Ногендро Дотто плыл в лодке. Стоял май — месяц бурь и ветров.

— Смотри, будь осторожен! Начнется буря, причаливай! Ни в коем случае не оставайся во время бури в лодке! — напутствовала Ногендро его жена Шурджомукхи.

Если бы он не согласился, Шурджомукхи не отпустила бы его, а ехать было необходимо — в Калькутте его ждали дела.

Ногендронатх, человек состоятельный, помещик, жил в деревне Гобиндопуре того округа, истинное название которого мы сохраним в тайне. Пусть это будет Хорипур.

Ногендро-бабу молод, ему только тридцать лет; большая лодка, на которой он отправился в путь, являлась его собственностью.

Первые два-три дня все шло благополучно. Ногендро наблюдал за постоянно меняющимся речным потоком. Он видел, как вода то убыстряла бег, то покрывалась рябью, гонимая ветром, то сверкала на солнце, то шумела в водоворотах — неутомимая, бесконечная, капризная. По обе стороны реки тянулись поля, пастухи пасли коров. Один из них что-то напевал, примостившись под деревом, другой курил, еще двое мутузили друг друга. Крестьяне пахали землю, отчаянно браня скотину, и, хотя скотине доставалось больше, кое-что перепадало и соседу-пахарю.

На причалах царствовали женщины с кувшинами, лоскутными покрывалами, истлевшими циновками, с серебряными и медными браслетами на руках, с кольцами в носах, жесткими волосами и телами черными, как чернила. Среди этого скопища женщин нет-нет да и мелькнет прелестная головка, вымазанная речным илом[1]. Кто-то бранит ребенка, кто-то посылает проклятие в адрес отсутствующей соседки, кто-то колотит белье деревянным валиком.

На причалах тех деревень, где живут господа побогаче, можно увидеть представительниц знатных родов. Старушки мирно беседуют, пожилые женщины служат молебен, молодые прикрывают лицо чадрой, а дети визжат, намазываются илом, плавают, брызгаются, собирают цветы для храма, а иногда выхватывают глиняное изображение Шивы[2] из рук какой-нибудь пожилой особы, которая молится так самозабвенно, что не замечает ничего вокруг, и бросаются наутек. Усердно молятся и господа брахманы[3], бормоча молитвы и время от времени украдкой бросая взоры на молоденьких девушек, совершающих молитву.

В небе плывут белые облака, под ними мелькают черные точки птиц. На кокосовую пальму опустился коршун, он с высоты по-царски поглядывает вокруг, намечая очередную жертву. Люди глупые, подобно обитателям болот, толкутся в грязи; люди любознательные, как водоплавающие птицы, ныряют поглубже; а люди легкомысленные порхают в облаках, как птицы.

Первые два-три дня Ногендро осматривался вокруг. На четвертый на горизонте появилось облако. Вскоре оно превратилось в тучу, закрывшую все небо, вода потемнела, верхушки деревьев стали совсем черными, стайки журавлей устремились ввысь, река притихла.

— Причаливай к берегу! — закричал Ногендро гребцам.

Кормчий Рохмот Моулла, совершавший намаз, ничего не ответил. Он впервые выполнял свои обязанности. Тетя его дедушки была дочерью кормчего, Рохмот гордился этим и мечтал стать кормчим. Судьба ниспослала ему наконец исполнение желания... К счастью, молитва приближалась к концу. Природа не обидела Рохмота голосом. Покончив с намазом, он обернулся к Ногендро и рявкнул:

— Не беспокойтесь, хузур[4]! Все будет в порядке!

Отвага Рохмота объяснялась просто: берег был совсем близко, и через секунду нос уже уткнулся в него. Гребцы спрыгнули в воду и веревками привязали судно к причалу.

Вероятно, всевышний не разделял мнения Рохмота. Ветер усилился, грозно зашумел в листве деревьев и вызвал на помощь своего верного брата — дождя. Братья понемногу хмелели, гнули верхушки деревьев, ломали ветки, вырывали лианы, мяли цветы, поднимали громадные волны на реке и творили прочие беды. Один брат сорвал шапку с головы Рохмота Моуллы, другой водопадом скатился с его бороды. Гребцы убрали парус. Ногендро закрыл окна. Слуги остались наверху охранять имущество.

Ногендро оказался в затруднительном положении. Сойти с лодки — гребцы подумают, что трус, бури испугался; не сойти — значит нарушить клятву, данную Шурджомукхи.

«Ну и что же тут такого?» — спросит кто-нибудь. Однако Ногендро считал невозможным поступить так.

Словно прочитав его мысли, Рохмот сказал:

— Хузур, веревки старые, кто знает, чем это кончится? Ветер крепчает, не лучше ли покинуть лодку?

И Ногендро послушался его совета.

Не очень-то приятно торчать на берегу реки во время бури, когда даже крыши над головой нет. Приближался вечер, буря не утихала, требовалось срочно искать убежище, и Ногендро отправился в деревню. Та находилась довольно далеко от реки. Ноги Ногендро увязали в грязи. Вскоре дождь прекратился, ветер стих, однако небо по-прежнему затянуто тучами, значит, к ночи опять мог разразиться ливень.

Непогода приблизила ночь. Уже не было видно ни деревни, ни домов, ни реки. Только деревья, усеянные тысячами светлячков, сверкали так, словно их украшали бриллианты. Время от времени свинцовую гладь небосвода колыхали слабые вспышки молний — так женщина вздрагивает после сильных рыданий. Лягушки радовались прибавлению воды. Откуда-то доносилось стрекотание цикад, неумолчное, как потрескивание погребального костра. Шлепанье дождевых капель о листья и лужи, хлюпанье воды под лапами шакалов, шорох мокрых крыльев птиц — все это сливалось с завыванием ветра в однообразный несмолкающий шум.

Впереди замерцал огонек. Промокший, с трудом подавляя страх перед шакалами, Ногендро шагал по лужам. Через некоторое время, уставший и измученный, он достиг цели.

Это оказался старый кирпичный дом. Внутри его горел огонь. Двери были открыты. Оставив слугу снаружи, Ногендро вошел в дом. То, что он увидел там, ужаснуло его.

Дом был немаленький, однако убранство его свидетельствовало о крайней бедности хозяев. Грязный, разбитый двор кишел совами, крысами и насекомыми. Свет горел только в одной комнате.

Ногендро открыл дверь. В комнате находилось всего несколько вещей, без которых не обходятся ни в одном доме, но и они несли на себе печать глубокой нищеты: несколько глиняных горшков, развалившаяся печь, кое-какая медная утварь — вот, пожалуй, и все. Стены потемнели от копоти, в углах было навалено какое-то барахло, и повсюду тараканы, пауки, ящерицы, мыши.

На смятой постели лежал старик. Все говорило о приближении его последнего часа: его тусклые глаза, дрожащие губы, судорожное дыхание. У постели на кирпиче, вынутом из стены, стоял глиняный светильник. Масло в нем было уже на исходе, точно так же, как жизнь в груди умирающего. Рядом находился еще один «светильник» — девушка, излучавшая свет юности и чистоты.

То ли благодаря неровному, мигающему пламени светильника, в котором почти иссякло масло, то ли потому, что обитателей дома слишком поглощали мысли о предстоящей разлуке, появление Ногендро осталось незамеченным. Остановившись в дверях, он стал прислушиваться к прощальным словам старика. И старик, и девушка были одиноки в этом тесном мире. Когда-то и они знали богатство, имели слуг, друзей. Однако из-за непостоянства щедрой Лакшми[5] постепенно утратили все.

Первой уснула на песчаном берегу реки хозяйка дома. Она не нашла в себе сил перенести зрелище бледнеющих лиц детей, обреченных на нищету, — так увядает лотос, когда его коснется дыхание холодного ветра. Погас свет луны, и за ним стали меркнуть звезды. Сын, наследник, радость матери, в старости — опора отца, взошел на погребальный костер вслед за матерью. Кроме старика и красавицы дочери, никого не осталось в опустевшем, затерявшемся в лесу полуразвалившемся доме. И только друг в друге находили они утешение.

Но пришло время выдавать Кундонондини замуж. Кундо для отца являлась единственной опорой, как посох для слепого, единственным, что привязывало его к жизни. Старик не мог отдать дочь в чужие руки. «Пусть еще поживет со мной, — думал он. — Что будет со мной, если она уйдет? С кем останусь?» Но он не думал о том, что будет с его Кундо, когда его позовут туда. И вот теперь посланец Яма[6] стоит у его постели. Уже пора идти с ним. Что же будет с одинокой Кундонондини?

Каждый вздох умирающего говорил о мучительной боли. Из глаз, которые вот-вот закроются навсегда, неудержимо катились слезы. А у изголовья, словно каменное изваяние, в полузабытьи, не шевелясь и не спуская глаз с отцовского лица, которого уже коснулась тень смерти, сидела тринадцатилетняя девушка. Речь старика становилась все более невнятной, дыхание замерло, глаза потухли. Измученная душа избавилась от страданий.

Кундонондини осталась одна, совсем одна. Она сидела неподвижно, положив голову умершего к себе на колени.

За стеной дома накрапывал дождь, стуча по листьям; завывал ветер, скрипели двери и ставни. Трепещущее пламя гаснущего светильника то освещало лицо умершего, то погружало его в темноту. Масло было на исходе. Ярко вспыхнув еще несколько раз, светильник погас.

Ногендро бесшумно вышел.

— Отец! — позвала Кундо.

Молчание.

«Спит... — подумала она. — А вдруг умер?» Но произнести это слово так и не решилась. Еще мгновение назад здесь лежал отец, теперь это был труп. В темноте от движения опахала в руке Кундо слегка колебался воздух. Девушка уже не могла ни звать, ни думать. Дни и ночи без сна наконец сломили ее. В полудреме промелькнула неясная мысль: «Неужели умер? Что будет теперь со мной?» Но не в силах бороться со сном, она опустила прекрасную головку на тонкие, словно стебель лотоса, руки и тут же уснула на голом, холодном, каменном полу.

Ей приснился сон. Ясная ночь. На ярко-синем небосводе сиял растущий лунный диск. Такой огромной луны Кундонондини не видела никогда. Лик ее лучезарен, но он не ослепляет. Кундонондини видит в нем прекрасный образ богини, усыпанной драгоценностями. Богиня покидает небесный свод и спускается на землю. Холодные лучи падают на голову Кундонондини. Богиня улыбается, ее лицо полно очарования и доброты.

Страшась и радуясь, Кундонондини узнает в богине свою давно умершую мать. Лучезарная поднимает дочь и нежно прижимает к своей груди. И Кундонондини счастлива, что может опять произнести уже почти забытое слово «мама». Целуя Кундо, богиня говорит: «Ты перенесла тяжкое горе, дитя мое! Я знаю, что тебя ждут большие испытания. В твои годы, с твоим слабым здоровьем тебе их не вынести. Покинь землю и следуй за мной». А Кундо спрашивает: «Но куда идти?» Указав в сторону далеких мерцающих звезд, мать говорит: «Туда». — «Так далеко мне не дойти, у меня не хватит сил», — отвечает Кундо, словно и она видит этот далекий, незнакомый мир, простирающийся за бесконечным океаном. И тогда на мягком и добром лице матери появляется тень неудовольствия. «Поступай как хочешь, дитя мое, — говорит она мягко, но твердо. — Было бы лучше, если бы ты последовала за мной. Пройдет время, и ты будешь смотреть на эти звезды, мечтая уйти туда. Я приду к тебе еще раз. Я приду, когда, изведав душевные страдания, ты вспомнишь обо мне, будешь плакать и звать меня. И я приду, и тогда ты пойдешь со мной. А теперь смотри внимательно. Я покажу тебе двух людей. На земле эти два человека будут причиной твоих радостей и печалей. Опасайся их, как ядовитых змей. Избегай их».

Лучезарная подняла руку, и Кундо увидела на синем полотне неба лицо мужчины, окруженное ореолом. Глядя на его высокий, светлый, чистый лоб, честные и добрые глаза, нельзя было и предположить, что этот человек способен причинить горе. А когда видение исчезло так же внезапно, как исчезает мыльный пузырь, мать сказала: «Запомни это лицо. И хотя он выглядит благородным человеком, он станет причиной твоего несчастья. Теперь смотри сюда». И Кундо увидела на небосводе другое лицо. На сей раз это оказалось яркое смуглое лицо молодой женщины с большими продолговатыми, как лепестки лотоса, глазами. Глядя на нее, Кундо не испытывала никакого страха, однако мать произнесла: «Это — ведьма в образе женщины. Бойся и ее». Не успела она это сказать, как небо потемнело, лунный диск исчез, и вместе с ним исчезла Лучезарная.

Кундо проснулась.

Ногендро пришел в деревню. Ему сказали, что она называется Джумджумпур. По его просьбе и с его помощью несколько деревенских женщин согласились совершить положенный обряд над телом умершего. Одна из соседок находилась рядом с Кундо. Как только маленькая девушка увидела, что отца забирают, она поняла, что он умер, и разрыдалась.

Когда соседка заспешила домой по хозяйственным делам, то вместо себя прислала дочь. Чампа была сверстницей Кундо, она старалась утешить подругу и отвлечь болтовней от тяжелых дум. Однако видя, что Кундо не слушает ее и продолжает рыдать, временами поднимая глаза к небу, Чампа с любопытством спросила:

— Что ты без конца смотришь на небо?

— Я смотрю на небо и жду маму. Вчера она приходила ко мне, — ответила Кундо, — и звала с собой. А я, такая глупая, испугалась и не пошла. Теперь жалею, что осталась. Если она придет еще раз, я обязательно пойду.

— Хм... — усомнилась Чампа, — разве мертвые возвращаются?

Тогда Кундо рассказала ей все.

— А ты знаешь людей, которых она тебе показывала? — спросила пораженная Чампа.

— Нет, — ответила Кундо. — Такого красивого мужчины я вообще никогда не видела. Лицо его мне совершенно незнакомо.

Между тем Ногендро с раннего утра ходил по деревне и задавал одни и те же вопросы: «Как быть с сиротой? Куда она пойдет? Есть ли у нее кто-нибудь из близких?» И получал неизменный ответ: «Ей некуда идти, у нее никого нет».

— Тогда пусть кто-нибудь возьмет ее к себе и выдаст замуж, — сказал наконец Ногендро. — Расходы я беру на себя. Каждый месяц я буду присылать некоторую сумму тому, у кого она будет жить.

Если бы Ногендро сорил деньгами, ему, может, и поверили бы, а потом, после его отъезда, выпроводили бы Кундо из дома или превратили в служанку. Но Ногендро не совершал такой глупости, и потому люди не верили ему и не брали к себе Кундо.

Заметив растерянность Ногендро, кто-то из жителей посоветовал:

— В Шьямбазаре живет тетка девушки. Ее мужа зовут Бинод Гхош. Поезжайте в Калькутту и возьмите Кундо с собой. Так вы спасете сироту и сделаете благородное дело.

Ногендро пришлось согласиться, и он послал за Кундо, чтобы сказать ей о своем намерении.

Кундо пришла в сопровождении Чампы. Увидев Ногендро, девушка словно окаменела. Она так и стояла на пороге, глядя на Ногендро широко раскрытыми от удивления глазами.

— Что случилось? — спросила Чампа. — Чего ты остановилась?

— Это он... — ответила Кундо, указывая пальцем на Ногендро.

— Кто он? — не поняла подруга.

— Тот, кого вчера мне показывала мать, — отвечала Кундо.

Чампа тоже вздрогнула и остановилась. Видя смущение девушек, Ногендро сам пошел к ним навстречу. Пока он говорил Кундо о том, что собирается предпринять, она молчала, не в силах оторвать изумленных глаз от его лица.

Ногендро ничего не оставалось, как отправиться в Калькутту в сопровождении Кундо. Найти Бинод Гхоша оказалось делом нелегким. В Шьямбазаре такого не значилось. Нашелся один Бинод Даш, но, как видно, он не имел никакого отношения к Бинод Гхошу, и Кундо стала камнем на шее Ногендро.

У Ногендро была младшая сестра, которую он нежно любил. Звали ее Комолмони. Ее свекор жил в Калькутте, а муж Сришчондро Митро, служил управляющим в огромном особняке Пландора Фейярли. Он был богатым человеком. Ногендро любил его и поэтому решил оставить у него Кундонондини. Войдя в их дом, Ногендро позвал сестру и познакомил ее с девушкой.

Комоле исполнилось восемнадцать. Лицом она очень походила на брата, к тому же была не только хороша собой, но и умна. Их отец заботился об образовании Комолы и специально для этой цели нанял гувернантку, мисс Темпл.

У Комолы была и свекровь, но она жила отдельно от сына, поэтому Комола чувствовала себя хозяйкой в доме мужа. Ногендро, знакомя ее с Кундо, сказал:

— Если ты ее не приютишь, ей некуда будет деваться. На обратном пути я заберу ее с собой в Гобиндопур.

Комола любила подурачиться. Не успел Ногендро договорить, как она схватила Кундо и толкнула в стоящий рядом чан с теплой водой. Кундо страшно испугалась, а Комола рассмеялась и, схватив ароматное мыло, принялась ее мыть. Одна из служанок бросилась ей помогать, но Комола забрызгала ее водой, и та убежала. Комола сама вымыла Кундо, и та сразу похорошела, как освеженный утренней росой лотос. Затем Комола нарядила девушку в красивое белое сари, смочила ее волосы благовонным маслом, расчесала их, украсила драгоценностями и сказала:

— А теперь иди поздоровайся с братом. Но смотри, не приветствуй хозяина этого дома, не то можешь слишком понравиться ему!

В письме к Шурджомукхи Ногендронатх лишь упомянул о Кундо, а своему близкому другу, Хородебу Гошалу, он написал о девушке следующее:

«Как ты думаешь, в каком возрасте женщина наиболее красива? Ты скажешь, когда ей за сорок, ведь у твоей супруги есть еще несколько лет впереди! Девушке, о которой я собираюсь рассказать тебе и которую зовут Кундо, тринадцать лет. Глядя на нее, начинаешь понимать, что это и есть самая пора красоты — эта непосредственность и чистота юности, еще не омраченные жизнью и исчезающие с годами. Ее непосредственность изумительна, она ни о чем не задумывается. Может побежать гулять с мальчишками, а запретишь — вздрогнет и спрячется. Комола учит ее грамоте и говорит, что Кундо способная, но в житейских делах ничего не смыслит. Когда разговариваешь с ней, она поднимает на тебя свои огромные синие глаза, чистые и ясные, как осеннее озеро, и молчит, но я, глядя в эти глаза, почему-то теряюсь. Ты будешь смеяться над моим признанием. Еще бы, ведь ты сединой в волосах заслужил себе право иронизировать над слабостями, присущими молодости. Но если бы нам пришлось поменяться ролями, думаю, что и ты вел бы себя точно так же. Я до сих пор не могу определить, что это за глаза! Они всегда другие! В них что-то неземное, они не видят того, что происходит вокруг, и словно заглядывают тебе в душу. Кундо нельзя назвать безупречной красавицей, своей внешностью она не выделяется среди других, но мне кажется, что подобной красоты я никогда не видел. Кажется, что в Кундонондини есть что-то неземное, лишенное плоти и крови, словно творец соткал ее из аромата цветов или из лунных лучей. Сразу даже не могу найти подходящего для нее сравнения. Это нечто неповторимое. От этого существа веет удивительным покоем, как от тихого озера, озаренного мягким светом луны. Попробуй вообразить себе это, и ты получишь хоть какое-то представление о ее лице».

Через несколько дней Ногендро получил ответ от Шурджомукхи. Она писала:

«Чем провинилась твоя рабыня, понять не могу! Если тебе необходимо так долго задерживаться в Калькутте, почему я не могу быть рядом, чтобы служить тебе? Это мой главный упрек тебе. Прикажи — и я приеду.

Неужели, приютив другую девушку, ты забыл меня? На свете много вещей, которые доставляют удовольствие. Например, прохладный сок кокосового ореха, когда он еще не созрел. Эти низкие женщины хороши, когда юны. Иначе, что бы еще могло тебя заставить забыть меня?

Но шутки в сторону! Раз ты не отказался от этой девушки, то я бы нижайше просила тебя отпустить ее ко мне. У меня к ней есть дело. Разве я не такая же хозяйка всего того, что принадлежит тебе? А пока безраздельно всем пользуется только твоя сестра!

Какое дело? Я хочу выдать ее замуж за Тарачорона. Ты ведь знаешь, что я давно ищу для него хорошую невесту. Если создатель посылает мне наконец хорошую девушку, не огорчай меня. Если Комола отпустит Кундо, ты возьми ее с собой. Я сама напишу об этом твоей сестре. Я уже купила украшения и начала готовиться к свадьбе. Не задерживайся в Калькутте. Человек, проживший в Калькутте полгода, становится бараном. А если ты сам хочешь жениться на Кундо, сообщи. Я приготовлю корзины с цветами».

Кто такой Тарачорон, об этом речь впереди. А пока и Ногендро, и его сестра согласились с предложением Шурджомукхи. Было решено, что по дороге домой Ногендро заберет Кундо. Все были очень довольны, и Комола даже подарила Кундо несколько браслетов.

Но до чего слепы люди! К этой мысли через несколько лет пришли Ногендро и Комолмони, пройдя через горнило страданий и испытав на себе удары судьбы. Они прокляли тот день, когда нашли и приютили Кундо, тот день, когда согласились на предложение Шурджомукхи. Ведь именно сейчас втроем посадили семя ядовитого дерева, чтобы потом горько сокрушаться об этом...

Когда лодка была готова, Ногендро с Кундо отправились в Гобиндопур. Девушка почти забыла приснившийся ей сон, и только один раз за все время поездки вспомнила о нем. Но, глядя в доброе лицо Ногендро, чувствуя его участие в ее судьбе, Кундо не могла поверить, что он может стать причиной всех ее невзгод.

Так люди иногда уподобляются ночным бабочкам, летящим на свет и не думающим о том, что там их ждет погибель.

У древнего поэта Индии Калидасы была знакомая садовница, которая дарила ему цветы. Калидаса являлся бедным брахманом и не мог дать ей взамен ничего, кроме своих поэм. Однажды садовница увидела на пруду чудесный лотос, она сорвала его и принесла поэту. Растроганный, Калидаса сочинил поэму «Мегхдут». Это поэма о любви, но в ее первых главах не говорится о ней ни слова. Садовнице не понравились стихи, она рассердилась и поднялась, чтобы уйти. Тогда поэт спросил ее:

— Скажи мне, дорогая, почему ты уходишь?

И садовница ответила ему вопросом:

— Что интересного в стихах, где нет ни слова о любви?

— О дорогая! — сказал поэт. — Ты никогда не попадешь на небо.

— Почему? — спросила садовница.

— На небо ведет лестница, — объяснил поэт. — Не пройдя тысячемильной лестницы, не попадешь на небо. К моему «Мегхдуту» тоже ведет лестница — это скучное начало. Ты не смогла пройти по этой ничтожной лесенке, как же ты осилишь тысячемильную лестницу на небо?

Испугавшись, что проклятие брахмана лишит ее возможности попасть в рай, садовница прослушала всю поэму от начала до конца. На следующий день, умиленная, она сплела венок из цветов в честь бога Маданы и надела его на голову поэта.

«Мое ничтожное сочинение не небо, нет в нем и тысячемильной лестницы к нему. И о любви здесь говорится немного, и лесенка невелика. Эти скучные главы и есть эта лесенка. Если среди читателей найдутся люди, похожие на садовницу, то я должен их предупредить, что, не пройдя этой лесенки, они не попадут в мир любви».

Дом отца Шурджомукхи находился в Конного-ре. Ее отец принадлежал к благородной касте кайастха[7]. Он служил кассиром в какой-то крупной компании в Калькутте. Шурджомукхи являлась его единственной дочерью. Когда она была еще совсем маленькой, отец взял в дом вдову по имени Сримоти из той же касты. Вдова занималась воспитанием Шурджомукхи. У Сримоти имелся ребенок одного возраста с Шурджомукхи, и звали его Тарачороном. Дети всегда играли вместе, и Шурджомукхи относилась к мальчику, как к брату.

Сримоти была очень хороша собой, и потому беда не миновала ее. Как-то попалась она на глаза одному местному богачу-негодяю, и вскоре ей пришлось покинуть дом отца Шурджомукхи. Куда она ушла, бросив своего ребенка, никто толком не знал, только больше ее здесь не видели.

Тарачорон остался в доме отца Шурджомукхи, который был от природы человеком добрым и воспитывал сироту, как собственного сына. Он не стал определять мальчика в слуги, считая это недостойным занятием, а устроил его в миссионерскую школу. А потом пришло время выдавать замуж Шурджомукхи.

Несколько лет спустя отец Шурджомукхи умер. К тому времени Тарачорон с грехом пополам овладел английским языком, но не мог найти подходящего для себя занятия. После смерти своего благодетеля он остался без крова и потому охотно поселился в доме его дочери. С помощью Ногендро Шурджомукхи открыла в деревне школу. Тарачорон стал в ней учителем.

В нынешние времена благодаря декрету о государственных пособиях служащим вы можете часто встретить господина учителя — человека благовоспитанного, с аккуратно зачесанными на пробор волосами, умеющего поболтать о том о сем, но в те времена «господин учитель» был редким явлением. Итак, Тарачорон приобщился к лику деревенских кумиров, тем более что он читал «Citizen of the World» и «Spectator» и одолел три книги по геометрии, о чем все знали. Благодаря всем этим добродетелям его приняли в общество «Брахма-Самадж»[8] заминдара Дебендро-бабу, и он пользовался уважением среди господ. Тарачорон писал статьи о замужестве вдов, о женском образовании, о ненависти к идолопоклонству и каждую неделю выступал с длинными речами, начинавшимися словами: «О Всемилостивейший Всевышний!». Частично текст его речей был заимствован из «Тоттободхини»[9], частично написан для него школьными учителями. При каждом удобном случае он повторял: «Не поклоняйтесь каменным идолам, пусть вдовы выходят замуж, дайте возможность женщинам учиться, не держите их в клетках, выпустите на свободу!» Причина такой либеральности заключалась в том, что сам Тарачорон был еще не женат.

Шурджомукхи всячески старалась женить Тарачорона, но, поскольку весь Гобиндопур знал о бегстве его матери, ни одна приличная семья из касты кайастха не соглашалась выдать за него свою дочь. Невест некрасивых, дурного поведения, из бедных кайастха было много, но Шурджомукхи считала Тарачорона братом и не хотела иметь невестку из недостойного рода. Она искала красивую девушку из благородного семейства и, узнав из письма Ногендро о красоте Кундонондини, решила женить на ней Тарачорона.

Вместе со своим спасателем Кундо прибыла в Гобиндопур. Дом Ногендро поразил ее. Никогда она не видела ничего подобного. Жилище состояло из шести флигелей, каждый из которых представлял огромный дом. В передний флигель можно было попасть лишь через железные ворота, соединявшие высокую железную ограду, со всех сторон окружавшую здание. От ворот вела широкая, чистая, ровная дорожка. По обеим ее сторонам, к вящему удовольствию коров, росла мягкая трава, в которой красовались утопающие в зелени самые разнообразные цветы. Впереди высилось здание приемной Ногендро. К нему вела широкая лестница с балюстрадой из колонн. Пол флигеля был выложен мраморными плитами. В центре помещалась огромная гипсовая фигура льва с длинной гривой и жадно разверзнутой пастью. Вдоль дорожки тянулись два ряда одноэтажных построек. С одной стороны располагались конторы, а с другой — служебные постройки и жилища для прислуги. Возле ворот размещались домики для привратников и сторожей. На одном здании висела табличка: «Контора». Рядом с ней: «Молельня». Здесь собирались лишь по случаю больших празднеств. К молельне с трех сторон, образуя квадратный двор, примыкали двухэтажные постройки. В них никто не жил. В праздник Дурги здесь было шумно и людно, а сейчас все заросло травой. Дом с террасой был заперт на ключ, в нем хранился рабочий инструмент и поселились голуби. Рядом находился флигель, предназначенный для религиозных обрядов, состоящий из храма, красиво отделанного камнем, зала для религиозных представлений с танцами и кухни, в которой готовились изысканные подношения богам, тут же — жилища для священников, гостиница.

Недостатка в людях здесь не ощущалось: священники с сандаловыми пятнышками на лбу и с цветочными гирляндами на шее, повара; кто нес корзинки цветов, кто совершал омовение, кто звенел колокольцами, кто вел беседы, кто натирался сандаловым маслом, кто набивал желудок; прислуга сновала взад-вперед, убирала дом, промывала рис, бранилась со священниками. В гостинице расположились на сон осыпанные пеплом саньяси[10], распустив свои длинные спутанные волосы.

Возле дома прислуги какой-то старец, высоко подняв руку, раздает целебные средства. Седобородый аскет в оранжевой накидке, перебирая четки, читает написанную крупными буквами от руки «Бхагавадгиту». Скандалит какой-то прожорливый «святой», взвешивая на руке выданные ему муку и масло. Аскеты, с гирляндами листьев на высохших шеях, со священными метками по всему лбу, трясут волосами, собранными в хвост на макушке, и гнусавят под звуки мриданга[11]: «Ведь я молчал, со мною был Баларама, ведь я молчал...» Тут же и вишнуитки[12] с разрисованными лбами под звуки тамбуринов поют «Модхоканер» и «Гобиндо Одхикари». Молодые вишнуитки поют со старухами, а старики и пожилые — с аскетами. В зале для представлений деревенские бездельники-мальчишки дерутся, скандалят, посылая при этом весьма «лестные» эпитеты в адрес родителей противной стороны.

Таковы помещения на переднем плане двора. За ними находятся еще три здания. Позади конторы расположены личные апартаменты Ногендро. Там живет он сам, его жена и их личная прислуга. Это изящное здание построено по проекту самого Ногендро. Рядом, по другую сторону молельни, еще один дом старого типа, с низкими, маленькими, грязными комнатами. Этот дом, в котором живет многочисленная женская родня с обеих сторон, напоминал воронье гнездо, где ни днем ни ночью не прекращался гомон. Оттуда все время неслись крики, смех, брань, споры, разговоры, насмешки, плач девчонок и рев мальчишек. То и дело слышалось: «Принеси воды!», «Дай платье!», «Рис не готов?», «Ребенок не ел!», «Где молоко?» — и так без конца, словно шумело взбудораженное море.

Позади этого дома, за жилищем священника, кухня. Там тоже не скучно. Одна из кухарок поддерживает огонь под котлом с рисом и рассказывает соседке о предстоящей свадьбе своего сына. Другая, раздувая очаг, в котором горят сырые дрова, трет слезящиеся от дыма глаза и на чем свет стоит ругает вора-управляющего за то, что тот специально поставляет сырые дрова, прикарманивая денежки, и в подтверждение своих слов приводит многочисленные доказательства; какая-то прелестница бросает рыбу в кипящее масло и отчаянно визжит и морщится, потому что раскаленные брызги масла летят прямо на нее. Другая собрала на макушке непричесанные, основательно намасленные перед омовением волосы, устроив из них какую-то башню, и лопаточкой гоняет в котелке рис, как пастух стадо коров, а в это время Вами и Кхеми, матери Гопалов и Непалов, вооружившись ножами, рубят баклажаны, тыкву, лау, потол и прочую зелень. В воздухе стоит хруст и скрежет, проклятия в адрес всей деревни, в адрес хозяев, взаимные оскорбления, новости: что-то Голани рано овдовела; муж Чанди большой пьяница; зять Койлаши нашел хорошую работу — клерком у полицейского инспектора; лучшего представления, чем «Гопале Уре», в мире не существует; такого скверного мальчишки, как у Порботи, не сыщешь во всей Бенгалии; англичане — настоящие потомки Раваны[13], Бхагиратх спустил Гангу на землю, Шьям Бишшаш — любовник дочки Бхаттачариев, и прочее и прочее...

Какая-то смуглокожая толстуха, орудуя ножом, потрошит рыбу; вид ее великолепного тела и быстрота рук пугают коршунов, однако два-три раза им все же удается атаковать добычу! Седовласая старуха таскает воду, а другая, страшная как смертный грех, толчет в ступке специи.

В кладовой идет страшная борьба между кладовщицей, служанкой и кухаркой. Кладовщица заявляет, что отпускает масла столько, сколько надо. «Разве этого хватит, если расходовать столько, сколько надо?» — кричит кухарка. «Если кладовая открыта, мы устроим так, чтобы хватило! — вторит ей служанка.

Мальчишки, девчонки, нищие и собаки сидят в ожидании риса. Кошки милостей не ждут — при случае они «преступно проникнут в дом» и наедятся без всякого разрешения.

Какая-то корова-нарушительница забралась в огород и, жмурясь от удовольствия, поедает головки лау, стебли баклажанов и листья бананов. Внутренний двор примыкает к саду, за которым расположен огромный, как голубое облако, огороженный пруд. От дома к саду пролегает дорожка, по которой можно пройти во внутренний двор. Здесь есть конюшня, коровник, птичник, псарня и помещение для слонов.

Пока Кундо, сидящую в паланкине, несли в онтохпур[14], она с удивлением смотрела на несметные богатства Ногендро. В онтохпуре ее подвели к Шурджомукхи, и Кундо вежливо поклонилась ей. Шурджомукхи благословила ее.

Кундонондини подозревала, что жена Ногендро — именно та женщина, о которой во сне ее предупреждала мать. Однако ее подозрения сразу рассеялись. Шурджомукхи была не так смугла, ее кожа имела цвет расплавленного золота. У нее были очень красивые глаза, но совсем не такие удивительные, как у женщины из сна, — слегка продолговатые, под крутыми дугами тонких длинных бровей, почти касающихся локонов на висках. Глаза Шурджомукхи блестели на чистом и нежном лице, но в них не было живости. Зато во взгляде той смуглянки не замечалось теплого обаяния. И фигурами они отличались. Женщина из сна была небольшого роста и хороша собой, а Шурджомукхи — высокая, словно тонкая лиана, колеблемая ветром, — слыла просто красавицей. Той вряд ли исполнилось двадцать, а Шурджомукхи уже было двадцать шесть. Окончательно уверившись в том, что жена Ногендро ничего не имеет общего с той женщиной, Кундо успокоилась.

После первых ласковых приветливых слов Шурджомукхи велела созвать своих служанок.

— Я собираюсь женить Тарачорона на Кундо, поэтому вы должны относиться к ней, как к моей невестке, — сказала она.

Старшая из служанок молча кивнула и повела Кундо во внутренние покои. Когда девушка как следует разглядела служанку, то сразу почувствовала, как все ее тело покрывается холодным потом... Это была та самая смуглянка, которую мать показывала ей во сне.

— Кто ты, женщина? — спросила ее Кундо, охваченная страхом, едва переводя дыхание.

— Меня зовут Хира, — ответила та.

Вот теперь господин читатель рассердится. В художественной литературе есть свои правила, в соответствии с которыми повествование должно заканчиваться свадьбой. Мы же начнем с того, что выдали Кундонондини замуж. Существует также правило, согласно которому возлюбленный героини должен быть красавцем, украшенным всеми добродетелями, храбрецом, одаренным любовью своей избранницы. Бедняга Тарачорон был лишен этого. Из всех прелестей он обладал лишь смуглой кожей и курносым носом. Храбрость он обнаруживал лишь в школе, когда оставался наедине с учениками, что же касается того, насколько он сумел завоевать симпатию Кундонондини, сказать трудно, зато известно, что у домашней обезьянки он пользовался успехом.

Как бы то ни было, Кундонондини переступила порог дома Ногендро, и Тарачорон вскоре женился на ней. В его дом вошла красавица жена, а вместе с ней пришла и беда. Господин читатель, конечно, помнит, что статьи Тарачорона о свободе и образовании женщин обсуждались на вечерах в доме Дебендро-бабу. И во время жарких споров господин учитель гордо заявлял: «Я докажу вам это на собственном примере. Как только я женюсь, я разрешу жене появляться открыто перед всеми».

И вот свадьба состоялась. Слава о красоте Кундонондини распространилась повсюду. Тарачорону стали все чаще и чаще напоминать о его обещании.

— Ты что, решил записаться в компанию старых ослов? — накинулся на него однажды Дебендро-бабу. — Почему ты не знакомишь нас со своей женой?

Тарачорон смутился. Избежать просьб и колкостей Дебендро-бабу было невозможно, и он согласился познакомить его с Кундонондини. Но как быть с Шурджомукхи? Тарачорон боялся, как бы она не узнала об этом и не рассердилась. Он тянул со знакомством целый год. Наконец откладывать тот момент встречи стало невозможно, и тогда, под предлогом необходимости отремонтировать дом, он отправил Кундонондини погостить к Ногендро. А когда ремонт подошел к концу и Кундонондини вернулась домой, в один прекрасный день Дебендро-бабу со всей свитой сам пожаловал к Тарачорону. Учителю ничего не оставалось, как познакомить Дебендро со своей женой. Но что это было за знакомство! Несколько мгновений Кундонондини молча стояла перед ним, закрыв лицо концом сари, а затем с плачем выбежала из комнаты. Однако Дебендро успел очароваться ее красотой и долго не мог забыть девушку.

Несколько дней спустя в доме Дебендро состоялось какое-то празднество. За Кундо специально послали служанку, которая должна была передать ей приглашение Дебендро. Шурджомукхи, услышав об этом, запретила Кундо выходить из дома. Таким образом, визит не состоялся.

Спустя еще некоторое время Дебендро опять посетил дом Тарачорона и опять виделся с Кундо. Шурджомукхи узнала об этом от людей и так отчитала Тарачорона, что с той поры знакомство Кундонондини с Дебендро прекратилось.

Прошло три года. Кундонондини внезапно овдовела: Тарачорон заболел лихорадкой и умер. Шурджомукхи забрала ее к себе, а дом, который она построила для Тарачорона, теперь перешел к Кундо.

Господин читатель, конечно, сердится, но роман только начинается. Семя ядовитого дерева только посажено.

Так и жила вдова Кундонондини в доме Ногендро.

Однажды после полудня женщины со всей деревни собрались в старом здании онтохпура. Благодарение богу, их оказалось много и все они занялись обычными женскими делами. Сюда пришли и совсем юные девушки, и седые старухи. Кто-то причесывается, кого-то причесывают, кто-то у кого-то ищет в голове насекомых, и время от времени слышится треск убиваемых жертв; две женщины выдергивают седые волосы друг у друга. Какая-то красавица шьет из лоскутов материи одеяло сыну, другая — кормит младенца грудью, одна плетет тонкую бечеву из волос, другая — лупит мальчишку, и он орет так, что слышно за три деревни. Кто-то вышивает ковер, а кто-то с совершенно безразличным видом наблюдает за тем, что происходит вокруг. Мастерица расписывает низкие скамеечки к чьей-то свадьбе, а любительница книг, грамотейка, читает панчали Дашротхи Рая[15]. Старуха ругает сына, услаждая слух присутствующих, а смешливая молодица вполголоса нашептывает подружке остроты своего мужа, увеличивая душевные муки девственницы. Ругают хозяек, хозяев, соседей, хвалят себя. Та, которую утром Шурджомукхи журила за несмышленость, сейчас приводит тысячи доказательств своей необыкновенной сообразительности. Другая держит пространную речь о собственном искусстве в области кулинарии, между тем у нее всегда все пересолено или недосолено. Третья преподносит пораженным слушательницам рассказы о необыкновенной учености своего мужа, хотя всем известно, что он первый дурак на деревне. Четвертая гордится тем, что производит на свет жемчуг, хотя все знают, что ее дети черные, как черти.

Шурджомукхи здесь нет. Она горда и редко посещает такие собрания. Ее присутствие лишило бы многих возможности получить полное удовлетворение. Ее боятся, при ней не все можно говорить. Зато Кундонондини посещает их; она и сейчас здесь — учит какого-то мальчишку алфавиту по просьбе его матери. Кундо объясняет, а ее ученик, разинув рот, смотрит, как сидящий рядом мальчишка уплетает шондеш[16], и от этого овладение наукой идет особенно успешно.

— Слава Радхе[17]! — приветствовала всех вошедшая вишнуитка.

В молельне при доме Ногендро постоянно толкались гости, кроме того, по воскресным дням там раздавали рис. Если бы не это, ни одна странствующая вишнуитка не могла бы войти в онтохпур.

Одна из женщин откликнулась на приветствие:

— Кто ты, о женщина? Ступай в молельню... — Но, прежде чем она успела договорить фразу, взгляд ее упал на лицо вошедшей и слова замерли на устах. Спохватившись, она изменила тон: — О, смотрите! Какая красивая вишнуитка!

Все с удивлением отметили, что пришелица, молодая вишнуитка, обладала очень привлекательной наружностью. Пожалуй, ни у кого из присутствующих, кроме Кундонондини, не было такого приятного лица, как у нее. Полные яркие губы, прямой нос, глаза, точно распустившиеся лотосы, ровная линия бровей, гладкий лоб, изящная форма рук, нежная, как у цветка чампака, кожа. Однако любитель красоты сразу отметил бы в фигуре монахини недостаток женственности. В ее манере держаться проскальзывало что-то мужское. На носу у нее имелся знак вишнуитов, волосы расчесаны на пробор. На ней было дхоти с темной каймой, руки украшали браслеты: один простой, латунный, а поверх него — изогнутый в форме змеи; в руках она держала тамбурин.

— Скажи, кто ты? — спросила ее одна из женщин постарше.

— Меня зовут Хоридаши, — отвечала та. — Не хотят ли госпожи послушать песни?

— Хотим, хотим! — закричали все.

Вишнуитка с тамбурином подошла ближе и села рядом с Кундонондини, занимавшейся с мальчиком. Кундо любила песни. Когда она услышала, что сейчас будут петь, она сама придвинулась к вишнуитке. А ее ученик, улучив момент, вырвал шондеш из рук сидевшего рядом мальчишки и сунул себе в рот.

— Что спеть? — спросила вишнуитка.

Со всех сторон посыпались предложения: одна настаивала на «Гобиндо Одхикари», другая хотела «Гопале Уре» (это та, которая увлекалась чтением Дашротхи Рая). Две старушки просили что-нибудь о Кришне. Они начали объяснять, что именно, но разошлись во мнениях. Одна предлагала «Песнь пастушек», другая «Разлуку». Кто-то хотел «Песнь о пастбище», а какая-то потерявшая стыд девица заявила:

— Если уж петь, то спой «Куплеты Нидхура», не то я и слушать не буду...

— «Не опускай, не опускай своих ресниц...» — начала одна из девушек, еще совсем юная, почти девочка, пытаясь увлечь вишнуитку собственным примером.

Вишнуитка молча выслушала все предложения, а затем, бросив быстрый взгляд в сторону Кундо, спросила:

— А ты что прикажешь?

Кундо застенчиво улыбнулась и ничего не ответила.

Но в этот момент одна из ее сверстниц, наклонившись, прошептала ей на ухо:

— Скажи, чтобы спела «Киртон»[18], — и, не дождавшись ответа, заявила: — Кундо хочет, чтобы ты спела «Киртон».

Вишнуитка запела, и Кундо почувствовала себя неловко оттого, что она предпочла якобы ее желание всем остальным.

Сначала Хоридаши несколько раз мягко тронула нежными пальцами тамбурин. Потом зазвенел ее голос, тихо и тонко, как пение пчел по весне, как первое любовное признание смущенной невесте. Вдруг из маленького сердца тамбурина под умелыми пальцами вишнуитки вырвались громоподобные звуки, и души слушательниц пронзил высокий и чистый, как у небесных дев, голос. Пораженным и очарованным женщинам казалось, что изумительный голос вишнуитки наполнил собой все вокруг и рвался куда-то ввысь... Могли ли понять неискушенные деревенские жительницы, в чем сила этого пения? Будь они более образованными, они бы знали, что сила классического пения не в голосе. Каждая вишнуитка проходит хорошую школу вокального искусства и поет с ранних лет.

Как только красавица умолкла, женщины стали просить ее спеть еще. Хоридаши испытующе и задумчиво посмотрела в лицо Кундонондини и запела:

Окончив пение, вишнуитка обернулась к Кундонондини.

— Принеси мне воды, — попросила она. — У меня во рту пересохло от пения.

Кундо принесла кувшин с водой.

— Я не могу прикасаться к твоему кувшину, я не настоящая вишнуитка, налей мне в руку.

Кундо поняла, что прежде Хоридаши не принадлежала к благородному роду и только теперь стала вишнуиткой. Кундо встала так, чтобы было удобнее поливать на руки, и Хоридаши едва слышно спросила ее:

— Тебя зовут Кундо?

— Откуда ты знаешь? — удивилась девушка.

— Ты видела когда-нибудь свою свекровь?

— Нет, — ответила Кундо. Она слышала, что ее свекровь была женщиной дурного поведения и потому ей пришлось покинуть дом.

— Твоя свекровь приехала... Она у меня. Очень хочет видеть тебя, плачет! Все-таки свекровь! После того что произошло, она, конечно, не может прийти в дом твоей хозяйки, может, ты пойдешь со мной, чтобы навестить ее?

Несмотря на свою неопытность, Кундо догадалась, что ей не стоит поддерживать связи со свекровью, и в ответ на вопрос вишнуитки только пожала плечами. Но та не отступала, снова и снова уговаривая Кундо.

— Без согласия Шурджомукхи я пойти не смогу, — наконец сказала Кундо.

— Ни в коем случае не говори Шурджомукхи об этом! — возразила Хоридаши. — Она не пустит тебя. Велит привести свекровь сюда, и тогда той опять придется бежать.

Как ни настаивала вишнуитка, Кундо идти без разрешения Шурджомукхи не соглашалась.

Хоридаши ничего не оставалось делать, как сказать:

— Ну ладно, только ты как следует попроси Шурджомукхи. Я приду еще. Смотри, как следует попроси, даже поплачь немного, иначе не пустит.

Кундо ничего не ответила.

Хоридаши освежила лицо и руки и вернулась на свое место в ожидании вознаграждения.

В этот момент в комнату вошла Шурджомукхи. Стало тихо. Молодежь принялась усердно трудиться.

Шурджомукхи внимательно, с ног до головы, оглядела Хоридаши и спросила:

— Кто ты, женщина?

— Это вишнуитка, — ответила за нее тетка Ногендро, — она пела нам. Как она поет! Я никогда не слышала ничего подобного. Не хочешь ли послушать? Спой, Хоридаши! Спой что-нибудь божественное!

Хоридаши спела чудесную песню о Шьяме[20]. Шурджомукхи была очарована и тронута. Перед уходом она щедро вознаградила вишнуитку.

Хоридаши поклонилась, еще раз взглянула на Кундо и покинула онтохпур. Идя по дорожке, вишнуитка снова взяла тамбурин и тихо запела:

Вишнуитка ушла, а женщины еще долго говорили о ней. Сначала раздавались слова восторга. Затем начали находить в ней изъяны.

— Как хотите, — заявила Бирадж, — а нос у нее приплюснутый.

— И лицо бледное, — заметила Бама.

— Волосы как солома, — не удержалась Чондромукхи.

— Лоб слишком высокий...

— И губы толстые...

— Фигура какая-то угловатая...

— А грудь, как у переодетого мужчины, смотреть противно[22], — заключила Промода.

Так красавица вишнуитка в мгновение ока превратилась в безобразное чудовище.

— Как бы там ни было, а пела она хорошо! — встала на ее защиту Лолита.

Остальные не унимались.

— Ну конечно! Голос у нее как труба, — возмутилась Чондромукхи.

— Верно, верно, ревела, как бык, — поддержала ее Муктокеши.

— И песен совсем мало знает, — добавила Ононго, — ни одной песни Дашу Рая не спела.

— Слон ей на ухо наступил, — пришла к выводу Канок.

Таким образом, было установлено, что вишнуитка не только в высшей степени безобразна, но и абсолютно безголоса.

Покинув дом Ногендро, вишнуитка Хоридаши направилась в Дебипур. Здесь раскинулся большой, окруженный железной оградой парк, в котором было множество цветов и фруктовых деревьев. В глубине парка, на берегу пруда, находился дом. Хоридаши вошла в дом, прошла в гостиную и начала сбрасывать с себя одежды. Густые волосы, собранные на затылке, оказались париком. Выпала сделанная из тряпок грудь. Вишнуитка сняла браслеты, стерла линии на носу, переоделась и превратилась в... прекрасного юношу!

Юноше было лет двадцать пять, но, к счастью, на лице у него не росли волосы. Всем своим видом он скорее напоминал изящного подростка. Этим юношей оказался Дебендро-бабу. Читатель уже знаком с ним.

Дебендро и Ногендро принадлежали к одному роду, но их семьи издавна враждовали между собой, причем настолько серьезно, что дебипурские и гобиндопурские помещики даже не разговаривали друг с другом. Более того, на одном крупном процессе дед Дебендро проиграл деду Ногендро, и с тех пор дебипурские помещики окончательно разорились. По решению суда они лишились всего, их земли скупила выигравшая сторона, и дебипурский дом стал блекнуть, в то время как гобиндопурский с каждым днем возвышался.

Отец Дебендро предпринял попытку вернуть былую славу и богатство. В округе Хорипур жил помещик по имени Гонеш. У него была единственная дочь Хеймоботи. Дебендро женили на ней. Хеймоботи обладала рядом «достоинств» — некрасива, болтлива, косноязычна и себялюбива. До женитьбы Дебендро являлся человеком безукоризненного поведения. Он прилежно учился, был мягок в обращении и искренен. Женитьба погубила его. Спустя некоторое время после свадьбы Дебендро понял, что с такой женой нечего и думать о счастье. Тяга к прекрасному, которая появляется с годами, не находила выхода, стремление к близости с любимым человеком мгновенно исчезало, как только наталкивалось на косноязыкую Хеймоботи. Но бог с ним, со счастьем! Дебендро вдруг понял, что своей назойливой, едкой болтовней Хеймоботи создает в доме невыносимую атмосферу. Как-то она сказала Дебендро очередную резкость, и он, много до сих пор терпевший, не выдержал, схватил ее за волосы и поколотил. В тот же день Дебендро покинул дом и уехал в Калькутту. К тому времени его отец умер, и Дебендро мог чувствовать себя вполне свободным.

В Калькутте он окунулся в самую глубь порока, утоляя свою неуемную страсть к наслаждениям. Его мучили угрызения совести, но он старался не думать об этом. Со временем он перестал терзаться и с удовольствием предавался греху. Но время шло, и наконец Дебендро, великолепно усвоивший светский образ жизни, решил возвратиться в родные места. Он поселился в новом доме и зажил на широкую ногу.

В Калькутте Дебендро многому научился. Вернувшись в Дебипур, он объявил себя реформатором. Прежде всего он основал общество «Брахма-Самадж», в которое вошли многие брахманы, в том числе и Тарачорон. Речи лились без конца. Было сказано немало прекрасных слов о женских школах, однако на деле все выглядело значительно скромнее. Замужество вдов всячески приветствовалось. Несколько вдов из низших каст действительно вышли замуж, но отнюдь не благодаря Дебендро и его друзьям. Дебендро сходился во мнении с Тарачороном насчет необходимости порвать цепи, сковывающие женщину.

— Дайте женщинам свободу! — призывали они в один голос.

В этом отношении Дебендро был чрезвычайно активен, ибо его энтузиазм имел особый смысл.

Возвратившись из Гобиндопура, сбросив одежду вишнуитки и приняв свой обычный вид, Дебендро перешел в соседнюю комнату. Слуга подал кальян, который всегда оказывал на хозяина успокаивающее действие. Дебендро с некоторых пор чтил богиню табачного производства.

О, тот, кто не вкусил от милости этого великого божества, — не человек! О чарующая, о усладительница душ человеческих, да не поколеблется наша преданность тебе! Кальян, на котором ты восседаешь, твои чада, чубуки да трубки, пусть вечно стоят перед нашими глазами. При одном взгляде на них душа обретает райское блаженство. О трубка! О кальян! О ты, извергающий кольца дыма! Изогнувшийся, как змея, готовая ужалить свою жертву! Украшенный серебряной короной! Как сверкает сетчатая крышечка на твоей короне! Как прекрасен твой мундштук, украшенный серебряным ободком и цепочкой! Как приятно булькает прохладная влага в твоем чреве! О, радость мира! Ты рассеиваешь неприятность, покровительствуешь лентяю, восстанавливаешь душевное равновесие обиженного супруга, придаешь смелости напуганной супруге. Разве глупцу понять все это? Разве способен глупец понять твое величие? Ты утешаешь в скорби, отгоняешь страх, ты просветляешь ум, усмиряешь гнев. О благодетельница, дарующая счастье! Пусть неистощимым будет твое царствование в моем доме. Пусть день ото дня все ароматнее становится твое дыхание. Пусть влага в глубине твоей гремит, как гром! Пусть мои губы никогда не расстаются с тобой!

Охочий до удовольствий, Дебендро вдоволь насладился милостями одной богини, однако этого ему показалось мало, и он приготовился воздать должное другому божеству. С помощью услужливых рук появилась батарея бутылок. Около просторного белоснежного ложа на отделанном серебром троне в дьявольском сосуде, именуемом графином, появилось великое текучее божество, цветом своим напоминающее багровое облако на предвечернем небе. Рядом оказалась жертвенная чаша в виде гравированного бокала. Из кухни пожаловал чернобородый жрец с банановым листом в руках, на котором он принес цветы — жаркое из баранины. С глубоким почтением Дебендро Дотто обратился к соответствующей шастре[23] и начал богослужение. Вслед за ним прибыли певцы с табло, сигарой и тамбурином. Они довершили трапезу соответствующей музыкой.

А потом явился изящный юноша одних лет с Дебендро. Это был двоюродный брат Дебендро — Шурендро, по характеру полная его противоположность. Вероятно, за это и любил его Дебендро, ни с кем не считаясь больше, чем с ним. Каждый вечер Шурендро заходил к брату и справлялся о его здоровье и делах. Вид спиртного всегда пугал его, и он старался как можно быстрее уйти домой.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Шурендро, когда они остались одни.

— Плоть — вместилище страданий, — ответил Дебендро санскритской поговоркой.

— Особенно твоя... Ты мерил температуру?

— Нет.

— А как твоя печень?

— По-старому.

— Не пора ли бросить все это?

— Что, пьянство? Я ведь тебе сказал: это мое утешение.

— Что за утешение?! Ведь ты не родился таким, и вполне можешь расстаться с вином. Ты должен бросить пить, ведь многие бросают!

— Ради чего мне бросать? Бросают те, у кого есть другое утешение. У меня же ничего другого нет.

— Но ради жизни, ради спасения души...

— Для кого жизнь — утешение, пусть те и бросают. А что для меня жизнь?

Глаза Шурендро наполнились слезами.

— Но ради всех нас, я прошу тебя: брось! — мягко сказал он.

Дебендро был тронут:

— Ты — единственный, кто хочет вернуть меня на праведный путь. И если я когда-нибудь брошу пить, то только ради тебя и...

— И кого еще? — спросил Шурендро.

— И за упокой моей жены, как только услышу о ее смерти. А пока жизнь или смерть — не все ли равно?

Со слезами на глазах, проклиная в душе Хеймоботи, Шурендро вышел из комнаты.

«Любезная моя госпожа Комолмони, многие лета!

Как еще мне назвать тебя, не знаю. Ведь теперь ты совсем взрослая, хозяйка! А я все еще считаю тебя маленькой, ведь ты выросла на моих глазах. Я учила тебя первым буквам, а теперь, глядя на твой почерк, мне стыдно за свои каракули. Но что поделаешь? Наши дни прошли. Но если б и не прошли, то как жить дальше?

Как жить?.. Я никому не могу рассказать о том, как мне тяжело и стыдно... Но и молчать у меня уже нет больше сил. Кому сказать «ты», моя духовная наставница? Никто, кроме тебя, меня не любит. С кем, как не с тобой, я могу поговорить о твоем брате?

Я сама себя погубила. Какое мне было дело до того, что Кундонондини умерла бы с голоду? Всевышний помогает людям, может быть, помог бы и ей? И зачем только на свою беду я привела ее к себе в дом?

Когда ты видела эту несчастную, она была еще девочкой. А теперь ей уже больше семнадцати. Я признаю, что она красива. И в ее красоте — мое несчастье.

Единственная моя радость на земле — это мой муж, Ногендро. Все мои помыслы только о нем; все мое богатство — это он. Кундонондини отнимает его у меня. Она лишает меня единственного утешения на земле — любви моего мужа.

Я не могу сказать о нем ничего плохого. Он и теперь самый достойный из людей, и даже недруг не мог бы ни в чем его упрекнуть. Но я вижу, что он из последних сил борется с собой. Когда Кундонондини проходит мимо, он делает над собой усилие, чтобы не посмотреть в ее сторону. Старается не называть ее по имени. И даже бывает резок, часто выговаривает ей без всякой причины.

Но чего же я так беспокоюсь, спросишь ты? Ты — женщина, ты меня поймешь. Если бы Кундонондини была ему безразлична, зачем бы он старался не замечать ее? Зачем бы ему бояться произнести ее имя? Он считает Кундонондини виновницей всего, что творится в его душе, и потому без всякого повода сердится на нее. Он сердится на себя, а не на нее; выговаривает себе, а не ей. Мне нетрудно понять это. Я всегда была словно одержимая, везде и всюду видела только его, по одной его тени могла прочесть любое его желание — ему ли скрывать что-нибудь от меня? А теперь...

Разве я не вижу, что глаза его все время кого-то ищут? Разве не понимаю, что, увидев ее, он старается не смотреть в ее сторону? Сидя за столом, он напряженно ждет, когда Кундо заговорит, — рука с рисом замирает в воздухе. А стоит лишь услышать ее голос, сразу начинает поспешно есть. Мой любимый супруг всегда был весел и внимателен, почему же теперь он так рассеян? Он не слушает, когда я говорю с ним, лишь машинально поддакивает: Как-то, рассердившись, я заявила, что скоро умру. «Да-да», — сказал он. Почему Ногендро так рассеян? Я спросила его об этом, он ответил, что его беспокоит одно судебное дело. Но я знаю, что не это его беспокоит. О судебных делах он всегда говорил с улыбкой.

Как-то раз собрались женщины и заговорили о Кундо, о ее раннем вдовстве, о ее сиротстве, стали жалеть ее. Твой брат был там. Я видела из своей комнаты, как глаза его наполнились слезами, он внезапно повернулся и вышел.

Недавно я взяла новую служанку, ее зовут Кумуд. Иногда вместо «Кумуд» он произносит «Кундо». И ужасно при этом смущается! Отчего?

Я не могу сказать, что он не внимателен ко мне и не нежен. Наоборот, он более внимателен и более нежен, чем раньше. И я знаю почему. Он чувствует себя виноватым передо мной. Ноя понимаю, что в его сердце уже нет места для меня. Внимание — это одно, любовь — другое, и мы, женщины, понимаем, какая пропасть лежит между ними.

Здесь произошел забавный случай. В Калькутте появился какой-то очень большой пандит[24] по имени Ишшор Бидьяшагор, он написал книжку о замужестве вдов. Если занимается подобным умный человек, то кто же тогда глупец? Когда у нас в гостиной появляется брахман Боттачарджо, по поводу этой книги начинается ожесточенный спор. Недавно этот говорун, настоящий баловень матери Сарасвати[25], защищая вдовьи права, выманил у мужа на ремонт тола[26] десять рупий. На следующий день славный служитель выступал уже против вдов: я подарила его дочери на свадьбу пять золотых браслетов. Больше никто не ратует за вторичные браки вдов.

Я отняла у тебя много времени своими печалями. Ты сердишься? Что делать, дорогая, кому, как не тебе, могу я поведать о своем горе? Я бы могла писать еще и еще, но я вижу твое лицо, и это меня останавливает. Никому не говори о том, что я тебе написала. Ради бога, не показывай письмо своему мужу.

Не приедешь ли ты к нам? Приезжай, с тобой мне было бы легче.

Напиши о муже и сыне. До свидания. Шурджомукхи.

P. S. Может, мне спровадить злодейку? Но куда? Ты примешь? Или тебе страшно?»

За несколько дней Ногендро изменился до неузнаваемости. На чистом небе появилось облачко, и внезапно, подобно тому, как это бывает в душных сумерках, все небо стало заволакивать тучами. Перемена не могла укрыться от глаз Шурджомукхи, которая тайком вытирала слезы, сидя на своей половине.

«Послушаюсь Комолу, — думала она. — Отчего мне не верить мужу? Его сердце неколебимо как гранит. Я ошибаюсь, наверное. Он просто, должно быть, околдован».

В доме Ногендро Дотто жил некий, не слишком знаменитый доктор. Шурджомукхи, хозяйке, вникающей в разные мелочи, приходилось беседовать со всеми, и делала она это, укрывшись за бамбуковой занавеской. Никто не смел смотреть на нее. При разговорах обычно присутствовала служанка.

Вот и теперь Шурджомукхи велела позвать доктора.

— Господин болен. Почему ты не даешь ему лекарства? — спросила она.

— Чем болен? — удивился доктор. — Я ничего не знаю и ничего не слышал ни о каких болезнях.

— Разве господин ничего не говорил тебе? — снова спросила Шурджомукхи.

— Нет, а что у него за болезнь?

— Что за болезнь?! Если ты, доктор, не знаешь, то мне тем более неизвестно!

Доктор смутился.

— Я сейчас узнаю, — пробормотал он и уже направился к выходу, как Шурджомукхи вернула его.

— Дай господину лекарство и ни о чем его не спрашивай, — сказала она.

«Неплохой метод лечения», — подумал доктор, а вслух произнес:

— Хорошо. Не беспокойтесь, все будет в порядке... — и с этими словами выбежал из дома.

Придя в свою аптеку, он взял немного соды, портвейна, спирта, смешал все это, налил в пузырек, наклеил этикетку, написал дозировку и способ употребления и отправил хозяйке.

Шурджомукхи с лекарством в руках вошла в комнату Ногендро. Тот взял пузырек, прочитал этикетку и... швырнул его в кошку. Бедняга бросилась бежать, разбрызгивая капли «лекарства».

— Ты не хочешь пить настойку? — спросила Шурджомукхи — Ты чем-то болен! Скажи мне.

— Какая болезнь? О чем ты говоришь?

— Посмотри на себя. Что с тобой стало?

Она взяла зеркало и подала его мужу. Ногендро выхватил зеркало у нее из рук и бросил на пол. Стекло вдребезги разбилось.

Шурджомукхи заплакала. Ее слезы окончательно вывели Ногендро из себя, он выскочил из комнаты и кинулся с кулаками на ни в чем не повинного слугу. При каждом ударе Шурджомукхи вздрагивала всем телом.

Ногендро всегда слыл уравновешенным человеком. Теперь все его раздражало. И не только...

Однажды вечером после ужина Ногендро долго не появлялся в онтохпуре. Шурджомукхи ждала его. Было уже поздно. Ногендро явился чуть ли не к полуночи. Его вид поразил Шурджомукхи: лицо красное, глаза мутные. Ногендро был пьян. Он никогда не пил до этого! Бедная женщина была потрясена.

С этого дня он стал пить каждый день.

Однажды Шурджомукхи упала к его ногам и, едва сдерживая слезы, принялась молить:

— Прошу тебя, оставь это ради меня.

— Что? — спросил Ногендро тоном, не допускающим дальнейших расспросов.

Но Шурджомукхи продолжала:

— Я не знаю что. Если ты не знаешь, то откуда же знать мне? Только я прошу тебя...

— Шурджомукхи, — сказал Ногендро, — я — пьяница. Если пьяниц можно уважать, уважай и ты меня, а не хочешь — не надо.

Шурджомукхи вышла. В тот день, когда Ногендро побил слугу, она поклялась больше не плакать, не унижаться перед ним.

Пришел управляющий.

— Госпожа хозяйка, — обратился он к Шурджомукхи, — все идет прахом.

— Почему?

— Господин ничем не интересуется. Служащие что хотят, то и делают. Со мной никто не считается, и хозяин не обращает на это внимания.

— Это его дело, — ответила Шурджомукхи, — пусть он сам им и занимается.

До этого Ногендро сам вел все дела.

Как-то к нему пришла огромная толпа крестьян.

— Помилуй, господин, — говорили они, — житья нет от сборщика налогов. Все отнял. Кроме тебя, некому за нас заступиться!

— Убирайтесь вон! — выгнал их Ногендро.

А ведь когда-то имел место такой случай: сборщик налогов побил крестьянина и отнял у него рупию, так Ногендро удержал из жалованья сборщика десять рупий в пользу крестьянина.

Обеспокоенный Хородеб Гошал, его друг, писал Ногендро:

«Что с тобой? Чем ты занят? Я теряюсь в догадках, не получая от тебя писем. А если напишешь, то всего лишь несколько строк, из которых я ничего не могу понять. Ты что, сердишься на меня? Почему же не скажешь об этом прямо? Здоров ли ты?»

Ногендро ответил: «Не сердись на меня — я опускаюсь».

Хородеб был человеком умным. Прочитав письмо, он подумал: «Что это? Он обанкротился? Лишился друга? Попал под влияние Дебендро Дотто? Или, может... влюбился?»

Между тем Комолмони получила еще одно письмо от Шурджомукхи, которое заканчивалось словами мольбы: «Скорее приезжай! Комолмони! Сестра моя! Кроме тебя, у меня никого нет! Приезжай скорее!»

Спокойствие Комолмони поколебалось... Следовало действовать. Комолмони являлась прекрасной супругой и потому во всем привыкла советоваться с мужем.

Сришчондро сидел в онтохпуре и просматривал приходно-расходную книгу. Рядом с ним, на постели, играл годовалый Шотишчондро и жевал английскую газету. Потом это занятие, видимо, наскучило ему, и он уселся на нее.

Подойдя к мужу, Комолмони обвила край сари вокруг шеи, распростерлась ниц и, сложив ладони, сказала:

— Приветствую тебя, о великий раджа!

Сришчондро улыбнулся:

— Опять огурцы украли?

— Нет, огурцы на месте. Украли более важную вещь.

— Где произошла кража?

— В Гобиндопуре. Из золотой шкатулки брата украли монету.

— Золотая шкатулка твоего брата — Шурджомукхи, а что же такое монета? — недоумевал Сришчондро.

— Разум Шурджомукхи, — ответила Комолмони.

— Ты знаешь пословицу: у кого монета, тот покорит полсвета? — спросил Сришчондро. — Шурджомукхи за эту «монету» купила твоего брата, а если бы у тебя было столько сообразительности, дорогая...

Комолмони не дала ему договорить, зажав мужу рот, а когда она опустила руку, Сришчондро спросил:

— Так кто же украл «монету»?

— Не знаю, но из ее письма видно, что «монета» исчезла, иначе с чего бы она написала такое письмо?

— Можно почитать?

— Прочти, — сказала Комолмони и протянула мужу письмо. — Шурджомукхи не велела его тебе показывать, но я умру, если не поделюсь с тобой. Пока ты не прочтешь это письмо, я не смогу ни есть, ни пить. У меня уже начинается головокружение.

Сришчондро взял из ее рук письмо и задумался.

— Если тебе запретили давать мне его, — сказал он, — то я читать не стану. И даже не хочу знать, что там написано. Скажи мне только, как ты намерена поступить?

— Я намерена сделать следующее. Шурджомукхи сошла с ума, ее надо вразумить. Но кто способен это сделать? Тот, кто умен, то есть Шотиш-бабу. Значит, его тетка написала, что Шотишу надо ехать в Гобиндопур.

В этот момент Шотиш-бабу опрокинул вазу с цветами и уже приноравливался к чернильнице.

— Хорош вразумитель, — улыбнулся Сришчондро. — Однако надо думать, что, если бабу пригласили к невестке, значит, и Комолмони должна ехать. Шурджомукхи не сделала бы этого, если бы действительно не потеряла «монету».

— И не только это, — поспешила добавить Комолмони, — пригласили Шотиша, меня и тебя.

— А меня зачем?

— Ты полагаешь, что я могу ехать одна? А кто будет носить за нами кувшин с полотенцем?

— Это ужасно несправедливо со стороны Шурджомукхи. Если дорогому зятю я нужен только для того, чтобы носить кувшин с полотенцем, так я покажу вам зятя!

Комолмони страшно рассердилась. Нахмурив брови и состроив недовольную гримасу, она выхватила у мужа лист бумаги, на котором тот что-то писал, и порвала его.

Сришчондро засмеялся:

— За что ты меня терзаешь?

— Хочу и терзаю! — с притворным гневом ответила Комолмони.

— Хочу и болтаю! — в тон ей заявил Сришчондро.

Рассерженная Комолмони закусила нижнюю губу жемчужными зубками и погрозила Сришчондро своим крошечным кулачком. Сришчондро нахмурился и взлохматил ей волосы. В ответ на это Комолмони выплеснула чернила в плевательницу. Сришчондро подбежал к ней и... поцеловал. Жена ответила ему тем же. Подобное зрелище привело в восторг Шотишчондро, который считал, что большая часть поцелуев должна по праву принадлежать ему. Не теряя времени даром, он обхватил колени матери, требуя немедленного возвращения причитающейся ему доли, и при этом заливался таким радостным, неудержимым смехом, что Комолмони, для которой сладостен был один только звук его голоса, схватила ребенка на руки и принялась осыпать поцелуями. Затем то же проделал и Сришчондро. Удовлетворенный, Шотиш-бабу вернулся на свое прежнее место и, увидев отцовский золотой карандаш, стал обдумывать план его похищения. Наконец, овладев карандашом и поразмыслив над тем, съедобен ли он, малыш принялся его грызть.

Во время сражения на поле Курукшетра[27] между Бхагадаттой[28] и Арджуной[29] завязался страшный бой. Бхагадатта метнул в Арджуну смертоносное копье[30], но Кришна, знавший беззащитность Арджуны перед этим копьем, подставил под него свою грудь и тем самым отвел удар.

Точно так же поступил и Шотишчондро в «страшной» битве между Комолмони и Сришчондро. Он подставил свой лик, и... сражение прекратилось. Подобные битвы скорее напоминали капризный дождик в ясный день, — они внезапно начинались и столь же внезапно заканчивались.

— Ты в самом деле собираешься в Гобиндопур? — спросил жену Сришчондро. — А как же я останусь один?

— Ты думаешь, будто я хочу оставить тебя одного? Поедем с нами! Поедем! С утра сходи в контору, сделай все дела, только не задерживайся, а то мы с Шотишем будем ждать тебя и плакать.

— Как же я поеду? Сейчас как раз самое время покупать лен. Нет уж, поезжай одна.

— Иди сюда, Шотиш! — позвала Комолмони. — Давай сядем и будем плакать вместе!

Шотиш услыхал ласковый зов матери, перестал жевать карандаш, заулыбался и с радостным переливчатым смехом кинулся к ней. Комоле пришлось отказаться от своего первоначального намерения, и она снова принялась целовать Шотиша, а потом ее примеру последовал и Сришчондро. Шотиш ликовал, чувствуя себя героем.

— Какие же будут указания? — снова спросила Комола.

— Ты поезжай, я не возражаю, но я в такое время ехать не могу.

Комола ничего не ответила, молча села и отвернулась. У Сришчондро в руке был карандаш, он подкрался к Комоле сзади и поставил ей на лоб пятнышко.

— Дорогой мой, — засмеялась Комола, — я так тебя люблю...

С этими словами она обняла Сришчондро и поцеловала его. При этом только что нарисованное пятнышко перешло с ее лба на щеку мужа. Оказавшись, таким образом, победительницей в этом сражении, Комола сказала:

— Если ты окончательно не едешь, то устрой наш отъезд.

— Когда ты думаешь вернуться? — спросил Сришчондро.

— Что за вопрос? Могу ли я пробыть там долго, если ты не едешь?

Сришчондро отправил Комолмони в Гобиндопур. Однако у нас есть точные сведения, что на этот раз хозяева Сришчондро не много заработали в льняную кампанию. Его коллеги сообщили нам по секрету, что всему виной был Сришчондро. В это время он мало думал о деле. Когда ему указали на это, он ответил:

— А как же! Ведь со мной не было моей Лакшми!

И все, кто слышал его слова, отворачивались с презрительной гримасой:

— Фи! Жена держит его под башмаком!

Как только подобные фразы достигали слуха Сришчондро, он оживлялся и весело кричал прислуге:

— Эй! Готовьте хороший ужин! Господа на этот раз поедят как следует!

В мрачном доме Ногендро Дотто в Гобиндопуре словно распустился цветок. При виде веселого лица Комолмони у Шурджомукхи высохли слезы. Не успела Комола переступить порог дома, как занялась прической Шурджомукхи, которая уже много дней не уделяла этому никакого внимания.

— Я украшу твою голову цветами, — говорила Комола, и, глядя, как морщилась Шурджомукхи, успокаивала, соглашалась: — Хорошо, не буду. — А сама потихоньку оставляла цветы в прическе.

Свет, исходящий от лучезарной Комолмони, не давал тучам омрачать лицо Ногендро. При встрече с ним Комолмони почтительно поклонилась.

— Комола! Откуда? — удивился Ногендро.

— Меня привез мой малыш, — кротко отвечала Комола, не поднимая головы.

— Вот как? Отшлепать проказника! — Ногендро поднял племянника на руки и поцеловал несколько раз.

В благодарность за это малыш потянул дядю за усы и пустил слюнку.

— Эй, Кундо, Кунди-мунди-дунди! Как поживаешь? — Так Комолмони приветствовала Кундонондини.

Та удивилась.

— Хорошо, — ответила она после некоторого замешательства.

— Хорошо, сестра. Зови меня сестра, не то, когда будешь спать, я подпалю твои косы или напущу на тебя тараканов.

Кундо стала называть ее сестрой. Когда Кундо жила у Комолы в Калькутте, та почти не разговаривала с ней, даже когда это было очень нужно. Но благодаря своему чудесному обаянию Комола уже тогда покорила сердце сироты. Годы разлуки несколько охладили их взаимную симпатию, но теперь привязанность возросла с новой силой.

Отношения между супругами наладились, и Комолмони собралась уезжать.

— Нет, дорогая, нет! Останься еще на несколько дней. Если ты уедешь, я погибну, — попросила Шурджомукхи. — Твое присутствие облегчает мне душу.

— Я не уеду, пока не доведу дела до конца, — отвечала Комола.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Шурджомукхи.

— Похороны, — пошутила Комола и подумала: «Я должна вытащить эту занозу».

Услыхав об отъезде Комолмони, Кундонондини спряталась в своей комнате и расплакалась. Она не заметила, как Комола тихонько проследовала за ней.

Кундонондини рыдала, уткнувшись головой в подушку, а Комолмони заплетала ей косу. Это занятие являлось ее слабостью.

После того как коса оказалась заплетена, молодая женщина подняла голову Кундо и прижала ее к своей груди. Краем сари она вытерла ей слезы и поинтересовалась:

— Почему ты плачешь, Кундо?

— Зачем ты уезжаешь? — спросила Кундо.

Комолмони чуть заметно улыбнулась. Но улыбка не могла скрыть слезинки, которая беззвучно скатилась по ее щеке. Так иногда при ярком свете солнца идет дождь.

— Отчего ты плачешь? — снова спросила Комола.

— Ты меня любишь, — отвечала Кундо.

— Ну и что же? А кто-нибудь не любит? — удивилась Комола.

Девушка молчала.

— Кто не любит тебя? — настаивала Комола. — Шурджомукхи? Скажи, не скрывай.

Кундо молчала.

— Брат?

Опять тишина.

— Если ты любишь меня, а я тебя, почему ты не хочешь уехать со мной?

Кундо и на этот раз промолчала.

— Поедешь? — снова спросила Комола.

Кундо отрицательно покачала головой:

— Нет.

Милое лицо Комолмони помрачнело. Она нежно прижала голову девушки к своей груди, а затем заглянула ей в лицо:

— Кундо, ответишь чистосердечно на мой вопрос?

— На какой?

— Я твоя сестра, от меня нельзя таиться, я ничего никому не скажу. — А про себя подумала: «Если только своему великому радже Сришчондро-бабу и... малышку».

— Спрашивай, — решилась Кундо.

— Скажи, ты очень любишь моего брата?

Девушка ничего не ответила, а только, зарывшись лицом в платье Комолмони, снова зарыдала.

— Я понимаю, любишь... Но зачем убиваться? Разве любить плохо?

Кундонондини подняла голову и пристально посмотрела в лицо Комолы. Та без слов поняла ее.

— Но ведь ты не хочешь разрушить счастье Шурджомукхи? Разве ты не видишь... — Она не договорила, так как девушка снова упала к ней на грудь.

Слезы Кундонондини затопили сердце Комолмони. Чуткая Комола знала, что такое любовь. Всем своим сердцем она разделяла горе и радость Кундонондини.

— Кундо! — позвала она, вытирая ей слезы. — Поедем со мной, Кундо! — Иначе все погибнет. Поедешь? Подумай...

Кундо снова зарыдала. Прошло еще несколько мгновений, Кундо все плакала. Затем она вытерла слезы и сказала:

— Поеду.

Почему же она не ответила сразу?

Комола поняла. Она поняла, что Кундонондини принесла свое сердце в жертву на алтарь счастья другой женщины. Она решилась забыть Ногендро ради его счастья и счастья Шурджомукхи. Вот почему она не ответила сразу.

А ее собственное счастье? Комола знала, что Кундонондини в этот момент не думает о себе.

Вишнуитка Хоридаши появилась снова. Она шла и пела:

На сей раз Шурджомукхи тоже пришла послушать и велела позвать Комолу. Та пришла в сопровождении Кундо. Услышав песню, Комолмони нахмурилась:

— Ах ты, негодница! Чтоб тебе наесться пепла, чтоб тебе умереть! Ты что, других песен не знаешь?!

— А что случилось? — удивилась Хоридаши.

Комолмони разошлась еще больше.

— Что случилось? Принесите ветку акации, я покажу этой чертовке, как приятно быть исколотой шипами!

— Нам не нравятся такие песни, — мягко заметила Шурджомукхи. — Спой какую-нибудь другую, хорошую песню.

— Ладно, — согласилась Хоридаши и начала петь:

Комола насупилась.

— Милая хозяюшка, воля твоя, но я не желаю больше слушать эту вишнуитку. Я ухожу.

Расстроенная Шурджомукхи тоже поднялась. Вслед за ними ушли еще несколько женщин. Кундонондини была среди оставшихся. Она осталась потому, что слушала невнимательно и не поняла, о чем говорится в песне. Хоридаши перестала петь и принялась болтать с женщинами. Чувствуя, что песен больше не будет, остальные женщины тоже ушли. Кундо не двинулась, словно ноги ее приросли к земле. Тогда Хоридаши заговорила с ней. Но девушка слушала ее рассеянно.

Шурджомукхи наблюдала за ними издалека и, как только догадалась, что беседа серьезно заинтересовала обе стороны, послала за Комолой.

— Ну и что же? — спросила та — Пусть себе говорят. Ведь Хоридаши женщина, а не мужчина.

— Так ли? — усомнилась Шурджомукхи.

— Что такое? — удивилась Комола.

— Мне кажется, что это переодетый мужчина. Я сейчас выясню. Но Кундо-то какова!

— Погоди! Я пойду за акацией. Я устрою этому дьяволу блаженство на шипах. — И она отправилась искать акацию.

По дороге Комола встретила Шотиша, который неизвестно где добыл сандаловую пасту тетки и теперь усердно красил себе щеки, нос, подбородок, грудь, живот. При виде его Комола забыла и вишнуитку, и акацию, и Кундонондини, и все остальное.

Тем временем Шурджомукхи позвала служанку Хиру. Мы уже упоминали о ней. Однако не мешает кое-что добавить.

Ногендро и его отец очень заботились о том, чтобы прислуга в доме была добропорядочной. Поэтому оба стремились подыскать на это место женщин из хороших семей. Прислуга в доме Дотто пользовалась уважением и жила в достатке, поэтому многие молодые женщины из благородных, но обедневших семей с удовольствием нанимались к ним в услужение.

Хира, как и многие другие служанки, принадлежала к касте кайастха. Отец Ногендро привез ее вместе с бабушкой из деревни. Сначала у него работала бабушка, а когда Хира подросла, бабушка оставила службу и поселилась в Гобиндопуре, где построила себе собственный домик, а внучка заняла ее место в доме Дотто.

Хира выглядела лет на двадцать. Она являлась самой молодой среди служанок, но выделялась среди них умом и характером.

В Гобиндопуре все знали, что Хира еще девочкой стала вдовой. О ее муже ничего не было известно. Однако за ней не замечали такого, что могло бы вызвать осуждение. Хира была общительна, одевалась как замужние женщины, и платье всегда очень шло ей. Она великолепно выглядела — небольшого роста, с блестящей темной кожей и большими, продолговатыми, как лепестки лотоса, глазами. Лицо ее было прекрасно, как луна, подернутая облаками, волосы длинные, точно змеи. Оставаясь одна, она любила петь, ссорить между собой служанок, пугать в темноте кухарку; ей доставляло удовольствие учить мальчишек любовным тайнам и размалевывать спящих известкой. У Хиры имелось много недостатков. Постепенно вы узнаете о них. Между прочим заметим, что она воровала розовое масло.

Шурджомукхи позвала Хиру.

— Ты знаешь эту вишнуитку? — спросила она.

— Нет, — ответила Хира. — Я ведь никогда не выходила из деревни, откуда мне знать нищую вишнуитку? Можно спросить кого-нибудь из женщин молельного дома. Коруна или Шитала, может, и знают.

— Эта вишнуитка не из молельного дома. Надо узнать, кто она, откуда и что у нее общего с Кундо! Если сумеешь все это точно разузнать, я подарю тебе бенаресское сари и разрешу посмотреть артистов.

При упоминании о бенаресском сари у Хиры заколотилось сердце.

— Когда надо узнать? — только и спросила она.

— Когда хочешь, только имей в виду, чтобы узнать, где она живет, тебе придется следовать за ней по пятам.

— Хорошо, — ответила Хира.

— И еще. Смотри, чтобы она ничего не заподозрила и никто ничего не заметил.

В это время вернулась Комола. Шурджомукхи посвятила ее в свой план. Комоле он понравился.

— Ткни ее там иглами от акации, если сможешь, — добавила она.

— Я все смогу, — ответила Хира. — только одного сари мне мало.

— Чего же ты хочешь? — спросила Шурджомукхи.

— Она хочет замуж. Надо ее выдать замуж, — сказала Комола.

— Хорошо. Пусть будет по-твоему, — согласилась Шурджомукхи, — надо сказать зятю, чтобы он подыскивал тебе жениха. Комола это устроит.

— Ладно, — сказала Хира, — только мне кажется, что жених есть в нашем доме.

— Кто же это? — удивилась Шурджомукхи.

— Яма.

В сумерках Кундонондини сидела в саду у большого пруда. Вода в нем была прозрачная и синяя, как индиго. Читатель, может, помнит, что за прудом раскинулся огромный сад, в котором находилась беседка, увитая лианами. Из беседки к пруду спускалась широкая лестница, выложенная большими камнями. По обеим ее сторонам росли два старых дерева бокул. Под одним из этих деревьев на ступеньках сидела Кундонондини, молча всматриваясь в гладкую поверхность пруда, отражавшую небо, усыпанное звездами. Кое-где в сумерках неясно темнели ярко-красные цветы. С трех сторон пруд окружали ровной, темной в полумраке стеной манговые и кокосовые пальмы, заросли лимонов, личу, бел, кун и диких яблонь. Время от времени птицы криками нарушали безмолвную тишину. Прохладный ветерок слегка шевелил голубые лотосы, высоко над головой Кундонондини шептался с цветами бокул, разнося далеко вокруг их тонкий аромат. Деревья осыпались, покрывая цветами землю. Бесчисленные кусты моллика, джутика и камини наполняли воздух чудесными запахами. В темноте над зеркальной гладью пруда то вспыхивали, то гасли огоньки светлячков. Кричали летучие мыши, выли шакалы, преследуя добычу. В небе плыли заблудившиеся облака, грустно падали звезды. Кундонондини находилась во власти печальных дум.

«Все умерли, — думала она, — мама, брат, отец. Отчего же я не умерла? Зачем я оказалась здесь? Правда ли, что человек умирает и превращается в звезду?» Кундо уже забыла сон, который видела в ночь смерти отца, она давно не думала о нем. В ее сознании жили лишь слабые воспоминания. И сейчас она вспомнила, что видела когда-то во сне мать, и та звала ее стать звездой.

«Верно ли, что человек становится звездой? — размышляла Кундо. — Значит, отец, мать и брат превратились в звезды? Но где же эти звезды? Эта? Или вон та? Кто какая звезда? Как узнать? Где вы? Отзовитесь! Сколько я выплакала слез! Что в них проку! Видно, такая уж моя доля... А ведь мама...

Прочь, прочь эти мысли... разве нельзя умереть? Но как? Утопиться! Да! И превратиться в звезду. Тогда каждый день я буду видеть — кого? Почему я не могу произнести вслух — кого? Ведь крутом никого нет, никто не слышит. Только один раз. Никого нет, назову... Ногендро! Ногендро, Ногендро, Ногендро! Мой Ногендро! Мой свет! Ногендро мой! Но кто я ему? Ногендро принадлежит Шурджомукхи... А кто я? Ах если бы он был мой муж... Прочь. Лучше утопиться. Если сегодня утоплюсь, завтра мой труп всплывет, и все узнают, узнает Ногендро... Ногендро! Еще раз — Ногендро, Ногендро! Что он скажет, когда узнает? Нет, утопленницы страшны, как ведьмы, и он увидит... Нет. Лучше отравиться! Но как? Каким ядом? Где его взять? Кто мне его даст? А если и дадут — смогу ли? Смогу, только не сегодня... хоть еще раз увидеть... он меня любит. Разве Комола не сказала это? Да, сказала. Но правда ли это? Откуда Комола знает? Несчастная, я даже не могу ни о чем спросить. Любит? За что? За красоту лица или души? Красота, надо взглянуть... (Кундо пыталась рассмотреть свое отражение в черном зеркале пруда, но, так и не увидев ничего, вернулась на прежнее место.) Нет, нечего думать о том, чего нет. Шурджомукхи красивее меня, и Хоромони красивее, и Бишу, и Мукта, и Чандра, и Прошонна, и Бама, и Промода, даже служанка Хира лучше меня. Хира красивее меня? Да! Что же из того, что она смугла? Лицом она красивее. Но бог с ней, с красотой! А душа? Надо подумать... Что подумать? Кто знает! Я не хочу умирать, вот о чем я думаю. Все остальное — притворство! И я притворство принимаю за правду! Я должна ехать в Калькутту, но ведь я не поеду... я не могу ехать... не могу... не могу! Что же мне делать? Если Комола говорит правду, значит, я причиняю зло людям, которые сделали мне столько добра. Я понимаю, как тяжело сейчас Шурджомукхи. Как бы то ни было, я должна ехать. Но я не могу. Утоплюсь... Если уж так суждено... утоплюсь! О отец! Неужели ты оставил меня здесь для того, чтобы я утопилась!..»

Закрыв лицо руками, Кундо зарыдала. Вдруг, словно луч света во мраке, в ее сознании мелькнуло воспоминание о сновидении. С быстротой молнии она вскочила. «Я все забыла... как я могла забыть?! Ведь мать говорила мне об этом — она знала все наперед и потому звала меня туда! Почему я не послушала ее? Почему я не пошла? Почему я не умерла? Чего я медлю? Почему не умираю сейчас? Сейчас...»

Кундо стала медленно спускаться к пруду. Она была хрупка и пуглива. Каждый шаг ее страшил, заставляя вздрагивать всем телом. И все же она продолжала твердо идти туда, куда звала ее мать.

— Кундо! — донесся голос из-за спины, и чья-то рука мягко коснулась ее плеча.

И Кундо скорее почувствовала, чем увидела, что это... Ногендро! В этот день ей не суждено было умереть.

Позор, Ногендро! Так вот где твое благородство! Твоя воспитанность! Вот благодарность за преданную любовь Шурджомукхи! Какой позор! Ты ведь вор! Хуже вора! Какое зло может причинить Шурджомукхи вор? Украсть ее браслеты, деньги... Но ведь ты украл ее душу! Шурджомукхи ничего не давала вору — он украл и потому зовется вором, а тебе Шурджомукхи отдала все — значит, ты украл больше, чем вор! Ногендро! Лучше тебе умереть! Если в тебе есть хоть капля мужества — утопись!

А ты, Кундонондини! Почему ты вздрогнула от прикосновения вора? Какой стыд, Кундонондини! Слова вора заставляют дрожать твое тело. Кундонондини! Смотри, как прозрачна, прохладна и ароматна вода пруда, как дрожат в нем колеблемые ветром отраженные звезды. Будешь топиться? Нет? Нет, Кундонондини не хочет умирать!

— Кундо! — позвал вор. — И ты уезжаешь в Калькутту?

Кундо молчала, вытирая слезы. Она ничего не отвечала.

— Кундо! — опять позвал вор. — Ты сама хочешь ехать?

«"Хочешь"! Боже мой! Боже мой!» Кундо опять вытерла слезы и опять промолчала.

— Кундо, отчего ты плачешь?

И девушка разрыдалась.

— Слушай, Кундо, — сказал Ногендро, — я долго терпел, больше не могу. Я не могу передать тебе, как я страдал все эти дни. Я измучен постоянной борьбой с самим собой. Я низко пал, пью. Я не могу больше. Не могу без тебя. Послушай, Кундо, ведь вдовам теперь разрешается выходить замуж. Я женюсь на тебе, если только ты согласна.

Теперь Кундо заговорила.

— Нет, — сказала она.

— Но почему, Кундо? Ведь замужество вдов не противоречит шастрам!

— Нет, — снова повторила Кундо.

— Но почему же?! Говори, говори, умоляю! Согласна ли ты быть моей женой? Любишь ли ты меня?

— Нет, — отвечала Кундо.

Тогда Ногендро стал говорить ей слова, исполненные безграничной любви и сердечной боли.

— Нет, — твердила Кундо.

Впереди был пруд — чистый, прохладный, благоухающий ароматами цветов, с дрожащими в нем отражениями звезд.

«Разве плохо лежать здесь? — подумал Ногендро. — Ведь Кундо сказала "нет". Замужество вдов разрешено шастрами, но не для нее».

Но почему же Кундо не бросилась в пруд? Вода прозрачна, холодна, дрожат звезды... Почему же она не бросилась в пруд?

Как только вишнуитка Хоридаши оказалась в своем окруженном парком доме, она тотчас же превратилась в Дебендро-бабу, рядом с которым была его неизменная трубка. Сверкающая серебряной резьбой клокочущая красавица протягивала, словно для поцелуя, свои длинные губы — над ее головой вспыхнул яркий желанный огонь. По другую сторону, в хрустальном бокале, плескалась живительная влага. Впереди, перед блюдом с яствами, помещался угодливый, как хитрый кот, нос, предвкушавший наслаждение.

«Видишь, видишь, — шипела трубка. — Я протягиваю губы!» — «Отведай меня сначала! — заколыхалась влага. — Смотри, как я искрюсь! Приласкай сначала меня!» — «Моему хозяину сначала дайте!» — сипел предвкушавший наслаждение нос.

Дебендро исполнил желание присутствующих. Сначала он прикоснулся губами к трубке — и ее любовь превратилась в облако дыма. Осушил влагу — и она разлилась по его жилам. Удовлетворил льстивый нос, который довольно запел после нескольких бокалов. И слуги с криками: «О господин! О господин!» — со всех ног бросились поднимать своего хозяина.

Вошел Шурендро и присел рядом с Дебендро.

— Куда ты опять ходил сегодня? — спросил Шурендро, после того как осведомился о здоровье брата.

— Ты уже знаешь?

— Еще одно твое заблуждение. Ты полагаешь, что никто ничего не знает, а вся деревня уже полна слухов.

— Клянусь честью! Я ничего не скрываю. Какого дьявола мне скрывать?

— Не храбрись. Если бы у тебя была хоть капля стыда, тебе можно было бы верить и ты бы не шатался по деревне в одежде вишнуитки.

— А что особенного? — возразил Дебендро. — Забавная шутка! Ты ведь не упал со страху?

— Я просто не встретил эту вишнуитку. Если бы эта негодница попалась мне на глаза, я бы палкой отбил у нее охоту монашествовать! Прекрати хоть на минуту! — Он вырвал бокал из рук Дебендро. — Выслушай меня, пока ты еще в здравом рассудке, а потом пей...

— Говори, брат! Ты сегодня, я вижу, в дурном настроении. Не от Хеймоботи ли дует ветерок?

— Для чего тебе понадобилось переодеваться вишнуиткой? — не обращая внимания на неприятный намек, спросил Шурендро.

— Разве ты не знаешь? Помнишь, они женили учителя на молоденькой девушке. Теперь она вдова и живет в доме Дотто, помогая им по хозяйству. Я хожу, чтобы увидеть ее.

— Как?! Тебе еще понадобилось погубить сироту, чтобы удовлетворить свои низкие желания?! Слушай, Дебендро, ты такой грешник, такой негодяй, что, мне кажется, я не смогу с тобой больше жить!

Он произнес слова с такой решимостью, что Дебендро опешил от удивления.

— Не сердись на меня. Я не в состоянии управлять собой, — спустя некоторое время серьезно сказал Дебендро. — Я от всего могу отказаться, но отказаться от надежды видеть эту женщину я не в силах. В ту минуту, как я увидел ее в доме Тарачорона, она околдовала меня своей красотой. Я никогда не видел ничего подобного. Желание обладать ею сжигает меня, как страдающего лихорадкой жажда. Ты не можешь представить себе, чего только я не предпринимал, чтобы видеться с нею. И все напрасно! Наконец теперь я решил переодеться вишнуиткой. Тебе нечего беспокоиться: эта женщина — святая!

— Чего же ты ходишь тогда? — спросил Шурендро.

— Чтобы видеть ее. Я не могу передать тебе, какая радость для меня видеть ее, говорить с ней, петь ей песни...

— Слушай, я с тобой говорю серьезно, а не шучу. Если ты не откажешься от своих грязных намерений и будешь продолжать в том же духе, то этот наш разговор будет последним. Ты превратишь меня в своего врага.

— Ты — мой единственный друг. Я могу отказаться от половины того, что у меня есть, но от твоей дружбы отказаться не могу. И все-таки я готов пойти и на это, только бы не лишать себя надежды видеть Кундонондини.

— Пусть будет по-твоему, и считай эту нашу встречу последней, — печально сказал Шурендро и вышел.

Потеря единственного друга очень расстроила Дебендро, и некоторое время он пребывал в мрачном состоянии духа.

— Прочь! — наконец воскликнул он. — Кто в этом мире властен надо мной?! Я сам себе хозяин!

С этими словами он наполнил бокал бренди и залпом осушил его. И когда пришел полный душевный покой, он лег, закрыл глаза и начал петь:

Когда все персонажи исчезли, Дебендро остался один и, как одинокий плот на пустынной реке, закачался на волнах блаженства. Недруги, обернувшиеся китами и тюленями, канули в морскую пучину, оставив на поверхности лишь мягкий ветерок да лунный свет.

За окном послышался скрип, словно кто-то пытался поднять жалюзи и вдруг с шумом уронил их.

— Кому понадобилось поднимать жалюзи? — спросил Дебендро.

Не получив ответа, он подошел к окну и увидел убегавшую женщину. Быстрым движением он распахнул окно и, выпрыгнув в сад, бросился за ней вдогонку.

Женщина без труда могла бы скрыться от преследователя. Но она то ли нарочно медлила, то ли заблудилась в саду, трудно сказать. Дебендро быстро настиг ее, но темнота мешала ему разглядеть ее лицо.

— С какого дерева ты свалилась? — прохрипел он, шатаясь.

Затем потащил женщину в комнату. Там при свете лампы Дебендро долго рассматривал ее и тем же хриплым голосом вопрошал:

— Кто ты, о женщина! — Наконец, совершенно обескураженный, он пробормотал: — Ничего, ладно, дорогая! Ты приходи в день новолуния. Тогда будут лучи и пантха[33], я угощу тебя... а сейчас выпей-ка.

Пьяница усадил женщину и налил ей бренди. Женщина отстранила его руку с бокалом.

Тогда Дебендро снова поднес лампу к ее лицу, сделав еще одну попытку разгадать тайну незнакомки, и наконец запел: «Мне лицо твое знакомо. Где-то видел я тебя...»

— Меня зовут Хира, — сказала женщина, полагая, что ее тайна уже разгадана.

— Ура! Да здравствует Хира! — подпрыгнув, завопил пьяница. Затем он распростерся ниц, приветствуя Хиру, и со стаканом в руке запел торжественный гимн:

— Ну, тетушка садовница, что скажешь?

Хира, следовавшая за вишнуиткой по пятам, уже знала, что Хоридаши и Дебендро-бабу — одно лицо. Но зачем понадобилось Дебендро приходить в дом Дотто в одежде вишнуитки? Выяснить это было делом нелегким. Хира составила дерзкий план. Она тайком проникла в сад и, остановившись под окном, слышала весь разговор Дебендро с Шурендро. Узнав все, что ей было нужно, обрадованная Хира уже собиралась покинуть свое убежище, как вдруг неосторожным движением задела жалюзи, и они со скрипом опустились.

Теперь Хира думала только о том, как бы поскорее унести ноги. Дебендро снова протягивал ей бокал.

— Пейте сами, — сказала Хира, и Дебендро тотчас же опрокинул содержимое себе в рот.

Это бренди стало последней каплей, переполнившей чашу, — Дебендро качнулся раз-другой и рухнул на пол. Хира выскочила из дома. Засыпая, Дебендро мурлыкал себе под нос:

В эту ночь Хира не вернулась в господский дом, она провела ночь у себя. Утром следующего дня она явилась к Шурджомукхи и рассказала ей все, что узнала. Дебендро ради Кундо приходит в их дом, переодетый вишнуиткой. Она не сказала, что Кундо не виновата, а Шурджомукхи это даже не пришло в голову. Почему Хира умолчала об этом, читатель узнает позже. Что же касается Шурджомукхи, то она видела, как Кундо украдкой разговаривала с вишнуиткой. Этого, по ее мнению, было достаточно, чтобы считать Кундо виновной:

Синие глаза Шурджомукхи вспыхнули гневом, когда она услышала рассказ Хиры. На лбу вздулись вены. Комола тоже слышала все. Шурджомукхи послала за негодницей.

— Мы знаем, кто эта вишнуитка, Кундо! — закричала она, как только Кундо вошла. — Нам известны ваши отношения! Наконец-то мы узнали, что ты за женщина! Мы не можем держать таких, как ты, в своем доме. Сейчас же убирайся отсюда вон! Не то Хира выгонит тебя метлой!

Кундо задрожала всем телом. Комола видела, что она вот-вот упадет. Она подхватила ее и увела в спальню.

— Не обращай внимания на эту дуру, — говорила она, лаская и утешая Кундо. — Я не верю ни одному ее слову.

Глубокой ночью, когда в доме все спали, Кундонондини отворила дверь спальни. В одном платье она покинула дом Шурджомукхи. Глухой ночью семнадцатилетняя сирота одна бросилась в океан житейских невзгод.

Темная ночь. Небо затянуто тучами. Куда идти? Кто подскажет?.. Кундонондини никогда не выходила из дому. Куда идти, она не знала.

Черная громада дома упиралась в небо. Кундонондини стала обходить ее. Ей хотелось хотя бы еще раз увидеть свет, идущий из окон спальни Ногендронатха. Хотя бы еще раз зажмурить глаза от этого света!

Кундо знала, где находится его спальня. Пройдя немного, она увидела, что ставни распахнуты, но окна закрыты. В темноте светились три окна, о стекла билась привлеченная светом мошкара. Кундонондини стало жаль бедных мошек. Завороженно глядела она на этот свет и не могла оторваться...

Перед спальней росло несколько деревьев тамариска. Кундонондини села под одним из них. Вокруг нее сомкнулась темнота. В листве деревьев то вспыхивали, то гасли тысячи светлячков. По небу плыли, догоняя друг друга, тучи. Вот одна, за ней другая, еще темнее, а за этой еще одна, совсем черная. Небо почти беззвездное, лишь на секунду покажется какая-нибудь одинокая звезда и снова нырнет в тучу. Ряды тамарисков кажутся огромными чудовищами. Колеблемые ветром, они темнеют страшными черными пятнами и словно говорят о чем-то на своем диковинном языке. Но даже и чудовища, испуганные ужасной ночью, предпочитают молчать. Ветер раскачивает открытые ставни окон, и они с шумом ударяются о стены. С крыши доносятся крики филина. Вдруг проскочит перед самым носом собака, преследуя какого-то зверя. То упадет с тамариска плод или зашуршит листва. Чуть подальше видны темные макушки кокосовых деревьев. Издалека доносится шелест листвы пальм. И над всем этим — свет из окон и ослепленная мошкара... Кундонондини не отрывала от них глаз...

Вдруг одно окно открылось. В светлой его рамке показалось лицо мужчины. Боже мой! Это был Ногендро! Ногендро, Ногендро! Если бы ты мог увидеть под деревом крошечный цветок жасмина[34]! Если бы ты мог услышать, как при твоем появлении забилось сердце Кундо! Если бы ты знал, что твое появление сейчас не принесло ей радости, потому что она боялась никогда больше не увидеть тебя! Ногендро! Стой, не двигайся! О, как несчастна Кундо! Такая прозрачная, прохладная вода в том пруду... отражение звезд на его поверхности... и можно все забыть!

Но что это? Кричит филин! Ты собираешься уйти, оставить Кундонондини одну? Ты видишь, молния! Не уходи! Кундонондини страшно! Смотри, опять черные тучи на плечах у ветра бросаются в бой. Буря! Где найдет приют бедная Кундонондини?

Что это? Ногендро открывает окно, и тучи мошкары врываются в его спальню. Какое счастье родиться мошкой! Но мошка сгорела, Кундо! И Кундо хотела бы сгореть. «Отчего я не сгорела, не умерла?» — думает она.

Ногендро закрыл окно и отошел. Жестокосердый! Разве тебе жаль?.. Нет, нет! Тебе нужно спать, нужно отдохнуть. Если уж Кундонондини суждено умереть, она умрет. Ты не беспокойся об этом — она так хочет.

Окна погасли. Кундонондини долго еще смотрела на них, а затем встала, вытерла слезы и пошла. Пошла куда глаза глядят...

«Куда идешь?» — скрежетал гигантский тамариск.

«Куда идешь?» — скрипела пальма.

«Куда идешь?» — кричал филин.

«Иди, иди, мы больше не покажем тебе Ногендро», — словно говорили окна.

А Кундонондини, глупенькая Кундонондини, все еще оглядывалась на них!

Кундо шла, шла и шла. По небу бежали тучи. Вот они затянули его, вспыхнула молния, рассмеялась! Загрохотал гром, взревел ветер!

Кундо! Куда же ты?!

Буря! Пронесся ветер, поднял пыль, сорвал листья с деревьев. Хлынул дождь — закапал, зазвенел, застучал...

Кундо! Куда же ты?!

При свете молнии Кундо увидела у дороги маленький домик. Со всех сторон его окружала глиняная стена с небольшим навесом. Кундонондини присела под ним у самых дверей. Она нечаянно прислонилась к двери, и та чуть слышно скрипнула. Хозяйка не спала, и, услышав скрип, подумала, что это ветер. Но лежавшая у порога собака вскочила и залаяла. Хозяйка испугалась, приоткрыла дверь и увидела одинокую женщину.

— Кто ты, женщина? — спросила она. Кундо молчала.

— Кто ты? — снова повторила хозяйка.

— Я прячусь от дождя, — ответила Кундо.

— Что, что? Что ты сказала? — нетерпеливо переспросила хозяйка.

— Прячусь от дождя, — повторила Кундо.

— Знакомый голос, — удивилась хозяйка. — Войди-ка в дом.

Она ввела Кундо в комнату, зажгла огонь, и Кундо увидела, что это Хира.

— Понятно, выгнали, значит. Ничего. Я никому не скажу. Оставайся здесь, — сказала она.

Дом Хиры со всех сторон обнесен стеной. В доме две комнаты с земляным полом. Стены разрисованы: дорога, птицы, боги. Двор выстлан сухим коровьим пометом, в углу огород, к нему примыкает сад с кустами жасмина и роз. Господский садовник собственноручно принес семена и посадил здесь цветы — так хотела Хира. Стоило ей захотеть, и он перенес бы сюда не только сад, но и весь дом. Он сделал бы это, ведь Хира сама готовила ему табак! С черными браслетами на руках, она подносила ему кальян, и садовник, вернувшись домой, долгими ночами думал об этом.

В домике жили только Хира и ее бабушка. Одна комната принадлежала Хире, другая — бабушке. Хира привела Кундо в свою комнату и уложила в постель. Кундо легла, но уснуть не могла.

— Оставайся еще дня на два, — сказала Хира на следующий день. — Если все не уладится, пойдешь куда хочешь.

Кундо согласилась. Днем Хира по настоянию Кундо прятала ее от посторонних глаз. Дверь своей комнаты она запирала на ключ, чтобы бабушка ничего не узнала, а сама уходила в господский дом помогать по хозяйству. В полдень, когда бабушка отправлялась купаться, Хира возвращалась, кормила Кундо и снова запирала. Вечером, вернувшись домой, она отпирала дверь, и они вдвоем устраивались на ночлег.

«Дзинь-дзинь-дзон» — мягко звякнула дверная цепочка. Хира насторожилась. Только один человек звенел ночью цепочкой. Это был господский сторож. Он обходил ночью усадьбу и гремел цепью, но в его руках она звучала не так мягко. «Дин-дон, дин-дон, прочь гони сон! Грум-грум, гром-гром, береги господский дом!»

Сейчас цепочка звенела иначе. Она словно пела: «Дзинь-дзинь-дзинь-ка, наша Хиранька! Дзон-дзон-дзой, Хира, цветик мой! Дзира-дзира-дзира, выходи, родная Хира!» Хира поднялась, выглянула за дверь и увидела женщину. Сначала она не узнала ее.

— О Гонгаджол[35]! — удивилась Хира, признав в женщине знакомую молочницу по имени Малоти. — Какими судьбами!

Малоти жила в Дебипуре, недалеко от усадьбы Дебендро. Это была смешливая женщина лет тридцати — тридцати двух с ярко-красными от бетеля губами, одетая в сари, с браслетами на руках. Лицо у Малоти было почти белое с легким загаром, носик вздернут, на подбородке темнела ямочка. Малоти не служила у Дебендро и не являлась приживалкой, но была очень предана ему и устраивала многие его дела, которые никто, кроме нее, устроить не мог.

Увидев Малоти, догадливая Хира воскликнула:

— О милая Гонгаджол! Я уж думала, что так и умру, не повидавшись с тобой. Что же привело тебя ко мне?

— Дебендро-бабу послал за тобой, — прошептала Малоти.

— Что же ты получишь за это? — с лукавой усмешкой спросила Хира.

— Беда с тобой, да и только! Всегда у тебя что-нибудь такое на уме! Пошли!

Хира только этого и ждала.

— За мной прислали, мне надо идти в господский дом. Что там случилось, не знаю, — соврала она Кундо.

Затем погасила свечу, в темноте ловко принарядилась и вышла к Малоти. С улицы донеслось их пение:

Так они и шли с песней.

В комнату Дебендро Хира вошла одна. Дебендро опять совершал богослужение, но на этот раз оно оказалось кратким. Он был слегка навеселе.

Встреча с Хирой выглядела на сей раз иначе. Дебендро повел серьезный разговор:

— Хира, в прошлый раз я был пьян и потому не понял, что ты говорила. Сейчас я послал за тобой, чтобы узнать, зачем ты приходила.

— Только затем, чтобы видеть вас, — отвечала Хира.

Дебендро рассмеялся.

— Ты умна. Ногендро-бабу посчастливилось, что ему досталась такая служанка. Я понимаю, ты приходила, чтобы выяснить, кто такая вишнуитка Хоридаши, и узнать, зачем я облачаюсь в одежду вишнуитки, зачем хожу в дом Дотто? Тебе это отчасти удалось. Я не буду от тебя ничего скрывать и, если ты окажешь мне услугу, награжу тебя не хуже, чем наградил хозяин за ту услугу, которую ты ему оказала.

Да, трудно объяснить поступки тех, кто способен на низость! Соблазняя Хиру большими деньгами, Дебендро стал уговаривать ее продать ему Кундо.

Огромные глаза Хиры налились кровью, ноздри раздувались; она выпрямилась и гневно произнесла:

— Господин! Вы говорите со мной так, потому что я служанка и не могу вам ответить. Но я передам ваши слова своему господину, и он постарается сделать это за меня. — И она быстро вышла.

Несколько мгновений Дебендро сидел молча, обескураженный и подавленный. Затем выпил два стакана бренди для поднятия духа и, потянувшись, тихонько запел:

Рано утром Хира ушла на службу. Два дня в доме Дотто царил переполох: искали Кундо. Все в доме знали, что она обиделась и куда-то ушла, в деревне же об этом знали не все. Ногендро сообщили, что Кундо покинула дом, но почему — никто ничего не сказал. И он решил, что Кундо сочла невозможным жить в его доме после того, что он ей говорил. Но если так, почему она не уехала с Комолой?

Ногендро ходил мрачный как туча. Никто не решался приблизиться к нему. Он не знал, в чем виновата Шурджомукхи, но прекратил с ней всякие разговоры. На поиски Кундонондини он снарядил гонцов.

Что бы ни говорила Шурджомукхи под влиянием злобы и ревности, весть о бегстве Кундонондини привела ее в отчаяние. Особенно после того, как Комола убедила ее в том, что словам Дебендро доверять нельзя. Нельзя находиться в тайной связи с Дебендро так, чтобы об этом никто не знал. У Кундо не такой характер, чтобы пойти на это. Дебендро — пьяница и просто нахвастал спьяну.

Шурджомукхи согласилась с ее доводами, и от этого ей стало еще тяжелее. К тому же все это время она мучительно переживала охлаждение к ней Ногендро. Она бранила Кундо, еще больше ругала себя и тоже во все концы разослала людей на поиски беглянки.

Комола отложила свой отъезд в Калькутту. Она никого не бранила и даже ни разу ни в чем не упрекнула Шурджомукхи. Только с ее шеи исчезла нить жемчуга.

— Кто найдет Кундо, получит это ожерелье, — сказала она слугам.

Грешница Хира все это слышала, но промолчала. При виде ожерелья ею на минуту овладела алчность, но она подавила ее. Уже второй день она прибегала с работы в полдень, когда бабушка уходила купаться, и приносила Кундо что-нибудь поесть. Вечером они вместе укладывались спать, но обе не спали. Кундо не давали покоя печальные мысли, Хира не могла уснуть от своих дум. Она так же, как и Кундо, лежала в постели и думала. Но о чем она думала, вслух рассказать нельзя — слишком коварны ее мечты.

О Хира! Какой стыд! Ты так хороша собой, молода, откуда же столько лжи и хитрости в твоем сердце? Откуда? Почему создатель сотворил тебя такой? Он произвел тебя на свет такой, и за это ты мстишь людям? А если бы тебя, Хира, посадить на место Шурджомукхи, ты была бы так же хитра и лжива? «Нет, — ответила бы Хира. — Я оказалась на месте Хиры, и потому я — Хира». Есть пословица: преступником человека делают люди. Преступник говорит: «Я хотел быть хорошим, но люди испортили меня». «Почему бы пятерке не стать семеркой?» — говорят люди. А пятерка отвечает: «Я бы стала семеркой, ведь два да пять — семь, если бы создатель или люди, созданные им, дали мне еще два». Так же думала и Хира.

«Что делать! — рассуждала она. — Если всевышний посылает мне такой случай, надо им воспользоваться. Если Кундо вернуть в дом Дотто, Комола подарит мне ожерелье, кое-что перепадет от хозяйки, да и от хозяина тоже. А если ее отдать Дебендро, он даст много денег. Но я этого не сделаю, пока жива... Итак, Дебендро считает, что Кундо очень красива? Нам приходится своим трудом зарабатывать на хлеб. Если бы мы хорошо ели и хорошо одевались, мы бы тоже были как леди. Может ли эта плакса понять страдания Дебендро-бабу? Без ила не вырастает лотос. Если бы не было Кундо, Дебендро не сходил бы с ума! Да, чему быть, того не миновать! Чего же я сержусь? Такова судьба! Зачем себя растравлять? Если бы мне раньше кто-нибудь рассказал о такой любви, я бы только посмеялась. Я сказала бы, что все это болтовня, людские выдумки. Теперь мне уже не смешно. Раньше я думала так: любите, кому нравится, а я никогда никого не полюблю. («О, это мы еще посмотрим!» — сказал господь бог.) И вот, ловила вора и не заметила, как у самой украли сердце.

Как он хорош! Как сложен! Какой голос! Разве есть другой такой на свете? И он говорит: найди мне Кундо! Нашел кому это сказать! С каким удовольствием я дала бы ему по носу. Но это все пустяки! Такие штуки к добру не приводят! Всю жизнь я молилась господу богу и теперь не могу отдать Кундо Дебендро! Даже от одной этой мысли все кипит внутри! Нет, я постараюсь сделать так, чтобы Кундо никогда не попала к нему в лапы! Но как это сделать? Если ее вернуть в дом Дотто, то Дебендро никогда не видать ее! Сколько ни переодевайся — хоть вишнуиткой, хоть принцессой, — в тот дом тебя и на порог не пустят! Да, лучше всего вернуть ее туда. Но сейчас она не пойдет, сейчас она и слышать об этом не захочет. А если все начнут ее звать: «Милая, хорошая», придут за ней, тогда, может, и пойдет.

И еще, есть у меня одно желание. Поможет ли мне бог? Утереть бы нос Шурджомукхи! С божьей помощью все сделать можно. Почему я так на нее сердита? Ведь она ничего плохого никогда мне не делала, наоборот, любила меня и всячески помогала. Отчего же я не люблю ее? Сказать? Шурджомукхи счастлива, я несчастна, вот отчего я не люблю ее. Она богата, я бедна, она госпожа, я служанка. Вот отчего я не люблю ее. Вы возразите: господь бог сделал ее богатой, она в этом не виновата. Отчего же ты завидуешь ей? И тогда я отвечу: господь бог сделал меня завистливой, чем же я виновата? И все же причинять ей зло — низко, и я не хочу, но если зло для нее — добро для меня, почему же я должна отказываться от него? Кто не желает себе добра?.. Надо все взвесить. Мне нужны деньги, я не могу больше жить в служанках. Откуда их взять? Где можно еще достать денег, как не в доме Дотто? А достать их можно лишь одним путем. Все знают, что Кундо нравится Ногендро-бабу, сейчас он во власти ее чар. Человек он богатый, пожалуй, следует решиться. Помешать ему может только Шурджомукхи. Но если они поссорятся, Ногендро-бабу не станет прислушиваться к ее словам. Значит, надо их поссорить.

Итак, бабу будет изо всех сил молиться на Кундо. Кундо глупа, а я умна. Я быстро приберу ее к рукам. На этом можно будет как следует заработать. Только подумать немного, и я смогу заставить Кундо все делать так, как мне захочется. Ведь если Ногендро-бабу окажется во власти чар Кундо, то станет игрушкой в ее руках. А Кундо должна стать игрушкой в моих руках. Вот тогда мне наверняка кое-что перепадет. Если для этого придется бросить службу, я пойду и на это. Что только не делает Дурга[36]!

Итак, я отдам девчонку Ногендро, но не сразу. Сначала некоторое время я буду ее прятать. Любовь крепнет в разлуке. Если Ногендро надолго разлучить с Кундо, он станет любить ее еще сильнее. А когда ему станет совсем невмоготу, вот тогда-то я и покажу Кундо. Ну, если это не сломит счастье Шурджомукхи, значит, оно действительно прочное. А пока я займусь Кундо. Только для этого придется отправить бабушку в Камаргхата, иначе скрывать Кундо будет невозможно».

Наметив такой план, грешница Хира приступила к его осуществлению. Под каким-то предлогом она отправила бабушку в деревню Камаргхата к родственникам, а сама с большими предосторожностями оставила Кундо в своем доме.

«Какой замечательный человек Хира! — думала Кундо, ежеминутно испытывая на себе ее заботу и доброту. — Даже Комола меня так не любила, как любит она».

Итак, Кундо должна целиком подчиниться воле Хиры! Но это не все! Надо еще сделать так, чтобы Шурджомукхи стала бельмом на глазу Ногендро. Именно с этого следовало начинать. И Хира направила все свои усилия на то, чтобы разорвать ту единую нить, которая связывала сердца супругов.

Однажды утром грешница Хира пришла в господский дом и принялась за свою обычную работу. В доме Дотто находилась еще одна служанка по имени Коушолья. Коушолья постоянно завидовала Хире, так как та считалась главной служанкой и пользовалась особой милостью госпожи.

— Сестра, — обратилась к ней Хира, — сегодня мне что-то нездоровится, ты не заменишь меня?

Коушолья боялась Хиры и потому не могла не согласиться.

— Что же поделаешь, иди! Одному хозяину служим. Если тебе нездоровится, я сделаю все, что надо.

Хира только этого и ждала; ей нужно было услышать хоть что-нибудь в ответ на свой слова, чтобы найти зацепку и затеять скандал.

Она откинула голову назад и закричала:

— Ишь, обнаглела как! Я тебе покажу, как ругаться!

— Что ты говоришь? — удивилась Коушолья. — Когда я ругалась?

— «Когда я ругалась?» Что ты сказала о моем здоровье? Что я, при смерти, по-твоему, что ли? Она мне сочувствует! Чтобы люди сказали, смотрите, мол, какая добрая! Пусть тебе нездоровится!

— Пусть, — согласилась Коушолья. — Чего ты так сердишься? Все умрем когда-нибудь, Яма никого не забудет, ни тебя, ни меня...

— Пусть он тебя вспомнит в первых своих словах[37]! Ты умираешь от зависти! Чтоб ты умерла от нее! Чтоб тебе провалиться, чтоб ты подохла, подохла, подохла, подохла! Чтоб тебе ослепнуть!

Терпенье Коушольи лопнуло.

— Чтоб тебе ослепнуть! — завопила она. — Чтоб тебе провалиться! Пусть тебя не забудет Яма! Проклятая! Сто болезней на твою голову!

В искусстве браниться Коушолья превзошла Хиру и Хира, потерпев поражение, пошла жаловаться хозяйке.

Если бы в это время кто-нибудь внимательно присмотрелся к ней, он не увидел бы на ее лице и следа гнева, напротив, в уголках ее губ притаилась усмешка. Но не успела она переступить порог комнаты Шурджомукхи, как лицо ее запылало гневом, и она тотчас же пустила в ход богом данное женщинам оружие, а именно — слезы.

Шурджомукхи рассмотрела «поданную жалобу» и вынесла справедливое решение — виновата Хира. Однако по настоянию Хиры Шурджомукхи сделала легкое внушение Коушолье, но для Хиры этого оказалось недостаточно.

— Если вы не прогоните эту женщину, я уйду от вас, — заявила она.

Шурджомукхи рассердилась:

— Это уж слишком, Хира! Ты ведь первая затеяла ссору. Ты виновата, и ты же хочешь, чтобы ее уволили? Я не могу допустить подобную несправедливость. Если хочешь, уходи сама, я тебя не держу.

Хира только этого и ждала.

— Хорошо, я уйду, — сказала она и, заливаясь слезами, отправилась на половину хозяина.

Хозяин был один.

— Почему ты плачешь, Хира? — спросил он, увидев ее заплаканное лицо.

— Велите рассчитаться со мной.

— Что такое? — удивился Ногендро. — Что случилось?

— Меня уволили... Меня уволила госпожа.

— Что ты натворила?

— Коушолья меня оскорбила, я пожаловалась. Госпожа поверила ей и уволила меня.

Ногендро засмеялся и покачал головой:

— Это все ерунда, Хира, говори, что случилось на самом деле?

— На самом деле я ухожу, — прямо ответила она.

— Почему?

— Госпожа неразборчива в выражениях, она не всегда думает, кому и что можно сказать.

Ногендро нахмурился:

— Это еще что такое?

Теперь Хира сказала то, ради чего все это и затеяла:

— Госпоже Кундо хозяйка тоже наговорила невесть чего, поэтому госпожа Кундо и ушла из дома. Мы боимся, что и нам скажет что-нибудь такое. Лучше уж заранее уйти.

— На что ты намекаешь?

— Мне неудобно говорить вам об этом.

Лицо Ногендро потемнело.

— Иди домой, — сказал он, — завтра я позову тебя...

Затея Хиры удалась как нельзя лучше.

Ногендро встал и направился в комнату Шурджомукхи. Хира незаметно последовала за ним.

Застав Шурджомукхи одну, Ногендро спросил:

— Ты распрощалась с Хирой?

— Да, — ответила Шурджомукхи и принялась рассказывать ему о ссоре служанок.

— Хватит, — прервал ее Ногендро. — Что ты сказала Кундонондини?

От взгляда Ногендро у Шурджомукхи перехватило дыхание.

— Что я сказала? — пробормотала она.

— Чем ты оскорбила ее?

На мгновение Шурджомукхи остолбенела. Придя в себя, она заговорила:

— Ты — все, что у меня есть. Ты — мой властелин в обоих мирах[38]. Разве я могу что-нибудь утаить от тебя? Я никогда ничего от тебя не скрывала. Почему же теперь я стану скрывать, когда речь идет о постороннем человеке? Я нехорошо говорила с Кундо, но не решалась тебе рассказать об этом. Я боялась, что ты рассердишься. Прости меня, я все тебе расскажу... — И Шурджомукхи чистосердечно поведала Ногендро обо всем: от появления вишнуитки Хоридаши до ссоры с Кундонондини. — Меня охватывает дрожь при мысли, что я выгнала Кундонондини, — добавила она в конце. — Я послала людей на ее поиски. Я бы вернула ее, если бы нашла. Не сердись на меня.

— Твоя вина не слишком велика, — сказал Ногендро. — Услыхав все, что говорят о Кундо, ни одна порядочная женщина не стала бы церемониться с ней и держать такую в своем доме. Однако было бы неплохо, если бы ты подумала, верно ли все то, что говорят о ней.

— Тогда я не думала об этом. А теперь не могу найти себе покоя.

— Почему же ты не думала тогда?

— Я запуталась. — Любящая и верная жена, Шурджомукхи опустилась перед Ногендро на колени, обняла его ноги и омочила их слезами. — Дорогой мой, — сказала она, подняв голову и заглядывая ему в лицо, — я не могу не открыть тебе грешной мысли, которая не идет у меня из головы. Ты не рассердишься на меня?

— Не нужно говорить. Я знаю, ты думаешь, что я влюбился в Кундонондини.

Шурджомукхи уткнулась лицом в ноги Ногендро и зарыдала. Затем она снова подняла к нему свое измученное, залитое слезами лицо, подобное лотосу, умытому росой.

— Ты себе представить не можешь, как я мучилась. Я не покончила с собой только потому, что не хотела причинить тебе лишние страдания. Когда я узнала, что твое сердце занято другой, мне захотелось умереть. Это не пустые слова, какие говорят все. Я бы действительно покончила с собой. Не сердись на меня...

Ногендро молчал. Наконец, тяжело вздохнув, он сказал:

— Шурджомукхи! Во всем виноват я один. Ты ни в чем не виновата. Я действительно обманул твое доверие, я забыл тебя и думал лишь о Кундонондини. Ты не можешь себе представить, как я страдал, как я и теперь страдаю! Ты, может быть, думаешь, что я не пытался бороться с собой? Ты ошибаешься! Я проклинал себя так, как не можешь проклясть меня ты... Но я не в силах справиться с собой, я грешен...

Этого Шурджомукхи уже не могла вынести. Она в отчаянии заламывала руки:

— О, не говори больше, я не хочу знать того, что скрыто в твоей душе! Твои слова, как стрелы, вонзаются мне в сердце!.. Свершилось то, что было суждено! Я больше ничего не хочу знать! Это невыносимо!

— Нет, Шурджомукхи, нет! Надо слушать. Когда говоришь, лучше понимаешь самого себя, я уже давно собираюсь поговорить с тобой. Я ухожу из дому. Я не собираюсь умирать, нет, я буду странствовать. Дом, хозяйство, эта семья — все мне не мило, и ты не приносишь мне уже счастья, и я не гожусь тебе в мужья... Я уйду и не буду больше причинять тебе страдания. Я буду всюду искать Кундонондини. Ты оставайся здесь хозяйкой. Считай себя вдовой. Разве женщина не стала вдовой, если муж изменил ей? Каким бы грешником я ни был, я не собираюсь обманывать тебя. Мое сердце принадлежит другой, я говорю тебе об этом прямо. Сейчас я ухожу. Если смогу забыть Кундонондини, вернусь к тебе. Если нет, больше мы никогда не увидимся...

Что могла ответить Шурджомукхи на эти жестокие и резкие слова? Несколько мгновений она не могла пошевелиться. Затем ничком упала на пол, лица ее не было видно, может быть, она плакала? Ногендро смотрел на нее спокойно, как смотрит тигр на мучения раненного им зверя.

«Смерть неизбежна, — думал он, — сегодня или завтра, не все ли равно? Все в воле всевышнего! Что же мне делать? Могу ли я помешать ей? Я могу умереть, но спасет ли Шурджомукхи моя смерть?»

Нет, Ногендро, нет! Твоя смерть не спасет Шурджомукхи, но лучше, если бы ты умер!

Спустя некоторое время Шурджомукхи приподнялась.

— Одна только просьба, — тихо промолвила она, снова обняв ноги мужа.

— Какая?

— Задержись на месяц. Если за это время Кундонондини не найдется, ты уедешь. Я не буду тогда удерживать тебя.

Ногендро молча вышел. Про себя он уже решил, что останется еще на месяц.

Шурджомукхи поняла это. Она смотрела вслед уходящему Ногендро и думала: «О мое сокровище! Я готова отдать жизнь за то, чтобы избавить тебя от занозы в ноге. Из-за меня, дурной женщины, ты покидаешь дом! Кто же из нас остается должником?»

Хира уже не являлась служанкой в доме Дотто, но ее по-прежнему связывали с ним тесные узы. Она не переставала интересоваться тем, что там происходит. Стоило ей повстречать кого-нибудь из господских слуг, как она тотчас же затевала разговор о хозяевах. Всеми способами она старалась выведать, как Ногендро относится к Шурджомукхи. Если же ей никто не встречался, она под каким-нибудь благовидным предлогом сама отправлялась в господский дом и, перебросившись со слугами несколькими фразами, узнавала все, что ее интересовало.

Так шли за днями дни, но однажды произошел неожиданный конфуз.

С тех пор как Хира познакомилась с Дебендро, ее дом стала часто навещать молочница Малоти. Малоти заметила, что ее визиты не очень-то радуют подругу. Кроме того, она обратила внимание, что одна комната в доме Хиры постоянно заперта. Эта комната с тщательностью, свойственной Хире, была закрыта снаружи на цепочку и на замок. Как-то в один из своих неожиданных визитов Малоти обнаружила, что замка нет, и, сбросив цепочку, толкнула дверь. Дверь оказалась запертой изнутри, и Малоти стало ясно, что в комнате кто-то есть.

Малоти ничего не сказала Хире, но стала думать: кто бы это мог быть? Сначала она решила, что это — мужчина, но потом отказалась от этой мысли, так как знала наперечет, кто чей любовник. Затем она предположила, что там может скрываться Кундо; Малоти слышала о ее внезапном исчезновении. Проверить это вскоре представилась возможность.

Хира принесла из господского дома олененка. Он был очень беспокойный, и потому его держали на привязи. Однажды Малоти принесла ему еды и во время кормежки незаметно для Хиры отвязала его. Почувствовав свободу, олененок пустился бежать. Хира бросилась за ним.

Когда Хира отбежала далеко, Малоти испуганным голосом закричала:

— Хира! Хира! О Гонгаджол!

Хира была далеко, и Малоти принялась биться о стенку и причитать:

— О мать моя! Что стало с моей Гонгаджол? — Причитая таким образом, она ударила в дверь и отчаянно завопила: — Госпожа Кундо! Кундо! Выходи скорее! Смотри, что стало с Гонгаджол!

Обеспокоенная Кундо открыла дверь. Увидев ее, Малоти хихикнула и убежала. Кундо тотчас же захлопнула дверь и ничего не сказала Хире об этом происшествии из страха, что та будет ругать ее.

Малоти поведала Дебендро о своем открытии, и Дебендро решил найти способ самому проникнуть в дом Хиры. Сегодня у него был назначен прием и потому он не мог наносить визиты, отложив это дело на завтра.

Кундо себя ощущала, как птичка в клетке. Тревога и противоречивые чувства овладевали ею. С одной стороны, позор пережитых оскорблений, унижение, упреки, наконец, изгнание. Как после этого показаться людям? С другой — любовь. Любовь вступала в единоборство с робостью, и в этой схватке любовь выходила победительницей. Большая река поглощала маленькую. Ощущение обиды, нанесенной Шурджомукхи, постепенно улетучивалось. Кундо уже не думала больше о ней, она думала о Ногендро.

Со временем направление ее мыслей изменилось.

«Зачем я ушла из дому? — думала она. — Ничего бы со мной не случилось, если бы я выслушала упреки Шурджомукхи. Зато я могла бы видеть Ногендро. А теперь я его не вижу. Может, вернуться домой? Если бы меня не выгнали, я бы вернулась... А вдруг прогонят опять?»

День и ночь Кундонондини не покидали одни и те же мысли. С каждым часом становилось все яснее, что ей либо надо возвращаться в дом Ногендро, либо избрать своим уделом смерть. Сначала девушку сдерживал страх перед Шурджомукхи. Но в конце концов после мучительных раздумий она решила: будь что будет, пойду.

Но как? Как вернуться в этот дом? Одной? Стыдно... Вот если бы Хира согласилась пойти с ней... Но как сказать об этом Хире? Стыдно даже раскрыть рот... Между тем разлука с Ногендро стала невыносимой.

Однажды среди ночи Кундо поднялась с постели. Хира спала. Кундо бесшумно отворила дверь и вышла.

По краю неба плыла бледная луна, подобная очаровательной девушке, плывущей по бескрайнему океану. Темнота пряталась в тени деревьев. Слабый свежий ветерок едва морщил поверхность придорожного пруда, заросшего лотосами и водорослями. Окутанные тьмой макушки деревьев чуть заметно чернели на темно-синем небе. У дорога спали собаки. Вся природа погрузилась в глубокое молчание.

Едва различая в темноте путь, Кундо осторожно приближалась к дому Дотто. У нее было одно-единственное желание — увидеть Ногендро. О возвращении она не думала — можно еще несколько дней пожить у Хиры. Только в таком случае нельзя видеть Ногендро. Размышляя подобным образом, Кундо решила, что, как только настанет утро, она постарается во что бы то ни стало увидеть Ногендро — в окне, во дворе, в саду, на дороге, все равно где. Ногендро встает рано, и, может быть, посчастливится его увидеть. Потом Кундо сразу же вернется к Хире.

Кундо приблизилась к дому Дотто, когда ночь уже была на исходе. Забрезжил рассвет. Ногендро нигде не показывался, Кундо переводила взгляд с крыши на окна. «Вероятно, он еще не встал, — подумала она, — еще рано. Посижу пока под тамариском». Кундо опустилась на землю под деревом. Здесь было темно. Послышался всплеск воды. Что-то упало в воду, может, плод тамариска или обломившийся сучок. Птицы хлопали крыльями над самой головой. Слышался скрип открывающихся и закрывающихся дверей.

Подул свежий утренний ветерок. Послышалось пение соловья. Несколько раз крикнула кукушка, приютившаяся на тамариске. Вскоре поднялся невообразимый птичий гомон. Надежда увидеть Ногендро стала гаснуть, дольше оставаться под деревом было невозможно — начало светать, ее могли заметить, и Кундо встала с намерением идти обратно.

Одна мысль не давала ей покоя: к онтохпуру примыкал сад, в котором Ногендро любил прогуливаться по утрам. Вдруг и сейчас он там. Во всяком случае, Кундо не могла вернуться, не испытав последней возможности. Сад был обнесен оградой, которая скрывала его от посторонних глаз; попасть туда можно только через калитку. Интересно, открыта она или нет? Чтобы выяснить это, Кундо направилась в ту сторону.

Калитка оказалась открыта. Набравшись смелости, Кундо шагнула в сад. Сделав несколько осторожных шагов, она спряталась в тени дерева бокул.

Сад густо зарос деревьями, кустарником и цветами. Здесь пролегала извилистая дорожка, вымощенная камнем. Все цвело белыми, красными, голубыми и желтыми цветами, а над ними жужжали и носились жаждущие утреннего нектара пчелы. Совсем как люди, они выбирали цветы, которые были особенно богаты нектаром. Яркие маленькие птички, взобравшись на ветки цветущих деревьев, пили нектар, оглашая воздух удивительной трелью. Легкий утренний ветерок колыхал тонкие ветви, склонившиеся под тяжестью цветов, и только голые, лишенные нежной растительности ветви оставались неподвижными. В центре сада располагалась увитая лианами беседка из белого камня, а вокруг нее в глиняных горшках росли огромные кусты, усыпанные цветами.

Оглядывая сад из своего укрытия, Кундонондини увидела в беседке человека, распростершегося на каменном полу. Ей показалось, что это Ногендро. Чтобы окончательно убедиться в этом, она осторожно сделала несколько шагов вперед. В тот же момент человек поднялся и покинул беседку. Несчастная Кундонондини увидела, что это не Ногендро, а... Шурджомукхи!

Испуганная Кундо спряталась под цветущий куст, замерев от страха. Кундо видела, как Шурджомукхи медленно идет по саду к тому месту, где она стояла, машинально срывая цветы, попадавшиеся ей на пути. Кундо поняла, что попалась. И Шурджомукхи действительно увидела ее.

— Кто ты, о женщина?! — окликнула ее Шурджомукхи издалека.

Затаив дыхание, Кундо ждала, что произойдет дальше. Хозяйка дома приблизилась к ней и сразу же узнала.

— Кундо, это ты? — удивилась Шурджомукхи.

Кундо по-прежнему молчала.

Тогда Шурджомукхи взяла ее за руку и сказала:

— Кундо! Пойдем! Пойдем, сестра! Я не стану упрекать тебя ни в чем.

И она повела Кундо в онтохпур.

В ту же ночь переодетый и слегка подвыпивший Дебендро Дотто, разыскивая Кундонондини, забрел к Хире. Он обшарил все комнаты, но Кундо нигде не было.

Хира тихо хихикала, закрывая лицо платком.

— Ну, чего ты смеешься? — разозлился Дебендро.

— Смотрю, как ты страдаешь. Птичка улетела! Ищи, ищи, все равно не найдешь. — И Хира рассказала ему все, что знала: — Когда утром я спохватилась, что ее нет, то бросилась искать ее повсюду. Потом пошла в господский дом, смотрю — она там... Теперь Кундо в большом почете!

Обескураженный Дебендро хотел было возвращаться домой, но потом все-таки решил остаться ненадолго, чтобы собраться с мыслями.

На небе появилось крошечное облачко.

— Дождь будет, — забеспокоился он.

Хире хотелось, чтобы Дебендро посидел еще немного, но она была женщиной, жила одна, к тому же на дворе стояла ночь, и просить его остаться ей было неловко. Однако на роду у нее, видно, написано, что шаг за шагом она будет опускаться все ниже и ниже.

— В этом доме есть зонтик? — спросил Дебендро.

Хира отрицательно покачала головой.

— Что скажут, если я останусь здесь и пережду дождь?

— Найдут, что сказать. Но что делать, самое страшное уже случилось: вы вошли в мой дом ночью.

— В таком случае я могу остаться.

Хира ничего не ответила. Дебендро остался. Она постелила ему на тахте, достала из сундука небольшой серебряный кальян, налила в него воды и набила трубку.

Дебендро извлек из кармана флягу с бренди и отхлебнул несколько глотков. После выпитого он обнаружил, что у Хиры очень красивые глаза. Они и в самом деле были красивы — огромные, черные, блестящие и тревожные.

— У тебя глаза так глаза! — сказал он Хире.

Та тихо рассмеялась.

В углу Дебендро заметил сломанную скрипку. Он взял ее и, тихонько напевая, провел смычком по струнам. Скрипка жалобно запела.

— Откуда у тебя скрипка? — спросил Дебендро.

— Я купила ее у нищенки, — ответила Хира.

Дебендро еще раз провел смычком по струнам, прислушался и запел великолепным голосом восхитительную песню о чудесных чувствах...

Глаза Хиры заблестели еще больше. На мгновение она забыла обо всем... Забыла, что она Хира, что ее гость — Дебендро... Ей казалось, что она жена Дебендро, а он ее муж. Словно бог создал их друг для друга и давно уже соединил вместе. Словно давно уже они счастливы взаимной любовью. Погрузившись в мечты, Хира не заметила, как начала рассуждать вслух. Но из ее бормотания Дебендро лишь понял, что она отдала ему свое сердце.

Вдруг Хира очнулась, голова у нее закружилась, и она как безумная закричала:

— Сейчас же уходите вон из моего дома!

— Что с тобой, Хира? — удивился Дебендро.

— Или вы, или я!

— Ты что, выгоняешь меня? За что?

— Уходите! Или я позову людей! Вы пришли погубить меня! — Хира металась как сумасшедшая.

— Ну и женщины... — вздохнул Дебендро.

— Женщины?! — рассвирепела Хира. — Женщины плохи?! А мужчины, такие, как ты, хорошие? Где твоя совесть? Тебе дела нет до других! Думаешь только о себе, только и смотришь, какую бы еще женщину погубить. Зачем ты остался у меня? Чтобы погубить? Разве не этого ты хотел? Ты думал, я падшая женщина? Иначе ты не посмел бы здесь остаться. Но я не падшая. Мы несчастные люди. Живем тяжким трудом. Нам некогда думать о любви. Не знаю, может, я и стала бы падшей, если бы была богата...

Дебендро нахмурился, и это обрадовало Хиру.

— О господин, — уже спокойнее сказала она, пристально глядя на него своими красивыми сверкающими глазами, — когда я вижу вас, я теряю рассудок! Но вы не думайте, что я падшая. Я счастлива, когда вы со мной, потому и не могла запретить вам остаться здесь... Но как вы могли остаться, зная, что я слабая женщина и не могу противиться вам? Вы низкий человек, вы проникли в мой дом под благовидным предлогом, чтобы погубить меня. Уходите отсюда, сейчас же!

Дебендро сделал еще один глоток и пробормотал:

— Хорошо! Хорошо! Очень хорошо, Хира! Ты произнесла прекрасную речь! Не согласишься ли ты выступить с нею в обществе «Брахма-Самадж»?

Его насмешка задела Хиру за живое.

— Я не позволю вам смеяться надо мной, — сказала она голосом, в котором слышались слезы гнева. — Нехорошо смеяться над любовью бедного человека. Я не верю в предрассудки и не считаюсь с ними. Но я горжусь тем, что я не падшая женщина. Я поклялась в душе, что никогда не стану добиваться вашей любви ценой позора. Если бы вы любили меня хоть немного, я отказалась бы от этой клятвы. Я не верю в предрассудки и пренебрегла бы позором ради вашей любви. Но вы не любите меня. Тогда ради чего я должна запятнать свое имя, лишиться чести, опозорить себя? Вы не упустите женщину, если она попала к вам в руки. Возможно, и меня вы сначала боготворили бы, но со временем забыли... А если бы и помнили, то только для того, чтобы посмеяться надо мной в кругу своих друзей. Ради чего же я стану вашей рабыней?.. Но если бы вы полюбили меня, я целовала бы ваши ноги...

Дебендро молча выслушал признание Хиры. Он понял ее состояние.

«Теперь ты у меня в руках, — подумал он, — и я заставлю тебя плясать под мою дудку. Как только мне это понадобится, ты сделаешь для меня все, что нужно». С этими мыслями он покинул дом Хиры.

Но Дебендро не знал этой женщины.

В полдень Сришчондро-бабу пошел в контору. Все домочадцы отдыхали после обеда. Гостиная была заперта на ключ.

Во дворе у входа в контору на подстилке дремал, положив морду на лапы, терьер. Какая-то влюбленная служанка, улучив момент, подсела к смешливому слуге, тайком покуривала и шепталась с ним.

У себя в спальне Комолмони вышивала ковер. Прическа у нее растрепалась, но вокруг никого не было, кроме Шотиш-бабу, без конца лопочащего что-то и пускающего слюнку. Сначала Шотиш-бабу старался стащить у матери шерсть, но, обнаружив, что стража не дремлет, принялся лизать глиняного тигра. Сидящий неподалеку кот наблюдал всю эту картину. У него был чрезвычайно серьезный и невозмутимый вид, как у существа знающего и опытного. «Что за жизнь у людей? Вечно заняты какими-то коврами или куклами. Нет у них настоящего дела, не заботятся они о пище для котов. Что с ними будет на том свете?»

Ящерица у стены, задрав голову, следила за полетом мухи. Вероятно, она тоже в душе была недовольна поведением мушиного рода.

Прилетела бабочка. Вокруг Шотиша, уплетавшего сладости, собралась стая мух и муравьев, которые тоже пускали слюнки.

Через некоторое время ящерица, так и не поймав муху, уползла в другой угол. Зевнул кот и, не предвидя немедленных изменений в человеческой морали, степенно удалился. Улетела бабочка.

Расстроенная Комолмони отложила вышивание и завела разговор с Шотиш-бабу:

— Скажи, пожалуйста, Шотиш-бабу, зачем люди ходят в контору?

— Буль-буль-буль... — ответил малыш.

— Шотиш-бабу, никогда не ходи в контору.

— Гум! — ответил Шотиш.

— Что такое «гум»? — спросила Комолмони. — Чтобы сказать «гум», не надо ходить в контору. Не ходи, а то боу[39] будет ждать тебя и плакать.

Слово «боу» Шотиш знал хорошо. Комолмони часто пугала его «боу», которая придет и побьет его.

— Боу побьет! — сказал он.

— Имей в виду, если пойдешь в контору, боу побьет. Трудно сказать, сколько бы продолжалась такая беседа, если бы в комнату не вошла, протирая сонные глаза, служанка с письмом в руках. Комола взглянула на конверт — письмо оказалось от Шурджомукхи, — распечатала его и стала читать. Прочитала раз, потом еще и еще раз, и лицо ее сделалось печальным. Шурджомукхи писала:

«Дорогая! Ты уехала в Калькутту и совсем забыла меня, ничего не пишешь. А разве ты не знаешь, как я всегда жду твоих писем?

Ты спрашивала о Кундонондини. Она нашлась. Ты будешь рада узнать об этом. Помолись Дурге. Могу сообщить тебе еще одну приятную новость: скоро свадьба моего мужа и Кундо. Эту свадьбу устраиваю я. Замужество вдов разрешается шастрами — значит, в этом нет греха. Свадьба состоится на днях. Ты уже не успеешь приехать, иначе я пригласила бы тебя. Если сможешь, приезжай ко дню украшения ложа[40]. Я очень хочу тебя видеть».

Комола ничего не поняла и решила посоветоваться с Шотишем. Между тем малыш отыскал где-то книжку и с большим аппетитом жевал ее.

— Как ты думаешь, Шотиш-бабу, что бы это могло значить? — спросила она, прочитав ему письмо.

Мальчик понял, что от него требуется; он потянулся к матери, держась за ее руки, и попытался укусить ее за нос. Комола тут же забыла про Шурджомукхи.

Через несколько минут она снова принялась за письмо.

«Да, здесь Шотиш-бабу не поможет, здесь без моего господина министра не обойтись, — подумала она. — Что же, контора все еще держит министра?»

— Шотиш-бабу, иди ко мне, давай будем сердиться, — сказала она сыну.

В это время «господин министр» Сришчондро вошел в комнату и сбросил с себя пиджак. Комолмони принесла ему воды, а затем взяла Шотиша и, притворившись сердитой, легла на свою постель. Сришчондро, видя, что жена недовольна, улыбнулся и с трубкой во рту расположился на тахте в другом углу комнаты.

— О кальян, — обратился он к трубке, призывая ее в свидетели, — сохрани в чреве своем влагу, а в голове огонь! Будь свидетельницей того, что тот, кто сердится на меня, сейчас заговорит со мной, за-го-во-рит, за-го-во-рит! А не то я выкурю целых десять трубок табака!

Услышав это, Комолмони, очаровательная в своем гневе, сверкнув голубыми, как лотос, глазами, поднялась.

— Десять трубок не выйдет! — сказала она. — От одной трубки я не могу вымолвить ни слова, а от десяти совсем лишусь дара речи.

Она подошла к Сришчондро, высыпала табак и заглушила божественный огонь.

После того как первый каприз Комолмони был удовлетворен, она рассказала о причине своего беспокойства и показала письмо Шурджомукхи.

— Если министр не в состоянии объяснить это, я сегодня же сокращу ему жалованье.

— Жалованье вперед, тогда объясню.

Комолмони приблизила свои губы к лицу Сришчондро, и тот получил свое «жалованье».

— Это — шутка! — сказал он, прочитав письмо.

— Кто шутит? Ты или Шурджомукхи?

— Шурджомукхи.

— Я увольняю господина министра. Он окончательно лишился рассудка. Разве может женщина так шутить?

— Если не может так шутить, то тем более не поступит так серьезно.

— Ничего не поделаешь — любовь! Я думаю, что это серьезно.

— Неужели?

— Пусть я съем собственную голову, если это неправда.

Сришчондро ущипнул жену за щеку, и она сказала:

— Хорошо, пусть я съем голову своей соперницы.

— Тогда тебе придется умереть с голоду.

— Ладно, ничьей головы я есть не буду. Вероятно, творец съел голову Шурджомукхи. Я думаю, что брата заставляют жениться.

Сришчондро оказался в затруднительном положении.

— Я ничего не понимаю, — признался он. — Может, написать письмо Ногендро, как ты думаешь?

Комолмони согласилась, и Сришчондро тотчас же отправил Ногендро шутливое письмо. Вскоре от Ногендро пришел ответ:

«Брат! Не презирай меня, но что пользы в этой просьбе! Все равно ты станешь презирать того, кто достоин презрения. Я женюсь. Если бы все живущие на земле отвернулись от меня, я бы все равно исполнил свое намерение. Иначе я сойду с ума, я и так уже недалек от этого. Этим, кажется, сказано все. Вероятно, и вы уже не станете удерживать меня. Но, если станете, я готов защищаться.

Если кто-нибудь скажет, что замужество вдов запрещено индуизмом, я отвечу: почитайте Бидьяшагора. Если уж такой великий пандит, знаток шастр, говорит, что замужество вдов не противоречит шастрам, кто же тогда осмелится говорить обратное?

Если ты скажешь, что женитьба на вдове противоречит общественной морали и что, женившись, я должен покинуть общество, я отвечу тебе: кто посмеет изгнать меня из общества, если общество Гобиндопура — это я? Что же такое изгнание из общества?

И все же, чтобы не оскорблять ничьих убеждений, я женюсь тайно, никто не будет об этом знать.

Против всего этого ты возражать не станешь, но скажешь, что двоеженство аморально. Почему? Как утверждают англичане, в Индии никто никогда не считал двоеженство аморальным. Англичане сами заимствовали обычаи от иудеев, но ведь мы с тобой не считаем обычаи иудеев откровением божьим. Почему же двоеженство аморально?

Ты скажешь, если возможно двоеженство, почему же невозможно двоемужество? Я отвечу. Двоемужество может причинить зло обществу, о двоеженстве этого сказать нельзя. При двоемужестве невозможно установить отцовство, а ведь отец — воспитатель детей. При отсутствии возможности установить отцовство в обществе возникает неразбериха. Что же касается двоеженства, то установить материнство в этом случае не представляет никакой трудности. Подобных аргументов можно привести великое множество.

Аморально то, что является злом для большинства людей. Попробуй докажи, действительно ли двоеженство причиняет зло многим?

Ты скажешь, что мой брак вызовет большие осложнения в семье. Я возражу тебе. Я бездетен. Когда я умру, моя фамилия исчезнет. Этот брак дает мне возможность продлить род, разве это не довод?

И, наконец, последнее возражение — Шурджомукхи. Как я смею платить такой неблагодарностью за ее любовь и преданность? Ответ. Шурджомукхи не возражает. Она сама подала мне эту мысль, она сама подсказала мне такой выход. Этот брак полностью соответствует ее желанию.

Могут ли быть еще возражения?

Тогда почему же мой брак порицается?»

— «Почему порицается»?! — воскликнула Комолмони, прочитав письмо. — Всевышний знает почему! Но какое заблуждение! Мне кажется, мужчины ничего не понимают! Одевайтесь, господин министр! Мы должны ехать в Гобиндопур!

— Ты хочешь помешать свадьбе? — спросил Сришчондро.

— Да. В противном случае я умру на глазах у брата.

— Это тебе не удастся. Зато ты сможешь утереть нос новой невестке. Ради этого стоит ехать. Едем!

Комолмони и Сришчондро стали спешно готовиться к отъезду.

На следующий день на рассвете они сели в лодку и спустя некоторое время без каких-либо происшествий прибыли в Гобиндопур. На берегу супруги встретили слуг Дебендро и оказавшихся здесь деревенских женщин. И Комолмони, и Сришчондро прежде всего хотели знать, состоялась уже свадьба или нет, но они не обмолвились ни единым словом. Как можно говорить с посторонними о таком позоре?

Комолмони быстрыми шагами направилась в онтохпур, забыв о Шотише, который плелся позади. Войдя в дом, она с опаской осведомилась, где находится Шурджомукхи. Она боялась услышать в ответ, что свадьба состоялась и Шурджомукхи уже нет в живых. Слуги ответили, что Шурджомукхи в спальне.

Комолмони бросилась туда. Войдя в спальню, Комола сначала ничего не могла разобрать. Мгновение она беспокойно осматривалась по сторонам и наконец в углу перед закрытым окном увидела женщину, сидевшую с опущенной головой. Комолмони не видела ее лица, но сразу же догадалась, что это Шурджомукхи. Услышав шаги, та поднялась. Стоило Комолмони взглянуть в лицо Шурджомукхи и уже не нужно было спрашивать, состоялась ли свадьба. Плечи несчастной заострились, стройное, грациозное тело согнулось, как лук, огромные блестящие глаза ввалились, лицо вытянулось.

Комолмони поняла: свадьба состоялась.

— Когда? — тихо спросила она.

— Вчера, — так же тихо ответила Шурджомукхи.

Молча женщины сели рядом и заплакали. Шурджомукхи плакала, спрятав лицо на груди Комолмони, а Комола обливала слезами ее голову.

Ногендро же в эту минуту, сидя в своей конторе, без конца повторял про себя: «Кундонондини! Кундо моя! Кундо — моя жена! Кундо! Кундо! Кундо! Моя!»

Сришчондро не мог спокойно разговаривать с Ногендро. В его ушах назойливо билась фраза, которой Ногендро ответил на его упрек: «Шурджомукхи сама устроила эту свадьбу. Кто же может возражать против моего счастья?»

Вечером, когда женщины несколько успокоились и смогли откровенно поговорить друг с другом, Шурджомукхи подробно рассказала о том, как проходила свадьба Ногендро и Кундо.

— Ты сама устроила эту свадьбу? — удивилась Комолмони. — Зачем же ты сама готовишь себе погибель?

— Кто теперь я? — ответила Шурджомукхи, грустно улыбнувшись. Ее улыбка напоминала слабую вспышку молнии, когда дождь уже прошел, и сквозь разорванные облака виднеется чистое небо. — Ты только посмотри на своего брата, взгляни на его сияющее лицо, и ты поймешь, как он счастлив. Если бы он был так счастлив со мной, моя жизнь не была бы столь бессмысленной. Зачем же мне лишать его счастья? Разве я могу быть счастлива, когда он мучается? Я готова пожертвовать собственной жизнью, чтобы не видеть даже его минутных страданий, не говоря уже о том, что он собирался бросить все и покинуть родину! «О властелин! — сказала я ему. — Твое счастье — мое счастье; женись на Кундо, и я буду счастлива». И вот он женился.

— И ты счастлива? — спросила Комолмони.

— Зачем ты опять спрашиваешь обо мне? Кто я? Если бы я когда-нибудь увидела, что ноги моего мужа ступили на камни, мне кажется, я своим телом закрыла бы их, чтобы он не испытывал боли, — сказала Шурджомукхи и умолкла. Подушка, на которую она опиралась, стала влажной от слез. — Комола! А в какой стране, если рождается женщина, ее убивают?

— При чем тут женщины? — поняла ее мысль Комолмони. — У каждого человека своя судьба.

— Есть ли на свете женщина счастливей меня? Есть ли на свете женщина, у которой был бы муж такой, как у меня? Красив, богат, знатен... Ну, что говорить об этом? Мне повезло, очень повезло, но почему же все так случилось?

— Такая судьба, — ответила Комола.

— Но почему же так горит мое сердце?

— Ты говоришь, что счастлива видеть сияющее лицо своего мужа и в то же время твое сердце горит. Как тебя понять?

— И то и другое верно. Я счастлива, видя его счастливым, но его счастье построено на моем унижении. Ведь он оттолкнул меня!..

Шурджомукхи не могла больше говорить, к горлу подкатил комок, глаза наполнились слезами, но Комолмони поняла ее.

— Ты страдаешь оттого, что он унизил тебя. Почему же ты говоришь тогда: «Кто я?» Ты все еще думаешь о собственном «я», иначе самопожертвование не причиняло бы тебе столько страданий.

— Я не страдаю, — ответила Шурджомукхи. — Я не сомневаюсь в том, что поступила правильно. Но ведь и смерть не проходит без мучений. Если бы я знала, что моя смерть облегчит участь всех, я бы сама покончила с собой. Только перед смертью я бы пришла к тебе поплакать.

Шурджомукхи снова заплакала. Комола прижала ее голову к своей груди. Не все можно передать словами, бывает, люди понимают друг друга и без слов. Всем своим сердцем Комолмони чувствовала, как глубоко несчастна Шурджомукхи. И Шурджомукхи знала, что она понята.

Подруги перестали плакать и вытерли глаза. Теперь Шурджомукхи начала расспрашивать Комолу о ее делах, позвала Шотишчондро, принялась ласкать его. Потом она говорила с Комолой о Шотише, о Сришчондро, об учении малыша и даже о его женитьбе. Так они проговорили до глубокой ночи. Потом Шурджомукхи нежно обняла Комолу, взяла на руки Шотиша и крепко поцеловала его. Когда они прощались, Шурджомукхи опять не могла сдержать слез.

— Отец мой! — сквозь рыдания говорила она, обращаясь к Шотишу. — Благословляю тебя! Будь таким же совершенством, как твой дядя! Большего благословения я не знаю...

Шурджомукхи говорила своим обычным тихим голосом, но тон, которым она сказала это, заставил Комолмони насторожиться.

— Боу! Что ты задумала? Скажи!

— Ничего.

— Не таись от меня!

— Мне нечего от тебя скрывать.

Комола, успокоенная, ушла спать.

Утром, когда Комола вошла в спальню Шурджомукхи и не нашла ее там, она поняла, что Шурджомукхи сказала ей неправду. На несмятой постели лежало письмо.

У Комолмони потемнело в глазах. Она не читала письма, но, и не читая, знала, что там написано, — Шурджомукхи бежала. Комола даже не хотела открывать конверт, взяла и смяла письмо в руке. Этот удар судьбы окончательно подкосил Комолу, и она беспомощно опустилась на постель.

— Я сошла с ума, — сказала она себе. — Как я не поняла этого вчера?

Стоявший рядом Шотиш при виде плачущей матери тоже залился слезами.

Когда первая волна отчаяния прошла, Комолмони распечатала конверт. Письмо было адресованное ей.

«Когда я впервые услышала от своего мужа, что он несчастлив со мной, что он сходит с ума по Кундонондини и без нее для него нет жизни, я решила вернуть Кундо, отдать ей своего мужа и таким образом устроить его счастье. После всего этого я решилась бы покинуть дом, потому что не смогла бы вынести того, что мой муж принадлежит другой женщине. И вот я нашла Кундонондини, отдала ей своего мужа и ухожу.

Я хотела уйти еще вчера, сразу же после свадьбы, но мне нужно было собственными глазами увидеть то счастье, ради которого я разбила свое сердце. И, кроме того, я не могла уйти, не повидавшись еще раз с тобой. Я написала тебе, чтобы ты приехала, и знала — ты приедешь. Теперь оба мои желания исполнились. Я увидела счастье своего любимого и попрощалась с тобой. Теперь я ухожу.

Когда ты получишь это письмо, я буду далеко. Я не сказала тебе ничего о своем намерении, чтобы ты не удерживала меня. У меня одна лишь просьба ко всем вам: не ищите меня.

Я не думаю, что судьба когда-нибудь снова сведет нас вместе. Пока Кундонондини здесь, я не вернусь, и вы не найдете меня. Я стану бродячей нищенкой, буду жить подаяниями, никто меня не узнает. У меня были деньги, которые я могла бы взять с собой, но я этого не сделала. Я оставляю самое дорогое — мужа, могу ли я взять с собой золото или серебро?

К тебе у меня тоже есть просьба: поклонись в ноги моему мужу много-много раз от моего имени. Я пыталась написать ему, но не смогла: слезы застилали мне глаза и капали на бумагу. Я рвала бумагу, писала опять и снова рвала. Никакое письмо не может вместить того, что мне хотелось бы сказать ему. А раз так, то зачем писать? Ты все понимаешь и сумеешь рассказать ему. Скажи ему, что не гнев на него заставил меня уйти. Я не сержусь на него, никогда не сердилась и не буду сердиться. Можно ли сердиться на того, чье одно только имя доставляет радость? Я буду предана ему до тех пор, пока мое тело не смешается с землей. Я не в силах забыть всех чудесных свойств его души. Они сделали меня его рабыней на всю жизнь. Если бы когда-нибудь я совершила грех, я не смогла бы больше считать себя его рабыней. Я прощаюсь с ним на всю жизнь. Из этого ты можешь понять, как я несчастна.

И с тобой я прощаюсь на всю жизнь. Благословляю тебя, будь счастлива, да продлит бог жизнь твоих мужа и сына. И еще я молюсь о том, чтобы твое сердце перестало биться в тот момент, когда любовь твоего мужа покинет тебя. Как жаль, что мне никто не пожелал этого».

Ядовитое дерево, о котором мы ведем свой рассказ, начав с его посаженного семени, растет в каждом дворе. Оно зарождается под влиянием страстей и развивается всюду по-разному. Нет человека на свете, душа которого не испытывала бы гнева, ненависти, желания, злорадства. И даже ученые господа в своих поступках часто руководствуются многими подобными слабостями. Однако люди отличаются друг от друга степенью воздержанности, умением владеть своими чувствами. Есть люди, которым это удается в полной мере. Семена же ядовитого дерева множатся благодаря тем, кто не обладает такой способностью. Неумение сдерживать свои чувства — благодатная почва для их прорастания. Ядовитое дерево могуче. Оно цветет и не умирает. Его красота неотразима. Его пестрая листва и шапки цветов издалека привлекают взоры. Однако плоды его наполнены ядом: кто попробует их — умрет.

Плоды ядовитого дерева разные, все зависит от почвы, на которой оно растет, и от людей, которые его окружают. Иногда ядовитое дерево родит плоды боли и скорби.

Для умения сдерживать себя необходимо прежде всего желание, а потом воля. Воля дается природой, желание — воспитанием. Но и природа может измениться под влиянием воспитания. Значит, корень сдержанности — в воспитании. Речь идет, конечно, не о чтении книг, а о духовной закалке жизнью.

Такого воспитания Ногендро не получил. Всевышний одарил его на земле всеми благами жизни. Он был красив, богат, здоров, образован, обладал хорошим характером и преданной любящей женой. Редко одному человеку достается сразу столько добродетелей. Но Ногендро обладал всеми ими. Он был правдив, но тактичен, милостив, но справедлив, щедр, но бережлив, мягок, но тверд, когда нужно; почтителен и нежен к родителям, предан жене, доброжелателен к друзьям, милосерден к слугам. Он опекал близких и не ссорился с врагами. Был прекрасным советчиком, точным в работе, вежливым в споре. Обладать таким характером — бесконечное счастье! Ногендро обладал им с детства. Он пользовался любовью на родине и уважением за ее пределами, верностью близких, преданностью соседей и постоянной, неиссякаемой чистой привязанностью Шурджомукхи.

Если бы на его долю не выпало столько счастья, он никогда не был бы так несчастен. Человек всегда хочет того, чего не имеет.

До того как его жадный взор обратился на Кундонондини, у Ногендро не имелось никаких желаний, ведь он ни в чем не знал недостатка, и, следовательно, у него не было необходимого воспитания или обычной человеческой привычки сдерживать себя. Вот почему он оказался бессилен в борьбе с собой.

Безоблачное счастье — это корень страданий. Настоящее счастье невозможно без испытаний.

Мы не будем утверждать, что Ногендро не виновен. Его вина огромна. Впереди его ждет страшное искупление.

Как только весть о бегстве Шурджомукхи разнеслась по дому, тут же на поиски ее были отправлены люди. Их послали Ногендро, Сришчондро и Комолмони. Старшие служанки оставили работу и тоже бросились искать свою госпожу. В погоню устремились привратники со своими клюшками и дудками, мебельщики в жилетках с торчащими отовсюду клочьями ваты, разносчики с полотенцами. Родственники в пролетках шарили по дорогам, крестьяне искали в поле. Даже важные господа в клубах, на ступеньках храма Шивы, в санскритских правоверных школах и прочих «подходящих» местах только и говорили об исчезновении Шурджомукхи. Женщины в купальнях устроили настоящее судилище. В среде мальчишек поднялся страшный переполох — пронесся слух, что школу распустят на каникулы.

Сначала Сришчондро уверил Ногендро и Комолу, что Шурджомукхи, никогда не покидавшая дом и на один день, не уйдет далеко.

— Пройдет полмили, ну, милю, и остановится где-нибудь; тут-то мы ее и найдем, — говорил он.

Но прошло несколько часов, а о Шурджомукхи не было никаких известий. Тогда Ногендро решил сам отправиться на ее поиски.

Выйдя из дома в полдень, он прошел некоторое расстояние под палящим солнцем, а затем подумал: «Я ищу ее, а она, возможно, уже дома». И вернулся. О Шурджомукхи по-прежнему не было никаких известий. Ногендро опять вышел. Потом опять вернулся. Так прошел день.

На самом же деле Сришчондро оказался прав. Шурджомукхи не привыкла к длительной ходьбе. Могла ли она уйти далеко? Она прошла около мили и прилегла на берегу пруда в манговой роще. Здесь ее и нашел один из слуг.

— Прошу прощения, госпожа, вам надо вернуться, — сказал он, узнав ее.

Шурджомукхи ничего не ответила.

Он опять повторил:

— Надо идти, госпожа! Дома все тревожатся!

— Кто ты такой, чтобы повелевать мною? — разгневалась Шурджомукхи.

Парень испугался, но не двинулся с места.

— Если ты не уйдешь отсюда, я утоплюсь в пруду! — крикнула она.

Слуге ничего не оставалось делать, как скорее бежать и рассказать обо всем Ногендро. Ногендро схватил носилки и быстро двинулся в путь. Однако Шурджомукхи не оказалось ни на этом месте, ни поблизости от него.

Она ушла в лес. В лесу Шурджомукхи встретила какую-то старушку, пришедшую за дровами. Старушка слышала о бегстве Шурджомукхи и тоже была не прочь получить вознаграждение, если бы ей удалось напасть на след беглянки.

— Эй, добрая женщина! — сказала она, увидев Шурджомукхи. — Ты не наша ли госпожа хозяйка?

— Нет, дорогая!

— Нет, ты наша госпожа хозяйка, — настаивала старушка.

— А кто ваша госпожа хозяйка? — спросила Шурджомукхи.

— Жена господина хозяина, — отвечала старушка.

— Разве на мне есть золотые украшения жены хозяина? — спросила Шурджомукхи.

— И то верно, — сказала старушка и удалилась.

Так прошел еще день. Ночь тоже не принесла утешения. Не принес утешения и следующий день, хотя поиски не прекращались ни на минуту. Почти никто из мужчин, посланных на поиски Шурджомукхи, никогда не видел ее в лицо. Время от времени к Ногендро приводили нищенок, но среди них Шурджомукхи не оказалось.

Дело дошло до того, что ни одна порядочная женщина не решалась пойти купаться одна: стоило слугам-индусам увидеть какую-нибудь купающуюся женщину, как они с воплями «госпожа хозяйка!» бросались к ней, хватая на ходу носилки и увлекая за собой носильщиков. Многие из них никогда не поднимали носилок, но здесь, не раздумывая, брались за них.

Сришчондро не мог больше оставаться в Гобиндопуре. Он уехал в Калькутту, чтобы оттуда продолжать поиски. Комолмони осталась.

На долю Кундонондини выпало такое счастье, о котором она никогда не мечтала. Она стала женой Ногендро. В день свадьбы Кундонондини думала, что это счастье безмерно и безгранично. Но вдруг бежала Шурджомукхи, и в сердце Кундонондини закралась печаль.

«Что бы со мной стало, если бы Шурджомукхи не помогла мне в трудную минуту, — думала она. — А теперь из-за меня ей пришлось покинуть свой дом».

У счастья оказались довольно узкие границы.

Рано утром, когда Ногендро еще лежал в постели, Кундонондини сидела у его изголовья и помахивала веером. Оба молчали.

Нехороший симптом — молчание. Когда супруги молчат без посторонних, значит, полного счастья уже нет. И действительно, куда девалось их счастье с тех пор, как бежала Шурджомукхи?

Кундонондини часто говорила:

— Что ни делай, а все должно быть так, как было.

Вот и сейчас, сидя рядом с Ногендро, она спросила:

— Как сделать так, чтобы все стало как прежде?

— Как «так»? — нахмурился Ногендро. — Ты что, жалеешь, что вышла за меня замуж?

Слова Ногендро задели Кундонондини.

— Я никогда даже не надеялась, что ты будешь счастлив со мной, — ответила она. — Но ты меня не так понял. Я хотела сказать: что надо сделать, чтобы Шурджомукхи вернулась?

— Никогда не говори об этом, — сказал Ногендро. — Мне неприятно слышать имя Шурджомукхи из твоих уст. Шурджомукхи бросила меня из-за тебя.

Кундонондини знала это, но из уст Ногендро эти слова прозвучали упреком и причинили ей острую боль.

«За что этот упрек? — подумала она. — Мне всегда не везло, но я ничем не виновата. Шурджомукхи сама устроила эту свадьбу». И, не сказав ни слова, она продолжала махать веером.

— Почему ты молчишь? — спросил Ногендро через некоторое время. — Обиделась?

— Нет.

— Сказала «нет», и опять молчишь. Ты что, не любишь меня больше?

— Как не любить?

— «Как не любить?» Что за слова! Кундо, может, ты никогда меня не любила?

— Всегда любила.

Ногендро не мог понять, что Кундонондини не Шурджомукхи. Не потому, что Шурджомукхи любила его иначе, а потому, что она умела говорить об этом. Кундонондини — девочка, робкая, неопытная, что она могла сказать? Но Ногендро не понимал этого.

— Шурджомукхи всегда любила меня, — сказал он. — Зачем же обезьяне понадобилось жемчужное ожерелье, пусть бы она продолжала носить железный ошейник.

На сей раз Кундонондини уже не могла сдержать рыданий. Она медленно поднялась и вышла. Теперь у нее не было никого, перед кем она могла бы выплакаться. С тех пор как приехала Комолмони, Кундо не решалась подойти к ней — она считала себя главной виновницей возникших неприятностей, и стыд мешал ей показаться на глаза Комоле. Сейчас, измученная, она искала пути к ее доброму и нежному сердцу. Кундо вспомнила тот день, муки отчаяния неразделенной любви, когда Комолмони поняла ее горе, привлекла ее к себе и осушила ее слезы. Вспомнила и пошла к Комоле.

Появление Кундонондини вызвало неудовольствие на лице Комолы, удивило ее, но она ничего не сказала. Кундо села с ней рядом и расплакалась. Комола хранила молчание. Она не спрашивала, что случилось, и Кундо постепенно успокоилась. Тогда Комола поднялась.

— У меня дела, — сказала она и вышла из комнаты.

В эту минуту Кундонондини поняла, что у счастья тоже бывает конец.

Ногендро написал письмо своему другу Хородебу Гошалу.

«Ты пишешь, что женитьба на Кундонондини — самое большее из всех моих заблуждений. Я согласен с тобой, ибо благодаря этой женитьбе я потерял Шурджомукхи. Иметь такую жену, как Шурджомукхи, — большое счастье. Все ищут Кохинур[41], и только кому-то одному выпадает счастье найти его. Шурджомукхи — это Кохинур. Сможет ли Кундонондини заменить ее?

Тогда зачем же я отдал Кундонондини место Шурджомукхи? Заблуждение, только заблуждение! Теперь я очнулся. Я разбужен так же, как Кумбхакарна[42] был разбужен для того, чтобы погибнуть.

Где мне найти Шурджомукхи? Зачем я женился на Кундонондини? Разве я любил ее? Вероятно, любил — ведь я не находил покоя без нее, умирал от тоски. А теперь понимаю, что это было лишь мимолетное увлечение. Иначе как бы я мог через пятнадцать дней после женитьбы задавать себе вопрос: «Любил ли я ее?» Может, люблю ее и сейчас... Но где моя Шурджомукхи?

Я хотел о многом написать тебе, но сейчас не могу. Трудно. Прощай».

Хородеб Гошал быстро ответил на письмо друга.

«Я понимаю твое состояние. Неправильно думать, что ты не любишь Кундонондини, ты любишь ее еще и сейчас, но ты правильно назвал эту любовь увлечением. К Шурджомукхи же твоя привязанность глубже — тень Кундонондини лишь на короткое время скрыла ее от тебя: теперь, когда ты потерял Шурджомукхи, ты осознал это. Пока тучи не закрыли солнца, мы мечтаем о том, чтобы они поскорее появились, но как только солнце скрывается, мы понимаем, что оно — око вселенной. Без него весь мир погрузился бы во тьму.

Ты совершил ужасную ошибку, потому что впал в заблуждение. Я не буду больше упрекать тебя за это, так как упреками дело не поправишь. Нам свойственны разнообразные переживания, многие люди принимают их за любовь. Однако настоящая любовь — это такое состояние души, когда ты сам готов пожертвовать собственным счастьем ради счастья любимого человека. Но это не значит стать добродетельным аскетом. Я только хочу сказать, что чувственная страсть, вызванная красотой, еще не любовь. Как нельзя назвать любовью жадность голодного, так нельзя назвать любовью и физическое волнение, вызванное красивым телом. Древние поэты считали, что такое волнение вызывает стрела Маданы. Сила, создающая воображаемого спутника Весну, выводящая Шиву из состояния самосозерцания, сила, в царстве которой, по описанию поэта, олени испытывают трепет при виде своих самок, слоны вырывают лианы для слоних, — эта сила и есть колдовство формы. Она ниспослана нам богом. Она заложила первый камень вселенной, она обладает для всех живых существ неотразимой силой. Ее воспели Калидаса, Байрон, Джайдева, ее пародировал Видьясундар. Но это — не любовь. Любовь — это сознательное влечение, при котором все существо любимого человека, вся его внутренняя жизнь оказывается близкой и понятной для человека любящего, волнует и влечет его, вызывает в нем желание верности и преданности, устанавливает духовное родство двух любящих существ. Отсюда та необыкновенная теплота и сердечность, которые ведут к самозабвению и самопожертвованию. Это — настоящая любовь. Ее воспели великие поэты мира. Она не имеет ничего общего с формой.

Сначала сознательная оценка достоинств, затем общение, близость, любовь и, наконец, самопожертвование. Вот что я называю любовью. По крайней мере, такова любовь мужчины и женщины. Она же, на мой взгляд, является основой всех других взаимоотношений. Любовь не может возникнуть внезапно, она должна пройти стадию сознательной оценки достоинств любимого человека. Форма — внешний облик — на длительное время остается неизменной, внутренняя же, духовная красота раскрывается по-новому в каждом новом поступке. Красота порождает влечение, добродетели тоже, ибо и то и другое обладает магнетической силой. Если бы можно было совместить эти два свойства натуры, они сразу же вызвали бы к жизни любовь, но стоит лишь возникнуть духовному влечению, и внешнее обаяние перестает играть серьезную роль. Лучшим доказательством этого являются случаи влюбленности и в красивых, и в безобразных.

Любовь, вызванная духовным родством, вечна, но для такой любви необходимо длительное общение. Поэтому она не может захватить сразу, а развивается, накапливается постепенно. Внешняя же красота покоряет сразу и целиком. Ее первое действие может быть таким сильным, что способно подавить все другие чувства, и невозможно определить, насколько длительно и устойчиво это колдовство. Нужно найти в себе силы определить это. И тебе необходимо это сделать — ибо первое проявление колдовских чар скрыло от тебя настоящую любовь, которую ты питаешь к Шурджомукхи. В этом твоя ошибка. Но эта ошибка свойственна людям, и потому я не собираюсь упрекать тебя. Напротив, я советую тебе искать в этом утешение.

Не отчаивайся. Шурджомукхи, конечно, вернется — разве она сможет жить долго в разлуке с тобой! Но пока ее нет, не оставляй Кундонондини. Из твоего письма я понял, что она не заслуживает этого. Колдовство ее красоты со временем уступит место настоящему чувству, и тогда ты будешь счастлив с ней. И если твоя старшая жена не вернется, ты сможешь пережить это. Тем более что младшая любит тебя. Так ты всегда будешь окружен любовью, а ведь только она одна дает человеку счастье, прекрасное и бессмертное. Любовь возвышает, облагораживает; если бы люди любили друг друга — на земле не было бы зла».

Ответ Ногендро:

«Твое письмо причинило мне столько духовных страданий, что я не мог сразу на него ответить. Я понимаю все, о чем ты пишешь, и знаю, что твои советы искренни, но я не могу найти покоя в своем доме. Прошел месяц, как Шурджомукхи покинула меня, и я не знаю, где она и что с ней. Теперь я решил следовать за ней. Я ухожу из дому, буду искать ее всюду. Если найду, вернусь вместе с ней, не найду — не вернусь. Я не могу больше оставаться с Кундонондини, взгляд ее глаз невыносим. Знаю, что она не виновата, виноват я, но я не выношу ее присутствия. Раньше я ничего не говорил ей, теперь постоянно упрекаю, она плачет, и я не знаю, что мне делать.

Я ухожу. Скоро мы увидимся с тобой. А потом я пойду дальше. Прощай».

Прекрасный образ Дебендро пламенел в груди Хиры словно тлеющий уголь, на который набросили кусок материи. Часто в порыве страсти она готова была изменить своей праведности и стыдливости, но стоило ей вспомнить его безразличное лицо, как она холодела. Хира обладала выдержкой, и эта способность восполняла в ней недостаток праведности, помогая сохранить добропорядочность. Благодаря этой способности она довольно легко справилась со своим чувством к Дебендро, едва лишь поняла всю несостоятельность своих планов. Более того — и это тоже стало проявлением выдержки, — она снова поступила в служанки, надеясь, что в повседневных хлопотах по хозяйству сумеет вырвать из своего сердца жало бесплодной любви. Когда Ногендро покидал Гобиндопур, оставляя Кундонондини, Хира, известная своим послушанием, снова была принята в дом. Считаясь с желанием Кундо, Ногендро назначил Хиру ей в служанки.

Хира вернулась в дом Дотто еще и по другой причине. Она любила деньги. Считая Кундо будущей хозяйкой дома, она надеялась прибрать ее к рукам. «Деньги Ногендро перейдут к Кундо, — думала она, — а от нее — ко мне». Теперь Кундо стала хозяйкой в доме Ногендро, однако не приобрела никаких прав на деньги. Впрочем, Хира сейчас меньше всего думала о деньгах, принять их сейчас от Кундо для нее было равносильно яду.

Душевные муки безответной любви Хира перенесла бы, но перенести привязанность Дебендро к Кундонондини оказалось выше ее сил. Как только она услышала, что Ногендро покидает дом и отправляется в странствие, а Кундонондини остается за хозяйку, Хира вспомнила вишнуитку Хоридаши и ужаснулась. Оставалось найти подходящий момент, чтобы поставить капкан, и Хира стала терпеливо ждать.

План, задуманный Хирой, не был рассчитан на то, чтобы уберечь Кундо от неприятностей. Наоборот, ревность к Кундо вызывала в ней такую злобу, что служанка не только не стала бы оберегать свою госпожу, но и несказанно обрадовалась бы ее гибели.

Хира-служанка являлась причиной многих огорчений Кундо. Кундонондини видела, что Хира не проявляет к ней ни внимания, ни заботы, ни любви, но постоянно подчеркивает свое неуважение, бранит ее и даже оскорбляет. Кундо терпеливо и спокойно сносила все это. Даже когда слова вспыльчивой Хиры причиняли ей боль, она молчала, являлась человеком уравновешенным. Кун-до-хозяйка превратилась в служанку своей горничной, тогда как Хира сделалась госпожой над своей хозяйкой. Остальные слуги, видя переживания Кундо, не раз упрекали Хиру, но никто не смел тягаться с ней в красноречии.

Однажды управляющий, узнав о ее проделках, не выдержал.

— Убирайся! — закричал он. — Я увольняю тебя!

— А кто ты такой, чтобы увольнять меня? — спросила Хира, глядя на него широко раскрытыми злыми глазами. — Ты меня не нанимал. Меня нанял хозяин. Без него я никуда не уйду. Я могу так же уволить тебя, как ты меня.

Опасаясь оскорблений, управляющий не решился продолжать спор. Хира осталась. Кроме Шурджомукхи, никто не осмеливался наказать ее.

Однажды Хира отдыхала в беседке в саду. С тех пор как Ногендро и Шурджомукхи покинули дом, Хира завладела всеми беседками.

Темнело. На небе висела круглая луна. Ее свет отражался на блестящей поверхности листьев, пробиваясь сквозь густую листву деревьев, падал на белый мраморный пол, дрожал в чистом зеркале пруда. Воздух был напоен ароматом цветов.

Внезапно Хира увидела в беседке мужчину. Она узнала Дебендро. На сей раз он был в своей обычной одежде.

— Это очень смело с вашей стороны, — сказала Хира. — Если кто-нибудь заметит, вам несдобровать.

— Там, где Хира, мне нечего опасаться, — ответил Дебендро и сел рядом с ней, что весьма польстило служанке. Спустя некоторое время она спросила:

— Зачем пожаловали? Вам не удастся устроить встречу, на которую вы рассчитываете.

— Уже удалось. Я пришел, чтобы встретиться с тобой.

Льстивые речи хитреца не могли обмануть Хиру.

— А я и не знала, что судьба так благосклонна ко мне, — засмеялась она. — Ну а если и так, и счастье снова улыбнулось мне, пойдемте в какое-нибудь безопасное место, где я могла бы свободно смотреть на вас.

— Куда же мы пойдем? — поинтересовался Дебендро.

— Туда, где не надо никого опасаться. Пойдемте в ваш сад.

— Ты за меня не беспокойся.

— Если не за вас, то за себя я должна беспокоиться. Что со мной будет, если кто-нибудь увидит нас вместе?

Последний вопрос смутил Дебендро.

— Ладно, пойдем, — согласился он. — А ты не устроишь мне свиданьице с твоей новой хозяйкой?

В темноте Дебендро не заметил, что глаза Хиры вспыхнули ревнивым огнем.

— Как я могу это сделать? — спросила она.

— Ты все можешь.

— Хорошо, сидите здесь тихо, я приведу ее.

Хира вышла из беседки. Отойдя немного, она остановилась под деревом и глухо зарыдала. Затем вытерла слезы, направилась к дому, однако не пошла к Кундонондини, а, едва выйдя во двор, закричала:

— Скорей сюда! В саду вор!..

Вооружившись крепкими бамбуковыми палками, Добе, Чобе, Панре и Теяри бросились в сад.

Дебендро издали услышал топот тяжелых башмаков и увидел их черные бороды. Он выскочил из беседки и бросился наутек. Охрана преследовала Дебендро по пятам. Она могла бы схватить его, но не сделала этого, хотя кое-что беглецу, конечно, перепало. Нам неизвестно доподлинно, сколько ударов обрушилось на спину и голову Дебендро. Но мы знаем, что в тот же день его слуга, допив остатки бренди, недопитого хозяином, рассказывал своей любовнице, что ему пришлось натирать хозяина маслом, и он видел у него на спине огромный синяк.

Возвратившись домой, Дебендро принял два твердых решения. Первое — не посещать дом Дотто до тех пор, пока там служит Хира. И второе — отплатить ей за ее проделки.

И он отплатил ей. За невинную шалость Хира понесла жестокое наказание. Даже каменное сердце Дебендро разрывалось при виде столь ужасного возмездия. Но об этом после.

Наступил сезон дождей. Стояла ненастная погода. Весь день лил дождь. Ни на минуту не выглядывало солнце. Все небо заволокло тучами. Скользкая дорога, на которой расползались ноги, вела в Бенарес. Дорога пустынна — кому охота мокнуть под дождем?! Тем не менее медленно брел по ней одинокий путник. На нем была желтая накидка, на шее — четки, на лбу — сандаловый знак, на голове — редкие седые волосы. В одной руке он держал круглый зонтик, а в другой — кувшин. Ночь застала его в пути — такая чернильно-черная ночь, что путник уже не разбирал дороги, но по-прежнему шел вперед, ведь это был отшельник, а для них день и ночь, дорога или бездорожье — все равно.

Полночь. Земля словно залита тушью, а небо задернуто черным покрывалом. Верхушки деревьев, сливаясь вместе, казались темной громадой. Моросил дождь. Время от времени вспыхивала молния, но ее свет был страшнее тьмы. Мгновенные вспышки порождали чудовищные видения, исчезающие во мраке.

Вдруг отшельник услышал чей-то тяжелый, тихий и болезненный стон. Отшельник остановился. В свете нескольких коротких вспышек молнии он увидел нечто, лежащее у дороги. Неужели человек? Еще вспышка... Сомнений не оставалось — это был человек!

— Кто ты, лежащий на дороге? — спросил отшельник.

Молчание.

— Кто ты? — снова повторил он.

На сей раз до его слуха донеслись едва уловимые всхлипывания. Отшельник поставил на землю кувшин и зонтик, стал на ощупь продвигаться вперед. Его руки вскоре коснулись чего-то мягкого.

— Кто же ты? — еще раз спросил он; рука скользнула по голове и задержалась на пучке волос. — О Дурга! Это женщина!

Не дожидаясь ответа, он поднял на руки почти бездыханное тело и, забыв о зонтике и кувшине, не разбирая дороги, прямо через поле пошел к деревне. Здешние места отшельник знал хорошо. С легким, словно детским телом на руках он довольно быстро проделал столь тяжелый путь. Говорят, что желание помочь погибающему и любовь к ближнему придают силы.

На краю деревни отшельник остановился возле небольшого домика, крытого соломой.

— Хора, дитя мое, ты дома? — спросил он.

— Я слышу голос учителя, — донесся из домика женский голос. — Вы давно здесь, учитель?

— Только что пришел, — отвечал отшельник. — Открой мне скорее, я в большой беде.

Хоромони распахнула дверь. Отшельник попросил ее зажечь свечу и осторожно опустил свою ношу на пол. Хора осветила женщину, и они долго рассматривали ее измученное лицо.

Женщина была не стара. Но по ее виду нельзя было определить возраст. Ее изможденное тело носило печать ужасных страданий. Когда-то, возможно, она и являлась красавицей, но сейчас от прежней красоты не осталось и следа. На ней было мокрое, грязное платье, все в лохмотьях. Мокрые волосы разметались по плечам. Глаза ввалились. Она чуть заметно дышала, но не открывала глаз и не приходила в сознание. Казалось, смерть бродила совсем рядом.

— Где вы ее нашли? — спросила Хоромони.

Отшельник рассказал ей обо всем, что с ним случилось, и добавил:

— Мне кажется, она умирает. Надо попробовать согреть ее, может, это поможет. Делай, что я тебе скажу.

По указанию отшельника Хоромони ловко переодела женщину в сухое платье, вытерла ей волосы и разожгла очаг. В комнате стало теплее.

— Вероятно, она давно ничего не ела. Дай ей немного молока, если у тебя есть.

Хоромони держала корову, и в доме всегда имелось молоко. Она согрела его и напоила женщину. Как только тепло разлилось по телу, несчастная открыла глаза.

— Откуда и кто ты, мать? — спросила Хоромони.

— Где я? — удивилась женщина, придя в себя.

— Я нашел тебя на дороге, ты была без чувств, и я принес тебя сюда, — ответил отшельник. — Куда же ты держишь путь?

— Очень далеко.

— Ты носишь браслеты, значит, ты замужем? — спросила Хоромони.

Лицо женщины исказила гримаса страдания. Хоромони растерялась.

— Дитя мое, как нам называть тебя? Как твое имя?

— Меня зовут Шурджомукхи, — после некоторого колебания ответила женщина.

Надежды на выздоровление Шурджомукхи не было. Отшельник не мог определить причину ее болезни, и ему пришлось обратиться за помощью к деревенскому лекарю.

Рам Кришна Рай, прекрасно знакомый с шастрами, считался в деревне большим знатоком медицины. Осмотрев больную, он сказал:

— У нее кашель и, кроме того, жар. Очень тяжелая болезнь. Но, может, все-таки выживет.

Этот разговор происходил в другой комнате, и Шурджомукхи не слышала его. Рам Кришна Рай прописал лекарства, но требовать вознаграждения за лечение не решился. Он не был жаден.

Как только эскулап ушел, отшельник тотчас же дал Хоромони какое-то поручение, а сам подсел к Шурджомукхи.

— Учитель! — сказала Шурджомукхи. — Зачем вы так заботитесь обо мне? Я не заслуживаю сострадания.

— Сострадание — мой долг, — сказал старец. — У меня никого нет, я — отшельник. Моя святая обязанность — помогать ближнему. Если моя помощь не нужна тебе, она понадобится другому.

— Тогда оставьте меня и помогите другому. Меня вы спасти не можете.

— Почему?

— Потому что спасти меня — это не значит помочь мне. Помочь мне может только смерть. Когда вчера ночью я упала на дороге, я надеялась, что мой конец близок. Зачем вы спасли меня?

— Я не знал, что у тебя такое горе, но как бы ни было оно велико, самоубийство — большой грех. Никогда не замышляй его. И убийство, и самоубийство — тяжкий грех.

— Я не собиралась убивать себя. Смерть сама должна была прийти ко мне, мне только следовало ждать ее. Умирать, конечно, невесело. — При этих словах голос Шурджомукхи дрогнул и из глаз покатились слезы.

— Я вижу, — сказал отшельник, — что твои глаза наполняются слезами, когда ты начинаешь говорить о смерти. Значит, ты хотела умереть. Считай меня своим сыном, мать, и расскажи мне все, как рассказала бы сыну. Если в моих силах будет помочь тебе, я сделаю все, что нужно. Я для того и отослал Хоромони, чтобы поговорить с тобой наедине. Твои слова заставляют меня думать, что ты из хорошей семьи, и твоя болезнь — сердечная боль. Почему ты не хочешь рассказать мне обо всем?

— Да, я не хотела больше жить, — сказала Шурджомукхи со слезами на глазах. — Я не могла перенести своего позора, но сердечной боли у меня нет. Мое несчастье состоит в том, что перед смертью я не увижу больше мужа. Смерть — избавление для меня, но если я его не увижу, то даже смерть не принесет мне счастья. Если бы хоть еще разочек взглянуть на его лицо, я умерла бы спокойно.

Отшельник вытер глаза.

— Где твой муж? — спросил он. — Сейчас тебе нельзя двигаться, но, если я напишу ему, может, он приедет?

Измученное лицо Шурджомукхи на миг просияло, но радость ее тут же угасла.

— Он сможет приехать, если захочет, — сказала она упавшим голосом, — только я не знаю, захочет ли он. Я страшно виновата перед ним, но он добрый и, может быть, простит меня. Только он очень далеко отсюда, я, наверное, не доживу до его приезда.

— Где его дом?

— В округе Хорипур.

— Доживешь.

Отшельник взял перо и бумагу и под диктовку Шурджомукхи написал:

«Вы меня не знаете, я — брахман, отшельник. И я Вас тоже не знаю. Мне известно лишь, что госпожа Шурджомукхи — Ваша супруга и что сейчас она тяжело больна и находится в доме вишнуитки в деревне Модхупур. Мы стараемся спасти ее, но надежды на выздоровление нет. Я пишу Вам письмо, чтобы поставить Вас об этом в известность. Ее единственное желание перед смертью — видеть Вас. Если Вы можете простить ее — приезжайте!

Я исполняю этим волю матери и пишу Вам как сын, с ее согласия. Сама она писать не может.

Если Вы решитесь ехать, держите путь на Ранигандж. Там Вы найдете человека по имени Мадхоб Чондро Гонешами. Назовите ему мое имя, и он даст Вам провожатого, тогда Вы легко найдете Модхупур.

Если хотите исполнить волю Вашей жены, поторопитесь, иначе может быть поздно.

До встречи,

Сри Шиб Прошад Шорма».

Хира злорадствовала, наблюдая, как охрана изгоняет Дебендро из сада, но прошло время, и она глубоко раскаялась в этом.

«Я нехорошо поступила, оскорбив его. Вероятно, Дебендро сердится на меня. Теперь мне не на что надеяться, все мои ожидания напрасны», — думала она.

Между тем Дебендро ломал себе голову над тем, как бы отомстить ненавистной Хире. Он послал за ней Малоти. Хира несколько дней капризничала, но наконец пришла. Дебендро ничем не проявил своего гнева и ни словом не обмолвился о происшедшем. Он разговаривал с Хирой мягко и нежно, словно ничего не случилось. Он плел для нее паутину, как паук, охотящийся за мухой.

Побуждаемая жадностью муха-Хира легко попала в нее. Она решила, что Дебендро простил ее и, может, даже любит. Хира была умна, но в этот момент рассудок явно изменил ей. Очевидно, на нее подействовала та самая сила, которая, по мнению древних поэтов, воскрешает мертвых.

Наконец Дебендро замолчал, взял танпуру и, вдохновившись изрядно выпитым вином, запел. Его чудесный голос переливался, как волны. Он очаровал Хиру, и она вся превратилась в слух. Сердце ее растаяло от любви, и Дебендро стал для нее самым красивым, сильным, самым достойным любви; слезы умиления покатились по ее щекам...

Дебендро отложил танпуру и краем одежды вытер ей глаза. Хира задрожала. Выпитое вино подбодрило Дебендро, и он заговорил весело и непринужденно, с такой нежностью и многозначительностью, что неискушенная, неопытная Хира увидела перед собой распахнутые ворота рая; но если бы она была благоразумна и холодна, то поняла бы, что эти ворота ведут в ад.

Затем Дебендро заговорил о любви. Сам он никогда не испытывал этого чувства, зато знал великие творения древних поэтов, что делало его необыкновенно красноречивым. Слушая из уст Дебендро неизъяснимо прекрасную чувственную песнь, Хира воображала его божеством и трепетала от любви. А Дебендро, словно первая весенняя пчелка, тонко звенел над ее головой, и она мягко и нежно вторила его восторженному пению. Потом Дебендро попросил ее спеть. Опьяненная вином и страстью, Хира запела. Ее большие, красивые глаза блестели, лицо светилось. Взволнованный голос, казалось, дрожал и рвался ввысь. Это была песнь о любви, полная мольбы и благодарности.

И тогда в той грешной юдоли две беспутные души, предавшись греховной страсти, обещали друг другу вечную любовь.

Хира умела владеть своими чувствами, но инстинкт обманул ее, и она, как глупая мошка, кинулась в огонь. Зная непостоянство Дебендро, ей следовало бы найти в себе силы и устоять, но этого не случилось. Страсть победила, Хира сдалась. А Дебендро клялся ей в любви, но тут же забывал свои клятвы... И только в хлопотах по хозяйству в чужом доме лишь на время утихала щемящая, сосущая, как червь, тоска Хиры.

Щедрая порция плодов ядовитого дерева выпала на долю Хиры благодаря необузданности страстей.

Говорят, что грех не наказуется на этом свете. Правда ли это, не знаю, но вы увидите, что и на этом свете страдает тот, кто не умеет смирять свои желания.

Пролились дожди. Пришла и ушла осень. Высохла земля. Созрел рис. На прудах снова расцвели лотосы. По утрам на листве дрожали капли росы. Вечерами над землей плыл дымок.

Ранним утром в один из дней месяца картик[43] по дороге в Модхупур несли паланкин. Деревенские мальчишки, завидев столь редкое зрелище, побросали свои игры и столпились у обочины; женщины, шедшие по воду, остановились в некотором отдалении, не опуская кувшины с бедер, и с удивлением наблюдали необыкновенную картину; те, что помоложе, глядели украдкой, чуть отодвинув с лица край сари, другие, не стесняясь, таращили глаза. Мужчины, убиравшие в поле рис, с серпами в руках и с тюрбанами на голове, раскрыв от изумления рты, следили за чудом: из паланкина выглядывала нога, обутая в башмак.

По общему мнению, в паланкине несли англичанина. А всеведущие мальчишки утверждали, что это женщина.

Как только паланкин опустили на землю и оттуда появился Ногендро, многие поклонились ему — ведь на нем были брюки и шляпа! Вдруг это полицейский или какой-нибудь важный чиновник?..

Ногендро ответил на приветствие и, обратившись к одному из старейших «зрителей», спросил, не знает ли он, где находится обитель Шибы Прошада. Старик, конечно, знал, но, решив, что точный ответ повлечет за собой расследование какого-нибудь убийства, ответил:

— Откуда мне знать, господин, я стар и глуп...

Ногендро понял, что здесь ему не добиться толку, если он не найдет какого-нибудь мало-мальски культурного человека, и направился к дому доктора Рама Кришны Рая.

Узрев в госте интеллигентного человека, Рам Кришна вежливо предложил ему сесть. Ногендро осведомился об отшельнике.

— Саньяси-учителя сейчас здесь нет, — ответил хозяин.

— А где он? — спросил огорченный Ногендро.

— Не знаю. Он не посвящает нас в свои планы. Мне известно только, что он никогда не задерживается подолгу на одном месте, все время в пути.

— Кто-нибудь знает, когда он вернется?

— Мне он тоже очень нужен, и я уже всех спрашивал об этом, но никто ничего не знает.

Ногендро сидел опечаленный, не зная, что предпринять.

— Давно он ушел? — снова спросил он.

— Он пришел сюда в месяце срабон, а в месяце бхадро[44] покинул эти места.

— А жилище вишнуитки Хоромони может мне кто-нибудь показать?

— Дом Хоромони стоял у самой дороги. Но теперь его нет. Он сгорел.

Ногендро схватился за голову.

— Где же Хоромони? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Этого тоже никто не знает. Она исчезла в ту ночь, когда сгорел ее дом. Некоторые предполагают, что она сама подожгла его.

— Скажите, кроме Хоромони, никого не было в этом доме? — упавшим голосом спросил Ногендро.

— Нет... Между прочим, в месяце срабон там жила какая-то больная женщина. Ее подобрал где-то на дороге сам отшельник и оставил на попечении Хоромони. Мне кажется, ее звали Шурджомукхи. Она сильно кашляла. Я лечил ее, и она бы выздоровела, если бы...

— Что «если бы»?! — У Ногендро перехватило дыхание.

— Если бы эта женщина не сгорела вместе с домом.

От неожиданности Ногендро рухнул со стула и так ударился головой об пол, что потерял сознание. Доктор поднял его, уложил в постель и стал за ним ухаживать.

О, жаждущие жить! Мир отравлен ядом. Ядовитое дерево растет в каждом дворе! О, жаждущие любить!..

«Все кончилось». Так думал Ногендро, когда однажды вечером покидал Модхупур. «Для меня теперь все кончилось», — твердил он про себя.

Что кончилось? Счастье? Оно ушло в тот день, когда Шурджомукхи покинула их дом. Чего же он лишился теперь? Надежды. До тех пор пока жива надежда — все живо, надежда уходит последней. Теперь для Ногендро кончилось все, и он возвращался в Гобиндопур с разбитым сердцем. Он не собирался жить в своем доме — он шел, чтобы навсегда попрощаться с ним. О, это было нелегкое дело! Требовалось распорядиться имуществом, составить у нотариуса бумаги на передачу земли, дома и другой недвижимости племяннику Шотишчондро; передать все движимое имущество Комолмони, пусть она все заберет себе; взять с собой немного денег, чтобы прожить остаток жизни, отослать Кундонондини к Комолмони, ознакомить Сришчондро с делами, выплакаться в комнате Шурджомукхи; взять ее украшения и увезти их с собой, чтобы, умирая, смотреть на них. После этого можно навсегда проститься с родным домом и снова уехать, чтобы прожить остаток дней где-нибудь в глуши, вдали от всех.

Так думал Ногендро, садясь в паланкин. Паланкин был открытый, и Ногендро видел лунную ночь, небо, усыпанное звездами, слышал тонкий звон проводов на телеграфных столбах вдоль дороги. Но ничто теперь не радовало Ногендро. Свет луны казался колючим, все его раздражало. Природа словно издевалась над ним. Зачем она сейчас так же хороша, как в дни его счастья? Зачем также, как прежде, лунный свет дрожит на длинных стеблях травы, волнуя его сердце? И сейчас небо такое же синее, такие же белые облака, такие же яркие звезды и шаловливый ветер! Так же пасется скот, смеются люди, вращается земля, жизнь движется по-прежнему!

Нет, бессердечие природы невыносимо! Почему не разверзается земля, чтобы поглотить Ногендро вместе с паланкином?!

Ногендро понимал, что во всем виноват только он один. Ему лишь тридцать три года, а между тем все уже позади. Того, чем наделил его всевышний при рождении, должно было хватить надолго. Всевышний никому не давал так много. Богатство, положение — все было у Ногендро с первого дня появления на свет. Господь не поскупился и на разум, без которого все эти блага не принесли бы счастья. Родители дали ему прекрасное образование — трудно найти человека более просвещенного, чем он. Природа щедро одарила его красотой, силой, здоровьем; на его счастливую долю выпало и то, что нельзя купить ни за какие богатства, что является самым дорогим даром в жизни, — это бесконечно любящая и преданная жена. Был ли на свете человек счастливее Ногендро? И есть ли сейчас человек, более несчастный, чем он? Если бы все это дали ему теперь, он, не задумываясь, уступил бы свое место любому носильщику за право ощущать блаженство покоя.

«Есть ли в тюрьме преступник, более несчастный, чем я? — думал Ногендро. — Убийца губит чужого человека. Я убил Шурджомукхи. Как мог я быть таким бесчувственным, чтобы обречь ее на скитание и гибель в огне? Я — убийца Шурджомукхи. Есть ли на свете преступник, более грешный, чем я? Разве Шурджомукхи была мне только женой? Она являлась для меня всем — женой, другом, сестрой, возлюбленной, матерью, преданной дочерью, наставником, верной служанкой. Моя Шурджомукхи! Где ты? Подруга дней, хозяйка дома, моя вера, мое украшение! Ты — звезда моих очей, бальзам моей души, мое дыхание, моя жизнь! Ты разделяла со мной радость и горе, наставляла в трудностях, вдохновляла в делах! Что может быть дороже тебя? Ты для меня свет, который я вижу, песня, которую слышу, воздух, которым дышу, мир, который я ощущаю! Ты — мое настоящее, мое прошлое, мое будущее, ты — мой покой и пустота там, в другом мире. Как мог я быть таким жестоким, чтобы не оценить подобного сокровища?»

Внезапно Ногендро спохватился: он сидит в паланкине, а несчастная Шурджомукхи шла пешком! И он спешился, пустые носилки несли за ним. На первом попавшемся базаре он продал паланкин и простился с носильщиками. Оставшийся путь Ногендро решил пройти сам.

«Теперь я посвящу свою жизнь искуплению вины за убийство Шурджомукхи, — думал он. — Уходя из дома, Шурджомукхи лишилась всего, я тоже откажусь от всего: от денег, имущества, слуг, друзей... Я перенесу все страдания, какие испытала она. Я буду идти пешком, есть что попало, спать под открытым небом или в сарае. И если я когда-нибудь встречу женщину, отверженную, как она, я не пожалею жизни, чтобы помочь ей. Я оставлю лишь самое малое для себя, все остальное отдам тем несчастным, которые остались без крова и приюта, и в дарственной Шотишу напишу, чтобы половину имущества при моей жизни он отдал в пользу несчастных женщин. Можно искупить преступление. Но как поступить с горем? Его может искупить только смерть. Смерть — конец печали. Почему же ко мне не приходит это искупление?» И, закрыв глаза, Ногендро стал молить всевышнего, чтобы он послал ему смерть.

Наступила полночь. Сришчондро сидел в своей конторе один.

Вдруг дверь отворилась и в проеме показался Ногендро с холщовым мешком в руках. Он молча бросил мешок на пол, а сам опустился на стул.

При виде его изможденного, потемневшего лица Сришчондро растерялся и не знал, о чем спрашивать. Ему было известно, что, находясь в Бенаресе, Ногендро получил письмо от отшельника и направился в Модхупур. Обо всем этом Ногендро написал ему из Бенареса, перед тем как тронуться в путь.

Сейчас молчание Ногендро было невыносимо. Видя, что он не начинает разговор, Сришчондро сам подошел к нему и, взяв за руку, сказал:

— Ногендро, брат мой, почему ты молчишь? Скажи, ты был в Модхупуре?

— Был, — кратко ответил Ногендро.

— Ты не виделся с отшельником? — осторожно спросил Сришчондро.

— Нет.

— Ты ничего не знаешь о Шурджомукхи? Где она?

— Там! — Ногендро поднял вверх палец.

Сришчондро не сказал больше ни слова. Ногендро тоже сидел молча, опустив голову. Потом вдруг встрепенулся.

— Ты не признаешь, что там что-то есть, а я — признаю! — сказал он.

Сришчондро знал, что раньше Ногендро отрицал загробный мир, и понял, что значат его слова теперь. Ногендро понял, что этот мир — плод его любви и страданий. Шурджомукхи нет — это невыносимо. Шурджомукхи там — в этом есть какое-то утешение.

Оба молчали. Сришчондро понимал, что утешать бесполезно. Утешения только растравляют рану. Чужое участие усиливает боль. Он поднялся и пошел распорядиться, чтобы приготовили Ногендро постель; спросить о еде он не решался, подумав, что об этом позаботится Комолмони.

Но как только Комола услыхала, что Шурджомукхи больше нет в живых, она все побросала и, не обращая внимания на маленького Шотиша, выбежала из дома.

Служанка увидела, что Комолмони рыдает, упав на землю, волосы ее разметались по траве, и незаметно подослала к ней Шотиша.

Шотишчондро подошел, сел рядом и некоторое время молча смотрел на мать. Затем просунул свой пальчик под ее подбородок и попытался поднять мамино лицо. Комолмони молча подняла голову. Тогда Шотиш поцеловал мать, чтобы вызвать на ее лице улыбку. Комолмони погладила сына, но не улыбнулась и ничего не сказала. Тогда Шотиш обвил руками шею матери, положил голову к ней на плечо и заплакал.

Кто, кроме всевышнего, может проникнуть в детское сердце и объяснить, отчего дитя плачет?

Бедняге Сришчондро не оставалось ничего лучшего, как положиться на собственный разум. Приготовив закуску, он вернулся к Ногендро.

— Оставь это, — сказал Ногендро, — сядь. Мне нужно с тобой поговорить, ради этого я и пришел сюда.

И Ногендро рассказал Сришчондро все, что узнал от Рама Кришны Рая, и о своих планах на будущее.

— Неужели ты не встретился с отшельником? удивился Сришчондро. — Это странно! Ведь он выехал вчера из Калькутты в Модхупур разыскивать тебя.

— Что ты говоришь?! Где ты отыскал его?

— Это человек большой души, — сказал Сришчондро. — Не получив ответа на свое письмо, он сам отправился искать тебя в Гобиндопур. Он не нашел тебя, зато узнал, что его письмо переслали в Бенарес, где ты его и должен получить. Тогда, не теряя времени и не сказав никому ни слова, этот благороднейший из людей снова пустился в путь. Оттуда он опять приехал в Гобиндопур. Но там о тебе ничего не знали, ему сообщили только, что, может, я что-нибудь знаю о тебе. Он приехал ко мне. Это было позавчера. Я показал ему твое письмо. И вчера он снова отправился в Модхупур в надежде встретиться с тобой. Вчера ночью вы должны были встретиться в Ранигандже.

— Я не был вчера в Ранигандже, — сказал Ногендро. — Он говорил тебе что-нибудь о Шурджомукхи?

— Об этом я тебе поведаю завтра.

— Ты хочешь пощадить меня. Но то, что я пережил, неповторимо. Говори...

Тогда Сришчондро рассказал ему все, что знал со слов отшельника, о его встрече с Шурджомукхи, о ее болезни и о том, что она почти выздоровела. Многое в своем рассказе он опустил и не упомянул о тех мучениях, которые перенесла Шурджомукхи. Но и сказанного было достаточно, чтобы Ногендро поднялся и в слезах выбежал из дома. Сришчондро хотел последовать за ним, но Ногендро запротестовал, и тому пришлось остаться. До глубокой ночи Ногендро как безумный метался по дорогам. Он хотел только одного — забыться в шумном людском потоке. Но в столь поздний час дороги были пустынны, и он вернулся в дом Сришчондро.

Сришчондро молча сел рядом.

— У меня есть еще несколько вопросов к тебе, — произнес Ногендро. — Отшельник, вероятно, говорил тебе, куда она шла и зачем. Не может быть, чтобы она ничего ему не сказала.

— Какой толк вспоминать об этом сейчас? Ты устал, тебе надо отдохнуть.

— Говори! — повелительно воскликнул Ногендро и сдвинул брови. У него был вид обезумевшего человека, он стал мрачным, словно туча перед грозой.

— Хорошо, я скажу, — согласился испуганный Сришчондро, и лицо Ногендро слегка просветлело. — Из Гобиндопура Шурджомукхи медленно шла пешком по безлюдной дороге.

— Как медленно?

— В день милю, полторы...

— Она не взяла с собой денег, чем же она питалась?

— Голодала, иногда просила милостыню... Ты с ума сошел?! — вдруг закричал Сришчондро и бросился к Ногендро, увидев, как тот, сжав горло руками, пытается задушить себя. — Разве своей смертью ты спасешь Шурджомукхи? — спросил он, держа Ногендро за руки.

— Говори, — требовал тот.

— Пока ты не успокоишься, я не скажу ни слова.

Но Ногендро ничего не слышал. Рассудок уже покидал его. Перед его затуманенным взором возник чудесный образ Шурджомукхи. Вот она сидит на золотом троне. Свежий ласковый ветерок играет ее волосами. Поют птицы под нежную мелодию лютни. У ног ее распустились красные лотосы; под балдахином трона горят сотни лун, мириады звезд. А он стоит в тени поодаль. Все его тело ноет, а демоны все хлещут и хлещут его розгами. Но Шурджомукхи подняла руку, и демоны разбежались в разные стороны.

Сришчондро долго старался привести Ногендро в чувство. Вдруг тот закричал:

— Шурджомукхи! Дорогая! Где ты?

Ошеломленный, Сришчондро буквально оцепенел.

Наконец рассудок возвратился к Ногендро.

— Говори, — снова повторил он.

— Что еще говорить?! — испугался Сришчондро.

— Говори, или мое сердце не выдержит...

— Шурджомукхи мучилась недолго, — продолжал Сришчондро. — Один состоятельный брахман с семьей ехал в Бенарес. До Калькутты они добирались в лодке и остановились перекусить как раз в том месте, где Шурджомукхи прилегла отдохнуть. Жена брахмана разговорилась с ней, узнала, что она тоже держит путь в Бенарес, и, растроганная ее красотой, предложила ехать с ними вместе.

— Кто этот брахман? Где он живет? — прервал рассказ Ногендро, но затем, спохватившись, сказал: — Продолжай...

— Так они плыли до Калькутты на лодке, от Калькутты до Раниганджа ехали поездом, от Раниганджа на волах. Ей не пришлось идти пешком.

— А потом брахман покинул ее?

— Нет, она сама рассталась с ними. Она не захотела ехать в Бенарес. Разве она могла не видеться с тобой так долго? От Бархи, движимая одним только желанием — увидеть тебя, она пошла пешком. — Глаза Сришчондро наполнились слезами.

Это смягчило сердце Ногендро, он прижался головой к груди Сришчондро и зарыдал. Все время, пока Ногендро искал Шурджомукхи, он старался не плакать. Его горе было слишком велико, чтобы плакать. Но теперь долго сдерживаемые слезы хлынули неудержимым потоком. Он плакал безутешно, как ребенок, спрятав лицо на груди Сришчондро. Слезы слегка приглушили боль. Горе без слез — вестник мрачного Ямы.

— Больше не нужно говорить об этом сегодня, — сказал Сришчондро, когда Ногендро немного успокоился.

— А что там говорить? Я знаю все, что произошло потом. Из Бархи она одна шла пешком в Модхупур. Усталая, голодная, и в ясную погоду, и в дождь, без крова над головой. Измученная и больная, она упала на дороге, желая только одного: смерти.

Сришчондро молчал.

— Брат, зачем ты зря терзаешь себя? — через некоторое время промолвил он. — Ты не виноват. Ты не мог воспрепятствовать ее воле и желанию. Зачем винить себя в том, что произошло не по нашей воле?

Ногендро не понял Сришчондро. Он знал, что виной всему был он один, зачем он не вырвал семя ядовитого дерева из своего сердца?

Хира разменяла золото на медяшки. Так бывает с долго питаемыми иллюзиями, когда в один прекрасный день какой-нибудь опрометчивый поступок не оставляет от них и следа. То же случилось и с Хирой. Драгоценность, ради которой она разменяла свое золото, оказалась простой медяшкой.

Любовь Дебендро, словно разлив реки, оказалась недолговечна. Всего несколько дней — и эта любовь исчезла, оставив Хиру в грязном болоте. Теперь она напоминала человека бедного, но честолюбивого, в течение многих лет из последних сил копившего средства на какой-нибудь праздник, например, женитьбу сына, но ради одного дня счастья спустившего все до копейки и теперь одиноко стоящего на распутье.

Дебендро бросил ее, как бросает шаловливый ребенок слегка надкусанный, еще незрелый плод манго. Но Дебендро не только бросил, он унизил и опозорил ее.

В день их последнего свидания Хира упала в ноги Дебендро и взмолилась:

— Не оставляй свою рабыню.

Дебендро сказал:

— Я столько времени возился с тобой только ради Кундонондини. Если ты устроишь мне встречу с ней, я буду с тобой разговаривать, если же нет — все кончено. Так я плачу тебе за твою гордость. Можешь с этим венцом позора возвращаться к себе домой.

От гнева у Хиры потемнело в глазах. Когда она пришла в себя, то на Дебендро обрушился такой поток ругательств и проклятий, какой способна исторгнуть лишь женщина крикливая и распущенная. Глаза ее налились кровью, брови угрожающе сдвинулись. Дебендро не выдержал и пинками выпроводил ее из обители любовных утех.

Хира — низкая женщина, но Дебендро — просто животное. Так бесславно исчезли обещания вечной любви.

Избитая Хира не пошла домой. В Гобиндопуре жил чандал[45], который торговал лекарствами и лечил только неприкасаемых. Он понятия не имел ни о медицине, ни о лекарствах, но у него имелись такие капли, которые могли умертвить человека.

Той же ночью она подошла к его дому, позвала его и многозначительно сказала:

— Шакал залез ночью в мой дом и съел рис. Я не успокоюсь, пока не убью его. Надо подложить яда в рис, чтобы он съел его и подох. У тебя есть яд. Продай мне такой, что убивает сразу.

Басне о шакале чандал не поверил.

— У меня есть все, что пожелаешь, — ответил он. — Но я не могу торговать этим. Если я продам тебе яд, то попаду в полицию.

— Не волнуйся, — успокоила его Хира. — Об этом никто ничего не узнает, клянусь тебе Кришной и Гангом. Дай мне столько яда, чтобы хватило на двух шакалов, я заплачу тебе пятьдесят рупий.

Чандал, вероятно, понял, о каком шакале идет речь, но не мог побороть искушения получить пятьдесят рупий. Хира сбегала домой и принесла деньги. Чандал подал ей пакет со смертельным для человека змеиным ядом.

Уходя, Хира предупредила:

— Смотри, никому не проболтайся, не то нам обоим несдобровать.

— Что ты, мать! Я тебя не знаю.

И Хира, успокоенная, вернулась домой.

Дома она долго плакала, держа пакетик с ядом в руках, а затем вытерла слезы. «Чем я провинилась, что должна отравиться? — подумала она. — Я не могу умереть раньше того, кто погубил меня, и не стану пить этот яд. Пусть его примет сначала он или его возлюбленная Кундонондини. Сначала я убью кого-нибудь из них, а потом уже отравлюсь сама».

Бабушка Хиры с клюкой в руке медленно брела по дороге, а ее сопровождала гикающая и пляшущая толпа мальчишек.

Трудно сказать, было ли в этой песенке что-нибудь от желания обидеть ее, но бабушку Хиры она весьма волновала, и на головы мальчишек сыпались ужасные проклятия: она призывала себе в помощь бога Яму и требовала голодной смерти для отцов своих обидчиков.

Только у дверей дома Ногендро старушка избавилась от преследователей, которые тотчас же покинули поле боя, едва завидев черные бороды привратников. Удирая, мальчишки по очереди пели:

Привратники послали им вдогонку несколько выражений, которых не сыщешь в словаре, и этим дело закончилось.

Бабушка Хиры, постукивая клюкой, подошла к дому доктора, который жил у Ногендро.

— Скажи, отец, где тут доктор? — спросила она, обращаясь к человеку, вышедшему к ней навстречу.

— Я и есть доктор, — ответил он.

— Стара стала совсем, ничего не вижу, годков-то мне уже десятков семь, а может, и девять... Несчастье у меня, господин. Был сын — взял Яма, теперь вот внучка... — Старуха запричитала и заплакала.

— Что у тебя стряслось? — спросил доктор.

Старуха, не отвечая на вопрос, начала выкладывать ему всю свою жизнь, и, когда она со всхлипываниями закончила рассказ, доктор опять спросил ее:

— Чего же ты хочешь? Что у тебя случилось?

Старуха начала было опять с биографии, но, чувствуя, что доктор теряет терпение, переключилась на Хиру, на ее мать, отца, мужа... С великим трудом доктор постигал истину, ибо она тонула в родословной и слезах.

А истина заключалась в том, что старухе требовалось лекарство для Хиры. Хира сошла с ума. Ее мать, будучи еще беременной ею, тоже сошла с ума и через некоторое время умерла. Хира же с детства являлась очень рассудительной, никто не замечал за ней признаков болезни, которой страдала ее мать, но сейчас старухе кое-что кажется подозрительным. Временами, оставаясь одна, Хира смеется, плачет, танцует, иногда кричит, падает в обморок. Старуха просит для нее лекарство.

— У твоей внучки истерия, — подумав, определил доктор.

— Да, да, отец! А от этой «интерии» есть лекарство?

— А как же? Держи внучку в тепле. Я дам тебе касторку. Ты сначала напои ее этим лекарством, а потом придешь за другим.

Доктор был очень ученый человек.

Старуха взяла пузырек с касторкой и снова застучала по дороге клюкой. Навстречу ей попалась соседка.

— Что ты несешь, бабка Хиры? — спросила она.

— Доктор сказал, что у Хиры интерия и дал кестору. Как ты думаешь, пройдет от кесторы интерия?

Соседка долго думала и наконец изрекла:

— Наверное, пройдет. Все в воле Кесты[46]. Его надо только попросить, и он вылечит интерию. Но скажи мне, бабка Хиры, откуда у твоей внучки столько интересу?

Теперь надолго задумалась старуха.

— Молодость все... — наконец прошамкала она.

— Знаешь что, возьми мочу молочного теленка и дай ей попить. Я слышала, что от нее пропадают интересы.

Старуха пошла дальше. По дороге она вспомнила, что доктор говорил что-то о тепле. Придя домой, она развела огонь и поднесла его к лицу Хиры.

— Что ты?! Зачем?! — закричала Хира.

— Доктор велел держать тебя в тепле, — отвечала старуха.

В Гобиндопуре у Дотто был огромный дом, состоящий из шести флигелей. Во время отсутствия Шурджомукхи и Ногендро все они погрузились в темноту. В конторе работало несколько клерков, в онтохпуре жила только Кундонондини и несколько родственниц-приживалок.

Без луны не исчезнет мрак темной ночи. В доме завелась паутина, повсюду лежала пыль. На карнизах развелись голуби, на крыше поселились воробьи. В саду лежал ворох листьев, пруд зарос. Цветущий сад превратился в джунгли, во дворе появились шакалы, в сарае развелись крысы. Мебель стояла в чехлах, ее грызли мыши. День и ночь в темноте сновали летучие мыши, крысы и скорпионы. Почти всех любимых Шурджомукхи птиц съели кошки. Гусей передушили шакалы. Павлины одичали. Коровы отощали и не доились. Собаки Ногендро загрустили — не играли, не лаяли, молча сидели на цепи. Некоторые из них подохли, другие сбесились или вовсе сбежали со двора. Лошади болели. В конюшне повсюду было разбросано сено, солома, трава, голубиный пух и перья. Лошадей иногда кормили, а иногда и нет. Конюхи редко заглядывали сюда, больше отсиживаясь дома. Дом обветшал, карнизы покривились, местами треснули, осели оконные рамы, ставни, покосились перила. На циновках перед домом стояли лужи воды (вместо символов процветания, рисуемых на стенах), в книжных шкафах развелись огромные жуки, охотившиеся за тараканами, в висячих лампах воробьи свили гнезда.

В доме не было хозяйки, не было Лакшми. Без Лакшми и обитель Вишну[47] выглядит пустой.

Кундонондини жила в этом доме одна, словно неожиданно распустившаяся роза в запущенном, заросшем травой саду. Она ела и одевалась так же, как все другие обитатели дома. Если кто-нибудь вдруг называл ее хозяйкой, она считала, что над ней смеются. Любой вопрос управляющего, заданный ей через служанку, заставлял тревожно биться ее сердце. И вообще Кундо страшно боялась управляющего. На то имелись свои причины.

Ногендро не писал ей, он писал управляющему, и это были единственные письма Ногендро, которые она могла читать. Она выпрашивала их, но не возвращала управляющему — они превратились в ее вечернюю молитву. Кундо жила в вечном страхе, что наступит момент, когда управляющий потребует их обратно, и при одном упоминании его имени у нее пересыхало во рту.

Управляющий узнал об этом от Хиры и никогда не требовал писем обратно, просто переписывал их, прежде чем отдать Кундо.

Шурджомукхи пережила страшные муки, но разве Кундонондини не страдала? Шурджомукхи любила мужа, а разве Кундо не любила его? Ее маленькое сердечко вмещало столько любви! Но оно не могло рассказать о ней, словно какая-то невидимая, твердая рука постоянно удерживала его. Еще задолго до женитьбы, чуть ли не с самого детства, Кундо любила Ногендро, но никто не знал об этом. Она не надеялась на ответную любовь и даже не мечтала о ней, терзая себя безнадежным отчаянием. И вдруг ей досталась луна с неба! Но где же теперь эта луна? За что Ногендро оттолкнул ее? Кундо думала об этом день и ночь, обливаясь слезами.

Ну хорошо, Ногендро сначала не любил Кундо, потом полюбил, а Кундо? Какая доля досталась ей? Почему же ей нельзя хотя бы изредка видеть его?

О нет... Ногендро считает, что Кундо — причина всех несчастий, начало всех бед. А Кундо? Знает ли она, в чем ее вина?

Не в добрый час женился на ней Ногендро. Не радует такая женитьба, как не радует солнце изнывающих от жажды.

«Я виновата в том, что случилось с Шурджомукхи, — думала Кундо. — Шурджомукхи приютила меня, любила как сестру, а я сделала ее нищей. Есть ли на свете человек более несчастный, чем я? Почему я не умерла до сих пор? Зачем я живу?»

«Нет, — через некоторое время снова думала она, — сейчас я должна жить. Я должна еще раз взглянуть на нее — она обязательно вернется... (Кундо ничего не знала о смерти Шурджомукхи.) Какой толк умирать сейчас? Надо дождаться Шурджомукхи. А потом умереть, чтобы не мешать больше ее счастью».

Все необходимые в Калькутте дела были закончены; завещание написано, и в нем оговорена особая награда отшельнику и неизвестному брахману. Нотариальная контора находилась в Хорипуре, и потому Ногендро, захватив с собой завещание, отправился в Гобиндопур. Сришчондро приложил немало стараний, чтобы отговорить Ногендро от его затеи с завещанием и бродяжничеством, но все напрасно. Теперь ему ничего не оставалось, как сесть в лодку и последовать за зятем. Комолмони не могла лишиться своего любимого советника-министра и потому, никого ни о чем не спрашивая, взяла Шотиша и тоже села в лодку.

Комолмони бывала в Гобиндопуре после исчезновения Шурджомукхи. И всякий раз Кундонондини казалось, что на небе снова вспыхивали звезды, но Комола сердилась на нее и не желала ее видеть.

На этот раз исхудавшее лицо Кундонондини огорчило Комолмони, и от гнева ее не осталось и следа. Она старалась развеселить Кундонондини и сообщила ей о возвращении Ногендро. Это известие вызвало улыбку на лице девушки, но когда Комола рассказала ей о смерти Шурджомукхи, Кундонондини заплакала.

Здесь многие прелестные читательницы посмеются: мол, «плачет кошка о смерти рыбки». Но Кундо была искренне огорчена. Ей и в голову не могло прийти радоваться смерти соперницы. «Ты плачешь о ее смерти? Глупая женщина! Теперь ведь ты хозяйка! — скажут мои читательницы. — Мы были бы рады за тебя, если бы ты для виду поплакала немного, а в душе посмеялась бы над тем, что плачет кошка о смерти рыбки.

Комолмони, успокаивая Кундо, успокоилась и сама. Сначала она тоже долго плакала, а потом вытерла слезы и подумала:

«Что толку в слезах? Сришчондро огорчается, а Шотиш плачет, когда плачу я, а разве слезы помогут вернуть Шурджомукхи? Зачем же плакать? Я никогда не забуду Шурджомукхи, но почему мне не смеяться, когда радуется Шотиш?» И Комолмони перестала плакать и сделалась прежней.

— Лакшми покинула обитель Вишну, — сказала она мужу. — Когда брат вернется, ему придется спать на листе баньяна.

— Ничего, — ответил Сришчондро, — мы успеем все привести в порядок.

Сришчондро занялся каменщиками, подсобными рабочими, слугами и садовниками, а Комолмони так круто повернула дело, что по всему дому поднялся писк летучих мышей, кротов, крыс, заворковали голуби, летая с карниза на карниз, встревожились воробьи и ринулись к закрытым окнам в надежде вырваться на свободу, но, врезаясь в стекла, камнем падали вниз. Служанки, вооруженные щетками, носились из угла в угол. И дом засиял вновь.

Наконец в один из вечеров вернулся Ногендро. Его скорбь, как бурный прилив, всколыхнулась и спала. Печаль немного улеглась, хотя и не стала меньше, но он относился к ней терпеливее. К Ногендро частенько заходили соседи, он беседовал с ними, но никогда не вспоминал о Шурджомукхи. Видя его терпеливые страдания, люди невольно проникались его печалью. Старые слуги кланялись ему в ноги и вытирали слезы. Только одного человека заставлял страдать и мучиться Ногендро. Это была несчастная Кундонондини, которую он не хотел видеть.

Ногендро приказал устроить ему постель в спальне Шурджомукхи. Узнав об этом, Комолмони лишь пожала плечами.

В полночь, когда все засыпали, Ногендро шел в комнату Шурджомукхи. Он шел туда не спать, а плакать.

Спальня Шурджомукхи представляла собой просторную уютную комнату. Эта комната являлась храмом счастья для Ногендро, и потому он так бережно сохранял ее. Высокий потолок, пол из черно-белого мрамора, стены, расписанные синими, голубыми и красными лотосами с маленькими птицами по верхнему краю. В углу стояла дорогая деревянная кровать, отделанная слоновой костью, вдоль стен — несколько деревянных скамеечек, большое зеркало и другая мебель. На стенах висели картины, написанные художником-индийцем, учившимся рисовать у англичан. Шурджомукхи и Ногендро сами подсказывали ему сюжеты. Потом они вставили картины в рамы и повесили их в спальне.

На одной картине была изображена сцена из «Кумарасамбхавы»[48]. На вершине горы — погруженный в раздумье Шива. Его верный Найди с золотой палицей стоит у входа в хижину, увитую лианами, и подает деревьям знак молчать. Тишина. Все насекомые попрятались в листве. Дремлют антилопы. Здесь же присутствует и Мадана, который намерен помешать Шиве. Рядом с ним бог весны — Ваганта. На переднем плане — Парвати[49], волосы ее убраны цветами, она берет прах от ног Шивы. Одним коленом она уже коснулась земли, другое — чуть присогнуто. Парвати склоняет голову, и несколько цветков, украшающих ее голову, падают на землю. Рубашка у нее на груди слегка распахнута. Чуть поодаль от нее Камадева, почти скрытый ветвями деревьев, опустившись на одно колено, натягивает лук, собираясь пустить благоуханную стрелу.

На другой картине Рама с Ситой[50] возвращаются с острова Ланка. Они летят по воздуху в жемчужной колеснице. Одна рука Рамы покоится на плече Ситы, а другой он указывает ей на красоты земли. Колесница движется по облакам — голубым, розовым, белым, и они плывут, гонимые ветром. Внизу простирается огромный волнующийся океан, солнце играет в нем тысячью красок. Позади «многоглавая» Ланка, сверкающая на солнце коронами своих дворцов, а впереди — безбрежный океан, сине-зеленый, как чаща тамалов. В небе парит стая лебедей.

Еще на одной картине — Арджуна с похищенной Субхадрой[51]. В облаках мчится колесница, за ней гонится несметное войско ядавов, в разрывах облаков мелькают их знамена. Правит колесницей сама Субхадра; мчатся кони, и перед ними расступаются облака. Довольная своей ловкостью, Субхадра, закусив нижнюю губку, искоса поглядывает на Арджуну, и легкая улыбка играет на ее губах. Вихрь разметал ее локоны, и несколько завитков прилипли к влажному лбу.

А вот картина, на которой изображена Ратнавали[52], готовящаяся покончить с собой. Ясная звездная ночь. Ратнавали в облике русалки стоит под пальмой тамала; с пальмы свешивается пышно цветущая лиана, одной рукой Ратнавали обвивает лиану вокруг своей шеи, а другой вытирает слезы; цветы венчают ее голову сверкающей короной. Есть здесь и картина, изображающая Шакунталу[53], вытаскивающую из ступни занозу, чтобы подойти к Душьянте. Ее подруга Анусайя смеется. От стыда и гнева Шакунтала не поднимает головы — она не может ни взглянуть на Душьянту, ни подойти к нему.

На картине рядом изображен облаченный в воинские доспехи прекрасный и гордый, как лев, принц Абхиманью[54]. Он прощается перед сражением со своей женой Уттарой. Уттара закрывает собой дверь, преграждая ему путь. Абхиманью смеется над ее страхом и острием меча рисует на земле картину легкой победы над врагом. Но Уттара ничего не видит. Она рыдает, закрыв лицо руками.

На другом полотне — Сатьябхама[55], спорящая с Кришной. Широкий, выложенный камнем двор, за ним виднеется золотой купол дворца. Во дворе — огромные серебряные весы. На одной чаше, почти касающейся земли, восседает украшенный драгоценностями повелитель Дварки[56], умудренный жизнью Сри Кришна. На другой — груда золотых украшений и драгоценных камней, и все-таки эта чаша не может перетянуть ту, на которой сидит Кришна. У весов стоит прекрасная пышнотелая, с глазами, словно лотосы, Сатьябхама, голова ее украшена драгоценностями. То, что происходит с чашами весов, волнует ее. Она срывает с рук браслеты, вырывает из ушей жемчужные серьга и бросает их на чашу с драгоценностями. От стыда на лбу у нее выступают капельки пота, из глаз вот-вот готовы брызнуть слезы, ноздри гневно раздуваются, нижняя губа прикушена — такой изобразил ее художник. Позади, как золотое изваяние, тихая Рукмини[57]. Лицо ее печально. Она тоже отдала свой браслет Сатьябхаме, но взгляд ее устремлен на супруга, она следит за ним, и на ее губах замерла мягкая улыбка. В этой улыбке Кришна видит удовлетворение. Лицо его серьезно, спокойно, словно все, что происходит, его не касается, только в лукавом взгляде, остановившемся на Рукмини, чуть заметна слабая усмешка. Тут же стоит прекрасноликий, нарядный мудрец Нарада[58], с любопытством наблюдающий эту сцену; ветер рвет его шарф и треплет бороду. Сияют лица нарядно одетых жителей города. Среди них много странствующих брахманов. Стражники пытаются успокоить толпу. На картине рукой Шурджомукхи написано: «Что посеешь, то и пожнешь. Можно ли мерить супруга на золото?»

Когда Ногендро вошел в спальню, было уже заполночь. За окном стояла непроглядная ночь. С вечера заморосил дождь и поднялся ветер. К ночи ветер усилился. Распахнутые двери с шумом хлопали. Звенели оконные стекла.

Войдя в комнату, Ногендро закрыл за собой дверь. Буря стихла. Ногендро тяжело вздохнул и опустился на тахту. Никто не знает, сколько слез пролил он на ней! Сколько раз обнимал и целовал ее бесчувственную ткань! А потом поднимал голову и смотрел на любимые картины Шурджомукхи. В комнате горел светильник. В его танцующем пламени полотна казались живыми. И в каждой картине Ногендро видел Шурджомукхи.

Однажды ей тоже захотелось походить на благоухающую Парвати, усыпанную цветами. Тогда Ногендро спустился в сад, принес охапку цветов и украсил ими голову Шурджомукхи. И она была счастлива, — так счастлива, как не бывает счастлива женщина, украшенная жемчугом. В другой раз она посмотрела на Субхадру, и ей тоже захотелось править экипажем своего мужа. Тогда любящий супруг запряг в крошечную коляску двух маленьких пони, чтобы Шурджомукхи могла покататься во дворе онтохпура. Они сели в экипаж. Шурджомукхи взяла вожжи. Пони побежали. Шурджомукхи оглянулась на Ногендро, нижняя губка ее была прикушена, глаза смеялись. Пони, заметив впереди ворота, выскочили на улицу и понеслись по дороге. Сгорая от стыда, огорченная Шурджомукхи пыталась закрыть лицо краем сари. Видя ее волнение, Ногендро взял у нее вожжи и сам повернул коляску в онтохпур. Потом они оба долго смеялись, и Шурджомукхи, возвратившись в спальню, погрозила Субхадре кулаком: «Это ты виновница всех ужасных несчастий!»

Вспоминая об этом, Ногендро не мог сдержать слез. Не в силах справиться с душевной мукой, он встал и принялся ходить из угла в угол. Всюду, куда бы ни обращался его взор, он видел Шурджомукхи, она жила в каждом предмете этой комнаты.

На стене она нарисовала лотос. Он так и остался здесь среди цветов, написанных художником. Однажды во время праздника Холи Шурджомукхи брызнула в Ногендро краской, попала в стену, и на стене до сих пор сохранился этот след. Когда дом был построен, Шурджомукхи собственноручно написала на одной из стен: «Этот храм воздвигнут всевышним в честь возлюбленного божества — обожаемого супруга — его рабыней Шурджомукхи».

Много раз читал Ногендро эти строчки, читал без конца: слезы застилали ему глаза, он вытирал их и снова читал. Читая, он не заметил, как огонь в светильнике стал медленно угасать. Когда пламя уже почти погасло, Ногендро тяжело вздохнул и лег.

В это время за окном взметнулся порыв сильного ветра, захлопали двери. Масло в светильнике было на исходе, и он чуть заметно мерцал в темноте. Вдруг перед глазами Ногендро возникло какое-то странное видение. Шум ветра заставил Ногендро подняться, и взгляд его случайно упал в проем открытой двери. Там при слабом мерцании светильника он увидел чью-то тень. По очертаниям фигуры можно было догадаться, что это женщина, но чем больше Ногендро всматривался, тем страшнее становилось ему, все его тело дрожало с головы до ног. Женщина походила на... Шурджомукхи!

Как только Ногендро понял, что это тень Шурджомукхи, он сполз с постели и стал осторожно подбираться к ней в надежде схватить ее и удержать... Свет погас, тень исчезла, и Ногендро, теряя сознание, с криком повалился на пол.

Когда Ногендро очнулся, в комнате было по-прежнему темно. Постепенно сознание вернулось к нему. Мысль о явившемся ему видении не давала покоя. Он вспомнил, как, потеряв сознание, упал на пол... Как же могло случиться, что у него под головой оказалось что-то мягкое? Он потрогал рукой. Нет, это не подушка! Чья-то нога! Чье-то тело, нежное, как тело женщины. Кто же пришел сюда, когда он лежал без сознания, и положил его голову к себе на колени? Кундонондини?

— Кто ты? — спросил он, желая прогнать сомнения.

Призрак молчал. Только две теплые слезы упали ему на лоб. О, если плачет, то это не призрак! Ногендро протянул руку и замер, взволнованный и потрясенный. Несколько мгновений он лежал неподвижно, боясь пошевелиться. Затем, медленно переводя дыхание, он поднял голову и поглядел в лицо той, которая держала его голову на коленях...

Тем временем дождь прекратился. Небо очистилось. На востоке занимался рассвет. Сквозь щели свет проникал и в комнату.

Женщина поднялась и подошла к двери. Ногендро чувствовал, что это не Кундонондини. Тогда кто же? В полумраке трудно было разобрать. Но фигура и походка женщины кого-то напоминали ему. И вдруг он узнал!..

— Человек ты или божество, я не знаю, — сказал Ногендро, упав к ее ногам, голосом, прерывающимся от рыданий, и с глазами, полными слез, — но я припадаю к твоим ногам и молю, скажи хоть слово, иначе сердце мое не выдержит.

Ногендро плохо понимал то, что она говорила. Но как только он услышал первые ее слова, он выпрямился, как стрела. Он хотел прижать женщину к своей груди, но силы снова покинули его, и он упал, словно лист, сорванный ветром. Женщина села, осторожно взяла его голову и снова положила ее к себе на колени.

Когда Ногендро окончательно пришел в себя, день был в полном разгаре. Комнату заливал яркий свет. В саду пели птицы. По полу прыгали шаловливые солнечные зайчики. Теперь Ногендро мог бы хорошо рассмотреть ту, на коленях которой покоилась его голова. Но его глаза оставались закрыты.

— Кундо, — позвал он, — когда ты пришла? Сегодня во сне я видел Шурджомукхи. Моя голова лежала у нее на коленях. О, как я был бы счастлив, если бы ты могла стать Шурджомукхи!

— Я та несчастная, — отвечала женщина, — видеть которую ты был бы счастлив.

Теперь он посмотрел на нее, вздрогнул, протер глаза, опять посмотрел, схватился за голову, снова протер глаза, снова посмотрел и, отвернувшись, пробормотал:

— Или я сошел с ума, или Шурджомукхи жива... Что еще уготовила мне судьба? Я схожу с ума! — И, закрыв лицо руками, он зарыдал.

Тогда женщина обняла его ноги и, спрятав свое лицо, омочила их слезами.

— Встань, — сказала она, — встань, жизнь моя! Поднимись! Теперь все несчастья позади! Встань! Я не умерла. Я снова с тобой.

Ошибки не могло быть. Ногендро крепко прижал Шурджомукхи к груди и беззвучно зарыдал. Плакала и Шурджомукхи, прижавшись к его плечу. Так они и плакали молча.

Какое счастье — уметь плакать!

В конце концов любопытство Ногендро было удовлетворено.

— Я не умерла, — рассказывала Шурджомукхи. — Доктор ошибся, когда сообщил тебе о моей смерти. Он что-то перепутал. Я поправилась и думала только о том, как мне попасть в Гобиндопур, чтобы повидаться с тобой. Я надоедала моему спасителю отшельнику до тех пор, пока он не согласился взять меня с собой. И вот однажды вечером после ужина мы отправились в путь. Прибыв в Гобиндопур, мы узнали, что тебя там уже нет. Отшельник оставил меня в доме одного брахмана, в четырех милях от города, а сам отправился искать тебя. Сначала он поехал в Калькутту и встретился там со Сришчондро. От него он узнал, что ты уехал в Модхупур. Тогда он вернулся в Модхупур и узнал, что в тот день, когда мы уехали, дом Хоромони сгорел и бедная женщина сгорела вместе с ним. Наутро соседи нашли обгоревший труп, который нельзя было опознать. Они знали, что в доме находились две женщины, значит, бежать могла только здоровая. Отсюда они и сделали вывод, что Хоромони уехала, а я сгорела. То, что в начале было лишь предположением, постепенно людской молвой оказалось превращено в достоверность. Рам Кришна знал о происшествии по слухам и рассказал тебе то, что слышал. Кроме этого, отшельник выяснил, что ты был в Модхупуре, узнал там, будто я умерла, и решил возвращаться домой. Он отправился за тобой следом. Я тоже узнала, что ты будешь дома через два-три дня. С надеждой увидеть тебя я и пришла сюда позавчера. Теперь мне ничего не стоит пройти шесть-семь миль, я научилась ходить. Ты еще не прибыл, поэтому я встретилась с отшельником и снова пришла в Гобиндопур. Была полночь. Я увидела, что дверь черного хода открыта; я вошла в дом и спряталась под лестницей. Меня никто не заметил. Когда все уснули, я поднялась по лестнице. Я была уверена, что ты спишь здесь. Я осторожно заглянула и увидела тебя, сидящего на постели и обхватившего голову руками. Мне очень хотелось упасть к твоим ногам, но я боялась: ведь я так виновата перед тобой, простишь ли ты меня? Мне было достаточно только видеть тебя. Я наблюдала за тобой в дверную щель и желала как можно быстрее встретиться с тобой. Ведь за этим я и пришла сюда! Но ты, как только увидел меня, упал в обморок. С тех пор я и сижу, держа твою голову на коленях. Ты не можешь себе представить, как я счастлива! Но стыдись! Ты не любишь меня! Ты дотронулся до меня рукой и не узнал, а я чувствую тебя по дуновению ветра, когда ты идешь мимо...

В то время как Ногендро и Шурджомукхи, занятые нежной беседой, плыли по морю счастья, в одной из комнат просторного дома велся разговор совершенно иного свойства. Но не будем забегать вперед, начнем с того, что произошло накануне этой ночи.

Вернувшись в родные места, Ногендро не пожелал видеть Кундо, и Кундо в своей комнате, зарывшись лицом в подушку, проплакала всю ночь. Это были уже не детские слезы, а рыдания истерзанной, измученной души. И понять их может лишь тот, кому доводилось в детстве вместо искренности и чистоты встречать пустоту и безразличие.

«Я жила мечтой увидеть его, — твердила она в отчаянии, — но зачем я живу теперь?»

Проплакав всю ночь, лишь к утру Кундо заснула. И снова ей приснился леденящий душу сон. Она снова увидела светлый лик той, что явилась к ней в ночь смерти отца, когда четыре года тому назад она сидела у его постели. Но сейчас ее мать явилась не в светлом диске луны, а в окружении густых, предгрозовых облаков, которые окутывали ее словно черные клубы дыма; в кромешной тьме время от времени едва слышно звучал женский смех. Сверкнула молния, и Кундо увидела ту, что смеялась. Это оказалась Хира! Кундо взглянула на доброе, милое лицо своей матери, но оно было печальным...

— Кундо, — сказала она, — ты не послушала меня тогда, не пошла со мной, теперь ты узнала, что такое горе?

Кундо заплакала.

— Я обещала тебе вернуться, — продолжала мать, — и пришла... Теперь, когда ты изведала мирское счастье, идем со мной...

— Возьми меня, мама, — плача, умоляла Кундо. — Я не хочу больше оставаться здесь.

Лицо матери просветлело.

— Идем, — сказала она и исчезла.

Кундо проснулась и стала молить всевышнего превратить ее сон в явь.

Утром пришла Хира и застала Кундо в слезах.

С той поры как в доме поселилась Комолмони, Хира стала вежливее. Причиной этому стала весть о возвращении Ногендро. Чтобы искупить свою вину за жестокое, издевательское отношение к Кундо, Хира стала во сто крат мягче и предупредительнее. Всякий на месте девушки легко распознал бы лицемерие Хиры, но Кундо была простосердечна и доверчива, она не сомневалась в искренности Хиры и относилась к ней по-прежнему доброжелательно.

— Что с тобой, мать-госпожа? — спросила Хира.

Кундо промолчала. Потом взглянула на Хиру, и та увидела, что глаза ее опухли, а подушка влажна от слез.

— Что случилось? Ты плакала всю ночь? — спросила Хира. — Господин обидел тебя чем-нибудь?

— Нет, ничего, — ответила Кундо и снова заплакала.

Хира поняла, что произошло что-то важное. Страдания Кундо доставляли ей удовольствие, но, придав своему лицу печальное выражение, она спросила:

— Господин говорил с тобой после того, как приехал? Ты можешь сказать мне об этом. С нами обычно делятся, мы ведь слуги.

— Нет, ни разу, — ответила Кундо.

— Как же так? — удивилась Хира. — Ведь он давно дома! Неужели ни разу не говорил?

— Я не видела его, — вымолвила Кундо, и неудержимые рыдания сотрясли ее тело.

Хира была удовлетворена.

— Стоит ли из-за этого плакать? — смеясь, сказала она. — И не с таким горем люди живут! Муж не прибежал к тебе сразу, и ты из-за этого плачешь?!

Кундо не поняла, что имела в виду Хира, говоря о «таком горе».

— Если бы тебе пришлось помучиться, как мне, ты бы давно уже руки на себя наложила... — продолжала Хира.

«Руки на себя наложила!» Слова больно резанули ухо. Кундо вздрогнула. Всю ночь она думала об этом. И только теперь в устах Хиры эти слова приобрели ясный смысл.

— Вот послушай, что случилось со мной, — говорила Хира. — Я тоже больше жизни любила одного человека. Он не был моим мужем, но я совершила грех и теперь не знаю, как утаю его от хозяина, может быть, мне лучше и признаться...

Кундо не слышала бесстыдной повести Хиры. Ее мозг сверлила мысль о самоубийстве, словно кто-то нашептывал на ухо: «Ты можешь покончить жизнь самоубийством. Что лучше — страдать или умереть?»

— Он не был моим мужем, — продолжала Хира, — но я любила его, как тысячу мужей. Я знала, что он любил другую, ту, которая во сто раз хуже меня. — Хира зло сверкнула глазами в сторону Кундо, сидевшей с опущенной головой. — Зная это, я не искала встречи с ним, но однажды мы оба потеряли рассудок...

И Хира поведала Кундо краткую историю своих страданий. Она никого не называла по имени, не упомянула ни Дебендро, ни Кундо, ни словом не обмолвилась о том, из чего можно было бы понять, кто являлся ее возлюбленным и чьей возлюбленной стала она, но все остальное она рассказала честно.

— И знаешь, что я решила сделать? — спросила Хира после того, как поведала, что ее выгнали пинками.

— Что? — спросила Кундо.

— Я пошла к одному лекарю из неприкасаемых. У него есть всякие яды. Стоит человеку выпить — и он умирает.

— Что же было дальше? — медленно и тихо спросила Кундо.

— Я купила яд, но потом решила, что не стоит умирать из-за кого-то, и спрятала его вот сюда. — С этими словами Хира принесла из другой комнаты коробочку, в которой хранила господские вознаграждения и краденные у них же вещи. Сюда она положила и пакетик с ядом.

Открыв коробку, Хира показала его Кундо. Кундонондини посмотрела на яд жадными глазами хищницы. Хира же, словно невзначай, «забыла» закрыть коробку и снова принялась успокаивать Кундо.

В это время в доме Ногендро затрубили раковины — вестники счастья, послышались возгласы: «убу-бу-бу»[59], и удивленная Хира выбежала посмотреть, что случилось.

Воспользовавшись моментом, несчастная Кундонондини похитила пакетик с ядом.

Когда Хира прибежала, привлеченная звуками раковин, она в первый момент ничего не могла понять.

В самой большой комнате дома собрались мальчишки, девчонки, женщины. Они окружили кого-то и говорили без умолку, перебивая друг друга. В центре находилась, очевидно, женщина. Хира видела только ее волосы и то, что Коушолья и другие служанки смазывают эти волосы благовонным маслом и украшают цветами. Вся эта многоликая толпа смеялась, плакала, болтала и прославляла ту, что сидела в середине. Дети пели, плясали и хлопали в ладоши. Комолмони ходила вокруг, трубила в раковину, плакала, смеялась и время от времени пускалась в пляс.

Хира ничего не понимала. Наконец она вытянула шею и заглянула в круг. То, что она увидела, поразило ее. Она увидела Шурджомукхи, которая сидела на мраморном полу и мягко, нежно улыбалась. Это ее длинные волосы причесывали и украшали Коушолья и другие служанки. Они растирали ее тело мягкими щетками, наряжали, одевали оставленные ею когда-то украшения, а Шурджомукхи ласково разговаривала с ними и улыбалась стыдливой и виноватой улыбкой. Слезы любви катились по ее щекам.

Хира даже не могла сразу поверить в то, что умершая Шурджомукхи воскресла, вернулась домой, вновь стала хозяйкой и вот теперь сидит тут и улыбается.

— Послушай-ка, — шепотом спросила она одну из женщин, — скажи, пожалуйста, кто это?

На голос Хиры обернулась Коушолья.

— А ты не узнала? — насмешливо спросила она. — Для нас это — Лакшми, а для тебя — Яма!

Все это время Коушолья боялась Хиры и ходила крадучись, словно вор, но сейчас она выпрямилась и смотрела гордо.

Когда наконец волосы были причесаны и первые слова привета сказаны, Шурджомукхи шепнула Комолмони:

— Давай сходим к Кундо. Она не виновата передо мной, и я не сержусь на нее. Теперь она моя младшая сестра...

И они вдвоем отправились в комнату Кундо.

Женщины отсутствовали довольно долго. Наконец первой с выражением ужаса на лице выбежала Комолмони и немедленно велела позвать Ногендро. Как только брат явился, она сообщила ему, что его зовут жены, и повела в комнату.

У дверей Ногендро столкнулся с Шурджомукхи.

— Что случилось? — спросил он, увидев ее заплаканное лицо.

— Несчастье, — сквозь слезы промолвила Шурджомукхи. — Я так и знала... Мне не суждено счастье. Стоит хоть немного успокоиться, и опять приходит беда...

— Что же случилось? — испугался Ногендро.

Шурджомукхи опять зарыдала.

— Я вырастила Кундо, я вернулась сюда, чтобы любить ее, как свою младшую сестру, теперь мое желание превратилось в пепел... Кундо отравилась...

— Что?!

— Иди к ней... а я пошлю скорее за доктором... — И Шурджомукхи выбежала из комнаты.

Ногендро переступил порог комнаты Кундонондини.

Первое, что он увидел, были темные пятна, покрывшие лицо Кундонондини. Глаза ее потускнели, руки беспомощно повисли...

Кундонондини сидела на полу, запрокинув голову на спинку кровати. При виде Ногендро из глаз ее невольно полились слезы. Как только Ногендро приблизился, она упала к его ногам, точно сорванная тонкая лоза.

— Что с тобой, Кундо? — прерывающимся голосом спросил Ногендро. — За что ты покидаешь нас?

Кундо никогда раньше не говорила с мужем, она не знала, как ему отвечать. Но сегодня, в свой последний час, она вдруг заговорила.

— Чем я провинилась, что ты ушел от меня? — спросила она.

Ногендро молчал. Он сидел, низко опустив голову.

— Если бы ты хоть раз позвал меня, хоть раз посидел со мной вот так, как сидишь сейчас, я бы не думала о смерти. Я так мало была с тобой, мне всегда тебя не хватало...

Ногендро молчал, уткнувшись лбом в колени. Ее слова, полные любви и тоски, вонзались ему в сердце, как острые жала.

Кундо говорила. Теперь она стала разговорчивой, ведь другого такого случая не будет...

— Полно, не грусти! Если я умру и не увижу твоей улыбки, смерть не принесет мне покоя...

И Шурджомукхи говорила так когда-то... Как одинаковы все перед лицом смерти!

— Зачем ты это сделала?! — вырвался у Ногендро душераздирающий крик. — Почему ты не позвала меня?!

Кундонондини тихо рассмеялась, и этот смех был подобен слабому блеску молнии в темных тучах.

— Не беспокойся, — продолжала она, — я сказала это только под влиянием минуты. Умереть я решила задолго до твоего возвращения. Когда исчезла диди, я думала: вот вернется она, я поручу тебя ее заботам и тогда могу спокойно умереть, чтобы не мешать вашему счастью. Но теперь я увидела тебя, и мне не хочется умирать...

Ногендро был не в силах сказать что-либо в ответ. Он сидел молча возле этой маленькой, когда-то неразговорчивой девочки.

Кундо немного помолчала. Ей уже трудно стало говорить. Смерть крепко держала ее в своих объятиях. Бледная тень коснулась ее милого, нежного лица. До конца дней своих Ногендро не мог забыть ее внезапного смеха, этой ослепительной улыбки на помертвевшем лице.

Кундо помолчала, потом снова заговорила, с трудом переводя дыхание, как человек, которого мучит жажда.

— Сейчас я бы с удовольствием долго разговаривала с тобой. Раньше я почитала тебя, как бога, и у меня не хватало смелости заговорить с тобой, а сейчас я уже не могу исполнить свое желание — силы покинули меня, во рту пересохло, язык не слушается — это конец...

Кундо отодвинулась от кровати, распростерлась на полу, положила голову на колени Ногендро, закрыла глаза и умолкла.

Пришел доктор. С суровым видом он осмотрел и выслушал Кундо. Лекарства были уже бесполезны.

Чувствуя приближение последней минуты, Кундо пожелала увидеть Шурджомукхи и Комолмони. Они пришли. Кундо наклонилась и взяла прах от их ног. Обе женщины заплакали. Кундо повернулась и уткнулась лицом в ноги Ногендро. Ее молчание было тягостным для всех, и женщины рыдали.

Тихо, безропотно угасала юная Кундо. Так увял не успевший расцвести прекрасный цветок.

Подавив горькие рыдания, Шурджомукхи, глядя на распростертое тело Кундонондини, сказала:

— Пусть судьба будет также милостива ко мне, и, когда придет мой час, даст мне умереть так же, у ног моего мужа, как умерла ты!

Шурджомукхи взяла под руку рыдающего Ногендро и вышла с ним из комнаты.

Спустя некоторое время Ногендро сопровождал тело многострадальной Кундо к реке и там со всеми почестями простился с той, что была на земле воплощением безграничной добродетели.

После смерти Кундонондини всех занимал один только вопрос, где бедняжка достала яд?

Подозрение пало на Хиру. По мнению многих, подобное происшествие не могло обойтись без нее. Так как Хира не показывалась на глаза, Ногендро велел позвать ее, но служанку нигде не могли найти. После смерти Кундонондини Хира исчезла.

С тех пор никто не видел Хиру в этих краях. В Гобиндопуре даже забыли ее имя. И только год спустя как-то раз она снова появилась в доме Дебендро.

Настало время и для Дебендро пожинать плоды посаженного им ядовитого дерева. Дебендро был тяжело болен ужасной болезнью, которая усугублялась его непрерывным пьянством.

Спустя год после смерти Кундонондини умирал и он. За несколько дней до кончины, собрав последние остатки сил, он сам лег в постель, чтобы больше уже не подняться.

В один из таких дней у дверей послышался шум.

— Что там? — спросил Дебендро.

— Вас хочет видеть какая-то сумасшедшая, — ответил слуга. — Я говорю, что нельзя, а она не слушает.

— Впусти, — приказал Дебендро.

В комнату вбежала женщина. Дебендро увидел, что это нищенка, но никаких признаков психического расстройства он не заметил. Лет ей было немного и во всем ее облике сохранились еще следы прежней привлекательности, но сейчас она выглядела жалкой. На ней было грязное, рваное платье, едва достающее до колен, не закрывающее спину и голову. Длинные распущенные волосы, покрытые пылью и грязью, болтались слипшимися косицами. Кожа, которую давно не умащивали маслом, огрубела и шелушилась.

Когда женщина приблизилась к постели и вперила свой взор в лицо Дебендро, он понял, что слуга прав: перед ним стояла сумасшедшая.

Некоторое время она молчала, пристально глядя на Дебендро, затем спросила:

— Ты не узнал меня? Я — Хира...

Да, вот теперь-то Дебендро узнал ее!

— Что с тобой стало? — вырвался у него удивленный вопрос.

Бросив на него бешеный взгляд, молча закусив губы, она занесла над ним руку, сжатую в кулак. Затем, немного успокоившись, Хира заговорила:

— Ты еще спрашиваешь, что со мной стало? Разве не ты виновник этого? Теперь ты не узнаешь меня, а ведь когда-то развлекался со мной здесь!.. Теперь ты не помнишь, как здесь, в этой комнате, ты обнимал мои ноги (говоря это, Хира подняла ногу и поставила ее на кровать) и пел:

— Я потеряла рассудок в тот день, когда ты избил меня и выгнал из дома, — продолжала она. — Сначала я решила отравиться, но потом меня осенила счастливая мысль: чем травиться самой, лучше отравить тебя или твою Кундо... Эта мысль давала мне силы скрывать свою болезнь от людей. У меня были припадки. Вдруг найдет что-то — и я теряю сознание; потом проходит — и я снова могу работать. Наконец мне удалось утешить себя и отравить твою Кундо! Только после ее смерти мне стало еще хуже. Я поняла, что больше мне уже не скрыть своей болезни, и потому решила бежать. Мне нечего было есть... Кто станет кормить сумасшедшую? Я просила милостыню, когда могла, а если чувствовала приближение приступа, ложилась под дерево и лежала, пока он не проходил. Когда я услышала, что ты умираешь, я не могла удержаться, чтобы не потешить себя еще раз. Я молю бога, чтобы для тебя не нашлось места даже в аду! — И она громко расхохоталась.

Дебендро в ужасе отпрянул от нее, а Хира закружилась по комнате и, напевая:

выбежала из дома.

С того дня Дебендро метался в постели, словно в его тело вонзилась тысяча шипов, и не мог найти себе места. Перед смертью он впал в бред.

— Дай мне упасть к твоим ногам, — твердил он. — Дай мне упасть к твоим ногам...

И даже после того, как он умер, испуганные привратники рассказывали, что по ночам в его доме слышится женский голос:

Так кончается повесть о ядовитом дереве.

Будем надеяться, что ни в одном дворе его семя не найдет для себя благодатной почвы.