для перевозки их в монастырь. В одном из них я и доехал до монастыря и через южные ворота в каменной ограде его вступил в прекрасную аллею высоких и густых растений, по которой дошел прямо к высокой колокольне и из – под ворот внизу нее – к большой каменной гостинице за оградой монастыря, – продолжает свой рассказ Голицын. – Уже с первого шага за южную ограду я был приятно поражен видом цветущих растений и благоуханием цветов, рассаженных внутри монастырского двора. Я уже перед тем давно и много наслышался, что Николо – Угрешский монастырь славится своим цветоводством и садоводством и что цветы его занимают видное место на цветочных выставках в Москве. Здесь я удостоверился в справедливости этого: все внутреннее пространство в черте ограды представляет в западной половине вид прекрасного благоуханного цветника, а в восточной – тенистого сада с большими развесистыми деревьями вокруг большого, чистого и рыбного пруда, с аллеями, мостами, теплицами и прочим. Все это произвело на меня весьма благоприятное первое впечатление, тем более что я видел везде хорошие каменные здания и множество таких же церквей вокруг главного собора посередине».

Угрешские сады и цветники произвели на Голицына неизгладимое впечатление, как и на многих других паломников. Хозяйство здесь велось с учетом последних достижений агрономической науки. Архимандрит Пимен с 1870 года был действительным членом Общества любителей садоводства. На межевых планах монастыря того периода видно, что сады также были за территорией обители к востоку, а в плодородную пойму Москвы – реки занимали огороды. На детальном плане 1877 года отчетливо видны сады, цветники, пруды, Никольский собор посередине и вокруг него колокольня, братские корпуса, больница, богадельня, несколько церквей: Успенская, Скорбященская, Казанская с нижней церковью Василия Парийского.

После молебна в соборе перед чудотворной иконой святителя Николая Голицын имел краткую беседу с архимандритом Пименом, а затем осмотрел монастырь. «В ските, слева от небольшой Скитской [Петропавловской] церкви, я поклонился могиле жившего в нем на покое, близко известного мне и глубоко уважаемого мною о. иеромонаха Антония Бочкова², бывшего сначала в Сергиевской пустыни близ Петербурга, потом в Старо – Ладожском Николаевском монастыре и, наконец, игуменом Лужского Череменецкого Иоанно – Богословского монастыря», – рассказывает Николай Сергеевич. На следующий день по его просьбе в Скитской церкви отслужили по о. Антонию панихиду с литией на его могиле.

В своей статье о Николо – Угрешском монастыре Н.С. Голицын кратко излагает историю обители, пользуясь книгой «Воспоминания архимандрита Пимена», вышедшей в Москве в 1877 году. Автор обстоятельно перечисляет все 11 освященных к тому времени церквей и престолов, указывает в них основные достопримечательности. Кроме того, он замечает, что «7 этих церквей и приделов устроены богатыми московскими купцами (Александровым 3, Пятницким 1, Рогаткиным 1, Васильевым 1 и Куманиным 1), а 2 на счет монастыря». По мнению автора, расцвет обители стал возможен благодаря усердию и заботливости архимандрита Пимена, «весьма опытного и искусного строителя», умеющего привлекать щедрых жертвователей.

Особое внимание князь уделяет благотворительным учреждениям монастыря: богадельне, странноприимному дому, народному училищу. «Богадельня, устроенная в монастыре первоначально на 14 кроватей, мало – помалу возросла в настоящее время до 45. В нее принимаются люди всякого звания без различия, убогие, престарелые и слабые. Трапеза у них отдельная, но монашеская, а одежда – послушническая». Надо сказать, что старцы из богадельни составляли довольно существенную часть насельников монастыря, которых тогда было 175 человек.

Голицын пишет, что в странноприимном доме, расположенном в черте ограды напротив гостиниц, «неимущие богомольцы простого звания могут жить трое суток бесплатно, на монастырском содержании». В 1860–е годы все монастырские гостиницы были бесплатными, но позднее в связи с возросшим потоком паломников из состоятельных слоев общества, которых монастырю стало весьма накладно содержать за свой счет, в гостиницах была введена плата. Безвозмездно, как писал Голицын, подавалась пища с монастырской трапезы. Только на странноприимный дом монастырь ежегодно тратил 1500–2000 рублей, при этом там находили приют 15–20 тысяч человек в год. Значительны были ежегодные затраты и на содержание больницы и амбулатории (около 1500 рублей), куда обращалось за помощью около 5000 человек в год³. Неимущим бесплатно выдавались лекарства, а на умерших бедняков – гробы.

План владений Николо – Угрешского монастыря. 1877 г. Фрагмент.

РГАДА, ф. 1205, оп. 1, ед. хр. 62 Обозначения: 1. Никольский собор. 2. Казанская церковь. 3. Церковь Богородицы «Всех скорбящих Радость». 4. Колокольня, Успенский храм, настоятельский корпус. 5. Святые ворота. 6. Гостиницы. 7. Архиерейский дом с церковью Сергия Радонежского. 8. Скит с Петропавловской церковью. 9. Кладбище. 10. Средний пруд. 11. Верхний пруд. 12. Народное училище.

Гостиницы Николо – Угрешского монастыря. Вид с запада. Фото начала XX века

В публикации Голицына интересны такие сведения об Угрешском народном училище, новое здание которого было освящено в 1873 году: «На лугу перед училищем – снаряды для гимнастических упражнений, а со времени введения общей воинской повинности ученики обучаются отставными унтер – офицерами военной гимнастике. Учреждение при монастыре такого рода народного училища есть великая заслуга архимандрита Пимена и достойный подражания пример…»

Николай Сергеевич с военной обстоятельностью описывает расходы и пожертвования, поступившие в монастырь. Так, на строительство ограды, скита и монастырских зданий было израсходовано за несколько лет 200 000 рублей серебром, на устройство трех каменных гостиниц – 70 000 рублей, на строительство училища – 40 000 рублей.

Рассказывая о церковных службах, Н.С. Голицын отмечает, что всенощные бдения по монастырскому общежительному уставу длинные – по 4–5 часов, вечерня в будни начинается в 6 часов вечера (зимою в 5 часов), а накануне воскресных и праздничных дней в 4 часа. Служится три литургии (вероятно, в разных храмах): в 6 часов утра, в 7 часов и поздняя – в 9 часов утра. «Словом, в Николо – Угрешском монастыре церковные службы, пение и все прочее совершается точно так, как в Киево – Печерской лавре по древнему преданию», – заключает автор.

В день прибытия князя в монастырь погода была дождливая, поздно вечером пошел ливень, но еще до него Николай Сергеевич успел осмотреть монастырь и отстоять вечерню в Никольском соборе. Его наблюдения, касающиеся архитектуры и внутреннего убранства собора, весьма ценны: «Характер постройки его – почти общий всем нашим древним церквям до 2–й половины XV века и времен Ивана III и преемников его: та же форма квадрата или продолговатого четвероугольника, внутри крестообразная с аркой на двух столбах, поддерживающих купол и отделяющих собственно церковь с иконостасом и алтарем от трапезы… с некоторыми лишь особенностями и различиями в размерах и украшениях. Так, собор Николо – Угрешского монастыря, весьма почтенный своею древностью, внутри и снаружи представил мне немало сходства с собором посещенного мною пред тем Саввино – Сторожевского монастыря, а впоследствии – с Троицким собором лавры преподобного Сергия. Он несколько обширнее этих двух последних и имеет форму более продолговатого четвероугольника, нежели квадрата. Помост его возвышен над землею на несколько ступеней, ведущих в него через северные и западные двери, с сению над каждыми из них». Эти соображения Н.С. Голицына подтверждают мнение некоторых современных архитекторов о том, что Никольский собор был построен в конце XIV – начале XV века. Ныне при его воссоздании фасадам совершенно правильно придано сходство именно с теми древними храмами других монастырей, о которых писал военный историк Голицын.

«Храмовая явленная и чудотворная икона святителя Николая, небольшого размера, в золоченой ризе, находится справа возле иконы Спасителя. А вне собора, против алтаря его, на возвышенной в несколько ступеней площадке, на сухой сосне с обрубленными ветвями, находится другая икона святителя Николая, в память явления подлинной Донскому, а перед нею – небольшая часовня, также с его иконой. Богомольцы, посещающие монастырь, при входе в него и в собор и при выходе из них имеют обыкновение поклоняться обеим этим иконам, на сосне и в часовне». Позднее на этом месте возвели стоящую здесь и поныне часовню в память явления образа Николая Чудотворца Дмитрию Донскому. Часовня была освящена в сентябре 1893 года, а спил сосны, о которой писал Голицын, хранился в ней как святыня до закрытия монастыря в 1925 году.

Погожим утром 13 июля Николай Сергеевич отстоял утреню в Никольском храме, раннюю обедню в Казанской церкви и панихиду в скиту по о. Антонию Бочкову. Перед отъездом он вновь посетил архимандрита Пимена, поблагодарил его за теплый прием, приобрел предложенную ему книгу «Воспоминаний» и брошюру о праздновании 25–летия настоятельства преподобного Пимена 16 октября 1878 года.

В обратный путь Голицын отправился вновь по Москве – реке на теплоходе, который отплыл в 11 часов. Любование живописными москворецкими берегами в ясную и жаркую погоду доставило князю истинное удовольствие.

В конце своего рассказа Николай Сергеевич сравнивает Угрешский монастырь с обителями, где он побывал ранее: «В нем глубокая и почтенная древность, как в Саввине монастыре, соединилась с числом и богатством храмов и зданий Нового Иерусалима, хотя и в меньшей степени, и с пустынным расположением среди полей и лесов, подобно Бородинской обители, но с присоединением сверх того существенных отличий от них. Таковыми считаю: строгий (Студийский) устав древних общежительных монастырей наших, более значительные материальные средства, владения и доходы, заслуживающие особого внимания цветоводство и садоводство и особенно прекрасные благотворительные учреждения: больница, богадельня, странноприимный дом и – венец их – народное училище. Все это – несомненный плод 26–летнего благодетельного и замечательного настоятельства о. архимандрита Пимена».

Елена Егорова

1 Здесь и ниже приводятся выдержки из статьи: Голицын Н.С. Николо – Угрешский мужской монастырь // Странник, 1880, N№ 1. С. 35–49.

2 Подробнее см. очерк «Игумен Антоний – инок и литератор».

3 Например, в 1909 году на приеме в амбулатории побывало 5600 человек из окрестных деревень, в странноприимном доме останавливалось 12 200 мужчин и 6400 женщин. На содержание больницы было потрачено 1500 рублей, странноприимного дома – 1900 рублей, богадельни – 3050 рублей, что вместе составило около 6500 рублей (РГАДА, ф. 1205, ед. хр. 105).

«Общежительная Угрешская обитель находится в 15 верстах от Москвы. Местоположение монастыря очень живописное. Обитель красуется на небольшой площади, окруженной скатами холмов и гор. Невдалеке протекает Москва – река, орошающая обширные луга, которые окаймляют со всех сторон местность монастыря. К обители со всех сторон примыкают села и деревни, красиво раскинутые по берегу Москвы – реки» – так начинается рассказ о Николо – Угрешском монастыре в путеводителе «Православные русские обители», выпущенном в 1903 году в Петербурге книгоиздательством Сойкина. В то время Николо – Угрешский монастырь был широко известен, и довольно подробные сведения о нем включались во все солидные путеводители и книги о монастырях.

Особенный интерес представляет статья об Угреше в одном из самых старых изданий, вышедшем в Москве в Университетской типографии в 1852 году под названием «Полное собрание исторических сведений о всех бывших в древности и ныне существующих монастырях и примечательных церквах в России». В подзаголовке значится: «Составлено из достоверных источников Александром Ратшиным». Эта книга не содержит иллюстраций, она издана на несколько шероховатой желтоватой (или пожелтевшей) бумаге. Вот что сообщает составитель об Угреше: «УГРЕШСКИЙ – НИКОЛАЕВСКИЙ [монастырь], мужской, 3 класса, под управлением игумена; в 15 верстах от Москвы, на левом берегу Москвы – реки, на урочище, издавна известном под именем Угреши, около коего протекает река, называемая также Угрешею. Обитель сия есть одна из древнейших в ближних окрестностях Москвы: она основана в 1381 году В.К. [Великим Князем] Дмитрием Донским по обету его перед Куликовскою битвою. Есть предание, что здесь В.К. Дмитрию, когда он шел с воинством против Мамая, явилась чудесно над высокою сосною икона святителя Николая, и благочестивый внук Калиты через год после знаменитого похода построил на этом месте деревянную церковь во имя святителя Николая и учредил иноческую обитель. Хотя летописи и молчат о подробностях основания сего обетного храма, но полагать можно, что при этом случае присутствовали как сам В.К. Дмитрий с двоюродным братом своим Владимиром Андреевичем Храбрым, так и святой митрополит Киприан с Сергием Радонежским…»

Этот текст не лишен неточностей. По нашему мнению, годом основания монастыря следует считать 1380 год, поскольку в предании говорится о молебне, совершенном благоверным князем Дмитрием Донским на Угреше по возвращении с поля Куликова и повелении его об открытии обители. Хотя монашеская жизнь началась здесь, вероятнее всего, именно в 1381 году. Возможно, самая первая временная церковь была деревянной, но археологические данные свидетельствуют о том, что вскоре в Николо – Угрешском монастыре был построен каменный храм.

Далее Ратшин кратко пишет об основных событиях из истории Угрешского монастыря: о разорении в 1521 году татарскими ханами Магмет – Гиреем и Саип – Гиреем, о встрече в 1555 году древнего чудотворного образа Николы Великорецкого, который везли из Вятки Москвой – рекой на реставрацию в столицу, о пребывании самозванцев Григория Отрепьева (в 1602 году) и Лжедмитрия II с Мариной Мнишек (в 1610 году), о сборе у стен обители дружин Первого ополчения против польской интервенции в 1611 году и защите окрестностей от набегов атамана Салкова в 1609 году. О дальнейшей истории обители сообщается, что «в XVII веке по вступлении на престол царя Михаила Федоровича монастырь был возобновлен». Такая подборка сведений наводит на мысль, что тем «достоверным источником», которым пользовался составитель, была «История государства Российского» Н.М. Карамзина, в которой упоминаются все эти события.

Вот что в путеводителе говорится о храмах обители: «Ныне здесь 3 церкви:

1) Соборная Николая Чудотворца, построенная каменная, как можно судить по стилю зодчества, в конце XV века¹. В ней находится много древних икон, вероятно, принесенных сюда Великими Князьями Русскими, уважавшими обетную обитель героя Донского:

а) храмовой образ Николая Чудотворца, тот самый, который, по преданию, явился здесь победителю Мамая; письмо ее весьма древнее; старинный оклад с сей иконы византийского дела, украшенный разноцветною финифтью, хранится в ризнице; а вместо него икона имеет новую богатую ризу;

б) явленный образ Божией Матери, называемый «Взыграние»; празднество ему совершается 7 ноября;

в) Нерукотворенный Спасов образ, греческого стиля, носящий в себе признак глубокой древности;

г) также редкий и едва ли не древнейший образ Иоанна Крестителя в современном окладе из тонких серебряных вызолоченных и чеканных листов;

2) Успения Божией Матери, где Царские врата обращают внимание по своей древности: они сооружены еще в XV веке и находились прежде в бывшем в Москве Ивановском женском монастыре, откуда при переделке тамошнего иконостаса перевезены сюда.

3) Иоанна Предтечи».

Ратшин ничего не сообщает о приделе святой Марии Египетской, освященном 16 сентября 1851 года, что вполне оправданно, поскольку книга могла быть сдана в набор раньше этого события.

В 1899 году Синодальная типография в Петербурге выпустила книгу «Житие и чудеса св. Николая Чудотворца, архиепископа Мирликийского, и слава его в России», составленную А. Вознесенским и Ф. Гусевым. В этой книге имеются сведения о русских православных монастырях во имя святителя Николая. Среди них значительное место отведено Угрешской обители, которая описана довольно поэтичным языком: «На берегу Москвы – реки, на небольшой полянке, среди зеленеющих лугов между скатами холмов чудно рисуется она пред взорами богомольцев своими роскошными храмами и зданиями. Но почитателя святого Угодника и вообще православного христианина, благоговейно стремящегося к святыне, она еще сильнее притягивает к себе своей исторической судьбой и своим чудотворным образом Святителя».

Авторы приводят текст предания² об основании монастыря, последующая история которого изложена сжато, но весьма поэтично. Особое внимание авторов обращено ко времени наибольшего расцвета монастыря: «Самые славные времена обители падают, несомненно, на первую половину ее существования, XVI и XVII века, когда еще живо чувствовались Русью радость об освобождении от несносного ига и благодарность святителю за помощь в этом великом деле… Близкая к подмосковным государевым отчинам и к Москве обитель называлась «царским монастырем», «государевым богомольем», и путешествия сюда первых царей Русских назывались «Угрешскими походами». Часты были эти походы…»

Вид на колокольню и Никольскую часовню. Фото 1912 г.

С сожалением описывая плачевное состояние обители в начале XIX века, авторы с воодушевлением говорят о ее возрождении: «Но вот начиная с 1840 года, времени игумена Илария и его преемника архимандрита Пимена, обитель снова начала оживать. Слава чудотворного образа Угрешской обители снова потянула к ней сердца православных богомольцев, и обитель, ныне хотя третьеклассная, по внешнему своему благоустройству, благотворительности и благолепию снова может занять место среди первоклассных наших обителей. Она обстроена богатым каменным зданием, кругом нее прекрасная каменная ограда, внутри ее до последнего времени было 11 церквей, а в недавнем 1894 году освящен новый прекрасный двенадцатый храм – великолепный собор имени Спаса Преображения, заложенный в 1888 году³ в память 500–летия обители. <…> Еще более драгоценен для православного человека Николаевский собор обители, находящийся посредине ее, небольшой, каменный, древний, неизвестно, кем и когда построенный, много раз поновлявшийся…»

Далее рассказывается о двух чудотворных образах святителя Николая – явленном Угрешском и резном Радонском (т. е. Радонежском). Высокую колокольню монастыря авторы сравнивают с «белой огромной свечой». Интересные сведения они сооб-щают о частицах мощей святителя Николая, хранившихся в Никольском соборе: «…одна частица в среброзлащеной гробнице вместе с частицами останков других святых; вторая – отдельно в особом ковчежце в виде напрестольной дарохранительницы в алтаре на престоле, и принесена в обитель недавно в дар из Рима некоей А. И. Г., на что имеется грамота».

Особое место в книге уделяется благотворительности и просветительской деятельности обители. Указывается, что в ней имеется прекрасная больница, богадельня на 50 человек, двухэтажный деревянный странноприимный дом для богомольцев, три гостиницы на 160 номеров. «Обитель имеет свое народное двухклассное училище в особом большом каменном прекрасном, каком – то узорчатом по архитектуре здании с церковью, и при нем еще отдельный корпус для учителей внизу и для детской больницы вверху».

Интересная подборка угрешских видов помещена в объемном иллюстрированном путеводителе «Православные русские обители», выпущенном книгоиздательством П. Сойкина в 1903 году. В этой книге приводится вольный пересказ предания об основании монастыря. О дальнейшей истории говорится лишь в общих чертах: «Монастырь был и сжигаем, и разграбляем, часто на месте его оставалась только незначительная часть строений обители. Но заступление великого святителя Николая Чудотворца хранило монастырь, и в настоящее время эта обитель является одною из цветущих русских пустыней».

Далее перечисляются все одиннадцать храмов обители, кроме придела во имя преподобной Марии Египетской, которую составители не считают самостоятельным храмом, и даются полезные для паломников путевые сведения: «Проезд в обитель до станции Люберцы Московско – Казанской железной дороги, в 6 верстах от монастыря. В последнее время летом установлено пароходное сообщение между Москвой и монастырем». Добавим, что водный маршрут на Угрешу был организован пароходством Н.Э. Бромлей. Ежедневно пароход «Ярославль» отчаливал от Большого Устьинского моста в 11 часов утра, а обратный рейс начинался в 8 часов вечера. В воскресные и праздничные дни устраивался дополнительный рейс. В разные годы время отправления могло отличаться. Например, в 1879 году военный историк Н.С. Голицын отправился из Москвы на Угрешу в 7 часов утра, а обратно из Угреши в Москву на следующий день в 11 часов утра.

Палестинская стена. Фото 1912 года

Статья о Николо – Угрешском монастыре помещена также во «Всеобщем иллюстрированном путеводителе по монастырям и святым местам Российской империи и Афону», составленном А.А. Павловским в 1907 году. Это солидный фолиант в черном кожаном переплете с золотым тиснением, изданный в Санкт – Петербурге на дорогой мелованной бумаге Товариществом И.М. Машистова. Здесь в сокращенном варианте перепечатана история обители из книги А. Ратшина с добавлением некоторых сведений о возрождении монастыря: «С 1850 года⁴ в обители настоятельствовал архимандрит Пимен, небезызвестный в то время деятель. Благодаря его усердию и помощи московского купца П.М. Александрова обитель обстроилась, украсилась и приведена в то состояние, в котором она находится и поныне. При Пимене же монастырь переименован в общежительный». В путеводителе перечисляются 7 основных церквей монастыря, но не упоминаются три храма: св. Василия Парийского при богадельне, св. Сергия Радонежского в Архиерейском доме и во имя Сошествия Святого Духа при народном училище. Есть здесь информация, отсутствующая в других путеводителях: «Внутри монастырской ограды, имеющей 800 саженей длины при 6–7 аршин вышины⁵ кроме церквей есть часовня⁶, хозяйственные постройки, братские корпуса и маленький скит св. Петра и Павла с церковью, куда воспрещается вход женщинам за исключением 26 мая и 29 июня⁷. Кроме того, красивый цветник и пруд. Там же архиерейские палаты, иначе остатки старинных хором, купленных на своз в селе Остров и законченных постройкой в 1870 году. Вне монастыря два пруда, гостиница и странноприимный дом».

Несмотря на небольшие неточности, при чтении старинных путеводителей возникает образ процветающей Угрешской обители, славящейся красотой архитектурного ансамбля, гармонирующего с окружающим живописным ландшафтом, своими святынями и духовными традициями, своей древней историей и широкой благотворительностью.

Елена Егорова

1 По другим данным, Никольский храм построен в конце XIV – начале XV века.

2 См. очерк «Древнее название Угреша».

3 Явная опечатка, следует читать «в 1880 году».

4 Ошибка или опечатка, следует читать «с 1852 года».

5 Неточность: высота ограды была 7–9 аршин, или 5–6,5 метра.

6 Часовен в обители было несколько, но, вероятно, здесь имеется в виду Никольская часовня.

7 В день смерти благотворителя П. Куманина, погребенного в крипте храма, и в престольный праздник.

Особые страницы истории Николо – Угрешского монастыря связаны с именем митрополита Московского Макария (1835–1926). Это были самые трагические годы, когда древнейший и известнейший подмосковный монастырь, насчитывающий без малого 550 лет своего существования и ни разу за это время не закрывавшийся, угасал. В течение 1918–1920 годов в Москве и Подмосковье в основном была завершена национализация церковных и монастырских имуществ. Один за другим закрывались храмы, но среди всеобщей нравственной агонии очагом святости оставались кельи опального митрополита Макария, великого миссионера Алтая, проведшего в стенах Николо – Угрешского монастыря последние восемь лет своей жизни.

Об этом сохранилось немало свидетельств, но наиболее ценными являются воспоминания епископа Серпуховского Арсения (Жадановского), наместника Чудова монастыря, хорошо знавшего и очень почитавшего великого старца. Епископ Арсений часто навещал митрополита Макария в Николо – Угрешском монастыре, присутствовал при его кончине и погребении в Котельниках. Впоследствии владыка Арсений разделил трагическую участь многих священнослужителей, погибших в сталинских застенках. Его «Воспоминания», изданные в 1995 году Православным Свято – Тихоновским богословским институтом, являются одним из немногих дошедших до нас памятников церковной мемуарной литературы XX века. Книга представляет собой серию очерков о величайших подвижниках православия.

Митрополит Макарий, в мире Михаил Андреевич Парвицкий, а по семинарскому прозвищу Невский, родился 1 октября 1835 года в селе Шапкине Ковровского уезда Владимирской губернии, где служил его отец – диакон Андрей Иванович Парвицкий. Михаил был шестым ребенком в семье, едва сводившей концы с концами. В 1843 году нужда заставила Парвицких перебраться в Тобольскую губернию. Затем семья переехала в Томскую губернию, а Миша остался один в Тобольской «бурсе». Мальчик рос кротким и тихим. Тоска по матери выработала у него склонность к уединению, и в семинарии его считали почти отшельником.

После окончания семинарии вторым по успехам среди студентов юноша решил посвятить себя миссионерскому служению.

Он поехал в далекий и неведомый Алтайский край, в самый глухой и отдаленный стан на Телецком озере, где намечалось устройство Чулышманского Благовещенского монастыря. После пострига в марте 1861 года о. Макарий направляется миссионером на служение в Чемальский стан, затем вновь в Чулышман, в Улалу и Чопош. В 1861–1866 годах он занимается печатанием богослужебных книг на алтайском языке в Петербурге, а в 1868–1869 годах в Казани работает над грамматикой алтайского языка вместе с известным востоковедом профессором Н.И. Ильминским, затем вновь служит на Алтае. В 1871 году иеромонах Макарий был возведен в сан игумена и назначен помощником начальника миссии. На нем лежала теперь большая ответственность: ежегодное инспектирование всех миссионерских станов и наблюдение за ведением школьного дела, которое благодаря его усилиям заметно оживилось.

В 1883 году игумен Макарий был возведен в сан архимандрита и назначен главой Алтайской миссии, а уже в 1884 году хиротонисан в епископа Бийского и занимал там архиерейскую кафедру до 1891 года, когда его перевели в Томск.

Все эти годы отца Макария не оставляли заботы и думы о миссии. Он продолжал оставаться ее душой и главным руководителем. Объезжая южные приходы епархии, владыка обязательно посещал Улалу и родной ему Чемал, где им было открыто двухклассное женское училище, выпустившее впоследствии много способных учительниц.

Макарий (Невский – Парвицкий), епископ Томский и Барнаульский

В 1906 году преосвященный Макарий посвящен в сан архиепископа, а в 1912 году был возведен на святительскую кафедру первопрестольной столицы, хотя никогда не стремился занять высокое положение, не заботился о своей карьере и даже как будто не имел для нее внешних данных. Однако «у владыки Макария в прошлом был полувековой миссионерский подвиг, природная способность учительства и продолжительный монашеский, святительский и старческий опыт; он имел приобретенные долголетней жизнью всесторонние познания, даже чисто житейские, практические, во сто крат превышающие всякие академические степени. Все это не могло укрыться от тех, кто был поставлен на страже хранения православия, и смиренного святителя вызвали из далекой Сибири в Москву, – писал в своих «Воспоминаниях» епископ Арсений (Жадановский). – Москва должна была бы радоваться назначению такого светильника, но она, к сожалению, «не познала» его. Гордые, обольщенные своим образованием современники не ценили просветительской деятельности митрополита Макария».

Макарий (Невский – Парвицкий), митрополит Московский и Коломенский

Столичное духовенство не приняло нового митрополита, ведь здесь он продолжал то же учительство, которому была посвящена вся его жизнь. Он старался апостольски наставлять священнослужителей, что многим не нравилось. Сам же митрополит Макарий был во всем образцом для подражания, но, «к сожалению, столь дивного архипастыря современная Москва не приняла. Гордой столице не понравилось его простое учительство, его строго церковное патриархальное направление»¹.

Драма митрополита Макария хоть и совпала по времени с революционными переменами в России, все – таки была другого рода, а происходящие события лишь усугубили ее. После февральской революции в Синод была послана делегация, якобы представляющая всех верующих, с ходатайством провести в Москве выборы нового митрополита. Назначенный Временным правительством обер – прокурор Святейшего Синода Львов в сопровождении военной охраны явился к митрополиту Макарию на Троицкое подворье в Петербурге и насильно, с окриками и угрозами, принудил его подписать прошение об отставке. Под таким ужасным давлением, лишенный какой бы то ни было поддержки, митрополит Макарий уступил и подал требуемое от него прошение.

Возникло очень странное противоречие: митрополит Московский был лишен кафедры по неспособности к управлению, но при этом ему тут же преподнесли от Синода адрес, в котором восхвалялись его деятельность, миссионерские труды на Алтае и любовь к нему простого народа в Москве. К тому же по церковным каноническим правилам, насильственное лишение епископа своей кафедры являлось недействительным, даже если оно произошло по прошению изгоняемого. Написанное под угрозой прошение тем более не имело никакой силы.

Митрополит Макарий был изгнан из Москвы, и «чуть ли не насильственным путем водворили его в Николо – Угрешском монастыре: окружной дорогой повезли Святителя на ближайшую к Угреше станцию, не дав ему даже возможности заехать в Москву и проститься с паствой. Выслана была одна лошадь с весьма грязным экипажем, в котором и перевезли Владыку на место заточения. Добрые люди передавали, что нельзя было без слез смотреть на это унижение Московского митрополита»². Как не вспомнить здесь о судьбе другого узника – мятежного протопопа Аввакума, просидевшего 17 недель в угрешской темнице в 1666 году?!

Вид Николо – Угрешского монастыря. Фото 1894 г.

Митрополит Макарий не смог смириться с совершенным по отношению к нему правонарушением и с теми унижениями, которым он подвергся. Насильно водворенный на Угреше, митрополит испытывал нравственные страдания, так как до конца жизни хотел трудиться на своем поприще. По поводу своего смещения митрополит Макарий сделал заявление сначала устно Святейшему Синоду, а потом письменно патриарху Тихону. Он писал, что был лишен управления Московской епархией без суда и достаточных оснований, с нарушением всех правил.

2 апреля 1917 года митрополит Макарий разослал всем епископам Московской епархии послания, в которых говорилось, что его увольнение – «факт небывалый для Московской митрополии. Московские митрополиты никогда не увольнялись на покой: ни по болезни, ни по старости, ни по слепоте, ни даже при проявлении психического расстройства. Тем более мне не предъявили какой – либо служебной неисправности или запущенности дел».

Противникам святителя Макария одного изгнания оказалось недостаточно. Унижения владыки продолжались и далее. 15 августа 1917 года в Москве открылся Всероссийский Поместный Собор, на котором был избран патриарх Тихон. Опального митрополита не допустили даже на заседания миссионерского отдела. Он обратился к Собору с просьбой хотя бы разобраться в его деле и расследовать справедливость тех обвинений, по которым он был отстранен от управления Московской епархией, считая это необходимым не столько лично для себя, сколько для чести всей Русской Церкви. Однако прошение митрополита Макария долго не рассматривалось. Даже патриарх Тихон как – то мало вспоминал о деле опального святителя, хотя относился к нему с большим уважением, материально поддерживал и навещал его на Угреше.

Собор все – таки внял настойчивому ходатайству сибирских архипастырей – миссионеров и вынес полное оправдание митрополиту Макарию. К сожалению, это постановление не было объявлено всенародно, а лишь негласно было сообщено ему одному. Лишь спустя три года после удаления на Угрешу великий старец был утвержден митрополитом Алтайским. Этот сан он носил до конца своих дней.

Однако злоключения опального владыки не окончились. Кроме унижений и оскорблений, которые ему пришлось вынести от высшего духовенства, «угрешский заточник», как он сам называл себя, подвергся неоднократным оскорблениям со стороны советской власти. Об этом мы находим свидетельства в донесениях самого митрополита Макария патриарху Тихону, в повести «Перед прыжком» люберецкого комсомольца 1920–х годов Дмитрия Еремина, в документальный прозе историка Д.Л. Голинкова³, в прошлом юриста и следователя по особо важным делам, в газетных публикациях того времени.

В газете «Известия» от 8 августа 1918 года под броским заголовком «Обнаружен штаб контрреволюции в покоях митрополита Макария» описал одно из посещений монастыря люберецкий поэт и драматург Степан Петрович Федулов, непримиримый борец с врагами революции: «Обыск начался с покоев самого митрополита Макария, во время которого обнаружено много документов, свидетельствующих о его контрреволюционной деятельности». Автор сообщает, что на письменном столе найдено только что составленное воззвание к православному русскому народу по поводу гибели Николая II. Вот это воззвание:

«По случаю страдальческой кончины бывшего государя императора Николая II.

Не стало верного сына Святой Православной Церкви и ее милостивого покровителя. Не стало того, имя которого было для одних священно, для других – страшно, для иных – невидимо. Нет того, которого некогда встречали радостно, как царя, как еврея Христа, с криком восторга, а потом распяли. <…> Будем же молиться об упокоении души благоверного сына Церкви, потомка царственного дома Романовых».

В статье сообщается, что «игумен монастыря⁴ арестован и препровожден в распоряжение ВЧК по борьбе с контрреволюцией» и что в покоях митрополита Макария был найден проект организации государственной власти путем создания специально для этой цели Союза общин. Пункт первый этого проекта гласил, что все выборы и всякое представительство в России должно осуществляться через приходские общины, чтобы таким образом создать действенную, могущественную и единую власть в стране, какой может быть только власть, опирающаяся на религиозные чувства масс.

Найденные документы свидетельствовали, что митрополит Макарий состоял почетным членом Московского общества военной агитации по укреплению православной веры в России. У владыки при обыске, как пишет газета, были еще обнаружены: устав общества военной агитации; программа и устав крестьянской социалистической партии.

Посещения Николо – Угрешского монастыря представителями новой власти были нередкими. Как правило, они сопровождались унижениями и оскорблениями опального владыки. Вот что писал митрополит Макарий патриарху Тихону об одном из таких «визитов» в своем донесении от 11 октября 1918 года: «В 6 часов вечера, 3 октября, когда началось вечернее богослужение в моей домовой церкви, вошли несколько вооруженных револьверами лиц через парадную лестницу прямо в алтарь, а туда в смежный молитвенный зал, где, по обычаю, я нахожусь во время богослужения»⁵. Направив на митрополита пистолет, вошедшие потребовали указать место хранения денег и ценных вещей, которых, кроме предметов церковного обихода, необходимых при богослужении, по утверждению митрополита, у него никогда не было. Один из пришедших надел на себя облачение и митру, а второй сорвал крестик со скуфьи, бывшей на голове митрополита Макария, и рванул его за бороду. Проведя обыск в ризнице, пришедшие забрали ценную митру с дорогим крестом, две ценные панагии и наперсный крест, сорвали кресты с головных бархатных скуфей. В своем послании митрополит Макарий просит патриарха Тихона прислать ему для временного пользования из патриаршей ризницы митру с крестом.

По поводу описанного события патриарх обратился в Совет Народных Комиссаров и, получив оттуда ответ, что расследование по делу об оскорблении митрополита Макария назначено, препроводил эту официальную бумагу своим письмом:

«Высокопреосвещеннейший Владыка, возлюбленный о Христе брат! Посылаю Вам из ризницы подворья митру с крестом. Не знаю, по голове ли она окажется Вам. Можно будет после подобрать из Лаврской ризницы. Со скорбью прочитал письмо Ваше о набеге бандитов на Вас. Пишу по сему делу подробно нашим народным комиссарам. На днях отправил и большое послание по поводу всего совершившегося у Вас. Да хранит Вас Господь.

Прошу Ваших святых молитв и с братской любовью остаюсь Вашего Высокопреосвященства покорнейший слуга патриарх Тихон».

Это письмо показывает, что два величайших иерарха Русской Православной Церкви относились друг другу с огромным уважением. Утверждение некоторых авторов, будто митрополит Макарий не мог простить патриарху Тихону, что тот после него стал Московским митрополитом, а по избрании его патриархом ни разу до 1924 года не вступал с ним ни в какие отношения, совершенно неверно.

На этом письме митрополит сделал приписку: «17 ноября приезжал к нам от СНК судебный следователь, записал то, что написано было в моем донесении патриарху, и о сообщении последнего СНК. Митрополит Макарий». Было еще два донесения митрополита Макария о подобных событиях в Угреше 20 июля и 20 октября и прошение о возвращении взятого.

В дело вмешался сам Ленин. 25 ноября 1918 года он посылает гневную записку Наркому юстиции РСФСР Д.И. Курскому: «Предлагаю Вам совершенно немедленно назначить строжайшее судебное следствие по возмутительному делу об оскорблении действием 80–летнего старца, бывшего митрополита Московского Макария, и о других противозаконных поступках группы лиц, ворвавшихся во время богослужения в Николо – Угрешский монастырь. О ходе следствия прошу меня уведомить. Председатель Совета Народных Комиссаров В. Ульянов (Ленин)». К записке были приложены копии письма патриарха Тихона к председателю СНК и выписка из письма митрополита Макария.

Владыка Макарий – «угрешский заточник». 1924 г.

Это происшествие сильно повлияло на здоровье митрополита Макария. С ним случился нервный удар, появилась бессонница. И он даже хотел перейти из Угреши в другой монастырь, но вышеприведенное письмо патриарха и получение от него митры ободрило и успокоило опального старца. За святотатство и оскорбление влады-ки последовала и Божья кара: С.П. Федулов, принимавший в «визите» участие, прожил совсем недолго и умер в 1920–х годах.

Все время пребывания митрополита Макария в Николо – Угрешском монастыре можно разделить на два периода. Первый период составил три с половиной года до его болезни (инсульта и паралича), второй – до конца жизни, проведенной большей частью в постели или в инвалидной коляске. Владыке Макарию пришлось немало пережить во время его пребывания в Угреше. Терпел он и голод, и холод, что не могло не сказаться на его здоровье. Скрасить скудное существование помогали опальному митрополиту простые люди, которые старались во всем ему помочь, а он самые незначительные дары принимал лично, тут же благословлял приносящих, благодарил их и усердно за них молился. В этом он, наверное, ни у кого не оставался в долгу. Синодик его был исписан множеством имен живых и умерших, поминаемых им ежедневно на литургии и в частной молитве.

Пока хватало сил, митрополит Макарий по воскресеньям и праздничным дням служил в монастырском соборе, говорил поучения, принимал на благословение народ. Очень трогательно относился владыка к детям из колонии Наркомфина, открывшейся в Николо – Угрешском монастыре в 1918 году. Об этом нужно рассказать особо.

В постановлениях губисполкома за 1919 и 1920 годы неоднократно говорилось о необходимости передачи части храмов для их использования под школы, причем отмечалось, что вопрос надо решать так, «чтобы религиозные потребности населения без ущерба для верующих могли совершаться в оставшихся храмах».

В протоколе заседания президиума Московского губисполкома от 30 января 1920 года «Об использовании религиозных храмов» есть следующая маловразумительная запись: «Хотя стоял вопрос об использовании храмов и молитвенных домов, но что касается монастырей, то в инструкции это упущено ввиду того, что монастыри имеют свое хозяйство. В данном случае, в зависимости от нужды в помещениях, нужно ставить себе конкретную задачу и ее разрешать, но проводить в жизнь необходимо с большой осторожностью».

В первый же год советской власти в Николо – Угрешском монастыре была создана детская колония Наркомфина. В Дзержинском историко – краеведческом музее хранится письмо Варвары Кузьминичны Чуренковой (1907–1993) от 22 мая 1993 года, адресованное Святейшему Патриарху Алексию II, в котором она подробно рассказывает о своей жизни в этой детской колонии. Она пишет: «Я попала в Угрешский монастырь под Москвой весной 1918 года. Это было очень красивое место. Монахи тогда еще вели свое хозяйство: был сенокос, большая пасека, монастырские большие фруктовые сады. В основном колония состояла из детей светского сословия, которые все имели родителей. Жили мы в прекрасных гостиницах, летних и зимних, и каждая имела свое название. Дети дошкольного возраста жили с родителями, учащиеся жили в интернате. У нас были воспитатели и учителя, которые раньше работали в светских домах или преподавали в гимназиях. Нам было предоставлено много разных игр. Нам преподавали ритмику, была учительница по музыке… – всего не перечислишь.

Николо – Угрешский монастырь. Архиерейский дом. Фото 1912 г.

В ограде монастыря находился небольшой дом, в котором жил митрополит Макарий. Он был парализован, его возили в кресле – коляске прекрасные женщины, очень опрятные. Мы, дети, ходили к митрополиту. У него вокруг дома была застекленная веранда. Он нас благословлял. Мы становились вокруг его кресла на колени и пели ему: «Был у Христа – Младенца сад». Он очень любил, когда мы ему пели, и давал нам маленькие иконки.

В этом доме была небольшая церковь⁶, и мы пели там заутреню, а на Пасхе и обедню. Регентом был наш завхоз колонии. И тут же в доме была звонница. И я очень любила звонить в эти колокола – вплоть до мозолей. Из дома митрополита был еще один выход в большой фруктовый сад. Там росло все, вплоть до орехов. Нас неоднократно пускали в этот сад…»

Об этой колонии, называя ее образцовой, рассказывает в своих «Воспоминаниях» и епископ Арсений (Жадановский). Он пишет, что начальницей колонии была Ольга Серафимовна Дефендова (в тайном постриге Серафима), «сестра, по усердию служившая на Угреше престарелому архипастырю до самой смерти».

Митрополит Макарий очень любил детей, «не терял случая благотворно влиять на них, всегда любил благословлять, учить и наставлять». Ольга Серафимовна Дефендова так описывает общение детей из угрешской колонии с владыкой⁷: «Дети первые, кажется, внесли некоторую отраду в жизнь нашего заточника, который среди них отдыхал душой. Каждый день они прибегали за благословением и советом к старцу: то урока боялись, то кто – то палец порезал, то мама прислала булочку сдобную. Время тогда было голодное, и булочки считались дивом.

В келье святителя Макария. Слева направо: епископ Арсений (Жадановский), архиепископ Иннокентий Бийский, митрополит Макарий, патриарх Тихон, игумен Аркадий. 22.08.1924 г.

В утешение святителю дети говорили стишки, читали молитвы, пели из «Лепты», а он учил их священной истории, задавал уроки, спрашивал и вразумлял. В праздники малыши прибегали к обедне, а в дни Ангела непременно исповедовались и причащались.

Дети очень любили старца и не боялись его, льнули к нему своей ангельской душой. Все первое, лучшее дети несли Владыке: цветочек, травку, даже снежинку. Птичка, свечка, котенок – все перебывало у него на коленях, и он ласкал Божии создания своей святительской рукой. <…> Так утешали дети святого нашего старца, он же всем отвечал одинаковой любовью и лаской. Трогательно было все это видеть и наблюдать!»

Несколько лет назад русская актриса Эдда Урусова в телепередаче, посвященной ее 85–летию, рассказала о детской колонии в Николо – Угрешском монастыре много интересного. В частности, она поведала о постановке спектакля «Борис Годунов». Его было особенно интересно смотреть в стенах древнего Угрешского монастыря.

В эту пору монастырь еще существовал. В обители, по свидетельству епископа Арсения, оставалось сорок иноков из прежних двухсот. Все они постепенно по достоинству оценили святителя – изгнанника: по очереди приходили служить с ним и относились к нему с большой любовью. Владыка был также очень расположен к ним. Часто навещал опального митрополита угрешский настоятель, архимандрит Макарий (Ятров). Владыка встречал его всегда с радостью и оказывал ему всякое внимание, а в праздники посылал поздравление и просфору.

По – отечески относился митрополит Макарий и к автору «Воспоминаний» епископу Арсению, который сильно переживал совершенные по отношению к старцу несправедливости. Святитель это, конечно, чувствовал и относился к нему с большим доверием. Епископ часто навещал «угрешского заточника», и опальный митрополит проявлял к нему неизменное гостеприимство и любовь. Они постоянно обменивались письмами. Владыка Арсений называл митрополита «своим дивным покровителем».

Митрополит Макарий очень любил природу. На Угреше у него был хороший телескоп, и в лунные ночи он наслаждался звездным небом. Старец очень бережно относился ко всему живому. Даже надоедливые крики грачей во время весеннего гнездования не раздражали его. Когда жившая в доме кошечка забиралась на его кровать, он не позволял ее тревожить, говоря: «Не трожьте, она спит». 6 августа 1920 года старец долго гулял, пришел радостный, светлый: «А я кругом всю монастырскую ограду обошел». Это была последняя его самостоятельная прогулка. Он как бы прощался с обителью, с окружающей ее природой. В тот же день у него произошел инсульт, после которого он не мог уже служить в монастырском соборе, сократил письменные занятия, но духовная жизнь святителя оставалась по – прежнему очень напряженной.

Несколько раз посещал немощного митрополита патриарх Тихон, оказывая ему искреннее уважение, и старец был расположен к первосвятителю России. После того как патриарх утвердил его в сане митрополита Алтайского, все тяжелые недоразумения, создавшиеся в связи с изгнанием владыки из Москвы, забылись. Последнее богослужение патриарха в Угрешском монастыре было 9/22 августа 1924 года, в день праздника в память явления чудотворной иконы святителя Николая Дмитрию Донскому. По свидетельству очевидцев, святитель Тихон при выходе из собора исцелил беснующуюся кликушу. Потом патриарх побывал в келье почти 90–летнего митрополита Макария, сфотографировался с ним и пожелал остаться наедине. При закрытых дверях у двух великих иерархов произошло какое – то объяснение. Наверное, они попросили друг у друга прощения. Это была их последняя встреча: в декабре 1924 года на патриарха Тихона было совершено покушение, а в апреле 1925 года он скончался.

Не раз навещал больного владыку Макария митрополит Петр (Полянский), который, став патриаршим местоблюстителем, счел своим долгом побывать у старца и испросить его благословения на новое, в высшей степени ответственное служение.

Большое утешение и оживление в жизнь «угрешского заточника» внес приезд архиепископа Бийского Иннокентия⁸, 53 года прослужившего в Алтайской миссии. Выпущенный после девятимесячного заключения из Бутырской тюрьмы архиепископ Иннокентий искал себе пристанище и, обессиленный бесплодными поисками, старый, больной, едва добрел до Донского монастыря, где находился в заточении патриарх Тихон в мае – июне 1923 года. Случилось так, что в это время сестра Ольга Серафимовна Дефендова ожидала выхода заключенного патриарха на прогулку. Святейший, узнав в изможденном старце архиепископа Бийского Иннокентия, велел Ольге Серафимовне взять его с собой на Угрешу к митрополиту Макарию. Таким чудесным образом произошла встреча двух святителей, которые более полувека трудились на одном поприще.

Поселившись у митрополита Макария, маститый 80–летний старец стал его постоянным собеседником и помощником в богослужении. Так продолжалось до самой кончины митрополита Макария. Кроме того, приехала на Угрешу любимая духовная дочь владыки, чемальская игуменья Людмила, словно привезшая с собой частицу Алтая.

Владыка Макарий являлся митрополитом Алтайским не только номинально, но и фактически. Он рассматривал бумаги, отправлял на Алтай миссионеров, хиротонисал епископов, имел около себя помощником по управлению архиепископа Бийского Иннокентия, являвшегося главным наблюдателем миссии. Несмотря на болезнь и почтенный возраст, митрополит Макарий продолжал сохранять здравый ум, хорошее зрение и слух, но все – таки последние два года до смерти он был особенно углублен в себя и отвечал только на вопросы, относящиеся к духовной жизни.

Тем временем в Николо – Угрешском монастыре закрывалось все больше храмов. В 1924 году Московским отделом народного образования (МОНО) здесь был организован Красный Детский Городок на 950 детей, в который входило четыре детских дома. Ссылаясь на ряд предыдущих постановлений и инструкций, МОНО ходатайствовал «о закрытии шести церквей бывшего Николо – Угрешского монастыря ввиду недопустимости соседства с находящимся в монастыре Детским Городком». При этом приводились такие аргументы:

«1. Для верующих пользование семью церквями бывшего Николо – Угрешского монастыря не представляет необходимости.

2. Детский Городок, расположенный в монастыре, не может быть расширен за отсутствием помещений.

3. Соседство церкви с Городком, сопряженное с наплывом богомольцев в дни религиозных праздников, и пребывание служителей культа вредно отзывается на воспитательной стороне дела в Городке».

На основании постановления Моссовета от 26.05.1925 и Президиума ВЦИК от 7.07.1925 (N№ 13–19) в бывшем Николо – Угрешском монастыре подлежали закрытию четыре храма: церкви Иоанна Предтечи, Успения, Никольский и Спасо – Преображенский соборы. Постановление гласило: «Предоставить помещения первой и второй из них для расширения Детского Городка, а третью и четвертую передать в ведение отдела по делам музеев Главнауки Наркомпроса как археологические и художественные памятники, помещения же которых временно использовать под склад предметов культа закрываемых церквей. <…> Церковь Петра и Павла оставить в пользовании верующих, обязав их поставить пятиаршинный забор между Детским Городком и церковью и проделать самостоятельный ход в стене». Тогда и возник тот ближайший к Петропавловскому храму проход в стене, который в настоящее время закрыт металлическими воротами.

Однако это постановление относительно Никольского и Преображенского соборов не было выполнено. Старожилы рассказывали, что иконы и другие ценные предметы церковной утвари вывозились из монастыря на подводах в Московский Кремль. Многие из них попали потом в музей «Коломенское».

В докладной записке заведующего Городком М.А. Алексеева «О порядке использования помещений бывшего Николо – Угрешского монастыря» перечислены практически все его постройки, включая и соборы, где предполагалось расположить клубы.

Церковь во имя святителя Макария (Невского). г. Дзержинский Московской обл. 2003 г.

Однако МОНО требовал освободить все помещения Николо – Угрешского монастыря, ведь здесь намечалось открыть семь детских домов. Под детский дом N№ 7 предполагалось занять как раз Архиерейский дом, где жил митрополит Макарий. Это двухэтажное деревянное здание, перестроенное в 1868–1870 годах из дворца графа А.Г. Орлова – Чесменского в селе Остров, давно требовало ремонта. Прежде всего, в нем нуждались печи и полы. Для больного митрополита нужно было найти новое пристанище, хотя бы временное.

Летом 1925 года митрополит Макарий был перевезен в Котельники близ Люберец. Его поместили в доме Мелании Павловны Трагейм, в народе называемом «Меланьиной дачей»⁹. Туда святителя перевезли вместе с гробом, подаренным ему иеромонахом Гурием.

Митрополиту Макарию минуло уже 90 лет, и любая его болезнь могла стать роковой. Так и случилось: в феврале 1926 года он заболел воспалением легких. Рядом с больным все время находились его преданный келейник игумен Аркадий и архиепископ Бийский Иннокентий. Узнав о болезни старца, тут же прибыл в Котельники и епископ Арсений. 16 февраля 1926 года митрополит Макарий скончался. Похороны состоялись 19 февраля в присутствии 79 священнослужителей, прибывших в основном из Москвы. Погребли владыку там же, в Котельниках, в ограде Казанской церкви, в пяти шагах от восточной стены.

Как вспоминал епископ Арсений, «в храме за заупокойной литией и отпеванием присутствовали одни лишь почитатели святителя, и не наблюдалось большого стечения народа. Да и вообще, картина погребения Владыки производила впечатление, что хоронят обычного архиерея, а не апостола Алтая, совершившего великое дело на земле».

Казанская церковь в Котельниках была закрыта осенью 1927 года, но могила святителя сохранилась. В апреле 1957 года захоронение митрополита Макария было вскрыто и освидетельствовано Московской патриархией. Истлел только гроб, а тело и облачения остались целыми. Нетленные останки святителя¹⁰ были перенесены в Троице – Сергиеву лавру, в храм Русских Святых под Успенским собором, и захоронены в каменном гробу под мраморной плитой. Там они покоятся и по сей день.

Инесса Антонова

1998

1 Епископ Арсений (Жадановский). Воспоминания. – М.: Православный Свято – Тихоновский богословский институт, 1995. С. 196.

2 Там же. С. 209.

3 Голинков Д.Л. Крах вражеского подполья. Из истории борьбы с контрреволюцией в Советской России в 1917–1924 годах. – М., 1971.

4 Подробнее см. очерк «Угреша в архивных документах».

5 Это донесение, письма митрополита Макария, заметки о нем цитируются по книге: Епископ Арсений (Жадановский). Воспоминания. – М.: Православный Свято – Тихоновский богословский институт, 1995. С. 186–246.

6 Речь идет о домовой церкви во имя прп. Сергия Радонежского.

7 Воспоминания О.С. Дефендовой приводятся по книге: Епископ Арсений (Ждановский). Воспоминания. – М.: Православный Свято – Тихоновский богословский институт, 1995. С. 216.

8 Просветитель Алтая владыка Иннокентий (Константин Соколов) родился в 1846 году, после окончания Московской духовной семинарии в 1867 оду назначен учителем Николо – Перервинского духовного училища, в 1871 году принят на службу в Алтайскую духовную миссию, в 1873 году рукоположен в иерея и назначен миссионером. В 1890 г. он стал благочинным миссионерских церквей, в 1897 году возведен в сан протоиерея. В 1902 году он принял постриг, был возведен в сан архимандрита и назначен помощником начальника Алтайской миссии. В 1905 году Иннокентий хиротонисан в епископа Бийского, викария Томской епархии, и назначен начальником миссии. С 1919 по 1925 г. он упоминается как архиепископ Бийский и Алтайский. Скончался 14 августа 1937 г. в доме своего сына протоиерея Николая Соколова на подмосковной ст. Немчиновка. Примечание Е.Н. Егоровой.

9 В 1930–1940–х годах в этом здании была школа.

10 В 2000 году на Освященном Архиерейском Соборе митрополит Макарий (Невский) был прославлен в лике святых. День его памяти – 16 февраля/1 марта. Как сообщалось в газете «Честное Слово» от 30 мая 2002 года, в Покровском храме г. Бийска замироточила икона святителя Макария. 8 мая 2003 года в подмосковном г. Дзержинском на пл. Дмитрия Донского была освящена церковь во имя святителя Макария (Невского). Примечание Е.Н. Егоровой.

Революционные события начала XX века и крупномасштабные гонения на Церковь не обошли Угрешскую обитель стороной. Многие монастыри использовались новыми властями под тюрьмы, но Угреша избежала этой печальной участи. До лета 1925 года здесь еще оставалось около 40 монахов во главе с настоятелем архимандритом Макарием (Ятровым). Монастырская община сосуществовала с детской колонией Наркомфина, созданной весной 1918 года. В колонии сохранялись элементы религиозного воспитания.

В 1924 году на Угреше открылся Красный Детский Городок МОНО, куда входило четыре детских дома, но планировалось увеличить их число до семи. Однако этим планам не суждено было воплотиться в жизнь. Тогда в Советской России широко развернулась борьба с беспризорностью и правонарушениями в среде подростков. Беспризорность явилась страшным следствием Гражданской войны, голода в Поволжье, репрессий первых лет советской власти и позднее насильственной коллективизации сельского хозяйства. Проблема стояла очень остро. По оценке Н.К. Крупской¹, в 1923 году «армия» беспризорников в России насчитывала около 7 млн. человек, и только 800 000 из них были помещены в детские дома и колонии.

Одной из форм ликвидации беспризорности стали трудовые коммуны, которые создавались по всей стране при различных организациях и учреждениях: Наркомпросе, ВЧК (позднее ОГПУ – НКВД) и других. В отдельных трудкоммунах воспитывалось сразу несколько тысяч человек. Задачей этих учреждений было дать возможность испорченным улицей и обездоленным подросткам привыкнуть в рабочей среде к самостоятельному труду и нормальному образу жизни. Всего трудкоммун было около 60, в том числе 12 в Москве. В Московской области находились две крупные трудкоммуны при ОГПУ – НКВД. Инициатором создания коммун при этом ведомстве считался Ф.Э. Дзержинский, бывавший в трудкоммуне N№ 1, открытой в Болшеве 11 августа 1924 года. Однако душой этого дела был Матвей Самойлович Погребинский, заведующий трудкоммуной N№ 1, который стал прототипом Сергеева в известном фильме «Путевка в жизнь». Он принимал деятельное участие и в организации трудкоммуны N№ 2 на территории Николо – Угрешского монастыря в 1927 году, уже после скоропостижной кончины Дзержинского в 1926 году. Погребинский много помогал начинающим педагогам, лично ездил по тюрьмам отбирать молодежь в трудкоммуны. Коммунары очень любили Погребинского, его портреты висели в их клубах. Матвей Самойлович поддерживал тесную связь с ними и приезжал в коммуны и после того, как был назначен начальником НКВД г. Горького. К сожалению, он в числе других руководителей НКВД в 1938 году был репрессирован, и его имя надолго предано забвению.

Официально трудкоммуна N№ 2 была создана приказом Хозяйственного отдела ОГПУ 30 августа 1927 года, но фактически вела свое начало от Звенигородской детской колонии, существовавшей с 1925 года на территории Саввино – Сторожевского монастыря в Звенигороде. В колонии воспитывалось около 1300 детей, для которых монастырские помещения были слишком тесны. Негде было разместить мастерские и учебные классы. От безделья ребята хулиганили, устраивали массовые побеги, играли в «партизанскую войну», а однажды устроили своеобразный «бунт», который описал М. Горький в очерке «По Союзу Советов»: «Тысяча триста смелых ребят, собранных в тихом Звенигороде и не занятых трудом, решили объявить войну скуке мещанского городка. Они достали где – то изрядное количество пороха, наделали ружей из водопроводных труб, и однажды ночью в городе загремели выстрелы. Крови не было пролито, но некоторые юные воины пострадали от ожогов, а обыватели от страха. Пострадали, конечно, и стекла окон»².

Этот «бунт» и подтолкнул руководство ОГПУ к организации трудкоммуны N№ 2 на базе Звенигородской детской колонии с переводом ее в просторные постройки Николо – Угрешского монастыря.

Первым управляющим трудкоммуной стал Федор Григорьевич Мелехов, уже имевший опыт работы в Болшеве. На его плечи легла перевозка ребят, их обустройство на Угреше, организация мастерских и учебных классов. Самых младших детей определили в детские дома, а примерно 750 подростков перевезли на Угрешу небольшими группами. К ним присоединились полторы сотни старших мальчиков из Детского Городка, остальных ребят (около 450 человек) перевели в другие детские учреждения. Переезд завершили в начале 1928 года. Под жилье использовали благоустроенные монастырские гостиницы и братские корпуса. Под сапожную и столярную мастерские заняли бывшие Патриаршие палаты. Вскоре организовали слесарную мастерскую. Скульптурная мастерская появилась по инициативе М.С. Погребинского, который заметил склонность ребят к лепке из глины.

В 1930 году Ф.Г. Мелехова перевели на другую работу. По некоторым сведениям, его назначили в одну из коммун на севере России, но попасть туда он не успел, так как вскоре погиб в результате несчастного случая.

Управляющим коммуной стал Павел Степанович Перепелкин, опытный инженер, ранее работавший в Хозяйственном отделе ОГПУ. Он проработал пять лет, и под его руководством коммуна достигла больших успехов. Несколько лет П.С. Перепелкин управлял всеми трудкоммунами СССР.

Заместитель по технической части инженер – полковник Тимофей Николаевич Архипов был конструктором – изобретателем и талантливым организатором производства. По воспоминаниям коммунаров, его отличали строгость и простота в обращении.

Заместитель управляющего по воспитательной части Ефим Павлович Смелянский получил опыт работы в этой должности в Болшевской трудкоммуне. Он хорошо был знаком с преступным миром, знал психологию беспризорников, ездил по тюрьмам и лагерям для отбора кандидатов в трудкоммуны. Смелянский обладал широкой гуманитарной эрудицией, увлекался литературой, историей, в свободное время много занимался с воспитанниками, которые его любили и доверяли ему.

Заместителем управляющего по политической части и секретарем партийной организации трудкоммуны являлся Михаил Петрович Щербаков, впоследствии в годы Великой Отечественной войны возглавлявший подпольный обком на оккупированной врагом территории Московской области.

Разделение обязанностей между руководителями трудкоммуны было во многом условно. Архипов большое внимание уделял организации спортивных команд. Вместе с Перепелкиным он нередко работал наравне с воспитанниками в мастерских и на заводах, увлекая ребят личным примером. Позднее был создан штат инженеров – воспитателей, в число которых входил Михаил Иосифович Терентьев, впоследствии известный краевед, опубликовавший серию очерков о трудкоммуне в газете «Люберецкая правда»³.

В своей работе воспитатели коммуны руководствовались трудами известного педагога А.С. Макаренко. «Мы следовали этой единственно правильной тропе, положив уяснение психологии людей в основу всей воспитательной работы, проводимой нами в трудкоммунах. Мы научились отыскивать в каждом человеке из преступного мира то хорошее, что в нем еще осталось, не угасло, научились это хорошее, не горящее огнем, а чуть – чуть тлеющее, раздувать в большой пожар человеческой души. Мы воспитывали доверием и трудом, стараясь найти индивидуальный подход к каждому новичку», – рассказывал М.И. Терентьев.

Принципы воспитания отражались в лозунгах, понятных коммунарам:

• «Хошь живи, хошь уходи»

• «Все отвечают за каждого, каждый отвечает за всех»

• «Чтобы жить трудовой жизнью, надо уметь что – нибудь делать»

• «Воспитывая из себя сознательного пролетария, помогай сделаться им и другим»

• «У нас все должны учиться»

• «Каждый должен украшать дом, в котором живет, улицу, по которой ходит»

• «Честь коммуны превыше всего, все в ответе за нее»

• «В коммуне сухой закон для всех»

• «Будь вежлив в обращении со всеми»

• «Пресекай азартные игры и воровство»

• «Человек труда никогда не позволит себе присвоить чужую копейку».

Все ребята, попадавшие в трудкоммуну, имели непростые судьбы. Поначалу большинство составляли несудимые беспризорники. Это были либо сироты, либо дети, брошенные на произвол судьбы непутевыми родителями. Как правило, подростки привыкли к вольготной жизни, познали всю «прелесть» путешествий в ящиках под вагонами, ночевок в повалах и на чердаках, игры в карты, выпивки, курения. Многие промышляли мелким воровством, некоторые девочки проституцией. Старшие ребята попались на более крупных делах, получали за них различные сроки тюремного заключения.

Вот один из типичных примеров. Анна Михина в 12 лет лишилась матери, отец вскоре вторично женился. Мачеха настояла на том, чтобы девочка жила самостоятельно на выделенную ей долю из хозяйства. Размер этого «наследства» был столь невелик, что Аня проела его за три дня. Некоторое время она работала нянькой, но потом ей отказали от места. Оказавшись снова на улице, девочка пристала к компании карманных воров, в 15 лет стала любовницей одного из них. Вскоре «дружок» был арестован, судим и отправлен в Соловецкие лагеря. Анна пыталась устроиться на работу, но не смогла, снова вернулась в воровскую компанию, участвовала в краже ценностей из Исторического музея. На следующий день после преступления девушку арестовали: выдали свои же. Осудили ее на 10 лет с отбыванием наказания в Соловецких лагерях. Оттуда Анну взяли в Болшевскую трудкоммуну, но вскоре перевели на Угрешу. Сначала девушка не желала работать, прикидывалась больной. Соседки – коммунарки иронически называли ее «хворенькой» и даже убирали за ней койку. Это продолжалось недолго. Вскоре Анна подчинилась общему трудовому ритму, стала регулярно ходить на работу, добросовестно трудиться, что сразу было замечено и поощрено педагогами. Анну выбрали старостой общежития, а через год заместителем воспитателя. Девушка освоила профессию слесаря – сборщика, увлеклась занятиями в драматическом кружке. Судимость с нее была снята.

В трудовой коммуне большую роль в воспитании играл не только хорошо организованный труд вместе с вольнонаемными работниками, но и весь коллектив воспитанников. Было развито самоуправление: высшим органом являлось общее собрание коммунаров, избиравшее исполнительный орган – центральное бюро актива, которому подчинялись советы общежитий и охрана. Комендантами общежитий выбирали членов трудкоммуны. Они единственные имели право ношения оружия. Старостами общежитий и помощниками воспитателя также были коммунары.

Председатель бюро актива Алексей Чекмазов, переведенный из Болшевской коммуны, в прошлом был известным вором – аферистом, имел десятка два судимостей. Взяли в коммуну N№ 1 его под личную ответственность М.С. Погребинского, сумевшего разглядеть в таком, казалось, отпетом преступнике хорошие черты и организаторские способности. Позднее Алексей был директором музыкальной фабрики трудкоммуны, увлекся литературой, сотрудничал в местных газетах и журнале «За коммуну». Судимости с него были сняты. Он сам не раз ездил по тюрьмам отбирать молодежь в трудкоммуну. Его личный пример оказывал большое влияние на новичков.

Первые 2–3 года в трудкоммуну попадали в основном беспризорные подростки, а позднее принимались молодые заключенные до 25 лет, но встречались люди и гораздо старше. Не брали осужденных по политическим статьям и совершивших тяжкие преступления против личности: убийство, изнасилование и т. п. Хотя вооруженной охраны не было, судимые коммунары не имели права выходить за территорию без увольнительной записки, им не выдавались паспорта. Непросто было приучить разболтанных ребят к нормальной жизни, но воровство и побеги были относительно редким явлением. За 11 лет за нарушения из коммуны исключили не более 10 человек. Прием в коммунары проходил на заседании бюро актива. За новичка поручался один из старых авторитетных членов коммуны, с которого судимость была уже снята. Быстро ощутив всю разницу своего положения в тюрьме и в коммуне, новички старались не подавать повода для возвращения в места лишения свободы.

Первые успехи в работе трудкоммуны стали очевидны уже в 1928 году. Знаменательным событием было посещение Максима Горького, приехавшего 8 июня 1928 года с сыном Максимом и известным публицистом Михаилом Кольцовым, опубликовавшим в газете «Правда» от 8 июля 1828 года большой очерк «В монастыре»: «…Над широко раскрытыми воротами Николо – Угрешского монастыря полощется алый лоскут: «Привет нашему другу Максиму Горькому!». Адресат приветствия огорчен и даже раздражен. Ему приелись парадные встречи, мешающие разглядеть жизнь в ее обычном, непарадном свете. Он неспокойно прищелкивает пальцами и ругается. <…>

Несколько десятков пар ног с предельной скоростью мчатся к гостям. Несколько десятков пар ладош начинают свое оглушительное дело. Горький ликвидирует парад на корню:

– Что у вас руки казенные, что ли? Бросьте, ребята, эту суетню.

Лед торжественности разодран на куски. Вместо него полощется половодье грубовато – ласковых и демократически фамильярных чувств. <…>

Здесь у каждого свое место, свои обязанности, болтаться в рабочее время больше нескольких минут неудобно и не принято. Орда, занявшая каменные громады Николо – Угрешского монастыря, работает, как на заправской фабрике, где производительность труда не нуждается в агитационных компаниях. <…>

В старых стенах прорубили широкие окна. Сюда вторглись снопы света, лязг и свист металла, гудение моторов, скороговорка ручных молотков. <…>

Разве не странно, должно быть, видеть Горькому, человеку предреволюционного поколения, эти сотни молодых проворных рук, забывающих дорогу в карманы прохожих и ловко мастерящих предметы необычного вида.

– Что это вы производите?

– Железные зажимы для пинг – понга.

– А это?

– Туфли для баскетбола, футбольные мячи, башмаки для велосипедов.

– И что же, хорошо они идут?

– Ого!».

Максим Горький описал свой визит в трудкоммуну N№ 2 в очерке «По Союзу Советов»: «Я видел 1300 беспризорных в Николо – Угрешском монастыре. <…> Часть мальчиков занята производством обуви для себя, другая делала койки, иные мальчики работали на кухне и в хлебопекарне, большинство деятельно помогало каменщикам и плотникам, которые перестраивали корпуса монастырских гостиниц под слесарную и деревообделочную мастерские. Подавали материал, убирали мусор, устраивали клумбы для цветов, в монастырском парке рыли канавы, стараясь найти скважину, через которую уходили воды пруда⁴. Вокруг церквей монастыря – волны веселого шума. С полсотни мальчуганов работает в скульптурной мастерской. <…> Мальчики делают пепельницы, лепят различные фигурки, портреты Льва Толстого, все это ярко раскрашивается и уже находит сбыт в кооперативной лавке колонии. Какой – то безымянный парень лет шестнадцати, лицом удивительно похожий на Федора Шаляпина в молодости, устроил в парке около монастырской стены «биосад», как называет он огромную клетку из проволоки; в клетке сидят птенцы сороки, слепые совята, еж и большая жаба, которой он дал имя Банкир. <…>

Мальчик – брюнет с тонкими чертами лица, с матовой кожей на щеках, стройный и, должно быть, знакомый с другой жизнью, моментально написал и подарил мне очень хорошие стихи. Потом оказалось, что это стихи не его и уже были напечатаны.

Всюду мелькает Ленька⁵, одиннадцатилетний кокет, но уже четыре года беспризорный. Он только что возвратился из маленького путешествия под вагонами в Ташкент и обратно. Маленький, плотный, круглоголовый, он похож на трехпудовую гирю. На детском лице с пухлыми губами блестят хорошие, умные глаза. Вот он идет – вразвалочку, руки в карманах – по дорожке парка, как франт по бульвару, идет к крыльцу кельи заведующего колонией⁶. На крыльце сидит сам заведующий, я, мои спутники: сын и секретарь…»⁷.

Как писал М. Кольцов, коммунары показали Горькому и глиняную статуэтку, изображающую его самого. Статуэтка получила снисходительное одобрение писателя.

Горького приняли в почетные члены трудкоммуны и устроили ему торжественные проводы в бывшем Преображенском соборе. Вот как описывает их Михаил Кольцов: «Можно ли представить себе, не видя воочию, этот огромный, в пять этажей высотой, гулкий сводчатый колодезь собора, размалеванный снизу доверху аляповатой церковной живописью 60–80–х годов, и дощатую эстраду перед алтарем? И духовой оркестр на эстраде! И застрявшие на подмостках после спектакля декорации, и картонный гроб с надписью «Капитал», и бутафорский мусорный ящик с надписью «Спальня беспризорного»! И партер из скамеек посреди собора, и тысячу лиц, полудетских, но осмысленных, тронутых страданиями и опасностями, голодом и нищетой, овеянных скитаниями, бодрых и гордых возвращением к честной жизни, взбудораженных присутствием человека, чье восхождение из социальных низов на вершины культуры каждый из них пробует повторить!»⁸.

Суждение Кольцова относительно церковной живописи отражает веяние того времени и не соответствует действительности. Преображенский собор возведен в 1880–1894 годах в память 500–летия Куликовской битвы и основания монастыря по проекту известного архитектора А.С. Каминского. Стенопись, выполненная по эскизам Каминского под его личным наблюдением, была высокохудожественной, о чем свидетельствуют сохранившиеся фотографии. Разорение собора началось со вскрытия склепов под алтарем в начале 1930–х годов, которое производилось присланной из Москвы комиссией в присутствии местных жителей. По свидетельству Г.И. Ерастова, отец которого видел вскрытие, останки архимандрита Нила (Лукина) и, возможно, других усопших были перезахоронены около южной стены на территории монастыря. Вскоре в Преображенском соборе были сделаны межэтажные перекрытия, устроены грубые прямоугольные окна. В те трудные времена помещений не хватало, поэтому использовали даже пространство подкупольных барабанов. В храме размещались фабрика – кухня, столовая, различные мастерские, аудитории завода – ВТУЗА, спортзал… Величественное здание не раз страдало от пожаров, возможной причиной которых была котельная, устроенная на месте алтаря. Росписи были полностью утрачены. В заново освященном в 2000 году Преображенском соборе стенопись планируется воссоздать.

Поскольку упор в трудкоммуне N№ 2 был сделан на трудовое воспитание в коллективе, необходимо было расширять производство. Как писал А.С. Макаренко, «логика хозяйства и логика труда вместе дают железную логику коммуны»⁹. Под руководством опытных вольнонаемных мастеров коммунары постепенно осваивали рабочие профессии, мастерские оснащались передовым по тому времени оборудованием. Уже в 1928 году было выпущено продукции на 221 000 рублей и даже получена небольшая прибыль. В 1929 году начал сказываться недостаток производственных помещений. Хозяйственное управление ОГПУ выделило значительные денежные средства на строительство заводов и фабрик. Возводились новые корпуса, закупалось современное импортное оборудование. Одновременно построили новую сушилку, парокотельную установку, электроподстанцию, провели шоссейную дорогу. Строительство железнодорожной ветки до станции Панки нашло отражение в знаменитом фильме «Путевка в жизнь», снимавшемся преимущественно в Болшевской коммуне.

Самым мощным предприятием трудкоммуны был инкубаторный завод «Спартак», часть продукции которого шла на экспорт. Помимо инкубаторов и брудеров завод выпускал промышленные вентиляторы и электроаппаратуру. К концу 1932 года в трудкоммуне действовало уже четыре завода: «Спартак», фибролитовый, электроремонтный и радиозавод. Работала музыкальная фабрика, где был еще бильярдный цех. Обувные мастерские вместе с 252 квалифицированными коммунарами перевели в Болшевскую трудкоммуну. По данным газеты «Дзержинец» от 13 апреля 1937 года, годовой объем производства предприятий составил около 72 млн. рублей в текущих ценах, а численность работающих была около 5000 человек, из которых 20 % – коммунары.

Большое внимание уделялось в трудкоммуне производственному обучению. Если поначалу коммунаров учили прямо в мастерских, то позднее при каждом заводе открылись фабрично – заводские училища, работала общеобразовательная средняя школа, вечерняя школа для взрослых. В 1932 году начал работу ВТУЗ, являвшийся филиалом вечернего отделения Московского энергетического института. Во ВТУЗе на разных курсах занималось примерно 120 человек, и еще 300 человек обучалось на рабфаке. Для проведения занятий приезжало 26 преподавателей МЭИ. Первыми получили дипломы инженеров 28 человек в 1938 году. Над ВТУЗом шефствовал Московский электрозавод. Некоторые коммунары ездили на учебу в Москву: в консерваторию, Литературный институт, художественные училища и другие учебные заведения.

Угрешское народное училище было закрыто в 1918 году, а в самом начале 1919 года, на Рождество, значительно пострадало от пожара. Удалось вынести кое – какое имущество и иконы из церкви Святого Духа. Достоверно неизвестно, было ли возгорание результатом намеренного поджога на великий православный праздник или произошло случайно от беспечности красноармейцев, для которых здесь были устроены курсы. Наиболее серьезно пострадавшие стены были постепенно разобраны окрестным населением на кирпичи для хозяйственных нужд, а в уцелевшей части училищного комплекса в 1930–1940–е годы находилась детская техническая станция (ДТС), объединявшая много разных кружков: авиамодельный, цветочный, где ребята постигали искусство изготовления цветов из ткани и бумаги, и другие. Участница цветочного кружка Т.Н. Рудко вспоминает: «Моя подружка Таня Слободчикова однажды сочинила экспромт:

Вот какая задорная, творческая атмосфера царила на нашей станции»¹⁰.

С ростом производства привлекалось все больше вольнонаемных работников, приезжавших с семьями, да и сами повзрослевшие коммунары становились семейными людьми. Поэтому одновременно стоились жилые дома из производимого в коммуне фибролита. В начале 1930–х годов появилась уже целая новая улица (ныне часть ул. Бондарева). Благоустраивались скверы, были разбиты цветники, устроены фонтаны. Коммуна все больше превращалась в рабочий поселок, где проживало около 10 000 человек.

Был возведен кирпичный клуб¹¹ в стиле конструктивизма, являющийся памятником архитектуры той эпохи. В клубе работала библиотека, в различных кружках занималось около 700 человек. Особенными успехами выделялись студия живописи, народные театры, четыре оркестра и ансамбль песни и пляски, создателем которого был известный композитор и хоровой дирижер А.В. Александров. Руководил этим коллективом коммунар Александр Тихомиров. Часть участников ансамбля позднее перешла в знаменитый ансамбль песни и пляски Красной Армии. Особой любовью коммунаров и окрестных жителей пользовались спектакли театра – студии, где ставились и классические пьесы, и современные. В многотиражной газете «Дзержинец», издававшейся в 1937–1939 годах, работал ответственным секретарем известный поэт Ярослав Смеляков. Он был репрессирован, но отбывал несправедливое наказание не в тюрьме, а трудкоммуне. Смеляков писал не только производственные репортажи, но и рецензии на постановки театра, которым руководил режиссер Н.Н. Виноградов. Стихотворение «Машенька» Смеляков посвятил талантливой самодеятельной актрисе Марии Мамоновой (в замужестве Проворовой), к которой питал неразделенную сердечную склонность:

Театральные коллективы трудкоммуны показывали свои спектакли в Люберцах и Москве, а на сцене местного клуба выступали известные артисты, в числе которых Л. Собинов, И. Козловский, А. Нежданова, В. Качалов, И. Москвин. В середине 1930–х годов в трудкоммуне режиссером Н.В. Экком снималась кинокартина «Ангел», продолжение известного фильма «Путевка в жизнь». В съемках участвовало около сотни коммунаров.

Многие ребята занимались спортом. Построенный стадион был в то время самым большим в Ухтомском районе. При первичной организации ОСОАВИАХИМа работали баскетбольная, футбольная, легкоатлетическая, парашютная секции, лодочная станция, кружок планеристов, располагавший собственными планерами и учебными самолетами. Футбольная команда была наиболее известной. Она принимала на своем поле московские команды «Спартак» и «Динамо», а однажды даже сборную Уругвая. Спортсмены ежегодно участвовали в торжествах на Красной площади.

Совместно с Болшевской трудкоммуной издавалась газета «Коммунар» (1933–1936 годы), журнал «За коммуну». В 1936 году, когда отмечалось десятилетие со дня смерти Ф.Э. Дзержинского, трудкоммуне N№ 2 было присвоено его имя, которое унаследовал рабочий поселок, ставший самостоятельной административной единицей в 1938 году. Тогда же перед монастырем на средства коммунаров был установлен бетонный памятник Ф.Э. Дзержинскому, простоявший 65 лет и рухнувший во время бури осенью 2003 года. На территории поселка были установлены также бюсты В.И. Ленина, И.В. Сталина, М. Горького.

Издаваемая в те годы местная газета «Дзержинец» выходила тиражом 1500–2000 экземпляров дважды в неделю. К сотрудничеству в качестве рабкоров привлекались коммунары. Ее содержание отражало жизнь коммуны: производственные успехи и проблемы, социалистическое соревнование, культурные и спортивные мероприятия, работа партийной, комсомольской и профсоюзной организаций. Печатались всевозможные агитационные материалы. Не вдаваясь в подробности деятельности этих организаций, которая была вполне в духе того времени, отметим, что комсомольская ячейка насчитывала около 800 членов и являлась одной из самых крупных в районе. В профсоюзах, по данным газеты «Дзержинец» от 13 июля 1937 года, состояло 2640 человек, то есть больше половины работающих.

К сожалению, не только эту в целом весьма позитивную информацию можно почерпнуть из подшивок «Дзержинца». Помещались там и такие статьи, как «Вооружимся бдительностью», направленные против якобы действовавших «врагов народа». Волна сталинских репрессий прокатилась по трудкоммуне в 1937–1938 годах. Пострадали многие коммунары и вольнонаемные работники, прежде всего руководители высшего и среднего звена. Особенно много людей арестовали на фибролитовом заводе, где работал инженером «враг народа» Глебов, приемный сын репрессированного политического деятеля Л.Б. Каменева. Поводом для арестов могла послужить любая производственная неурядица, объявленная «вредительской»: поломка станков, очереди на автобус, якобы недостаточная рентабельность фибролита…

В конце 1937 года арестовали директора фибролитового завода Н.Е. Малахова, заведующего отделом М.И. Сафронова, механика А.Н. Разумова – Сергеева, помощника директора завода «Спартак» Я.Я. Маслова, калькуляторщика А.В. Емельянова, руководителя группы снабжения П.П. Эгле, заведующего сбытом трудкоммуны И.И. Бурцева и многих других¹². Им предъявили абсурдные обвинения в принадлежности к террористическим контрреволюционным организациям. Все они были расстреляны в январе 1938 года по приговорам пресловутых «троек». Добрались и до Е.П. Смелянского, который тогда был управляющим коммуной. Его также репрессировали и расстреляли в начале 1938 года, семью выслали. В тот же период, как отмечалось выше, арестовали и М.С. Погребинского. Такова была «награда» властей за самоотверженную работу этих людей по ликвидации беспризорности. Все они посмертно реабилитированы после 1956 года, а настоящая благодарность к ним осталась в памяти их воспитанников, которым они действительно дали «путевку в жизнь».

К концу 1930–х годов в СССР уже не было той армии беспризорных, которая существовала раньше как продукт революционных потрясений, репрессий, голода и коллективизации. Дети репрессированных в ходе террора 1937–1938 годов «врагов народа» попадали либо в лагеря с родителями, либо в специализированные детские дома, во много напоминавшие тюрьмы. Во всяком случае, на улице их не оставляли. В этом смысле беспризорность была ликвидирована. Однако молодежь, попадавшая за решетку за мелкие правонарушения, обретала новую жизнь в трудкоммунах и еще нуждалась в них. К сожалению, изменившаяся внутриполитическая обстановка и, возможно, репрессии 1937–1938 годов привели к тому, что решением Административно – хозяйственного управления НКВД от 30 декабря 1938 года все три крупные трудовые коммуны этого ведомства – в Болшеве, поселке имени Дзержинского и в Харькове – были реорганизованы в производственные комбинаты НКВД. Об этом сообщила газета «Дзержинец» от 17 января 1939 года.

Всего в трудкоммуне N№ 2, по оценке М.И. Терентьева, было воспитано около 4500 беспризорников и молодых правонарушителей. В чем же заключался тогда главный «секрет» успеха этого дела? Думается, успех был обусловлен не только особым педагогическим подходом коллективного воспитания, но и организацией за счет государственных капиталовложений крупного современного производства с вовлечением в него коммунаров наравне с вольнонаемными работниками. Причем создавались условия не только для труда, но и для общения, творчества, отдыха и развлечений, а также обеспечивалось проживание повзрослевших воспитанников в рабочем поселке. В таком сочетании, видимо, и заключался «секрет» того, что бывшие правонарушители, полностью изменившие свой образ жизни, больше не возвращались в преступную среду. Этот опыт может быть полезен в наши дни, когда детская беспризорность растет уже по иным социальным причинам: алкоголизм, наркомания, безработица, миграция населения из бывших союзных республик… В полном объеме повторить опыт 1930–х годов теперь, конечно, невозможно, поскольку экономическая и культурная среда совершенно иная.

Ныне одна из улиц г. Дзержинского названа в честь трудкоммуны. Однако кроме положительной стороны ее деятельность имела и отрицательную сторону – разрушение архитектурного ансамбля Николо – Угрешского монастыря. Храмы были осквернены, постепенно потеряли вид церковных зданий, а древнейший Никольский собор в 1940 году был разобран. Все это стало плодом насаждаемого советским государством массового атеизма. Довершило разорение бездумная хозяйственная эксплуатация в послевоенные годы. К концу 1980–х годов плачевный вид обители очень напоминал картину, описанную в стихотворении Д.Д. Благово «На развалинах монастыря»¹³:

В таком полуразрушенном состоянии Николо – Угрешский монастырь в декабре 1990 года решением Мособлсовета был возвращен Русской Православной Церкви. Он стал ставропигиальным, то есть находящимся под непосредственным руководством Святейшего Патриарха. Возобновилась монашеская жизнь, началось восстановление обители. Пожертвования на реставрационные работы стали поступать от коллектива ТЭЦ–22, от администрации г. Дзержинского и поселка Белая Дача, от многих предприятий и организаций, от предпринимателей и жителей города. Горожане помогали не только деньгами, но и своим трудом, выходили на добровольные субботники, очищая территорию обители от мусора и украшая ее.

За 15 лет монастырь преобразился, открылись двери многих храмов. Святейший Патриарх Алексий II освятил Успенскую церковь (1.05.1991), скитскую Петропавловскую церковь (23.06.1995), престол во имя преподобной Марии Египетской в Успенском храме (13.04.1997), Никольскую часовню (22.05.1998), церковь во имя иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» (16.11.1999), Спасо – Преображенский собор (28.05.2000). В сентябре 2002 года освящена новая церковь во имя преподобного Пимена Угрешского на территории бывшего братского кладбища. В этой церкви, построенной на средства министерства юстиции России, особо поминают погибших при исполнении служебного долга.

Храм прп. Пимена Угрешского.

Фото 2002 г.

В 2002–2003 годах из московского областного бюджета были выделены средства на строительство жилого дома для семей, все еще проживавших на территории обители. 8 мая 2003 года настоятелем Николо – Угрешского монастыря епископом Вениамином (Зарицким) освящен приходской храм во имя святителя Макария (Невского), возведенный на площади Дмитрия Донского. Ведутся работы по восстановлению Казанской церкви, Святых ворот, воссозданию Никольского собора, которые будут в основном завершены к празднованию 625–летия монастыря. Летом 2003 года вновь вознеслась на 83–метровую высоту великолепная обновленная колокольня, которую снова называют «Угрешской свечой». В декабре 2004 года впервые заблаговестил огромный 20–тонный колокол. В 2005 году воссоздан Никольский собор. Под звон колоколов и бой курантов собираются в храмы многочисленные прихожане и паломники, в числе которых наверняка есть бывшие коммунары или их потомки. Все возвращается «на круги своя».

Елена Егорова

Использованы фотографии 1930–х гг., сделанные А.Н. Красильниковым, из фондов историко – краеведческого музея г. Дзержинского.

1 Крупская Н.К. Педагогические сочинения. – Москва, 1958. Т. 2. С. 240.

2 Горький М. Собрание сочинений в 18 т. – Москва, 1962. Т. 11. С. 255.

3 Терентьев М.И. Очерки о трудкоммуне N№ 2. Люберецкая правда, 1965, 27 марта, 3 июня; 1967, 27 февраля, 5 мая, 29 мая, 27 июня; 1968, 28 марта.

4 Котлован нижнего пруда пустовал многие десятилетия. В начале 1990–х годов была сделана неудачная попытка восстановления пруда. Котлован засыпали, на его месте будет разбит цветник.

5 Леонид Свидерский в коммуне после побега прижился, учился, работал сборщиком инкубаторов на заводе «Спартак», затем плановиком. Повзрослев, он выбыл из коммуны. Дальнейшая судьба его неизвестна.

6 Комнаты заведующего трудкоммуной располагались в Архиерейском доме.

7 Горький М. Собрание сочинений в 18 т. – Москва, 1962. Т. 11. С. 255–256.

8 Кольцов М. В монастыре // Правда, 1928, 8 июля.

9 Макаренко А.С. Собрание сочинений в 7 томах. – Москва, 1958. Т. 7. С. 381.

10 Ныне на месте, где находилось училище, цветет сад школы N№ 1. Эта старейшая школа города, открывшаяся в 1932 году, размещалась в разных монастырских постройках и даже в бараках на ул. Советской. Новое здание школы, возведенное в первой половине 1950–х годов, впервые открыло свои двери в 1956 году. Школа находится на горке, некогда купленной обителью у гремячевских крестьян для возведения училища, только выше, чем оно некогда располагалось.

11 Ныне дворец культуры «Вертикаль» находится в аварийном состоянии и реконструкции не подлежит. На его месте будет возведен новый дворец культуры и областной кукольный театр.

12 Митюшкин В. Репрессии 1937–1938 годов // Угрешские вести, 2001, N№ 30–32.

13 Благово Д.Д. На развалинах монастыря. – М.: Университетская типография, 1881.

над Москвой – рекой

Думы в стенах обители