Кто умеет — пишет музыку.

Кто не умеет — диджействует.

Например, Купер ван Эпп. Вот он, пританцовывает в центре своей комнаты, занимающей весь пятый этаж дома на Хикс-стрит, пытается свести какой-то кошмарный трип-хоп с треком Джона Ли Хукера на аппаратуре за двадцать штук баксов. Понятия не имея, как ей пользоваться.

— Вот это круть, чуваки! — кричит он. — Мемфисский блюз на новый лад! — Он отвлекается, чтобы налить себе второй утренний скотч. — Два времени в одном, как если Бил-стрит[2] перенести к нам в Бруклин! Прикиньте: тусишь такой на чьей-то хате, куришь на завтрак «Кент», запиваешь бурбоном, а рядом Джон Ли с гитарой… Только знаете, чего нам сейчас не хватает?

— Голода, болезней и отсутствия перспектив, — говорю я.

Купер сбивает свою шляпу-поркпай на затылок и ржет. На нем старый жилет от костюма-тройки, надетый поверх майки. Ему семнадцать, он белокож словно ангел, богат как бог и косит под блюзмена из дельты Миссисипи. Получается неубедительно и придурковато.

Я продолжаю:

— Нищета, Куп. Вот чего тебе не хватает. Из нее рождается блюз. Только тебе слабо. Ты же у нас наследник акулы капитализма.

Идиотская улыбка сползает с его лица.

— Анди, ну чего ты вечно ломаешь мне кайф? Чего ты вечно такая…

Симона Кановас, — дочка дипломата, перебивает:

— Да забей, Купер. Сам знаешь, чего она.

— Это все знают, — встревает Арден Тоуд, дочка кинозвезды. — И все уже забили.

Я не обращаю внимания.

— А еще — талант. Без него никуда. У твоего Джона Ли Хукера таланта было немерено. А ты разве пишешь музыку, Куп? Или хотя бы играешь? Ты же просто миксуешь то, что делают другие, и выдаешь этот компот за собственное творчество.

Купер мрачнеет и кривит губу.

— Ты в курсе, что ты страшная язва?

— Да, я в курсе.

Истинная правда. Мне нравится наезжать на Купера. Нравится его обламывать. Это удовольствие круче вискаря, который хлещет его отец, и забористей травы, которую дует его мать. Потому что пусть всего на пару секунд, но — кому-то тоже больно. Эту пару секунд мне не так одиноко.

Я беру гитару и наигрываю первые ноты знаменитой «Boom Boom» Хукера. Выходит слабенько, но эффект производит что надо. Послав меня куда подальше, Купер сваливает из комнаты.

Симона морщится.

— Жесть, Анди. Он же такой ранимый! — Она вскакивает и выбегает следом за ним. Арден тоже уходит.

На самом деле Симоне плевать на Купера с его ранимостью. Просто она боится, что он отменит утреннюю тусовку в пятницу. Она не заходит в класс, предварительно не бахнув. Как и остальные. Всем надо что-то в себя влить, прежде чем переступать школьный порог. Иначе — груз чужих ожиданий в два счета раздавит нас в лепешку.

Я сворачиваю «Boom Boom» и начинаю играть «Tupelo». Никто не слушает.

Предки Купера свалили отдыхать в Кабо-Сан-Лукас. Домработница бегает открывает окна, чтобы проветрить прокуренную квартиру. Мои одноклассники меняются айподами с ценными треками. Никто из нас не интересуется попсовыми хитами из списков «Топ 100» — это фигня для меломанов из безымянных государственных школ. А мы учимся в школе Св. Ансельма, самой крутой в Бруклине. Так что мы особенные. Уникумы. Юные гении. Все как один. Наши учителя наперебой осыпают нас такими эпитетами, а родители платят по тридцать тысяч в год, чтобы это услышать.

Наш выпускной год — весь про блюз. Еще это год Уильяма Берроуза, балканского соула, немецких контртеноров, японских девочковых групп и музыки «новой волны». Это не случайная подборка. Все, чем мы занимаемся, неслучайно. Чем загадочнее наши вкусы, тем очевиднее наша гениальность.

Я сижу, мучаю «Tupelo» и прислушиваюсь к обрывкам разговоров:

— …на самом деле в тексты «Флок ов Сигалз» невозможно въехать, если рассматривать их вне метапрозаической парадигмы…

— …с Пластиком Бертраном все ясно, как только врубишься, что он пост-иронический нигилист…

— …знаешь, вообще вся «новая волна» черпает смыслы в своей изначальной бессмысленности. Тавтология, замечу, умышленная…

— Wasn't that a mighty time, wasn't that a mighty time…[3]

Я поднимаю взгляд. На другом конце дивана сидит известный красавчик из Слейтера, другой бруклинской школы. Допев строчку из «Tupelo», он придвигается ближе, пока не касается меня коленом, и комментирует:

— Неплохо.

— Спасибо.

— Чего, в группе лабаешь?

Я продолжаю играть опустив голову, и он решает, что пора наглеть.

— Это что у тебя? — спрашивает он, наклонившись совсем близко, и тянет меня за красную ленту, которую я ношу вокруг шеи. На ней висит серебряный ключ. — Ключик к твоему сердцу?

Мне хочется убить его за то, что он коснулся ключа. Хочется наговорить слов, которые разорвут его в клочья, но слова пересыхают у меня в горле, так что я просто поднимаю руку — правую, в кольцах с черепами, — и сжимаю кулак перед его носом.

Он отпускает ключ.

— Ну извини.

— Не трогай, — говорю я. — И вообще отвали.

— Да ладно, ладно. Успокойся, психованная какая-то… — Он отодвигается.

Я убираю гитару в чехол, прячу ключ обратно под рубашку и ищу выход. Дверь. Пожарную лестницу. Окно. Что угодно. Когда я прохожу через гостиную, чья-то рука ложится мне на плечо.

— Пойдем, уже четверть девятого.

Виджей Гупта. Президент клуба отличников, команды риторики, шахматного клуба и Генеральный секретарь школьной модели ООН. Волонтер походной кухни для бездомных, благотворительного образовательного центра и Американского общества защиты животных. Стипендиат Института Дэвидсона, кандидат в стипендиаты Президентской программы, победитель поэтического конкурса Принстонского университета. К сожалению, он не умирает от рака.

А вот Орла Макбрайд одно время умирала — и не преминула написать об этом в своих заявках на прием в колледж, так что ее досрочно приняли в Гарвард. Химиотерапия, облысение и выблевывание желудка по частям оказались весомее, чем весь набор достижений Виджея. Его, правда, поставили в список ожидания, но ему все равно приходится таскаться в школу, как всем.

— Я не пойду.

— Чего так?

Я молчу.

— Что случилось-то?

Виджей — мой лучший друг. В последнее время — единственный мой друг. Понятия не имею, почему он до сих пор не забил. Иногда мне кажется, что я — очередной его благотворительный проект, вроде убогих псов, которых он подкармливает в приюте.

— Да ладно тебе, Анди, — говорит он. — Пойдем! Тебе же план сдать надо, а то Бизи тебя выпрет. Двоих уже вытурили в прошлом году за то, что они протупили с выпускными работами.

— Знаю. Но я никуда не пойду.

Виджей хмурится.

— Ты утренние таблетки пила?

— Да.

Он вздыхает.

— Ладно, увидимся.

— Увидимся, Ви.

Покинув гнездо ван Эппов, я спускаюсь на Променад. Идет снег. Я усаживаюсь на скамейку с видом на магистраль, некоторое время рассматриваю Манхэттен, потом достаю гитару. Я играю несколько часов, пока руки не дубеют от холода. Пока не срываю ноготь, запачкав струны кровью. Пока пальцы не начинают болеть так сильно, что я забываю про свою настоящую боль.

Джимми Башмак смотрит, как мимо нас старательно вышагивает малыш, прижимая к себе плюшевого Гринча.

— В детстве я верил всему, что мне вешали на уши, — говорит Джимми. — В Санта-Клауса верил, в пасхального кролика… В привидений. И в Эйзенхауэра. — Он отхлебывает пиво из бутылки, завернутой для конспирации в бумажный пакет. — А ты?

— У меня детство еще не закончилось, Джимми.

Джимми — старый итальянец. Иногда он подсаживается ко мне на Променаде. У него не все дома. Он считает, что Ла-Гардиа[4] до сих пор мэр Нью-Йорка и что «Доджерсы» до сих пор играют за Бруклин. Прозвищем Башмак он обязан своим бессменным ярко-красным ботинкам из пятидесятых.

— А в Бога? В Бога ты веришь? — спрашивает он.

— В которого из богов?

— Не строй из себя умную.

— Уже построила.

— Ты же в школу Святого Ансельма ходишь? У вас там что, никакого религиозного образования?

— А какая связь? Школа давно послала святого куда подальше, только имя от него осталось.

— Вот и с Бетти Крокер[5] та же история. Люди такие сволочи! Ну а чему вас все-таки учат?

Я откидываюсь на спинку скамейки и задумываюсь.

— В общем, начинают с греческой мифологии — Зевс, Посейдон, Аид и вся компания. У меня до сих пор где-то валяется мое первое сочинение. Я его писала еще в дошкольной группе. Про Полифема. Это был такой пастух. А еще он был циклоп и людоед. Хотел сожрать Одиссея. Но Одиссей выколол ему палкой глаз и сбежал.

Джимми потрясенно смотрит на меня.

— Дошкольников учат таким кошмарам? Врешь небось.

— Ей-богу. А потом у нас была римская мифология. Потом скандинавская. Потом божества американских индейцев. Языческий пантеизм. Кельтские боги. Буддизм. Истоки иудеохристианства и ислама.

— Но зачем?!

— Хотят, чтобы мы знали. Им это очень важно, понимаешь? Чтобы мы знали.

— Знали что?

— Что это миф.

— Что — миф?

— Все, Джимми. Все — миф.

Джимми какое-то время молчит. Потом спрашивает:

— Значит, ты закончишь эту крутую школу и уйдешь ни с чем? Это же получается — не за что держаться в жизни. Не во что верить.

— Ну почему, в одну штуку нас учат верить.

— Ага. И что это за штука?

— Преображающая сила искусства.

Джимми качает головой.

— Преступники. Разве можно так издеваться над детьми? Да за это сажать надо! Хочешь, я сообщу куда следует?

— А можешь?

— Считай, дело сделано. У меня друзья в полиции, — говорит он и кивает с многозначительным видом.

Ну да, ну да, не сомневаюсь. Дик Трейси[6] возьмется за дело.

Я убираю гитару. Ноги ломит от холода. Я торчу здесь уже несколько часов. Сейчас полтретьего, до урока осталось тридцать минут. Есть один-единственный человек, ради которого я готова ходить в школу: учитель музыки Натан Гольдфарб.

Я встаю и собираюсь уйти, но Джимми меня окликает:

— Слышь, дочка…

— Что?

Он достает из кармана монетку. Двадцать пять центов.

— Купи себе колу. Нет, лучше две! Себе и своему парню.

— Ой, Джимми, ты что, не надо…

У Джимми ничего нет. Он живет в доме престарелых на Хикс-стрит. Ему выдают всего несколько долларов в неделю на расходы.

— Возьми. Мне будет приятно. Ты же совсем девчонка. Тебе надо сидеть в тепле, в кафешках, с мальчиками, а ты торчишь здесь на морозе как неприкаянная, болтаешь со всякими оборванцами.

— Хорошо. Спасибо, — говорю я и вымучиваю из себя улыбку. Мне больно брать его деньги, но если их не взять, я сделаю больно ему.

Джимми тоже улыбается.

— Дай ему себя поцеловать. Ради меня. — Он поднимает палец. — Всего один разочек. В щечку.

— Заметано.

У меня не хватает духу признаться ему, что у меня уже был далеко не один мальчик. И что в щечку давно никто не целуется. На дворе двадцать первый век — расстегивай джинсы или закатывай губу.

Я протягиваю руку за монетой. Джимми ошеломленно присвистывает.

— Ты чего?

— Что это у тебя?

Оказывается, палец с оторванным ногтем все еще кровоточит. Я вытираю кровь о джинсы.

— Покажись врачу, — говорит Джимми. — Выглядит нехорошо.

— Да, пожалуй.

— Тебе, наверное, больно. Тебе больно?

— Да, Джимми. Мне всегда больно.

— Мисс Альперс?

Ну все, я попала. Останавливаюсь и медленно поворачиваюсь. Этот голос знает вся школа. Аделаида Бизмайер. Она же Бизи. Директриса.

— У тебя есть пара минут?

— Вообще-то, мисс Бизмайер, я спешу на музыку.

— Я позвоню мистеру Гольдфарбу и скажу, что ты задержишься. Зайди ко мне.

Она жестом приглашает меня в свой кабинет и звонит Натану. Я вхожу, ставлю чехол с гитарой на пол и сажусь.

На часах — 3:01. Целая минута урока ушла безвозвратно. Шестьдесят секунд музыки, которые никогда ко мне не вернутся. Нога начинает мелко подрагивать. Приходится надавить на колено, чтобы успокоиться. Бизи кладет трубку и спрашивает:

— Хочешь ромашкового чаю? Я только что заварила.

— Нет, спасибо.

На столе перед ней лежит папка с моим именем. Диандра Ксения Альперс. В честь обеих бабушек. Я стала представляться «Анди», как только научилась говорить.

Все это не к добру. Бизи суетится у стола, похожая на хоббита. В любое время года она обута в биркенстоки и одета во что-то лилово-климактерическое. Неожиданно она оборачивается, и я отвожу взгляд. Подоконник заставлен вазами, с потолка свисают кашпо. На отдельной тумбе стоят горшки и миски всех оттенков грязи, покрытые глазурью.

— Нравятся? — спрашивает она, кивая на глиняную экспозицию.

— Впечатляет.

— Это я сама делаю. Люблю керамику.

Моя мама тоже ее любит. Швырять об стену.

— Такое у меня хобби, — поясняет Бизи. — Творческая отдушина.

— Ничего себе. — Я смотрю на кашпо. — Вон то напоминает мне «Гернику».

Бизи польщенно улыбается.

— Правда?

— Нет, конечно.

Улыбка соскальзывает с ее лица.

Теперь она должна выпереть меня из кабинета. Я бы на ее месте так и сделала. Но она молча ставит чашку с чаем на стол и садится в кресло. Я снова смотрю на часы. 3:04. Нога дергается еще сильнее.

— Анди, перейдем к делу. Меня вот что заботит, — произносит она, открывая мою папку. — Завтра начинаются зимние каникулы, а ты до сих пор не подала заявку ни в один колледж. И даже не составила план выпускного проекта. Вот, я вижу, ты выбрала прекрасную тему… У тебя в обосновании говорится… сейчас… «Французский музыкант восемнадцатого века Амадей Малербо — один из первых композиторов периода классицизма, писавший музыку преимущественно для гитары».

— Для шестиструнной, — уточняю я. — Другие писали для лютни, мандолины, виуэлы и для барочной гитары.

— Любопытно, — произносит Бизи. — Мне нравится название проекта: «Я твой отец, Джонни! Установление музыкального родства Джонни Гринвуда и Амадея Малербо».

— Спасибо. Это Виджей придумал. Сказал, что моя версия, «Музыкальное наследие Амадея Малербо», недостаточно претенциозна.

Бизи пропускает это мимо ушей, кладет папку обратно на стол и смотрит на меня.

— Почему же работа стоит?

Да потому что мне стало все равно, мисс Бизмайер. Так и подмывает сказать ей это вслух. Мне безразличен Амадей Малербо, безразлична учеба, все безразлично. Потому что серый мир, в котором я как-то умудрялась выживать последние два года, начал чернеть по краям. Но так говорить нельзя. Это прямая дорога назад, в кабинет доктора Беккера, который просто выпишет мне еще один курс отупляющих колес.

Я откидываю прядь с лица — тяну время, подбирая слова.

— Господи, Анди, что с твоей рукой? Что произошло?

— Бах.

Она качает головой.

— Нарочно делаешь себе больно, да? Прогулы, плохие оценки, а теперь уже и музыку используешь, чтобы себя калечить? Как будто приговорила себя к вечным мукам. Остановись, Анди. Что случилось, то случилось. Прости себя.

Во мне кольцами разворачивается ярость. Кровавая, ядовитая. Совсем как недавно, когда придурок из Слейтера коснулся ключа на моей шее. Я отвожу взгляд, пытаясь взять себя в руки, от всей души желая, чтобы Бизи прямо сейчас выбросилась из окна вместе со своими уродливыми горшками. Чтобы я слышала ноты и аккорды, а не ее голос. Чтобы звучала первая сюита Баха, сочиненная для виолончели и потом переписанная под гитару. Я должна играть ее с Натаном, в эту самую минуту.

Первым делом он каждый раз меня спрашивает:

— Ну, как живешь, крейзи даймонд[7]?

Его любимые композиторы — Бах, Моцарт и ребята из «Пинк Флойд».

Натан — старик. Ему семьдесят пять. Мальчишкой он потерял семью в Освенциме. Его мать и сестра погибли в газовой камере в день поступления в лагерь, поскольку не годились в качестве рабочей силы. Натан выжил, потому что был вундеркиндом: в свои восемь лет он потрясающе играл на скрипке. Его каждый вечер звали в столовую — играть офицерам за ужином. Им нравилось, и они отдавали ему объедки. Поздней ночью он возвращался в барак и тайком отрыгивал пищу для отца. Но однажды их застукали. Его избили до крови, а отца увели.

Я знаю, что сказал бы Натан про мою руку. Что пролить кровь ради Баха — это ничто. Бетховен, Билли Холидей и Сид Барретт отдали музыке все, что у них было. Подумаешь, ноготь. Он бы не стал делать из этого трагедию. Он знает, что такое настоящая трагедия. Что такое потеря. И он понимает, что прощение — невозможно.

— Анди! Анди, ты меня слушаешь?

Бизи никак не успокоится.

— Слушаю, мисс Бизмайер, — отзываюсь я, надеясь, что если изобразить смирение, то разговор закончится быстрее.

— Мне даже пришлось отправить твоим родителям уведомления о твоей успеваемости. Одно матери, другое отцу.

Первое я видела. Почтальон сунул его в щель для писем. Оно валялось на полу в прихожей целую неделю, пока я не пнула его в угол, чтобы не мешалось под ногами. Я не знала, что Бизи наябедничала еще и отцу, но это не важно. Он никогда не читает почту. Почта — для простых смертных.

— Может, объяснишь, что происходит, Анди? Скажи хоть что-нибудь.

— Ну… Мне все это кажется ненужным, мисс Бизмайер. Понимаете? Весь этот проект… Он ни к чему. Давайте я просто получу аттестат в июне и покину вас, а?

— Для этого требуется успешный выпускной проект, как ты прекрасно знаешь. Иначе мы не сможем выдать тебе аттестат. Это было бы несправедливо по отношению к твоим одноклассникам.

Я киваю. Мне все равно. Я страшно хочу на музыку.

— А что насчет заявок на поступление в колледж? Джейкобс? Истменовская школа? Джулиард, наконец? — перечисляет Бизи. — Ты уже написала эссе? Договорилась о собеседованиях?

Я нетерпеливо мотаю головой. Теперь у меня дергаются обе ноги. Я взмокла. Я дрожу. Хочу на урок. К моему учителю. К моей музыке. Она мне очень нужна. Остро необходима. Прямо сейчас.

Бизи тяжело вздыхает.

— Тебе надо закрыть гештальт, Анди, — говорит она. — Конечно, это тяжело. Твои чувства понятны — по поводу Трумена и всего, что случилось. Но сейчас речь не о Трумене, а о тебе. О твоем невероятном таланте. И о твоем будущем.

— Да нет же, мисс Бизмайер, нет!

Все, меня понесло. У Бизи добрые намерения. Она хорошая тетка и хочет мне помочь. Но — поздно. Зря она заговорила о Трумене. Зря произнесла его имя. Меня охватывает ярость, я не могу ее сдерживать.

— Речь не обо мне. Речь о вас, — говорю я. — Точнее, о циферках. Если в прошлом году в Принстон поступило двое выпускников, то в этом надо, чтоб четверо. Вот что вас интересует. Все, в общем, понятно: обучение стоит как годовая зарплата в штате Нью-Гемпшир. Кто согласится платить такие деньги, чтобы дети потом поступили в захолустные колледжи? Родителям подавай только лучшие университеты: Гарвард, Массачусетс, Браун. Вот почему вас так парит, куда это я поступлю, мисс Бизмайер. Это надо вам, а не мне! Так что речь всю дорогу — о вас.

Бизи моргает так, словно ее ударили.

— Боже мой, Анди, — произносит она. — Ты думаешь, я совсем бессердечная?

— Я не думаю, я знаю.

Она несколько секунд молчит. Ее глаза становятся влажными. Прокашлявшись для порядка, она произносит:

— Каникулы заканчиваются пятого января. Очень надеюсь к тому времени увидеть твой выпускной проект в черновом виде. Если этого не случится — боюсь, придется тебя исключить.

Я едва разбираю, что она говорит. Я распадаюсь на части. В моей голове и в руках вибрирует музыка, и я взорвусь, если сейчас же не выпущу ее наружу.

Хватаю гитару. На часах 3:21. Осталось всего тридцать девять минут. К счастью, в коридорах почти никого. Я мчу сломя голову, не глядя по сторонам, не глядя под ноги, но вдруг спотыкаюсь обо что-то и падаю — ударяюсь об пол сразу коленями, грудью и подбородком. Гитара грохается рядом и отлетает в сторону.

Правое колено звенит от боли. Во рту привкус крови, но мне все равно. Главное — гитара. Она принадлежит Натану, и я обещала ее беречь. Это «Хаузер» сороковых годов. Я подкатываюсь ближе к чехлу. Открыть его удается не с первой попытки — руки дрожат. Наконец я справляюсь с молнией и обнаруживаю, что все в порядке. Гитара цела. Снова застегиваю чехол, вздыхаю с облегчением и остаюсь лежать на полу, потому что встать нет сил.

— Упс.

Я поднимаю взгляд. Купер. Он пятится от меня по коридору и хихикает. С ним Арден Тоуд.

Все понятно. Подножка. Возмездие за утренний наезд.

— Ты бы поосторожнее, Анди. Так можно шею свернуть, — говорит он.

Я качаю головой.

— Не, безмазняк. Я пыталась. Но я ценю, что ты хотел поспособствовать, Куп.

С моей губы капает кровь.

Купер замирает на месте, подавившись смешком. Теперь он выглядит смущенным, даже испуганным.

— Долбанутая, — шипит Арден и тащит его за локоть.

Я кое-как встаю и хромаю дальше по коридору. Сворачиваю за угол. Ну наконец-то. Я распахиваю дверь.

Натан отрывает взгляд от нот и улыбается.

— Как живешь, крейзи даймонд?

— Крейзи, как всегда, — отзываюсь я. Получается хрипло.

Его кустистые брови ползут вверх. Глаза, которые из-за очков кажутся огромными, изучают мою разбитую губу и испачканную в крови руку. Он пересекает класс и берет с подставки гитару.

— Сыграем, да?

Я вытираю губу рукавом.

— Сыграем, Натан. Сыграем. Сыграем.

Я всегда возвращаюсь домой длинным путем.

С Пьерпонта по Уиллоу и дальше по улицам, сохранившим дух старого Бруклина. Затем направо, на улицу Крэнберри. Я там живу.

Но сегодня холодно, я иду низко опустив голову и так увлеченно перебираю в воздухе аккорды первой сюиты, что случайно сворачиваю на Генри.

Мы с Натаном играли несколько часов. Прежде чем начать, он достал из кармана носовой платок и протянул мне.

— Что стряслось?

— Упала.

Он посмотрел на меня поверх очков. У этого взгляда неизменный эффект сыворотки правды.

— Бизи заговорила о Трумене. И о гештальте. И дальше как-то пошло-поехало…

Кивнув, Натан сказал:

— Это словечко, «гештальт»… дурацкое, да? Бах не верил ни в какой гештальт. И Гендель не верил. И Бетховен. Только американцы вечно носятся со своими гештальтами. Потому что американцы как дети малые, легко ведутся на всякую чушь. Бах верил, что надо писать музыку, да?

Он продолжал смотреть на меня в ожидании ответа.

— Да, — отозвалась я.

Потом мы играли. Я была откровенно не в форме, но он меня не щадил и чертыхался, как пират, всякий раз, как я запарывала перебор или сбивалась с ритма. Когда мы закончили, было уже восемь.

На зимних улицах холодно и темно. Со всех сторон цветные фонарики подмигивают праздничным божествам. Зеленые с красным — Рождеству и Санта-Клаусу. Синие — Иуде Маккавею и Хануке. Белые — королеве стиля Марте Стюарт[8]. Мне приятно чувствовать морозный воздух щеками.

Я выжата как лимон.

И оттого спокойна.

И оттого же — рассеянна.

Потому что внезапно передо мной вырастает Темплтон.

Когда-то здесь был отель «Сент-Чарльз», а сейчас это просто жилая многоэтажка. Восемьдесят этажей ввысь, два квартала вширь — ее уродливая тень пожирает все вокруг днем и ночью. Витрины первого этажа всегда сияют, даже когда магазины закрыты. Здесь продают базиликовый сорбет, пастилу из айвы и еще кучу непонятно чего и зачем. На верхних этажах — элитные квартиры, цены от полумиллиона.

Почти два года я не подходила так близко к Темплтону. Я застываю на месте и смотрю на него в упор. Но вижу «Сент-Чарльз». Джимми Башмак говорит, что когда-то он славился своей роскошью. В тридцатых. На крыше были бассейн с морской водой и прожекторы, светящие в небо. В ресторане наверху любили пообедать «Доджерсы», гангстеры выгуливали тут хорошеньких танцовщиц, а музыканты до рассвета играли свинг.

Два года назад роскоши уже не было и в помине. Здание разваливалось на глазах. Что-то уничтожил пожар. В сохранившейся части жили алкоголики и безработные на пособии. У подъезда ошивались торговцы наркотой. По коридорам рыскали ворюги. Двери всегда были распахнуты, и вход напоминал оскаленную пасть, из которой несло плесенью, кошачьей мочой и запустением. Кроме запахов помню еще звуки. Какой-то жесткач, грохочущий из бумбоксов, вопли многодетной миссис Ортеги, репортаж о матче «Янкиз», хрипящий из допотопного приемника миссис Флинн. Но ярче всего я помню голос Макса. Он до сих пор кричит в моей голове, и его никак не заткнупгь.

— Я — Максимилиан Эр Питерс! Я неподкупен, неумолим и несокрушим! — кричит он. — Грядет революция, дети мои! Грядет революция!

Вот он, тот самый тротуар. Я хочу отвести взгляд, но не могу. Здесь все и случилось. Прямо здесь, в нескольких шагах от меня. Возле той длинной трещины с изломами, откуда Макс шагнул на проезжую часть, увлекая за собой Трумена.

Кровь давно смыли дожди, но я до сих пор вижу, как она лепестками растекается под маленьким изувеченным телом моего брата. И в этот момент тоска, которая всегда живет во мне свернувшись жгутом, разворачивается с такой силой, что, кажется, сейчас разорвет мое сердце и от меня останутся одни мелкие клочки.

— Хватит, — шепчу я зажмурившись.

Когда я снова открываю глаза, я вижу брата. Он не умер. Он стоит на дороге и смотрит на меня. Этого не может быть. Но он тут, передо мной. Господи, вот он! Я бросаюсь на дорогу.

— Трумен! Прости меня, Тру! Прости меня! — Я рыдаю, протягиваю к нему руки и жду, что он ответит мне: успокойся, это был кошмар, но теперь он закончился, и все будет хорошо.

Вместо его голоса раздается скрежет тормозов. Я оборачиваюсь. На меня несется машина.

Мои инстинкты кричат: беги! Но я стою как вкопанная. Пусть это случится. Я хочу, чтобы тоска прекратилась. Машина истерично тормозит и становится поперек дороги. Запах горелой резины. Чьи-то крики.

Женщина, которая была за рулем, выскакивает на дорогу и хватает меня за куртку. Ее бьет дрожь, в глазах стоят слезы.

— Идиотка! — кричит она. — Я же могла тебя задавить!

— Жаль.

— Непохоже, что тебе жаль!

— Жаль, что не задавили.

Она отпускает меня и делает шаг назад.

Вокруг останавливаются машины. Кто-то сигналит. Я ищу глазами Трумена, но он исчез. Конечно. Его здесь и не было. Это все таблетки. Доктор Беккер предупреждал, что могут начаться глюки, если переборщить с дозой.

Я хочу поскорее убраться отсюда, хотя бы уйти с проезжей части, но меня так трясет, что я едва волочу ноги. На тротуаре какой-то мужик стоит и таращится на меня. Я показываю ему средний палец и плетусь домой.

— Мам? — Я распахиваю дверь.

Тишина. Это плохой знак.

Я пробираюсь через прихожую, расшвыривая ногами почту на полу. Счета. Еще счета. Письма от риелторов, которые предлагают выгодно продать наш дом. Открытки из галерей. Очередной выпуск «Жертвоприношения» — дурацкого школьного альманаха с прозой и стихами учеников. Письма отцу — от тех, кто еще не знает, что он больше года назад переехал в Бостон, чтобы заведовать отделением генетики в Гарварде.

Мой отец — именитый генетик. Его знает весь мир.

Моя мать — потеряла рассудок.

— Мам, ты где?

По-прежнему тишина. Я чувствую, как пульс начинает бить тревогу, и бегу в гостиную.

Она там. Не стоит босиком во дворе, разглядывая снег в своих ладонях. Не бьет посуду на кухне. Не лежит на кровати Трумена, свернувшись в позу эмбриона. Она сидит за мольбертом и пишет. Я вздыхаю с облегчением и целую ее в лоб.

— Как ты?

Она кивает и гладит меня по щеке, не отрывая взгляда от холста.

Я хочу, чтобы она спросила, как у меня дела. Хочу рассказать о случившемся на Генри-стрит. Хочу услышать: никогда так больше не делай. Хочу, чтобы она на меня накричала. Чтобы обняла и прижала к себе. Но она не может.

Она пишет очередной портрет Трумена. Их уже не сосчитать. Они висят на стенах, стоят на стульях и на пианино. Лежат стопкой у входа в комнату. Мой брат повсюду, куда я ни взгляну.

На полу в кучах стружки валяются инструменты. Она любит сама делать подрамники. Везде разбросаны мятые тряпки и выдавленные серебристые тюбики. Тут и там на полу пятна краски. Я чувствую запах масла. Это мой самый любимый в мире запах. Я вдыхаю его — и на долю секунды все становится как прежде, когда Трумен еще был жив.

Зябкий осенний вечер, идет дождь. Мы сидим в гостиной — мама, я и Трумен. В камине горит огонь. Мама пишет очередной натюрморт. Они у нее такие замечательные. Про тот, что висит в музее Метрополитен, критик из «Таймс» как-то написал: «самодостаточный маленький мир». Однажды она нарисовала крохотное гнездо с голубым яйцом, уютно свернувшееся под изгибом старинной швейной машинки. В другой раз — опрокинутую корзинку с шитьем, из которой рассыпались катушки, окружив кофейную чашку со щербинкой. На моей любимой картине — красный амариллис и музыкальная шкатулка. Трумен похож на маму, он всегда что-нибудь рисует, пока она за мольбертом. А я играю на гитаре. В комнате темнеет, дождь превращается в ливень, но нам все равно. Мы вместе, сидим в свете камина, мы — самодостаточный маленький мир.

Иногда отец сидел с нами. Он возвращался домой поздно, усталый, с красными глазами, пахнущий аптекой. Бесшумно входил в гостиную и садился на краешек дивана. Как гость. Как застенчивый наблюдатель.

— Слышь, Ард! Твоя ехидна дома?

Это Тилли Эпштейн из Слейтера кричит через дорогу, завидев Арден.

— В клинике, — отвечает Арден, откидывая назад копну светлых волос.

Она вышагивает в сторону дома по субботней улице, и головы поворачиваются вслед ее загорелым ногам, замшевым сапожкам и микроминиюбке. Ее бедра обхватывает широкий пояс со сверкающей пряжкой PRADA — это переводится как «У меня комплексы». Она только что вышла из гастронома с диетической колой, пачкой сигарет и минералкой «Эвиан». Первое и второе — ее завтрак, а вода — для бульбулятора. Ведь та, что из-под крана, такааа-аая вредная!

— Че, на предмет ботокса?

— Не, на предмет прочистки мозгов.

Мамаши, которым колют ботокс, — неудобная порода. Укол не занимает много времени. Полчаса в клинике, потом шопинг, потом ланч — и все, она возвращается домой и палит вашу тусовку в самый разгар, когда всех уже вштырило. Полный облом.

Другое дело — мамаши, которые желают реабилитироваться после интоксикации или душевных травм. Обычно они летят для этого в Калифорнию, где их ждут очистительные клизмы, юрты, благовония и слезные разборки с внутренним ребенком. Все это, конечно, болезненно, но однозначно проще разборок с ребенком внешним.

— Клево! Значит, бухаем у тебя?

— Не получится. Дома торчит спец по фэн-шую. Говорит, у нас вся карма засорилась.

Специалист по устранению засора кармопровода. Такое встретишь только в Бруклин-Хайтс.

— У Ника сегодня какая-то туса, — вспоминает она.

Тилли довольно хлопает в ладоши и сворачивает в клуб йоги.

Я продолжаю путь по тротуару, держась на достаточном расстоянии от Арден, чтобы не пришлось с ней разговаривать, и тут из фалафельной «Мабрук» выходит парень, хватает Арден и неаппетитно целует в губы. Это ее бойфренд. Его зовут Ник. Он тоже учится в Св. Ансельма.

Вообще-то он Ник Гуд, но ребята называют его Ник Невиновен, потому что адвокаты его отца раз за разом произносят эту фразу перед судьей. Ника судили за вождение в нетрезвом виде, за ношение наркоты, за то, что три утра кряду блевал в «Старбаксе», а также за совершение акта мочеиспускания с горки на детской площадке Пьерпонт-стрит. Он англичанин. Его отец и мачеха, сэр и леди Гуд, разводят попугаев.

На зимнем солнце растрепанные кудри Ника блестят как золото. И щетина на подбородке тоже. Сапоги, килт, футболка с длинными рукавами. Он без куртки, хотя на дворе декабрь. Красавцам незачем ходить в куртках. Их греет всеобщее внимание.

Оторвавшись от Арден, Ник замечает меня. Он тут же подскакивает, хватает меня за руку и поет «Я хочу Анди» на мотив «I Want Candy»[17].

У него умопомрачительный голос, рокочущий и хрипловатый. От него пахнет вином и куревом. Внезапно он перестает петь и спрашивает, приду ли я к нему на тусовку.

— Ники, блин! — выкрикивает Арден, явно нервничая.

— Спокойно, Ард, — отзывается он через плечо. — Ард такая страстная женщина, — шепчет он мне и лыбится.

Он забирает у меня пакеты и ставит их на тротуар. В одном лежат сэндвичи, в другом — семнадцать тюбиков синей краски разных оттенков. Мама все еще бьется с глазами Трумена. К утру она едва не довела себя до срыва, мне с трудом удалось ее успокоить. Я объяснила, что у нее просто неправильные краски, и пообещала заскочить в лавку для художников, чтобы купить правильные.

Ник берет меня за руки и упирается лбом в мой лоб.

— Приходи сегодня. Я благородных кровей, а ты бродяга безродная, так что делай, как я велю. Сыграешь на гитаре, развлечешь меня. Моя жизнь трындец как скучна.

— Приглашаешь меня в придворные шуты? Какая честь, какая жесть.

— Соглашайся, чудовище. Ты злоязыкая маленькая ведьма с черной душонкой. Самая интересная штучка в целом Бруклине.

Я закатываю глаза.

— Ты сколько сегодня выкурил? Кило шишек за раз?

— Ну приходи. Я жажду тебя видеть… — Он лезет целоваться, его губы касаются моих.

Это он зря. Совсем зря. Я его отталкиваю.

— Чувак, я тебе не редька.

— Чего?

— Редьку знаешь? Горькая такая дрянь. Ты же трахаешь богинь, а они такие сладкие, что вкусовые рецепторы притупляются. И вот когда становится приторно, хочется перебить это чем-нибудь горьким.

Ник ржет как больной. Под обкуркой кто угодно покажется шутником. Даже Леттерман[18].

— Ладно, мне пора. — Я делаю шаг в сторону.

— Анди, ну подожди.

Я не хочу стоять здесь. Не могу. Мне не по себе от сочетания Ника и Генри-стрит. Он-то почти ничего не помнит. По крайней мере так он сам утверждает. Мне, правда, кажется, что он как раз помнит все, потому и дует не прекращая.

Я успеваю отойти совсем недалеко, когда он кричит мне вслед:

— Я выдам тебе гитару моего крестного.

Ого. Тяжелая артиллерия. Крестный Ника — не кто-нибудь, а сам Кит Ричардс.

Я поворачиваюсь.

— Ник, чего тебе от меня нужно, а?

Это звучит почти по-хамски.

— Она офигительная, — продолжает Ник. — Он на ней сочинил «Angie»[19].

— Серьезно, вот что тебе нужно? Секс? Вряд ли, тебе и так все дают. Колеса? У тебя у самого таблеток больше, чем в аптеке. О, может, тебе просто надо помочь с французским?

— Он подарил мне ее месяц назад, когда я был в Англии, — не унимается Ник. Теперь в его голосе сквозит мольба.

И я чуть не срываюсь. Я хочу бросить ему в лицо — что ему так сильно от меня нужно. Прощение. На секунду марево дури рассеивается, и я вижу в его глазах боль. Поэтому я молчу и терплю его. Этого ему мало, но на большее меня не хватит.

— Да врешь ты все, — говорю я. — Это не дяди Кита гитара. Ты ее в интернете купил.

Он улыбается.

— Не. Она правда его.

— Да? А что за марка? — спрашиваю я сощурившись.

— Ну… Фендер-фигендер какой-то… Не, стоп, это Пол Гибсон, кажется… Стратобластер или как бишь его. Блин, да не помню я, что там за марка! Но это его гитара, клянусь. Хочешь, я ему позвоню, он сам тебе скажет. Реально, он мне ее подарил. Приходи — дам поиграть.

— Окей. Приду.

Я беру свои пакеты, прощаюсь и спешу мимо Арден. Если бы взгляды могли испепелять, от меня бы уже остался один пшик.

— Спасибо за приглашение, — говорю я, обращаясь к ней. Но Арден не снисходит до ответа. Она бережет слова для Ника.

— Чего ж ты не завалил ее прямо на тротуаре, Ник? Тебе же так хотелось. Думаешь, я слепая?

— Отвянь, Арден. Башка от тебя трещит.

Ах. Милые бранятся.

Я улыбаюсь, сворачивая на свою улицу. Перспектива зимних каникул уже не кажется такой унылой. Я решаю набрать Виджея — спросить, не пойдет ли он со мной к Нику. Помимо гитары, которую я очень хочу подержать в руках, на вечеринке будет куча других прекрасных соблазнов: скучающие мальчики-мажоры, ревнивые девочки-мажорки, прорва нелегальных веществ. Может, даже заряженный пистолет.

Это если мне повезет.

Увы. Мне не повезло. Совсем. Вечеринка — дерьмо. В прямом смысле слова. Я и десяти минут не провела в доме Ника, а жидкая белая струйка уже шлепнулась мне на плечо. Я поднимаю голову. На люстре сидит огромный зеленый попугай и чистит перышки.

Руперт Гуд, отец Ника, подхрамывает ко мне с кухонным полотенцем в руке.

— Яго, разбойник! — восклицает он, потрясая костылем. — Я сверну тебе шею! Общиплю, выпотрошу и запеку в духовке!

— Глупый господин! — кудахчет Яго и улетает портить вечер кому-то еще.

— Прости, дорогая, — произносит Руперт. — Эта птица — настоящая дрянь. Позволь-ка…

Руперт — актер. Он играл всех мыслимых шекспировских героев, снялся в куче авторских фильмов, а после четырех или пяти «Гарри Поттеров» стал звездой. Он больше не может играть, потому что весь трясется. Но голос у него по-прежнему завораживающий. До его голосовых связок болезнь Паркинсона еще не добралась.

Он вытирает с моего плеча помет, а я озираюсь. Обои в потеках, потолок в трещинах. На стене — выцветшая картина в потрепанной раме. На чьей-то куртке дрыхнет терьер, от него разит псиной. Повсюду разложены стопки сценариев. Если бы этот дом принадлежал кому-то другому, его отправили бы под снос. Но здесь живет сам Руперт Гуд, поэтому про дом пишут в «Воге».

— Что-то ты пропала, — говорит Руперт. — Раньше я часто видел вас с Марианной в кафешке на Крэнберри. Вы всегда заказывали кофе на вынос.

Он дружит с моей матерью. Точнее, дружил. Когда она еще была способна на дружбу.

— Просто куча дел навалилась. Выпускной проект, заявки в колледж, сами понимаете.

Руперт знает, что я вру.

— А по-честному, Анди? Как ты? — спрашивает он и пытливо смотрит на меня.

— Да нормально. — Я отвожу взгляд. Ему правда не все равно. И именно поэтому я не буду с ним откровенничать.

— Нормально? Позволь тебе не поверить, — произносит он. — Я, знаешь, когда думаю про тот день, всякий раз вспоминаю монолог Лира над мертвой Корделией. «Зачем живут собаки, лошадь, крыса — в тебе ж дыханья нет? Ты не вернешься!..»[20] Я нахожу большое утешение в работах мастера. А ты не пробовала? Шекспир задается такими глубокими экзистенциальными вопросами…

— Губка Боб Квадратные Штаны тоже ими задается. Но что-то у обоих напряг с глубокими экзистенциальными ответами.

Руперт смеется, хотя глаза у него грустные.

— Ник по тебе скучает. И я скучаю, — говорит он и обнимает меня. Люди часто меня обнимают. Видимо, это должно как-то помогать. По крайней мере им.

— Ладно, беги веселись, — улыбается Руперт и протягивает мне розовый бумажный зонт.

— Руперт, здесь не то чтобы солнечно.

— Это твой щит от пернатых, дорогая. Эдмунд, наш новичок, — сволочь похлеще Яго.

Я раскрываю зонт и брожу из комнаты в комнату, чувствуя себя как Чио-Чио-сан в поисках Пинкертона. Половина моих одноклассников торчат на кухне. Кругом пустые бутылки, смятые сигаретные пачки, попугаи и бумажные зонтики. Ника нигде не видно.

Кто-то протягивает мне бокал вина, я отказываюсь. Алкоголь плохо сочетается с моими таблетками. Смешивать то и другое — значит нарываться на побочки.

Я села на таблетки год назад. Меня отправили к психиатру, доктору Беккеру, потому что я не могла есть, спать и ходить в школу. Психиатра посоветовала Бизи, а отец заставил меня записаться на прием, пригрозив, что запретит заниматься с Натаном, если я откажусь. Предполагалось, что я буду обсуждать с доктором Беккером свои переживания, но я едва сказала ему пару слов, точнее три слова: «Пустая трата времени». Спустя несколько недель таких сеансов доктор Беккер прописал мне паксил. Потом золофт. Они не помогли, и тогда он посадил меня на трициклик, который я принимаю до сих пор. Если и это не сработает, придется пить антипсихотики.

Я продолжаю бродить по дому Гудов в поисках Ника. Мне жалко, что Виджей не пришел, — без него не с кем поговорить. Но сегодня субботний вечер и начало зимних каникул, самое время поработать над выпускным проектом. Он у него называется «Атом и Ева: технология, религия и битва за XXI век». Виджей уже умудрился взять интервью у пяти мировых лидеров.

Заглядываю в гостиную. Грохочет музыка. Кто-то обжимается на диване, кто-то на стуле, кто-то на полу. Над каминной полкой висит огромное черно-белое ню авторства Стивена Мейзела[21]. На снимке — леди Гуд IV. Ей двадцать три года. Она фотомодель. И ее почти никогда не бывает дома. Руперт это объясняет так: «Женщине с такой грудью дозволено вести себя, как ей заблагорассудится».

Отправляюсь в библиотеку. Здесь Шива Мендес показывает слайды своей последней концептуальной инсталляции. Она называется «Пустота»: шестьдесят пять бутылок слабительного и какой-то непередаваемый видеоряд. Это часть ее выпускного проекта. Инсталляция будет демонстрироваться в музее Уитни, в рамках выставки молодых художников. Бендер Курц, который второй раз за год выписался из наркологической клиники, рассказывает о своем проекте — книге мемуаров о зависимости. У него уже наклюнулся издатель. Теперь он пытается протолкнуть это дело киношникам. Он сидит и хвастается какой-то девице:

— Мой агент весь в предвкушении, сам Уэс заинтересовался!

Одноклассники меня страшно утомляют. До боли, до тошноты, до безумия. Когда я их слушаю, хочется лечь на пол и отрубиться лет на двадцать, но это не вариант — ковер весь заляпан птичьим дерьмом. Тогда я решаю свалить. Ника по-прежнему нигде не видно. По крайней мере на первом этаже. Может, он наверху, но я, пожалуй, не решусь соваться в спальни этого дома. Я выхожу в коридор, и кто-то внезапно обнимает меня за талию, а к моему затылку прижимаются чьи-то губы. Вкрадчивый голос произносит:

— Я знал, что ты появишься. Только к кому ты пришла на самом деле? Ко мне? Или к моей гитаре?

— Разумеется, к гитаре.

— Жестоковыйная сирена! — мурлычет он, шутливо дергая меня за сережку, и протягивает мне гитару. Вот так, буднично — как люди делятся сигаретой или жвачкой.

— И что, прямо можно поиграть? — спрашиваю я. Шепотом.

— Да легко, — отвечает он, не обращая на гитару никакого внимания. Подлетает Арден, что-то щебечет ему на ухо и тычет пальцем в сторону кухни. Через секунду они исчезают, а я остаюсь с гитарой Кита Ричардса. Держать ее в руках — ощущение одновременно потрясающее и жутковатое, словно это мешок с алмазами. Или живая кобра. Или бомба.

Я перебираю струны. Пальцы на грифе складываются в ля минор, затем в мисептаккорд, затем соль — начало «Angie», — но я почти не слышу звука, потому что вокруг все шумят. Я бегу наверх, на второй этаж, потом на третий. Люди повсюду, и я продолжаю бежать, пока не добираюсь до крыши.

Здесь свалена в кучу старая садовая мебель. И ни души. Усевшись на колченогий стул, я накидываю на себя гитарный ремень. Я недостойна этой чести, совсем недостойна, но это соображение останавливает только лучших из нас. Так что я начинаю играть. Сначала «Angie», потом другое из «роллингов» — «Wild Horses» и «Waiting on a Friend».

Мои пальцы уже синеют от холода, но я играю, пока музыка не накрывает меня с головой, играю, пока не превращаюсь в музыку сама — в ноты, аккорды, мелодию, гармонию. Мне больно, но это ничего. Зато когда я — музыка, я — не я. Нет тоски. Нет страха. Нет отчаяния. Нет вины.

Спустя час с лишним я засовываю руки в карманы и решаю пройтись по крыше, глядя в ночное небо. Звезд не видно. В Бруклине их почти не бывает. Их пожирает иллюминация. Зато отсюда виден Темплтон. Темный и уродливый. Окна новеньких квартир на верхних этажах радостно горят. Кое-где мигают наряженные елки. Трумен погиб как раз перед Рождеством. Было холодно. Витрины переливались цветными огнями. На углу мужик продавал елки. Где-то пели рождественские хоралы. Макс стоял на тротуаре и кричал.

Я не помню, как прошло само Рождество в том году. Помню только, как разбирала елку. Это было в апреле. Она вся порыжела и осыпалась. Под ней лежали нетронутые подарки. Никто не хотел их распаковывать, так что отец засунул их в мусорные мешки и отнес в благотворительную лавку.

От меня до края крыши — десять шагов. Я отсчитываю их один за другим и останавливаюсь на краю. Подо мной улица. И кажется, что это так просто — еще шаг, и все кончено. Больше никакой боли, никакой ярости, ничего.

Голос за моей спиной произносит:

— Слушай, не надо. Правда. Не надо.

Я поворачиваюсь.

— Почему?

Ник говорит:

— Мне будет тебя не хватать. Ну и всем остальным тоже.

Я начинаю ржать.

— Ну ладно, ладно, но по гитаре-то я точно буду скучать. Если решишь прыгать, оставь ее тут, хорошо?

До меня доходит, что я до сих пор стою с гитарой Кита Ричардса на шее. Я могла забрать ее с собой, и она разбилась бы вдребезги. Эта мысль ввергает меня в ужас. Я делаю шаг к Нику.

— Черт, прости, пожалуйста, Ник…

Моя нога скользит по льду, я теряю равновесие и кричу, а Ник хватает меня за руку — кажется, что сейчас мы оба рухнем вниз, но в последний момент он резко дергает меня на себя, и мы удерживаемся на крыше.

Он отпускает меня и начинает орать. Со всей дури. Его голос хрипит и надламывается. Я не могу разобрать слова: в ушах стучит кровь. Хочет, чтобы я ушла? Я снимаю гитару и опускаю на бетон.

— Нет уж, подними! — требует Ник. — Подними и сыграй что-нибудь. Хоть какой-то от тебя толк будет. Обоих нас чуть не угробила!

И я играю дрожащими руками. Получается фигово, но я пытаюсь изобразить «You Cant Always Get What You Want», потому что это кажется уместным. Потом играю «Far Away Eyes». Потом «Fool to Cry»[22]. А потом прерываюсь, чтобы согреть руки.

Ник молчит. Я решаю, что он все еще злится или думает, что я бездарность, но он вдруг произносит:

— Это очень круто. Сыграй еще.

— Не могу. Пальцы задубели.

Он подходит, берет мои руки и дышит на них. Его дыхание сладко пахнет вином и теплом. Он весь хорошо пахнет. И выглядит. И когда он берет мое лицо в ладони и целует меня, это тоже оказывается хорошо.

На мне все еще висит гитара. Я ее снимаю, чтобы не мешала прижаться к нему. Хочу почувствовать его дыхание на своей шее. Почувствовать тепло его кожи. Почувствовать хоть что-нибудь, кроме тоски.

Держи меня, шепчу я беззвучно. Держи меня здесь. На этой земле. В этой жизни. Сделай, чтобы я захотела тебя. Захотела хоть что-нибудь. Пожалуйста, сделай.

И тут раздается:

— О-фи-геть.

Это Арден. Она тоже поднялась на крышу.

— Ник, какой же ты засранец!

— Арден, ну ты чего… это просто так… мы, это, короче, она расстроилась, и я…

Арден запускает в него пивной бутылкой, которая разбивается о трубу за его спиной. И тогда начинается ор.

— Тебе лучше уйти, — бросает мне Ник.

И я ухожу. Скорее. Три пролета вниз по лестнице, прочь из дома. Я уже прошла половину Пайнэппл, а крики все еще слышны.

— Да как ты мог! Тебе на меня совсем наплевать, да?

— Я же сказал, ничего не было!

Ну конечно. Совсем ничего. И почему я не спрыгнула, пока был шанс?

— Мам?

Я распахиваю дверь и захожу в дом. Молчание.

В этом нет ничего необычного, но зачем-то повсюду включен свет.

— Почему так ярко? — бормочу я. И снова зову: — Мама?

Со стороны гостиной раздаются шаги. Четкие и быстрые.

— Где ты была?

Я застываю как вкопанная.

Тот же голос и те же слова я услышала, когда погиб Трумен. Но тогда это был крик. Один и тот же вопрос — снова и снова.

— О, привет, пап. Сколько лет, сколько зим. Как там дела в мире макромолекул?

— Где ты была?

— На вечеринке у Гудов.

— У Гудов? Господи. Анди, ты же не встречаешься с Ником?

— Нет.

— Какое счастье.

— Я встречаюсь с Рупертом.

Он мрачнеет.

— Это, по-твоему, смешно? Что ж ты все время такая…

Дрянь? Хамка? Тогда понятно, почему мы стоим сейчас в пяти шагах друг от друга — не обнимаемся, не здороваемся, не спрашиваем, как дела, хотя не виделись уже четыре месяца. А все потому, что я дрянь, а не потому, что мы друг друга ненавидим.

— …такая язва! Твое поведение неприемлемо! Почему ты мне не позвонила и не рассказала?

— Про вечеринку у Ника?..

— Про школу! Про твои оценки. Про картины. Про мать. Почему ты ничего о ней не говорила?

Я пугаюсь.

— Что случилось? Где она? Она знает, что ты здесь?

Мне страшно, что он ее расстроил. Он это умеет. Я бросаюсь в гостиную. К моему облегчению, она сидит и пишет картину. Просто пишет картину.

— Привет, мам, — говорю я. — Ты голодная? Хочешь мюсли?

Она качает головой.

— Пап! Мюсли?

— Нет, я…

— Могу тост поджарить.

— Я хочу услышать объяснение вот этому! — кричит он, обводя комнату рукой.

— Это картины. Мама у нас художница, ты что, забыл?

Он медленно поворачивается вокруг своей оси.

— Здесь все стены увешаны картинами. Сплошняком.

Это правда. Она уже начала приколачивать их к потолку.

— Около двух сотен, не меньше, — говорит он. — И на каждой Трумен. Давно это с ней?

— Не знаю. Несколько месяцев.

— Месяцев?!

— Слушай, ей так лучше. Когда она пишет, она не плачет, и не кричит, и не крушит все вокруг, понимаешь? Что тебе вообще нужно, пап? Ты зачем приехал?

Он переводит взгляд на меня и несколько секунд смотрит молча и растерянно.

— Мне пришло письмо из твоей школы. Я хотел с тобой о нем поговорить. Двадцать раз звонил. Никто не брал трубку. Я оставлял сообщения, ты не перезванивала. Пришлось садиться на самолет. Мисс Бизмайер жалуется, у тебя непроходные баллы по всем предметам. Ты на грани отчисления. Что происходит, Анди? Ты пьешь свои таблетки?

— Да, я пью свои таблетки, и, чисто ради справедливости, — у меня не по всем предметам непроходные баллы. По музыке с оценками полный порядок. Бизи, конечно же, об этом не сообщила?

Он не слышит меня. Или притворяется, что не слышит.

— Два года назад ты была круглой отличницей. Ты выигрывала призы на конкурсах по французскому и по биологии.

— И по музыке.

— Я не понимаю, что случилось. Объясни мне.

Я в изумлении смотрю на него.

— Ты это всерьез сейчас спрашиваешь? Тебя что, Альцгеймер хватил?

Несколько секунд он молчит. В тишине слышно только шуршанье кисточки по холсту и тиканье часов над камином.

Наконец он произносит:

— Черт побери, Анди, Трумена больше нет.

— Я в курсе.

— Ты должна его отпустить.

— Совсем как ты, да? Новая жизнь — и никаких сожалений.

— Твой брат умер. Он умер, а не ты!

— Да, я знаю. Какая жалость, правда? Для всех вокруг.

Он опускается на стул как человек, которого толкнули со всей силы, и закрывает лицо руками.

— Господи, что мне теперь делать? — глухо спрашивает он.

Вот она, сцена воссоединения. Здесь я должна броситься ему на шею, он заключит меня в объятия, и мы будем плакать чистыми серебряными слезами, после чего все наладится. Я стою и жду, когда начнется душещипательная музыка. Какие-нибудь скрипки. Дешевая голливудская слезовыжималка. Но ничего не происходит. И не произойдет. Я хорошо это сейчас понимаю. Я тщетно ждала два года.

Отец опускает руки и спрашивает:

— Когда начинаются каникулы?

— Сегодня.

— А когда назад в школу?

— Пятого.

Он достает свой блэкберри и пару секунд что-то в нем ищет.

— Отлично, — заключает он, — все складывается. Все очень даже складывается. Я могу взять тебя с собой.

— Мы это уже проходили. Ничего хорошего. Твоя Минна меня терпеть не может.

— Я говорю про Париж. Я лечу туда в понедельник из Бостона. По работе. Если, конечно, авиакомпания не объявит забастовку, они всю неделю грозятся. Я собираюсь остановиться у Джи. У них с Лили новый дом, там куча места. Так что поедешь со мной.

Я смеюсь ему в лицо.

— Никуда я не поеду.

— Это не обсуждается, Анди. Ты едешь в Париж, берешь с собой ноутбук. Мы проведем там три недели. Как раз достаточно времени, чтобы составить черновик выпускной работы.

— Ты ничего не забываешь? А как же мама? Что, мы просто бросим ее тут одну?

— Твоя мать ложится в клинику, — сообщает он мне.

Я смотрю на него и не нахожу слов.

— Я позвонил доктору Беккеру, как только приехал. Он устроит ее в «Арчер-Ранд». Это хорошая клиника. У них эффективная программа реабилитации. Можешь собрать ее вещи? Я повезу ее завтра с утра…

— Зачем? Зачем это надо?! — Я не на шутку злюсь. — Ты никогда не приезжал, когда был нужен. А теперь ты не нужен, и — здравствуйте! Знаешь что, тебя никто не звал. Мы прекрасно справляемся. У нас все хорошо. У нас без тебя всегда все было хорошо.

— Хорошо? — Он тоже начинает злиться. — Ты это называешь хорошо? Дом превратился в помойку. Твоя мать повредилась умом. Тебя исключают из школы. Ничего нет хорошего, Анди. Ничего!

— Я никуда не поеду. Делай что хочешь.

Я хватаю рюкзак и направляюсь к выходу.

— Куда ты? Анди! Анди, я с тобой разговариваю!..

Из гостиной раздается грохот.

— Марианна! Что случилось? — кричит отец и бежит в гостиную.

— Я не поеду в Париж! — говорю я, захлопывая за собой дверь. — И вообще никуда с тобой не поеду. Никогда.

На бруклинских улицах холодно.

Я стою на углу Крэнберри и Генри.

В витрине гастронома светится толстый неоновый Санта. Под его лыбящейся рожей моргают буквы: «Хо! Хо! Хо!»

Гастроном закрыт. Фалафельная тоже. В окне соседней химчистки — часы, показывающие время в разных городах мира. Они сообщают мне, что в Лондоне 5:35 утра, а в Праге 6:35.

Мне нужно куда-то зайти, иначе я замерзну насмерть. Забыла надеть куртку. Я дышу на пальцы и обхватываю себя руками. На миг представляю, как хорошо было бы вернуться домой, развести огонь в камине, сделать какао, а потом сесть и поговорить с родителями. Обо всем.

Неоновый Санта отвечает мне: «Хо! Хо! Хо!»

Я снова смотрю на часы. В Рейкьявике 5:36 утра. В Эр-Рияде — 8:36. Эр-Рияд… Интересно, воскресенье — рабочий день в Саудовской Аравии? Если да, значит, король Абдулла уже проснулся и Виджей Гупта будет до него дозваниваться.

Я направляюсь на Хикс-стрит. Дом 32 — невысокий, со статуей бога Ганеши у крыльца. В окнах темно, только на втором этаже горит свет. Там Виджей. У него на голове наушники. Я нашариваю в кармане несколько монеток и кидаю в стекло. Одна попадает.

Виджей подходит к окну и машет мне. Пару минут спустя открывается дверь. Он говорит, что дозвонился до Кабула и как раз ждет на линии.

В коридоре темно, но свет мы не зажигаем. Я поднимаюсь следом за ним по лестнице. В его комнате пожароопасность зашкаливает. Шагу нельзя ступить, не потоптавшись по номерам «Экономиста» или «Нью рипаблик». На его ноутбуке включен канал «Аль-Джазира», на большом компьютере — «Би-би-си». Виджей — единственный известный мне человек, которому интересен весь этот дурацкий мир целиком.

Я плюхаюсь на его кровать и натягиваю на себя одеяло. Он ставит на подушку рядом со мной тарелку с самосами. Семейству Гупта принадлежат десять индийских ресторанов.

— Ну, чего нового? — спрашивает он, усаживаясь обратно за стол.

— Слушай, а можно мне… — начинаю я с набитым ртом, но тут он поднимает палец.

— Да, мэм, я уже звонил в пресс-службу, — говорит он в микрофон. — Они дали ваш номер. Нет, я не репортер. Я хочу, чтобы президент Карзай прокомментировал мою выпускную работу. Я учусь, да. В Америке. В школе Святого Ансельма. Знаете? Святого Ансельма, в Бруклине… Алло. Алло?

Он снимает наушники и чертыхается.

— Ви, я в шоке. Я-то думала, сейчас Карзай скажет талибам — подождите минутку, я тут приму звоночек. Особенно когда услышит про Ансельма.

Он смотрит на меня с укоризной. Я собираюсь спросить, нельзя ли у него переночевать, но со стороны лестницы доносятся целенаправленные шаги, потом они раздаются в коридоре, и наконец мы слышим:

— Виджей! Виииииджееей!

— Прячься, — шепчет он. — Грядет извержение родительского инстинкта.

Миссис Гупта — женщина бесстрашная. Мало ли что может делать семнадцатилетний парень у себя в комнате после полуночи — я берусь назвать далеко не одно неприличное занятие, — но она даже не стучит, она просто распахивает дверь и застывает на пороге, уперев руки в боки, сверкая глазами — истая богиня Кали в махровом халате.

— Виджей! Ты с кем это разговаривал?

— Да я по телефону.

— Я слышала два голоса! Два! Почему ты не занят уроками? Ты что, хочешь всю жизнь смешивать карри? Думаешь, в Гарвард принимают бездельников, которые днем и ночью дурью маются? Зачем ты тратишь свое время неизвестно на кого?

— Вот спасибо, миссис Гупта, — отзываюсь я. Ее вообще-то зовут Рупал. Но я ни разу не слышала, чтобы кто-то обращался к ней по имени.

— А, это ты, Анди. Что ты делаешь в постели моего сына в такое время?

— Пытаюсь вздремнуть.

— У тебя что, нет своей постели? И своего дома? Разве Виджей может так сосредоточиться на учебе? А ты сама? Жизнь вам не гульки! Нужно получать хорошие оценки. И тебе, и тебе. Знаешь, что будет, если получать плохие? А я тебе расскажу…

Виджей откидывается на стуле и издает стон.

— Ты будешь целую жизнь печь чапати для нищебродов-иммигрантов, потому что будешь еще беднее их! Будешь жить в одной комнате с десятью такими же неудачниками в каком-нибудь клоповнике на Джексон-Хайтс, потому что Бруклин-Хайтс на прожиточный минимум не потянешь! Нет, нет и нет! А что ты будешь есть? А чем платить по счетам? Это вам настоящая жизнь, а не канал «Эй-би-си»…

— «Эм-ти-ви», — поправляет Виджей.

— …где какие-то придурки в татуировках целыми днями играют на гитарах, и никто никогда не работает! — Она переводит дыхание и заключает: — Вы, дети, все-таки бессердечные. Столько беспокойства родителям доставляете!

Закончив тираду, она устремляет на Виджея взгляд, исполненный трагизма, будто ее сын — серийный убийца, а не отличник, на чьем горизонте уверенно маячит Гарвард.

— Возвращайся к себе, Анди, — говорит она. — Порядочные девушки в такое время должны сидеть дома. Твоя мама будет волноваться.

Потом она обращается к Виджею:

— А президенту Зардари ты уже звонил?

— Мам, иди уже спать! — рычит Виджей.

Миссис Гупта уходит. Виджей вздыхает:

— Мне светят зимние каникулы в Мумбае. Ей-богу, только этого не хватало. Слушай, а правда, что ты делаешь в моей постели в такое время?..

— Я хочу тебя, бэйби.

Мы оба ржем как кони. Виджей встречается с отличницей из Слейтера, красоткой по имени Кавита, которая собирается стать врачом-педиатром. Они вместе бегают в Проспект-парке. А я встречаюсь с чуваками, похожими на Джоуи Рамона. Они тоже иногда бегают. Преимущественно от охранников магазинов.

— Что стряслось-то? — спрашивает он.

— Ничего. Ты вообще о чем?

— Да у тебя вечно все не слава богу. Ты у Ника была?

— Угу.

— И как?

Я ему подмигиваю.

— Утренние газеты тебе все расскажут.

— А если серьезно?

Я хочу сказать, что действительно чуть не угодила в утренние газеты. Что никогда еще не была так близко к краю. Во всех смыслах. Буквально — мне оставался один шаг с крыши. Еще я хочу рассказать ему про отца. И про мать. И про Париж. За этим я и пришла, если уж честно. Поговорить о том, как мне страшно. Но я молчу. Потому что вот он, сидит передо мной, с наушниками на шее, среди завалов из книг и блокнотов, и ему сейчас не нужна еще одна забота в моем лице. Ни сейчас не нужна, ни потом. Ему нужно говорить с Даунинг-стрит, с Елисейским дворцом и с Белым домом. Вот на что он должен тратить свой ум и свое время.

Я поднимаюсь.

— Ладно, я пошла, — говорю. — Не провожай.

— Да оставайся. Можешь зависнуть на ночь.

Я целую его в лоб, по-быстрому, но искренне: он единственный, кто еще не бросил меня, хотя я понятия не имею почему.

— Зардари ждет звонка, — улыбаюсь я. — Не забывай, у Пакистана теперь есть бомба. Так что не зли его.

И я ухожу. Опять оказываюсь на улице, тащусь в сторону дома. Я не хочу домой, но мне холодно, я устала, и мне некуда больше идти.

Я сворачиваю на свою улицу сгорбившись, с опущенной головой, поэтому сперва ничего не замечаю. Но, подойдя к дому, я это вижу, потому что не увидеть невозможно. «ЗДОХНИ СУКА», — гласит надпись на тротуаре у моего порога. Гигантские буквы, выжатые из баллончика. Я знаю, чьих рук это дело. Во всем Бруклине есть только одна дура, способная неправильно написать слово «сдохни».

Плохо дело, но то, что я вижу рядом, еще хуже. Гитара Кита Ричардса лежит тут же, на тротуаре, разбитая на тысячу кусочков.

Что ж, все ясно: Арден меня ненавидит. Наверное, теперь и Ник тоже. Легкий петтинг стоил ему отличной гитары. А как только Арден начнет всем слать эсэмэски, меня в школе возненавидят все, кто до сих пор был равнодушен. Весь Бруклин-Хайтс. Весь штат Нью-Йорк. Все восточное побережье. Вся Северная Америка.

Внезапно Париж кажется не такой уж плохой идеей.

Такое ощущение, что все аэропорты мира принадлежат одной и той же стране. Дерьмостану. Или Блевандии.

Они все похожи. Куда ни подайся в этом мире — по приземлении увидишь асфальт, бурьян и скукоженные стаканчики из-под кофе. Мы прилетели в Орли и целый час ждали багажа, потому что грузчики бастуют. Потом сели в такси и теперь торчим в вечерней пробке возле Ранжиса, на подъезде к Парижу. С таким же успехом мы могли бы сейчас быть в Квинсе. Или в Ньюарке. Или в аду.

— Twenty-twenty-twenty four hours to go, I wanna be sedated.

— Прекрати, пожалуйста.

— Nothin' to do, nowhere to go. I wanna be sedated.

— Анди…

— Just get me to the airport, put me on a plane, hurry hurry hurry before I go insane…[23]

— Перестань!

Отец выдергивает мой левый, наушник, чтобы я не могла дальше притворяться, будто не слышу его.

— Что такое?

— Мне надо позвонить!

Его бесит, когда я пою. Его бесят «рамонзы». Моя гитара занимает слишком много места на сиденье между нами, и это тоже его бесит. Его все во мне бесит. Моя черная обводка вокруг глаз. Моя прическа. Мои железяки.

Железяки его бесят особо. В бостонском аэропорту меня пятнадцать минут обыскивали у рамок, а мы и так уже опаздывали. Рамки звенели раз шесть кряду. Мне пришлось снимать все по очереди — куртку с заклепками, ремень с черепом, браслеты, кольца, сережки…

— На войну, что ли, собралась? — спросила девушка на досмотре, глядя на кучу моего железа в пластиковом лотке. Я прошла еще раз. Рамки снова зазвенели. Отец начал закипать. Девушка похлопала меня по бокам, под мышками, даже велела снять носки. Потом провела пальцами вокруг моего воротника.

— Что это? — спросила она и за ленту вытащила у меня из-за пазухи ключ.

Я не хотела его снимать, но выбора не было. Я стащила его через голову и протянула ей. Потом вновь прошла через рамки. На этот раз все было тихо. Я посмотрела на отца, надеясь, что он вздохнет с облегчением. Но у него вдруг страшно изменилось лицо, словно под кожей что-то надломилось.

— Он у тебя?.. — произнес он, когда охрана вернула мне ключ, и протянул было руку, но я тут же надела ключ на шею и спрятала под рубашкой, где отец не мог его достать.

— Я не знал… не знал, что он у тебя. — Он перевел дыхание. — Откуда…

— Нашла в одежде Трумена. Он носил его в кармане.

— А я искал. Думал, где-то в моем столе.

— Тру его забрал.

— Когда? — Голос отца превратился в шепот.

— После нобелевки.

— Но почему?

Я не хотела отвечать.

— Анди, почему?

— Потому что ты нашел себе другой ключ к миру.

Как получается, что недели и даже месяцы проносятся незаметно, но некоторые мгновения растягиваются на целую вечность? Мать, теряющая сознание в руках полицейского. Отец, стоящий у рентгена в аэропорту, поникший и сломленный, как марионетка с оборванными нитками.

Мы все-таки успели на утренний рейс. Я всю дорогу слушала музыку и спала. Отец работал.

— Давай маме позвоним, — предлагаю я, когда он заканчивает очередной разговор.

— Нет. Ты же помнишь, что доктор Беккер сказал.

Конечно помню. Мы были у него вчера утром, после того как попрощались с мамой. Она осталась сидеть на краешке постели, накачанная успокоительными. На ней был больничный розовый костюм вроде спортивного. Она ненавидит розовый цвет. И ненавидит спортивные костюмы.

Я попросила у доктора Беккера ее номер, чтобы позвонить из Парижа. Он сказал, что у пациентов клиники нет телефонов.

— Тогда как же с ней поговорить?

Он дежурно улыбнулся и произнес:

— Анди, это нецелесообразно…

— Смотря какая у вас цель, — возразила я.

Улыбка исчезла.

— Ей сейчас показан покой и лучше воздержаться от контактов с внешним миром. Возможно, через неделю, когда она освоится в новом окружении… Думаю, ты согласна, что это в ее интересах.

Я не была согласна. Я не была согласна ни с чем. Ни с уколами и таблетками, ни с персиковыми стенами, ни с занавесками в цветочек. Но особенно я была не согласна с пейзажем на стене.

— Хотя бы снимите эту дрянь, — попросила я.

— Ты про что?

— Про картину, которая висит у нее в палате. С домиком и сиреневым закатом. Это же блевотина. Тошнотворный, узколобый триумф посредственности. Где вы этот ужас откопали? На распродаже в отделе канцтоваров?

— Анди! — рявкнул отец.

— Знаете, на что она привыкла смотреть? Что она прикрепила на стену возле мольберта? Натюрморт с яблоками Сезанна. И синий кофейник Ван Гога. И его же натюрморт с макрелью.

— Прекрати это сейчас же, — снова зарычал отец и повернулся к доктору Беккеру. — Мэтт, прости, я…

— Снимите эту мерзость! — Мой голос задрожал.

Доктор Беккер поднял руки.

— Хорошо, Анди. Если ты настаиваешь, чтобы картину сняли, ее снимут.

— Нет, прямо сейчас!

— Анди, черт возьми, да как ты смеешь так разговаривать! — закричал отец.

— Прямо сейчас не получится, — сказал доктор Беккер. — Мне нужно сначала позвонить в техническую службу, чтобы они прислали работника. Но даю тебе слово, ее обязательно снимут. Годится?

Я сдержанно кивнула. Хоть что-то. Маленькая, но победа. Я не могла спасти маму от доктора Втащу-Вас-В-Рай, но по крайней мере я спасла ее от Томаса Кинкейда[24].

Пробка понемногу рассасывается. Мы набираем скорость и несколько минут спустя уже едем по окраинам Парижа. Вдоль дороги мелькают обшарпанные каменные домики, площадки подержанных машин на продажу, фалафельные и парикмахерские. В темноте светящиеся надписи сливаются в одно расплывчатое пятно.

— Может, тебе это на пользу пойдет, — произносит отец, когда мы выезжаем на кольцевую. — Отвлечешься.

— Ты про что?

— Про смену декораций. Про Париж.

— О да. Мой брат погиб, моя мать спятила, ура, давайте же отвлечемся и скушаем круассан!

Оставшуюся дорогу мы не разговариваем.

— Льюис! Вздорная твоя голова! Формальдегидная твоя душа! Лабораторное ты ископаемое! Из тебя еще не весь песок высыпался?

Мне много раз хотелось его так обозвать. Примерно теми же словами. Но это говорю не я.

Это говорит Джи, старый друг отца. Круглый мужичок в желтых джинсах, красном свитере и в очках. Он рок-звезда среди историков. Звучит дико, зато верно его описывает. Еще он написал мегабестселлер про Французскую революцию. Книга получила все мыслимые награды. «Би-би-си» снял по ней сериал. Энг Ли делает полнометражку.

Джи с отцом познакомились в аспирантуре Стэнфорда. На самом деле он Гийом Ленотр, но отец зовет его Джи: поначалу произносил его имя как «Гвилломей», потом как «Джиюм» и наконец сократил до «Джи» — для простоты.

Джи всегда говорит с нами по-французски. Я выучила этот язык в детстве. Отец учит до сих пор.

— Батюшки! А это у нас кто? — Джи окидывает взглядом мою кожаную куртку, мои железяки и мои косички. — Кто, кто эта готическая чаровница? Неужто крошка Анди? Смотри-ка, уже совсем взрослая — и в полной готовности дать отпор римлянам.

— И заодно всем остальным, кто подвернется под руку, — ворчит отец.

Джи смеется.

— Ну, заходите, заходите же! Лили давно ждет!

Он отступает в сторону, чтобы мы могли войти, запирает дверь и ведет нас по длинному плохо освещенному внутреннему двору, который заставлен и завален всевозможным архитектурным хламом — мраморными колоннами, карнизами, кормушками для лошадей, фонарями, фонтанами и кучей обезглавленных статуй.

Когда машина остановилась, я подумала, что таксист ошибся адресом. Мы заехали в недра Одиннадцатого округа, что к востоку от центра. Пейзаж — как на краю земли. Вместо собственно дома я увидела высокие каменные стены и огромные железные ворота. Все это было покрыто граффити и заклеено обтрепанными плакатами автомобильных выставок и стрип-клубов. Через дорогу — злачного вида автомастерская и контора по продаже теплоизоляции. В остальном пустырь как пустырь.

— Да нет, адрес правильный, — сказал отец, расплачиваясь с водителем. — Дом восемнадцать по рю Сен-Жан. Кажется, бывшая мебельная фабрика. Джи купил ее несколько месяцев назад.

Отец нащупал висящий на проводах ржавый звонок и нажал кнопку. Через пару минут распахнулась небольшая дверь, врезанная в одну из исполинских железных створок, из нее выкатился Джи и бросился нас целовать.

— У вас тут прямо задворки мира, — говорит отец, следуя за Джи. — Можно снимать кино про апокалипсис.

— Это и есть задворки мира, дружище! Точнее, задворки восемнадцатого века. За мной! — Джи увлекает нас в глубину длинного каменного строения. — Вон туда, к лестнице. Идемте, идемте, идемте!

Мы еле успеваем за ним. Весь первый этаж — одно помещение, необъятное, как пещера, — заполнен коробками и ящиками, между которыми оставлен узенький проход. Нужно смотреть в оба, чтобы ничего не задеть.

— Это добро еще предстоит каталогизировать, — поясняет Джи, любовно похлопывая по одному из ящиков. — На втором этаже все уже рассортировано.

— А что это? — спрашивает отец.

— Кости старого Парижа, дружище! Призраки Революции!

Отец застывает на месте.

— Ты шутишь? Все вот это? Я думал, у тебя пара коробок с артефактами.

Джи тоже останавливается.

— Вообще-то я снимал четырнадцать камер на складе, и все были забиты до потолка. Потом на рынке всплыла эта фабрика, и я тут же понял — вот что мне надо! В общем, я ее купил и перевез всю коллекцию. У меня теперь, знаешь ли, появились спонсоры. Шесть французских компаний и две американские. Еще пара лет — ну, года три от силы, — и мы будем готовы.

— К чему? — спрашиваю я, не понимая, что можно сделать с таким количеством барахла.

— К открытию, моя дорогая! Здесь будет музей Революции — прямо в помещении бывшей фабрики.

— Здесь? — переспрашивает отец, с сомнением оглядывая разбитые окна и гнилые балки.

— Разумеется. Где же еще?

— Например, в центре Парижа, поближе к туристам, — предлагаю я.

— Нет-нет-нет! Только в Сент-Антуане! — говорит Джи. — Тут были рабочие кварталы, самое сердце Революции. Здесь заваривалась вся та ярость, вся кровь и мощь — все, что стало топливом для Революции. Конечно, Дантон разглагольствовал в Ассамблее, а Демулен в Пале-Рояле, это понятно. Но когда политикам надобилось перейти от слов к делу, к кому они обращались? К заводским рабочим, к мясникам. К прачкам и торговкам — фуриям Сент-Антуана. К обозленным, обездоленным и нищим. Так что музей должен быть именно здесь, где люди жили, боролись и умирали.

Джи всегда так разговаривает. Не только когда его снимает «Би-би-си».

Отец рассматривает что-то за его спиной.

— Это то, что я думаю? — спрашивает он, приподнимая брезент.

— Если ты думаешь, что это гильотина, то думаешь правильно, — говорит Джи и откидывает брезент. — Ее нашли пару лет назад на каком-то складе. Мне ужасно повезло, что я успел ее купить. Это же восемнадцатый век, таких почти не осталось! Обратите внимание, какой рациональный дизайн — две балки с перекладинами и лезвие, больше ничего. При старой власти осужденных дворян обезглавливали, а простолюдинов вешали — второе было куда болезненнее. А революционеры требовали равенства во всем, даже в смертной казни. Так что будь ты нищий, кузнец или маркиз — не важно, все враги режима кончали жизнь одинаково. Считалось, что это быстрая и гуманная казнь. Судя по тому, как выглядит этот экземпляр, им активнейшим образом пользовались. Видите?

Деревянная перекладина, куда укладывали головы приговоренных, пропитана ржаво-коричневым. Я смотрю и пытаюсь представить людей, на которых смерть обрушилась косым лезвием. Казалась ли она им быстрой и гуманной?

— На пике Террора в одном только Париже обезглавили сотни и сотни людей, — продолжает Джи. — Многих казнили по голословному обвинению, без суда и следствия. Город залило кровью в совершенно буквальном смысле — она текла по сточным канавам. Казни были излюбленным зрелищем парижан. На площади продавали напитки, люди дрались за места с лучшим обзором, а…

— Гийом! — раздается откуда-то сверху. — Хватит вещать, веди гостей наверх. Они устали и хотят есть!

Я узнаю голос Лили, его жены.

— Мчимся к тебе, любовь моя! — отвечает Гийом.

Мы поднимаемся на второй этаж. Джи по пути открывает коробки и откидывает пленку, чтобы мы полюбовались его экспонатами: вот коллекция революционных флагов, вот огромное знамя с напечатанной на нем «Декларацией прав человека», вот чей-то старинный герб с пронзенной розой, истекающей кровью.

— Пятнадцатый век, — сообщает Джи. — Герб герцогства Овернь. Он висел в родовом шато герцогов Овернских до самой Революции, пока последнего герцога вместе с супругой не отправили на гильотину за то, что они поддерживали короля. Тут на латыни написано: «Из крови розы лилии растут». Видите? Капля крови стекает из розы на флер-де-лис — белую лилию, символ французских монархов. Род герцогов Овернских был очень влиятельным, они всегда хранили верность престолу и проливали кровь, а иногда и жизнь отдавали за своих королей.

Мы взбираемся по лестнице мимо третьего этажа, где располагается мастерская Лили, на четвертый, откуда уютно пахнет прогретым камином. Лили встречает нас перед лестницей и по очереди целует, а когда отец и Джи проходят вперед, она еще раз целует меня и крепко прижимает к себе. Я обнимаю ее в ответ. На ней два мятых свитера, Один поверх другого. Черные волосы кажутся седыми из-за мраморной пыли. Мы вместе входим в их просторный лофт на последнем этаже старой фабрики.

— Я так обрадовалась, когда Льюис позвонил предупредить, что ты тоже приедешь! — говорит Лили. — Он сказал, ты тут будешь работать над школьным проектом? Ужасно интересно!

— Да, это правда интересно, — вру я в ответ.

Она спрашивает, как мама. По мере моего рассказа глаза Лили краснеют. Они с мамой жили в одной комнате в Сорбонне. Как-то вечером Лили привела маму на вечеринку к Джи, а там был отец. Так мои родители и познакомились. Я знаю Лили и Джи всю свою жизнь.

— Бедная моя Марианна, — вздыхает она, вытирает глаза рукавом и снова притягивает меня к себе. От нее пахнет специями и духами «О Д'Адриен». Мама тоже их любила. И готовить любила, как Лили. Когда-то и в нашем доме пахло чесноком и тимьяном, а не тоской. Когда-то очень давно.

Лили спрашивает, как я живу, и я отвечаю, что все в порядке. Она поворачивает мое лицо к себе. У нее сильные пальцы скульптора.

— Скажи честно, как ты?

— У меня все хорошо, Лили. Правда, — повторяю я, изображая улыбку. Не хочу ничего обсуждать, чтобы не разреветься прямо у нее в гостиной. Дорога меня измотала, и я сейчас почти ничего не чувствую, внутри все будто онемело. Хочется сохранить это онемение. Так проще. Я спрашиваю, куда можно повесить куртку. Лили советует ее не снимать — батареи еле греют, а от камина не так уж много тепла. Предупредив всех, что ужин будет через час, она вручает мне поднос с бутылкой вина и бокалами. Я несу его к длинному деревянному столу, где сидят отец и Джи, недалеко от входа в кухню. Наливаю им по бокалу, но они зарылись в документы и не замечают меня.

— Фонд разрешил взять на анализ лишь крохотный образец, — говорит Джи. — С самого краешка. Там получится не больше грамма.

— Один грамм на три лаборатории? — Отец хмурится. — И Бринкманн и Кассиман — оба согласились?

— Куда им было деваться? Или грамм на всех, или ничего.

Отец не вдавался в подробности, когда говорил про дела в Париже. Упомянул только, что Джи сотрудничает с каким-то историческим фондом и пригласил его провести для них некое исследование. По мне, так это забивание гвоздей микроскопом. Все равно что просить Стивена Хокинга объяснить устройство рычага.

Отец и Джи продолжают обсуждать свое, и я решаю побродить по гостиной. Разглядываю кучу ящиков, коробок, мраморных бюстов, большую игрушечную обезьяну, восковой манекен, коллекцию мушкетов в старой бочке, часы на книжной полке. Нахожу шиньон из настоящих волос, расписные чайные шкатулки, несколько магазинных вывесок, миску со стеклянными глазами и перевязанную лентой картонную коробку. На ней написано: «Прощальные письма осужденных, 1793». Я открываю коробку и осторожно достаю верхнее письмо. Бумага ломкая от времени. Почерк попробуй еще разбери. Как и старинную грамматику.

Беру следующее:

И третье:

Мрак. Не могу больше такое читать, поэтому убираю письма на место, закрываю коробку и продолжаю глазеть по сторонам. На полу стоит макет гильотины, к нему прилагается палач, жертва и отрубленная голова из папье-маше, лежащая с выпученными глазами в крохотной корзинке. На полке стоит пара синих шелковых туфель с камнями на пряжках. Одна из стен увешана выцветшими сине-бело-красными знаменами. На них написано: «Свобода, равенство, братства» и «Да здравствует Республика!». Из позолоченных рам на меня смотрят мужчины и женщины в пудреных париках. Я вижу сцену казни Людовика XVI и жутковатую карикатуру с висельником, который болтается на фонаре, все еще дергая ногами. Под карикатурой подпись: «Предатель пляшет карманьолу». На столах и стульях вокруг высятся стопки книг. На бюро лежит оскаленный череп.

Это очень неспокойные вещи. В каждой живет своя тревога. Я смотрю на них и вижу, как парижские простолюдинки идут толпой на Версаль: они распевают песни, плюют в прохожих и громко требуют хлеба. Я слышу, как ликует толпа, глазеющая на казнь короля, и как булькает кровь из королевского горла. Я касаюсь края одного из знамен — и немедленно об этом жалею. На ощупь оно сухое и пыльное, как прах или древние кости, и мне кажется, что из него в мои пальцы вот-вот просочится зараза. Я отдергиваю руку и хочу уйти от всех этих предметов — но они всюду. Возвращаюсь к столу, по дороге спотыкаюсь о ящик и стукаюсь коленом. Никто не замечает. Лили возится на кухне. Отец и Джи по-прежнему говорят о работе. Сейчас хоть потолок на них рухни — они бы не заметили. Я потираю ушибленное колено и тут вижу, обо что споткнулась. Это длинный деревянный футляр. В таких раньше хранились гитары.

На крышке — витиеватый узор из виноградных листьев. Кусочки инкрустации вывалились, потускневший лак весь в пятнах. Футляр стянут кожаным ремнем. Присев на корточки, я замечаю, что замок не работает: видимо, застрял язычок.

Я расстегиваю ремень, поднимаю крышку, и у меня перехватывает дыхание, потому что передо мной — обалденная гитара, красивейшая из всех, что я видела. Деки и обечайка сделаны из ели и палисандра, гриф — черного дерева. Розетка и обводы инкрустированы перламутром, слоновой костью и серебром.

Я с трепетом касаюсь ее, провожу пальцами по деревянному изгибу, повторяю контур. Потом перебираю струны — две из них тут же рвутся.

— О! Ты нашла гитару! — замечает Джи, отрываясь от бумаг.

— Джи, п-прости, п-пожалуйста, — заикаюсь я. — Прости, что без разрешения…

— Да ерунда! Красотища, правда? — Он встает и подходит ко мне. — Это инструмент мастера Виначчиа — видишь его клеймо? Такие делали в Италии в конце восемнадцатого века. Редкая штука. И страшно дорогая. Замок на футляре — серебряный. Его заело, к сожалению. Такая гитара была у самого Людовика XVI. Есть даже портрет, где он с ней изображен.

— А у тебя она откуда?

— Купил тридцать лет назад у какого-то работяги, который нашел ее в катакомбах. Тогда один из туннелей обрушился, их с бригадой послали разгребать завалы и ставить крепи. Они обнаружили небольшую пещеру, вход в которую раньше был засыпан. И вот, он откопал гитару из-под груды обезглавленных скелетов. Следовательно, захоронение относится к эпохе Террора. Логично было бы предположить, что инструмент погибнет — все-таки два века под землей, — однако нет. Возможно, прохладный воздух оказался спасительным. Я купил ее за тысячу франков. Немаленькие деньги, особенно по тем временам, но это несравнимо меньше, чем она стоит на самом деле. Сыграй на ней, Анди.

Я качаю головой, в ужасе от мысли, что гитара может треснуть или развалиться на части, если я снова ее коснусь.

— Джи, я не могу! Она же такая хрупкая. Ее бы в реставрацию. Наверное, можно найти какого-нибудь мастера…

— Давай уже. Сыграй.

Я понимаю: он считает, что это будет терапевтично. Хочет мне помочь. Но я не умею принимать помощь.

— Не стоит, — отвечаю я. — Правда. Я же привезла свою гитару. Эта мне не нужна.

Джи сам достает гитару из футляра и протягивает мне.

— Может, ты нужна ей, — говорит он.

К такому я оказываюсь не готова. Очень непривычно — быть кому-то нужной.

— Да? Ну… хорошо, — бормочу я.

Я кладу драгоценный артефакт обратно в футляр, потом иду за своим рюкзаком и спешу назад, чувствуя себя как Горлум, завладевший Прелестью. Мне страшно, что Джи вот-вот передумает и отберет ее у меня. Но, когда я возвращаюсь, они с отцом уже опять погружены в свои бумаги. Я достаю из рюкзака запасные струны и пакет с разной гитарной мелочовкой — средства для смазки и очистки, вертушку для струн, воск, салфетки для полировки. И принимаюсь за дело. Колки заедает. Порожки все черные. Передняя дека потускнела.

Лили приносит еще бутылку вина и вновь удаляется на кухню. Час спустя, когда она входит с тарелками и приборами, гитара отполирована и с новыми струнами. Едва закончив с настройкой, я слышу:

— Ну что, теперь сыграешь нам?

Я смотрю на Джи, все еще колеблясь.

— Она выдержала Революцию, выдержит и тебя, — говорит он.

Я не знаю, с чего начать. Играть на таком инструменте — это как встречаться с мальчиком, который так хорош, что хочется целовать его сразу всего целиком. Я набираю в легкие воздуха — и начинаю «Come As You Are»[25]. Потом вспоминаю Рамо. Потом Баха. Потом пару мелодий Гомеса. Наконец прерываюсь, потому что вся взмокла. Аплодисменты застают меня врасплох. Я напрочь забыла обо всем. Забыла, что кто-то слушает. Забыла себя.

— Браво! — кричит Лили.

— Еще, еще! — Джи восторженно хлопает в ладоши.

Отец тоже хлопает. Неестественно широко разводя руки. Словно кто-то его заставляет. Я убираю гитару в футляр и тоже сажусь за стол.

— У тебя сказочный талант, — говорит Лили. — Куда будешь поступать?

— Ну… в принципе, я подумываю о Джулиарде или о Манхэттенской школе.

Джи отмахивается.

— Бросай ты свой Нью-Йорк! Переезжай в Париж. Учись здесь в консерватории.

Я смотрю на отца, который разглядывает свой бокал.

— Да, это мысль, — произношу я. — Я пока еще ничего не решила.

Лили подливает всем вина.

— Гийом, я несу курицу. Убери со стола, пожалуйста, — она кивает на бумаги и какие-то фотографии.

— Я помогу! — Начинаю складывать все в стопку, но один из снимков приковывает мое внимание. Старинный хрустальный сосуд в форме яйца, с эмблемой: витиеватый инициал «L» на фоне солнечного диска. В сосуде что-то лежит. Что-то маленькое и темное. Я смотрю и не могу оторваться.

— Что это? — спрашиваю я.

Джи кидает взгляд на фотографию и улыбается.

— Внушает трепет, правда? Нечасто приходится видеть сердце короля.

Да нет, я ослышалась. Не может быть.

Как — сердце короля? У королей большие, могучие сердца. Иначе как бы они воевали и вершили историю? А это сердце совсем маленькое. Маленькое и грустное.

— Мы не знаем этого наверняка, Джи, — произносит отец. — Если б знали, меня бы здесь не было. Его строение говорит о том, что это человеческое сердце. А размер — о том, что оно принадлежало ребенку. Больше мы не знаем ничего.

— Не просто ребенку, — замечает Джи. — Это сердце Луи-Шарля, сына Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Потерянного короля Франции.

— По твоему мнению, — поправляет его отец.

— Я костьми чую, что так оно и есть, — говорит Джи.

— Твои кости ничего не решают. А вот кости его матери могли бы помочь, если бы нам удалось их раздобыть.

— Если? — переспрашиваю я. — Значит, их не нашли?

— Нет. После казни тело Марии-Антуанетты бросили в общую могилу. Одна служанка потом заявила, что ей удалось сберечь берцовые кости ее величества. Они до сих пор хранятся в Сен-Дени, но… — Джи пожимает плечами. — Кто знает, чьи они на самом деле.

— Что же вы собираетесь делать?

— Несколько лет назад проводился анализ локона Марии-Антуанетты, который был отрезан у нее перед смертью и сохранен. Результаты получились довольно чистые, так что мы можем на них опираться.

— Гийом, у Льюиса пустой бокал. Подлей ему вина, — просит Лили, ставя на стол корзинку с хлебом.

Джи наливает себе и отцу. Он предлагает вина и мне, но я качаю головой.

— А почему оно там? — спрашиваю я, все еще разглядывая фотографию. — То есть как сердце попало в этот сосуд?

Джи смотрит на отца.

— Ты ей ничего не рассказывал?

— Она только что узнала самое основное. Факты, в которых мы уверены.

— Что это просто человеческое сердце?

— Да.

— Льюис, Льюис, Льюис, — вздыхает Джи. — Садись сюда, Анди. — Он пододвигает мне стул. — Это удивительная история. Сейчас я тебе ее поведаю.

— Джи, вряд ли Анди будет интересно… — начинает отец.

— Мне интересно, — перебиваю я, злясь, что он вмешивается.

Отец кривится, но кивает.

— Ладно, — говорит он. — Только никаких сказок, Джи. Придерживайся фактов. Домыслы не имеют значения.

Джи откидывается на стуле.

— По-твоему, вся моя работа, а заодно труды Олара, Лефевра, Шама, Карлейля и бесчисленных других историков — это все сказки? А современные находки? Письменные свидетельства, тюремные записи? Это — домыслы?

Отец забирает у меня стопку фотографий и отодвигает их на дальний конец стола.

— Человеческое сердце состоит не из сказок, — отрезает он.

— Именно из сказок! — возражает Джи.

— Сердце состоит из белков, которые получаются из аминокислот и управляются электрическими импульсами.

Джи хмыкает.

— Возьмем твою обворожительную подружку, Минну. Ты любишь ее всем сердцем или каким-то непонятным набором аминокислот?

Отец краснеет и начинает беситься. Потому что его обворожительной и, к слову, беременной подружке — всего двадцать пять лет.

— В аминокислотах нет ничего непонятного, — говорит он раздраженно. — А любовь, как бы нам ни хотелось ее идеализировать и воспевать, — всего лишь результат протекающих в организме химических реакций, равно как и остальные эмоции.

Джи смеется и толкает меня локтем:

— Вот зачем я его нанял! В нем нет ни крупицы воображения. Он всегда точен и непредвзят, и весь мир его за это ценит.

— Глупости, Гийом, — говорит Лили, ставя кастрюлю на стол. — Ты нанял его, потому что он нобелевский лауреат и все газетчики захотят сфотографировать ученого-легенду. И это обеспечит тебе всеобщее внимание, которого ты так жаждешь.

— Я его не жажду, дорогая. Оно мне необходимо. Это разные вещи.

— А мне необходимо принести ужин. Не хочешь мне помочь? — спрашивает Лили и выжидающе смотрит на него.

— Я хочу, — говорит отец и идет с ней на кухню.

— Что, правда, Джи? Отец занимается этим ради паблисити? — спрашиваю я. Звучит сомнительно. Он и так знаменит, и вообще до сих пор это было ему безразлично. Единственное, что когда-либо имело для него ценность, — это работа.

— Правда. Только это мне требуется паблисити, а не ему, — признается Джи. — В музее будет постоянная экспозиция, повествующая об истории этого сердца и о том, как его идентифицировали. Твой отец знает, что для меня значит открытие музея. Поэтому он согласился предоставить мне в помощь свою репутацию. Благодаря его участию мы привлечем кучу внимания — со стороны газет, телевидения и интернета. А внимание можно монетизировать.

— Так что за история? Ты до сих пор не рассказал.

— Не рассказал, — кивает Джи. — Вот что важно понимать про Французскую революцию, Анди: она была достаточно сильна, чтобы свергнуть древнюю монархию, но в то же время она была невероятно уязвима. Ей угрожали со всех сторон. И люди, которые возглавляли эту революцию, которые отчаянно верили, что человечество заслуживает лучшей доли, чем жить под тиранией монархов, — эти люди защищали ее как могли. Иногда их методы были жестоки…

Я перебиваю его:

— Постой, Джи. Я имела в виду историю про сердце. Историю Революции я более-менее знаю.

Джи поднимает бровь:

— Неужели?

— Да. Мы проходили Французскую революцию в школе. А также американскую, русскую, китайскую и кубинскую. У нас в Святого Ансельма революции вообще довольно популярны. Даже малышня ходит в беретиках а-ля Че Гевара.

Джи смеется.

— Ну-ка давай, расскажи мне, — просит он. — Что тебе известно?

— Значит, так. Экономика Франции развалилась, рабочие голодали, аристократы тоже негодовали и все такое. Короче, три сословия — духовенство, дворянство и простолюдины — собрались вместе, назвались Национальной ассамблеей и свергли короля. Это не понравилось Австрии, Англии и Испании, и они напали на Францию. В самой Франции тоже были недовольные, так что началась еще и гражданская война. Максимилиан Робеспьер воспользовался бардаком, чтобы взять власть в свои руки. Наступила эпоха Террора — Робеспьер принялся направо и налево рубить головы врагов, а врагами он считал практически всех, включая революционеров помельче, которые были с ним не согласны, — вроде Жоржа Дантона и Камиля Демулена. Когда до Ассамблеи наконец дошло, что страной правит псих, они ему тоже отрубили голову. Потом придумали новую форму правления — Директорию. Но она долго не продержалась. Власть захватил Наполеон Бонапарт. Он провозгласил себя королем, и Франция, в принципе, вернулась к тому же, с чего начинала. Примерно так. Если вкратце.

— Вкратце, значит? — произносит Джи и морщит нос. — Подумать только — вкратце! Это же Французская революция! Здесь не может быть никакого «вкратце»!

Джи ненавидит краткость. Он ненавидит, когда тексты сводят к краткому содержанию или когда урезают его интервью, презирает людей с дефицитом внимания и считает, что вся эта зараза пришла из Америки. В его книге по Французской революции больше тысячи страниц.

— Джи, пожалуйста, ну расскажи про сердце, — прошу я. Это так грустно — крохотное сердце в хрустальном яйце. Я очень хочу знать, как оно туда попало.

Он вздыхает.

— Хорошо. История начинается в тысяча семьсот девяносто третьем году. Монархия пала. Лютует война. Франция провозгласила себя республикой, королевская семья находится под стражей в Париже, в старинной крепости Тампль. Короля обвиняют в преступлениях против Республики — и отрубают ему голову. Вскоре та же участь постигает королеву. Луи-Шарля, их сына, после казни родителей по-прежнему держат в Тампле. Ему всего восемь лет, но он наследник престола, поэтому Революция видит в нем угрозу. Но есть и желающие его освободить и править от его имени. Чтобы предотвратить побег, Робеспьер фактически замуровывает Луи-Шарля в сырой темной башне. К нему никого не пускают. Мальчик страдает от холода и голода, его одежда превращается в лохмотья.

Ему одиноко и страшно. Он слабеет, начинает болеть. Потом сходит с ума.

— Но почему, почему! — взрываюсь я. — Как вообще до этого дошло? Он же был совсем ребенок! Почему никто не требовал, чтобы эту крепость закрыли? Почему не устраивали протесты, как по поводу тюрьмы Гуантанамо?

— Протесты? Требования? — Джи смеется. — Это при Робеспьере-то? Милая моя американочка, пойми: Франция в то время, хоть и называла себя республикой, но в сущности была диктатурой, а диктатура не терпит критики. Кроме того, хитрый Робеспьер сделал так, чтобы никто не знал, что происходит с Луи-Шарлем на самом деле. Однако в тысяча семьсот девяносто пятом… Постой, у меня тут где-то был его портрет. Черт, куда он подевался? — Он придвигает к себе стопку черно-белых фотографий и перебирает их. — Так на чем я остановился?

— На том, что никто не знал про Луи-Шарля.

— Да-да. В общем, изоляция и истощение сделали свое дело. В июне тысяча семьсот девяносто пятого, в возрасте десяти лет, Луи-Шарль умер. Чего и добивался Робеспьер. Он не мог просто взять и убить мальчика, потому что этого бы не простили даже ему. Но и оставить его в живых он тоже не мог. По официальной версии причиной смерти стал костный туберкулез. Назначили вскрытие, и один из докторов, Пеллетан, выкрал сердце мальчика. Завернул его в носовой платок и вынес из Тампля, и… ага! Вот, нашел.

Джи вытягивает из стопки фотографию и передает мне.

— Это Луи-Шарль. Портрет написали, когда он вместе с семьей жил в Тампле. Тут уже все видно, да? Он такой растерянный, осунувшийся…

Я молчу. У меня нет слов. Потому что мальчик на фотографии выглядит один в один как Трумен. В тот день у него было такое же лицо. Я тогда сказала: «Ну давай, Тру. Дальше иди сам. Все будет хорошо».

Я отталкиваю от себя фотографию, но слишком поздно. Боль охватывает меня так резко, словно я провалилась в яму с битым стеклом.

— В общем, как я говорил, доктор Пеллетан выкрал сердце и…

— Господи, мы что, все еще не сменили тему? — ворчит Лили, с грохотом ставя на стол блюдо с курицей.

— …и вынес его из Тампля.

— Гийом, пожалуйста, разложи еду по тарелкам, — цедит Лили.

— Предполагают, что он собирался…

Лили повышает голос.

— Гийом!

Она что-то ему говорит, но я не разбираю слов, потому что все силы уходят на то, чтобы держать себя в руках. Однако общий смысл ее возмущения я улавливаю — не стоило показывать мне эти фотографии. Неужели так трудно понять? Там же мальчик, который погиб! Того же возраста, что и Трумен. Почему надо обязательно со всеми поговорить о мертвецах? О чем он думал? Девочка насмотрелась на смерть, ей хватило! Она сама бледнее смерти — неужели не видно?

Пока Лили отчитывает Джи, отец наблюдает за мной. В его взгляде нет привычного раздражения или разочарования. Только тоска.

— Прости, — тихо говорит он. — Я не хотел тебя во все это посвящать. И не хотел, чтобы ты видела фотографии. Знал, что ты расстроишься.

— Тогда зачем ты меня сюда привез?

Я чувствую, как чья-то ладонь накрывает мои пальцы. Это Джи.

— Мне очень неловко, Анди. Я не подумал. Не стоило рассказывать тебе эту историю. Мои страсти так легко меня захватывают, что я становлюсь слеп и глух ко всему остальному…

— Все в порядке, Джи.

А что еще я могу сказать? На самом деле все далеко не в порядке. Украдкой я бросаю еще один взгляд на фотографию, которую Лили тут же убирает со стола, и думаю о маленьком мальчике из далекого прошлого, замерзшем и напуганном, замурованном в темноте — из-за безумца Робеспьера. И о другом мальчике, который смотрит в серое зимнее небо, истекая кровью на бруклинской улице, — из-за другого безумца.

Джи продолжает что-то говорить.

— …а я так жажду найти ответы! Постоянно варюсь во всей этой истории, ни о чем другом думать не могу. Я хочу знать, почему так вышло. Хочу понять, какой урок нам следует извлечь.

— Что жизнь — дерьмо, — отвечаю я. Скорее с горечью, чем с сарказмом.

Отец закашливается вином.

— Господи, Анди! — восклицает он. — Сейчас же извинись. Ты в гостях, и здесь ты должна…

— Нет, Льюис, — перебивает его Джи. — Не нужно ей извиняться. Она права. В тысяча семьсот восемьдесят девятом, когда началась Революция, у людей была надежда, было чувство, что впереди море возможностей. А ближе к концу — после разгула черни, после всех казней, резни и войн — не осталось ничего, только кровь и страх. Бедняки страдали, как и всегда. Богачи тоже страдали, многие лишились головы. Но никто не страдал сильнее, чем этот невинный ребенок. — Джи некоторое время смотрит в свой бокал, потом продолжает: — Я уже тридцать лет силюсь в этом разобраться. Пытаюсь понять: как вышло, что высокие идеалы, низвергнувшие монархию, породившие лозунг «Свобода, равенство, братство», скатились к такой жестокости? Тридцать лет я бьюсь над этим вопросом, пишу о нем, но до сих пор не нахожу ответа.

— Все. Закрыли тему, — объявляет Лили. — А если тебе нужен ответ, Гийом, так он у меня есть. Весь этот бардак, который называется историей, происходит потому, что короли и президенты не умеют довольствоваться вкусным ужином и хорошей компанией. А умели бы — всем бы жилось гораздо лучше.

Джи подливает в бокалы вина. Мы ужинаем. Лили приготовила обалденную печеную курицу с картофельной запеканкой и подала к ним свежий хлеб с хрустящей корочкой, но я едва могу есть. Я хочу поскорее уйти и забиться в какой-нибудь угол, где никто не увидит, как тоска разрывает меня на части.

За ужином Джи, отец и Лили обсуждают дела. Джи улетает на несколько дней, сперва в Бельгию, потом в Германию — если, конечно, авиакомпании не будут бастовать, — чтобы встретиться с двумя другими генетиками. Он говорит отцу, что придется общаться с руководством фонда и участвовать в пресс-конференциях, и все это страшно важно.

Помимо прочего, отцу предстоит играть роль приглашенной суперзвезды — читать лекции в Сорбонне, ужинать с президентом и встречаться с финансистами, которые хотят дать денег на его следующий проект.

— Ну а какие у тебя планы? — спрашивает Джи, поворачиваясь ко мне.

— Анди собирается работать над своим выпускным проектом, — говорит отец.

— И какова же тема?

— Амадей Малербо, — отвечаю я, передвигая по тарелке кусок курицы.

— Малербо! Что же ты сразу не сказала? — оживляется Джи и вскакивает, чтобы покопаться на книжной полке. — У меня есть несколько книг о нем. Только не знаю где… О, вот одна! Ты еще можешь съездить в его дом возле Булонского леса. Дом сейчас принадлежит Консерватории, они там устраивают камерные концерты. Там висит замечательный портрет Малербо. А в библиотеке Абеляр хранятся его бумаги и даже оригинальные ноты.

Он протягивает мне книгу и снова садится. Поблагодарив его, я продолжаю возить курицу по тарелке. Лили рассказывает, что у нее почти каждый день занятия со студентами: с завтрашнего дня — в художественной школе в Бурже, а ближе к концу недели — в ее парижском филиале. До Бурже добираться далековато, поэтому она эти дни будет ночевать у подруги.

— Кстати о ночлеге! — вспоминает она. — Анди, давай я покажу тебе твою комнату.

Наконец-то. Я встаю и начинаю собирать тарелки со стола, но она меня останавливает.

— Оставь. Джи уберет. Должна же от него сегодня быть хоть какая-то польза, — говорит она. — Идем.

Я беру рюкзак и свою гитару и следую за Лили в дальний конец лофта. Там две комнаты и ванная с туалетом, отделенные от остального помещения новой, еще некрашеной стеной. В моей комнате — огромное окно, матрас на полу и ящик из-под фруктов вместо ночного столика.

— Тут, конечно, не слишком роскошно и ремонт еще не доделан, — оправдывается Лили. — Но матрас удобный.

— Все отлично, Лили. Спасибище. — Меня охватила такая усталость, что я заснула бы и на полу.

Она добавляет, что оставит на столе два комплекта ключей, для меня и для отца, и что я могу уходить и приходить, когда захочу. Я снова начинаю ее благодарить, но она отмахивается. Прежде чем уйти, она берет меня за обе руки.

— Ты похожа на призрака, Анди, — говорит она. — Скоро начнешь просвечивать.

Я смотрю на нее и хочу что-нибудь ответить, но не нахожу слов.

Лили крепко сжимает мои руки.

— Вернись к нам, пожалуйста, — говорит она. Затем отпускает меня и уходит.

Я закрываю дверь, выключаю свет и ложусь. Гляжу в ночное небо за окном, пытаясь отыскать звезды. Но их не видно. Только снежинки кружат на ветру. Нужно встать, почистить зубы, сходить в туалет и принять таблетки, но я не могу, слишком устала. Я закрываю глаза, надеясь, что засну, но в моей голове всплывают образы: крохотное печальное сердце. Маленькое испуганное лицо.

Париж. Отличная идея, ничего не скажешь. Я смеюсь и смеюсь, до слез. А потом плачу. А потом наконец засыпаю.

Когда я просыпаюсь, над ухом что-то неприятно звякает.

Меня угораздило заснуть в одежде. И во всех побрякушках. Теперь серьги впились в шею, браслеты запутались в волосах, а телефон в заднем кармане штанов впечатался в ягодицу. Ноги затекли из-за сапог. Внутри тоже все звенит. Я забыла выпить лекарство. Очень глупо с моей стороны. Встаю, иду умываться и глотаю две таблетки. Подумав, глотаю еще одну и запиваю водой из-под крана. На часах почти полдень. Потом отправляюсь на поиски кофе.

Отец сидит за обеденным столом и говорит по домашнему телефону, включив громкую связь, чтобы одновременно поддерживать диалог, слать сообщения помощнику с мобильного, пить кофе и читать какой-то талмуд. Я киваю ему. Он кивает в ответ.

На столе лежат ключи и записка от Лили: она сегодня ночует в Бурже, ближайшие станции метро там-то, а ближайшие магазины, пекарня и сырная лавка там-то. Все «ближайшие» места оказываются довольно далеко.

Я иду на кухню. Слава богу, в кофеварке еще остался кофе. Я наливаю себе полную чашку, пью и выдыхаю, наблюдая, как в чернобелый мир постепенно возвращается цвет. Тянусь за круассаном, и тут звонит телефон.

— Привет.

— Виджей? Ты откуда звонишь? Слышно отлично.

— Сижу на крыше. Скрываюсь.

— От кого?

— От родительницы, от кого же еще? Ты вообще где? Я заходил к тебе утром, а там никого.

— Я в Париже.

— Ни фига себе. Круто. Если ты еще не передумала кончать с собой, там масса вариантов — собор Парижской Богоматери, Эйфелева башня, куча мостов…

— Тебе рассказали? — сжимаясь, спрашиваю я.

— Да весь класс знает. Если не вся школа. Спасибо Арден.

— А что она говорит?

— Что ты втрескалась в Ника и хотела ему отдаться, а он такой весь из себя любит Арден и тебя отшил, ну и ты с горя пыталась сигануть с его крыши.

— Чего? Все было не так.

— Это не важно. Версия Арден уже в анналах.

— Кто бы сомневался.

— Так что теперь даже не вздумай.

— Что?

— Убиваться. Если убьешься, все решат, что это из-за Арден.

— Черт. Я об этом не подумала. Точно.

Из глубины трубки доносится:

— Виджей! Виииииджееей!

— Палево, — шепчет Виджей.

— Виджей! Виджей Гупта, ты наверху?

— Мне надо валить, маман примаманилась. Да, кстати, а где твоя? Она с вами? Как ты ее из дома вытащила?

— Нет, мы не вместе. Она… она в клинике, Ви.

— В клинике? Что случилось?

— Ничего не случилось. Просто отец сбагрил ее в психушку.

— А тебя, значит, уволок в Париж.

— Да. Мы же с ним лучшие друзья, как ты понимаешь. Обожаем путешествовать вместе. Вот, решили оттянуться в Париже среди зимы. Еще несколько дней — и я тоже попрошусь в психушку.

— Виииииджееей!

— Анди, я тебе перезвоню. А, слушай…

— Да?

— Я, короче, пошутил. Ну, насчет Эйфелевой башни.

— Я знаю.

Наступает тишина. Я не могу говорить. Он, видимо, тоже. Я уже бывала на грани. И опять к ней приближаюсь. Я отлично это чувствую. И он чувствует.

— В общем, не надо, — говорит он наконец. — Правда, не надо.

Я закрываю глаза и сжимаю трубку в руке.

— Я стараюсь, Ви. Изо всех сил.

— Точно?

— Точно.

— Серьезно, как ты себя чувствуешь?

— Да нормально. Иди, звони в свой Казахстан.

Я вешаю трубку. Мое самочувствие далеко от нормы. Руки дрожат. И по всему телу гуляет дрожь. Маленькое сердце зацепило меня. Оно снилось мне всю ночь. Потом снился Макс. Как он нелепо размахивает руками. И кричит: «Я — Максимилиан Эр Питерс! Я неподкупен, неумолим и несокрушим!» А Трумен пытается проскользнуть мимо.

Как бы я хотела вернуться туда, на Генри-стрит, в то мрачное зимнее утро. Мне бы хватило одной минуты. Это же совсем немного. За это время не напишешь симфонию, не построишь дворец, не выиграешь войну. Жалкая горстка секунд. Люди тратят их, чтобы завязать шнурок. Почистить банан. Высморкаться. Но у меня нет этих секунд. И уже никогда не будет.

Отец заканчивает говорить по телефону.

— Джи там оставил тебе еще книжек по Малербо, — сообщает он. — На журнальном столике.

Я иду к столик), радуясь, что есть повод отвлечься. В одной из книг обнаруживаю ноты, включая неизвестный мне концерт в си миноре. Я забываю про круассан. И про все остальное. Кладу книжку на столик и достаю из футляра старинную гитару. Пытаюсь читать ноты и одновременно зажимать аккорды, примеряя музыку к струнам. Это оказывается трудно. Похоже, у Малербо были пальцы как у шимпанзе, если он мог так резво перебирать аккорды. Они сменяются с дикой скоростью. Я начинаю играть, и меня завораживает, как звучит музыка восемнадцатого века на инструменте своего времени.

Но я не успеваю сыграть и половины первой страницы, когда отец говорит:

— Прекрати, пожалуйста. Мне надо работать.

— Мне тоже, — огрызаюсь я.

Он оборачивается.

— Тебе надо работать над проектом, а не играть на гитаре.

— Это и есть мой проект, — возражаю я. Точнее, это было бы моим проектом, если бы я всерьез намеревалась его завершить.

Он недоверчиво щурится.

— Неужели? И какова основная идея?

— Что без Амадея Малербо не было бы группы «Радиохэд», — объясняю я, надеясь, что это исчерпает все вопросы. Но увы.

— Почему именно Малербо? Что в нем особенного?

Такое впечатление, что ему в самом деле интересно. Это что-то новое.

— Он любил нарушать правила, — говорю я. — Он отказывался писать ровненькие гармонии. Использовал кучу минорных аккордов и диссонанс. Исследовал возможности Diabolus in Musica и…

— Возможности чего?

— Diabolus in Musica. Дьявола в музыке.

— И что это за чертовщина?

— Ха-ха, пап.

Он улыбается, понимая, что каламбур слабоват.

— А если серьезно?

— Так называли увеличенную кварту.

— Что такое увеличенная кварта?

Я медлю с ответом. Этот внезапный интерес к музыке слишком подозрителен. Он что-то затевает.

— Тритон — музыкальный интервал в три целых тона. Его используют, чтобы внести в гармонию диссонанс.

Отец непонимающе смотрит на меня. Я поясняю:

— Помнишь, когда Тони поет «Марию» в «Вестсайдской»[26]? Это тритон. Еще тритоны есть у Джими Хендрикса в первых тактах «Purple Haze». И в главной теме «Симпсонов»[27].

— А почему это называется «дьяволом в музыке»?

— Ну, считается, что тритоны звучат нестройно, немного зловеще. Но вообще-то все дело в том, что тритоны создают гармоническое напряжение, за которым не следует разрядки. Это все равно что задать вопрос, на который невозможно ответить.

— И в этом есть что-то дьявольское?

— Тритоны стали так называть в Средневековье — церковь же тогда не любила вопросов. Люди, которые задавались вопросами, чаще всего оказывались на колу или на костре. В церковной музыке было запрещено использовать тритоны, а на светские заказы композиторам в то время рассчитывать не приходилось.

Все, я увлеклась. Сижу и разглагольствую. Потому что ничто на свете мне не нравится сильнее безбашенных тритонов. И меня уносит. Я забываю свою подозрительность. Забываю сомнения. Забываю, что надо быть настороже.

— Значит, Малербо первый их использовал? — спрашивает отец.

— Да нет же, пап. Эксперименты с гармониями, уход от общепринятых представлений о норме — все это началось задолго до Малербо. Композиторы начали отходить от устоявшихся музыкальных традиций аж во времена Возрождения. А когда наступила эпоха барокко, Бах уже использовал тритоны — еще несмело, конечно, но все-таки он их использовал. Как и Гайдн, и Моцарт. Потом появился Бетховен и давай всюду фигачить диссонанс. А Малербо, который музыкальный наследник Бетховена, фигачил еще круче.

— Но Бетховен не играл на гитаре. Он играл на фортепиано.

— Ну и что?

— Как же он повлиял на гитариста?

Мне хочется биться головой об стенку от беспомощности.

— Пап, если человек гитарист, это не значит, что он слушает только гитарную музыку. Он слушает всякую музыку! Гитару Малербо можно узнать в фортепиано Листа. И сильно позже, у Дебюсси и Сати. А потом еще у Мессиана, это такой чокнутый француз, которого совсем уж заносило — он начал изобретать новые инструменты и классифицировать виды птичьих песен. На американцев Малербо тоже повлиял. Он узнаваем в куче блюзовых и джазовых стилизаций. Джон Ли Хукер у него кое-что перенял. И Эллингтон, и Майлз Дэвис. А потом еще альтернативщики типа «Джой Дивижн» и «Смите».

Отец перебивает меня:

— Но как ты собираешься доказывать эти взаимосвязи?

— Примерами, — отвечаю я и продолжаю: — Ну вот, а потом появился еще один гитарист, Джонни Гринвуд из «Радиохэда», он прямо вот совсем-совсем наследник Малербо — ломает правила, как Малербо, и у него тоже получается что-то новое и крутое, и…

— Постой. О каких примерах ты говоришь?

— О музыкальных фрагментах. Я выцеплю их из композиций, на которые буду ссылаться. У меня вообще-то доклад будет в формате презентации со слайдами и музыкой. А что?

Он складывает руки на груди и морщится.

— Даже не знаю, Анди. По-моему, это какая-то авантюра — музыкальные фрагменты, слайды… Думаю, на данном этапе будет разумнее написать обычный доклад о Малербо. О его жизни и работе, ну и что-нибудь о наследии упомянуть в конце. Тебе очень нужна достойная оценка.

Меня словно ударили под дых. Вот, значит, к чему он клонил. Ему плевать на музыку и на то, что меня интересует. Ему важны хорошие оценки. Как всегда. Я и так это знала. Знала, с кем разговариваю. Непонятно только, с чего я вдруг расслабилась. Почему решила, что в этот раз будет по-другому.

— А что делают твои одноклассники? В каком формате будет доклад у Виджея, например?

— Просто текст.

— Вот видишь. Послушай, мне правда кажется, что…

— Забей, — говорю я и погружаюсь в молчание.

— Забить? На что забить? На твой проект? — Он начинает повышать голос. — Я не собираюсь ни на что забивать, Анди. И тебе не позволю. Ты вообще представляешь, насколько это серьезно? Если ты не сдашь проект, ты не закончишь школу. А если сдашь и он будет толковым, вот тогда, возможно — не факт, замечу, но возможно, — это компенсирует все, что ты завалила в течение семестра.

Он продолжает что-то говорить, но я уже отключилась. Я сижу и мечтаю. О том, чтобы он научился понимать музыку. И меня. Чтобы он хоть на минуту закрыл глаза и послушал концерт в ля миноре Малербо — «Концерт фейерверков» — и почувствовал то же, что и я. Как звук вибрирует аж в самых костях. Как сердце бьется в ритме четвертушек и восьмых. Мечтаю, чтобы он послушал «Idioteque» «радиохэдов» и распознал в приглушенном металлическом скрежете тристан-аккорд, который Вагнер использовал в начале «Тристана и Изольды». Может, он бы даже заметил, что этот конкретный скрежет позаимствован у Пола Лански, который написал его на компьютере и назвал «Mild und Leise». А может, он не заметил бы этого, но роковой аккорд из четырех нот узнал бы точно. Его назвали в честь Вагнера, но Вагнер его не изобрел, а услышал в «Концерте фейерверков» Малербо и позаимствовал — только дал ему звучать дольше и заставил разрешаться в ля мажор вместо ре мажора. А потом передал по наследству Дебюсси, который использовал его в опере «Пеллеас и Мелизанда». Дебюсси, в свою очередь, передал его Бергу, который переиначил его для своей «Лирической сюиты», и дальше он перешел к Лански. А «радиохэды» нашли его у Лански и передали мне.

Я мечтаю, чтобы отец понял, что музыка — это жизнь. Что она вечна. Она сильнее смерти. Сильнее времени. И эта сила — последнее, что помогает держаться, когда надеяться не на что.

— Анди! Ты меня слушаешь? Если ты сдашь его в следующем семестре и получишь «отлично», то выйдешь из школы твердой хорошисткой, и этого будет достаточно, чтобы попасть в приличное подготовительное заведение, где за год тебе подтянут оценки и как следует поднатаскают, и тогда я смогу устроить тебе собеседование в Стэнфорде. У меня хороший приятель работает в приемной комиссии.

— Разве в Стэнфорде есть музыкальное отделение?

Пару секунд он строго смотрит на меня, потом говорит:

— В Святого Ансельма тебя тестировали…

— Да, да, можешь не рассказывать.

— …еще в дошкольном классе. И потом в пятом. И в девятом. И каждый раз коэффициент интеллекта выходил за сто пятьдесят. Как у гениев. Как у Эйнштейна.

— Или у Моцарта.

— Ты можешь стать кем угодно в этой жизни. Кем захочешь.

— Кроме того, кем действительно хочу стать, да?

— Анди, одной музыки недостаточно.

— Ее достаточно. Ее более чем достаточно. — Я тоже начинаю повышать голос.

Я не хочу, чтобы ярость овладела мной. Не хочу сейчас ссоры. Но сдерживаться так трудно.

— Музыкой не заплатишь по счетам, Анди. Ну сколько можно зарабатывать, играя на гитаре? Не каждый становится Джонни Радиохэдом, сама понимаешь.

— Уж понимаю.

Он хочет сказать что-то еще, но тут у него звонит телефон.

— От кого? От доктора Беккера? Да. Да, это я. Пожалуйста, соедините нас. Мэтт? Здравствуй. Да, слушаю тебя… Что с ней?

Мое сердце замирает.

— Что? — спрашиваю я.

Отец поднимает палец, чтобы я помолчала.

— Вот как? Нет, нет, конечно же нет. Да, я согласен с тобой, Мэтт.

— Что с мамой? — Я нервничаю все сильнее.

— Мэтт, подожди минутку. — Отец закрывает трубку рукой. — У твоей матери была реакция на антипсихотик, который доктор Беккер ей прописал. Он отменил его и звонит предупредить, что переводит ее на новый препарат.

— Можно с ней поговорить?

— Нет. Она еще не пришла в себя.

— Тогда с ним? Ну пожалуйста! — умоляю я.

Отец кивает.

— Мэтт? Слушай, прости. Анди очень волнуется за мать. Поговоришь с ней, хорошо? — Он протягивает мне трубку.

— Привет, Анди. Как там Париж? — спрашивает доктор Беккер.

— Что с мамой?

— Ее тошнит. Индивидуальная непереносимость лекарства. Это нормально, бывает..

— Понятно, тошнит. Но она хоть работать-то может? Она что-нибудь пишет?

Пауза, затем доктор Беккер произносит:

— Анди, твоей матери необходимо принять свою скорбь. Если мы хотим, чтобы она вернулась к прежней жизни, ей нужно смотреть своей потере в лицо, а не вытеснять переживания, погружаясь в живопись…

— Ну да, ну да, но ей нужно писать! — Я не желаю выслушивать его психотерапевтическую болтовню.

Снова пауза. Потом он говорит:

— Нет, она сейчас не пишет.

— Я же запаковала ей с собой краски! И мольберт, и холсты. Отнесла их в ее палату и даже показала, где они лежат.

— Да, я знаю. Я попросил все убрать.

— Что?.. — Секунда, и у меня вышибает пробки. — Вот вы хмырь! Как так можно?

— Дай сюда трубку, — требует отец. Он протягивает руку, но я отворачиваюсь.

— Анди, я понимаю, ты расстроена, но, уверяю тебя, медикаментозное лечение действительно поможет твоей матери, — говорит доктор Беккер. — Поможет по-настоящему, ощутимо.

— То есть когда лекарства ее вштырят, она превратится в зомби. Как я. А когда они перестанут работать, она будет конченым психом! Как я.

— Я уже объяснял: мы скоро сможем отследить динамику…

— Динамику? Какая может быть динамика у художницы, которой не дают писать? Чем она вообще там занимается? Прихватки вяжет? Ей нужны краски и кисти, как вы не понимаете!

— Анди…

— Какое счастье, что вас раньше не было. Иначе мир не знал бы ни Вермейера, ни Караваджо. Вы бы своими колесами вытравили из них девушку с жемчужной сережкой и «Взятие Христа под стражу»!

— Анди, все! — Отец вцепляется в трубку и тянет ее на себя.

Я обзываю доктора Беккера последними словами и требую позвать к телефону маму. Он отвечает, что это невозможно. В ее нынешнем состоянии я только ее расстрою. Я шлю его куда подальше.

— Хватит! — Отец вырывает у меня телефон и говорит: — Прости, Мэтт. Через пару минут перезвоню.

Он кладет трубку и начинает орать:

— Это было вопиюще! Ты себя совершенно не контролируешь! Сейчас же успокойся, а потом перезвони доктору Беккеру и извинись.

Мне плохо. Я мечусь вокруг стола.

— Зачем ты это сделал? — кричу я. — Зачем ты ее сплавил туда?

— Чтобы она поправилась. Она больна, Анди.

— Она поправлялась дома! Она уже не рыдала целыми днями. Перестала швырять посуду. Ей надо быть дома, там, где ее работы!

Отец несколько секунд молчит, потом произносит:

— Прекрати. Остановись. Тебе кажется, что ты сама можешь все исправить. Вылечить мать. Ты думаешь, что если вылечишь ее, если у тебя это получится, значит сумеешь и…

Я перебиваю его:

— Помнишь сказку про короля-лягушонка?

— Что?.. Нет, не помню.

— Трумен очень любил эту сказку. История там такая: жил-был молодой король. У него был верный слуга. Однажды короля похитили и превратили в лягушонка. И сердце слуги разбилось. Его пришлось заковать в три стальных обруча, и только так он мог…

— Жизнь — это не сказка. Неужели ты еще не поняла?

— Мамино сердце разбито.

— Анди, твоя мать тебе говорила. И я тебе говорил. И доктор Беккер тебе говорил. Все тебе говорили: это не твоя вина!

Я смеюсь. То есть мне казалось, что должен получиться смех, но получается жалкий стон. Отец снимает очки и трет переносицу. Какое-то время мы так и стоим друг против друга. А потом я больше не могу.

— Пойду погуляю, — говорю я.

— Отлично. Делай что хочешь. Я сдаюсь, — отвечает он.

Я поправляю:

— Ты давно уже сдался.

Я хватаю гитару и рюкзак и бегу вниз по лестнице, потом на улицу. Направляюсь куда-то на восток, понятия не имею куда. Надеюсь дойти до места, где можно будет сесть и поиграть, выкинуть из головы этот мир и всех, кто его населяет. Особенно отца. Потому что он сказал неправду, и мы оба это понимаем.

Это моя вина. Сердце моей матери разбито из-за меня.

Это я убила брата.

Я иду и иду.

Иду и иду. По рю Сен-Жан, к рю Фобур-Сент-Антуан, потом на запад, к Бастилии. Я не останавливаюсь. Я направляюсь в самое сердце Парижа. К двум часам я дохожу до рю Анри IV. Будний день, зима, так что на улицах пустынно. Я иду дальше, на юг. К реке.

Там можно будет поиграть. Никто не потребует, чтобы я прекратила. Никто не объявит, что музыки недостаточно, когда музыка — единственное, что у меня осталось.

Я спускаюсь по узким ступенькам и оказываюсь на просторной каменной набережной. У самой реки — скамёйка. Я ставлю на нее гитару и рюкзак, достаю телефон и звоню доктору Беккеру. Попадаю на автоответчик. Звоню маме на мобильный. Автоответчик. Тогда я сажусь и снимаю сапоги с носками. Ноги страшно болят. Я нахожу в рюкзаке пластыри, заклеиваю все стертые места и снова надеваю носки.

По дороге, еще в Сент-Антуане, я успела зайти в лавку для художников, в китайский магазин и в бутик винтажной одежды. Сейчас я рассматриваю покупки, разложив их на скамейке. Краски и кисти. Банка с чаем, расписанная цветами. Зеркальце с инкрустацией, шесть стеклянных пуговиц и флакон из-под духов. Все для мамы. Я собираюсь отправить ей посылку. Про каждую вещь я сочиню историю, как она раньше делала. Напишу ей, что пуговицы спороли с платья Эдит Пиаф, духи принадлежали Жозефине Бейкер, а зеркальце носила с собой активистка Сопротивления, которая хранила в нем тайные послания. Жаль, что я не увижу мамино лицо, когда она откроет посылку. Не хочу мерзнуть на этой скамейке, хочу быть дома, рядом с мамой. Чтобы она писала картины, а я играла на гитаре. Вечером, в нашей гостиной, в полумраке. Мы бы сидели вдвоем, окутанные нашей общей невыразимой печалью.

Неподалеку раздается тихий всплеск. Я подхожу к воде и вижу, как крыса ныряет и исчезает во мраке Сены. И представляю, каково было бы нырнуть за ней следом. Один шаг — все, что нужно. Только один. Вода сейчас ледяная. Миг — и все.

Звонит телефон. Я открываю его, не глядя на номер.

— Алло! — Я изо всех сил надеюсь, что на том конце окажется мама, а не доктор Беккер.

— У нас урок начался, да?

— Натан?.. Натан! Ох, черт. Вот блин!

Как я могла забыть? Господи, ну и дура. В Нью-Йорке сейчас утро. Утро вторника. Мы с Натаном договорились встречаться на каникулах по вторникам и пятницам.

— Что приключилось? — спрашивает он озабоченно.

— Натан, я в Париже. И буду здесь три недели. Я не хотела, но приехал отец… он сдал маму в клинику. В дурку. Сказал, что я должна лететь с ним, что он не оставит меня одну, а у него дела в Париже, и вот я здесь. Надо было вас предупредить, но я не сообразила. Выскочило из головы. Простите, я…

Голос надламывается, и я начинаю реветь. И ничего не могу с собой поделать. Я хочу к маме. Хочу к Натану. Хочу в Бруклин. Мне холодно, страшно и плохо — надоело оправдываться, надоело быть психом и разочарованием, надоела эта тоска, которая выматывает меня каждую минуту каждого дня, где бы я ни была.

— Анди… — зовет Натан, но я не слышу его.

Ну давай, трусиха, говорю я себе. Давай, ничтожество. Сделай это, и все закончится. Давай. Один шаг. Концы в воду.

— Анди, послушай меня. Послушай.

Всего один шаг.

— Ты знаешь, что Бах потерял малолетнюю дочь, а потом трех сыновей, а потом и жену, Марию-Барбару? — говорит Натан. — Знаешь?

Я вздыхаю и прихожу в себя.

— Нет.

— Потом они со второй женой, Анной-Магдаленой, потеряли еще четырех дочек у трех сыновей. Одиннадцать любимых детей. Он их всех похоронил. Одиннадцать, да?

— Что вы хотите сказать, Натан? Что одиннадцать — это больше, чем один? И я не вправе?..

— Многие исследователи задавались вопросом: как Бах сумел пережить эти утраты? Почему не перестал дышать, почему его сердце не остановилось? А главное — как он смог и дальше писать музыку? Кантаты, сюиты для виолончели, мессы, концерты… Самую прекрасную музыку, какую доводилось слышать миру. Знаешь, как он смог? Я тебе скажу.

— Ну и как?

— Нота за нотой.

— Да, только, Натан, вот в чем все дело: я не Бах. Никто больше не Бах.

— Нота за нотой. Такт за тактом. Фраза за фразой. Сможешь?

Я молчу.

— Сможешь, — твердо говорит он.

— Хорошо. Да. Я смогу.

Мы прощаемся. Я сажусь на скамейку с ногами и упираюсь лбом в колени.

Нота за нотой, значит. Для начала нужна всего одна нота.

Я поднимаю голову. Гитара лежит рядом со мной. Я тянусь к ней, но тут с улицы за спиной раздается визг тормозов, потом автомобильный гудок. Кто-то кричит — видимо, водитель выскочил из машины, — и льется негромкая музыка. Наверное, из приемника. «Norwegian Wood». Прекрасная грустная мелодия, написанная в шестидесятых Ленноном, которому Маккартни подкинул средние восемь тактов.

Я прижимаю к себе гитару, закрываю глаза — и мои пальцы находят ее. Ту самую ноту. Ту, которую искал Бах, когда умирал очередной ребенок. Ту, которую нашел Леннон, проснувшись в одиночестве. Ту, которая мне сейчас так нужна.

Начинаю играть первые аккорды. Плохо. Пробую снова. Наконец получается, и меня уносит прекрасный рефрен, затягивает печальная гармония. Я растворяюсь в музыке. Я играю песню до конца. Когда стихают последние ноты, рядом раздается тихий стук. Открыв глаза, я обнаруживаю в гитарном чехле блестящую монетку: евро. По набережной удаляется старик с тростью.

Несколько секунд я не могу понять, что произошло, а потом до меня доходит: он решил, что я бездомная. Неудивительно, учитывая, что я сижу на скамейке без сапог, а вокруг разложены все мои пожитки.

— Эй! — кричу я ему вслед. — Постойте!

Я хватаю монетку и бегу за ним, в одних носках и с гитарой. Я объясняю, что он ошибся: я не бездомная, просто так выгляжу. И пытаюсь вернуть ему деньги. Нет, говорит он, я неправильно его поняла. Это не благотворительность, а плата за мою музыку. Ему очень понравилось.

Он выглядит так грустно — седой бородатый дедушка в пальто. Возможно, дело в лишней таблетке, которую я проглотила утром, но на секунду я вижу перед собой не старика, а того, кем он был раньше, когда впервые услышал эту песню. Молодой парень посреди Парижа. Наверняка был влюблен, как Леннон. Я смотрю в его печальные, бесконечно красивые глаза и вижу — да, конечно же был.

Он касается шляпы и произносит:

— Благодарю вас, мадемуазель. Прощайте.

И уходит.

Я гляжу ему вслед, потом опускаю глаза на монету в своей ладони. Бросаю ее в карман, сажусь обратно на скамейку и играю.

Нота за нотой.

Утро среды.

Один день долой, осталось еще двадцать.

Вчера я гуляла допоздна, чтобы не столкнуться дома с отцом. Он вроде собирался на какой-то ужин, и я решила не возвращаться до его ухода. Несколько часов сидела у реки и играла на гитаре. Потом пошла по барахолкам искать очередные сокровища для мамы. Собрала посылку на почте, отправила Виджею. Потому что, если послать на больничный адрес, доктор Беккер все конфискует. А Виджей может ее навестить и пронести подарки контрабандой. Мы созвонились, и он обещал, что постарается.

Теперь я сижу за длинным обеденным столом, положив перед собой старинную гитару, и вожусь со сломанным замком, пока отец висит на телефоне. Мне нужно с ним поговорить. У меня созрел план. Еще один день вроде вчерашнего я не переживу. Тем более целых три недели.

Отец сидит в дальнем конце стола и разговаривает с Джи по громкой связи. Джи вдается в какие-то подробности о Бурбонах — родственниках Людовика XVI — и о Габсбургах — родственниках Марии-Антуанетты. Я пытаюсь выковырять язычок, чтобы замок можно было как следует запереть. Потому что, если сейчас взять футляр за ручку, не перетянув его ремнем, гитара выпадет и сломается. От одной этой мысли мне становится плохо. Я уже пробовала извлечь язычок скрепкой, но это не помогло. Также не сработали колпачок от ручки, штопор и фруктовый нож. Теперь я вожусь с пластиковой вилкой.

Отец прощается с Джи. Я слишком сильно надавливаю на вилку, и она ломается, кусок отлетает на другой конец стола. Отец молча поднимает взгляд от ноутбука. Я тоже смотрю на него молча. Мы сейчас не ругаемся, а когда мы не ругаемся, нам толком нечего друг другу сказать.

Я спрашиваю:

— Ну что… Значит, Джи подключает сразу три лаборатории? Париж, Бельгия и Германия, да?

— Да. Это довольно сложно, — уклончиво отвечает отец.

— Ничего, я пойму. Я же гений, ты забыл?

Он пропускает это мимо ушей.

— Джи хочет, чтобы результаты анализов невозможно было оспорить. И чтобы важность исследования никто не подвергал сомнению.

— А при чем тут… — начинаю я, но меня перебивает звонок домофона.

— Это такси, — сообщает отец, натягивая куртку.

— Пап, подожди секунду…

— В чем дело, Анди? Мне надо ехать.

— Если я напишу черновик, можно я вернусь домой?

— Ты и так вернешься домой. У нас обратные билеты на двадцать третье.

— А если раньше? Если все будет готово к выходным, можно мне улететь в воскресенье?

— Не уверен, что это хорошая идея.

— Почему? Ты же сказал, что я должна выдать черновой вариант работы, — ну, я и выдам. И я буду хорошо себя вести, клянусь! Буду звонить тебе из Нью-Йорка каждый день. Можешь попросить Руперта Гуда присматривать за мной. Ну или не Руперта, а, скажем, миссис Гупту.

— Вижу, ты все уже продумала. — Отец берет портфель.

— Да.

Он внимательно смотрит на меня, и я отвечаю ему таким же внимательным взглядом и с удивлением замечаю, что он еще сильнее поседел, а вокруг его глаз собрались морщинки, которых я не помню.

— Но мне казалось… Впрочем, не важно. — Он качает головой. — А ведь тебе раньше так нравился Париж.

Мне по-прежнему нравится Париж. Но проблема не в Париже, и мы оба это понимаем. Только я не хочу сейчас это обсуждать. Для разнообразия попробую промолчать. Потому что мне ужасно важно, чтобы он согласился меня отпустить.

— Что ж, будь по-твоему. Но у меня есть условие. Это должен быть хороший черновик. Точнее, просто хорошего мало: чтобы выбраться из ямы, в которую ты сама себя загнала, нужно нечто выдающееся. Я хочу видеть работу на «отлично», не меньше. Ты все еще собираешься писать про музыкальную генеалогию? В формате презентации?

— Да.

— Тогда я жду от тебя хорошего, убедительного предисловия, помимо основной части. Чтобы я понял, как будет выглядеть вся работа, целиком. Причем к основной части должна быть приложена полная библиография, все источники, а также список музыкальных записей и иллюстраций, которые ты собираешься использовать.

Ничего себе. Предисловие и основную часть — и все к воскресенью.

— Договорились? — спрашивает он.

— Да.

Я настроена решительно. Настолько решительно, что гитара отправляется обратно в футляр, а передо мной оказывается одна из книг про Малербо из библиотеки Джи — хотя отец еще не успел застегнуть куртку. Он задерживается в дверях.

— Я рад, что тебя хоть что-то мотивирует, — говорит он. — Даже если это желание быть подальше от меня.

Мне хочется сказать что-нибудь уместное. Доброе, но не лживое, чтобы нам обоим не испытывать потом неловкости. Я упускаю момент. Дверь захлопывается. Пару секунд эхо еще звучит в комнате.

Ну, вот он и ушел. Как всегда.

«…таким образом, мы видим, что 1795 год оказался поворотным для Малербо, который именно тогда отошел от принятых в то время музыкальных принципов и создал уникальный гармонический стиль. Как ему это удалось? Какие события обусловили этот прорыв — остается загадкой, как и многое другое о композиторе. Нам ничего не известно о ранних годах жизни Малербо, о его семье и начальном музыкальном образовании. Известно лишь, что осенью 1794 года он прибыл в Париж и стал писать музыку для театральных спектаклей.

В следующей главе мы рассмотрим одну из его ранних работ — концерт в ля миноре, также известный как „Концерт фейерверков“. Происхождение названия — еще одна загадка. В отличие от „Музыки для королевского фейерверка“ Генделя, написанной по приказу английского короля Георга II в честь окончания войны за австрийское наследство, „Концерт фейерверков“ не был заказан монархом, и в исторических архивах нет упоминаний этой музыки в связи с мероприятиями государственного масштаба. В этом произведении недостает сложности и утонченности более поздних композиций мастера, и тем не менее можно утверждать, что это ключевая работа в его биографии. „Концерт фейерверков“, написанный летом 1795 года в Марэ, ознаменовал неожиданную и поразительную смену гармонической ориентации Малербо».

Я откидываюсь на стуле и потягиваюсь. В животе урчит. Смотрю на часы. Почти три, а я до сих пор ничего не ела. Все это время я читала, надеясь узнать что-то новое о жизни Амадея Малербо.

Он действительно человек-загадка. В книге много сказано о его музыке, но почти ничего о самом композиторе. Он приехал в Париж в девятнадцать лет и начал сочинять музыку для городских театров, но потом совершенно неожиданно переключился на то, что сделало его знаменитым. У него не было ни жены, ни детей. К сорока он заработал достаточно, чтобы купить роскошный дом возле Булонского леса. Он умер в пятьдесят восемь лет, завещав дом Парижской консерватории.

Начало положено, но у меня еще вагон работы, причем надо успеть до воскресенья, иначе я никуда не улечу. А я уже забронировала билет. Подобрать удобный рейс до Нью-Йорка, чтобы вылететь утром, а днем уже оказаться дома, не удалось. Я нашла только самолет, который вылетает из Орли в девять вечера, с семичасовой пересадкой в Дублине. Это кошмар, но лучше так, чем торчать здесь до двадцать третьего.

Итак, где еще искать информацию о Малербо?

Гитара по-прежнему лежит в футляре на столе. Я притягиваю ее к себе — хочу повозиться с замком, пока думаю. Джи сказал, что в библиотеке Абеляр хранятся сочинения Малербо. Это в центре Парижа. Можно посмотреть, что у них есть. Возможно, что-то сфотографировать. Использовать и как источник, и как иллюстрации к докладу. Еще можно съездить в дом-музей Малербо, взглянуть на его портрет. Но что дальше? Да уж, Виджей с его затеей по обзвону мировых лидеров невыносимо задрал планку.

Язычок все еще в замке, сидит крепко, как-бы я ни старалась его поддеть. Это начинает меня бесить. Я отправляюсь на кухню и ищу какой-нибудь инструмент. Возвращаюсь с шилом, отверткой, вязальным крючком и бутылкой оливкового масла.

Вытащив гитару, я кладу футляр на середину стола — прямо под люстрой, чтобы лучше видеть. Придерживая его чуть под углом, капаю немного масла в замок и принимаюсь за дело.

Полчаса спустя — все еще никаких сдвигов. Шило не помогло. Отвертка тоже. Вязальный крючок погнулся. Я уже в ярости. Склонившись над футляром, я пытаюсь повернуть замок к свету и заглянуть в щель, и тут что-то тихонько звякает. Опускаю взгляд. Это ключик Трумена выскользнул из-под моей рубашки и стукнулся о замок. Каковы шансы, что он подойдет?.. Я снимаю ключ и пробую. Он входит, но не поворачивается. Легонько надавливаю — осторожно, чтобы ничего не сломать, — без толку. Тогда я пытаюсь вытащить ключ назад.

Черт побери, теперь он застрял. Зачем я сняла ключ? Я же никогда его не снимаю. Пытаюсь снова повернуть — но его совсем заклинило. Рука соскальзывает, и я обдираю костяшку о край замка. Слизываю кровь и снова хватаюсь за ключ. Мне очень нужно его высвободить. Я принимаюсь тянуть, толкать, крутить — как только могу. Пальцы болят, ранка на костяшке кровит, я чертыхаюсь и уже готова сдаться, когда в замке раздается скрежет, ключ проворачивается, язычок высовывается, а потом исчезает вновь — и ключ при этом почему-то продолжает проворачиваться. Внезапно я слышу щелчок, и вдоль боковины футляра образуется тонкая щель.

Ну все. Сломала. Я присматриваюсь поближе, судорожно соображая, как буду объяснять все это Джи, и тут замечаю, что щель абсолютно ровная, без рваных краев. Это странно. Я просовываю туда пальцы и заглядываю внутрь. В нос ударяет странный пряный запах. Еще секунду я чувствую сопротивление, а потом раздается тихий звук, будто стон, и крышка медленно поднимается. И я вскрикиваю от удивления.

Под крышкой — лицо Трумена. Он смотрит на меня.

— Чертовы колеса, — бормочу я. — Опять меня глючит.

Я крепко зажмуриваю глаза. Но, когда открываю снова, он все еще там.

Через пару секунд мое сердце перестает ломиться вон из грудной клетки и я понимаю, что это вовсе не Трумен. Это другой мальчик. Но почему-то он мне знаком.

Передо мной миниатюрный портрет на овале слоновой кости, обрамленном золотом. У мальчика на нем голубые глаза и светлые кудри, совсем как у Трумена, но черты лица более тонкие. Он одет в старомодную рубашку с кружевным воротником.

Я отрываюсь от текста. Автор упоминает Робеспьера и узника в башне.

Тот самый Робеспьер?.. И тот самый узник?

— Не может быть, — шепчу я. — Нереально.

Я беру в руки миниатюру, вглядываюсь в серьезные голубые глаза мальчика и тут вспоминаю, откуда это лицо мне знакомо: я видела его на фотографиях у Джи в день нашего приезда. Их там была целая пачка, среди прочих — портрет Луи-Шарля, сына Людовика XVI и Марии-Антуанетты. И фотография сердца в хрустальной урне.

Где сейчас эти снимки? Куда их убрали? Лили тогда рассердилась на Джи и смела их со стола. Но куда она их дела? Я начинаю искать, зажав миниатюру в руке. На столе нет. На кухне тоже нет. Нет на журнальном столике и на книжных полках. Может, их вообще нет в доме? Может, они у отца в портфеле? Или Джи увез их в Бельгию? Но я продолжаю искать и наконец обнаруживаю снимки на стопке книг.

Я нахожу среди них тот, что мне нужен, и держу его рядом с миниатюрным портретом. Одежда другая, и волосы на миниатюре длиннее, но это, вне сомнений, он — Луи-Шарль. Потерянный король Франции.

— Не может быть, — повторяю я.

Но голос в моей голове говорит: это правда.

Я знаю, это правда.

Я убираю фотографию и кладу миниатюру назад в футляр, рядом с дневником. Затем поспешно запираю тайник и убеждаю себя, что в этих записях сплошная чернуха, бред. Мне чужой бред без надобности, хватит своего.

Но дело не в этом. А в том, что я боюсь этого дневника, сама не понимаю почему. Читать его — как брать конфету у незнакомца. Или ездить автостопом. Или садиться в последний поезд метро.

Я падаю на диван, включаю телевизор и смотрю «Си-эн-эн». Пару минут спустя выключаю, звоню Виджею и попадаю на автоответчик. Тогда я хватаю книжку про Малербо и открываю на первом попавшемся месте.

Я захлопываю книжку. Не могу сосредоточиться. Не могу сидеть на месте. Я вскакиваю и начинаю рыскать по кухне в поисках еды, но ничего не нахожу. Возвращаюсь к футляру с ключом в руке, чувствуя себя бессильной перед роковым искушением, совсем как глупая жена Синей Бороды.

Вздохнув, я вновь достаю дневник и пролистываю первую страницу. При этом что-то выпадает на стол. Вырезка из газеты, маленькая и истрепанная.

— Флореаль, — произношу я. Это слово мне знакомо по урокам истории, когда мы проходили Французскую революцию. Национальная ассамблея отвергла старый григорианский календарь и назначила 22 сентября 1792 года — день, когда Франция стала республикой, — первым днем первого года. Объявили, что вместе с новым государством начнется новое время. Значит, III — это третий год. Или, по-нашему, — 1795-й.

Но кто такой Зеленый Призрак?

Я снова ищу первую запись. Там что-то такое упоминалось. Будто это роль, которую играла хозяйка дневника. Выходит, она играла мужскую роль? Зачем? И если она и правда запускала фейерверки, то для чего? Какой в этом смысл, кроме как разозлить Наполеона Бонапарта, что само по себе крайне неразумно: это же был вспыльчивый тип, да еще с целой гвардией в подчинении.

— Кто ты? — спрашиваю я вслух.

Звонит телефон. Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности.

— О господи, Виджей, как ты меня напугал! Ты чего хотел?

— Это ты чего хотела? Ты звонила мне на автоответчик.

— А, да. Прости. Слушай, ты не поверишь. Я тут нашла один дневник. Он был спрятан в футляре старой гитары. Кажется, реально старая вещь. Времен Революции.

— Ого, круто.

— Не то слово. И в нем вырезка из газеты, на которой странная дата: второе флореаля, третий год. Не знаешь, какой это месяц по-нашему?

— Может, май? — предполагает Виджей. — Подожди-ка… — я слышу, как он печатает, а потом снова говорит: — Вот, нагуглил. Двадцать первое апреля тысяча семьсот девяносто пятого года… Так что было второго флореаля?

— Пока не очень понимаю. Я только начала читать дневник, но…

— Виджей! — раздается в глубине трубки. — Нельзя делать уроки на голодный желудок! Почему ты не съел завтрак, который я приготовила?

— Мам, я же говорю по телефону!

— Тратишь время на болтовню? С кем ты опять?

— С Ахмадинежадом.

— Ай-ай, неужели? И что он говорит?

— Что собирается на концерт рэпера Джей-Зи, который сочинил песню про президента. Там будет Путин. Подрезал билет у Ким Чен Ира. Все гангстеры забили стрелку.

— Так, что это еще за словечки?

— Все, Анди, пока, — говорит Виджей.

— Держись там. До связи… Значит, апрель тысяча семьсот девяносто пятого, — бормочу я, откладывая телефон.

Я провожу рукой по кожаной обложке дневника, думая о девушке, которая его писала. Она мечтала, что дневник вывезут из Франции и все о нем узнают. Этого не произошло, потому что вот он, двести с лишним лет спустя, — все еще в Париже.

Но что стало с самой Александриной?

Джи, кажется, упоминал, что гитару нашли в катакомбах. Видимо, она ее там и спрятала. Похоже, она была в бегах. Оставила гитару в катакомбах, чтобы потом за ней вернуться, но не смогла? Или произошло что-то ужасное и она там погибла, а гитара лежала в подземелье, пока не случился обвал. Нашедший ее рабочий не знал про тайник, потому что — ну кто станет искать тайники в гитарном футляре? Кроме того, у него ведь не было ключа. А у меня есть. Удивительно, но есть. И как, интересно, этот ключ попал из Парижа восемнадцатого века в Бруклин двадцать первого?

Может, она сбежала не в Лондон, а в Нью-Йорк и привезла ключ с собой, и так он оказался у барахольщика на блошином рынке? Или, что вероятнее, Трумену попался какой-то универсальный ключ, который подходит ко всем футлярам с музыкальными инструментами. Да, это больше похоже на правду.

Ясно одно: тайник давно не открывали, иначе там не осталось бы ни дневника, ни миниатюры. Не открывали с тех самых пор, как Александрина последний раз его заперла и сбежала. Или умерла. И вот — я первая, кто его видит.

Я убираю газетную вырезку обратно в дневник и продолжаю читать.

Я гадаю, что заставило ее пожалеть, и тут чувствую подступающий страх — тот самый, охвативший меня, когда я только начала читать дневник. Я больше не хочу знать ответ.

Не хочу знать, о чем пожалела эта незнакомка. И почему она решила, что скоро умрет. И как гитара попала в катакомбы — это бескрайнее кладбище под Парижем. Потому что, в чем бы ни заключалась правда, она будет ужасна, а я в кои-то веки неплохо держусь. Не ссорюсь с отцом, занимаюсь учебой. Таблетки не дают тоске овладеть мною целиком. Я хочу, чтобы так было и дальше.

Желудок снова болезненно урчит. Надо что-то съесть. Последний раз я проглотила блинчик с сыром и ветчиной, и это было вчера вечером, по дороге сюда. Я закрываю дневник и убираю его обратно в футляр. На этот раз — насовсем. Расскажу о нем Джи, когда тот вернется. И о миниатюре. Пусть сам с ними разбирается.

Я накидываю куртку и хватаю рюкзак. Сбегаю по-быстрому перекушу, а потом вернусь и продолжу читать про Малербо. До воскресенья я еще кучу всего должна успеть.

Не хочу больше грустных историй. Во всяком случае, не сегодня.

Мне надо попасть на самолет.

После десятиминутной пробежки я оказываюсь у продуктового на рю Фобур-Сент-Антуан и только на пороге вспоминаю, что у меня нет наличных — вчера я пару раз снимала деньги с карточки, но все потратила. Приходится топать еще несколько кварталов до банкомата. И вот я стою, жду денег, а на экране появляется сообщение, что доступ к счету заблокирован. Я решаю, что ошиблась с пин-кодом, и пробую снова — результат тот же.

Забрав карточку из банкомата, я звоню отцу. Он не подходит. Ну разумеется. Он-то не голодный. Пьет небось чай с президентом. Я набираю другой номер. Международная линия потрескивает, потом в трубке раздается:

— Минна Дайсон. Слушаю вас.

— Привет, Минна.

Проходит несколько секунд, пока на том конце силятся узнать мой голос, и наконец я слышу:

— Анди? Это ты?

— Я. Короче, такое дело… у меня тут карточка не работает. Она привязана к отцовскому счету. Я хотела купить еды, а денег снять не могу.

— Все правильно, я заблокировала доступ, — отвечает Минна. — Вчера дважды снимали деньги. Первый раз — сто евро, второй раз — двести. Мне позвонили из банка. Я думала, что карточку украли.

— Это была я. Мне понадобилось кое-что купить.

— За триста евро?.. — удивляется Минна. — Это же куча денег, Анди. Нельзя спускать по триста евро каждый раз, как тебе приспичит.

— Ты теперь главный бухгалтер, что ли?

Молчание. Затем:

— Попроси у отца, чтобы он дал тебе наличных.

— Он не подходит к телефону.

— Тогда не знаю, чем тебе помочь. Наверняка после вчерашнего шопинг-тура у тебя осталась какая-нибудь мелочь. Купи себе бутерброд. — На линии что-то хрипит, потом я слышу: — Извини, я сейчас в лаборатории, у меня работа.

— Минна, постой! Я, между прочим, есть хочу! — кричу я в трубку.

Но она уже отключилась. Поверить не могу. Я так голодна, что меня трясет. Засовываю телефон в карман куртки и пальцами нащупываю какой-то предмет. Достаю — на ладони поблескивает монетка, которую мне бросил вчера старик на набережной. Я и забыла. Но она меня не спасет, на одно евро даже полсэндвича не купишь.

И тут до меня доходит: я заработала евро на набережной, где зимой почти не бывает народа, — значит, я тем более смогу заработать, играя там, где водятся туристы.

Я мчусь домой за гитарой.

Я не столько играю, сколько позорюсь. Так холодно, что пальцы немеют, и я не попадаю по нужным струнам.

Площадь перед Эйфелевой башней кишит туристами. Прошло уже несколько часов, и все это время я старательно играла, не обращая внимания на голубей, на снег и на обилие конкурентов с гитарами. Уже почти шесть вечера, стемнело. Страшно хочется есть. В чехле валяется сколько-то жалких монет — может, пять евро наберется. Едва хватит на кусок хлеба с сыром.

Я доигрываю «All Apologies»[28], кладу гитару на землю и дышу на пальцы, но толку мало.

— Засунь под мышки.

Передо мной стоит парень в оранжевом комбинезоне. У его ног — сумка с инструментами. Он похож на серийного убийцу.

— Простите, что?

— Вот так, — говорит он и, скрестив руки на груди, засовывает пальцы под мышки. — Быстрее согреешься, чем если дышать на руки.

Я так и делаю. И убеждаюсь, что он прав.

— Неплохо играешь, — продолжает он. — Может, поджемим?

— На чем ты собрался джемить? На молотке?

Он поворачивается. У него за плечом оказывается футляр, по форме напоминающий мандолину.

Я пожимаю плечами.

— Ну давай.

Вдвоем может получиться лучше. Или хотя бы громче. В любом случае есть шанс хоть что-то заработать. Он настраивается, и мы начинаем играть «Pennyroyal Tea», а потом несколько вещей Эллиота Смита и «Нада Серф». Люди останавливаются послушать. Некоторые бросают деньги. Спустя час мы делим выручку пополам — получается по семь евро каждому.

— Кстати, меня зовут Жюль, — говорит парень. — Я вон там работаю, — он указывает пальцем. — В мебельной мастерской.

Что ж, это хотя бы объясняет дурацкий комбинезон.

— Я Анди.

— Хочешь, пойдем к Реми? У него кафе на рю Оберкампф. Я там играю по средам и воскресеньям. Правда, пропустил тут пару недель, потому что один чувак из группы — как раз гитарист — взял и свалил. Уехал в Молдову за зубами.

— Это как?..

— Ну, он брату на свадьбу дал взаймы свои вставные зубы. Чтобы тот хорошо на фотках выглядел. Короче, добрый такой чувак. Брат должен был вернуть зубы после медового месяца, но пропал. Обещал выслать по почте — и тишина. И, в общем, этот чувак — его зовут Константин — поехал за ними сам. Вот. Ну что, пойдем? Можно на метро прокатиться. Реми нас накормит.

— Даже не знаю… — Я ужасно замерзла и ужасно хочу есть. С другой стороны, я впервые вижу этого парня, а он травит странные байки про чьи-то вставные зубы, и при этом у него из сумки торчит пила.

Жюль пожимает плечами, прощается и шагает прочь. Я перебираю струны, надеясь поиграть еще часок, заработать сколько-то, чтобы хватило на горячую еду в какой-нибудь забегаловке. После нескольких аккордов «Wake Me Up When September Ends»[29] одна из струн лопается. Запасных я не взяла.

Я поворачиваюсь и ищу взглядом парня в оранжевом. Он не успел отойти далеко, но вот-вот свернет за угол.

— Жюль! — кричу я. — Эй, Жюль!

Он поворачивается.

— Чего?

— У тебя запасные струны есть?

— Есть!

— Тогда ладно.

— Что ладно?

Собственно, чего я так боюсь? Серийный убийца — отличное решение моих проблем.

— Я с тобой.

— Она круто играет, — говорит Жюль.

— Она тощая, — отвечает лысый мужик с недовольным лицом.

— Ну и что?

— Как это «что»? Она все сожрет! Чего ты вечно притаскиваешь ко мне каких-то доходяг? То Константин, потом Виржиль. Теперь эта!

Жюль звонко чмокает Реми в лысину. Тот продолжает ворчать. Жюль тянет меня за рукав.

— Идем, нам туда.

Я слышу, как Реми говорит официанту:

— Да всем по барабану, как она играет. Посетителям вообще плевать на талантливых девиц. Им нужны смазливые и с большими сиськами.

— Я их в следующий раз пристегну, — отвечаю я. Реми меня не слышит.

— Не бери в голову, — говорит Жюль. — Он всегда такой.

— Вот почему всем по фигу сиськи Джека Уайта[30]?

— Забей. Главное — еда. Тут сегодня жаркое, я его чую.

Мы проходим мимо оцинкованной барной стойки и поднимаемся на тесную сцену. Зал крохотный. Микрофона нет. Колонок тоже. Ничего нет.

Я натягиваю новую струну, настраиваюсь, и мы начинаем играть. Поначалу идет неважно, но потом наши руки оттаивают и становится лучше. Жюль поет, я подпеваю. Получается недурно, но все равно никто не обращает на нас внимания. Я наблюдаю за Реми, который курсирует по залу. Он хмурится. Потом подходит к нам и говорит:

— Давайте что-нибудь грустное. Люди больше бухают, когда грустят.

Мы играем Джеффа Бакли, потом Саймона и Гарфункеля, потом другие печальные песни, и так, наверное, целый час, пока Реми не подзывает нас к бару. Нас ждут две миски жаркого с мясом и корзинка со свежим хлебом.

Жюль подмигивает мне.

— Я же обещал, что нас накормят.

Жаркое бесподобно. Это не просто вкусно — это спасение, которое возвращает к жизни не хуже переливания крови.

— Жюль, это обалденно. Спасибо, что привел меня, — говорю я, не отрываясь от еды.

Он собирается что-то ответить, но тут подходит еще один парень, отбирает у Жюля ложку и начинает есть из его тарелки. Я немного напрягаюсь, но потом они чмокают друг друга в щеку.

— Это Виржиль, — сообщает Жюль. — Виржиль, это Анди. Я подобрал ее у Эйфелевой башни. Она круто играет.

— Тогда фигли она делает с тобой? — спрашивает Виржиль.

Он поворачивается ко мне, и… ух. Какой он классный. Черт. Ну очень классный. Высокий и гибкий, с дредами, как у Лила Уэйна, и с маленькой треугольной бородкой под нижней губой. У него скуластое лицо, светло-коричневая кожа и теплые глаза цвета кофе. Он подтягивает к себе барный стул и садится рядом с Жюлем.

— Как тебя занесло-то сюда? В каты вечером пойдем? — спрашивает Жюль.

— Не, мне работать надо. Пришел вот тебя послушать.

— Что такое каты? — спрашиваю я.

— Катакомбы, — объясняет Жюль. — Виржиль у нас настоящий катафил.

Я знаю, что такое катакомбы, но про катафилов первый раз слышу.

— Звучит слегка противозаконно.

— Это на всю катушку противозаконно, — кивает Виржиль. — Мы лезем ночью в закрытые туннели, ищем новые пещеры, наносим все это на карту. Там опасно, конечно, но только если плохо ориентируешься. А вообще дико прикольно.

— Темные туннели и мертвецы, — говорю я. — Да, позитивчик.

— Когда у тебя смена? — спрашивает Жюль.

— В полночь, — отвечает Виржиль. Он рассказывает, что приехал в город пораньше. На отшибе, где он живет, опять беспорядки — какие-то местные сцепились с полицейскими, и он решил свалить до темноты, пока кто-нибудь не добрался до его тачки.

Оказывается, он работает таксистом и живет с родителями в муниципальном комплексе — в банлье Клишису-Буа. Это такой пригород, полтора десятка километров от центра города. Я слышала про Клиши. Злачное место, как и другие банлье. Пару лет назад двое молодых парней погибли там в разборках с полицией, и после этого начались беспорядки, которые длились много дней.

— Я думала, у вас там поутихло, — говорю я.

— У нас никогда не утихнет, — отвечает он и меняет тему: — Ты сама-то откуда?

— Из Бруклина.

Его глаза загораются.

— А ты знаешь Джея-Зи?

— Нет. Мы с Джеем, мягко говоря, из разных тусовок. А что? Ты рэппер, что ли?

— Да я гений хип-хопа, — отвечает он.

— Два притопа, три прихлопа, — смеется Жюль.

Виржиль отмахивается от него.

— Сочиняю всякое, — поясняет он. — Смешиваю жанры. Хип-хоп, этника, фанк, регги. Все, до чего дотянусь.

— Пишешься? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Не. Хочу открыть собственный лейбл.

Жюль снова ржет.

— Еще бы. Ты же на фиг не сдался коммерческим.

Виржиль не обращает на него внимания.

— Короче, у меня будет свой лейбл, а потом я открою свой клуб. А потом сеть кабаков. И линейку модных шмоток хочу выпустить.

— Как скромно, — говорю я. — По-моему, надо метить выше. Собственная авиакомпания, баскетбольная команда, телеканал. А если хочешь тусить с Джеем, то нужен еще собственный особняк в Нью-Йорке.

— Точно, пригодится, — соглашается Виржиль. — Как-нибудь прикуплю. Заранее приглашаю в гости! — Затем он кивает на Жюля: — Он тоже там будет. Парковать мои тачки.

Я смеюсь. Смех получается каким-то ржавым, как суставы Железного Дровосека, когда Дороти их еще не смазала.

— А сочиняешь — на французском или на английском?

Он усмехается.

— Ты много французских хип-хоперов знаешь?

— Ну, Джоуи Старр…

— А еще?

— Хмм…

— Вот-вот. Так что, пока Лил Уэйн не начнет читать рэп на французском, я буду читать на английском.

Потом он спрашивает, видела ли я «Тим Робеспьер», «Фишер-спунер», «Спуки Гоуст» и кучу других странных бруклинских команд, о которых в самом Бруклине никто и не слышал.

— «Фишерспунер»? — переспрашиваю я и опять смеюсь. — Где ты их вообще откопал?

— Он знает все, что кто-либо когда-либо написал, — комментирует Жюль. — Ты бы видела его комнату. От пола до потолка забита дисками. У него там такое попадается!.. Какие-то охотничьи напевы из Сомали, песнопения карпатских монахов, цирковая музыка двадцатых годов, рагга, зук… Духовые оркестры из Теннесси. Короче, там все!

— Зачем тебе это? — спрашиваю я, и мне в самом деле интересно.

Виржиль пожимает плечами.

— Ищу вдохновение.

— Хочет написать идеальную песню, — вклинивается Жюль.

— Ну да. Хочу.

— Чтобы в ней отражался весь мир с его добром и злом и красотой и болью, — ерничает Жюль.

— Праздники, кладбища, кофе и кровь. Кости и розы, дерьмо и любовь, — начитывает Виржиль.

— Банки, помойки, кастеты и шприц — несколько сердцу любезных вещиц, — подхватываю я, имитируя интонации Джули Эндрюс[31].

— Дай пять, — говорит Виржиль и поднимает ладонь.

— Ну чего, Канье[32], зажжем? — предлагает Жюль.

— Под твою мандолину, что ли?

— А тебе слабо? — подмигивает Жюль. — Вперед!

Он перегибается через барную стойку, добывает пустое ведерко для льда и превращает его в битбокс. Я возвращаюсь на сцену, беру гитару и извлекаю несколько развязных аккордов в духе «Ред Хот Чили Пеппере».

Виржиль улыбается и смотрит на меня.

— Что, поехали?

— Поехали, — отзываюсь я.

— Поехали! — подхватывает Реми. — Хочешь жрать — залазь на сцену.

Виржиль по дороге к сцене гладит Реми по лысине. Реми осыпает его бранью. Какое-то время мы втроем пытаемся сыграться, ловим фразы. Жюль выхватывает одну, украшает и развивает ее.

— Оно, — кивает Виржиль. — Так держать.

Я пробегаю через несколько аккордов в поисках хорошего рефрена и фона для речитатива.

— Вот это пойдет, мне нравится, — говорит Виржиль.

Он стягивает толстовку и остается в белой футболке. У него красивые мускулы на руках. Джинсы так идеально облегают его задницу, что я запарываю аккорд, уставясь на нее.

Он оборачивается.

— Что, стремно тебе?

— Ага. То есть нет. То есть да.

Когда ж я сдохну.

— Мне тоже. Короче, как только я руку подниму, вот так, — сворачивай на рефрен, — говорит он. Потом смеется, добавляет: — Сейчас какая-нибудь лажа получится, точно говорю, — и поворачивается к зрителям.

— Песня называется «Предместный», — объявляет он.

Мы с Жюлем начинаем играть. Виржиль молчит несколько тактов, потом поднимает руку. Мы играем рефрен. Он начинает читать. Получается хорошо. Просто отлично. Переключаемся на запев, путаемся немного, но выравниваемся. И, внезапно, — вот оно. Ритм и аккорды И рифмы сливаются в одно, и то, что мы порождаем втроем, становится больше и сильнее, чем каждый из нас в отдельности. Получается музыка. Получается магия.

Он заканчивает речитатив. В зале раздаются аплодисменты и свист. Получилось. Удивительно, но получилось. Мы все смеемся от радости, даже я. Жюль хватает с первого подвернувшегося столика пустую корзинку из-под хлеба и пускает ее по залу. Она возвращается к нам с монетами и купюрами. Мы играем еще несколько песен. Некоторые сочинил Виржиль — Жюль знает, как их играть, а я подыгрываю как могу. Другие — каверы хитов. Спустя час мы снова пускаем по кругу корзинку и делаем перерыв, чтобы Виржиль поужинал.

— Неплохо заработали, — говорит Жюль, раздавая нам деньги. — Надо будет повторить. Слышь, Реми! — кричит он. — Мы еще в воскресенье придем.

— Я предупрежу папарацци, — отзывается Реми.

— Вы же будете? — спрашивает Жюль.

Виржиль смотрит на меня.

— Анди, ты как?

Я смотрю на него. Такие теплые карие глаза.

— Я… да. Если буду в Париже. Есть шанс, что я улечу домой в воскресенье.

Он отворачивается и смотрит на часы.

— Ладно, мне пора, — говорит он, отталкивая пустую тарелку. — Жюль, ты остаешься?

Жюль качает головой.

— Мне завтра работать.

— А ты?

— Мне тоже пора, — отвечаю я.

— На чем поедешь?

— На метро.

Он снова смотрит на часы.

— Время уже позднее. Давай я лучше тебя подвезу.

— А меня? — встревает Жюль.

— Не наглей. Тебе пешком идти пять минут.

У выхода из кафе Жюль на прощанье целует меня в щеки и напоминает, что в воскресенье концерт.

— Вон моя тачка, — Виржиль указывает на помятое синее «Рено» с рекламой такси на боку.

Мы садимся в машину. Я говорю, куда ехать, и спрашиваю, сколько часов у него смена.

— С полуночи до восьми.

— Жесть.

— Да не, нормально. Прихожу домой, валюсь спать, а по вечерам пишу музыку.

— Значит, ты весь день спишь?

— Как правило, да. Сестра с братом в это время в школе, а родители работают.

— А твои родители — они…

— Французы. Они французы. И я француз, — отрезает Виржиль.

— Вообще-то я хотела спросить, музыканты ли они.

— Прости, — говорит Виржиль, и я понимаю, что он искренне просит у меня прощения. — Больная тема…

— Да, я догадалась. Я же слышала «Предместного».

— Я родился в Париже. Родители приехали из Туниса еще детьми. Но мы все равно здесь чужие. Арабы. Африканцы. Черномазые. Отбросы. Мы вечно виноваты во всех бедах Франции.

— А как твое полное имя?

— Виржиль Валид Букадида. А твое?

— Диандра Ксения Альперс.

— Ни фига себе.

— Зови меня Анди.

— Да уж, пожалуй..

— Кто бы говорил! — смеюсь я.

— Моя мать преподает литературу в школе, — объясняет он, тоже смеясь. — Вергилий — ее любимый поэт.

По радио начинают играть «Десембристс» — «Grace Cathedral Hill». Мы оба тянемся к приемнику, чтобы сделать погромче, и Виржиль касается меня рукой.

— Прости, — опять говорит он. Мог бы и не извиняться.

Потом диджей ставит еще две песни из альбома «Castaways and Cutouts». Мы слушаем молча. Большинство людей этого не умеют — молча слушать музыку. Я закрываю глаза и зажимаю воображаемые струны на невидимых ладах. Это дико красивый альбом. Когда музыка заканчивается, Виржиль заявляет, что «Picaresque» лучше. Я в корне не согласна, и мы спорим, пока не начинается «Reckoner», тогда мы вновь замолкаем. Потом он спрашивает, бывала ли я на концертах «радиохэдов».

— Да, — отвечаю я, — и у них, кстати, очень крутой последний альбом.

— У тебя есть? — удивляется он. — Откуда? Он же еще не вышел.

Я рассказываю, что на прошлой неделе они давали маленький концерт в Лос-Анджелесе и сыграли там несколько новых вещей, а кто-то их записал и выложил в интернет.

— Они у меня на айподе, — говорю. — У тебя наушники найдутся?

— Наушники не нужны, — отвечает он и показывает разъем на панели.

Я вставляю туда айпод и делаю погромче. Спустя три песни мы останавливаемся у дома Джи.

Виржиль смотрит сквозь стекло на жуткие железные ворота, хмурится и приглушает музыку.

— Реально? Ты здесь живешь?

— Там внутри посимпатичнее.

— Надеюсь. — Он улыбается и спрашивает: — Так чего… скоро уезжаешь?

— Да уж скорее бы, — отвечаю я. — И забыть все это как страшный сон. — Слова слетают с моих губ раньше, чем я успеваю подумать. Я тут же спохватываюсь, что ляпнула какую-то жесть, и мечтаю ее отменить. Не хочу, чтобы он меня неправильно понял. Но поздно. Жесть — моя базовая реакция на все подряд. Доктор Беккер в свое время сказал, что это такой защитный механизм, что я таким образом отталкиваю от себя людей. Что ж, сработало и на этот раз. Виржиль на меня больше не смотрит.

— Спасибо, что подвез, — говорю я, пытаясь смягчить неловкость.

— Фигня, — произносит он, пожав плечами, и наклоняется, чтобы поцеловать меня в обе щеки. Он француз, так что поцелуи ничего не значат, и я об этом жалею. Ужасно жалею. Хотя все это некстати. Я же только что сбежала из страны из-за поцелуя.

— Давай, иди, — говорит он. — Я подожду, пока ты войдешь.

В последний раз кто-то ждал, пока я войду, еще когда я училась в первом классе. Я так ему и говорю, но он молчит. Мне остается только встать и идти к двери. Потом дверь за мной закрывается, Виржиль включает двигатель, и машина уезжает. На мгновенье мне становится жалко, что это Париж, а не Голливуд — тогда бы я могла броситься за ним, догнать на каком-нибудь светофоре и сказать, что я ужасная дура.

Но это не Голливуд. Так что я пробираюсь по двору Джи, между зловещими статуями и колоннами, стараясь не споткнуться по пути. Я одна. Вокруг темно.

Все как всегда.

Отец до сих пор не вернулся. Странно.

Я сажусь за стол и смотрю в потолок, размышляя, почему все, к чему я ни прикоснусь, превращается в дерьмо. Только что отшила клевого чувака — наверное, лучшего из всех, кого встречала. А уж сколько всего я запорола за последние два года!

Видимо, если что-то сломано внутри — начинаешь ломать все снаружи. Даже хорошее. И как, спрашивается, избавиться от этой идиотской привычки? Уверовать в Господа? Съесть шоколадку? Купить новые туфли? Что поможет наверняка? Однажды я спросила у Натана, думая, что он знает, с его-то биографией. Но он сказал, что мне придется искать ответ самой. Что в этом поиске помощников не бывает.

Я достаю из рюкзака таблетки и глотаю три штуки. Вот он, мой ответ. Закинься колесами и забудь про ярость и тоску. А заодно про вопрос, который тебя так мучит.

Гитара Джи по-прежнему лежит на столе — там, где я ее оставила. Я провожу пальцами по футляру, потом достаю гитару и немного играю. Но чуда не происходит. Потому что я не могу сосредоточиться на музыке. Я думаю о том другом, что прячется в этом футляре. О дневнике. Как бы ни старалась не думать. Из головы не идет эта девушка, Александрина. И газетная вырезка. И Луи-Шарль. Дневник будто зовет меня, и от этого зова мне делается не по себе. Как от шагов за спиной в темноте или от пустоты за открывшейся дверью. Надо оставить все как есть, я знаю, так будет лучше.

Только я никогда не поступаю как лучше.

Я снимаю ключик Трумена, отпираю замок и достаю дневник.

Итак, она была нищей актрисой с лицом простушки. У нее была семья. Они все вместе отправились в Версаль, где жили король с королевой. Прямо перед Революцией. Невероятно! Видимо, там она и встретила Луи-Шарля. Наверняка. И что же случилось потом, в Версале? Что она там увидела? Я хочу знать, что с ней было дальше.

С книжной полки раздается бой часов. На старинном циферблате — час ночи. Я уже сонная, а завтра утром мне в библиотеку. Надо заранее положить в рюкзак ноутбук и блокнот, почистить зубы, зарядить телефон — и как следует выспаться.

Вместо этого я переворачиваю страницу.

Опустив дневник, я на несколько секунд закрываю глаза.

Да, я тоже вижу эту девчонку. Слышу ее голос. И хочу, чтобы она рассказала свою историю до конца. Но в этот момент в дверном замке поворачивается ключ. Отец вернулся. Это плохо. Наверняка Минна уже сообщила ему, что я вчера потратила триста евро. Он, конечно же, спросит, на что, а я не хочу отвечать правду. Не хочу сейчас выяснять с ним отношения.

Я хватаю рюкзак и засовываю туда дневник. Мчусь в свою комнату, стаскиваю джинсы и залезаю в постель. Слышу, как отец ходит и ставит портфель на пол. Потом снимает ботинок. Второй. Потом идет к моей двери, заглядывает и зовет меня шепотом:

— Анди!

Я мерно дышу, лежа к нему спиной, чтобы он не мог разглядеть мое лицо. Он приоткрывает дверь чуть шире. Свет из коридора ложится на стену, и я вцжу его тень.

— Анди, ты спишь?

Когда мы с Труменом были маленькими, он возвращался с работы и целовал нас перед сном. Сейчас он даже не переступает порог комнаты. Пара секунд, он закрывает дверь и уходит.

Я вздыхаю с облегчением.

И с грустью.

Утро. До меня доносится колокольный звон и ржание лошадей в конюшне. Запах сена и навоза.

— Алекс, просыпайся, — шепчет мне чей-то голос. — Папа говорит, надо помочь с марионетками. Вставай, соня, вставай…

Я открываю глаза. Над моей кроватью нависает огромная марионетка из папье-маше. У нее крючковатый нос, острый подбородок и маленький перекошенный рот. На меня таращатся безумные стеклянные глаза.

— ПРОСЫПАЙСЯ! — кричит чудовище.

Я тоже кричу и подскакиваю на постели. В ужасе оглядываюсь. Никого. Никаких исполинских марионеток, никаких лошадей и коров. Я не в конюшне. Я дома у Джи и Лили, в гостевой комнате. Мне все приснилось. Так, хорошо, нужно успокоиться. Я делаю глубокий вдох, стараясь унять колотящееся сердце и дрожь в руках.

Это опять из-за таблеток. Надо все-таки снизить дозу. Тоска — это ужасно, но двухметровая говорящая марионетка — тоже не шутки.

В окно сочится серый утренний свет. Я пытаюсь понять, который час. Сколько я проспала? Нашариваю часы. Ого, девять утра. Нехорошо. Я надеялась к этому времени быть в библиотеке. Уже четверг, а мне надо переделать уйму дел, если я хочу свалить отсюда в воскресенье. Я принимаю таблетки — на этот раз всего две — и тянусь за джинсами, которые вчера бросила на пол. Надевать их приходится под одеялом. В комнате не просто нет отопления, тут настоящий дубак.

Когда я собираюсь вылезать из постели, звонит мобильник. Номер незнакомый.

— Алло, — произношу я, стараясь звучать не слишком сонно.

— Привет. Это Виржиль.

— Виржиль?.. — переспрашиваю я.

Неожиданно. Я даже побаиваюсь, что меня снова глючит.

— Ага. Ты еще в Париже?

— Да.

— Чудеса. Я думал, тебя уже след простыл.

Я морщусь, вспоминая вчерашнее.

— Слушай, прости. Я не всегда веду себя как засранка, — говорю я. — То есть почти всегда. Но все-таки не совсем.

Я слышу смешок, потом снова голос:

— Я звоню, потому что у меня твой айпод. Забыл тебе его вчера вернуть. Ты небось решила, что он пропал? Короче, я набрал номер, который на нем написан. Так и подумал, что это твой мобильник.

— Прикольно. Я даже не успела заметить, что айпода нет. Спасибо тебе. Правда. На этой штуке вся моя жизнь.

Там полная подборка всех моих любимых групп, а также бесценный сборник всех композиторов, которых Натан хоть раз упоминал на уроках.

— Да, я заметил, — отзывается Виржиль. — Я всю вчерашнюю смену его слушал. Надеюсь, ты не против. По радио часто крутят фигню, а все, что на моем айподе, мне уже надоело.

— Да ради бога, — отвечаю я, но на самом деле очень надеюсь, что одну вещь оттуда он все-таки не слушал, а именно…

— «Гипсовый замок», — говорит он. — Просто отвал башки!

Черт.

— Это, реально, вещь.

— Ты серьезно? — переспрашиваю я, стараясь не выдать волнение. — Мой учитель музыки сказал, что это шумовая каша.

Виржиль смеется.

— Он прав.

— Вот спасибо!

— Ну, ты явно увлеклась спецэффектами, и можно было не так усердствовать с тактовыми размерами, особенно в «Девушке в башне» и «Никого не впускай».

Я чувствую, как растерянность уступает место раздражению.

— Что-то не помню, чтобы я интересовалась твоим…

Он меня перебивает:

— Но там есть один грек — акустический, «Стальной обруч», — и вот это полный отпад, от начала до конца. Очень красиво. Я бы даже сказал, это почти совершенство.

Секунду мы молчим, потом он спрашивает:

— Так что это вообще за тема? «Время остановилось» и «Маленький принц» — явно о чем-то одном.

О да. Та и другая вещь — про Трумена. И я не хочу об этом разговаривать. Ни с Виржилем, ни с кем-то еще.

— Анди, ты там?

— Да… Слушай, мне надо бежать. Куча дел в библиотеке и все такое. А я еще даже не оделась.

Снова пауза, потом он произносит:

— Извини. Видно, моя очередь быть засранцем.

Мне почему-то становится смешно.

— Спасибо, что сравнял счет, — улыбаюсь я. — Теперь мне полегчало.

Мы договариваемся о встрече, чтобы он вернул мне айпод. Он предлагает пересечься у Реми в воскресенье. Приходится напомнить, что я улетаю.

— Понял, — вздыхает он. — Ладно, что-нибудь придумаем. Может, завезу его в следующую смену. Ну что, пока?

Из трубки доносятся какие-то странные звуки. Я спрашиваю:

— Что там у тебя происходит?

— Без понятия. Тут какой-то фиолетовый чудик с жирной жопой.

— Чего?.. Какой чудик?

— Фиолетовый. Вот, прямо передо мной.

— Ты пьяный, что ли?

— Да нет, он по телеку. Мой братец обожает эту передачу. Он, кстати, американец. Может, ты его даже знаешь.

Я окончательно сбита с толку.

— Твой брат американец?

— Да нет же! Хмырь этот. У него маленькие такие ручонки и здоровенные белые зубищи.

— А, так это детская передача?

— Он все время поет: ай лав ю, ю лав ми. Не знаю, на что он намекает, я его впервые вижу. По-моему, это какой-то звероящер. Его зовут Берни.

Тут я начинаю ржать.

— Барни! — говорю я. — Это динозаврик.

— Прости, — отзывается Виржиль. — Я не спал и плохо соображаю.

Я совсем забыла, что днем он обычно спит. Видимо, он всего час как вернулся с работы. Наверняка валится с ног после ночной смены и мечтает поскорее отрубиться, но вместо этого звонит мне, чтобы я не волновалась за свой айпод. И тут до меня доходит еще одна вещь: это классный поступок.

— Ты небось совсем замученный, а тут я со своим айподом, — говорю я.

— Да ерунда.

— Ладно. В общем, спасибо тебе. Пока.

— Анди, постой. У меня тут возникла идея насчет «Маленького принца». Я уже въехал, что ты не хочешь про это говорить, но это важно. По-моему, там напрашивается другой аккорд. После второго куплета, перед припевом. Нужен какой-то противовес твоему фа минору. Что-нибудь, что немного все оживит. А то сейчас звучит как панихида.

— Вообще-то это и есть панихида, — отвечаю я и снова начинаю злиться.

— Да ради бога, но сделай ее позабористей. Забористая панихида гораздо интереснее.

Я не успеваю его перебить — он начинает напевать мою мелодию, уходя после второго куплета в до мажор. И, черт побери, он оказывается прав. Я слушаю и забываю про Трумена и про свою тоску, теперь я думаю только о музыке. Чувствую ее. Растворяюсь в ней.

Мы еще долго висим на телефоне, почти не разговаривая словами, обмениваясь только нотами и ритмом и паузами. Потом наконец его голос становится совсем тихим и низким, он почти бормочет. Барни тоже больше не слышно.

Я смотрю на часы. Почти десять.

— Ты где? — спрашиваю я.

— Лежу на своей кровати.

— Ну вот, а я не даю тебе спать… Прости, я…

— Нет-нет. Давай дальше, — говорит он.

— В смысле?

— Спой еще. Мне жутко нравится твой голос. И твои песни. Они крутые. Куда лучше, чем этот Барни. Они меня убаюкивают.

— Вот это успех! Так и напишу на своем первом альбоме: «Круче, чем Барни! Вас сморит сон!» — шучу я. Виржиль в ответ смеется. Потом повторяет:

— Ну давай, пой.

Петь по телефону. Какая странная идея. Мне немного не по себе, но пусть. Я пою «Стальной обруч». Это песня для мамы. Правда, она ее ни разу не слышала. Ее никто не слышал, даже Натан. Я добавила ее в «Гипсовый замок» уже после того, как Натан вернул мне диск.

Я допеваю. Мои глаза закрыты. Мне страшно. Я боюсь того, что чувствую. И того, что он сейчас думает. Вдруг ему не понравилась песня? Вдруг у меня дурацкий голос?.. Я жду его реакции, любой, какой угодно, и ненавижу себя за то, что мне почему-то вдруг стало так важно его мнение.

Но он молчит.

— Виржиль, — зову я. — Виржиль, ты там?

Я прижимаю телефон к уху — может, связь оборвалась? — но тут слышу его дыхание. Он спит.

Не знаю, как к этому отнестись. Расстроиться? Разозлиться.-? Все-таки я только что спела ему дико важную для меня вещь, а он взял и заснул.

Видимо, надо нажать отбой, но звук его дыхания, такого ровного и спокойного, не дает мне пошевелиться. Я закрываю глаза и слушаю, хотя не уверена, что это прилично. И вдруг понимаю, что не злюсь на него. Хуже того — если бы он попросил, я пела бы ему целый день.

Я слушаю его дыхание и пытаюсь представить, как он выглядит сейчас. В одной руке трубка, а другая, наверное, лежит на груди. Лицо безмятежно и неподвижно. Мне хочется коснуться его щеки, провести пальцами по его губам.

Оказывается, слушать, как человек спит, может быть гораздо интимнее, чем спать с ним.

Я слушаю еще несколько минут, потом шепчу:

— Спи сладко, Виржиль.

Поначалу я растерялась и не могла понять, что от меня требуется. Но теперь наконец-то разобралась.

Моя задача здесь, в библиотеке Абеляр, — получить информацию. А задача Ива Боннара — мне помешать. Ив Боннар — старший архивариус, великий и ужасный, он же Главный инквизитор, он же Антихрист.

— Ваше имя? — спросил Ив Боннар, занеся ручку над моей карточкой.

— Артур, король бриттов! — ответила я. Мне казалось, что это смешно. Думала, он улыбнется и смягчится. А может, даже подыграет мне и спросит, в духе «монти пайтонов»[36]: «Какова скорость полета порожней ласточки?»

Но увы. Ив Боннар не умеет улыбаться. Ему было не смешно. И он вовсе не собирался смягчаться.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Святой Грааль!

Почему-то я всегда юродствую перед людьми, наделенными властью.

— Что ж, — ответил он и вернул мне мой запрос. — Заполняйте карточку как следует.

Я пыталась протестовать:

— Но я уже два раза ее заполняла!

— Возможно, на третий вам удастся сделать это без ошибок, — процедил Ив Боннар. — На стене над картотекой есть подробная инструкция по заполнению запроса.

— Спасибо, я в курсе. Я читала ее раз десять, — огрызнулась я, но он уже отвернулся к следующему посетителю.

Я полчаса стояла в этой очереди, чтобы подать запрос и посмотреть, как Ив Боннар отправит его по пневмопочте в недра архива, где кротоподобные служащие в синих халатах отыщут все, что я заказала, и привезут сюда на железных тележках. Теперь, судя по длине очереди, придется ждать еще полчаса.

Ив Боннар меня страшно бесит. Я пришла сюда в одиннадцать, и он заставил меня два часа носиться по Парижу, потому что доступ к архивным материалам запрещен без пропуска в архив, а пропуск в архив не выдают без официального удостоверения личности. Я показала ему свой читательский из бруклинской библиотеки — не прокатило. Пришлось возвращаться к Джи за паспортом, потом обратно в архив, потом снова в город — искать, где сфотографироваться, потому что без фото пропуск недействителен. Когда я в очередной раз вернулась в архив, он закрылся на обед. Ну еще бы. А чего я ждала? Это же Франция. В священный час обеда вся страна перестает функционировать. Пришлось убивать время в ближайшем кафе. После обеда Ив Боннар учинил мне допрос о моем выпускном проекте, заставил заполнить еще три анкеты и наконец выдал пропуск.

И это было только начало.

Потом мне пришлось ждать в очереди к другой стойке, чтобы зарезервировать место в читальном зале. После этого меня допустили к картотеке. Да, здесь все еще пользуются бумажной картотекой, будто на дворе дремучее Средневековье. В карточке Малербо значилось, что в архиве хранятся его рукописные ноты, личная переписка, документы, завещание и свидетельство о смерти. Я вернулась к стойке Ива Боннара, чтобы попросить ноты, но получила отказ, потому что нельзя, видите ли, просто взять и попросить что вздумается. Нужно для начала оформить запрос. И я оформила. Но допустила какую-то ошибку. И в первый, и во второй раз, как только что выяснилось.

И вот я плетусь назад к картотеке. В соседней секции роется какой-то дядька профессорского вида. Я прошу его взглянуть на мою карточку и объяснить, где ошибка. Он смотрит и говорит, что я указала секцию и отдел в обратном порядке и что имя и фамилия должны помещаться в отведенное для них поле, а не выходить за его границы.

— Вы шутите?

Дядька качает головой.

— Мы его между собой называем Цербером, — отвечает он шепотом.

— Мне на ум приходят еще менее лестные эпитеты.

— Он сложный человек, это факт. Но никто лучше него не ориентируется в архиве. Советую вам завоевать его расположение.

Я заполняю новую карточку и возвращаюсь в очередь. Уже почти полчетвертого. Архив закрывается в пять. Страшно хочется увидеть ноты, мое терпение на исходе. Я одолжила у Лили цифровой фотик, чтобы все отснять и использовать снимки в своей презентации. Еще я собираюсь добавить туда фотографии дома Малербо и улицы, на которой он жил. Со всей музыкой и с картинками одно только предисловие к моей работе будет смотреться круче, чем документалки Кена Бернса[37].

Проходят десять минут. Очередь почти не сдвинулась. Ив Боннар каждому посетителю зачитывает правила использования архивных материалов. Он нудит и нудит и нудит. Все стоящие в очереди что-нибудь читают, чтобы скрасить ожидание. У меня с собой ничего нет. Я шарю по карманам в поисках айпода, но вспоминаю, что он у Виржиля.

И тут же всплывает сегодняшнее утро. Неужели мне не приснилось? Было так приятно. И так странно. И очень нежно. Я не привыкла к нежности. Само слово кажется ископаемым. Среда изменилась — и понятие вымерло, как мамонты. Ему нет места в мире циничных перепихонов.

Несколько секунд я размьпшщю, что мог значить этот утренний звонок. Потом уговариваю себя, что чувак просто хотел отдать мне айпод, и все. Надежда — это опасно.

Я запускаю руку в рюкзак — вдруг там завалялся Журнал или каталог музыкального магазина, хоть что-нибудь, перебираю кошелек, ключи, таблетки — и тут нащупываю дневник.

— Про тебя-то я и забыла, — говорю я. Ну да, я же вчера сунула его в рюкзак, убегая от отца.

Возле стены есть скамейка. Я целое утро носилась по городу, а потом стояла в очереди, ноги просто отваливаются. Пожалуй, почитаю тут, в сторонке, а как очередь подойдет, встану. Ив Боннар продолжает нудить. Звук его голоса — и то уже пытка. Хочется биться головой об стену.

— …затем один из младших архивоведов принесет вам материалы. Их следует держать в бескислотных контейнерах, пока вы не готовы приступить непосредственно к работе, — бубнит он. — Для пометок разрешается использовать только карандаши. Если вы используете ручку, она будет конфискована. При повторном использовании ручки доступ в архив будет закрыт для вас до конца дня. При работе с материалами вы обязаны надевать хлопковые перчатки, которые мы предоставим вам в пользование. Если вы не наденете перчатки, получите предупреждение. В случае повторного предупреждения доступ в архив будет закрыт для вас до конца дня. Вы имеете право фотографировать архивные материалы в фотолаборатории. Вспышкой пользоваться запрещено. Если вы воспользуетесь вспышкой, получите предупреждение. В случае повторного предупреждения доступ в архив будет закрыт для вас до конца дня.

Я смотрю на бесценный двухсотлетний артефакт, который держу в руках без всяких перчаток. Хорошо, что Ив Боннар ничего о нем не знает. Он бы меня убил.

Открыв дневник, я пролистываю первые страницы в поисках записи, на которой остановилась прошлый раз, — где королева просит Александрину быть компаньонкой Луи-Шарля. Нахожу, читаю дальше.

— Алекс видела мертвецов… — бормочу я, переворачивая страницу. — Офигеть!..

Со мной тоже такое случалось, в Бруклине, но я тогда перебрала с таблетками. Я поднимаю взгляд — очередь до сих пор не сдвинулась — и продолжаю читать.

— Черт возьми! — вырывается у меня. — Так это для него были фейерверки! Для дофина, Луи-Шарля! Она…

— Соблюдайте тишину! — гавкает в мою сторону Ив Боннар.

— Простите! — шепчу я и вжимаюсь в скамью. Но я уже знаю, что моя догадка верна. Луи-Шарль обожал фейерверки, и Алекс превратилась ради него в Зеленого Призрака, чтобы он смотрел на небо из своей темницы и понимал, что она где-то там и помнит о нем.

Разбитые звезды. Души, улетевшие в рай. Трумен бы тоже сказал что-нибудь такое. Он тоже любил фейерверки.

По праздникам мы ходили полюбоваться ими на Променад. А иногда кто-то запускал фейерверки без всякого праздника. Едва заслышав пальбу в небе, мы мчались обуваться. Воспоминание, как мы вчетвером бежим по темной улице и смеемся, — такое яркое, что на несколько секунд я чувствую себя совершенно счастливой. А потом до меня доходит, что это в прошлом. Трумена нет. Мать в психбольнице. Отец нас бросил.

Я опускаю голову и продолжаю читать, чтобы никто не увидел моих слез.

Я дочитываю запись и бросаю взгляд на очередь. Впереди еще десять человек. Женщина, стоявшая за мной, не выдержала и ушла. Время близится к четырем. Надеюсь, все-таки успею. Я перелистываю страницу, вспоминая, что нам рассказывали о Французской революции в школе. Падение Бастилии — цветочки по сравнению с тем, что будет дальше. Скоро Версаль погрузится в кошмар. Очень скоро. И Алекс окажется в самой его гуще.

Когда я заканчиваю читать запись, мое сердце колотится. Я по-настоящему боюсь за них. Вдруг они не успеют спастись? Я чувствую страх, охвативший Алекс. На долю секунды я сама оказалась там, рядом с ней, бежала по ступеням к Зеркальному залу — и слышала, как крики толпы становятся все ближе и ближе.

Но кто был тот человек в треуголке? Тот подстрекатель у дворцовых ворот? Что случилось с Алекс, когда Версаль пал? Осталась ли она с Луи-Шарлем до конца?

Я переворачиваю страницу, чтобы поскорее узнать ответ, и успеваю прочитать пару абзацев, но тут в динамиках над головой раздается треск и голос сообщает, что библиотека закрывается через пятнадцать минут. Посетителей просят вернуть архивные материалы на стойку.

Что за фигня?

Я поднимаю взгляд. Очереди нет. Вокруг пусто. Ив Боннар складывает ящики на тележку. Люди, целый день работавшие в читальном зале, застегивают сумки, натягивают куртки и несут свои материалы к стойке. Смотрю на часы. 4:45. Я читала целых сорок пять минут и совершенно забыла, где я и зачем сюда пришла. И упустила возможность взглянуть на ноты Малербо.

Поверить не могу. Я что, была в глубоком трансе?

Я поднимаюсь, бреду к своему месту в читальном зале и убираю ноутбук с папкой и ручками в рюкзак. Женщина в жемчугах и в скрипучих туфлях поправляет криво стоящий стул, подбирает забытый кем-то карандаш и гремит дверью.

— Мы закрываемся через пять минут, — сухо сообщает она.

С другой стороны стойки Ив Боннар подкатывает к лифту тележку, и двери с шипением сдвигаются за ней. Одна за другой гаснут лампы. Я так зла на себя, что мне хочется орать. Завтра уже пятница. В выходные библиотека не работает. У меня остался один день. Всего один. Как все успеть за один день? С такими темпами я никуда не улечу в воскресенье.

Я засовываю дневник в рюкзак, и тут внутри меня звучит голос, который подсказывает исключительно странную мысль: все так, потому что этого хочет Алекс.

— Да, конечно, Алекс этого хочет, — говорю я сама себе. — Алекс, которой нет в живых двести с лишним лет. Я вконец спятила или как?

Последняя лампа гаснет. Читальный зал пуст.

Нет никого, кто мог бы мне ответить.

Лили вернулась.

Я за два квартала чую запах ее стряпни — пахнет сливочным маслом, луком, теплым хлебом. Прибавляю шаг, и уже через пять минут я наверху.

— Анди, это ты? — кричит она из кухни, когда я открываю дверь. — Ой, как хорошо, что ты пришла! Включай скорее телевизор, четвертый канал. Звонил Джи, их с Льюисом сейчас покажут по телевизору. Льюис сидит в парижской студии программы «Ажанда», а Джи будет в прямом эфире из Брюсселя.

— «Ажанда» — это что? — спрашиваю я, вешая куртку и бросая рюкзак на стол. Отец часто выступает по телевидению, но про такую передачу я слышу впервые.

— Это такое ток-шоу, вроде Ларри Кинга, — поясняет Лили.

Я включаю телевизор и сажусь на диван. Передача уже началась. Ведущий, Жан-Поль Кто-то Там, в хипстерских очках, читает вводный текст.

Лили входит с двумя мисками на подносе и передает одну мне.

Луковый суп. Мой любимый. С огромным хлебным кругляшом, покрытым сыром. Обалденно пахнет. Разламывая хлеб ложкой, я жду, когда представят отца и Джи, но первой гостьей программы оказывается Карла Бруни, которая рассказывает о своем последнем альбоме.

Пока Лили бегает на кухню за бокалом, Карла поет, потом идет реклама. После рекламы Жан-Поль уже сидит за столом напротив моего отца. На экране за их спинами — Джи крупным планом.

— Уважаемые телезрители и гости студии, прошу вас взглянуть на эту фотографию, — говорит Жан-Поль. Камера наезжает на черно-белый снимок, который он держит в руке. — Вы видите перед собой хрустальную урну. Но присмотритесь поближе. Все разглядели, что лежит внутри? Это сердце. Да-да. Человеческое сердце.

В студии раздаются удивленные голоса, кто-то ахает.

— Я тоже сперва так отреагировал, — продолжает Жан-Поль. — Это маленькое хрупкое сердце таит в себе большую загадку. Его история началась в Париже двести лет назад, в последние дни Французской революции, и, хочется верить, закончится здесь же, в Париже, в самое ближайшее время.

Камера снова показывает Жан-Поля.

— Кому принадлежало это сердце? — произносит он. — Некоторые утверждают, что не кому иному, как Людовику XVII, потерянному королю Франции. Почему сердце было извлечено из его тела? Как оно дошло до нас в сохранности после стольких лет? Чтобы ответить на эти вопросы, Французский королевский фонд пригласил всемирно известного американского генетика, доктора Льюиса Альперса, лауреата Нобелевской премии за достижения в области изучения человеческого генома, а также выдающегося французского историка Гийома Ленотра, автора «Либерти» — книги, признанной лучшим трудом по истории Французской революции. Сегодня вечером оба специалиста почтили нас своим присутствием.

Раздаются аплодисменты, и Жан-Поль Продолжает:

— Профессор Ленотр, давайте начнем с вас. Расскажите нам историю этого сердца. Каким образом оно оказалось в распоряжении Королевского фонда?

— Сердце было передано Фонду еще в семидесятые годы прошлого века потомками дона Карлоса де Бурбона, бывшего герцога Мадридского и дальнего родственника Людовика XVI. Их предок, хранивший это сердце с тысяча восемьсот девяносто пятого года, полагал, что оно принадлежало Людовику XVII, младшему сыну Людовика XVI и Марии-Антуанетты.

— В ходе Революции Людовика и Марию-Антуанетту заточили в тюрьму, а затем обезглавили, — поясняет Жан-Поль.

— Именно. После казни родителей Луи-Шарля содержали в тюрьме под присмотром жестокого человека, Антуана Симона, башмачника и члена одной из тогдашних провластных группировок.

— Почему мальчика держали в неволе?

— Может, я зря это затеяла, Анди, — вмешивается Лили, стараясь заглушить голос Джи, который описывает ведущему жизнь Луи-Шарля в тюрьме. — Хочешь это дальше смотреть?

— Да, хочу. Все нормально, Лили.

Хочу смотреть, хочу слышать. Хочу знать. Это сердце для меня — не просто грустный образ с фотокарточки. Оно настоящее. Я теперь почти знаю мальчика, которому оно, возможно, принадлежало. И девушку, которая о нем заботилась и рисковала всем ради его спасения.

— …то есть его фактически замуровали заживо, — заключает Джи.

— Господи, какой ужас, — морщится Жан-Поль.

— Да, это подходящее слово.

— И никто ему не помог?

— Со временем слухи о том, в каких условиях его содержат, поползли по городу, но возмущаться было опасно.

— То есть?

— Приведу пример, — говорит Джи. — После свержения Робеспьера в тысяча семьсот девяносто четвертом году к мальчику допустили лекаря, Пьера Жозефа Дезо. Когда он зашел в камеру, то обнаружил там, далее цитирую его заключение, «…ребенка, который смертельно болен и безумен, жертву преступного забвения, существо, пострадавшее от самого жестокого обращения, какое только возможно вообразить». Мальчик был грязен, одет в лохмотья и весь покрыт язвами. Он уже не стоял на ногах и едва мог разговаривать. Дезо был человеком добросердечным. Он возмутился тем, как обошлись с маленьким узником. Хуже того, он назвал это преступлением. А через пару дней некто из правящей верхушки пригласил лекаря на ужин, после которого он вернулся домой и умер в муках. Его отравили.

— Но его убийц призвали к ответу? — спрашивает Жан-Поль.

Джи в ответ смеется.

— Так ведь суд вершили те же самые люди, которые его отравили. Важно понимать, что Франция переживала тяжелое время. Речь шла о гибели и возрождении нации. Страна только что трансформировалась из монархии в республику путем долгой и кровавой революции. Многие по-прежнему ненавидели бывшего короля и все с ним связанное. Поэтому проявлять заботу о королевском отпрыске было крайне небезопасно.

— И что с ним стало?

— Он умер страшной смертью в возрасте десяти лет. Один из врачей, производивших вскрытие по имени Филипп-Жан Пеллетан, в буквальном смысле выкрал его сердце.

— И отвез его в Сен-Дени, потому что такова была традиция, я правильно понимаю? — уточняет Жан-Поль. — До Революции сердца королей бальзамировали и помещали в базилику Сен-Дени.

— Верно, была такая традиция, — кивает Джи. — Однако во время Революции базилику успели разграбить. Многие склепы вскрыли, а содержимое разбросали по улицам. Поэтому Пеллетан просто поместил сердце в стеклянный сосуд и залил спиртом до лучших времен, когда его можно будет захоронить в Сен-Дени как положено.

— Когда же наступили эти времена?

— Пеллетан так их и не дождался. Потом спирт выветрился, сердце высохло, а Франция вновь стала монархией. Пеллетан хотел передать сердце новому королю, но тому оно оказалось не нужно. Со временем его принял на хранение архиепископ Парижский. В тысяча восемьсот тридцатом году произошла вторая революция, и в дом архиепископа ворвались мародеры. Один из них разбил сосуд, в котором хранилось сердце, и оно потерялось. Несколько дней спустя сын Пеллетана вернулся туда, чтобы его отыскать. И ему это удалось! Он положил сердце в новую урну и запломбировал ее. Годы спустя сердце передали дону Карлосу де Бурбону. Он держал его в часовне при австрийском шато, где поселилась сестра Луи-Шарля, Мария-Тереза, — она выжила после тюрьмы. Во время Второй мировой шато разграбили, но потомки герцога успели вывезти сердце и, как я уже говорил, вернули его во Францию. Они передали его герцогу де Бофремону, куратору музея королевской семьи в Сен-Дени. Сердце поместили в склеп, где оно и находится по сей день.

— Фантастическая история, профессор Ленотр! Но если мы и так знаем, что сердце принадлежало Луи-Шарлю, то зачем вы здесь, вы и доктор Альперс? Ради чего Королевский фонд тратит время и деньги на анализы ДНК? — спрашивает Жан-Поль.

— Видите ли, дело в том, что мы не знаем этого наверняка, — отвечает мой отец.

— Но ведь в книгах по истории… — возражает Жан-Поль.

Отец его перебивает:

— История — это фикция.

— О, началось, — произносит Джи.

— Ого. Они что, и по телеку будут спорить? — спрашиваю я.

Лили пожимает плечами.

— А почему нет? Они же всегда и всюду спорят.

— Простите, профессор Ленотр, началось — что? — уточняет Жан-Поль.

— Мне просто было интересно, как долго он продержится, — смеется Джи.

Жан-Поль, неопределенно улыбнувшись, поворачивается к моему отцу.

— Доктор Альперс, вы сейчас высказали мнение научного сообщества, так?

— Отнюдь. До меня это же мнение высказывал Робеспьер.

Жан-Поль хочет снова что-то возразить, однако на этот раз его перебивает Джи:

— Да ладно тебе, Льюис, ты не можешь всерьез считать всю историю фикцией.

— Именно так я и считаю. История — это мифотворчество, которое складывается из субъективных трактовок и допущений, а наука опирается исключительно на факты.

— О да, факты! — Джи начинает горячиться. — Из коих явствует, что все мы — не более чем набор химических соединений. Только почему-то эти факты не отвечают на вопрос, кто мы такие!

— Отчего же? Если набор включает в себя генетический материал ДНК, то вполне отвечают, — парирует отец.

— Что-то ты сегодня не в меру зануден, Льюис, — замечает Джи. — Работаешь на камеру?

— Ты считаешь занудством то, что я не путаю романтические умопостроения с результатами анализа? — уточняет отец и тоже начинает горячиться. — И вижу разницу между правдой и фантазиями?

— В том смысле, что ты отрицаешь любую правду, которая рождается за пределами чашки Петри!

— Ай, да брось!

— Профессор Ленотр… — снова начинает Жан-Поль, но Джи его игнорирует.

— Возьмем сердце, о котором идет речь, — говорит он и наклоняется так близко к камере, что край стула того и гляди вонзится в экран. — Разве для нас в нем важно то, что оно состоит из каких-то определенных белков? Ничего подобного! Важен его исторический контекст! Важны те самые, как ты говоришь, «фантазии», которые его окружают. Важно, что мы знаем — или скоро узнаем, — что оно извлечено из тела беспомощного ребенка, которого революционеры заточили в темницу и лишили всего, что они же сами обещали остальному человечеству, — свободы, равенства и братства. Так вот, неописуемые муки этого ребенка — это великий позор для всех политиков, политтехнологов, ученых и прочих самоуверенных теоретиков, которые утверждали и по-прежнему утверждают, будто любая жестокость может быть оправдана революционными идеалами! — Джи откидывается на стуле, уставившись в камеру, но вдруг опять наклоняется и продолжает: — И, заметьте, ни один сраный анализ ДНК не выразит этого так красноречиво, как я!

Я чуть не поперхнулась. Сквернословие в прямом эфире государственного канала? Во дает.

Отец хмыкает:

— И он мне еще будет говорить, что это я работаю на камеру!

Они с Джи какое-то время продолжают препираться. Жан-Поль то и дело поправляет наушник.

— Как они умудряются оставаться друзьями? — спрашиваю я у Лили. — Они же все время ругаются.

— А всегда так было, — отзывается Лили. — Даже в студенчестве.

— Наверное, правду говорят, что противоположности притягиваются.

— Так они не противоположности, — улыбается Лили. — Наоборот. Они одинаково страстные и увлеченные, потому и дружат. — Затем она добавляет: — Ну, и еще потому, что кто же другой их вытерпит?

Камера отъезжает, и я вижу Жан-Поля, который по-прежнему ковыряется в своем наушнике и явно нервничает. Мне его жаль. Он понятия не имел, во что ввязывается. Как только отец и Джи одновременно делают паузу, Жан-Поль совершает отчаянную попытку вклиниться:

— Насчет этого сердца существует множество… эээ… теорий. — Видно, как он старательно подбирает слова. — По одной из них, сердце принадлежит другому ребенку. Когда Луи-Шарль, согласно официальной версии, скончался, некоторые люди утверждали, что он вовсе не погиб в башне. Они считали, что мальчика тайно вывезли из тюрьмы, а вместо него подкинули тело другого ребенка, которое впоследствии вскрыли и похоронили. Профессор Ленотр, вы могли бы рассказать нам об этом подробнее?

— С удовольствием. После Революции, в начале девятнадцатого века, появилось несколько человек, каждый из которых утверждал, что именно он — потерянный король Франции, именно его тайно вывезли из тюрьмы в тысяча семьсот девяносто пятом году. Убедительнее прочих был некто Карл Вильгельм Наундорф. И кое-кто из бывшей дворцовой прислуги искренне верил, что это действительно Луи-Шарль.

Я аж замираю. Такая мысль мне в голову не приходила. Несколько секунд во мне трепещет надежда: вдруг Луи-Шарль выжил и его правда вывезли из Тампля? И он поменял имя и заявил о себе много лет спустя, когда опасность миновала?

— И что же, Наундорф действительно оказался потерянным королем? — спрашивает Жан-Поль.

— Нет, — отвечает отец, убивая мою надежду на корню. — В девяностых годах проводился сравнительный анализ: ДНК из его волос и костей сравнивалась с ДНК из волос Марии-Антуанетты. Результаты исключают всякую возможность родства между ним и королевой.

— Однако его потомки не признают этих результатов. Они все равно считают Наундорфа наследником французской короны, — добавляет Джи.

— Это имело бы большое значение для Франции, верно? — уточняет Жан-Поль.

— Огромное, — кивает Джи. — Окажись Наундорф сыном Людовика XVI, это бы изменило историю, какой мы знаем ее из учебников. Это также разрешило бы некоторые неудобные вопросы о престолонаследии. Даже президент заинтересовался нашими исследованиями. Именно исключительная важность результатов заставила нас обратиться к доктору Альперсу с просьбой возглавить работу. Доктор Альперс — американец, а не француз, поэтому мы можем быть уверены в его политической непредвзятости. Методология господина Альперса безупречна, так что никто не станет оспаривать его выводы.

— Доктор Альперс, но почему этот анализ так долго не проводился? — спрашивает Жан-Поль. — Фонд получил урну с сердцем еще в семидесятых, а до исследования дошло только сейчас.

— В предыду щие годы Фонд не хотел давать разрешение на отбор ткани для анализа, — поясняет отец. — Сердце слишком хрупкое, а результаты все равно могут оказаться неточными. Но с семидесятых годов наука шагнула далеко вперед, и теперь уже нет сомнений, что достоверность будет обеспечена.

— Я так понимаю, что в исследовании задействованы еще два генетика?

— Да, — отвечает отец. — Я буду проводить анализ во Франции, профессор Жан-Жак Кассиман — в Бельгии, а профессор Бернард Бринкманн — в Германии. Три независимых друг от друга результата, полученные в самых серьезных лабораториях, дадут однозначный и окончательный ответ.

— Фантастика! — выдыхает Жан-Поль, затем поворачивается к камере. — Результаты анализов будут объявлены в Сен-Дени в ближайшие недели. Откроет ли сердце свои секреты? Принадлежало ли оно юному принцу Луи-Шарлю? Следите за нашими выпусками. Благодарю вас, профессор Ленотр и доктор Альперс.

Лили выключает телевизор.

— Я и не знала, что это спорный вопрос, — говорю я.

— Какой вопрос?

— Про сердце. Думала, оно принадлежит Луи-Шарлю, кому же еще. Джи ведь в этом вполне уверен, да? Хотя, конечно, если б совсем не было сомнений, отца бы не пригласили.

— Не пригласили бы, — соглашается Лили и отпивает вино. — Насчет Джи ты права — он уверен, что это сердце Луи-Шарля. Он одержим этой историей уже тысячу лет и теперь жаждет научного подтверждения. А я вот не хочу никаких подтверждений. По мне, пусть бы сердце и дальше хранило свои секреты. Бывает правда, которой лучше не знать… Анди, как поживает неуловимый господин Малербо? — спрашивает она, меняя тему.

Я морщусь.

— По-прежнему неуловим.

— Все равно не сдавайся. Зайди в его дом-музей. Джи очень хвалит его портрет.

Я вспоминаю, как провела день в архиве и ничего не сделала, потому что зачиталась дневником, и уже собираюсь рассказать об этом Лили, но передумываю. Виджей знает про Алекс, а остальным не обязательно. Не хочу больше ни с кем ею делиться. Мне страшно, что ее у меня отберут, положат в бескислотный контейнер, велят трогать только в хлопковых перчатках.

Со временем я расскажу о ней и Лили, и Джи. Но потом, не сейчас.

Я уношу грязные тарелки на кухню. Лили кричит мне, что пойдет в мастерскую работать и чтобы я ее не дожидалась и шла спать. Вымыв посуду, я направляюсь к обеденному столу. Открытый футляр с гитарой лежит на том же месте, где я его вчера оставила. Я подхожу, чтобы его закрыть, но вместо этого достаю гитару. Касаться ее — по-прежнему чудесно. Я провожу рукой по изящным изгибам и перебираю струны. Часы Джи бьют восемь. Я понимаю, что тянуть дальше нельзя — время идет, а черновика как не было, так и нет. Убираю гитару на место, поднимаю одну из книжек по Малербо и начинаю читать.

Спустя четыре часа я перелистываю последнюю страницу. В глазах рябит от усталости, но я нашла кое-что полезное для предисловия. Я прочитала три книжки Джи, в которых анализируются каждый аккорд, такт и восьмушка, когда-либо написанные Малербо, остались еще две, но сейчас я больше не осилю ни страницы. Хватит, надо выпить стакан воды — и в постель. Завтра встану пораньше, чтобы успеть поработать в архиве. Но тут мой взгляд цепляется за торчащий из рюкзака дневник.

Я достаю его и верчу в руках. Она там, внутри. Я так ее и вижу — тоненькую девушку в смешных штанах до колена. Как она танцует на городской площади. Как ходит колесом по газонам Версаля. Как ведет за собой стайку хохочущих детей.

Что же случилось? Что пошло не так? Вот была девчонка, кувыркалась по Мраморному двору, мечтала о большой сцене. Как вышло, что за ее голову назначили награду? Почему она написала: «Мне семнадцать лет. Скоро я умру»?

Я вспоминаю слова Лили: «Бывает правда, которой лучше не знать».

Но тут же я слышу голос Алекс. Он громче и сильнее. Открт мои дневник, говорит он. Открой и читай, заклинаю тебя.

Ладно, посмотрю еще пару-тройку записей, а потом лягу. Честное слово.

Я перелистываю страницу, но следующие два листа оказываются пустыми. Между ними вложена еще одна газетная вырезка.

Да, она не сдавалась, думаю я. Она была умница. Хитрая, храбрая — и умница. Но помогло ли ей это спастись? Уберечься от преследования и остаться в живых? Очень надеюсь, что да. И от этой надежды меня бросает в дрожь. Как сегодня в библиотеке, когда я думала о Виржиле.

Я не люблю надежду. Да что там — я ненавижу ее. Это эмоциональный наркотик. Подсаживаешься быстро, а потом дохнешь в корчах. Как только появляется надежда — ты пропал. Это худшее, что с человеком может случиться. Надежда обрекает на муки.

Часы бьют полпервого. Надо бы поспать. Я уношу дневник к себе в комнату и кладу на ящик возле своего матраса. Спустя десять минут я уже в постели — зубы почищены, таблетки проглочены. Свет выключен. Вот только история Алекс так меня будоражит, что сна ни в одном глазу.

Я начинаю ворочаться. Решаю послушать музыку. Шарю рукой в поисках айпода — и снова вспоминаю, что он у Виржиля.

Тогда я тянусь за телефоном.

— Да? — отвечает голос.

— Здравствуй, Виржиль.

Полсекунды молчания, затем:

— Анди?

— Ага.

— Привет, — произносит он, и я слышу, как он улыбается.

— И тебе, — отвечаю я и тоже улыбаюсь.

— Чем занимаешься?

— Вот, не сплю. А ты?

— И я. Как раз проезжаю мимо Триумфальной арки.

— Ого. Круто тебе.

— Круто, что я возле Триумфальной арки?

— Нет, что ты тоже не спишь. И при этом ведешь машину. И все это одновременно, — мямлю я и морщусь. Почему вдруг включился режим идиотки? Почему я не могу быть клевой, когда разговариваю с ним?

Он смеется.

— Да, то еще достижение.

— Хотела спросить: как там поживает мой айпод? Есть ли у меня шанс с ним встретиться — например, сегодня?

— Боюсь, что нет. Ты извини. Я хотел завезти, но у меня приятель приболел — пришлось его подменить с восьми до полуночи. Так что до тебя я не доехал.

— То есть ты уже двенадцать часов подряд за рулем? Ничего себе. Ладно, понимаю. Но с тебя все равно причитается.

— Что причитается?

— Песня. Никак не засну, а мне вставать через несколько часов. Спой что-нибудь.

Он смеется.

— Хорошо. Но если попадется клиент, придется прерваться.

Он начинает читать рэп. Сперва про Африку. Потом про Нью-Йорк. Про лучшего друга, Жюля. Потом про таксистов. И про предместье, где он вырос. И про Париж, город его сердца. И как он ездит по городу целую ночь, и что за люди попадаются ему на пути, и как он останавливается у базилики Сакре-Кёр, на холме, чтобы встретить рассвет. И с каждым словом он становится мне ближе. Его мечты и страхи. Его талант сплетать слова и смыслы в рэп. Его доброта. Его злость. В этом речитативе — вся его душа, и я готова слушать хоть всю ночь.

У Сакре-Кёр к нему садится пассажир, и Виржиль какое-то время молчит. А потом, когда пассажир выходит, продолжает читать.

— Подожди, — говорю я.

— Что?

— А это все правда? Ты ездишь встречать рассвет у Сакре-Кёр?

— Правда. Иногда гитару беру с собой. Это мое любимое место во всем Париже. Если не считать катакомб. Кстати, ты чего до сих пор не спишь? Уже два часа.

— Не спится.

— Ну ладно. Есть у меня одно верное средство. Если это не поможет, ничто не поможет.

Он начинает петь на языке, которого я не знаю. Язык очень красивый и, кажется, древний. Голос, ведомый мелодией, звучит то высоко, то низко — как молитва, как мантра. И песня такая нежная, что мое сердце сжимается, а на глаза наворачиваются слезы и стекают на подушку, а я все слушаю, слушаю.

— Волшебно, — шепчу я, когда он заканчивает.

— Ага, волшебно.

— Чувак, ты настоящий скромняга! — улыбаюсь я, уже сквозь сон.

Он смеется.

— Я про песню, а не про себя.

— Как она называется?

— «Ya gmrata ellil». Это тунисская колыбельная. Тебе бы послушать, как Соня М'Барек ее поет. Или моя мама.

— Спой еще раз, — бормочу я. — Пожалуйста.

И он поет снова. И снова. Не знаю, сколько раз подряд. Я сбиваюсь со счета. Пение уносит меня по ту сторону всего — таблеток, тоски. Оно несет меня бережно, пока я не чувствую покой и безопасность, пока не приходит сон и не отдаляет меня от бархатного тепла его голоса.

Ив Боннар смотрит на меня так, словно я только что вывалила на его стойку лопату дерьма.

— Вы чего? — удивляюсь я, подталкивая к нему бумажный пакет. — Это круассан. Для вас. Я подумала, вдруг вы голодны.

— Вы представляете себе хотя бы приблизительно, во что жир превращает бумагу? — спрашивает он, и голос его дрожит от ярости. — Уберите это. Немедленно. И помойте руки, прежде чем ко мне возвращаться.

— Не стоит благодарности, — бурчу я, забирая пакет.

Вчерашний профессор советовал мне завоевать его расположение. Ничего не скажешь, завоевала. Я выхожу во двор. Там рабочие возятся с какими-то трубами.

— Кто-нибудь хочет есть? — спрашиваю я и швыряю пакет в руки одного из них раньше, чем он успевает ответить.

С отмытыми до скрипа руками и четырьмя безупречно заполненными запросами я возвращаюсь в очередь. Спустя десять минут я уже у стойки. Протягиваю формы Иву Боннару, и он их по очереди изучает. Я уверена, что он снова меня прогонит, но на этот раз все в порядке.

— Отлично, — говорит он, отправляя запросы в капсулу пневмопочты. — Значит, вы все-таки в состоянии корректно заполнить форму. У меня было возникли сомнения.

Он сообщает, что заказанные мной материалы скоро привезут, и приступает к перечислению правил. Он нудит и нудит, но мне все равно. Я добилась своего.

Закончив, он протягивает мне карандаш и пару тонких хлопковых перчаток. Я беру их и сажусь за свободный стол. На часах 9:52 утра. Неплохо, если учесть, что я пришла в половине десятого. Я надеялась добраться раньше, но сначала поезда задерживались, а потом мне пришлось на время отклониться от маршрута. Я как раз вместе с толпой выходила из метро, когда зазвонил телефон.

— Твоя очередь, — сказал Виржиль.

— Слушай, я не могу. Час пик, а я посреди Парижа.

— Ну и что? — спросил он, и я почувствовала вызов в его голосе.

— Что стряслось? — забеспокоилась я и стала озираться, куда бы свернуть с шумного бульвара Анри IV.

— Да ничего.

— Ну хорош, — сказала я, направляясь в переулок. — Я же слышу, тебя что-то парит.

— Сегодня утром какие-то придурки напали на мою тачку.

— Зеркала сняли или что-нибудь в этом духе?

— Нет, хотели ее угнать. Причем я был внутри.

— Господи. Обошлось?

— Почти.

— Виржиль, что с тобой?

— Порядок. Я просто взвинчен.

— Так что было-то?

— Ну, подрались… Приехали копы…

— Ты дрался?..

— Да все со мной хорошо. Ей-богу. Споешь мне?

— Ладно. Хотя нет, не ладно. Сперва я хочу знать, что с тобой и правда все хорошо.

— Все окей. Честно. Один чувак замахнулся кулачищем, но я увернулся. Он чуть-чуть меня задел. Ну, царапина на щеке. Подумаешь. Спой мне, Анди. Пожалуйста. Я жутко устал.

И я принялась петь. Села на скамейку в парке и стала петь то, что мы тогда пели хором у Реми. Потом кое-что из «Гипсового замка». Но Виржиль все не засыпал. Он был на взводе. Я чувствовала по его голосу, как в нем кипит адреналин.

Нужна какая-то колыбельная, подумала я. Пошарила в памяти, но не вспомнила ничего, кроме примитивной детской песенки про малыша, который рухнул с макушки дерева, — должно быть, это самая жуткая колыбельная всех времен и народов. Но тут мимо меня проехало такси с рекламой британского турагентства «Смит и Барлоу», предлагающего дешевые перелеты в Лондон. Смит и Барлоу. Группа «Смите». Песня «Asleep». Идеально!

Получилось не блестяще, мне не хватало аккомпанемента, а также голоса Моррисси. Но это было не важно. Он хотел, чтобы я спела. А я хотела ему спеть.

Последний куплет — тот, где про лучший мир, — он пропел вместе со мной. Точнее, он его пробормотал. А потом прошептал «спасибо» и отключился. Я осталась сидеть на скамейке с закрытыми глазами, сжимая в руке телефон. Что это было — вот только что? А вчера? Мне страшно хотелось оказаться с ним рядом. Лежать у него под боком. Слушать, как он дышит. Не знаю, как называется это чувство. И есть ли для него название. Но лучше бы все это ничего не значило, потому что он слишком крут и слишком красив. Ничего похожего в моей жизни не было. Он ужасно живой и очень классный. А я улетаю через пару дней.

И я постаралась выкинуть его из головы, но всю дорогу до библиотеки напевала себе под нос «Asleep».

Теперь я оглядываюсь в поисках архивных кротов с тележками, но они еще не вышли из своего подземелья. Видимо, придется ждать, и я достаю дневник. Я захватила его с собой, чтобы почитать за обедом, пока библиотека будет закрыта.

Открываю его с надеждой — еще большей, чем вчера ночью. Я надеюсь, что Алекс выжила. И что Виржиль сегодня вечером мне позвонит. Во мне столько разных надежд, что самой страшно.

— Мадемуазель, вот ваши материалы.

Голос застает меня врасплох. Я снова с головой провалилась в дневник.

— Что? — переспрашиваю я. Получается слишком громко.

Кротоподобный служащий передо мной прижимает палец к губам.

— Это ваш заказ, — объясняет он, показывая на тележку с коробками. — Пожалуйста, распишитесь. Здесь пять коробок. В одной — свидетельство о смерти и завещание Амадея Малербо. В трех — его ноты. В последней — личные бумаги.

Он складывает коробки на мой стол и протягивает мне бланк для подписи.

— Поняла, спасибо, — вздыхаю я. — Кстати, вы не в курсе, почему нет свидетельства о рождении?

— Прошу прощения, чего нет?

— В архиве есть свидетельство о смерти, но нет свидетельства о рождении. Как так получилось?

— А в котором году он родился?

Я знаю, когда он умер и сколько ему было лет, поэтому я быстро подсчитываю в уме и отвечаю:

— В тысяча семьсот семьдесят пятом.

Крот улыбается.

— Ну, это еще до Революции. Вероятно, свидетельство о рождении было уничтожено в ходе многочисленных беспорядков в Париже. Или во время обстрела. Или, скажем, сгорело при пожаре. Или испортилось от сырости, архивы ведь часто хранились в подвалах. А если Малербо родился в провинции, есть шанс, что оно до сих пор пылится в закромах какой-нибудь местной ратуши.

Он кладет подписанный бланк на тележку и собирается уйти, но внезапно оборачивается.

— Хотя… — он задумывается и умолкает.

— Что?

— Есть еще вероятность, что он по рождению вовсе не Амадей Малербо. Возможно, его звали иначе. Документы о рождении и смерти перечислены у нас в каталоге, по годам. Если желаете, можете посмотреть.

Об этом я не подумала.

— А сколько записей за тысяча семьсот семьдесят пятый год?

— Несколько тысяч.

— В таком случае нет, спасибо. У меня один день на все, а не целая жизнь.

Крот исчезает, и я принимаюсь за дело. Уже десять пятнадцать, а мне столько предстоит успеть до обеда. Я начинаю открывать коробку со свидетельством о смерти, когда раздается громкий противный стук.

Я поднимаю голову. Это Ив Боннар. Он стучит по стойке молотком.

— Номер двенадцать! Пожалуйста, наденьте перчатки! — гавкает он.

Двенадцатый номер — это, конечно же, я. Остальные читатели бросают на меня взгляды, полные такого негодования, точно я на их глазах кого-то убила.

— Виновата, — отзываюсь я, надеваю перчатки и залихватски козыряю Иву Боннару. Он недовольно прищуривается и поднимает палец. Значит, первое предупреждение, без вариантов.

Я открываю коробку и бережно вынимаю свидетельство о смерти и завещание Амадея Малербо. Только сухие факты. Он умер в возрасте пятидесяти восьми лет, у себя дома. У него не было ни жены, ни детей, и он оставил все свое состояние Парижской консерватории. Ни в одной бумаге нет для меня ничего нового, но сами по себе документы выглядят впечатляюще — каллиграфия с причудливыми завитушками. Можно будет использовать их как визуальное приложение к докладу.

Дальше я открываю коробку с личными бумагами и принимаюсь их перебирать. Расписки. Целая куча расписок, за все на свете — покупка лошадей, мебели, одежды, повозок. И здесь же письма от нотных издателей, владельцев концертных залов, приглашения от частных лиц дать концерт у них дома. Среди прочих мне попадается письмо от скрипача и композитора Паганини, с обратным адресом в Лондоне. Я с благоговением открываю его, надеясь узнать что-нибудь, до чего еще не докопались другие исследователи, например обнаружить пространные, глубокие и интересные рассуждения о музыке.

Но увы. Паганини на протяжении всего письма ругает английские дороги, английскую публику, сырость постоялых дворов, отвратительную погоду и скверную английскую еду. Под конец он обещает заехать в Париж в июне, по пути в Геную, и выпить с дорогим другом Малербо кофе в его саду под сенью красных роз.

Я разочарованно убираю бумаги обратно в коробку. Кое-что все равно стоит сфотографировать — если расписки и письма сделать бледными, из них получится отличный фон для слайдов доклада. Но мне нужно рассказать в предисловии что-то значимое о Малербо как о человеке, а в этих бумагах и в книгах Джи нет ничего существенного. Что я знаю, в сухом остатке? Что он любил кофе и растил в саду розы? С такими успехами мне отсюда не улететь.

Открываю первую коробку с нотами. Тоже ничего нового. Сверху лежит его знаменитый «Концерт фейерверков». Я играла его сотню раз, не меньше. И все-таки видеть оригинальные ноты, записанные рукой самого композитора, — это круто.

Бумага молочно-белая, но по краям покоричневела и истрепалась. Я бережно достаю ноты и читаю их глазами. Некоторые значки явно не на месте. Кое-где попадаются кляксы и зачеркнутые фразы, и до меня доходит, что это не готовая вещь, а черновик. И он совсем не звучит. Откровенно говоря, получается не такая уж стройная композиция.

Я просматриваю следующую пачку нот в той же коробке. Еще один черновик той же вещи, и в нем уже намечаются успехи. Разве это не потрясающе? И еще четыре черновика. Я раскладываю их перед собой по порядку, чтобы одновременно видеть все версии первой страницы. Если читать их по очереди, можно увидеть, что Малербо изменил и почему. Можно понять, как работал его ум. Оценить необычный ход его мысли. Почувствовать его гений.

Мое сердце бьется от восторга. Я невольно перебираю такты на воображаемом грифе и отбиваю ритм ногой, а потом начинаю петь:

— Там-та-та-ТАМ-та-та-та-та-та-ТАМ-та…

И тут снова раздается стук молотка, и глас свыше взывает ко мне:

— Номер двенадцать, попрошу потише!

Я поворачиваюсь. Ив Боннар поднимает два пальца. Еще одно предупреждение — и я отсюда вылечу.

— Простите, — шепчу я.

И в эту секунду — в эту самую секунду! — звонит мой чертов телефон. Возможно, все бы обошлось, если бы я выбрала в качестве звонка первую сюиту Баха для виолончели. Но увы. У меня стоит «Kashmir»[38]. На полную громкость. Причем я не сразу соображаю, где звонит, — роюсь в карманах и в рюкзаке, пока Роберт Плант надрывается о времени и пространстве. Начинаю выворачивать все на стол — кошелек, ключи, дневник Алекс — и наконец нахожу. Телефон прятался под дневником.

Я выключаю звонок. Воцаряется гробовая тишина. Никто не шуршит страницами, не кашляет и не скребет карандашом по бумаге: посетители читального зала, все до единого, уставились на меня. Я не хочу поворачиваться в сторону стойки, но заставляю себя. И вижу то, что и ожидала увидеть. Там стоит Ив Боннар и показывает мне три пальца.

В общем, меня погнали. Ив Боннар выставил меня за дверь.

Еще даже нет одиннадцати. Мне бы сейчас сидеть в библиотеке и фотографировать бумаги Малербо. Вместо этого я торчу в кафе и топлю свою печаль в большой чашке кофе. Сегодня тепло и солнечно, и я сижу за уличным столиком. Наблюдаю, как жизнь проходит мимо.

Я так и не поняла, что произошло. Конечно, забыть про перчатки было глупо. Пение… Ну да, не следовало мне петь. Но я, честно говоря, даже не заметила, как начала. Музыка просто захватила меня. Но что касается телефона — тут я не виновата. После разговора с Виржилем я отключила звонок. Точно помню: я стояла в булочной и покупала круассан для Ива Боннара и как раз вспомнила, что в библиотеке нельзя пользоваться телефоном, поэтому достала его и отключила звук заранее. Так что же произошло? Видимо, он ударился обо что-то в рюкзаке, вот звонок и включился. Наверное, о дневник: он лежал прямо на телефоне, Но самое странное — звонивший не оставил мне сообщения. И номер абонента тоже не определился.

— Не прогоняйте меня, очень прошу! Я только-только добралась до бумаг. Мне нужно их дочитать. А потом сфотографировать. И я должна все это успеть сегодня. Уже пятница, в воскресенье я улетаю из Парижа, а в субботу вы закрыты.

— Вам следовало подумать об этом до того, как вы сорвали работу всего читального зала. Причем трижды! Люди приходят сюда заниматься делом.

— Я тоже! — говорю я. — Честное слово. Просто мои дела связаны с шумом, с музыкой, так уж получилось.

Он ответил, что его это не интересует, до свидания. И вот я здесь. Если я не сфотографирую материалы, то мой прекрасный план — в пролете.

Глубоко вздохнув, я стараюсь обо всем подумать спокойно. Значит, так. Надо посидеть здесь до конца обеда, дать Иву Боннару время остыть, а потом просочиться туда и на коленях молить его о пощаде. Но до тех пор еще целых два часа. У меня с собой дневник, так что буду сидеть и читать.

А ей только того и надо! — смеется голос в моей голове. Тот же голос, который я слышала вчера вечером, когда библиотека закрывалась. Разве не забавно, что телефон зазвонил при отключенном звонке?

У меня по спине пробегают мурашки, но я трясу головой, чтобы прогнать наваждение. Опять проклятые таблетки. Вообще-то ты сегодня съела всего одну таблетку, напоминает мне голос. Решила снизить дозу, помнишь?

— Заткнись, — бормочу я, делаю глоток кофе и погружаюсь в чтение.

Мне приходится оторваться от дневника, потому что она вновь возникает передо мной как живая. Перевоплощается то в Гамлета, то в Джульетту, то в Клеопатру — среди пустого двора, темной холодной ночью. Не для зрителей, для себя. Ее дыхание клубится на морозе, пока она фехтует с Лаэртом или танцует с Ромео. Ее бледные щеки раскраснелись. Она худенькая и плохо одета, но она вся сияет.

Я провожу пальцем по ее словам. По торопливым строчкам, написанным, пока она мучилась от боли и страха — пока скрывалась в катакомбах.

Каково ей было там одной, когда кругом холод и мрак и не с кем поговорить, кроме покойников?

Я никогда не была в катакомбах. Не представляю даже, какие там проходы, узкие или широкие. Можно ли в них стоять в полный рост или нужно нагибаться?..

И внезапно я понимаю, что хочу в катакомбы. Хочу быть там, где была она. Меня тянет туда так же сильно, как тянуло зайти в комнату Трумена, когда он умер. Посидеть на его кровати, рассматривая его вещи. Как тянуло побыть в кабинете отца, когда он ушел от нас, чтобы слушать, как íикают часы на его столе. Как тянуло прийти на кухню, когда мама перестала разговаривать, и зарыться лицом в ее брошенный фартук.

Я гадаю, где умерла Алекс. Возможно, в тех самых катакомбах, ведь Джи сказал, что гитару вытащили из-под груды скелетов. Среди них могли быть и ее останки. Как она умерла? Встретила свой конец в черноте подземных лабиринтов — или на гильотине? Или ей удалось спастись?

Краем глаза я замечаю быстрое движение и поднимаю взгляд. На соседний столик приземлился воробей. Он наклоняет голову и смотрит на меня блестящими черными глазками, пока женщина, сидящая за столиком и болтающая по телефону, не замечает его и не прогоняет взмахом меню. Воробей улетает.

— Желаете еще чего-нибудь? — спрашивает официант. — Круассан? Пирожное?

— Нет, спасибо. — Поднимаясь, я достаю из рюкзака кошелек.

Пора. Вход в катакомбы — на той стороне реки. Нужно туда добраться, пройтись по туннелям, а потом еще успеть вернуться в библиотеку, чтобы уговорить Ива Боннара меня впустить. Я убираю дневник в рюкзак, расплачиваюсь с официантом, хватаю вещи и отправляюсь в путь. Откуда-то сверху доносится чириканье.

Катакомбы не так-то просто найти. Будто их нарочно прячут.

Я выхожу из станции «Данфер-Рошро» и минут десять иду не зная куда, пока не встречаю табличку с указателем. Потом перебегаю транспортную развязку. Остается еще пройти мимо парка. Наконец вижу вход. К нему выстроилась довольно длинная очередь. С чего бы? Это же не могила Джима Моррисона. Джим Моррисон лежит на кладбище Пер-Лашез.

Я встаю за говорливым американским семейством. Их пятеро: мать, отец, мальчик лет двенадцати и две девочки постарше. Все чистенькие. На кроссовках ни пятнышка. У каждого поясная сумка, бутылка с водой, карта и витаминный батончик. Они одеты в прочные водонепроницаемые и непродуваемые куртки и, кажется, готовы к любым превратностям путешествия. Мистер и миссис Готовы-Ко-Всему и их потомство. Мальчик зачитывает из путеводителя:

— «К концу восемнадцатого века городские кладбища были переполнены, и разлагающиеся трупы стали угрожать здоровью горожан, превратившись в рассадники крыс и заразы. Смрад стоял непереносимый. Иногда кладбищенские ограды не выдерживали, и тела вываливались на улицы. Парижане жаловались все чаще, и наконец городские, власти приняли решение запретить захоронения в черте города и перезахоронить мертвецов в отработанных каменоломнях. Трупы сваливали на телеги, накрывали черной тканью и среди ночи увозили с кладбищ. За телегами шли священники, всю дорогу служившие заупокойные мессы…»

Мальчик продолжает читать. Очередь движется ужасно медленно. Я достаю дневник Алекс.

Я чувствую на своем плече чью-то руку.

— Блин!.. — вскрикиваю я и чуть не роняю дневник. Это мальчишка, Готов-Ко-Всему Младший. — Извини, — смущаюсь я. — Что ты хотел?

— Вас зовут, — отвечает мальчишка. — Вон там, видите?

Я смотрю, куда он показывает. Побитое синее «Рено» на светофоре сигналит вовсю. Водитель, высунувшись из окна, машет мне рукой.

Это Виржиль. С его теплыми кофейными глазами и таким прекрасным лицом. И бархатным голосом. С ним в машине сидит Жюль. Спокойно, приказываю я себе, — но спокойствие дается непросто, когда сердце бьется на шесть восьмых.

— Я скажу, что вы за нами, — обещает мальчишка. Должно быть, он бойскаут.

Я успеваю пройти всего несколько шагов к перекрестку, когда Виржиль кричит:

— Лови! — В мою сторону летит компакт-диск в прозрачной коробочке. Я ловлю.

— Что это?

— Лучшие стихи в целом мире.

— Твои, что ли? — спрашиваю я — и чувствую себя дурой.

Виржиль закатывает глаза. Жюль начинает ржать.

— А как же айпод? — спрашиваю я.

— Дома оставил. Прости. Закину тебе сегодня, обещаю. Ты решила катакомбы посмотреть?

— Ну да.

— Дело хорошее, — кивает Виржиль.

Жюль начинает выть как привидение. Светофор загорается зеленым. Машины трогаются с места. Все, кроме машины Виржиля. Ему начинают сигналить.

— Ты будешь у Реми? — кричит мне Жюль.

Я качаю головой.

— Самолет в воскресенье.

— Ну так отмени его! — кричит он в ответ.

— Не могу, — отзываюсь я, надеясь изобразить сожаление — но получается отчаяние, — и смотрю при этом не на него, а на Виржиля.

Им продолжают сигналить. Из задней машины высовывается мужик и сыплет проклятьями. Виржиль отмахивается от него, и мужик опять разражается бранью, теперь в мой адрес. Мне совсем не нравится стоять на тротуаре посреди Парижа, перекрикивать машины и выслушивать ругань. Хочется оказаться где-нибудь в другом месте. Где тихо и безопасно. И где есть Виржиль. Хочется закрыть глаза и услышать его голос. Негромкий, низкий.

Он тоже смотрит на меня и, кажется, хочет примерно того же — или мне это мерещится?

— Позвони, — просит он. — Сегодня вечером, ладно?

Я киваю и стукаю кулаком его протянутый кулак. Жюль машет мне, и они уезжают.

— Спасибо, — говорю я мальчишке, возвращаясь в очередь. Она так и не сдвинулась с места. Переведя дух, я убираю компакт-диск в рюкзак и продолжаю читать.

— Извинить…

Я поднимаю взгляд и вижу пару глаз цвета полуночи. На мгновение меня охватывает ужас. Я не понимаю, где я и кто я.

— Мадемуазель… пожалуйста, извинить… Очередь… она двигаться, — произносит человек с итальянским акцентом.

— Ах да! Двигаться. Простите.

Семейка Готовых-Ко-Всему маячит далеко впереди. Я убираю дневник обратно в рюкзак и догоняю их.

Зачем герцог Орлеанский сделал из Алекс мальчишку? К чему он ее готовит, в сравнении с чем смерть кажется ей милостью? Но я не могу сейчас читать дальше: прямо передо мной — вход в катакомбы.

Табличка у двери гласит, что билет стоит столько-то, что придется много ходить и что посещение катакомб не рекомендуется детям дошкольного возраста и людям с нестабильной психикой.

Я протягиваю деньги неулыбчивой кассирше, прохожу мимо охранника и спускаюсь по винтовой каменной лестнице.

Ниже, еще ниже, в холодный сырой полумрак.

— Дантов ад, — шутит мужчина передо мной. — Сейчас будет первый круг.

Кто-то отзывается;

— Не, первый — это Лувр.

Все смеются. В этих стенах смех кажется слишком громким.

Мы одолеваем восемьдесят с лишним крутых ступеней и спускаемся в галерею, стены которой увешаны информационными стендами. Я обхожу их, читаю историю. Оказывается, под Парижем уйма заброшенных туннелей — в смысле не десяток-другой, а триста километров.

В этих каменоломнях добывали гипс и известняк со времен римлян и вплоть до девятнадцатого века, поэтому тут образовалась необъятная сеть туннелей и пещер, Париж снизу испещрен ими, словно сыр. Здесь нет небоскребов — они бы просто провалились. Большинство туннелей в аварийном состоянии и закрыты для посетителей. Так называемый оссуарий, куда я сейчас направляюсь, — это подземный некрополь, который занимает целый квартал в полмили длиной и находится под Четырнадцатым округом. Там хранятся останки около шести миллионов человек.

Шесть миллионов!..

Я прохожу дальше по галерее и читаю про некоторых покойников, предположительно захороненных здесь. Сестра короля, мадам Елизавета. Мадам де Помпадур, любовница Людовика XV. Робеспьер и Дантон. Писатель Рабле и актер Скарамуш. Похоже, по ночам здесь можно подслушать интересные беседы.

Читаю дальше. После свержения Робеспьера началось противостояние якобинцам, которых он возглавлял. Это было время «Белого террора» — пережившие тирана молодые аристократы избивали якобинцев прямо на улицах. Еще они устраивали так называемые «Балы жертв» — для тех, у кого кто-то из родных погиб на гильотине. Участники обрезали себе волосы — коротко, как у приговоренных, — и повязывали вокруг шеи алые ленты — как символ пролитой крови. Иногда эти балы устраивались прямо здесь, в катакомбах.

Я читаю дальше, надеясь отыскать что-нибудь про людей, скрывавшихся в подземных коридорах во время Революции. Вдруг — ну вдруг! — найдется хоть строчка про безумную девицу, которая одевалась как мальчишка, запускала фейерверки и вела дневник? Но ничего не находится.

Галерея заканчивается. Табличка на стене указывает путь к оссуарию и предупреждает, что в случае отключения электричества загорится аварийный свет, и тогда, чтобы добраться до выхода, нужно держаться черной полосы на потолке.

Вслед за пожилой парой, стайкой подростков и американцами из очереди я ступаю в бывшую каменоломню — коридор с низкими сводами. Здесь холодно и приходится идти согнувшись. Еще несколько метров — и мы в галерее Пор-Маон. Один рабочий, служивший раньше в армии Людовика XV, высек здесь из камня копию крепости, где он сидел в заточении. Я прохожу мимо колодца с прозрачной водой и наконец вижу вход в оссуарий.

Простенки по обе стороны от входа выкрашены черной и белой краской. Наверху надпись: «Остановись! Здесь царство смерти». Мне вдруг страшно хочется на волю. Промчаться сквозь галерею, вверх по лестнице — и скорее на свет. Но я заставляю себя успокоиться, потому что для меня важно побывать там, где была Алекс. Я вхожу внутрь.

Кости.

Целые стены из человеческих останков.

Это зрелище заставляет меня замереть на месте. Груды черепов. Груды бедренных костей. Некоторые сложены аккуратно, другие составлены в узоры — линии, ромбы, кресты, цветы. Словно я попала в подвал серийного убийцы, увлеченного дизайном интерьеров.

Люди, вошедшие вместе со мной и еще недавно отпускавшие шуточки, теперь притихли. Одни рассматривают все вокруг с благоговейным трепетом. Другим здесь тяжело, они хотят поскорее выбраться. Кто-то всхлипывает. Семейство Готовых-Ко-Всему далеко не ко всему оказалось готово: мать заметно подавлена зрелищем. Видно, микрофибра защищает от пота, но не от смерти.

Туннели тянутся вглубь и кажутся бесконечными. Я иду уже десять минут, двадцать, полчаса, а кругом одни кости. Кое-где попадаются фонтаны, надгробия, кресты и памятники с эпитафиями и стихами. Вход в некоторые туннели перекрыт железными решетками. Таблички на стенах сообщают, что здесь лежат кости с кладбища Невинных или кости с кладбища Святого Николая, но нигде не написано, почему их так много.

Кем были все эти люди?

Я оглядываюсь. Должно быть, я шла слишком медленно или слишком долго рассматривала захоронения, потому что остальные давно меня обогнали. Вокруг никого. Меня окутывает тишина. Я думаю про Алекс: каково ей было здесь в одиночестве, при тусклом свете фонаря? Эта мысль так невыносима, что я прибавляю шаг. Спустя несколько минут останавливаюсь перед развилкой и не понимаю, куда дальше идти. Черная линия на потолке ведет налево, но я слышу разговоры вполголоса в туннеле справа — и выбираю его.

Здесь темнее, и сам туннель значительно уже. Кости теперь очень близко. Я прохожу мимо большого черепа, который смотрит на меня со стены, и вдруг ясно вижу: это был дюжий мясник, он когда-то распевал пошлые песенки, разделывая поросенка. А вот череп с высоким лбом — он принадлежал школьному учителю, бледному и сутулому. Вон там, подальше, маленький детский череп — в прошлом хорошенькая девочка, румяная и жизнерадостная. И еще череп, и еще. С пустыми, слепыми глазницами.

Голоса становятся громче и беспокойнее: что там, обогнавшая меня группа — или, может, где-то капает вода? Я невольно ищу лужицы на полу или капли, стекающие по стенам. Но людей не видно. И стены сухие. И тут до меня доходит.

Это черепа. Они говорят со мной, все разом.

— Я так скучаю по запаху после дождя… — произносит один прямо над моим ухом.

— А мне бы дыню… Такую сладкую, согретую солнцем, — бормочет другой.

— Услышать смех мужа… Прижаться щекой к его щеке…

Голосов все больше, они сливаются в траурный хор, полный тоски. Им хочется жареной курицы. Гладкого шелка. Лимонада. Красных туфелек. Цокота лошадиных копыт.

Я теряю рассудок. Иначе это не объяснить. И тут сквозь туннель проносится легкий ветерок, хотя это невозможно, потому что в двадцати пяти метрах под землей не бывает сквозняков, но я улавливаю странный запах — пряный и назойливый. Гвоздика. Теперь мне становится страшно. Голоса звенят в моей голове, запах наполняет мои легкие, привкус гвоздики щиплет язык. Я начинаю задыхаться.

— Помогите, — бормочу я. — Пожалуйста.

— Мадемуазель! Простите, но сюда нельзя!

Я оборачиваюсь. В туннеле стоит охранник и светит на меня фонариком.

— Мадемуазель, вам плохо?

— Да, мне плохо…

Он подходит и берет меня под руку.

— Идемте. Держитесь за меня, если нужно.

Мне нужно. Я еле волочу ноги, пока мы возвращаемся к развилке. Там он закрывает железную решетчатую дверь, преграждающую вход в туннель, и запирает ее на замок. На двери красно-белая табличка: «Вход воспрещен». Я не заметила ни двери, ни таблички, когда выбирала, куда идти.

— Простите, — говорю я. — Что-то стало тяжело дышать.

Он понимающе улыбается.

— Бывает. Некоторых тут тошнит, а кто-то падает в обморок или вообще теряет ощущение реальности. Такое уж место.

Но я соврала, что мне тяжело дышать. Дело не в этом. Дело в Алекс. Это ей было надо, чтобы я спустилась сюда и свернула в этот туннель. Она хотела, чтобы я пошла за ней. Чтобы я ее нашла.

Охранник усаживает меня на складной стул, рядом с аптечкой и телефоном. Я роняю голову на руки.

Антидепрессанты меня угробят. Я слишком долго ими злоупотребляла, и теперь я вижу и слышу то, чего нет. Как тогда, на Генри. Или на набережной. И только что, в этом подземелье ужасов. Я спятила, вот мне и кажется, будто я как-то связана с мертвой девчонкой.

Охранник дает мне посидеть еще несколько минут, потом провожает меня к выходу.

— Выпейте воды, — советует он. — И съешьте что-нибудь.

Другой охранник проверяет мой рюкзак, чтобы убедиться, что я ничего не прихватила на память. Можно подумать, мне могло такое прийти в голову. Наконец я оказываюсь снаружи. В надземелье. В мире живых.

Я покупаю блинчик с сыром и бутылку минералки, иду в парк и обедаю там на скамейке под деревом. Потом закрываю глаза, подставляю лицо солнцу и просто дышу. Немного погодя я начинаю приходить в себя и постепенно успокаиваюсь. То, что случилось в катакомбах, — побочный эффект от таблеток. Как и все остальное, что со мной в последнее время происходило. Надо еще сократить дозу. Да, так и сделаю. Сегодня же.

Открыв глаза, я смотрю на часы. Полвторого. Теперь надо встать, ехать в архив и молить Ива Боннара о прощении. Если повезет, я успею сфотографировать бумаги Малербо, а потом вернусь домой к Джи и сяду работать над докладом. И все будет хорошо.

Пока я собираю оставшийся от обеда мусор, ко мне подходит маленькая девочка. Мать зовет ее, но девочка не оборачивается. Она стоит, слегка покачиваясь, словно еще не привыкла к собственным ногам.

Девочка смотрит на меня. У нее большие серьезные глаза. Она делает несколько осторожных шагов и протягивает мне кулачок. В нем что-то зажато.

— Привет, — говорю я. — Что там у тебя?

Она разжимает пальчики, один за другим, и наконец я вижу: на пухлой ладошке лежит перышко.

Маленькое.

Воробьиное.

— Доктор Беккер звонил, — говорит отец. Я отрываюсь от своего занятия, а именно от приклеивания кольца к носу Людвига ван Бетховена в фоторедакторе, и поднимаю взгляд.

— И что сказал?

— Что твоей матери получше. Таблетки начали действовать. Она стала есть и принимает участие в групповой терапии.

— А он не сказал, когда ей можно позвонить?

— Советует подождать еще пару дней.

— Хорошо, — соглашаюсь я. Почему бы нет. Пара дней — это как раз суббота и воскресенье. Но в понедельник я еду в больницу. И если доктор Беккер захочет мне помешать увидеть маму, ему придется натравить на меня охрану всей психушки.

— Как поживает твой доклад, Анди? — спрашивает отец. — Есть прогресс?

— Есть. Черновик практически готов. Надо, конечно, подшлифовать кое-что, я в процессе. И я почти добила предисловие, — говорю я и улыбаюсь.

— Отлично, — говорит он и тоже улыбается.

— Ага. А как поживают анализы?

— Неплохо. В понедельник ждем результатов.

— Круто, — говорю я и улыбаюсь еще шире. У меня начинает болеть лицо.

— В среду будет ужин в Енисейском дворце. Можешь пойти со мной, если хочешь.

— Ух ты. Здорово. Но у меня билет в Нью-Йорк на воскресенье, ты забыл?

— Ах, точно. Думаешь, успеешь все доделать?

— Уверена.

— И это будет толковый черновик?

— Мне кажется, да.

Он кивает и снова утыкается в свой ноутбук. А я в свой. Отец сегодня вернулся рано. Мы заказали тайской еды и поужинали втроем с Лили, потом она ушла работать в мастерскую, а мы с отцом расположились за обеденным столом. Теперь вот сидим на противоположных его концах и уже несколько часов работаем молча. Не ругаемся. Это хорошо. Осталось пережить сегодняшний вечер, потом завтрашний день и часть воскресенья. И постараться обойтись без стычек.

Закончив с пирсингом, я решаю покрасить Людвигу волосы в зеленый. Ему даже идет. Можно будет использовать этот портрет в предисловии к докладу. Я уже выцепила несколько тактов аллегретто из его седьмой симфонии и наложила на них кусок «Paint It Black» «роллингов», чтобы проиллюстрировать свою идею. Получается выраженная параллель гармоний ля минора — E7-C-G7. Заодно я записала себя на камеру мобильника и рассказала, каким образом использование ля минора в ранних работах Малербо могло повлиять на аллегретто. Потом я отправила ролик себе на почту, а оттуда импортировала в редактор презентаций. Качество получилось так себе, но чтобы показать отцу, сойдет. Вернусь домой — переделаю на школьном оборудовании.

Все, Людвиг готов. Я выключаю компьютер. Силы кончились. Я работала без передышки с того самого момента, как уговорила Ива Боннара вновь пустить меня в библиотеку. Пришлось умолять и клясться жизнью, что я обязуюсь уважать других посетителей и никому не буду мешать. Всю вторую половину дня я фотографировала бумаги Малербо, потом вернулась к Джи, быстро поужинала и засела работать над текстом. К восьми черновик основной части был готов.

Я начала верить, что у меня все получится — с предисловием я уложусь до завтрашнего вечера, и еще останется куча времени, чтобы отец успел все посмотреть и дать добро.

А сейчас я желаю ему спокойной ночи и отправляюсь к себе в комнату. Там я вываливаю содержимое рюкзака на матрас и ищу диск Виржиля. Мне не терпится его послушать — ровно с той минуты, как Виржиль метнул его мне возле катакомб. Вернувшись домой, я первым делом спросила у Лили, нет ли у нее плеера, и она выдала мне старенький дискмен.

Я вставляю диск. Вначале звучит мужской голос с африканским напевом. Когда он затихает, появляются барабаны, затем хор в сотню голосов повторяет тот же самый напев, и Виржиль вступает со своим рэпом. Получается обалденно. Просто восторг. До мурашек.

Следующая песня — об Америке, точнее о рэппере, который клянется ее покорить. Тут же есть и «Предместный», но записанная версия звучит иначе, чем тогда у Реми: она вся выверенная, практически идеальная. Дальше идет песня «Душа на продажу» — о том, что все продается. И еще одна, «Утренний свет», про то, как над Парижем поднимается солнце, а Виржиль смотрит на него с холма у Сакре-Кёр. Эту я узнаю. Он пел мне ее вчера ночью.

Все тексты отличные, а музыка еще лучше. Где-то использован проигрыш в стиле регги. Где-то фанк в духе семидесятых. Сэмплы госпела. Ситар. Крик муэдзина. Хор французских школьников, распевающих детскую считалочку. Китайская скрипка. В этих песнях — весь мир, как он и обещал.

Едва дослушав альбом, я хватаю трубку, чтобы позвонить ему и сказать, как сильно мне понравилось.

— Что? — рявкает он.

— Эмм… привет. Это я. Анди, — произношу я, слегка опешив.

— А, привет. Сейчас, минутку.

Я слышу скрип тормозов, потом голос Виржиля, который орет кому-то, чтобы тот совершил с собой действие, противоречащее человеческой анатомии.

— Прости, — говорит он.

— Тяжелый день, да?

— Чудовищный. Весь город, чтоб его, слетел с катушек. Слушай, можно я перезвоню тебе? Через Полчаса?

— Давай, конечно.

Я откладываю телефон в сторону и пялюсь в стену. Чем себя занять, пока я жду? Можно перекусить: после ужина прошло несколько часов. На кухне, кажется, остался пад-тай. Еще есть апельсины и сыр. Хорошо бы, конечно, уже принять душ — и спать: завтра суббота, а у меня еще куча дел. Хочу заехать в музей Малербо и там пофотографировать. А потом надо будет причесать черновик.

Я перевожу взгляд на разбросанные по матрасу вещи. Дневник лежит прямо под связкой ключей. Алекс писала: «Той ночью меня ждала не смерть. Смерть была бы милостью. Меня ждало перерождение». Перерождение — в кого?

Тянет читать дальше, но я не решаюсь. Любопытно и страшно. Хочется узнать, что приключилось с Алекс и с Луи-Шарлем, но вдруг меня опять накроет, как прошлый раз, в катакомбах?

Я иду в ванную, выдавливаю на щетку зубную пасту и объясняю себе, что галлюцинации в подземелье не имеют никакого отношения к дневнику. Дневник — это бумага и буквы. А глюки — это реакция на таблетки. Пора, наконец, соблюдать рекомендации по дозировке.

Вернувшись в комнату, я беру баночку с таблетками и вытряхиваю две штуки на ладонь. Я хочу уменьшить дозу, очень хочу, но мне боязно. Последние несколько дней я неплохо держусь и чувствую себя нормальным человеком. Во всяком случае, меня не сжирает тоска. Правда, мне теперь мерещатся звуки и образы, зато я не пытаюсь шагнуть в никуда с какой-нибудь крыши или броситься в Сену. Нет уж, я не хочу снова окунаться в этот мрак. Но с говорящими черепами, гигантскими марионетками и стариками, которые превращаются в юнцов, я тоже не хочу иметь дела.

Я стою в нерешительности. Так что — апельсин? Ломтик сыра? Спать? Дневник? Суицидальные мысли или галлюцинации? Две таблетки или одна?

Я глотаю одну, а вторую отправляю обратно в баночку.

И выбираю дневник. Черт с ними, с галлюцинациями.

Я смотрю в окно на огоньки домов напротив, и тут звонит телефон. Капли дождя сползают по чистому стеклу, и огоньки играют в них миллионом бликов. Если бы этот дождь мог просто взять и смыть все ошибки. Все неверные решения. Вину и горе. Мои, и Алекс, и всего мира.

— Спой мне, — говорю я в трубку. — Спой ту, которая про Сакре-Кёр. Она такая красивая.

— Не могу, Анди. У меня сегодня аншлаг. В городе одновременно целых три конференции, я выехал на дежурство в четыре — и с тех пор ни минуты без клиента. Только что в мою колымагу упаковалось четыре пассажира. И всюду жуткие пробки. Так что спеть не выйдет, но есть идея получше. Готовь шмотки.

— Что?..

— Приготовь шмотки заранее, чтобы не шариться потом в темноте. Ложись спать, но положи телефон рядом с подушкой. И переключи звонок на вибрацию, а то всех перебудишь.

— Зачем это?

Виржиль чертыхается, но не в мой адрес. В трубке слышно, как его диспетчер кричит и сыплет проклятьями.

— Просто сделай, что я сказал, ладно?

— Все страньше и страньше.

— А петь колыбельные по телефону не странно? С тех пор как мы познакомились, все пошло как-то странно. Спи, Анди. Скоро увидимся.

Телефон жужжит и вибрирует у моей щеки, как огромный мерзкий жук.

— Да? — подрываюсь я.

— Анди, я тут. Ты готова? Спускайся.

— Виржиль?.. — Я щурюсь на часы. — Полпятого утра!

— Я в курсе. Давай скорее, я отключаюсь и жду тебя внизу.

Он не оставляет мне возможности отвертеться. Я несколько секунд гляжу в потолок, дожидаясь, когда проснется мозг, затем вылезаю из постели и натягиваю одежду. По дороге в ванную стараюсь издавать как можно меньше шума, чтобы не разбудить отца. Так и представляю себе этот диалог: «Ой, пап! Что, полпятого? Серьезно? Ну надо же. Куда я собралась? Да так, погулять. С кем? А, ты его не знаешь. Мы только что познакомились. Куда пойдем? Отличный вопрос! Понятия не имею куда».

Я тихо приоткрываю дверь ванной, крадусь по коридору и через гостиную, затем спускаюсь по лестнице. Во дворе холодно и темно, я едва разбираю дорогу. Наконец я на улице. Дурдом. Вдруг он не приехал, вдруг просто разыграл меня?

Он приехал. Его побитая хрипло кашляющая тачка выглядит еще более помятой, чем в прошлый раз. Он улыбается, увидев меня, и открывает дверцу. Я тоже улыбаюсь. В машине играет «Marry Me» Энни Кларк с моего айпода. Обожаю этот альбом.

— Ну, привет, — говорю я.

— Привет, — отвечает он и целует меня в обе щеки.

Я пристегиваюсь, и он жмет на газ. Мы едем по пустынной улице. В подставках — два бумажных стаканчика с кофе.

— Я подумал, тебе не помешает. Угощайся.

Я беру один из стаканчиков. Кофе черный, без сахара, как я люблю. Он горячий и крепкий, и я быстро согреваюсь.

— Как твоя смена? — спрашиваю я.

Он качает головой.

— Даже не спрашивай.

— Ясно, скучать не пришлось. Так что, ты скажешь, куда мы едем?

— А как же.

— Ну серьезно?

— Скоро ты увидишь самое красивое место в Париже, — отвечает он уклончиво.

— Вау, — говорю я. — Обожаю это место!

Он смеется, а я решаю больше не мучить его вопросами. Откидываюсь на сиденье, пью кофе и слушаю. Нет травы зеленее, чем на нашей земле, поет Энни Кларк.

— Как спалось? — спрашивает Виржиль.

— Хорошо, но мало.

Ему интересно, понравилось ли мне в катакомбах. Признаюсь, что не очень. А чего меня туда понесло? Я рассказываю про гитару, про дневник и про Алекс. История получается в целом странная, но Виржиль слушает внимательно и задает кучу вопросов. Про галлюцинации, правда, я решаю умолчать. Я же не хочу отпугнуть этого парня. Совсем не хочу.

— А пойдем как-нибудь со мной, — предлагает он. — Я отведу тебя на Пляж и в бункер.

— Это что и где?

— Пляж — такое тусовое место в катакомбах. А бункер — подземелье, которое нацисты использовали во время войны. Я обычно залезаю туда через канализационный люк. Крышку в одиночку фиг откроешь, но вдвоем-втроем можно одолеть.

— Канализация и нацисты? Это же мечта идиотки! — смеюсь я. — Давай еще для полного счастья сгоняем на свалку!

Виржиль тоже смеется. Мне ужасно нравится его смешить. Он спрашивает, чем еще я занималась, и я рассказываю про доклад. Ему интересно. Он знает музыку Малербо, ему нравится идея музыкальной генеалогии, и он снова заваливает меня вопросами. Затем предлагает параллели, о которых я сама не задумывалась, — например, между Филипом Глассом и Пи Джей Харви. Чертовски приятно поговорить с человеком, который не считает музыку бессмысленным увлечением.

Мы направляемся на запад от Одиннадцатого округа. Сворачиваем на бульвар Вольтер, объезжаем площадь Республики и едем дальше по бульвару Мажанта. Через несколько кварталов упираемся в ремонт дороги. Тогда мы разворачиваемся и едем на север какими-то закоулками. Мимо проносится ночной город: темные витрины, решетчатые балконы, старые дома, в которых спят мужья, и жены, и вдовы, и младенцы, и одинокие девушки, и старики, и чьи-то псы и кошки.

Мы проезжаем неоновые вывески секс-шопов и борделей района Пигаль и выруливаем на Монмартр. Кажется, я поняла, куда мы едем, и мне не терпится попасть туда скорее.

Я наблюдаю за ночными парижанами. Вижу, как проститутка в мини-юбке и черных колготках дрожит на углу. Вижу изрядно помятого мужика, который озирается, будто не понимая, куда попал. Вижу уборщиков и мусорщиков. Вижу торговцев, расставляющих свои лотки. Вижу старьевщиков, идущих на блошиные рынки.

Обожаю этот город теней. Обожаю развратную девицу с красной помадой и в дешевых туфлях на каблуках. И мужа-изменщика, который крадется домой после веселой ночи. И розовощекую фермершу, несущую на рынок голову сыра. Я что-то чувствую, глядя на них. Не знаю что. Что-то почти осязаемое, прямо здесь, в темноте, между мной и Виржилем. Несколько минут я теряюсь в догадках, а потом наконец понимаю, что это такое. Давно же мы с ним не встречались.

Это счастье.

Мы поднимаемся наверх, все выше и выше, от Монмартра к Сакре-Кёр, базилике на холме. Чтобы увидеть, как встает солнце.

Виржиль пристраивает машину в переулке к югу от базилики, на обочине, вылезает и достает из багажника кусок брезента, рюкзак и плед.

— У нас что, будет пикник? — спрашиваю я, глядя на плед. — Или не пикник? Тогда ты мощно торопишь события, чувак!

Он закатывает глаза.

— На, держи, — говорит он, протягивая мне рюкзак. — И пойдем скорее. Времени мало.

Во что я в очередной раз ввязалась? Неужёли он полезет ко мне приставать? Вообще-то любой другой на его месте уже попытался бы улучить момент на одном из тысячи светофоров, где мы тормозили.

Но он — не любой другой. Это я уже усвоила.

Мощеная улица ведет круто вверх. Я иду так медленно, что он хватает меня за руку и тянет за собой. Мы поднимаемся по каменным ступеням и оказываемся перед Сакре-Кёр. Отсюда, с пологого травяного склона, виден весь Париж. Огоньки мигают, как звезды. Виржиль бросает брезент прямо на траву.

— Садись.

Я сажусь. Он опускается рядом и накидывает плед нам на плечи. Мне нравится сидеть так близко, нравится его обалденный мужской запах — запах теплой кожи и чистой одежды, которую стирали с тайдом или персилом или чем они тут пользуются. Он открывает рюкзак, достает термос с горячим кофе, пластиковый контейнер с едой и две вилки.

— Бистелла, — сообщает он, протягивая мне одну из вилок. — Мама приготовила с собой на ужин. Жаль, что холодная. Это такой пирог с курицей…

— …и еще с изюмом, миндалем и корицей, — подхватываю я. — Мы с бистеллой старые знакомые. Я живу рядом с Атлантик-авеню в Бруклине. Там есть марокканский ресторан. И сирийский. И йеменский. И даже тунисский.

Я пробую бистеллу. Очень вкусно. Я немедленно об этом говорю и подцепляю следующий кусок. Это мой самый любимый пирог на свете. Тянусь за третьим куском, но тут вспоминаю, что я ужинала, а Виржиль еще нет.

— Слушай, хочу спросить, — начинаю я, облизывая губы.

— М-мм?

— Когда начнется-то?

Он смотрит на меня с притворным удивлением.

— Что начнется?

— Уже скоро, да?

— Вообще не въезжаю, о чем ты, — отвечает он, но теперь улыбается.

Я озираюсь, но, видимо, смотрю не в том направлении. Он берет меня за подбородок и осторожно поворачивает мою голову.

— Вон там, — говорит он. — На востоке.

И тут я вижу, зачем он привез меня сюда. Вижу розовые и рыжие разводы вдоль горизонта. Первые золотые лучи солнца. Иней, искрящийся на парижских крышах, словно их посыпали бриллиантами.

— Виржиль, какая красота, — шепчу я.

— Я так и подумал, что тебе понравится. Ты же оценила мою нетленку, — улыбается он. — Которая про восход солнца над Парижем.

И все это ради меня. И горячий кофе, и брезент, и плед — ради меня, хотя он всю ночь был за рулем и должен сейчас ехать домой спать. Но вместо этого он привез меня любоваться рассветом.

Я чувствую, что должна сказать что-то еще. Поблагодарить его. Но не могу. У меня ком в горле. Я встаю, иду по траве к ограде и, облокотившись на нее, гляжу на сверкающий внизу город. Потом оборачиваюсь. Виржиль сидит на том же месте, лицом к рассвету, и мне хочется, чтобы время остановилось. Чтобы этот момент длился вечно.

Когда я наконец возвращаюсь, у меня зуб на зуб не попадает.

— Это потрясающе, — говорю я. — Спасибо.

Я усаживаюсь на брезентовую подстилку и натягиваю на себя плед.

— Пожалуйста, — отвечает он.

Если у него есть какие-то романтические планы на мой счет, то сейчас идеальный момент придвинуться ближе. Но он этого не делает. Наверное, и к лучшему. В конце концов, он живет в Париже, а я в Бруклине. И завтра я уезжаю. Это история без продолжения.

Под пледом все равно холодно. Солнце уже встало, но еще не греет. Я тянусь к термосу с кофе в тот же момент, когда Виржиль тянется к бистелле, и мы стукаемся лбами. Я чертыхаюсь и хватаюсь за ушиб. И он тоже. А потом я начинаю смеяться. И он тоже. Его лицо вдруг оказывается очень близко, и мы уже не смеемся. Потому что он целует меня.

Его губы, его дыхание. Его запах, и вкус, и тепло. Меня так тянет к нему, как не тянуло ни к кому и ни к чему в жизни.

— Надеюсь, я не слишком мощно поторопил события… а, чувиха? — спрашивает он отстраняясь и улыбается своей невозможной улыбкой.

Я притягиваю его обратно к себе. Не хочу, чтобы он говорил. Хочу, чтобы целовал меня дальше. Я прижимаюсь к нему, кладу руку ему на грудь и чувствую, как его сердце сумасшедше бьется под моими пальцами.

И так мы застываем, пока рядом не останавливается какая-то старушка с собачкой на поводке. Она грозит нам клюкой: здесь же святое место!

Конечно святое. Ведь здесь только что случилось чудо.

Но солнце уже взошло, мимо начинают ходить люди, и город теней оборачивается городом света, а прилюдно обжиматься всегда казалось мне дурным тоном. Так что мы просто сидим рядом и смотрим на утреннее небо.

— Когда уезжаешь? — спрашивает Виржиль, хотя отлично знает ответ.

— Завтра вечером.

— Я буду тебе звонить.

Я в ответ смеюсь. Это невеселый смех.

С того самого момента, как мы с отцом сюда приехали, я мечтала вернуться. А теперь не хочу уезжать из Парижа. Не хочу уходить отсюда. Расставаться. Об этом невыносимо думать.

Нужно оттолкнуть его. Сейчас же! Иначе будет еще больнее.

— Я не хочу, чтобы ты мне звонил, — говорю я. — Хочу тебя вот таким, как сейчас. Рядом, а не в телефонной трубке.

— Тогда почему не останешься?

— Не могу. Это долгая история. Дома проблемы. С мамой, и вообще.

— Что значит «и вообще»?

Как ему рассказать? Ну как? Я говорила об этом с полицией. А потом с родителями. И больше никогда и ни с кем. Ни с Ником, ни с доктором Беккером. Ни даже с Виджеем или Натаном. И теперь тоже не могу. Не могу, и все.

— Надо ехать, — резко говорю я. — Пока отец не проснулся и не хватился меня. — Я завинчиваю крышку термоса, убираю остатки бистеллы и кладу все в его рюкзак. Потом складываю плед и прижимаю его к груди. — Слушай, мне, честное слово, пора.

Он улавливает отчаяние в моем голосе.

— Анди, ты такая грустная. И в тебе столько злости. Это и в твоих глазах, и в том, как ты говоришь, и в каждой ноте твоей музыки. Что за дрянь тебя ест?

— Не начинай, — прошу я. — Не надо.

— Что не надо? Не надо ни о чем спрашивать? Целовать тебя можно, а беспокоиться о тебе нельзя?

Я поднимаюсь и иду прочь, затем останавливаюсь и закрываю лицо руками. Что мне делать? Я не хочу его отталкивать. Все остальные в этом мире мне до лампочки, только не он.

Но если я расскажу ему правду, это меня убьет. Да что там, меня убивает уже одна мысль об этом разговоре.

Вернувшись к нему, я опускаюсь на колени и беру его руки в свои.

— Я не просто грустная и злая, Виржиль. Все гораздо запущеннее. И тебе не надо знать, что меня ест. Поверь мне. Отвези меня домой, ладно?..

— Анди…

— Виржиль, ну пожалуйста. Поехали, а?

У меня текут слезы. Он вытирает их рукавом.

— Ладно, — отвечает он, и я вижу боль в его глазах. — Как хочешь. Поехали.

— Постой, — говорит Виржиль.

Он вынимает мой айпод из подставки и протягивает мне. Мы сидим в его машине возле дома Джи.

— Спасибо. — Я нехотя забираю айпод. Все, больше не будет повода для ночных звонков. Не будет колыбельных. Не будет счастья, которое у меня появилось впервые за эти два года.

— Звони мне, ладно? — просит он.

Так и вижу. Сижу в Нью-Йорке, слушаю его голос, говорю что-то, смеюсь, а затем кладу трубку и чувствую себя в десять тысяч раз более одинокой, чем до звонка.

— Обязательно, — отвечаю я.

Я открываю дверцу машины, но он хватает меня за руку.

— Слушай, и так тяжело… — Мой голос обрывается.

Он прижимается лбом к моему лбу, затем отпускает меня.

Отец сидит за столом, одетый, и завтракает. Когда я захожу, он отрывает взгляд от ноутбука.

— Анди? Я думал, ты у себя, еще спишь. Ты откуда?

— Ходила встречать рассвет.

Он смотрит на меня с таким видом, будто я ему сообщила, что поступила в Гарвард.

— Правда? — спрашивает он.

— Правда.

— Это здорово, Анди. Я рад за тебя.

— Да, было здорово.

Это было самое прекрасное, самое чудесное приключение в моей жизни. Но оно закончилось. Теперь мне больше всего хочется доползти до матраса и свернуться в клубок.

— Я сходил за круассанами, — говорит отец. — Хочешь? Кофе тоже есть.

— Да нет, пап, спасибо. Пойду лучше досплю. Мне же сегодня надо съездить в музей Малербо, потом еще поработать над черновиком. К вечеру все тебе покажу. Включая предисловие. Ты когда вернешься?

— Поздно — весь день проторчу в лаборатории, а потом этот званый ужин… Слушай, а ты не шутишь?

— Ты о чем?

— У тебя правда к вечеру будет готов черновик?

— Да. Я уже почти все написала. Только нужно побольше картинок про Малербо, вот я и еду в музей.

— Что ж, отличные новости. Я тобой горжусь. Может, не зря я тебя сюда привез.

Я улыбаюсь. Улыбка отбирает у меня последние силы.

— Может, — отзываюсь я.

У себя в комнате я закрываю дверь и сажусь на матрас. Затем достаю из рюкзака телефон. Надо позвонить Виржилю. Сказать, что я была неправа. Попытаться все исправить.

Но я вспоминаю его слова про мои грусть и злость и понимаю, что он не видел и десятой части засевшей во мне дряни. Как рассказать ему про тоску? Про колеса, которые у меня вместо карамелек? Как признаться, что иногда меня тянет к краю крыши или к перилам моста? Как объяснить, что со мной случилось?

Невозможно. Значит, не буду.

Я ложусь и пытаюсь заснуть, но сон не идет. Все мысли о Виржиле. Может, музыка поможет расслабиться? У меня снова есть айпод. Хотя нет, музыка опять напомнит о нем.

Я тянусь за дневником Алекс.

Я закрываю дневник и смотрю в потолок. Представляю Алекс, лежащую на полу, избитую и окровавленную. Представляю Луи-Шарля в холодной темнице. Вспоминаю, как Трумен в последний раз помахал мне рукой. Как мать сидела на краешке больничной кровати. Как обшарпанное синее «Рено» уезжало прочь от меня.

Как оно повернуло за угол и исчезло из виду.

Тогда я откладываю дневник и, глотаю две таблетки. Потому что на одной не продержаться даже один грядущий день, не то что целую жизнь.

Амадей Малербо выглядел как рок-звезда.

Я стою напротив его портрета, написанного Жан-Батистом Грезом в тысяча семьсот девяносто седьмом году, но с тем же успехом это мог бы быть портрет Мика Джаггера, снятый Анни Лейбовиц в тысяча девятьсот семьдесят седьмом. Малербо одет в белую рубашку, раскрытую на груди. Его темные волосы рассыпаны по плечам. У него полные губы, красивые скулы и внимательные карие глаза. Я видела в книжках репродукции этого портрета, но им далеко до оригинала.

Он сидит в кресле и держит в руке красную розу. Наверное, он укололся о шипы — на пальце кровь. Рядом настолике стоят две миниатюры в рамках: портреты мужчины и женщины. Мужчина темноволос и очень хорош собой. Женщина — ослепительная блондинка. У обоих в руках такие же розы.

Табличка на стене поясняет, что на миниатюрах — предположительно сам Малербо и женщина, которую он любил. Поскольку Малербо не был женат, считается, что они расстались, эту мысль подсказывает и образ розы на миниатюрах, и роза в его руке — символ красоты, ранившей его своими шипами.

Я рассматриваю эти шипы. То, как они выписаны, а также узор лепестков кажется знакомым — я уверена, что видела это изображение раньше, но не помню где. Отступив на шаг, я фотографирую портрет, затем иду дальше, снимая стены с выцветшими расписными обоями, старые занавески из дамасского шелка и виды из окон.

Я еле волочу ноги, чувствую себя как побитая. Таблетки подействовали: мне удалось поспать, а к полудню я выбралась из постели, приняла душ и вот — притащила себя в Булонский лес. Я обещала показать отцу черновик вечером, и я покажу ему черновик вечером. А завтра сяду в самолет. Сейчас же все, что от меня требуется, — это шевелить ногами.

Вот уже час я беспрерывно щелкаю фотоаппаратом. Смотрители не возражают, если фотографировать без вспышки. Старый бальный зал перестроили в концертный, остальные помещения первого этажа отведены под музейную экспозицию: здесь выставлены вещи Малербо. Я уже сфотографировала его одежду, мебель, несколько кофейников, ноты и статуэтки, а также виуэлу, барочную гитару и мандолину.

Переходя из комнаты в комнату, я снимаю все подряд. Снова оказавшись у портрета, я внезапно вспоминаю, где раньше видела эту розу, — на гербе, у Джи дома. Герб, как объяснил тогда Джи, принадлежал роду герцогов Овернских. Там еще была фраза: «Из крови розы лилии растут».

Я гадаю, есть ли тут какая-то связь. Вряд ли, скорее совпадение. Наверняка роза Малербо — не более чем печальный символ потерянной любви, как и написано на табличке. Я перевожу взгляд с розы на глаза Малербо, темные и тревожные. Я ему сочувствую. Мне кажется, что мы похожи. Не потому, что мы с ним оба музыканты, а потому, что нам обоим не везет в любви. Интересно, не разбитое ли сердце заставляло его писать такую поразительную музыку? И что там произошло между ним и той блондинкой с миниатюры?

Возможно, они поссорились. Возможно, она полюбила другого. Возможно, ее отец не любил музыкантов. Или она уехала от него в Бруклин.

— Мадемуазель, сейчас начнется камерный концерт, — сообщает мне смотритель. — У нас концерты каждую субботу. Если хотите послушать, можете пройти в зал.

На часах уже четыре — и я отказываюсь. Было бы замечательно послушать музыку, но мне еще кучу всего надо успеть.

Я напоследок еще раз смотрю на портрет Малербо. Столько печали во взгляде. И столько музыки.

— Жаль, что я ничего про тебя не знаю, — шепчу я, затем иду к выходу и покидаю музей. За закрывшейся дверью начинает играть гитара.

Почти готово. Еще чуть-чуть.

Портрет на экране моего ноутбука уходит в затемнение. Продолжает играть концерт Малербо в ля миноре. Появляется строчка: «…и наследие Малербо — порождение его эпохи, но оно также и вне времени: сотни лет спустя оно служило вдохновением и отражалось в творчестве Бетховена и „Битлз“, Стравинского и „Уайт Страйпс“».

Текст исчезает. Музыка заканчивается. Я сохраняю файл и выхожу из программы. Затем пишу имейл отцу, прицепляю файл и нажимаю «Отправить». Предисловие я переслала ему чуть раньше. Теперь пусть смотрит. Мое дело сделано.

Я выключаю ноутбук и уношу чашку из-под кофе на кухню. Сегодня субботний вечер, уже почти одиннадцать. Непонятно, где носит отца. Он говорил, что вернется поздно, — но не настолько же! Мне очень важно, чтобы он посмотрел мою работу сегодня: хочу услышать его вердикт перед сном. Получилось хорошо. Я сама это знаю. Но мне нужна его отмашка, так что я решаю его дождаться. Возвращаюсь к себе, вытаскиваю на середину комнаты чемодан и убираю туда почти все вещи. Нахожу паспорт и распечатку билета, кладу их на ящик из-под фруктов, чтобы не искать с утра. Затем ложусь на матрас и открываю дневник Алекс. Я собираюсь перед отъездом оставить его на ящике — и рядом записку для Джи. Но сначала дочитать. Осталось всего несколько записей.

Я потрясенно перевожу дух. Алекс оказалась свидетельницей кровавой резни. Хуже того, она думает, что это она во всем виновата. Я помню, как мы проходили сентябрьские убийства в школе. Там были жуткие истории. Наша учительница, мисс Хаммонд, сказала, что о причинах этого кошмара много спорили — с того времени и до сих пор. Некоторые историки объясняли зверства спонтанным выплеском жестокости, массовым помрачением рассудка, подпитанным страхом и истерией. Другие утверждали, что кровавый беспредел был тщательно спланирован и срежиссирован теми, кто хотел избавить Париж от контрреволюционеров.

— Ну? А на самом деле? — спросила тогда Арден Тоуд.

— Либо первое, либо второе. Либо то и другое. Либо нечто третье.

— Вы, типа, так шутите, да?

— Я пытаюсь продемонстрировать вам, мисс Тоуд, что ответ зависит от угла зрения. Мария-Антуанетта однозначно видела происходящее в ином свете, нежели, скажем, бедолага каменщик, который смотрел, как его ребенок умирает от голода, и который сам боялся погибнуть от рук прусского солдата. Для первой это было бессмысленным кровопролитием. Для второго — скажем так, неизбежным злом.

— И че, можно и на экзамене вот так же ответить?

Мисс Хаммонд вздохнула.

— Поймите, история — это как тест Роршаха[43]. То, что вы видите, глядя на нее, рассказывает о вас самих не меньше, чем о событиях прошлого.

Я вспоминаю слова мисс Хаммонд и думаю про Алекс. Она была частью этой истории. Видела ее вблизи, собственными глазами. И то, что она увидела, привело ее на грань безумия.

Я роняю голову на подушку.

Пусть у этой истории будет счастливый конец. Пусть хоть одна история в этом гадком мире закончится хорошо.

Я вспоминаю интервью с отцом и Джи, стараясь нашарить в памяти что-нибудь утешительное. Кажется, некоторые считают, будто Луи-Шарля тайком вывезли из тюрьмы и подкинули вместо него тело другого мальчика, которого потом нашли, вскрыли и похоронили, — Джи ведь так говорил? Спустя годы после предполагаемой смерти Луи-Шарля появилось несколько человек, утверждавших, что они — это он. А отец сказал, что анализ ДНК костей самого вероятного претендента — некоего Наундорфа — не подтвердил, что это наследник Франции. Но что, если оба ошибаются — и Джи, и отец? Вдруг Наундорф не был самым вероятным претендентом, а самый вероятный так и остался в тени?

Зачем ему было заявлять о себе после всего, что ему пришлось пережить? Чтобы его принялись допрашивать, а то и снова бросили в тюрьму? Вряд ли. Скорее он бы старался остаться незамеченным и поселился где-нибудь на краю земли, чтобы мир, обошедшийся с ним так жестоко, навсегда забыл о его существовании.

Пусть окажется, что Луи-Шарль сбежал, шепчу я. Пусть это будет не его сердце. Пусть оно принадлежит какому-нибудь другому несчастному ребенку, который был уже мертв, когда его нашли в Тампле.

Ну пожалуйста.

Хлопает дверь. Я подскакиваю от неожиданности.

На часах — около двух ночи. Видимо, я заснула. Слышу звон ключей и шаги в коридоре. Отец. Почему так поздно?

Когда я выхожу в коридор одетая, он уже сидит в гостиной и говорит по телефону.

Пахнет вином, на журнальном столике — открытая бутылка. Он сидит на диване, спрашивает у Минны про какие-то дела и про их кота Хеликса. Я не хочу подслушивать их семейные разговоры и поворачиваюсь, чтобы вернуться к себе. Но тут он упоминает сердце, и я застываю на месте.

Он упоминает митохондриальную ДНК, замещенную петлю и ПЦР-амплификацию. Я немного знаю об этих делах — я же слышала про них всю жизнь, с самого рождения, даже еще раньше. Отец как-то взял анализ крови у меня и у Трумена и отнес в лабораторию, а несколько дней спустя вернулся с результатами. «Это вы, — сказал он нам, приклеивая образцы к кухонному окну и показывая на маленькие серые столбики. — Все, чем вы являетесь сейчас и чем вы будете после, — все вот здесь. Цвет глаз, рост, умственные способности, предрасположенность к болезням, склонности, таланты — ДНК рассказывает нам о жизни очень много».

— Нет… результатов пока нет. Только что закончили секвенирование, — говорит он. — Да, интересно… Я не особо рассчитывал на успех, но образец оказался на удивление качественным. Сравниваем его с образцами волос Марии-Антуанетты, двух ее сестер и двух потомков Габсбургов… Да, анализ исчерпывающий.

Пауза, затем он продолжает:

— Угу… Сегменты вырезали в лаборатории в Коте, взяли фрагмент аорты. Она фактически окаменела, пришлось пилить. Положили образцы для Кассимана и Бринкманна в пробирки, запломбировали — а взламывали пломбы нотариусы в Бельгии и Германии. Мы делали экстракцию двумя способами: силикой и фенол-хлороформом. Да, может, и перебор, зато наверняка. Образец в замечательном состоянии, отлично сохранился. Видны мускулы, сосуды…

Он замолкает на минуту.

— Да-да, я слушаю тебя. — Затем он издает невеселый смешок. — Сам не понимаю, как получилось, Минна. Как это вышло… — Снова пауза. — Да, конечно, я должен оставаться непредвзятым. Но я уже чувствую себя монархистом. Джи дал мне почитать предысторию. Это какой-то кошмар, что они творили. Это страшно. Я по-настоящему сопереживаю королю и королеве. Они искупили свои грехи сполна. Представить невозможно, что им пришлось пережить. Нет, я не про то, что их казнили. Я про то, что они вынуждены были оставить детей в руках чудовищ — понимая, что чудовища их будут мучить. И что их уже не спасти.

Пару секунд он молчит.

— Да, можно и так сказать, — говорит он, снова замолкает, а затем: — Знаешь, оно такое крохотное, это сердце. Они были одного возраста, представляешь? Трумен и Луи-Шарль. Обоим было по десять лет, когда они умерли. И… знаешь, что у меня не укладывается в голове: сердце ребенка такое маленькое — но в то же время такое большое…

Его голос обрывается, и я вдруг понимаю, что он плачет. Из моих глаз тоже текут слезы.

— Мне казалось, что я знаю этого мальчика, Минна. В лаборатории, когда я занимался сердцем… Ты права, глупости, конечно. Но я чувствовал, будто он где-то рядом. — Он делает глоток вина и продолжает: — Да, есть немного. Если честно, открыл вторую бутылку.

Еще пауза.

— Анди?.. Спит, наверное. Надеюсь, что спит. Да. Все так же. Ненавидит меня. Считает, что я во всем виноват. Да, я понимаю. Я тоже себя виню. Если бы я чаще бывал с ними…

Я считаю, что он виноват? Нет, совсем нет. Это он меня винит. Точно знаю, что винит. Потому что это правда: я виновата. Я жду, пока он закончит разговор. Через пару минут он кладет трубку на стол и сидит не шевелясь.

— Пап… — зову я, делая пару шагов к нему. Мне хочется с ним поговорить. Про все. Про сердце, и про Трумена, и про дневник, и про Виржиля.

Он удивленно поднимает взгляд, вытирает глаза и произносит:

— Я думал, ты спишь, Анди. Где ты была? — Ему неловко, и от этого он тут же начинает злиться.

Ну вот, опять. Где я была. Этот вопрос отбивает желание разговаривать.

— Как всегда, не там, где должна.

— Что? — переспрашивает отец, сбитый с толку. Я вижу, что он страшно устал.

— Да ничего. Забудь. Спокойной ночи.

Я возвращаюсь к себе в комнату и закрываю дверь. Подхожу к стене, которая разделяет нас с отцом. Толкаю ее. Бью по ней ладонями. Луплю кулаками. Но она стоит на месте. Я прислоняюсь к ней, сползаю на пол и какое-то время сижу, уронив голову на руки.

Позднее воскресное утро. Всюду кофе. На столе, на полу.

На моих ногах.

Я не очень в себе. Съела на ночь четыре таблетки, после разговора с отцом. Никогда раньше не глотала столько за раз. Тоска ушла, но вместе с ней пропало почти все остальное. Крупная моторика работает нормально, но мелкая подводит. Я выбралась из постели, оделась и добралась до кухни, чтобы сварить себе кофе. Но вот, промахнулась мимо чашки.

Вытираю лужу и отправляюсь в столовую, где отец сидит в кресле с моей работой. Устроившись напротив, я наблюдаю за его лицом. Кажется, он читает с интересом. Это обнадеживает. Спустя несколько минут он переводит на меня удивленный взгляд, словно только сейчас заметил, что он в комнате не один.

— Ну как? — спрашиваю я.

— Анди, это отлично. Великолепное исследование. Должен признать, у меня были сомнения насчет темы…

— Неужели?

— …но ты прекрасно справилась. Все достаточно внятно изложено. Кто бы мог подумать, что математика так сильно связана с музыкой?

— Например, музыканты?..

— Словом, осталось только доделать работу — до мая успеешь, — и тогда я буду спокоен.

— Что меня не вышибут из школы?

— Да, разумеется.

— И что потом? Поступать в твой Стэнфорд? Я не хочу в Стэнфорд.

Он медлит, потом произносит:

— Об этом поговорим после.

Это означает, что говорить будет в основном он, в красках расписывая, почему музыкальное образование — плохая идея. Я выдержу секунд десять его нравоучений, а потом взорвусь. И он тоже взорвется. И начнется армагеддон, как обычно в таких случаях. Наверное, всегда так и будет. Но сейчас я молчу. Потому что он только что дал мне добро улететь домой, и я не собираюсь упускать свой шанс.

— Ну что… — произносит он, нарушая тишину. — Билет есть? Паспорт готов?

— У меня все готово, пап. Все в порядке.

— Когда ты будешь выходить, я уже уеду в лабораторию и буду там весь день. Не забудь перед выездом позвонить в авиакомпанию, мало ли — вдруг у них забастовка. Не хочу, чтобы ты застряла в Орли.

— Не застряну.

— И позвони мне, как только доберешься до дома. И еще миссис Гупте. Я буду с ней на связи. Да, Анди, вот еще что…

У меня звонит телефон. Слава богу!

— Извини, пап, — говорю я и спешу на кухню, чтобы ответить на звонок.

— Привет! — раздается в трубке. Это Виджей.

— А, привет, — отвечаю я упавшим голосом. Вообще-то я думала, точнее надеялась, что это Виржиль.

— Нда. Я тоже рад тебя слышать.

— Прости, Ви. Меня что-то переклинило. Думала, это кое-кто другой звонит.

— Хм. Напомни-ка мне, почему мы все еще друзья?

— Сейчас подумаю… думаю, думаю, подожди… Черт, засада. Ничего не приходит на ум.

— Ну-ну.

— А ты чего не спишь в такую рань? У нас тут полдень, значит, в Бруклине, типа, шесть утра.

— Говорил по телефону с пресс-службой короля Абдуллы. В десятый раз, кажется. Они наконец-то разрешили прислать им мой доклад, и они попросят его величество прокомментировать.

— О, это круто.

— Да не то слово. Я весь в нетерпении. Теперь буду названивать в Таджикистан. А у тебя как?

Я рассказываю, сколько всего успела сделать и что отец меня отпустил и завтра я уже вернусь домой. Он удивлен. И рад. И тут же предупреждает, что доклад предстоит еще доделать и не запороть.

— Всегда знала, что ты в меня веришь, — ворчу я.

— Слушай, вообще-то я звоню сказать, что операция «Ван Гог» прошла успешно, — говорит он. — Вчера вечером был у твоей мамы, протащил туда все, что ты просила. Кавита помогла — оделась в тунику и шаровары, и мы краску и кисти к ее ногам примотали. А добро с блошки засунули в рюкзак и привязали к ней спереди. Она прикинулась беременной, и охранник не стал ее обыскивать.

Не знаю, чем я заслужила дружбу такого замечательного Виджея. Видимо, чем-то в прошлой жизни, явно не в этой.

— Ух ты! Спасибище тебе, Ви, — говорю я. — А ей понравилось?

— Ну, она сперва была немного отмороженная, как в фильме «Степфордские жены». Но когда мы достали все добро и сказали, что это от тебя, у нее глаза загорелись, и она тут же начала рисовать. Прямо на стене.

— Класс! А ее врач это видел? Такой противный тип в белом халате? Он не пытался вас остановить?

— Да там полно противных типов в халатах. Это же больница. Но пока мы там торчали, никто не заходил. Мы заявились под конец времени для посещений. К тому же суббота была — небось этот твой врач дома сидел.

— Отлично. Виджей, я тебе дико обязана.

— Да ну, ерунда. Кстати, спасибо за фигурки с болтающимися бошками. Иначе где бы я нашел Медведева и Талабани?

Я смеюсь. Только Виджей Гуйта может считать, что фигурки политиков с головами на пружинках — это круто. Они мне попались, когда я искала подарки для мамы, и я сунула их для него в ту же посылку.

— Слушай, подожди. Чуть не забыл: тут тебе Ник привет передавал. Его опять арестовали.

— За что?

— Он пырнул ножом надувного Рональда Макдональда на Корт-стрит.

— Да ладно!

— Серьезно. Это была такая здоровенная трехметровая байда, из-за нее какая-то девочка устроила истерику. Няня тащила ее за Хэппи Милом, а девочка вопила, что в гробу она его видала, ни за что не хотела подходить. И, короче, Нику стало ее жаль. Он достал перочинный ножик и зарезал чертова клоуна. Ей-богу, это при мне было.

Виджей начинает ржать, но мне не смешно. Наверняка Ник опять напился. Или обдолбался. И я отлично знаю, почему с ним это происходит. Почему он теперь редко бывает трезвым.

— Ты не поверишь, но там вся улица аплодировала. Его тут же замели, но быстро выпустили под залог. Будет под психа косить. Дескать, у него фобия, и его накрывает при виде клоунов.

Ника действительно то и дело накрывает, но клоуны тут ни при чем.

— Передай ему привет, ладно? Скажи, что я позвоню, как только доберусь домой.

— Кстати, Арден его бросила, — продолжает Виджей. — Теперь она тусит с Микки Рурком. Умотала с ним на Бали до конца каникул.

— Он не боится, что его засудят?

— Формально все в порядке. Ей две недели как исполнилось восемнадцать. Да, а еще Бендер все-таки впарил киношникам свой сценарий. А Симона поступила в Браун.

— А как дела у Виджея Гупты? — спрашиваю я. — Гарвард там не прочухался?

— Нет пока.

— Они тебя примут, Ви. Я точно знаю. А когда примут, ты их должен послать. Кому это вообще сдалось — плющиться в их Лиге[44]? Надо переть против системы! Поступай лучше в Бард[45]!

— О да, а Гарвард пускай утрется.

— Виджей! Виджей Гупта! — доносится издалека. — Не похоже, что у тебя разговор по делу! Опять болтаешь с какими-то лодырями?

— Пора бежать. До скорого, Анди.

— До встречи.

Я улыбаюсь. Как хорошо, что план сработал. Что моя мама, художница, снова пишет картины — пусть даже на стенах палаты. Может, привезти ей еще что-нибудь? До самолета есть несколько часов, а Клиньянкорт, огромный блошиный рынок, сегодня открыт. И я решаю отправиться туда.

Хватаю рюкзак и куртку и говорю отцу, что выйду погулять. Он спрашивает, хватит ли у меня евро на дорогу до аэропорта и долларов на такси до Бруклина. Но прежде чем я успеваю ответить, у него звонит телефон.

— Да, Мэтт, — произносит он и смотрит на часы. — У тебя же там несусветная рань, что-нибудь случилось?

Мэтт — это доктор Беккер. Вероятно, он только что совершил утренний обход. И увидел стену в маминой палате. И, если в этом дело, вряд ли он долго гадал, откуда взялись краски.

Кажется, пора делать ноги.

— Анди, постой-ка… — начинает отец.

— Не волнуйся, пап! — кричу я из прихожей. — У меня есть деньги, все будет в порядке. Позвоню из Бруклина. Пока!

Я захлопываю дверь и убегаю.

Клиньянкорт — это город в городе. В нем есть свои районы.

Улицы вокруг рынка заполнены старьевщиками, которые не могут позволить себе места в торговых рядах. Они выставляют свое добро в ящиках или раскладывают на тряпках, прямо на тротуаре. Я прохожу мимо мужчин и женщин, продающих африканские бусы, носки, помаду, нижнее белье, рейтузы, тушеную козлятину и батарейки. Я направляюсь в самое сердце рынка.

На рю Розье и на Бироне продают мебель. На Антрепо — разный негабаритный домашний скарб. На Серпетте — винтажные шмотки, старые сундуки «Луи Виттон» и люстры. Мне все это ни к чему, так что я иду на Марше Верназон, где можно найти всякое хипповое барахло. Узкая, как кроличья нора, улочка плотно набита прилавками.

В одном месте мне попадаются серебряный наперсток и треснутая фарфоровая чашка. В другом — кулинарная книжка сороковых годов. Иду дальше и нахожу выцветшие тряпичные розы, старинные пуговицы, шелковый пояс со стразами на пряжке и открытки с видами Довиля. Я брожу между коробками и ящиками, перебирая вещицы, наполняя рюкзак подарками для мамы.

Свернув за угол, я прохожу мимо прилавка с шубами, потом мимо другого, с часами. У третьего стоит позолоченный столик, на нем миска с бильярдными шарами. Они изрядно побитые и местами потрескались, стоят по пять евро. Маме они страшно понравятся. Я выбираю три штуки.

Рюкзак уже изрядно потяжелел, и еще мне хочется есть. Но я бреду дальше в поисках сокровищ, пока не оказываюсь на другом конце рынка. Прилавки с антиквариатом заканчиваются, здесь опять сидят барахольщики. Среди хлама я нахожу красные стеклянные бусы и жестяную банку из-под конфет.

Последний продавец в самом конце ряда — костлявый дядя с волосами, убранными в хвост. В одной руке он держит шаурму, другой достает барахло из ржавого «Ситроена». Похоже, он только что приехал. На нем длинный засаленный бархатный плащ, надетый поверх толстовки с капюшоном. На толстовке — карта города и надпись I LOVE ORLEANS.

На тротуаре стоит коробка со старой бижутерией, я начинаю в ней копаться. Костлявый садится на корточки рядом и улыбается. У него плохие зубы и руки в синяках. Взгляд какой-то расфокусированный, и глаза будто стеклянные. Он озирается, затем достает из кармана плаща кость.

— Это из катакомб, — сообщает он. — Чья-то нога. Жутко старая, зараза. Хочешь? За двадцатку отдам. Еще есть ребра, десять евро за штуку. И черепа. По пятьдесят.

— Спасибо, не надо.

Я надеюсь, что он вернется к своим коробкам, но он продолжает смотреть на меня. По радио из машины играет «Колдплей» — «Viva la Vida». Крис Мартин поет про короля, чьи замки рассыпались. Костлявый подпевает, потом вытирает нос рукавом и говорит:

— Песенка прямо для Людовика XVI. Точнее, для его головы — ты, кстати, в курсе, что ему отрубили голову?

— Да, — буркаю я, отодвигаясь.

— Чтоб ты знала, человеческая голова еще несколько секунд остается в сознании, после того как ее отрубили. В тысяча девятьсот пятом один доктор проводил эксперимент. Взял голову, которая только что скатилась с гильотины, и позвал человека по имени. Так голова моргнула и посмотрела на него! Мертвец все понял, прикинь?

Я молчу. Он размахивает берцовой костью в такт музыке, пока песня не заканчивается, потом говорит:

— Париж — он весь из музыки и призраков. Лично я их постоянно вижу.

Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что я здесь не одна с этим полоумным мародером.

— А ты-то их видишь? — спрашивает он.

— Кого?

— Ну, их.

— Нет.

— Они везде! То поесть им дай, то поговорить. А иногда еще злятся на меня.

— Неудивительно. Они б и пендаля вам отвесили, да вы у них ноги стырили.

Он смеется и доедает свою шаурму, потом закуривает.

— Моя бабка была цыганкой. Так вот, она считала, что это дурной знак, когда мертвые являются живым. Знак смерти.

— Кто бы мог подумать!

— Она говорила про тех, кому они являются. Вроде как предупреждение, что ты подошел слишком близко к миру духов и можешь тоже… того… — Он опять начинает размахивать костью в воздухе. — Ну, так ты их видишь?

— Кого?

— Мертвых.

Вот привязался! Я собираюсь ответить, что не вижу никаких мертвых, но тут вспоминаю, как встретила Трумена по дороге домой. А в катакомбах мне мерещилось, что со мной говорят скелеты. Но я все равно отвечаю, что не вижу.

— А они тебя — видят, — подмигивает костлявый. — Наблюдают. Выжидают.

— Ну и пусть, — отвечаю я. Мне не по себе, но я стараюсь этого не выдать. Отворачиваюсь от бижутерии и окидываю взглядом его барахло — книги в отсыревших переплетах, кофейные чашки и блюдца, пепельницу с логотипом «Перно», засаленные галстуки-бабочки, коробку старинных рождественских открыток, ветхие порножурналы. Уже собираясь уходить, я вдруг замечаю в ящике возле багажника его машины миниатюру в рамке.

Я беру ее в руки. Натюрморт. Старинный, написан очень хорошо. Краска потрескалась, рама тоже изрядно побитая. В одном месте холст немного порван. Но сама миниатюра просто замечательная. Стол с тяжелой скатертью, и на нем — персики, грецкие орехи, старый медный горшок и мертвый кролик. Маме бы наверняка понравилось. Дома возле мольберта у нее висят именно такие вещи.

И чем больше я смотрю на миниатюру, тем сильнее хочу привезти ее маме, чтобы она уже завтра могла повесить ее на стену своей палаты. Это самая лучшая моя находка. Вдруг она ей поможет. Сделает то, чего не смогли сделать таблетки доктора Беккера. Сработает как стальной обруч.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Стольник, — отвечает костлявый, затягиваясь дымом.

Открываю кошелек. У меня нет ста евро. Денег — только на такси до аэропорта и еще три двадцатки.

— Может, шестьдесят? — Я надеюсь, что он согласится, потому что вижу, как у него дрожат руки. Но он качает головой.

— Да соглашайтесь. Вы же хотите ее продать.

— Ну, ты-то хочешь ее купить гораздо сильнее, — замечает он с ухмылкой, и я вижу, что мои руки тоже дрожат.

Я выгребаю из карманов все, кроме денег на проезд, и кладу на крышу его машины. Получается шестьдесят восемь евро и немного мелочи.

— Все, больше нет, — говорю я.

Он оглядывает меня с головы до ног и дергает за ремень. Его лицо так близко, что я чувствую запах баранины, которую он ел.

Я быстро отстраняюсь.

— Катитесь к черту!

Он смеется.

— Не льсти себе. Твой ремешок тоже денег стоит.

До меня доходит. Я снимаю ремень и кладу его поверх денег.

— Не останавливайся, — говорит он, и я добавляю к общей куче кольца. Затем снимаю браслеты. Он все перебирает, потом кивает на мои серьги.

— Ну хорош уже!

— Так ты хочешь миниатюрку или нет?

Я ворчу, но снимаю серьги и кладу к остальному. Теперь я чувствую себя голой и беззащитной, словно он забрал всю мою броню. На мне не осталось ни единой железки. То есть нет, одна осталась. Его взгляд впивается в ключик Трумена.

— Это не продается, — быстро говорю я, закрывая ключ рукой.

Он рассматривает мои кольца, затем поднимает взгляд. И этот взгляд больше не расфокусированный. Он очень внимательный. Глаза — черные как полночь.

Костлявый улыбается, и в его зрачках загорается безумие.

— Жизнь угасла, по себе оставив обломки жалкие, рассеянные всюду.

— Что? — переспрашиваю я цепенея. — Вы это к чему?

Не отвечая, он смеется.

Спокойно. Передо мной обыкновенный безумец, который несет бред. Он ничего не знает ни обо мне, ни о Трумене. Ни о ключе.

— Так вы продаете мне натюрморт или нет?

Он несколько секунд колеблется, покусывая губу, потом кивает. Я хватаю картину и прячу ее под мышку, пока он не передумал.

Уже прощаясь с ним, я из-за волнения вместо Аи revoir — «До свидания» — бормочу: Adieu. Это все равно что сказать «Увидимся на том свете». Извинившись за ошибку, я поправляюсь: Аи revoir.

Он качает головой и улыбается мне гнилыми зубами.

— В первый раз было правильно, — говорит он. — Adieu.

Я рискую опоздать на самолет.

Из-за каких-то ремонтных работ поезд метро еле тащится — и я оказываюсь у Джи без малого в шесть. Мне бы уже садиться в такси, а не мчаться по лестнице наверх, в лофт.

Лили дома. Она смотрит телевизор и одновременно говорит с Джи по телефону. Похоже, у него какие-то сложности с вылетом.

— Все авиакомпании бастуют, — сообщает она мне, повесив трубку.

— Что?!

Нет. Только не сегодня. Только не сейчас.

— В Орли и Де Голле полный бардак. Джи должен был прилететь сегодня вечером, но рейс отменили. Пытается сесть на поезд — тоже сложности, потому что, естественно, все рванули на вокзал.

— И давно бастуют?

— Сообщили в новостях час назад.

— Зашибись, — резюмирую я и с досадой бросаю рюкзак на пол.

— Анди, ты чего?.. Ах, господи! У тебя же в девять самолет, я и забыла. Тебе не звонили из авиакомпании?

— Может, и звонили, не знаю. Я в метро застряла.

Проверяю автоответчик и действительно нахожу там сообщение.

— Что говорят? — спрашивает Лили, когда я отрываюсь от мобильника.

— Рейс отменен.

— Анди, мне так жаль. Я понимаю, ты хотела скорее увидеть маму. — Она подходит и обнимает меня. — Ну, зато еще несколько дней побудешь с нами. Мы с Джи всегда тебе рады.

Я вымученно улыбаюсь.

— Спасибо, Лили.

Она говорит, что собирается ужинать со студентами, но если я проголодаюсь, на кухне есть хлеб, сыр и ветчина.

У себя в комнате я падаю на матрас и смотрю в потолок. Никак не ожидала такого дурацкого поворота событий. Хотя могла бы: в конце концов, разговоры о забастовке идут уже несколько дней.

Но я была слишком занята своим проектом и не обращала на них внимания.

Ну и чем занять себя в ближайшие пару дней? Или сколько — неделю? Восемь лет? Когда там будет следующий рейс в Нью-Йорк? У меня тут никаких дел, я не знаю, как убить время и сколько еще придется торчать здесь в компании отца.

И я жутко расстроена, что завтра не увижу маму.

Я достаю из рюкзака таблетки и глотаю две штуки. Лекарства держали меня в узде целый день — правда, я чувствовала себя немного отупевшей и неуклюжей, но зато обошлось без эксцессов. Я убираю баночку на место и вижу дневник. Осталось всего несколько записей — я собиралась взяться за них, когда вернусь с рынка, перед отъездом в аэропорт. И тут до меня доходит: я не успела бы их дочитать — ведь я опаздывала.

— Ну что, ты довольна? — спрашиваю я, открывая дневник.

В комнату заглядывает Лили.

— Анди, я побежала. Вернусь через пару часов. Пока! — Но, уже простившись, она задерживается в дверях. — Знаешь, — говорит она, — на рю Оберкампф, к западу от станции «Менильмонтан», есть одно кафе. Мы с Джи любили там бывать в молодости. Они хорошо кормят, а по воскресеньям приглашают музыкантов поиграть. Называется «У Реми». Мне кажется, тебе бы там понравилось. Может, выберешься? Музыку послушаешь. Встретишь каких-нибудь ровесников, пообщаешься. А то мало ли на сколько ты здесь застряла. Французы, знаешь ли, обожают бастовать.

— «У Реми»? — переспрашиваю я, делая вид, что впервые слышу это название.

— Да. Подумай. — Она целует меня и уходит.

С минуту я сижу на матрасе, прислушиваясь к наступившей тишине, отчаянно надеясь, что еще не все потеряно для Алекс и для Луи-Шарля.

И для меня.

Я сворачиваю на рю Оберкампф. Уже девятый час. Опаздываю. Они, наверное, уже начали.

Жутко волнуюсь. Глупо, но ничего не могу с собой поделать. Сейчас я увижу его. Может, и правда не все потеряно? Может, мы сыграем, потом съедим по миске жаркого и поговорим, как в первый раз. Или помолчим, как тогда, у Сакре-Кёр. С ним так хорошо молчать.

Открыв дверь, я тут же на кого-то наталкиваюсь. Народу — битком. Видимо, здешние воскресные концерты популярны. Я встаю на цыпочки, пытаясь разглядеть сцену. Виржиль там, читает рэп, расхаживая туда-сюда. Публика в восторге, все выкрикивают что-то одобрительное на десятке разных языков. Он почти допел «Душу на продажу» — я ее помню, это песня с его диска.

Он раскидывает руки и кланяется. Публика ревет от восторга. За ним стоит Жюль и еще какие-то ребята. Сегодня у них куча аппаратуры — микрофоны, усилки, гитары, драм-машина. Они меня не видят. А я понятия не имею, как пробраться к ним сквозь толпу.

Я озираюсь, прикидывая, в какую сторону лучше двинуться. А когда снова перевожу взгляд на сцену, вижу новое лицо. К Виржилю подходит красивая рослая девушка с темными волосами и светло-коричневой кожей. Она подает ему полотенце и стакан воды, затем поворачивается, чтобы уйти, но он берет ее за руку и притягивает к себе. Он что-то шепчет ей на ухо. Потом целует в щеку. Она смеется, обнимает его и спрыгивает со сцены.

Ничего себе. Какой шустрый. Видимо, не очень-то переживал, что со мной не сложилось.

Я рвусь к выходу. Быстрее. Пока никто не успел разглядеть, какая я жалкая хрестоматийная дура.

«Norwegian Wood» не получается, я путаюсь в аккордах. Выходит черт-те что. Переключаюсь на Баха, но он тоже не идет.

Я продолжаю мучить струны, лишь бы ни о чем не думать. С чего я вообще решила, что у Виржиля нет девушки? Или двух? Или пяти? Или целой дюжины, как и полагается молодому богу хип-хопа. Мне, правда, казалось, что между нами происходит что-то особенное. Я была даже уверена. Ну что ж — значит, померещилось. Еще одна галлюцинация. Не впервой.

Я сейчас на Новом мосту, пытаюсь изобразить пассакалью. Говорю себе, что не получается из-за холода: пальцы мерзнут. Вот-вот пойдет снег: несколько снежинок уже кружатся в воздухе. Но я понимаю, что дело не в холоде. Убегая из заведения Реми, я проглотила еще две таблетки и теперь торможу. Я онемела снаружи и внутри. Знаю, что холодно, но не ощущаю. Знаю, что у меня разбито сердце, но не чувствую.

Дом Джи далеко отсюда. Мне не хочется туда идти — после того, что я увидела у Реми. Лили, скорее всего, уже вернулась. Может, и отец дома. А я не готова ни с кем разговаривать. Хочу просто играть. Найти ту самую ноту, про которую говорил Натан.

Ветер задувает волосы в глаза. Я убираю их и провожу рукой по щеке. На ладони остаются крохотные кристаллы. Наверное, слезы.

Телефон звонит. Я достаю его из кармана и смотрю на номер. Виржиль. Я убираю телефон обратно. Он уже вернул мой айпод, мне больше ничего от него не нужно. Мальчики обязательно рано или поздно тебя обламывают. А вот музыка — никогда.

Я глубоко вздыхаю и снова пытаюсь сыграть пассакалью, не перепутав ноты. Мне нужна одна, одна-единственная. Но сегодня все так тяжело. Так тяжело, что я бросаю играть. Стою и смотрю в небо. Там черным-черно. Ни луны, ни звезд.

Здравствуй, родная тьма.

Понедельник. Открываю глаза. Кажется, уже день. Второй час или даже третий. Долго же я спала.

В доме тихо. Значит, отец уже ушел. И Лили тоже.

Я смотрю на серый свет, сочащийся из окна. Затем вновь зажмуриваюсь и чувствую, как тоска впивается в меня — без прелюдии, без постепенного нарастания, — просто наваливается всем весом сразу. Я выкарабкиваюсь из постели и шарю в рюкзаке в поисках таблеток.

Но их нет. Меня накрывает паника. Я кружусь на месте в растерянности, пока наконец не нахожу их — там же, где оставила вчера, на ящике. На дневнике Алекс.

Глотаю четыре штуки, ложусь обратно и уговариваю себя снова заснуть. Но сон не идет. Как я могла так ошибиться? Лучше бы мы с ним не встречались. Лучше бы не было этих телефонных звонков. А теперь у меня груда осколков вместо сердца.

Нужно дождаться, когда таблетки подействуют. Я беру дневник и начинаю читать, чтобы отвлечься.

Я глубоко вздыхаю, набираясь смелости читать дальше. У меня вновь появилась надежда. Хотя я уже знаю, что надежда опасна.

У Алекс теперь есть двадцать луидоров. Может, их в итоге хватило. Чтобы подкупить гробовщика, и он бы ночью привез в Тампль чье-то маленькое безжизненное тело. Чтобы убедить пару стражников повернуться спиной. Чтобы освободить Луи-Шарля.

Я перелистываю страницу. Осталась всего одна запись. Последняя. Первое июня 1795.

По ней размазана кровь.

— О нет, — шепчу я и захлопываю дневник. — Нет.

Как глупо было надеяться! На бумаге — кровь Алекс. Случилось что-то ужасное. Она попалась стражникам. Ее Загнали в угол или ранили, и у нее хватило сил только на эту последнюю запись — о чем? О предсмертных муках, в отчаянии и одиночестве?

Дневник начинает дрожать. Нет, это дрожат мои руки. Мое тело. Таблетки почему-то не помогают. Я хватаю баночку и отправляю в рот еще одну таблетку, затем хожу туда-сюда по комнате, дожидаясь, когда подействует.

Десять минут спустя становится только хуже. Лекарство меня больше не берет. Я смотрю на свои руки — они по-прежнему дрожат. В голове стоит гул, точнее рев, будто внутри моего черепа землетрясение. И эта сейсмическая боль будет сотрясать меня, пока я не рассыплюсь на куски.

Нужно выбраться из дома, пройтись. Куда угодно. Нельзя поддаваться.

Я стою в коридоре, пытаясь решить, куда пойти, и тут снизу доносятся шаги и голоса, а затем в двери поворачивается ключ. Отец и Джи вернулись.

— Привет. — Я стараюсь звучать как обычно.

— Привет, — отзывается отец.

— Здорово, Анди, — говорит Джи.

Джи весь помятый и плохо выглядит — лицо уставшее, глаза покраснели. Следом за ним входит какой-то амбал в темном костюме, с гарнитурой на ухе и в темных очках, под рукавами его пиджака перекатываются бицепсы. Он кивает мне, но не улыбается. Отец выкладывает из портфеля какие-то папки на стол в прихожей. Затем стягивает свитер и бросает его на пол.

— Пап? А кто это с вами?..

— Это Бертран, из спецслужбы, — отвечает отец, открывая дверь шкафа в прихожей.

— Из какой спецслужбы?.. Что-нибудь случилось?

Отец натягивает пиджак.

— Сегодня утром мы закончили обрабатывать результаты, — объясняет он, — и какой-то мерзавец слил информацию. Через час-другой все появится в интернете. Вся работа коту под хвост.

— Президент назначил срочный брифинг, — добавляет Джи. — Он не хочет узнавать новости от «Си-эн-эн». Из его офиса за нами прислали машину. А сразу после брифинга будет пресс-конференция в Сен-Дени. Фонд делает все возможное, чтобы не потерять лицо.

— Постойте… Джи, а как ты вообще сюда попал? — спрашиваю я. — Аэропорт же закрыт.

— Приехал на машине.

— Из Германии?!

— Да, выехал вчера утром. Поезда забиты до отказа, так что я взял машину напрокат.

— Анди, тебе не попадался мой желтый галстук? — спрашивает отец.

Галстук лежит на спинке дивана.

— Вот он, — говорю я.

Отец выхватывает галстук у меня из рук и одновременно задирает воротник рубашки. Джи выбегает в свою комнату и тут же возвращается, уже в пиджаке.

Я смотрю, как они суетятся, и пытаюсь набраться смелости, чтобы спросить о главном.

— Пап?..

— Что? — отзывается он, затягивая узел на галстуке.

— Так это его сердце?

— Да, — отвечает он.

Нет, думаю я. Нет, пожалуйста.

— Точно? — переспрашиваю я.

У отца что-то не ладится с узлом, он чертыхается, развязывает его и начинает по новой.

— Мы — то есть я и два других генетика — исследовали митохондриальную ДНК образца… ты же знаешь, что это такое, да? Она наследуется только по материнской линии и передается дальше в неизменном виде, тоже по материнской линии, и ее проще отследить, чем ядерную ДНК — которая наследуется от обоих родителей.

— Да, я в курсе, — нетерпеливо киваю я.

— Так вот, мы сравнили митохондриальную ДНК сердца с образцом, полученным от ныне живущих потомков Марии-Антуанетты. Совпадение стопроцентное. Мы также сравнили информацию по сердцу с информацией, полученной из образца волос Марии-Антуанетты и двух ее сестер. Рассмотрели два гипервариабельных сегмента замещенной петли — и обнаружили совпадения с первым сегментом во всех трех образцах.

— И что это значит?

— Что сердце принадлежало ребенку, который по материнской линии связан с семейством Габсбургов. То есть — он из рода Марии-Антуанетты.

— Ты, реально, в это веришь?

— Это, реально, научные факты.

— Но у Марии-Антуанетты было несколько детей. Может, это сердце его сестры или брата?

Джи качает головой.

— Сердце слишком большое для Софии-Беатрисы, которая умерла в возрасте года, — говорит он. — И слишком маленькое для Марии-Терезы, которую в итоге выпустили из заключения. Она умерла уже взрослой женщиной.

— А как же Луи-Иосиф? Старший брат Луи-Шарля? — вспоминаю я. — Он ведь умер в детстве.

— Да, но он погиб еще до Революции, и его похоронили по-королевски. Его сердце извлекли из тела для бальзамирования, такая была традиция. Это значит, что его вскрыли и набили травами. Сердце, с которым мы работали, не бальзамировано. Оно не могло принадлежать Луи-Иосифу.

Моя последняя надежда моргает и чадит, как догорающая свечка.

— У сестер Марии-Антуанетты наверняка были дети! Может, сердце принадлежало кому-то из кузенов?

— Ты имеешь в виду — по линии Габсбургов? — уточняет Джи. Он, кажется, заметил, что я не в себе, и сам начал волноваться. — Но все они жили в разных странах. Предположить, что у кого-то из них похитили сердце, сохранили и переправили в Париж и что на всех стадиях передачи все участники лгали… Анди, это совершенно исключено. В истории нет подтверждений — нет даже намека на такую возможность. Это сердце Луи-Шарля.

— Ты уверен, Джи? Никаких сомнений?

— Никаких.

— Пап, а ты что скажешь?

— Как ученый, я не берусь…

— Представь, что ты не ученый, а? — перебиваю я. Теперь уже все слышат отчаяние в моем голосе. Оно граничит с истерикой, я больше не могу его сдерживать.

— То есть?..

— Представь, что ты просто обычный человек. Хотя бы на минутку.

— Анди, — произносит он, — я не понимаю, почему ты…

— Так у тебя есть сомнения? Чисто по-человечески? — не унимаюсь я.

Отец смотрит на меня с беспокойством и несколько секунд молчит, будто в нерешительности, затем отвечает:

— Если полагаться исключительно на историю, то да, можно сомневаться. Но если полагаться на исчерпывающие научные доказательства, подкрепленные косвенными историческими, — нет. У меня нет сомнений, что это сердце принадлежало Луи-Шарлю. Я в этом уверен и как ученый, и как человек. Прости, Анди. Кажется, ты надеялась услышать другой ответ.

Я чувствую себя опустошенной. Выпотрошенной.

— Доктор Альперс, профессор Ленотр, нам пора, — вмешивается Бертран.

Отец и Джи хватают свои портфели и спешат к двери, но, прежде чем уйти, отец оборачивается.

— Я вернусь после пресс-конференции, часов в семь, — говорит он. — Так что увидимся вечером. Может, сходим куда-нибудь поужинать.

И все, дверь захлопывается. Все ушли.

Я иду за дневником. Там еще одна страница, и где-то внутри меня затаилась еще одна недогоревшая свечка. Одна, последняя.

Есть же шанс, что Алекс спаслась? Ведь после смерти дофина ей уже незачем было устраивать фейерверки и рисковать жизнью. И незачем скрываться. А кровь на странице могла принадлежать кому-то другому. Или, может быть, ее ранили, но не смертельно, ведь такое уже случалось. Возможно, она сумела выбраться и где-то спокойно дожила свою жизнь.

Я в последний раз открываю дневник.

На этом запись обрывается. Дальше — ни слова. Я так и не узнаю, что она хотела мне сказать. Ответа нет. Нет никакой правды. Ничего нет. Неизвестно, выжила она или погибла. И я никогда не узнаю, чем закончилась ее история.

Зато я знаю, что давным-давно в Париже погиб маленький мальчик, в страхе и одиночестве, в грязной темнице. А в Бруклине погиб другой мальчик. Его тело безжизненно лежало на дороге, и вокруг была кровь.

Я касаюсь пальцами пятна на странице. От времени кровь всегда темнеет — на бумаге, на одежде, на асфальте.

Я закрываю дневник. До самого конца я верила, ждала, что найду на этих страницах что-то еще, кроме безнадеги, и крови, и смерти.

Но ничего нет. Отчаяние, которое и так живет во мне, впившись в мое сердце корнями, внезапно разрастается с такой силой, что душит меня изнутри — и становится трудно дышать.

Я поднимаюсь, кладу дневник в гитарный футляр, а футляр оставляю открытым на обеденном столе, чтобы Джи точно его нашел.

Затем собираю свои вещи — куртку, рюкзак, гитару… И понимаю, что вообще-то я знаю, чем заканчивается эта история. И Алекс, и моя.

Я с самого начала это знала.

Эйфелева башня вся светится. Она прекрасна. Я сижу на скамейке под деревьями на Марсовом поле и любуюсь ею уже несколько часов, не обращая внимания на темноту и холод. Я пыталась играть, но не смогла. Музыка больше не слушается меня. Я так и не сумела найти ту самую спасительную ноту.

Теперь вместо меня играют другие музыканты. Я их не вижу, зато слышу. Они где-то рядом. Гитара, мандолина, валторна, девичий голос.

Силы покинули меня. В голове туман от таблеток. Ноги болят. Я шла пешком от самого дома Джи.

Но это пустяки. Осталось совсем чуть-чуть. Нужно сделать всего один шаг.

Я встаю в очередь на башню. Это идеальное место, я в этом уверена. Гораздо лучше моста. В реке люди иногда выживают.

Вокруг меня разговаривают и смеются туристы. Какие-то парни продают поддельные «ролексы», брелоки и шелковые шарфы. Музыка, которую я слышала на скамейке, теперь звучит гораздо ближе. Мелодия незамысловатая, но очень красивая. Я оглядываюсь в поиске музыкантов, но никого не вижу.

Очередь движется, и я вместе с ней. Музыка прекращается. Еще несколько минут — и я у окошка кассы. Достаю деньги, но тут охранник говорит, что с гитарой на башню нельзя. Нужно ее оставить, если я собираюсь подниматься. Я спрашиваю, где камера хранения. Он отвечает, что это не аэропорт и камер здесь нет. И машет рукой, чтобы я отошла от кассы. Люди начинают ворчать. Мимо меня проталкивается какая-то парочка.

И тут раздается голос:

— Анди! Ну надо же!

Я оборачиваюсь. Ко мне подбегает Виржиль. Он запыхался. Неподалеку стоят Жюль, еще двое парней и девушка, смотрят на нас.

— Привет! — говорит Виржиль.

— Привет, — отзываюсь я.

— Ты вроде вчера должна была улететь? Как тебя вообще сюда занесло? Решила заделаться туристкой?

Я выдавливаю из себя улыбку и не отвечаю на первые два вопроса.

— Да, сегодня я туристка. А ты что здесь делаешь? У тебя же смена.

— He-а, понедельник — выходной.

— Мадемуазель, прошу, не задерживайте очередь, — говорит охранник.

Я отхожу. Меня трясет. Мне неуютно.

— А мы тут только что играли, — продолжает Виржиль.

— Так это были вы? — удивляюсь я. — Здорово. Особенно валторна крутая.

— Спасибо. Жаль, что туристы другого мнения, какие-то они сегодня вялые. Мы страшно замерзли, как раз собираемся сваливать.

У нас сейчас концерт будет — играем на одной тусе, за деньги. Поехали с нами? Выручку делим на всех. Хотя какая там выручка, когда нас всего три калеки… Вот если ты согласишься — другое дело, тогда мы столько бабок понасшибаем…

— Виржиль, идем уже! — кричит кто-то из его друзей.

— Сейчас! — отзывается он и вопросительно смотрит на меня.

Не хочу никуда ехать, не хочу даже разговаривать. Хочу подняться на башню. Немедленно.

— Возьми, ладно? — Я протягиваю ему гитару. — Наверх с ней нельзя, а тут оставить негде.

— Слушай, не могу, мне надо бежать.

— Ничего, я же не прошу меня дожидаться. Возьмешь с собой.

— А как тебе ее потом вернуть?

— Не знаю. Как-нибудь, какая разница.

Я стараюсь смотреть вдаль, мимо него, но он встает прямо передо мной. Он больше не улыбается.

— Ты что, спятила?

Ему снова кричат:

— Чувак, ну хорош тормозить! Опоздаем!

Виржиль хочет сказать мне что-то еще, но тут его друзья обступают нас, и ему приходится всех знакомить. Константин — тощий, в мятой футболке и с ослепительно белыми зубами. Харон, парень с валторной. Хадижа, красавица, которую я видела у Реми. И Жюль, которого я уже знаю. Я машинально бормочу приветствия. Тоска сжирает меня заживо.

— Ну, идем или как? — спрашивает Харон.

— Подожди ты, — говорит Виржиль и опять смотрит на меня.

— На сегодня все! — объявляет охранник. — Мы закрываемся.

Я резко разворачиваюсь, но охранник уже перекрыл проход к лифту.

— Нет! Стойте! — Всучив гитару Виржилю, я бегу к кассе, просовываю деньги в окошко и умоляю: — Пожалуйста!

— Мы закрываемся, — повторяет кассир.

Я смотрю на часы.

— Но сейчас только одиннадцать! У вас на табличке написано — до одиннадцати сорока пяти.

— Совершенно верно, но лифт закрывается в одиннадцать.

— Пожалуйста, пустите меня, — прошу я, снова протягивая деньги.

— Извините, — говорит он, и окошко захлопывается.

С деньгами в кулаке я бегу к лифту и умоляю охранника меня пропустить. Он поднимает руку, как дорожный полицейский, и закрывает передо мной дверь.

— Но мне очень, очень нужно туда попасть! — беспомощно твержу я и сую ему деньги. Люди в лифте смотрят на меня удивленно. Охранник отстраняет мои дрожащие руки с мятыми купюрами. Я начинаю реветь.

— Ну, будет вам, — теряется охранник. — Башня никуда не денется. Приходите завтра.

Но я не могу ждать до завтра. Тоска невыносима. И она делается все сильнее. Охранник нажимает на кнопку, и лифт уезжает. Меня трясет от рыданий. Я опускаюсь на колени и начинаю биться головой о железную перегородку.

— Прекратите сейчас же, или я вызову полицию, — предупреждает охранник.

Кто-то берет меня за плечи. Это Виржиль. Он заставляет меня встать и уводит от лифта. Его друзья озадаченно переглядываются.

Константин берет брошюрку со стойки у кассы и, неуверенно улыбаясь, протягивает мне.

— В Лувре тоже интересно, — говорит он. — Там куча картин.

Харон подхватывает:

— Сакре-Кёр еще стоит посмотреть!

Жюль говорит:

— Можно съездить на площадь Вогезов.

Хадижа добавляет:

— А если любишь шопинг, сходи в «Бон Марше», там клевая ювелирка.

Я смеюсь, но смех получается невеселым и слегка безумным.

— Спасибо за советы, — говорю я. — Обязательно все посмотрю. Приятно было познакомиться. Извините, что устроила тут цирк. Я пойду.

Виржиль хватает меня за локоть.

— Ни фига. Ты идешь с нами.

Беспокойство в его глазах растет. Пытаюсь отделаться улыбкой, но она получается жалкой.

— Да все в порядке. Нет, правда. Мне уже лучше. Я просто, знаешь, ну… кофе перепила.

Я снова порываюсь уйти, но он не отпускает мою руку.

— Слушай, концерт нельзя отменить, потому что всем жутко нужны деньги, — он кивает на друзей. — То есть остаться я с тобой не могу. Так что или ты с нами, или никак.

— Я никак.

Он качает головой и чертыхается. В его теплых глазах играет досада. Он наклоняется ко мне и шипит:

— Если не пойдешь сама, потащу тебя на руках. Ты этого хочешь?

Я молчу, но перестаю вырываться.

Константин смотрит на меня, затем переводит взгляд на Виржиля.

— Ну что, мы идем наконец? — спрашивает он.

Виржиль вытирает мне слезы рукавом.

— Идем, Тино, — отзывается он. — Мы идем.

— Так где выступаем-то? — спрашивает Жюль. Мы подходим к станции метро.

— На Пляже, — отвечает Виржиль.

Харон разочарованно вздыхает. Константин сплевывает.

— Кошмарное место, — ворчит Хадижа. — Ненавижу его.

Я сперва молчу, потому что нет сил говорить. Просто тащусь за ними в изнеможении. Но потом вспоминаю, что Виржиль рассказывал мне про Пляж. Это в катакомбах.

— Они закрываются в четыре, — говорю я. — Там на табличке написано.

— Кто закрывается в четыре? — не понимает Виржиль.

— Катакомбы. Я же была там на экскурсии.

— A-а, помню, — отзывается он. — Так то официальная экскурсия. А сегодня будет неофициальная.

— Я не хочу лезть в канализацию, — морщусь я.

— Ой, что такое? Боишься простудиться и умереть? — язвит он. — Не беспокойся, туда есть другой вход.

Мы спускаемся в метро и садимся на поезд до «Денфер-Рошро». Там все выходят, пересекают платформу и направляются в дальний конец. Я плетусь следом, не чувствуя ног, судорожно вцепившись в гитару. Через несколько секунд появляется поезд. Я собираюсь зайти в вагон, но Виржиль меня удерживает. Поезд уезжает.

— Ну что, готова? — спрашивает он.

— Так поезд же ушел?..

В следующую минуту Виржиль, Константин, а следом и остальные спрыгивают на рельсы.

— Давай, — говорит Виржиль, протягивая ко мне руки. — У нас четыре минуты.

— А что потом?

— А потом нас размажет по шпалам.

Я подаю ему гитару и спрыгиваю. Мне сейчас должно быть страшно. Это опасная затея. Но мне все равно.

— Я несу гитары. Постарайся не отставать и не наступай вон туда, — он показывает на контактный рельс. Затем он поворачивается к туннелю и бежит, легко и быстро, несмотря на две гитары. Я бегу следом. Остальные где-то впереди: я слышу их топот и плеск мутных лужиц под ногами.

— Виржиль! Тут какой-то ремонт, — кричит Жюль, обернувшись.

— Не останавливайтесь! — командует Виржиль.

— Куда мы бежим? — спрашиваю я.

— Там впереди будет арка, сбоку в туннеле, это вход.

И тут мое лицо обдает теплым воздухом.

— Виржиль! — снова кричит Жюль.

— Чего?

— Там что-то едет!

— Жюль, не ссы!

— Нет, серьезно… — начинает Хадижа, но Жюль ее перебивает:

— Ремонтный поезд! Я его вижу!

— Жюль, заткнись! — кричит Виржиль. — Все заткнулись и бегом!

Они бегут со всех ног и быстро оказываются далеко впереди.

Виржиль кричит, чтобы я не отставала. Я силюсь прибавить темп и догнать их и тут вижу впереди сияние, которое нарастает с каждой секундой. Земля под ногами начинает дрожать. Воздух гудит.

Вот теперь мне становится страшно.

Я вижу силуэт Виржиля в свете фар. Он становится все меньше и меньше, а потом вовсе исчезает. Но сразу же появляется вновь: высовывается из углубления в стене, куда только что нырнул. Он что-то кричит и тянет ко мне руки. До него еще пара десятков метров. До поезда — метров сто, но он движется гораздо быстрее меня. Теперь я его отчетливо вижу. Его фары. Его уродливую железную морду.

— Анди, беги! — кричит Виржиль. — Не смотри на поезд! Смотри на меня! Беги ко мне!

И я бегу. Так, как не бежала никогда в жизни. В кулаках бьется пульс, под ногами кружится мусор. Виржиль кричит. Жюль и Харон кричат. Я кричу. Свет становится ярче. Поезд начинает гудеть. Скрежещут тормоза.

— Не смотри на поезд, на меня смотри! — орет Виржиль. — Черт, да беги же ты!

Поезд все ближе. Пятьдесят метров. Двадцать. Десять. Почти добежала. Я почти у арки. Но я не успеваю — не могу. Я умру под колесами поезда.

И внезапно я понимаю, что не хочу умирать.

Я делаю рывок из последних сил. Оказавшись у арки за секунду до поезда, я попадаю в руки Виржиля. Он тянет меня на себя, вцепившись в мою куртку. Мои ноги отрываются от земли, и Виржиль рывком втаскивает меня в арку. Поезд проносится мимо, обдав нас теплой волной.

Я растянулась на полу. Подо мной Виржиль, и он орет на меня одновременно на французском, английском и арабском, а потом хватает мое лицо обеими руками и отчаянно целует меня в губы.

Единственное, чего я хочу в этот момент, — это целоваться с ним на этом грязном полу до конца времен. Но я не отвечаю на поцелуй. Потому что в паре метров от нас стоит Хадижа.

Жюль помогает мне встать. Константин хлопает меня по плечу. Хадижа обнимает меня. Как-то странно с ее стороны: все-таки ее бойфренд не просто в щечку меня чмокнул.

Все вокруг прыгают, и визжат, и радуются. Кроме меня. В моих глазах все плывет. Не оттого, что меня чуть не задавил поезд. А оттого, что Виржиль поцеловал меня.

Жюль достает из рюкзака бутылку вина и открывает ее дрожащими руками. Мы по очереди делаем жадные глотки.

— Опа, да у меня штаны мокрые, — удивляется Виржиль, щупая джинсы на заднице. — Вот это сила страха!

— Это не сила страха, а лужа, — смеется Жюль. — Ты в ней только что валялся.

— Час от часу не легче.

Бутылка идет по второму кругу. Виржиль делает глоток и протягивает ее мне.

— Учти, ты у меня в долгу, — говорит он. — Я спас твою жизнь.

— Дважды, — уточняю я не подумав.

— Чего?

— А?

— Ты сказала «дважды».

Я нервно смеюсь.

— Да нет. Я сказала: «Надо же».

Он не смеется в ответ. Он укоризненно смотрит на меня, берет гитару и куда-то идет. Я подбираю свою и бреду следом. Чем дальше от рельсов, тем меньше света. Виржиль достает из рюкзака два фонарика, одним светит перед собой, а другой передает Жюлю, который идет сзади. У меня тоже есть фонарик. Крохотный, но с мощным светодиодом — это мне Виджей подарил на прошлое Рождество. Я достаю его, свечу себе под ноги. Минут десять мы идем по узкому проходу и наконец оказываемся у ржавой железной решетки с дверью. Рядом на земле валяется спиленный замок. Виржиль отталкивает его ногой.

— Полиция вечно пытается нас отсюда вытурить, — комментирует он, открывая дверь. — А мы вечно возвращаемся.

Жюль воет как привидение и входит внутрь. Мы следуем за ним. Виржиль теперь идет в конце. Спустя несколько шагов под моим каблуком что-то хрустит. Я вскрикиваю. Остальные начинают ржать. Виржиль светит фонарем мне под ноги. Там валяется чья-то раскрошенная кость.

— Руками не трогай, — предупреждает он.

— Да? А я как раз собиралась, — отзываюсь я.

— На некоторых костях негашеная известь, — объясняет он. — Можно получить ожог.

Он переводит луч фонаря на стену, целиком состоящую из черепов и костей. Они не так аккуратно сложены, как те, что я видела на экскурсии, и покрыты плесенью и слизью. Некоторые склеены какой-то цементообразной жижей, которая текла по ним и затвердела.

— Сталактиты, — комментирует Константин.

— Сталагмиты, — говорит Жюль.

— Да иди ты, — бормочу я.

Через несколько метров снова начинаются стены из известняка. Только они не серые, как те, что я видела в катакомбах прошлый раз, а пестрые, раскрашенные во все цвета радуги. Повсюду граффити. Персонажи мультфильмов и комиксов, репродукции старых мастеров и творения непризнанных гениев. Среди прочих мне попадается неплохо сделанное изображение человека, танцующего со скелетом в подвенечном платье.

— Ничего себе, красота, — говорю я, подходя ближе.

Остальные ушли вперед. Виржиль догоняет меня и бросает взгляд на картину.

— Какой-нибудь некрофил нарисовал, — говорит он. — Здесь их толпы, так что смотри по сторонам. И еще берегись наркокурьеров. Они обычно ходят парами и очень не любят ни с кем сталкиваться.

Он идет дальше. Я тороплюсь следом, но спотыкаюсь обо что-то — или об кого-то — и налетаю на Виржиля. Он хватает меня за руку и помогает устоять на ногах. В темноте я не вижу его лица и не знаю, о чем он думает. Мне так безумно хочется, чтобы он снова меня поцеловал. Чтобы обнял меня. Я рада, что вокруг чернота и он не видит, как сильно мне этого хочется. А также что этого не видит Хадижа.

— Все хорошо? — спрашивает он. Я киваю, и он отпускает меня.

Туннель сворачивает влево, потом вправо, потом сужается.

Слышно, как откуда-то капает вода. Земля под ногами превращается в грязь и начинает хлюпать. Впереди ручей. Виржиль останавливается и сообщает:

— Почти дошли.

Он светит на стену. На ней надпись: «Рю Ашерон».

Харон перепрыгивает через ручей и оборачивается, чтобы помочь мне. Мы идем дальше, потолок туннеля становится ниже. Здесь жутковато и тесно, но приключение начинает мне нравиться. Луч фонарика выхватывает картинки на стенах. Лев. Волк. Леопард. Нарисованный мелом жутковатый человечек с вытянутой указующей рукой.

— Этого я уже видела, — говорю я. — Он там танцевал со скелетом.

— Да, этот чувак тут повсюду, — кивает Виржиль. — Он, собственно, показывает, где вечеринка.

— Откуда ты так хорошо все здесь знаешь? Как в этом лабиринте вообще можно ориентироваться? — спрашиваю я.

— Сначала изучал все подряд: карту Жиро, карту Титана… Но сейчас уже все помню, считай, на ощупь. Я ж много лет сюда спускаюсь.

Несколько минут спустя мы подходим к развилке, где в известняке процарапаны какие-то слова.

— О! Послание на распутье! — торжественно объявляет Жюль и останавливается, чтобы его прочитать. Виржиль идет дальше и читает текст по памяти:

— Ни фига себе. Мощно, — отзывается Жюль.

— А знаешь, откуда это? — вмешивается Константин. — Это агент Малдер сказал, в «Секретных материалах». Прикинь! Четвертый сезон, пятая серия. «Поле, где я умер». У моего двоюродного брата есть этот диск.

Виржиль хмыкает.

— Ты чего, самый умный, что ли? Ну а кто тогда это сказал?

— Роберт Браунинг. И не сказал, а написал. В поэме. Называется «Парацельс».

— Как я тащусь, когда ты читаешь стихи! — ерничает Жюль и звонко чмокает Виржиля в щеку. Виржиль отмахивается от него.

— Я тоже, — бормочу я. Себе под нос.

Я перечитываю процарапанный в известняке текст, и по спине бегут мурашки, потому что я вдруг осознаю, что некоторые строки мне знакомы. Их цитировал костлявый торчок с блошиного рынка. Должно быть, прочитал здесь, когда охотился за костями, а вчера, когда я покупала у него миниатюру, вспомнил неизвестно с чего. Но все равно мне становится не по себе. Словно он знал, что я спущусь сюда и прочту. Кстати, о чем вообще эти строки? Я поворачиваюсь, чтобы спросить у Виржиля, но обнаруживаю, что осталась одна. Все ушли вперед.

Когда я догоняю остальных, мы сворачиваем из главного туннеля направо, а минут через пять налево. Впереди брезжит золотистый свет и слышится музыка. Еще раз направо — и мы оказываемся в просторной пещере, освещенной множеством свечей. Повсюду люди, все смеются, разговаривают, пьют и танцуют. Здесь собрались чудаки всех мастей. Панки, гики, хиппи в хайратниках. Спелеологи-катафилы с налобными фонариками. Готы. Какая-то девушка крутит пои. Другая расхаживает в саване. Я слышу английский, французский, немецкий, итальянский, китайский… Из чьего-то айпода играет музыка. Я в замешательстве озираюсь. Мимо меня дефилирует парень в одних плавках.

— Добро пожаловать на Пляж, — говорит Виржиль.

Он здоровается со знакомыми — с кем-то за руку, с кем-то приветственно стукаясь кулаками, затем ведет нас к большому каменному столу, где мы оставляем свои вещи.

— Почему это называется «Пляж»? — спрашиваю я.

Виржиль показывает на стену, где нарисована огромная волна, затем на пол пещеры. Он песчаный, что довольно неожиданно.

— Люди засыпали эту пещеру песком много лет назад, — рассказывает Виржиль. — Таскали вручную, ведрами, представляешь? Только не вздумай в нем копаться. Там внизу кости.

Я слегка поддеваю песок носком сапога, размышляя, кто под ним похоронен, и удивляясь про себя, как странно сложился день: мне не удалось покончить с собой, но я все равно угодила в склеп.

Все расчехляют инструменты, и я тоже достаю гитару. Раз уж пришла, отчего бы не сыграть. Может, удастся отвлечься от мыслей о моем неслучившемся суициде и вероломном спасителе. Кто-то вырубает айпод. Мы играем «битлов», потом «роллингов» — всякое такое, что каждый знает. Хадижа поет, у нее оказывается чудесный голос. Мы играем «Alison», «Hallelujah» и «Better Than». Иногда мне приходится целиком пережидать песни, которых я не знаю.

Публика здесь благодарная. Люди танцуют, подпевают, радуются и аплодируют. Готы изображают что-то похожее на менуэт — кланяются, касаются друг друга ладонями и кружатся. Один из них, на редкость красивый парень, стоит в стороне и просто слушает. У него такое выражение лица, словно он никогда прежде не слышал музыки. Он кажется мне смутно знакомым, но маловероятно, что мы сталкивались, — я бы запомнила такое лицо. Мы играем еще около часа, затем делаем перерыв. Кто-то протягивает мне бумажный стаканчик с вином. Я озираюсь, ищу воду. Мешать алкоголь с антидепрессантами — плохая идея, особенно если злоупотребляешь последними. Поэтому я отставляю вино в сторону.

Рядом со мной сидят Виржиль и Константин. Константин спрашивает, есть ли туннели под Пляжем. Виржиль показывает нам самодельную карту катакомб. Она очень подробная, на ней отмечены разные входы и выходы, тупики, пещеры и опасные места.

— Почему тебя сюда тянет? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами:

— Здесь тихо и нет туристов. Кроме того, это единственное место в центре, которое мне по карману, — добавляет он и улыбается, но не смотрит на меня. Наверное, Хадижа устроила ему головомойку. Тоже мне, Казанова. К чему, спрашивается, был весь этот спектакль у Сакре-Кёр?.. И кто из нас двоих больший идиот — он со своими разводками для романтичных дур или я, которая так легко на них повелась?

Приходит новая партия гостей, значит, пора играть дальше. Мы озираемся в поисках остальной группы. Константин куда-то свалил.

Харона тоже не видно. Хадижа подливает себе вина и поворачивается, чтобы уйти. Виржиль окликает ее:

— Ты далеко собралась?

Она ему подмигивает. Виржиль поднимает бровь:

— Мама в курсе, что у тебя шашни с Жюлем?

— А мама в курсе, что ты шляешься по катакомбам? — парирует она и, смеясь, исчезает.

— Мама?.. — переспрашиваю я, сбитая с толку.

— Ну да, — отвечает Виржиль.

— Подожди… Хадижа — твоя сестра?!

Он кивает.

— Ая думала…

— Что?

— Ну, что вы с ней… что она твоя…

— Моя девушка, что ли?

— Ага.

— Ты поэтому свалила с такой скоростью? Вчера, у Реми?

— Ты меня видел?

— Естественно. Зашла, а потом испарилась, я так и не въехал, что это было. Я звонил тебе, но ты не брала трубку.

Пару секунд он молчит, потом спрашивает:

— Анди, а ты вообще-то за кого меня принимаешь?

Я и подумать не могла, что всему найдется такое простое объяснение. Я предположила худшее — потому что всегда предполагаю худшее в людях и в мире. И чаще всего не ошибаюсь. Но вот в этот раз — ошиблась.

— Ты ни при чем, Виржиль, — говорю я. — Дело во мне.

Люди все прибывают. Кто-то кричит, чтобы мы начинали. Народ начинает скандировать: «Музы-ку!» По лицу Виржиля заметно, что ему сейчас не до музыки, но ему сегодня платят, и у него нет выбора. Он озирается.

— Слушай, кажется, остальные нас кинули. Будем играть вдвоем. Поехали?

Я киваю, и мы начинаем играть. «Нирвану», затем что-то из Джона Батлера. «Пинк Флойд» — «Fearless». «Beautiful» Джи Лава. Виржиль в основном поет сам. Я кое-где подпеваю. У меня нет таланта Хадижи, и голос не то чтобы поставленный, но с некоторыми песнями прокатывает. Мы играем акустические версии «Breaking the Girl» и «Snow», а дальше я предлагаю сделать перерыв, потому что слегка охрипла, но Виржиль хочет сыграть еще одну вещь «чили пепперов». Мне надо только подыгрывать, петь он будет сам.

Он играет первые аккорды песни. Я сразу же узнаю ее и именно поэтому не хочу подыгрывать. Но Виржиль продолжает и смотрит мне в глаза — впервые после того, как поцеловал меня. Он не отводит от меня взгляда все время, пока поет.

Я отвожу глаза первая. Потому что это невозможно, немыслимо — ему не все равно, даже теперь, после того как я о нем черт знает что подумала. И я отворачиваюсь, чтобы он не видел, как по моим щекам катятся слезы.

Он доигрывает. Получается невероятно сильно. Народ ревет от восторга. Виржиль кивает зрителям и откладывает гитару в сторону. Когда шум стихает, он снова смотрит на меня.

— Ты не сказала «надо же».

— Извини. Надо же. Ты очень крут.

— Я не о том. Когда я говорил, что спас твою жизнь, ты ответила «дважды», а не «надо же».

На этот раз я молчу.

— Зачем ты так рвалась на башню?

Я бы ужасно хотела соврать. Но, посмотрев ему в глаза, не могу.

— Так и знал, — хмурится Виржиль. — Черт! Что с тобой происходит?

— Не хочу об этом разговаривать, — отвечаю я злым голосом, но на самом деле я не злюсь. Мне просто страшно.

— Это я уже понял, но вообще-то, если помнишь, ты теперь у меня в долгу. Так что давай, выкладывай.

Я до сих пор не притрагивалась к вину, но сейчас опрокидываю в себя весь стаканчик разом.

— Рассказывай. Хорош носить все в себе. Мне плевать, если это какая-то стремная тайна. Она тебя убивает. Давай поговорим.

— Я уже говорила — с полицией и родителями. Больше это никого не касается.

— Меня касается.

— А ты кто вообще такой?

Он качает головой и отводит взгляд. Сейчас встанет и уйдет. Ну разумеется. Разве я не этого добиваюсь?

Но нет, он остается. Он берет меня за руку и молчит. Мы просто сидим так, бок о бок. Я чувствую себя ужасно неловко и понятия не имею, почему он меня терпит и чего добивается. А потом до меня доходит. Он ждет. Не отпустит, пока не заговорю.

Но как, как я расскажу ему правду? Это невозможно. Просто невозможно.

Он продолжает молча держать меня за руку.

— У меня брат погиб, — говорю я неожиданно для себя, каким-то незнакомым голосом. — Два года назад, по моей вине.

— Его звали Трумен. Он шел в школу мимо Темплтона, это такой дом, где жили всякие бедняки. Его собирались перестроить в модный жилой комплекс, но оттуда еще не все съехали. Среди тех, кто остался, был один мужик по имени Макс. Такой тощий, с гнилыми зубами. Вечно в драном пиджаке и с галстуком-бабочкой. Он обычно сидел у входа на раскладном стульчике.

Мы с Труменом ходили в одну школу, и я каждое утро должна была его провожать. В первый учебный день того года мы впервые встретились с Максом. Власти как раз пытались выселить его из Темплтона. Он увидел нас, подвалил и заорал: «Я — Максимилиан Эр Питерс! Я неподкупен, неумолим и несокрушим! Грядет революция, дети мои! Грядет революция!» Я схватила Трумена за руку и попыталась его увести. А Макс не унимался: «Надо же, какие вельможные господа, даже не поговорят со мной! Конечно, они живут в особняках, с чего бы им со мной разговаривать?»

Трумен его боялся, но держался молодцом. «Не кричите, — сказал он, — когда все вокруг кричат, никто никого не слышит». Макс обалдел и заткнулся. А Трумен представился и протянул ему руку. Макс ее пожал, а потом вдруг как зарычит! Прямо скорчил жуткую рожу и зарычал как собака. Трумен весь сжался, но не двинулся с места. Макс тогда заржал и с тех пор звал Трумена «отважным юным рыцарем».

Мы ходили мимо него каждый день. Он, как правило, что-то громогласно вещал про революцию — что она вот-вот начнется. Призывал прохожих мочить богачей и отдать власть народу. Нес всякую чушь насчет мэра, муниципалитета и Дональда Трампа. Кто-то мне говорил, что Макс был адвокатом, защищал неимущих в суде. Но вообще считалось, что он безобидный, да и какая разница, если скоро его все равно выгонят к чертям. Муниципалитет собирался выдворить всех из Темплтона, чтобы начать реконструкцию.

Но Макс не был безобидным. А в тот день, когда полиция пришла его выселять, он и вовсе слетел с катушек. Дело было в декабре. Мы с Труменом как раз шли в школу, но нам навстречу попался Ник — это парень, который мне тогда нравился. Он заявил, что собирает группу и хочет, чтобы я в ней играла. При этом он курил косяк и хвастался, что закинулся какими-то интересными колесами и дома у него есть добавка. Короче, предложил пойти с ним. А я согласилась. Сказала брату, чтобы сам шел до школы. Я думала: чего там идти, ну всего несколько кварталов, он же знает дорогу. Ник не нравился Трумену, это было видно. Точнее, Трумен ему не доверял. И меня это бесило, потому что вообще-то, в глубине души, я Нику тоже не доверяла.

Трумен сказал:

— Анди, пойдем, а?

Я ответила:

— Иди сам, Тру. Я отсюда за тобой послежу. Все будет хорошо.

Он напоследок помахал мне рукой. И я помахала ему в ответ.

На прощание…

Это не Виржиль.

Это красавец гот, который стоял в стороне. Он смотрит на меня, и чувство, что я его откуда-то знаю, все крепнет. У него темные глаза и густые волосы, собранные в хвост. Его широкоскулое напудренное лицо кажется мертвенно-бледным. На губах красная помада, на щеке нарисована мушка. Он одет в прикольные штаны до колен и белую рубашку с распахнутым воротом и воланами вместо манжет, а поверх — что-то вроде длинного шелкового жилета. И красная лента вокруг шеи. Все вместе выглядит ужасно странно.

— Скажите, что это за музыка? — спрашивает он, кивая на айпод.

— Без понятия. Какой-то хаус, — отвечаю я.

— А что за устройство издает звуки?

— Ну как… обычный айпод.

— Ничего подобного прежде не видел.

— Серьезно? Даже не знаю, что сказать. Может, новая модель, — отвечаю я.

Он садится рядом и проводит рукой по чехлу моей гитары.

— Я получил истинное удовольствие от вашей игры, — говорит он. — У вашего инструмента восхитительное звучание. Как зовут мастера?

— Гибсон…

— Позволите взглянуть?..

Я достаю гитару из чехла и протягиваю ему. Он с любопытством вертит ее в руках.

— Корпус гораздо крупнее, чем принято, — комментирует он. — Вероятно, Италия?..

— Чувак! — Я закатываю глаза. — Говорю же — Гибсон. Это Америка.

Его придурковатая манера разговаривать начинает меня раздражать.

— Америка… — удивляется он. — Не знал, что там есть гитарные мастера. Похоже, это не такой уж варварский край.

— Да уж. Так чего, сыграешь или просто будешь смотреть?

Он кивает и начинает играть что-то из Люлли. Я едва слышу его поверх грохочущей из колонок музыки, но то, что удается разобрать, — замечательно. Даже виртуозно.

— Достойный инструмент, — резюмирует он, убирая гитару назад в чехол. — Я, знаете ли, сам пишу музыку, — добавляет он и тут же поправляется: — Раньше писал.

Он замечает красную ленту на моей шее, и глаза его загораются.

— Так вы из нашего круга? — спрашивает он. — Не помню, чтобы мы с вами встречались на балу вдовы Богарне… да и на других балах тоже. Но, возможно, я знаю кого-то из вашей семьи?..

— Да какая разница? — не понимаю я.

У меня начинает кружиться голова. Вино было ошибкой. Большой ошибкой. Где же Виржиль? Скорее бы уйти.

— Будьте спокойны. Я сохраню ваш секрет. Мои друзья — видите их? Стефан, Франсуа, Анри… Они все едва спаслись, — продолжает гот и дотрагивается до моей ленты. — Вы носите красную ленту, как и мы, — он кивает в сторону своих друзей. — Мы все одинаково пострадали. Позвольте спросить, кого потеряли вы?

Я сжимаю в руке ключик Трумена. Откуда он знает, что я кого-то потеряла?

— Брата, — отвечаю я.

Он кивает. Его взгляд печален.

— Мои соболезнования, месье, — говорит он.

Месье? Он что, решил, что я парень? Что за бред. Я собираюсь сообщить ему, что он ошибся, но тут он спрашивает:

— А кто остальные гости? На этом балу жертв я никого не узнаю.

Бал жертв? Все, что до сих пор казалось мне в его словах странным, становится вообще непостижимым. Я читала про балы жертв, когда прошлый раз спускалась в катакомбы: после свержения Робеспьера на таких балах собирались дворяне, потерявшие кого-то из родных во время Террора.

— У вас что, историческая реконструкция? — спрашиваю я. — Такой школьный проект или что-то в этом духе?

Он непонимающе смотрит на меня и собирается уже ответить, но тут чей-то голос кричит:

— Шухер! Копы!

Все орут, чертыхаются, спешно прячут наркотики и бросаются врассыпную, опрокидывая свечки. Пока я пытаюсь сориентироваться, через меня кто-то перепрыгивает, и чей-то рюкзак бьет меня по голове. Мимо проносятся два катафила, сверкая налобными фонариками.

Я подскакиваю, хватаю рюкзак и гитару. В меня тут же врезается какая-то девчонка, и я чуть не падаю. Нужно убираться, но я не понимаю, куда бежать.

— Виржиль! — кричу я.

— Анди! Ты где?

— Я здесь! Здесь!

Но я не вижу его. У меня снова кружится голова, на этот раз сильно, до тошноты — кажется, меня вот-вот вырвет. Голос полицейского орет в мегафон:

— Всем оставаться на местах, сохраняйте спокойствие!

Гот хватает меня за руку.

— Оставь его! — кричит ему кто-то.

— Ни в коем случае, это один из нас, — отвечает он и оборачивается ко мне. — Идемте! Скорее, нас не должны здесь видеть!

Он тащит меня в какой-то туннель. Но мне нужно найти Виржиля. Я вырываюсь и зову:

— Виржиль, ты где?

Кругом темно. Единственные источники света — фонари полицейских. Они расплываются в моих глазах, а в ушах теперь пульсирует какой-то гул. Я вспоминаю про свой фонарик, нахожу его в рюкзаке и включаю. Луч падает на копа, который тут же направляется в мою сторону.

Я совершенно не хочу звонить отцу из полицейского участка, особенно в таком состоянии, так что я пускаюсь наутек. Фонарик высвечивает вход в туннель. Меня мутит, ноги заплетаются, каждый шаг стоит мне невероятных усилий. Туннель раздваивается. Я сворачиваю влево. За мной раздаются голоса полицейских. Еще раз влево. Я бегу спотыкаясь, чуть не падая. Через несколько секунд впереди мерцает тусклый свет и маячит белое пятно. Чья-то рубашка? Очень надеюсь, что это готы, от которых я отстала.

Я кричу и бегу к ним, но тут же спотыкаюсь и растягиваюсь на земле. По щеке течет что-то теплое. Голова кружится так, будто я уже отдаю концы. Зажмурившись, я жду, чтобы головокружение прекратилось. Перевожу дух и открываю глаза.

Никогда в жизни я не видела такого беспроглядного мрака и не слышала такой оглушительной тишины.

Еще секунду я гадаю: сплю я, потеряла сознание или уже умерла? Однако в любом из этих вариантов у меня бы не раскалывалась голова. Значит, жива. Но нахожусь где-то в недрах земли под Парижем, в окружении нескольких миллионов мертвецов, — и безнадежно заблудилась.

Я встаю на четвереньки и пытаюсь нашарить на земле фонарик, но под пальцами только грязь и кости. Когда я наконец его нахожу, чуть не плачу от радости. Он выключился, но я встряхиваю его, и он загорается вновь. Я поднимаю гитару и отправляюсь искать готов: без них мне отсюда не выбраться. Надеюсь, что туннель впереди больше не будет раздваиваться и я не заблужусь окончательно. Через несколько минут я различаю силуэты далеко впереди. Они движутся очень медленно;

— Эй! — кричу я. — Подождите!

Они останавливаются.

Теперь понятно, почему они ползли как мухи. У них нет фонарей, одна только свечка на четверых.

— Хорош дурачиться. — Я вручаю свой фонарик красавцу-готу. — На, выведи нас отсюда.

Но он стоит на месте и удивленно вертит фонарик в руке, как ребенок игрушку. Светит в потолок и на все стены по очереди, затем направляет луч себе в лицо. Кто-то из его друзей с интересом отбирает фонарик, трясет, случайно выключает и просит меня включить его снова.

Все ясно: они обдолбались. Я застряла в катакомбах среди скелетов и торчков. Вот повезло. Включив фонарик, я снова протягиваю его первому готу. С той стороны, откуда мы шли, раздаются голоса, и мы двигаемся дальше, на этот раз гораздо быстрее. Спустя несколько минут туннель сужается. Под ногами хлюпает холодная черная жижа, затем уклон меняется, и мы поднимаемся вверх. Здесь сухо, зато вонь стоит такая, что никакими словами не передать. Хоть трогай ее руками. Я роняю гитару и рюкзак, наклоняюсь, и меня выворачивает наизнанку — с такой силой, что я даже не чувствую стыда. Когда тошнить больше нечем, я выпрямляюсь, отплевываюсь и пытаюсь продышаться. У меня такое чувство, что в горло налили кислоты. Из глаз текут слезы. Я оборачиваюсь. Готы стоят себе и недоуменно смотрят на меня. Им нормально!

— Прикалываетесь? — кашляю я. — Вы что, не чувствуете вони?

— Чувствуем, — отвечает один из них.

— Что это?

— Трупный смрад, разумеется. Мы же в катакомбах.

— Да, но… — И тут я теряю дар речи.

Потому что в свете фонаря я вдруг вижу трупы. Горы трупов. Некоторые съежились, некоторые раздулись. Большинство в одежде. И все обезглавлены.

— Нет. Нет, нет, нет! Не может быть. Свежие трупы?! — Я не верю своим глазам. — Останкам же должно быть за двести лет. На экскурсии ничего не говорили про новые захоронения. Тут что-то не так! Давайте куда-то звонить… В полицию, спасателям, телевизионщикам!..

Но чертовы готы переглядываются так, будто я сумасшедшая. Будто сумасшедшая — я!

Мои нервы не выдерживают, и я начинаю кричать. Красавец-гот подходит ко мне и говорит:

— Успокойтесь, прошу вас. Нас ищут, вы привлечете их внимание. Отчего вы так взволнованы? Как будто вам впервой видеть трупы!

Он достает из-за пазухи небольшой мешочек и протягивает мне.

— Вот, приложите к носу.

Я прижимаю мешочек к лицу, как противогаз. Он пахнет корицей и апельсинами, мне становится немного легче. Мы идем дальше. Я упираюсь взглядом в спины моих спутников и больше не смотрю по сторонам.

Французы, конечно, любят все вонючее. Сыр, трюфели. Наполеон в одном письме просил свою Жозефину не мыться до его возвращения, чтобы он через несколько дней мог насладиться ее запахом. Я читала про эти фишечки, я в курсе. Но трупы — это перебор. Мне кажется, я сама помру, если сейчас же не выберусь из этого подземелья, — а готы ведут себя так, будто ничего особенного не происходит. Я начинаю напевать себе под нос — «рамонзов». Потому что вот именно сейчас я бы очень, очень хотела забыться наркозом.

Мы наконец движемся наверх. Под ногами уже не каменный пол, а винтовая железная лестница. За ржавой дверью, вроде той, через которую я вошла в подземелье, — узкий коридор, а в конце его еще одна дверца, маленькая и деревянная. Красавец-гот ее открывает, и мы попадаем в настоящий склеп — пыльный, заплесневелый. К счастью, захороненные здесь трупы замурованы в стены. Другой гот, которого, кажется, зовут Анри, толкает очередную дверь, и мы оказываемся в просторной темной церкви. Он выводит нас наружу, на мощенную булыжником улицу.

— Я бы не прочь перекусить, — говорит красавец.

А вот я, боюсь, никогда в жизни не смогу больше есть.

— Отдайте фонарик, — прошу я. Мне не терпится поскорее убраться отсюда, позвонить в полицию и сообщить, что я наткнулась на залежи гниющих трупов.

Гот протягивает мне фонарик, направив луч в мое лицо, и замечает:

— У вас кровь. — Он касается моего лба, и его пальцы окрашиваются красным.

— Меня угораздило грохнуться в туннеле.

Пока я ищу в рюкзаке салфетки, он поворачивается к Анри и приглашает его, как он говорит, «вместе отужинать».

— Увы, не могу, — отвечает тот. — Мне надо домой. Жена и так меня убьет.

Жена? А на вид ему не больше восемнадцати.

Остальные готы тоже отказываются. Тогда красавец смотрит на меня, но Анри оттаскивает его в сторону раньше, чем я успеваю заявить, что никуда с ним не пойду. Я слышу, как они шепчутся.

— Оставь его, — сердится Анри. — Это слишком опасно.

— Я не могу бросить его на улице, ты же видишь, он совершенно беззащитен, — отвечает красавец. — Мы и так потеряли слишком много людей.

Опять обо мне в мужском роде! Задолбали.

— Слушайте, — говорю я, — все это страшно трогательно, но я вообще-то не ребенок. Домой как-нибудь доберусь. Такси поймаю или дойду до метро. Не парьтесь, ей-богу.

Я озираюсь в надежде увидеть Виржиля или Жюля. Хоть кого-нибудь знакомого. Красавец целует своих друзей на прощание, затем забирает у меня салфетку и промокает мой лоб.

— О ране следует позаботиться, пока не случилось заражение.

— Может, выйдешь из образа хоть на минуту? — прошу я. — Где здесь метро?

Он смотрит на меня с беспокойством и отвечает:

— Судя по всему, падение смутило ваш рассудок. Вам нужно подкрепиться. Идемте, тут недалеко кафе «Шартр». Я знаю их повара. Он приготовит нам что-нибудь сносное.

— Спасибо, но я не хочу есть, и вообще мне пора домой.

— Позвольте хотя бы проводить вас немного.

— Да легко.

— Постойте, мы кое-что забыли, — говорит он и зачем-то протягивает руку к моей шее. Я хочу отстраниться, но он быстро берет красную ленточку с ключом и прячет под мою рубашку. Затем снимает собственную ленту и платком стирает с лица пудру и помаду. — Не стоит пренебрегать осторожностью.

Мы направляемся на восток. Дышать нормальным, обычным воздухом — такое облегчение! И как хорошо, что этот сумасшедший день заканчивается. Надеюсь, что вместе с ним закончится и весь дурдом. Главное — как-то найти Виржиля.

— Меня, кстати, Анди зовут, — говорю я.

— Рад знакомству, — отзывается он и слегка кланяется. — Амадей.

— Амадей?.. — удивляюсь я. — Забавно. Я как раз изучаю творчество одного Амадея. Композитора восемнадцатого века.

Тут мы поворачиваем из переулка на рю Риволи, и я встаю как вкопанная.

Кажется, дурдом, который должен был закончиться, только начался.

Все мужчины носят хвостики. Все до единого. И одеты странновато: короткие, до колен, штаны, а сверху что-то длинное, приталенное. Женщин на улице мало, и они тоже в странных нарядах. Опять реконструкция? Или ролевая игра? Одна из женщин подходит к нам. Ее длинное, под старину, платье засалено, по лиц) размазана грязь. Она улыбается нам и будничным движением оголяет грудь.

— О господи, уберите немедленно! — выпаливаю я и отворачиваюсь. Не то чтобы меня пугал вид чужой груди, но после прогулки по набитому трупами подземелью я на все как-то болезненно реагирую.

Амадей отмахивается от нее и невозмутимо идет дальше, будто такие встречи для него в порядке вещей. Он шагает быстро, я с трудом поспеваю.

Мимо грохочут повозки — все как одна словно из-под волшебной палочки средневековой феи. Тротуара нет, только дорога во всю ширину. Интересно, с чего вдруг такое месиво под ногами? В Париже не бывает грязи, откуда ей взяться, если все улицы покрыты асфальтом — машины ведь должны как-то ездить. Но машин тоже не видно. Ни такси, ни автобусов, ни мопедов. Нет вывесок и дорожных знаков. Нет светофоров. Иногда попадаются фонари, но в них горит настоящий огонь. Здания все какие-то приземистые. В небе нет самолетов. И вонища здесь почти такая же, как в катакомбах, только пахнет испорченным сыром, гнилой капустой и канализацией.

Будь здесь какой-нибудь фестиваль ролевиков, играла бы музыка. Но ее нет. И сейчас не октябрь, то есть это не Хеллоуин. И не ночь костюмированных фриков, потому что нет никого в костюме гориллы. Но что тогда происходит?

— Поторопитесь! — .Амадей берет меня под руку и прибавляет шагу.

— Куда мы так спешим? — не понимаю я.

— Нехорошо, если нас заметят.

И тут меня осеняет. Все настолько очевидно, что я начинаю смеяться. Долго же я тупила. Это съемочная площадка! Снимают какой-то исторический эпос, кругом бегает массовка, и Амадей беспокоится, что нам влетит, если попадем в кадр. А все те мертвецы — просто бутафория, вот почему ни Амадей, ни его друзья на них не реагировали. Что до запаха… Ну, какое-нибудь хитрое средство из арсенала киношников, чтобы актеры правдоподобнее играли.

Я озираюсь в поисках софитов и съемочной группы. Где-то должны быть кабели с генераторами и деловитый технический персонал. Фургоны, в которых актеры сидят между съемками. Столы с закусками наготове. И охрана, следящая, чтобы фанаты не докучали звездам. Но ничего этого нет. Только тощие дети рыскают в темноте.

— Разве дети в такое время снимаются? — удивляюсь я.

Но Амадей меня не слышит. Он отпустил мою руку и уже перебегает улицу. Я следую за ним, и мы оказываемся у входа в Пале-Рояль. Наконец-то знакомое место.

— Ладно, чао-какао, — говорю я. — Дальше я дойду.

— Неразумно пускаться в путь на голодный желудок, — хмурится он.

Я отмахиваюсь:

— Да мне бежать пора.

— Мне за вас неспокойно. Кровь на лице привлечет внимание, вас задержат и начнут расспрашивать. Давайте хотя бы зайдем в помещение и умоем вас.

А ведь он прав. Мне сейчас только проблем с полицией не хватало.

— Ладно, — соглашаюсь я и следую за ним.

В Пале куча народа в исторических костюмах. Все снуют туда-сюда. Колоритные пьяницы, франты и мошенники. Мы входим в «Шартр», и там тоже кругом статисты. Видимо, киношники арендовали кафе на время съемок. Мы садимся за столик, и я разглядываю актеров. У всех плохие зубы, шрамы, прыщи, жирные волосы, грязные ногти… Пожалуй, даже слишком натуралистично. Не знаю, что это за фильм, но он наверняка возьмет «Оскара» за лучший грим. Я ради интереса ищу хоть какие-то признаки современности — мобильники, наручные часы, ручки. Но ничего нет. Даже кофемашины не видно. Вокруг ни одной приметы двадцать первого века.

Амадей делает заказ. Я повторяю, что не хочу есть, но он настаивает. Официант приносит вино. Нет уж, спасибо! У меня до сих пор голова кружится с прошлого раза. Я пододвигаю свой бокал к Амадею, но он тоже не пьет. Вместо этого он достает носовой платок, обмакивает его в вино и протирает мой лоб.

— Водой не дешевле будет? — спрашиваю я.

Он морщится.

— Вы отлично понимаете, что не стоит промывать раны парижской водой, если не хотите, чтобы через день они загноились.

К нам подходит какой-то мужик, у которого вся одежда в жирных пятнах.

— А, Жиль! — улыбается Амадей.

— Что случилось? — спрашивает Жиль, рассматривая меня.

— Он споткнулся, — быстро отвечает Амадей.

Я здороваюсь. Этот Жиль тоже глубоко погружен в образ. Он наблюдает, как Амадей промывает мою рану. Платок уже весь в крови. Да, неслабо я навернулась. Жиль вопросительно смотрит на Амадея. Тот разводит руками.

— Выпил лишнего, — шепчет он. Думает, я не слышу.

Они о чем-то разговаривают вполголоса. Я не все понимаю, но речь идет о суде и о Фукье-Тенвиле. Я помню, что так звали главного судью революционного трибунала во время якобинского террора. Видимо, здесь снимают кино про Французскую революцию.

Пока они продолжают беседу, я слушаю вполуха, ощупываю свой лоб.

Жиль говорит:

— Награду опять повысили.

— В самом деле? — удивляется Амадей. — Когда объявили?

— Сегодня вечером, после вчерашнего светопреставления. Теперь весь Париж, включая малых детей, мечтает поймать этого Зеленого Призрака. Все только и думают, на что можно потратить такие деньги. Стражники суетятся, допрашивают всех подряд.

Я перестаю ощупывать лоб и начинаю прислушиваться.

— Пишут, что в него стреляли и вроде бы ранили, — говорит Амадей.

— Я тоже читал, — кивает Жиль. — Небось уполз куда-то и там сдох. Скоро его найдут по запаху.

Зеленый Призрак. Так называли Алекс, но ведь Алекс жила двести лет тому назад! За ее голову действительно давали большие деньги. Опять подступает тошнота. Тошнота и страх. На этой киноплощадке все слишком правдоподобно. В этом есть что-то зловещее.

Амадей замечает, что я дрожу, и просит Жиля поторопиться с ужином. Может, меня и впрямь мутит от голода? Несколько минут спустя наш заказ приносят.

— Жареная курица! — объявляет Амадей, а затем, подмигнув мне, шепчет: — Интересно, куда это из Парижа исчезли все вороны?

Я пробую кусочек. Ну и дрянь. От такой еды точно не полегчает, а когда я вижу, как Амадей раздирает жесткое мясо руками, тошнота еще усиливается.

Все, хватит. Надо выбираться отсюда. Пойду умоюсь почелове-чески — и поймаю такси. Я спрашиваю у Амадея, где туалет. Он отвечает, что надо пройти сквозь кухню, и я иду. Кухня тоже оформлена под старину. С потолка свисают неощипанные птицы. На столе лежит щетинистая свиная башка. В корзине извиваются угри. Я озираюсь в поисках указателя.

— Туда! — кричит какой-то статист, указывая на распахнутую дверь. Я выхожу, но там пусто, только два мужика облегчаются возле свалки.

Меня снова охватывает страх. Догадка, забрезжившая впервые еще в катакомбах, не дает мне покоя. Я мчусь обратно к столику.

— Слушай, — говорю я Амадею, — мне что-то нехорошо. Я сижу на таблетках, с которыми нельзя было пить, но пришлось, и теперь у меня такое чувство, что я загибаюсь. Как бы здесь поймать такси? Мне срочно надо домой. Помоги, а?

— Где ваш дом? — спрашивает он вставая.

Я собираюсь ответить, но тут голова кружится так сильно, что я чуть не падаю и хватаюсь за Амадея.

— Потерпите, — говорит Амадей, придерживая меня. — Я отведу вас к себе.

Мы направляемся прочь из Пале. Я еле волочу ноги. На улице нас обступают дети, им нет числа. Все тощие и одеты в обноски. Один бросается прямо нам под ноги, просит хлеба. Амадей качает головой и ускоряет шаг.

— Сердце разрывается, — говорит он. — Парижские приюты все давно переполнены, сиротам приходится жить на улицах. Родители казнены или погибли на войне. Дантон и Демулен, оба отцы, пытались вразумить Робеспьера, умоляли его явить милосердие. Но Робеспьер, Сен-Жюст и Кутон — у них нет детей, одни идеалы, а идеалы безжалостны. Бедные сироты. Полагаю, скоро начнутся облавы — их отправят работать на фабрики или фермы, где они в конце концов и погибнут. Такие времена.

— Это по сценарию? — уточняю я, всей душой надеясь, что он подтвердит. Но он в ответ смотрит на меня сочувственно.

— Голова болит, да?

— Кружится.

Какое-то время мы идем молча. Дорога как будто знакомая, но вокруг нет никаких узнаваемых магазинов. Ни одного «Карфура», ни одной пекарни «Поль Бейкери».

— Ну вот и пришли, — говорит Амадей.

Я нахожу глазами указатель: «Рю Гран-Шантье». Ни разу не слышала про такую улицу.

— Ты здесь живешь? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает он, придерживая меня и одновременно отпирая дверь ключом. Мы попадаем во внутренний двор.

Я хорошо знаю Марэ — моя мать выросла в этом районе, и мы часто гуляли по его улицам, когда бывали в Париже, — но этого дома я не помню. Он покосившийся и мрачный. Вместо электрической лампы — старинный фонарь над дверью. Пахнет лошадьми. Мы поднимаемся по лестнице на третий этаж.

В квартире Амадея холодно и чем-то воняет, зато просторно. Стены в трещинах, потолочные балки в паутине.

— Присядьте, прошу вас, — говорит Амадей. — Вы и впрямь нездоровы.

Он подводит меня к большому деревянному столу и отодвигает стул. Я сажусь и закрываю глаза, пытаясь справиться с головокружением. Амадей зажигает свечу. Я спрашиваю:

— У тебя есть кофе?

Он отвечает, что сейчас принесет, и гремит посудой. Проходит несколько минут. Я берусь за край стола, делаю глубокий вдох и открываю глаза.

Прямо передо мной — гусиное перо. Рядом полная чернильница. Чуть дальше лежит газета «Насиональ». На ней дата: 14 прериаля III. Я пытаюсь в уме пересчитать — в переводе на наше летоисчисление получается второе июня тысяча семьсот девяносто пятого. День после смерти Алекс. Шесть дней до смерти Луи-Шарля. И я все еще уговариваю себя, что это киношный реквизит.

Амадей ставит передо мной плошку с горячим кофе. Я благодарю его, делаю глоток и осторожно ставлю плошку назад на стол. Она выглядит антикварной, как и столешница, по которой разбросаны рукописные ноты. Я читаю их: это старинное рондо. На краешке страницы инициалы — «А. М.». И я вдруг вспоминаю, где уже видела Амадея, — на портрете, в старинном особняке возле Булонского леса.

— Ты Малербо, да? — шепчу я и ужасно боюсь его ответа.

Он улыбается.

— Да. Прошу прощенья, что не представился раньше. Приходится соблюдать осторожность: ведь никогда не знаешь, кто может подслушать. Амадей Малербо. К вашим услугам.

— Нет, — говорю я, и голос мой дрожит. — Нет, этого не может быть. Амадей Малербо жил двести лет тому назад!

Тут все плывет, и я начинаю падать со стула. Амадей подхватывает меня и тащит через всю комнату к кровати.

Что со мной? Отчего такая ужасная слабость? Наверное, опять накрывает из-за таблеток. Или катафилы что-нибудь подсыпали в вино? Амадей стягивает с меня сапоги. Меня трясет. А вдруг это он все подстроил?

Бьют часы. Потолок кружится все быстрее. Амадей склоняется надо мной, что-то говорит, зовет, кричит, но все это как будто в другой жизни. Его лицо расплывается и тает.

— Помогите, — шепчу я. — Помогите… пожалуйста.

А потом наступает тьма.

Раздается музыка. Кто-то играет на гитаре, прорабатывает одну и ту же музыкальную фразу, снова и снова. У него не получается. Должно выйти изящно — но никак. Я гадаю, кто это может быть. Джи? Лили? Не знала, что они умеют играть.

У меня все чешется. Подбородок, шея, уши. Будто покусали комары, но в декабре их не бывает. И еще почему-то ноет все тело.

Открыв глаза, я издаю стон, потому что голова раскалывается от света. Снова зажмуриваюсь. Что вчера было? Я помню, как пришла к Эйфелевой башне, и помню зачем. Дальше появился Виржиль с друзьями. Мы пошли на Пляж. Нагрянула полиция. И все. Непонятно, в какой момент я отрубилась и как оказалась дома. Зато я помню странный сон, где была толпа народа в исторических костюмах, катакомбы с трупами и ужин в обществе Амадея Малербо.

Я поворачиваюсь набок, осторожно открываю глаза и вскрикиваю. Рядом со мной кто-то лежит. Кто-то ужасно волосатый.

— Чувак, проснись, — говорю я, толкая его в бок.

Он поворачивается. У него карие глаза и длинная морда. Пока я обалдело смотрю на него, он высовывает язык и облизывает мое лицо.

— Фу! — кричу я, подскакивая. Это собака. Здоровенный смердящий пес. Вот почему я вся чешусь! Я брезгливо отодвигаюсь подальше.

— Не бойтесь, Гюго не кусается, — говорит голос, из-за которого я чуть не подскакиваю второй раз. — Я Амадей. Амадей Малербо, помните меня?

Я смотрю на него. У меня холодеет кровь.

— Нет, — шепчу я. — Не помню.

На самом деле я все помню. Но лучше бы у меня отшибло память. Я так надеялась, что мне все приснилось, ведь снам не обязательно верить. Если, конечно, у тебя все дома. Так что я уговариваю себя, как и вчера вечером, что все это какой-то киношный проект и передо мной актер, играющий Амадея Малербо.

Он сидит за длинным деревянным столом. Кругом раскиданы ноты. Некоторые валяются на полу. Я смотрю, как он играет, прерывается что-то записать и снова играет. Чертыхается. Вычеркивает. Думает.

Какая-то мысль не дает мне покоя со вчерашнего вечера. Я силюсь вспомнить, что было перед тем, как я отключилась.

— Слушай, колись, ты что-то подмешал мне в вино?

— Разумеется, нет. Зачем бы?

— Чтобы притащить меня сюда, в свою постель.

Амадей хмыкает.

— Месье превратно толкует мои добрые намерения.

Прошлой ночью он тоже называл меня «месье».

— Вообще-то я не месье, а мадемуазель.

Он удивленно моргает.

— Однако ваша одежда… Женщины не носят панталон!

— Ой, ну перестань, а? — я начинаю злиться. — Достала эта ваша историческая достоверность.

Вылезаю из постели, надеваю сапоги. Для начала надо разобраться, где я нахожусь. Понятно, что не у Джи, а жаль. Но хоть какая-то конкретика.

Мне хочется принять душ и отмыться от блох, запаха псины и воспоминаний вчерашнего вечера. Смотрю на свои часы — 00:03. Примерно в это время полиция засекла тусовку на Пляже. Видимо, тогда они и остановились. Я нечаянно стукнула их, когда падала в туннеле. Надеюсь, отец не заходил в мою комнату проверить, вернулась ли я вчера домой. Потому что если заходил — мне конец.

— Где мы? Какое тут ближайшее метро?

— Метро? О чем вы говорите? — не понимает Амадей.

Как надоел, а! Он сам еще не задолбался играть? Я подхожу к окну и отодвигаю тяжелую пыльную штору. Снаружи определенно Париж. Ну, хоть это радует. Но потом я вижу то же, что и вчера, — лошадей и повозки. Никаких машин. Никаких автобусов. Женщины в старинных платьях. Мужчины продают дрова и молоко в ведрах. Это все часть кинопроекта, твержу я себе и озираюсь в поисках Эйфелевой башни, но ее нигде не видно. Как и других высоких зданий. Я снова задергиваю штору. За столом Амадей продолжает мучить одну и ту же фразу. У меня от этих звуков раскалывается голова.

— Не тот аккорд! Возьми соль минор.

— Минор, говорите?

— Да, минор.

— Неожиданный ход, — бормочет он, пробуя новый аккорд.

— Есть еще кофе? — спрашиваю я.

— Есть, — отвечает он, но не сдвигается с места.

Я решаю сама найти кофеварку, холодильник и раковину, но ничего этого нет. Комната большая, но в ней только камин, немного мебели — и все. Я открываю дверцу буфета и обнаруживаю кувшин красного вина, ломоть твердого сыра и мокрую кофейную гущу в миске. Этот парень определенно не фанат порядка. Я беру миску и ищу глазами мусорку.

— Что вы делаете? — удивляется Амадей.

— Хочу выбросить гущу. Где у тебя кофе лежит?

— Вы с ума сошли? Это и есть кофе! Поставьте на место!

— Так его уже заваривали.

— Всего дважды! В нем еще остался аромат. Нам повезло, что есть хотя бы такой. Кофе и сахар почти не поступают с плантаций. А что доходит до Парижа, стоит возмутительно дорого. Будто вы сами не знаете… — Тут он вдруг оживляется. — Возможно, у вас есть какие-то связи с поставщиками? Откуда вы сами берете сахар и кофе? Я бы дорого за них заплатил. Я не могу сочинять музыку без кофе. Признаться, я без него Даже думать толком не могу.

— Ладно, сейчас пойду и добуду, — говорю я, мечтая о двойном эспрессо. Для себя, конечно. Потому что с этим клоуном я не хочу больше иметь дела.

— Прямо сейчас? При свете дня? Вы в своем ли уме? Известно, какая участь ждет спекулянтов и поку пателей черного рынка! Если поймают, вам конец.

Я смотрю на него с укоризной.

— Не смешно, правда. Причем давно уже не смешно.

— Что не смешно?

Опять этот взгляд, полный непонимания.

— Да весь ваш закос под старину! Думаешь, я не въехала, что это съемочная площадка? А ты актер. Ну да, какое-то время было прикольно, но всему же есть предел. Стоп, снято! Где у тебя ванная?

С прежним недоумением на лице он указывает на жестяную посудину в углу и осторожно спрашивает:

— Вы же не собираетесь всерьез принимать ванну? У меня не хватит дров нагреть столько воды.

Я закатываю глаза. Еще немного — и я взорвусь.

— Ну хотя бы туалет в вашей чертовой реконструкции предусмотрен?

Он подходит к столу и достает из-под него ночной горшок.

И тут я взрываюсь. Хватаю горшок из его рук и швыряю об пол. Он разлетается на куски.

— Прекрати! Прекрати сейчас же! — кричу я.

Амадей смотрит на осколки на полу, затем поднимается и кладет гитару на стол.

— А ведь я вам помог, — говорит он, и в голосе его теперь клокочет ярость. — Спас от преследования. Привел в чувство. Уступил свою постель. И такова благодарность? Убирайтесь вон из моего дома!

— Слушай, прости. Я не хотела…

Но Амадей не дает мне договорить. Он сгребает мои куртку и рюкзак, хватает гитару, открывает дверь и вышвыривает все на лестницу. Затем встает в дверном проеме — ждет, чтобы я ушла.

Когда я начинаю спускаться, он захлопывает дверь. Я сажусь на ступеньки и роняю голову на руки. Здесь холодно. Я ничего не ела. Нужно двигаться, но я боюсь вставать. Вдруг за стенами этого дома восемнадцатый век окажется реальностью?

Но сидеть так до бесконечности тоже нельзя. В конце концов, мне нужно в туалет. Я спускаюсь по лестнице.

Все будет хорошо, говорю я себе. Все будет хорошо.

Все плохо.

В дверях одной из квартир первого этажа стоит девочка. Увидев меня, она начинает плакать.

— Я думала, это папа идет, — говорит она. — Я все жду и жду, а его нет и нет. Его увезли. Пускай папа вернется!

Появляется женщина, затаскивает девочку внутрь и окидывает меня неприветливым взглядом. Я спрашиваю, нельзя ли воспользоваться ее туалетом. Она советует мне ходить на двор, как все. Видимо, здесь общежитие с общим туалетом. А «ходить на двор» — какая-то местная идиома.

Двор оказывается в буквальном смысле двором, с кучей животных, загонов и мальчишек, которые с удивлением на меня глазеют. И насчет общего туалета тоже все буквально. Я нахожу его по запаху. Это дыра в земле за коровником. Я бы предпочла не иметь с ней никакого дела, но у меня нет выбора.

Оказавшись на улице, я начинаю высматривать знакомые ориентиры, но их нет. Тогда я решаю пойти на юг, в сторону рю Риволи, а оттуда двинуть на восток вдоль рю Фобур-Сент-Антуан.

Повсюду, как и вчера вечером, шныряют дети. Попрошайничают, плачут, рыщут по закоулкам, как бездомные кошки. Я прохожу мимо коробейников, лошадей, мальчишек с газетами. Какая-то повозка обдает меня водой из лужи, другая чуть не сбивает с ног. Я останавливаюсь у входа в мясную лавку, чтобы проверить, все ли мои вещи на месте. Это оказывается ошибкой.

— С дороги! — раздается за моей спиной, и в следующую секунду я шлепаюсь в грязь — вместе с рюкзаком и гитарой.

Сверху на меня смотрит мужик. У него на плечах — свиная туша с перерезанным горлом, из разреза капает кровь.

— Я же сказал: с дороги! Вот кретин, — рычит он, уходя.

Люди спешат по своим делам, никто не помогает мне подняться. Некоторые смеются, другие укоризненно качают головами. Женщины все в длинных платьях с фартуками, мужчины — в грубых льняных рубахах, истертых штанах и драных чулках. Они несут корзины, кувшины, буханки. Лица покрыты морщинами, бородавками и прыщами. У многих кривые или гнилые зубы, у других зубов почти нет. И именно сейчас, когда я лежу в этой грязной луже, под этим ярким утренним светом, до меня доходит, что все это — на самом деле. Нет никакого грима, накладных носов и приклеенных шрамов.

Я поднимаюсь на ноги, отряхиваюсь и наконец признаюсь себе, что случилось невозможное — Париж, канувший в прошлое, воскрес на моих глазах. И я стою посреди него в полной растерянности.

— А ну проваливай!

Оборачиваюсь. На этот раз не мясник, а возница. Подобрав свои вещи, я шарахаюсь в сторону, к обочине. Повозка грохочет мимо. Ее высокие борта сделаны из связанных бревен. Внутри сидят люди. Они смотрят в мою сторону, но словно не замечают меня. Они молчат. Некоторые плачут. И я вдруг понимаю, что передо мной — повозка с осужденными.

Я видела такие в учебнике истории. Этих людей везут на гильотину. Вокруг повозки скачут маленькие оборванцы и дразнят приговоренных. Сзади бежит девочка, вся в слезах.

— Господи, почему никто им не поможет? — выдыхаю я.

Прохожий рядом со мной вдруг останавливается.

— Помочь им? — Он сплевывает. — Это ж якобинцы! Они получат по заслугам. С какой стати им помогать? А может, ты тоже из их породы? — Он подозрительно присматривается ко мне. — Может, и по тебе гильотина плачет?

Я решаю, что лучше уйти подальше от него и от повозки. И от всех, кто остановился на меня поглазеть. Сперва я иду спокойно, но потом замечаю, что кто-то двинулся за мною следом, и пускаюсь бежать, отдавшись страху. Сворачиваю в одну улицу, в другую, потом в какой-то закоулок. Спустя пять минут останавливаюсь перевести дыхание.

До меня доносятся голоса, но это уже не погоня, это мальчишки выкрикивают заголовки новостей. Суды и казни. Цены на хлеб. Мятежи. Фейерверки. Зеленый Призрак. Снова Зеленый Призрак! Стража едва не поймала его. Он ранен. Ему удалось скрыться, но люди генерала Бонапарта уже напали на его след.

Я бегу дальше, прочь от этих голосов, и сердце мое сжимается от страха. Словно они кричат не про Алекс, а про меня. Словно это за мной охотится весь город.

Меня мучают запахи. Кофе, жареное мясо, рыба, клубника и сыр. Лук, обжаренный в масле. Бекон. Лимоны. Черный перец. Соленые устрицы. Шпинат. Абрикосы. Запахи сочатся из всех домов и кофеен, набрасываются на меня из чьих-то корзин и с прилавков.

Я возвращаюсь в Пале-Рояль, потому что не представляю, куда еще идти. Теперь я знаю, что такое неразрешимая проблема. Я застряла в восемнадцатом веке. Здесь холодно, темно и льет дождь. Целый день я бродила по Парижу в поисках какого-нибудь выхода в свой мир, но в результате лишь продрогла, вымокла до нитки и обессилела. Я не могу думать ни о чем, кроме еды. Еще никогда в жизни я не испытывала такого голода. Если не считать таблеток и кусочка загадочной дичи в кабаке с Амадеем, я не ела ровно сутки.

Я даже пыталась купить сомнительного вида булку у дочери пекаря. Протянула ей два евро, но она, увидев незнакомую монету, помотала головой. Я стала умолять ее взять деньги, тогда она позвала отца. Вышел пекарь, окинул меня презрительным взглядом и сказал, что надерет мою английскую задницу, если я не оставлю его лавку в покое и не уберусь к черту со своими английскими деньгами. Я попытала счастье у других прилавков — с тем же успехом.

Зато мне удалось немного поспать. Я улеглась под деревом в Булонском лесу, затаив надежду, что все-таки меня глючит из-за таблеток и что я проснусь в своей постели, дома у Джи. Но проснулась я там же, где заснула. Тогда я решила, что мое сознание погрузилось в какой-то спонтанный трип, сотканный из обрывков недавно полученной информации: катакомбы, портрет Малербо, старый Париж с гравюр, дневник Алекс. Я пыталась себя щипать и бить по лицу, чтобы очнуться. Но до сих пор ничего не изменилось. Мне по-прежнему холодно и мокро, хочется есть и некуда идти.

Я мнила себя голодной, когда играла у Нотр-Дама. О, это было ничто! Теперь я испытываю настоящий, животный голод с привкусом смерти. Еще несколько дней без еды и сна — и мне в прямом смысле конец. По моим щекам ползут слезы. В иной ситуации я бы стыдилась своего вида, но здесь никто не обращает на меня внимания. Вероятно, за последние годы тут привыкли к чужому несчастью.

Добравшись до Пале-Рояля, я сажусь на скамейку перед входом. Рядом сидит старик в причудливой одежде. Она не похожа на мрачное тряпье, в какое тут одеваются все. Роскошный наряд, хоть и заляпанный грязью. Такое впечатление, что старик нашел его на помойке Людовика XIV. Но главное — на нем туфли из ярко-красной кожи.

Он говорит, что его зовут Жак Шоссюр. Шоссюр значит «башмак». Надо же, еще один Башмак. Я тоже представляюсь. Жак спрашивает, чем я расстроена. Я смеюсь в ответ:

— Не знаю, с чего и начать.

— С самого худшего, — подсказывает он.

— Очень хочется есть, — отвечаю я. — Просто ужасно.

Он засовывает руку в карман и достает горбушку. Затем разламывает ее пополам и отдает мне половину. Она черствая и грязная, но мне все равно. Я вмиг разделывалось с ней и чуть не забываю его поблагодарить.

Он переводит взгляд на мою гитару.

— Умеешь играть?

Я киваю.

— Тогда играй. Хорошие музыканты никогда не нищенствуют.

— Но где?

Он смотрит на меня как на идиотку.

— Да прямо там, — он кивает на ворота за моей спиной.

— В Пале? Ах да! Вы имеете в виду — играть для толпы? А вообще-то… Точно! Спасибо, Жак.

Я встаю и собираю свои вещи. Если удастся заработать хоть несколько монет, куплю хлеба. А может, даже сыра.

— Постой, — окликает меня Жак и вынимает из кармана грязный платок. — У тебя кровь.

Он вытирает платком мой лоб.

— Нехорошая рана. Не больно?

— Мне всегда больно, — усмехаюсь я.

Мы прощаемся, и я направляюсь в Пале. Здесь такая же толчея, как вчера. Прямо у ворот какой-то факир чуть не поджигает мои волосы. Я прохожу мимо акробатки, которая осторожно продвигается по канату, толкая перед собой тележку с ребенком. Мимо проститутки лет четырнадцати, что устроилась на коленях у клиента.

Мимо слепого мальчика на углу, который жалобно просит милостыню. Иду дальше. Вот танцующие крысы, тощая обезьяна на поводке, жонглеры, медведь в наморднике, наперсточники, маленькие девочки, продающие лимонад.

И тут я вижу голову, лежащую на столе. Сперва я думаю, что это муляж, но, приблизившись, понимаю, что нет. Вокруг головы кружат мухи. Люди глумятся, поливают ее вином и засовывают сигары в безжизненный рот. Кто-то поясняет, что это был человек Фукье-Тенвиля, якобинец, — и добавляет, что следующим будет сам Фукье-Тенвиль, и весь Париж придет плюнуть в его мертвую рожу.

Я отхожу подальше, откуда не видно головы, и там достаю гитару. Раскрыв на земле перед собой чехол, я начинаю играть. Никто не обращает внимания. Я играю Люлли, Рамо и Баха, но я словно человек-невидимка. Прохожие продолжают измываться над отрубленной головой, подставляют подножки жонглерам и мучают крыс. У меня желудок сводит от голода. Мысль о голодной смерти повергает меня в настоящую панику. Я должна хоть что-то заработать. Я должна поесть. Я должна любой ценой привлечь к себе внимание.

Мимо проходит девочка, продающая разноцветные леденцы, и у меня появляется идея. Я начинаю играть «I Want Candy». Уж теперь-то меня невозможно не заметить. Я играю отчаянно и пою из последних сил. Если б могла, еще бы и на голове постояла.

Откуда-то вываливается пьяный мужик. У него светлые волосы и щетина на лице. Около минуты он, покачиваясь, слушает, как я играю. А затем подается вперед и внезапно лезет в мой рот своим языком. От него несет тухлой рыбой. Я влепляю ему пощечину, вырываюсь и кричу:

— Урод, не лезь ко мне!

Он отшатывается и начинает ржать.

— А я с друзьями поспорил, — икает он, отсмеявшись, — парень ты или девка. Они думали, парень — из-за штанов, — но я сразу сказал: это женщина-дикарка! Всегда мечтал поцеловать дикарку! И я выиграл спор! — С этими словами он швыряет в мой чехол пригоршню монет. — Ты, часом, не могиканка? Смешные косички. И музыка у тебя дикарская. Сыграй еще, Покахонтас!

Я все еще отплевываюсь после его поцелуя, и тут слепой пацаненок бросается на четвереньки и начинает присваивать мой заработок из чехла.

— Эй, это мое! — кричу я.

Мальчишка поднимает голову и бойко посылает меня к черту, после чего продолжает загребать монеты. Я наклоняюсь, чтобы успеть спасти хоть что-то, и это оказывается ошибкой. Я не заметила, как к пьяному мужику подвалили его не менее пьяные друзья. Один из них смеется и хватает меня сзади. Я разворачиваюсь, чтобы ударить его, но он рывком притягивает меня к себе и целует в губы. Другой бросает мне за пояс монетку и тут же сует руку ко мне в штаны, пытаясь выудить монетку обратно.

Я размахиваюсь, и моя гитара впечатывается в физиономию первого мужика. Он хватается за нос и начинает выть, а его приятель так сильно ржет, что отпускает меня. Я подбираю чехол, захлопываю его и бегу прочь.

Останавливаюсь лишь под колоннадой. Выход из Пале совсем рядом — отсюда видны белые каменные ворота и уходящая вдаль улица, — но тут из темноты выскакивает кто-то еще, и меня снова хватают. Пытаюсь закричать, но мне зажимают рот ладонью и затаскивают меня в какую-то подворотню. Я вырываюсь изо всех сил, машу руками и заезжаю по уху тому, кто меня держит.

— Черт! Больно же! Прекрати, идиотка! Это я, Фавель!

Я замираю. Мне знакомо это имя. Фавель — тот, у кого Алекс покупала ракеты для фейерверков.

— Если не будешь драться, отпущу, — обещает он.

Я киваю. Он перестает меня держать, и я осматриваюсь. Мы здесь одни. Я тяжело дышу. Бег и драка дались мне нелегко.

— У нас мало времени, — говорит Фавель. — Меня не должны здесь видеть.

Он сбрасывает с плеча мешок, достает из него газетный сверток и протягивает мне. Я его разворачиваю. Там ракеты, бумажные фитили и деревянные стержни.

Фавель принял меня за Алекс!

— Две дюжины, как условились, — говорит он. — Только в следующий раз я буду ждать награды посолиднее. Знаешь ли, чем дальше, тем мне труднее. Черный порох днем с огнем не сыщешь. Я уж не говорю о селитре. Приходится платить кое-кому, чтобы подворовывали с военного склада.

Он с интересом разглядывает рану у меня на лбу.

— Читал в газетах, что тебя на днях подстрелили… — произносит он. — Надо быть осторожнее. Если помрешь, мне от тебя никакой пользы. Принеси еще камушков, да покрасивее. И пригоршню луидоров. Я тут дом себе присмотрел. Раньше он принадлежал какому-то маркизу…

Слышатся шаги: кто-то идет в нашу сторону.

— Ну все, мне пора, — шепчет Фавель, — заболтался я с тобой.

Мимо проходит мальчишка с газетами и выкрикивает заголовки.

Бонапарт повысил награду за поимку Зеленого Призрака до трехсот франков. Его ищут живым или мертвым.

Фавель смотрит на меня, недобро сощурившись.

— Я, кажется, сказал — «пригоршня луидоров»? — произносит он. — Так вот, пусть будет две пригоршни.

— Кто скрывается под маской Зеленого Призрака? — продолжает кричать мальчишка.

Вопрос звучит зловеще.

— Кто скрывается под маской Зеленого Призрака? — вторит эхо, разнося слова по нишам в стенах.

Фавель смеется, затем поднимает руку и вытягивает палец. Он указывает на меня.

— Амадей, пожалуйста. Я всего на пару ночей.

— Нет.

Я сижу на его пороге уже не первый час. На дворе глубокая ночь. Я ужасно замерзла, пока ждала его. Он только что вернулся. У него на шее красная лента, и от него разит вином.

— Я не буду шуметь. И ничего не буду крушить. Честное слово, — не сдаюсь я.

— Сгинь!

Я поднимаюсь, но продолжаю заслонять ему дорогу к двери.

— Смотри, у меня есть еда. Целая куча еды. Хватит на двоих! — С этими словами я открываю рюкзак и показываю ему салями, голову сыра и буханку хлеба. Я уже успела умять здоровенный кусок индюшки и целую корзинку клубники. На все хватило той монеты, что один из пьяниц бросил мне в штаны.

Амадей довольно грубо отталкивает меня и вставляет ключ в замочную скважину.

— Я отдам тебе салями, целую палку, — обещаю я.

— Не нужна мне никакая палка.

Ключ поворачивается. Дверь открывается. Я отчаянно роюсь в рюкзаке в поисках хоть чего-нибудь, предлагаю ему по очереди жвачку, ручку, фонарик. Мне нужно во что бы то ни стало попасть в дом и погреться у камина.

— Мне ничего от тебя не нужно, — говорит Амадей. — Убирайся!

Он переступает порог квартиры.

— Я ужасно замерзла, — жалуюсь я. — Хочешь моей смерти, да?

Он начинает закрывать дверь. И тут я нащупываю айпод.

— Амадей! Я отдам тебе эту штуку! Это музыкальная шкатулка, помнишь? Такая же была в катакомбах.

Наконец-то. В его глазах загорается интерес. Он тянется за айподом, но я отвожу руку в сторону.

— Так и быть, — соглашается он. — Заходи. Но учти: вздумаешь снова кричать и швыряться вещами, выставлю и глазом не моргну.

— Спасибо, — говорю я. — Ты меня даже не заметишь, клянусь.

Я протягиваю ему айпод, выкладываю еду на стол, а рюкзак и сверток Фавеля убираю под кровать. Я прошу у Амадея чистую рубашку и, сняв мокрую одежду, развешиваю ее на спинках стульев. Потом делаю себе бутерброд, развожу огонь и усаживаюсь на пол. Кажется, я ни за что в своей жизни не испытывала такой искренней благодарности судьбе, как за это тепло и за этот бутерброд.

— Съешь что-нибудь, — с набитым ртом говорю я Амадею. Но ему не до еды. Он возится с айподом. Наконец он возвращает его мне и спрашивает:

— Как это завести? Где здесь ключ?

— Ключа нет. Вот, смотри… — Я показываю, как включить айпод. — Ах да, еще наушники, — вспоминаю я и достаю их из кармана куртки. — Держи. А теперь жми на кнопку еще раз. Это — список музыки, видишь? Меню. Выбирай, что будешь слушать.

Мой айпод забит до отказа — это практически антология мировой музыки, потому что я скачивала все, что советовал послушать Натан. Амадей смотрит, как я листаю список по алфавиту.

— «Бетховен», — читает он. — Это который пианист? Из Вены?

— Да.

— Я слышал о нем наилучшие отзывы! Говорят, он также пишет неплохую музыку.

— Правду говорят. Вот, послушай.

Я включаю Третью симфонию, помогаю Амадею надеть наушники и наблюдаю за ним. Он закрывает глаза, и его лицо, и без того прекрасное, теперь аж светится. Он улыбается, хмурится, кивает, вскрикивает. Размахивает в воздухе изящными руками, словно дирижирует. Спустя несколько минут у него на щеках блестят слезы, и мне становится завидно. Услышать эту музыку впервые — не в кино или рекламе автомобилей, разодранную на кусочки, а целиком, какой ее задумал великий Людвиг, — это волшебный опыт.

Я доедаю бутерброд, остатки еды кладу на каминную полку, чтобы Гюго не дотянулся. Затем забираюсь на кровать. Все тело ноет от усталости.

Когда я натягиваю на себя одеяло, Амадей снимает наушники и оборачивается ко мне. Сперва он даже не может говорить. Затем вытирает глаза и спрашивает:

— Когда он это написал?

— Он еще не написал. Но скоро начнет. Допишет в тысяча восемьсот четвертом и посвятит симфонию Наполеону Бонапарту.

— Бонапарту? Этому солдафону?.. — удивляется Амадей. — Откуда ты знаешь?

— Да все знают, — устало отвечаю я. — Это же в учебниках истории.

— Не понимаю.

— Еще бы. Я тоже ничего не понимаю, — говорю я. — Амадей, с нами приключилось что-то необъяснимое. Мы с тобой встретились — под Парижем двадцать первого века. А потом бежали от погони — и вышли на поверхность в Париже восемнадцатого. Подумай — тебе самому ничего не кажется странным?

Амадей некоторое время молчит.

— Катакомбы — место загадочное… — медленно произносит он, но затем пожимает плечами. — Да нет, все вполне объяснимо. Наш рассудок смутили вино и затхлый воздух. А ты к тому же ударилась головой…

— Дело не только в этом…

Но Амадей уже забыл обо мне. Его захватил Бетховен. Мне хочется наблюдать, как он слушает, наслаждаться его переживанием, но у меня слипаются глаза.

И тут до меня доходит, что я лежу в постели Амадея Малербо, которому посвящен мой выпускной проект. Это же такая возможность! Лучшего источника информации не придумать. Если он все еще будет здесь, когда я проснусь, — если все это не окажется сном, — я задам ему тысячу вопросов.

— О нет! Закончилось, — восклицает Амадей, подбегая ко мне с айподом в руке. — Прошу, еще!

Я беру его руку в свою и, управляя его пальцем, показываю снова, как выбирать музыку.

— Вот, попробуй сам, — говорю я. — Выбери что-нибудь.

Он крутит колесико и попадает на «Джейнс Аддикшн» — «Ritual de lo Habitual».

— Амадей, постой, ты проскочил целых два столетия, — предупреждаю я. — Тебе будет сложно.

Но — поздно. Он уже надел наушники. Несколько секунд он слушает, затем срывает их.

— Это что, музыка будущего? — потрясенно спрашивает он.

— Да.

— В таком случае будущее кажется мне очень странным.

— С прошлым ему в этом не тягаться, — бормочу я.

И, наконец, засыпаю.

Мертвец не может встать и за кем-то погнаться. Потому что мертвецы вообще не шевелятся. Так или нет? Если так, то почему вон тот труп в зеленом платье двигает рукой? Ах, стойте. Он ничем не двигает. Это крыса. Жирная крыса вгрызается в плоть, пожирает мертвечину.

Ну, слава богу. Мне аж полегчало. Я, пожалуй, даже счастлива. Так счастлива, что начинаю смеяться как одержимая. Смеюсь и не могу остановиться. Потом начинаю задыхаться. Наконец кричу сама себе: «Замолчи!» Нужно идти дальше, пока не пришли мародеры и не увидели, как я сижу здесь в углу и раскачиваюсь.

Я по запаху поняла, что впереди трупы, но на этот раз я подготовилась заранее: прихватила с собой мешочек Амадея с корицей и апельсиновыми корками. Это немного перебивает вонь, но не спасает от ужаса открывшегося мне зрелища. Их здесь сотни. Тысячи. Обезглавленные тела втиснуты в крохотные пещеры и сложены штабелями вдоль стен. Сколько же людей убил Робеспьер?

Остановившись, я свечу фонариком на карту катакомб, которую нарисовал Виржиль. В начале полицейской облавы я сунула ее в рюкзак и совсем забыла о ней, но сегодня утром, когда искала в рюкзаке таблетки от головы, нашла.

Я спросила у Амадея, как попасть в склеп, через который мы с его друзьями вчера вышли в город, и он сказал, что вход — в церкви Марии Магдалины, только никто не должен видеть, как я туда спускаюсь. Я съела бутерброд с салями на завтрак, оделась и собрала вещи. Затем поблагодарила Амадея за гостеприимство. Но он меня даже не заметил. Я пыталась его напоследок расспросить — где он родился, почему перестал писать для театров, как превратился в гениального композитора, — но он только отмахивался, поглощенный моим айподом. Он не спал всю ночь. У меня не хватило духу сказать ему, что через день-другой батарейка сядет.

Простившись с ним, я побрела по парижским улицам к церкви Марии Магдалины, откуда спустилась в склеп, а затем, по длинному холодному туннелю, в катакомбы.

Теперь я рассматриваю карту Виржиля и нахожу на ней эту церковь. Здесь отмечено, что туннель, ведущий от нее вниз, перекрыт. Видимо, его и перекроют через пару сотен лет, но в текущей реальности все не так. Потому что вот она я, стою в этом самом туннеле и вожу пальцем по карте. Так, дальше он несколько раз разветвляется, проходит под рекой, а затем выводит к Пляжу.

Понятия не имею, как я во все это вляпалась. Почему я здесь и почему все на вид, и вкус, и запах такое настоящее, если этого не может быть. Но мне все равно. Единственное, что мне сейчас надо знать, — это как вернуться назад. В двадцать первый век. К Виржилю. Так что я решила добраться туда, где все началось. На Пляж.

— Виржиль! — зову я с надеждой. — Виржиль, ты там?

Мне отвечает только эхо, моим собственным голосом. Виржиля здесь нет. Я одна. Как обычно. Когда он был рядом, я не чувствовала одиночества. Звучит, конечно, глупо — ясно, что в компании другого человека ты не одинок. Но дело в том, что до Виржиля мне было одиноко в чьей угодно компании.

Я продолжаю путь, светя перед собой фонариком. Здесь ужасно тихо. Слышно, как капает вода, пищат крысы, и еще тишину нарушает звук моих шагов. Больше ничего. Туннель извивается и ведет то вверх, то вниз. Иногда мне приходится нагибаться, перепрыгивать через колодцы, перелезать через груды осыпавшихся камней. Спустя примерно полчаса я нахожу первый выход, отмеченный на карте, — он ведет в церковь Сен-Рок, что посреди района Сент-Оноре. Я помню это название из дневника Алекс. Она спускалась в катакомбы через Сен-Рок. Я решаю туда заглянуть. Может, не придется идти до Пляжа и есть другой способ вернуться?

Я поднимаюсь по узким ступеням, вырезанным в известняке. Наверху железная дверь. Я дергаю за ручку. Заперто. Посветив фонариком сквозь решетку, я вижу статуи, кресты и густую паутину. Ищу взглядом признаки современности — электрические лампочки, пылесос, хоть что-нибудь, — но ничего не нахожу.

— Может, это просто склад всякого старья и сюда никто не спускается, — бормочу я, но сама себе не верю.

Я возвращаюсь в туннель и двигаюсь дальше на восток. В темноте трудно ориентироваться. На карте Виржиля ходов гораздо больше, чем я вижу перед собой. Но основные все же совпадают, так что, надеюсь, я не заблужусь. Минут через пятнадцать подхожу к какому-то просторному помещению. Если это подвалы Лувра, то я на верном пути, по-прежнему иду на восток и скоро можно будет свернуть на юг.

Однако то, что я вижу, заглянув в подвал, меня снова огорчает. Здесь мясо хранится на леднике, а яйца — в корзине. Молоко в кувшинах, а не в тетрапаках. Куриные тушки подвешены к потолку. Это по-прежнему восемнадцатый век. Я слышу шаги и голоса и спешу вернуться в катакомбы.

Какое-то время я двигаюсь по туннелю под рекой. Холодная мутная вода доходит до щиколоток, потом поднимается до колен. Сверху тоже капает. Я иду медленно, ощупывая ногой пол перед каждым шагом — проверяю, нет ли впереди колодца. Ближе к левому берегу уклон меняется, вода постепенно отступает. Но она все такая же мутная, поэтому я замечаю мертвеца, лишь споткнувшись о его ногу.

Вскрикнув, я хватаюсь за стену, чтобы не упасть. Спустя пару минут, когда сердце перестает бешено колотиться, я присматриваюсь. Это прислоненный к стене труп мужчины, он полулежит наполовину в воде. Вряд ли его смерть — дело рук Робеспьера, раз голова у него по-прежнему на плечах. Рядом валяется выпавший из его руки фонарь. Должно быть, бедняга заблудился, а когда свечка догорела или кончился китовый жир — или чем они тут пользуются, — не смог найти дорогу назад, сошел с ума и умер в темноте и одиночестве, рыдая и цепляясь пальцами за стены.

И меня может ждать та же участь. Если я споткнусь и потеряю фонарик, например. Если в нем сядет батарейка. Если я свалюсь в колодец.

Больше всего мне хочется повернуть назад. Но я не поворачиваю. С каждым шагом Пляж становится ближе. Если я сдамся сейчас, то потом все равно придется снова проделывать этот же путь, только заряда в батарейке останется еще меньше. Так что я продолжаю двигаться вперед, и спустя несколько минут с потолка перестает капать. Я сверяюсь с картой и вижу, что пересекла реку. Осталось пройти еще столько же.

Следующий ориентир — церковь Сен-Жермен. Если верить карте, туннель под ней растраивается. Одно ответвление ведет на запад, к Седьмому округу, другое на восток, к Шестому. А средний ход, куда мне нужно, ведет на юг, к Четырнадцатому.

Спустя почти час добираюсь до распутья. Я узнаю его по табличке с надписью «Сен-Жермен» на железной двери. Значит, иду правильно. Еще немного — и Пляж. Я делаю перерыв, съедаю прихваченный с собой хлеб и продолжаю путь. Судя по карте, разветвление совсем близко. Я прибавляю шаг, ожидая вот-вот увидеть три туннеля, но вместо этого упираюсь в глухую стену.

— Вот те на, — произношу я.

Я свечу на стену фонариком. На ней что-то нацарапано: справа слово «Пантеон» и стрелка, указывающая на восток. А слева — «Дом инвалидов» и стрелка на запад. Я стою у той самой развилки, почему же туннелей всего два? Может, я неправильно прочитала карту? Я всматриваюсь в нее и повторяю пальцем свой маршрут до Сен-Жермен, но тут вспоминаю, что туннель под церковью Марии Магдалины должен быть засыпан — а он открыт.

Ну конечно. С картой все в порядке, и я правильно ее прочитала. Только она нарисована в двадцать первом веке, а я нахожусь в восемнадцатом, и некоторых туннелей — включая тот, что мне сейчас нужен позарез, — еще нет.

Все, больше не могу. Я злюсь, реву, пинаю ногами стены.

— Почему? — ору я в пустоту. — Почему?!

Почему я здесь? Почему я не могу выйти из этого чертова трипа? Не бывает у таблеток такого продолжительного действия. И вряд ли это игра сознания, погруженного в транс. Ну, сколько держатся глюки такой силы? Несколько часов максимум. И это не может быть какая-нибудь шизофрения, потому что с логикой мышления и поступков у меня порядок. Я же сумела найти деньги и кров, купить еду. Отыскала путь в катакомбы. Пробралась по длиннющим туннелям в кромешной тьме — с крохотным фонариком и самодельной картой. Разве человек в жестком психозе на такое способен?

— Тогда почему? — кричу я. — Ну? Почему?!..

Но стены, трупы, крысы и насекомые молчат. Я опускаюсь на пол, прислоняюсь к стене и обхватываю колени руками.

Вот бы оказаться сейчас на рю Сен-Жан. У Лили и Джи. И я так скучаю по Виржилю… И даже по Реми. По Бруклину. По дому. Скучаю по фалафельной «Мабрук». По запаху городских автобусов. По хорошему кофе. По светящимся в темноте мостам. Скучаю по матери. По Натану. По Виджею. И по Джимми Башмаку.

Но я совершенно не скучаю по Арден или по Бизи. По школе Св. Ансельма. По отцу. Значит, я еще не до конца отчаялась. Еще не все потеряно.

Может, я на самом деле в коме? Упала, когда бежала по туннелям, ударилась головой… Ушиблась так сильно, что потеряла сознание? А полицейские нашли меня и отвезли в больницу, и я лежу в реанимации с кучей воткнутых в меня трубочек, а все, что сейчас происходит, — это просто мой мозг развлекается, пока я пребываю в состоянии овоща?

Как ни странно, мысль о коме придает мне бодрости. Эта версия многое объясняет — например, почему глюки до сих пор не закончились. Я поднимаю голову и вытираю нос рукавом. Луч фонаря направлен в пол, и я вижу, как через полоску света переползает черный наук. Пока я смотрю на него, луч угрожающе тускнеет.

Надо идти. Еще не хватало застрять здесь с севшей батарейкой. Вдруг я все-таки ошибаюсь насчет комы?..

Я встаю и отправляюсь в долгий обратный путь.

— Твой Гюго дико вонючий. Ты что, никогда его не моешь? — спрашиваю я Амадея. Чертова псина опять лежит рядом со мной на кровати. Каждый раз, когда я пытаюсь его спихнуть, он рычит. — Нет, ну серьезно. Хоть бы в Сене его искупал, а?

Амадей не реагирует, только перебирает одни и те же аккорды. Якобы сочиняет музыку. А я валяюсь на кровати и смотрю в потолок — с тех самых пор, как вернулась из катакомб. Амадей был не то чтобы счастлив меня видеть, но все же впустил. Теперь я накрываю голову подушкой, надеясь заглушить жуткие звуки, которые он издает. Не помогает. И как он умудрился стать таким знаменитым композитором, если его клинит на каких-то дурацких трех аккордах?

Все, не могу больше терпеть. Я откидываю подушку в сторону.

— Попробуй си минор! Ну блин, там же в третьем такте должен быть тритон!

Амадей чертыхается и раздраженно смотрит на меня.

— Я что, просил совета? Благодарю покорно! Мне не нужны советы. Мне нужен кофе!

Честно говоря, отсутствие кофе — это наименьшая из наших проблем. В доме кончилась еда. Мы съели все, что я вчера купила. Дрова тоже кончились. И меня решительно доконал запах псины. Я сажусь на кровати.

— Нам нужно поесть, — говорю я. — Схожу в Пале, попробую что-нибудь заработать. Если получится, будет тебе кофе.

Амадей бормочет в ответ что-то неразборчивое. Он уже сидит согнувшись над столом, пишет ноты.

Я совершенно не хочу в Пале — меня до сих пор трясет, как вспомню давешних пьяниц, — но выбора нет. Достаю гитару, чтобы настроиться перед выходом, и обнаруживаю, что первая струна лопнула.

— Запасные струны есть?

Амадей кивает на коробку на столе. Ага, целый моток спутанных струн… хотя они совсем не похожи на те, к которым я привыкла. Но вроде одна отдаленно напоминает первую струну. Я ее натягиваю, пытаюсь настроить гитару — все вместе звучит безобразно.

Видно, здешние струны делают из дохлых кошек, или собак, или белок.

— Не годится, — говорю я. — Нужен новый комплект.

— Пойди да купи.

— На что? У нас нет денег, ты забыл?

— Ступай к Ривару. Я у него на хорошем счету, он продаст тебе струны в долг. Это на рю Кордери. Надо идти по рю д'Анжу на север.

Я достаю карту Парижа, но на ней нет рю д'Анжу. Кто бы сомневался.

— И далеко на север? Пройти пару улиц — или надо пилить через весь город? Амадей, ну отвлекись, я без тебя не справлюсь.

Он швыряет перо на стол.

— Черт с тобой, пошли за струнами. Надеюсь, ты успокоишься, когда их получишь.

— Надеюсь, ты тоже успокоишься, когда что-нибудь съешь.

Он молча натягивает кафтан и засовывает в карман айпод. Уже на улице я говорю:

— Забей ты на эту последовательность аккордов. Ты же сам понимаешь, что получается ерунда.

— Я подметил один ход в твоей шкатулке, хотел попробовать вариацию.

— А что ты слушал? Бетховена? Моцарта?

— «Радиохэд».

Я начинаю ржать. Он достает айпод.

— Поясни мне одну вещь… — начинает он.

— Что?

Он показывает на экран.

— Вот эта композиция… «Fitter, Happier».

Я развожу руками.

— Прости, чувак, нереалочка. Понадобятся два века, чтобы ты это понял.

А вообще этот жутковатый мир по-своему красив.

Я, конечно, все равно хочу отсюда выбраться при первой же возможности, но если смотреть вокруг, не акцентируясь на глючности, то здесь красиво. Воняет, правда, но красиво.

Мы идем на север по Марэ. Через ворота можно разглядеть симпатичные ухоженные дворики. Какой-то мужик гонит стадо овец по мостовой. Другой тащит к себе в лавку голову сыра размером с колесо. Девушка с изумительной осанкой, в тускло-синем платье и с заколотыми на затылке светлыми кудрями, моет окна. В кофейне сидят мужчины, пьют кофе из фарфоровых пдошек и курят глиняные трубки. Амадей останавливается и с завистью смотрит на них.

— Идем, страдалец, — говорю я и тяну его за рукав. — Чем раньше у меня будут струны, тем раньше у тебя будет плошка тройного супер-пупер гранде капучино с дополнительным шотом эспрессо и прочими наворотами.

— А?..

— Проехали.

Мы продолжаем путь. В этом мире нет пластмассы, нет неоновых вывесок, нет выхлопов. Нет алюминиевых жалюзи и энергосберегающих ламп. Нет шумных туристов в футболках с надписью «МОИ ПРЕДКИ ВИДЕЛИ КАК ОТТЯПАЛИ ГОЛОВУ КОРОЛЮ А МНЕ ДОСТАЛАСЬ ТОЛЬКО ЭТА ДУРАЦКАЯ ФУТБОЛКА».

У фонтана стоит печальная женщина с чашкой в руке. Кожа да кости. К ее черному платью булавкой приколота сине-бело-красная ленточка. На земле у ног матери сидят двое тощих детей. На них больно смотреть.

— Солдатская вдова, — объясняет Амадей, и мы проходим мимо. Я оглядываюсь на женщину. Она что-то говорит детям и кажется совершенно живой, но я понимаю, что передо мной призрак. С той поры, как она жила в Париже, прошло двести лет и случилась еще куча войн и революций. И опять миллионы погибших. А те, кто выжил — как она, — все так же уверяют себя, что дело того стоило, что на смену смертям, потерям и беспорядкам придет какое-то светлое будущее. Что им еще остается?

— Жаль, у меня нет денег, я бы ей подал, — говорит Амадей.

— А у меня нет смелости. Я бы перед ней извинилась от имени будущего.

— За что?

— За то, что у нас все по-прежнему. Ты думаешь, что ваша Революция — кровавая резня? Это ты еще про Первую мировую войну не знаешь. А ведь она должна была стать самой последней и положить конец войнам вообще. Но вышло по-другому.

Я пытаюсь ему рассказать о Первой мировой, потом о Второй, но танки и самолеты не укладываются у него в голове. Мы сворачиваем направо, на рю д'Анжу. Я снимаю куртку и завязываю ее на поясе. Светит солнце, на улице тепло, а я тащу тяжелую гитару и вся взмокла. Мне определенно не помешало бы принять душ. Волосы слипаются от грязи, и меня давно раздражает, как от меня пахнет потом. Но, слава богу, когда запахи достигают критической концентрации, их перестаешь чувствовать.

Мы сворачиваем на безымянную улочку, такую узкую, что приходится идти боком. Амадей снова принимается расспрашивать меня про айпод. Ему интересно, почему большинство песен на английском. Я объясняю, что это самый расхожий в мире язык. Он отказывается верить: неужели люди могли предпочесть такой некрасивый язык французскому? Потом он вспоминает певца по имени Лед Зеппелин и хочет знать, что за инструмент издает такие странные звуки в композиции «Immigrant Song».

— Электрогитара.

Он недоуменно смотрит на меня.

— Ты представляешь, что такое электричество? — спрашиваю я.

— Электричество..: — Он морщит лоб. — Кажется, я про это слышал. Изобретение американского посла, Бенджамина Франклина… Ты хочешь сказать, что гитара месье Зеппелина работает от молнии?

— Нет… хотя вообще-то да! — Я еле сдерживаю смех. — Именно так.

— Уму непостижимо, — выдыхает Амадей.

— Это точно, — отвечаю я и думаю: до чего же круто, что Амадею понравилась игра Джимми Пейджа. А двести с лишним лет спустя Джимми Пейдж в интервью для журнала «Роллинг стоун» будет рассказывать, как он любит Амадея Малербо.

— Ну вот, мы почти на месте, — говорит Амадей и берет меня под руку. — Надо перейти дорогу.

На рю Кордери мы уворачиваемся от повозки, двух паланкинов и пробираемся между бесчисленными конскими лепешками. И тут я вижу прямо перед собой каменную стену, за которой высится мрачная крепость. Тампль.

Я рассматриваю зловещую громаду, и все, что до сих пор казалось мне сном или трипом, вдруг становится явью. История оживает. Это больше не глава из учебника и не дневниковая запись. Это реальность. Тампль — настоящий. И в нем умирает ребенок. Он страдает. Не когда-то давным-давно, а прямо сейчас. Я понимаю это, и у меня перехватывает дыхание.

— Амадей, — говорю я. — Там мальчик. Его зовут Луи-Шарль.

Амадей уже обогнал меня.

— Я знаю, — быстро отвечает он. — С этим ничего не поделаешь. — Он возвращается и вновь берет меня под руку, но я стою на месте.

— Амадей, он же совсем ребенок.

— Это гиблые мысли, — отрезает он. — Идем отсюда.

Но я не могу сделать ни шагу. Я смотрю на крепостные башни и вспоминаю записи Алекс. Как он мучается. Как она сама мучилась от отчаяния, что не в силах его спасти. Как все же решила остаться в Париже, хотя могла сбежать.

Она хотела помочь Луи-Шарлю, и это погубило ее. Она умерла где-то здесь, в Париже, в июне тысяча семьсот девяносто пятого. И вот — я тоже здесь. В Париже. В июне тысяча семьсот девяносто пятого. Стою на ее месте.

Опустив гитарный чехол на дорогу, я вытаскиваю гитару.

— Сумасшедшая! — шипит Амадей.

Я отступаю на несколько шагов от стены, чтобы уродливые камни не поглощали звук. Я даже забываю про лопнувшую струну. Мне больше не кажется, что я спятила, переела колес или впала в кому. Наоборот, я чувствую себя полностью в своем уме.

И я ударяю по струнам. Играю звонкие первые аккорды «Hard Sun» и начинаю петь с интонациями Эдди Веддера, стараясь звучать уверенно, чтобы звук взмывал ввысь.

— Все, хватит! Бежим! — кричит Амадей. Он перепугался не на шутку и тянет меня за рукав.

Я отдергиваю руку, резанув палец о струну, и лады становятся липкими от крови. Громче. Выразительнее. Со стороны тюремных ворот уже несутся крики. Амадей сыплет ругательствами и быстро уходит. Тут же подскакивает стражник с ружьем.

— Вон отсюда! — кричит он.

Амадей оборачивается — и спешит обратно.

— Прошу вас, сир, не обращайте внимания!.. У него помутнение рассудка. Ударился головой, знаете ли, так с тех пор и…

— Прекратить! — ревет стражник.

Но я продолжаю играть.

— Оглох, что ли?

Я не останавливаюсь. Он поднимает ружье и бьет меня прикладом в лицо. У меня темнеет в глазах. Я падаю на колени.

— Не заткнешься — застрелю! — говорит стражник.

Я поднимаю на него взгляд.

— Откуда вы такие беретесь? — спрашиваю я.

Он приставляет дуло к моему лбу. Я чувствую, как по моей щеке стекает кровь. Перед глазами проносятся картинки — горящие монахи, груды тел в яме, убегающие от напалма дети. Я отталкиваю дуло и встаю на ноги. Одной рукой я держу гитару, а другой вытираю кровь с лица.

— Ну конечно, — усмехаюсь я. — Вы просто честный человек, делаете свое дело. Вы были всегда. И будете всегда.

Одни и те же аккорды. Снова и снова. И никакого прогресса.

Амадей сидит с гитарой за столом и как будто не замечает меня. Я сижу напротив и пытаюсь его разговорить.

— Ну чего ты хочешь? Чтобы я извинилась? Мне не за что извиняться. Я бы снова сделала то же самое. Не раздумывая.

Он молчит.

После того как стражник меня ударил, я побрела в Пале. Давешний пьянчуга тоже там был и снова обозвал меня «Покахонтас». Сказал, что кровь мне к лицу, что так я еще больше похожа на дикарку. Я ответила, что поранилась, срезая скальп с последнего идиота, который посмел распустить руки. И если еще какойни-будь идиот вздумает ко мне притронуться, я с удовольствием пополню свою коллекцию и его скальпом.

Он театрально прижал руку к сердцу, сказал, что обожает меня, и бросил в мой чехол несколько монет. На этот раз я подобрала их раньше, чем слепой пацан успел опомниться. Я купила новые струны, а также немного еды, кость для Гюго и полфунта кофе. Кофе стоил немыслимых денег, но я понимала, что без него Амадей не пустит меня на порог.

— Он всего лишь ребенок, Амадей. И он умирает совсем один.

— Еще хоть слово про него — и я тебя вышвырну.

— Валяй. Только я кофе с собой заберу.

Он бросает на меня взгляд, полный ярости. Я продолжаю:

— Ему холодно. Его не кормят. Там темно. Он ужасно страдает…

— Это неправда. За ним хорошо ухаживают.

— …и его мучения длятся уже не один год, Амадей. Понимаешь? Не один год.

— Откуда ты можешь знать?

— Из книг. Про Французскую революцию напишут сотни книг. Двести лет пройдет, а люди все еще будут пытаться понять, что это было.

— Революция закончилась. Все уже в прошлом.

Меня разбирает смех.

— Она никогда не закончится. Сейчас свергли короля — но через год-другой на трон взойдет новый.

— И что будет?

— Я же рассказывала. Бонапарт захватит власть. Провозгласит себя императором. Ну и дальше — то, против чего вы тут всю дорогу выступали. Он втянет весь мир в войну и натворит кучу бед в масштабах мировой истории.

— Вообще-то я спрашивал про мальчика.

Я отвожу взгляд.

— Если ты все знаешь, скажи мне, что с ним будет.

— Он умрет, — тихо отвечаю я.

Амадей горько хмыкает.

— Так зачем ради него рисковать? Какой в этом прок?

Я не знаю, что ему ответить. Он продолжает:

— Ты безумица. Возможно, и впрямь ударилась головой. А возможно, всегда была безумна, я не знаю. Но я точно знаю одно: ты должна прекратить свои фортели. Потому что в следующий раз тебя застрелят. — Поколебавшись, он добавляет: — И то, что ты делаешь по ночам, тоже следует прекратить.

— А что я делаю по ночам? Храплю, что ли?

Он ударяет кулаком по столу так, что я вздрагиваю.

— Это не смешно! — кричит он. — За твою голову назначена награда! Генерал Бонапарт хочет твоей смерти! Прекрати запускать фейерверки, иначе тебе конец.

— Постой-ка, — говорю я и начинаю смеяться. — Амадей, ты что, решил, что я — Зеленый Призрак?

Он отвечает не сразу. Просто смотрит на меня. А потом, после долгого молчания, говорит:

— А почему, по-твоему, я тебе помог? Приютил, не оставил на улице, где тебя могли поймать? Я понял, кто ты, еще в катакомбах. По ключу, который ты носишь на шее. На нем инициал «L». Это значит — Луи. Сирота из башни. Это ведь ради него ты устраиваешь фейерверки?

— Нет, Амадей, ты ошибся — я не…

Он не дает мне договорить.

— А потом эта выходка у Тампля. Если у меня и были сомнения, сегодняшний твой поступок их похоронил. Ты — Зеленый Призрак. Я в этом убедился. Ты рискуешь жизнью ради этого мальчика. Ты озаряешь небо — хочешь, чтобы он знал, что о нем помнят.

— Слушай, я не Зеленый Призрак. Клянусь, я не он.

Амадей смотрит на меня с укоризной и качает головой. Затем откладывает гитару в сторону и подходит к каминной полке, где стоит деревянная шкатулка. Он что-то достает из нее и кладет на стол передо мной. Это два миниатюрных портрета в одной черной рамке: мужчина и женщина с благородными лицами, у каждого роза в руке. Я их уже видела на той картине, что висит в его музее возле Булонского леса. Там на табличке было написано, что на миниатюрах — предположительно сам Амадей и его невеста, но теперь, разглядывая тонкие горделивые черты, я начинаю в этом сомневаться.

— Кто они? — спрашиваю я.

— Герцог и герцогиня Овернские. Мои родители.

— Амадей, так ты дворянин?

Он кивает. Я потрясена.

— В книгах про это ничего нет. Известно только, что ты приехал в Париж в тысяча семьсот девяносто четвертом.

— Не знаю, что за книги, но это правда, я перебрался сюда в девяносто четвертом. Мне больше некуда было деться.

Вернувшись за стол, он рассказывает, как жил с родителями в старинном шато в Оверни. Там было очень красиво. Он рос счастливым ребенком. Его мать и отец любили музыку и нанимали ему лучших учителей, так что он с ранних лет обучался игре на пианино, на скрипке и на гитаре. У него обнаружился талант, и к восьми годам он уже сам сочинял музыку. Родители мечтали отправить его в Вену, как только ему исполнится четырнадцать, осенью тысяча семьсот восемьдесят девятого.

— За несколько месяцев до моего намеченного отъезда отца как представителя дворянства пригласили на встречу Генеральных штатов в Версале. Я отложил поездку — думал, всего на пару недель, — чтобы не оставлять матушку одну. Но тут наступила революция и пришел конец моей семье.

— Что с ними стало? — спрашиваю я, хотя боюсь его ответа.

— Как многие аристократы, мой отец поддерживал реформы, которых добивались революционеры, — ответил Амадей. — Страна разорилась, старый режим изжил себя. Франция нуждалась в переменах, и отец это сознавал. Однако после штурма Тюильри, после всей этой резни он понял, что ошибался. Что они породили чудовище, которое теперь не остановить. К концу года короля судили. Почти все голосовали за казнь. Просить о помиловании было самоубийством, но отец все равно на это пошел. Он остался верен королю до конца. У моей семьи есть девиз…

— «Из крови розы лилии растут».

— Ты знаешь наш девиз? — удивляется он.

— Знаю, — киваю я. Этот девиз был на гербе Оверни, который висит дома у Джи.

— Отца обвинили в том, что он монархист и предатель Революции. Через несколько дней после казни короля имущество нашей семьи конфисковали. Забрали все — землю и замки, пожалованные моим предкам еще в одиннадцатом веке Генрихом I. Родителей бросили в тюрьму. Когда я навещал отца в тюрьме накануне суда, он рассказал, где успел спрятать немного золота. А потом добавил: что бы ни произошло на суде, я должен помнить, что он всегда меня любил и будет любить — и в этом мире, и в том. «Живи, возлюбленный мой сын». Это были его последние слова ко мне.

Амадей некоторое время молча смотрит в огонь камина. Затем продолжает:

— Поскольку я сын предателя, меня также должны были арестовать, но на суде отец внезапно встал и отрекся от якобинцев, от Революции и от всех их дел. Затем повернулся ко мне и сказал, что я проклятый прихвостень Робеспьера и предатель короля. Что я ему больше не сын. Что я подлец и лицемер. Я обомлел! Пытался разубедить его, кричал, и все это перед якобинскими судьями, перед всем трибуналом. Он того и добивался. Его слова были ложью — но эта ложь спасла мне жизнь. Меня так и не арестовали. А в наш замок переехал их главный прокурор, жирный якобинец в грязных сапогах и с гнилыми зубами. В этих стенах когда-то останавливались короли, писатели, художники и музыканты, лучшие люди своего времени…

Вздохнув, он умолкает.

— Так твоих родителей казнили?..

— Обезглавили. Обоих. На деревенской площади, словно обычных преступников. Меня заставили смотреть.

— Боже, Амадей… — шепчу я.

Теперь в его глазах стоят слезы.

— Я переехал из Оверни в Париж, сменил имя. Раньше меня звали Шарль-Антуан. Перед поездкой сюда я отыскал отцовское золото, его хватило на первое время. К тому же я умею играть и сочинять музыку, так что я стал писать для театров. Бесхитростные, глупые пьески, но без них я бы умер с голоду. Теперь я даже такого писать не могу. Вообще ничего не могу. Пытаюсь, но от веселых мелодий меня тошнит. В душе одна скорбь — по родителям, по жизни, которую у нас украли, по этой стране… — Его голос дрожит, и он отворачивается.

Мое сердце болит за него. Я тянусь через стол и пытаюсь взять его за руку, но она сжата в кулак, и он не хочет его разжимать. Тогда я беру гитару и начинаю играть первую сюиту Баха.

Спустя несколько минут он тоже берет гитару и играет вместе со мной. Грусть затопила нас обоих, и нет слов, чтобы ее прогнать, но музыка — музыка говорит за нас. Я несколько раз сбиваюсь, как всегда с этой сюитой. Амадей прерывается, вытирает слезы и показывает мне, как правильно играть. Я повторяю за ним. Получается хорошо.

Мы доигрываем Баха, и я играю ему «Rain Song» — потому что ему нравятся гитарные партии Джимми Пейджа. Он сперва слушает, потом начинает подыгрывать и вскоре уже знает вещь наизусть. Он играет великолепно. Мне до него как до луны.

Я играю инструментальную версию «Bron-Y-Aur», потом «Теп Years Gone», «Over the Hills and Far Away», «Stairway» и «Hey Hey What Can I Do?».

Мы часто прерываемся, чтобы я помогла ему войти в ритм или повторила рифф. Или чтобы он помог мне правильно поставить руку или красиво сыграть сложный аккорд. Мы играем долго-долго. В основном «зеппелинов» и всякое около. Грустные, минорные композиции. За окном темнеет. Мы зажигаем свечи. Мы забываем поесть.

А потом, спустя много часов, когда мы наконец заканчиваем, он берет в ладони мое лицо и целует меня в щеки.

— Береги себя, — говорит он. — Ты не можешь исправить этот скверный мир. Мой отец попытался — и видишь, к чему это привело? Не рискуй больше, как сегодня, возле тюрьмы. И не запускай фейерверков.

— Амадей, послушай…

— Не надо спорить. Я знаю, кто ты такая. Остается только надеяться, что Бонапарт не так догадлив.

Затем, усталый и опустошенный, он ложится спать. Я еще какое-то время играю, чтобы отвлечь его от грустных мыслей и воспоминаний. Когда он начинает дышать ровно и глубоко, я откладываю гитару. Я смотрю в темноту за окном и думаю.

Думаю про Амадея и про все, что он рассказал. Как у него на глазах казнили его родителей, как ему пришлось уехать из дома и сменить имя. Как он больше не может писать музыку. Думаю про Алекс. Про ее последнюю запись в дневнике. Такую сумбурную, незаконченную, в пятнах крови. Спрятанную в футляр, видимо, перед самым приходом стражников. Или перед смертью. Я слышу голос герцога Орлеанского, могущественного и самоуверенного, который говорит ей: ничто не меняется, этот мир всегда будет жесток и бессмыслен. А потом я слышу ее собственный голос, тихий и чистый: Я верю, в вас есть храбрость и доброта!..

Я достаю из-под кровати сверток Фавеля, разворачиваю его на столе и по очереди складываю ракеты в пустой гитарный чехол. Застегиваю его, беру из рюкзака коробок спичек и тихонько выхожу в ночь.

Небо затянуто тучами. Звезд не видно.

— Так вот зачем все это нужно, да, Алекс? Вот зачем я здесь, — шепчу я в темноту. — Чтобы закончить твое дело.

Она не может мне ответить. Ее больше нет.

Я сижу на коньке крыши самого высокого дома на рю Шарло. У меня в руках ракета, и я пытаюсь разобраться, как она устроена. Вот эта вощеная штука и есть фитиль? Как бы не сорваться с крыши. Но зато это быстрый способ отсюда свалить. Куда быстрее, чем бежать шесть этажей вниз.

Я насаживаю ракету на стержень. Надеюсь, все Сделала правильно. Затем наклоняюсь вперед и вставляю стержень между черепицами. Зажигаю спичку и подношу пламя к фитилю. Он загорается, начинают сыпаться искры — но ракета никуда не летит. Просто торчит из крыши и искрит.

А ведь она набита порохом. Порохом!.. Сейчас он загорится, и взрыв разнесет эту крышу в клочья. И меня заодно.

Но тут раздается свист, и ракета уносится в небо. Надо же! Я наблюдаю, как ее яркий удаляющийся хвост прочерчивает линию в темноте. Потом я слышу грохот, и в небе надо мной происходит чудо — расцветает миллион мерцающих огоньков.

— Ха! — выкрикиваю я и от радости подпрыгиваю, из-за чего теряю равновесие и падаю на скат. Черепица подо мной трескается, и осколок, соскользнув, летит вниз. Я судорожно вцепляюсь в крышу и подтягиваюсь назад к коньку.

Руки так дрожат, что я едва могу зажечь спичку, но все-таки справляюсь и торопливо поджигаю следующую ракету. Надо успеть, пока не появилась стража.

Новый взрыв. Затем еще и еще. Фейерверки раскрашивают небо, разрывают ночь на части, уничтожают тьму.

Он это слышит. Я уверена. Даже каменные стены Тампля не заглушат такие звуки. А главное — он их видит. Я очень на это надеюсь. Видит — и понимает, что кто-то о нем помнит. Что он не один. Что сотни тысяч звезд рассеивают темноту — ради него.

Тогда, в самом конце, я взяла Трумена за руку. Сидя на корточках на дороге, в луже крови. Я отталкивала полицейских и держала его за руку. И, пока его взгляд не погас навсегда, успела увидеть свет в его глазах. Один последний раз.

Бенуа, что работает на кухне «Фуа», — отвратительный ушлый тип, каким Алекс его и описывала. Но мне нужно попасть в опечатанные апартаменты герцога, а вход через погреб охраняет Бенуа, мимо него не проскочишь.

— Давненько тебя не видно. Думал, ты наконец сбежала. Или подстрелили. Зачем вернулась-то?

Он тоже уверен, что я Алекс. Должно быть, мы с ней похожи.

— Забыла кое-что у герцога, — говорю я.

— Деньги вперед, — требует он.

— Нет, сначала ты меня впустишь.

— Деньги.

— Слушай, у меня нет сейчас денег. Но если впустишь — я их добуду.

Бенуа стоит на месте и чешет затылок, затем достает оттуда какую-то гадость и раздавливает между ногтями.

— Черт с тобой. — Он поднимает корзину с картошкой и протягивает мне. — Поставь на плечо. Вот так. Чтобы лица было не разглядеть. А теперь иди за мной и помалкивай.

Он быстро ведет меня через кухню «Фуа», воровато озираясь на ходу. Повар что-то кричит поваренку. Двое подручных раскатывают тесто. Другие чистят устриц, нарезают овощи и ощипывают кур.

— Не отставай, — рычит Бенуа, делая вид, что я посыльный. — Да не туда! Сюда, болван ты эдакий!

Никто не обращает на нас внимания. Так мы проходим через всю кухню, потом сворачиваем направо и спускаемся по каменной лестнице. Я еле успеваю за Бенуа. Наконец мы оказываемся в большой и прохладной, как пещера, комнате, среди корзин с фруктами и овощами.

— Ставь вон туда, — говорит он. — Да поживее! Мне надо возвращаться.

Я ставлю корзину, и он снимает со стены фонарь и протягивает мне.

— Вернешься без денег — вызову стражу! Скажу, что ты интересуешься опечатанной собственностью. Мигом угодишь за решетку.

Я понимаю, что он не шутит. Как только я подошла к нему во дворе, он спросил: сколько? Я пообещала луидор. Надеюсь, мне удастся его добыть.

— У тебя ровно час, — предупредил он. — Я буду ждать.

Он поднимается по лестнице и исчезает.

Я ухожу в глубь темного погреба, мимо мехов с вином и пыльных бутылей. Понятия не имею, куда идти. Но не могла же я сказать об этом Бенуа. Он-то думает, что я Алекс, а она знала дорогу. Спускаюсь по очередной лестнице в еще более просторный и холодный погреб. Прохожу мимо ящиков с рыбой, устрицами и мидиями, разложенными на льду, мимо корзин с яйцами и разделанных туш. Дальше лестница ведет меня наверх и упирается в небольшую дверь. Толкнув ее плечом, я делаю еще шаг — и озираюсь.

Судя по всему, это бывшая кладовая. Стены каменные, с потолка свисают страшноватые крюки. Отсюда я выхожу в огромное помещение, где, по-видимому, располагались кухни герцога Орлеанского, — здесь поместился бы целый дом. Сводчатые каменные потолки, бескрайние столы, печи размером с автомобиль. Должно быть, при герцоге тут бурлила жизнь, но теперь тихо и пусто. От моих шагов разносится эхо.

Дворец в миниатюре — так Алекс описывала его резиденцию. Здесь столько комнат и этажей, а у меня всего час, чтобы отыскать наворованное Алекс добро. Сегодня я встречаюсь с Фавелем. Он принесет новые ракеты, но он мне их не отдаст, если приду с пустыми руками.

Я не послушала совета Амадея — не рисковать. Только и делаю, что рискую. Позавчера я отправила в ночь половину ракет Фавеля, вчера остальные.

— Ну давай, Алекс, куда дальше? Если не уложусь в час, Бенуа вызовет стражников, и они превратят меня в отбивную. Мне нужно что-то найти. Деньги, побрякушки, что угодно. Где искать?

Разумеется, ответа нет. И я двигаюсь наугад — через кухни в столовую. Видно, что когда-то все здесь утопало в роскоши, но теперь стол расколот, зеркала разбиты, картины изрезаны. Я мечусь по пустым комнатам, заглядываю под шкафы, на каминные полки, за статуи.

Одна из комнат — огромная, с золочеными арками и нимфами на расписном потолке. Бальный зал? Я замечаю бледно-голубую ленту на полу, засохшие розы на каминной полке и сломанную виолончель, притулившуюся в углу. Прищурившись, стараюсь представить здесь герцога и его свиту. Вот они, танцуют и смеются — женщины в шелках и кружеве, с напудренными лицами и красными губами, мужчины в париках и белых чулках. Блики свечей играют в хрустальных бокалах, в бриллиантовых серьгах, в рубиновых перстнях. Все украшено розами. Пахнет духами. Слуги разносят блюда со сладостями.

Внезапно музыка смолкает, и все гости поворачиваются ко мне. Их глаза блестят. Они улыбаются, но улыбки не добрые и приветливые — а голодные. Кто-то манит меня рукой. Я перестаю щуриться и широко открываю глаза. Видение исчезает, Остается только пыль, медленно кружащая в лучах света из незашторенного окна.

Я выхожу из бального зала и оказываюсь в небольшой столовой. Удивительно, но я узнаю это место. Сюда герцог притащил Алекс, когда она пыталась украсть его кошелек. Здесь он кормил ее ужином и поил вином. Здесь обрезал ей волосы и сделал ее своей шпионкой.

— Ну, помоги же мне, — бормочу я. — Дом слишком большой. Мне и недели не хватит, чтобы его обыскать. Помоги!

И тут до меня доносится запах гвоздики. Он такой отчетливый и такой неожиданный в пустой растерзанной комнате. Алекс здесь. Она — тень в зеркале. Пепел за каминной решеткой. Легкий ветерок, что проносится мимо, — это ее прозрачный дух. Следую за ним, прочь из столовой и дальше, по коридорам, вверх по лестницам, — пока не оказываюсь в тусклой маленькой комнатке под самой крышей. Выцветшие занавески, смятая постель, стол, стул, камин в углу. Здесь она жила.

Я начинаю искать и обшариваю все — смотрю под кроватью, за занавеской, стягиваю на пол тощий матрас и раздираю его, чтобы проверить, нет ли чего внутри, даже встаю на четвереньки и пытаюсь приподнять половицы. Наконец заглядываю в камин — вдруг увижу там расшатанные кирпичи. Но ничего не нахожу.

— Куда ты все спрятала, Алекс?

Вместо ответа из дымохода доносится птичий щебет: видно, воробьи свили там гнездо. Раздается тихое царапанье коготков о камни, снова щебет, потом в камин сверху сыплется сажа, и что-то вылетает оттуда мне в лицо. Хлопают крылья, и маленькие лапки вцепляются мне в волосы.

Я вскрикиваю и отмахиваюсь, а птичка взмывает надо мной и приземляется на каминную полку. Это воробей с темными блестящими глазками. Я вижу, как у него в груди бьется крохотное сердечко. Он что-то сердито выкрикивает.

— Ладно, не шуми, — говорю я.

Осторожно, чтобы не напугать его, подхожу к окну. Воробей отряхивается от сажи и смотрит на меня, наклонив головку.

— Давай, — говорю я, открывая ему путь на волю. — Лети отсюда.

Он не шевелится.

— Ну, маши крыльями! Улетай, воробушек…

Воробушек!

Я бросаюсь к камину, убираю решетку, встаю на колени и пытаюсь засунуть голову в дымоход. Вижу небо, больше ничего. Тогда я возвращаюсь к своему рюкзаку, достаю фонарик и снова лезу в камин. Луч стал слабее, но его хватает, чтобы осветить внутренности дымохода.

Ничего, кроме сажи. Но наверху, довольно высоко, виднеется что-то странное, будто сажа в одном месте чуть темнее.

Я поднимаюсь на ноги и силюсь дотянуться, но плечи мешают. Отложив фонарик в сторону, я складываю руки над головой, словно ныряльщик, и еще раз пытаюсь втиснуться в дымоход. Ну, еще немного! Точно, есть какая-то ниша. Я встаю на цыпочки, вытягиваюсь в струнку, и мне наконец удается нащупать твердый предмет. Кажется, коробка? Я хочу придвинуть ее к краю, но вместо этого только заталкиваю глубже. Тогда я опускаюсь, подтаскиваю решетку и встаю на нее. Без фонарика ничего не разглядеть. Пока я торчу здесь, стиснутая со всех сторон, меня посещает жуткая мысль: что, если я застряну? Тогда кричи не кричи, никто даже не услышит.

Ничего, уговариваю я себя, еще чуть-чуть. Я снова поднимаюсь на цыпочки и ощупываю полость. Рука ложится на коробку, и я ее выталкиваю. Мне на голову сыплется сажа, а следом падает и коробка, и я вылезаю из камина с ней в обнимку.

Коробка расписана драконами и цветами. На бумажной этикетке адрес парижской чайной лавки. Я снимаю крышку. Внутри около дюжины золотых монет, два перстня с бриллиантами, три изумрудных браслета — правда, они здорово смахивают на подделки, — золотые часы на цепочке, серебряная табакерка, несколько рубиновых пуговиц и мешочек с гвоздикой. Не сокровища Али-Бабы, но сойдет.

Я перебираю монетки, смотрю на свет сквозь камень на перстне и заглядываю в табакерку. Про воробья я давно забыла, но тут он вдруг начинает на меня чирикать.

— Чего тебе? — спрашиваю я.

Мигнув, он вылетает в окно и исчезает из виду.

Черт, а ведь мне тоже пора. Бенуа дал мне всего час. Нужно вернуться в погреб, пока он не вызвал стражников.

Я достаю из коробки луидор, а остальное рассовываю по карманам куртки, в сапоги, в белье. Затем отрываю кусок занавески, обвязываю им коробку и затягиваю тугой узел. В Бруклине у меня отбирали карманные деньги столько раз, что я сбилась со счета. Украшения и айпод тоже отбирали. Я теперь издалека узнаю подонков. А Бенуа — подонок.

Я зажимаю коробку под мышкой и спешу обратно — вниз по лестнице, по коридорам, пробегаю огромные пустые кухни и наконец толкаю потайную дверь в погреб «Фуа».

Бенуа уже поджидает меня.

— Где тебя носило? — шипит он, преграждая мне путь.

Я протягиваю ему луидор. Его свиные глазки блестят от жадности и оценивающе рассматривают сажу на моем лице и на одежде.

— Гони остальное, — требует он.

— Что остальное?

— Остальное золото. И что там у тебя еще..

— Ничего, только бумаги.

Он выхватывает у меня коробку.

— А ну, отдай! — кричу я и делаю вид, что страшно хочу ее вернуть.

Он отталкивает меня и поворачивается спиной, как я и рассчитывала. Пока он возится с узлом, я бросаюсь бежать — вверх по лестнице, потом через кухню, где повар все еще распекает поваренка. Один из подручных удивленно смотрит на меня, но я выбегаю во двор раньше, чем он успевает открыть рот.

Прохожие на улицах больше не пялятся — наверное потому, что я теперь такая же грязная и вонючая, как все. Я перехожу с бега на шаг. В какой-то момент набираюсь храбрости и оглядываюсь на «Фуа». Погони нет. Я поднимаю глаза на верхние окна Пале. Вечером Бенуа полезет туда, это стопроцентно. Будет ковыряться кочергой во всех дымоходах по очереди.

Но сокровищ Алекс и след простыл. Как и воробушка.

А я скоро буду стоять под колоннадой. Ждать Фавеля.

Жаль, что здесь не работает мобильник! Нет, я бы не стала звонить в «911», чтобы меня срочно спасли из восемнадцатого века, хотя искушение было бы велико. Я позвонила бы Натану и сказала: «Натан, прикиньте, я тут в восемнадцатом веке, и здесь Генделя играют на инструментах восемнадцатого века музыканты восемнадцатого века — в залах восемнадцатого века. Это так круто, Натан! Это пронзает насквозь, прямо как Алекс писала. Переиначивает само биение твоего сердца».

Потом я бы отставила трубку в сторону и дала ему послушать. Вот эти самые звуки. Эту самую музыку. У него в глазах стояли бы слезы — я в этом уверена. Потому что я тоже плачу.

Мы сейчас в каком-то доме в Сен-Жермене, на очередном балу жертв, — играем за деньги. Амадей взял меня с собой, чтобы я заменила заболевшего музыканта. На мне старая рубашка Амадея и его же камзол со штанами, а волосы завязаны в хвост. Он обсыпал меня густым слоем пудры и объявил всем, что я его друг из провинции.

— Хозяина зовут Ле Бон. Ему нравятся Люлли и Бах, а ты отлично их играешь, — сказал он мне.

И вот я сижу с гитарой на колене, а остальные музыканты играют «Волынку» из второй сюиты «Музыки на воде». Звенящие струны сливаются в сплошную стену звука. Духовые выкладываются так, что у дома вот-вот сдует крышу. Барабан ухает со всей дури, а клавесинщик лупит по клавишам как маньяк. Это потрясающе.

Стихают последние ноты — они кажутся мне особенно прекрасными, потому что я никогда в жизни их больше не услышу. Их невозможно поймать и удержать. Невозможно вернуть.

Публика аплодирует. Кто-то просит менуэт, и мы — скромный оркестрик всего из двадцати музыкантов — исполняем заказ. На этот раз я тоже играю. Партнеры встают друг к другу лицом. Мужчины кланяются, женщины приседают в реверансе. Здесь никто не соблюдает сумрачный республиканский дресс-код. Женщины одеты в платья из ярких шелков, а мужчины — в расшитые цветные камзолы.

— Люди прятали наряды по чердакам, пока у власти был Робеспьер, — объяснил Амадей, когда мы только приехали.

Сюрное зрелище. У каждого на шее красная лента. В начале танца партнеры начинают сближаться, а затем вдруг резко кивают или, скорее, дергают головой — изображая, что она отрублена. И так минут десять. После менуэта объявляют перерыв: мы играем уже два часа кряду, пора перекусить и размяться.

Я подхватываю куриную ножку с накрытого стола и устраиваюсь в углу. Мимо меня прохаживаются женщины с глубокими вырезами. К их платьям и к несусветно высоким парикам приколоты миниатюры с портретами казненных близких. Такие же миниатюры стоят кое-где на столах. Напротив меня женщина ест клубнику. На ее подбородок падает красная капля сока. Мужчина, сидящий рядом, наклоняется и выпивает эту каплю. На шелковой обивке стула дрыхнет вонючий терьер. Какие-то девушки смеются, пряча лица за веерами.

Кто-то мочится в уголке, пролетевший через комнату попугай роняет дерьмо ему на плечо. Хозяин гонится за птицей, размахивая клюкой, и кричит:

— Мальволио! Ах, разбойник!

Пока я сидела с остальными музыкантами в конце огромного зала, все казалось сияющим и праздничным, но сейчас я вижу гостей вблизи — и замечаю оспяные рубцы под пудрой, вшей на париках. И — горечь в беспокойных взглядах.

— Великолепно! — бормочет кто-то рядом со мной. — Какая красота!..

Нет, это не красота, а кошмар. К исходу вечера люди все больше напоминают танцующих марионеток или заводных кукол, заплутавших во времени.

К часу бал заканчивается. Музыка стихает, исчезают красные ленты. В дверях слышны вздохи, поцелуи и обещания встретиться вновь. Все тихо расходятся, растворяясь в темноте ночных улиц.

— Пойдемте в «Фуа», — предлагает Амадей мне и еще двум музыкантам, что вышли вместе с нами.

Мне нужно от них отстать. Я уже успела встретиться с Фавелем, отдала ему табакерку, кольцо и шесть луидоров, и теперь под нашей с Гюго кроватью лежит очередной сверток. Я собираюсь вернуться за ним, чтобы затем подняться на крышу дома неподалеку от Тампля.

— Так ты с нами? — спрашивает Амадей.

— Нет, вы идите. Увидимся в следующей серии.

— Где-где увидимся?

— Я вас потом догоню.

Он хмурится.

— Куда ты собралась?

— У меня свидание.

— И с кем же?

Я не успеваю ничего соврать: Стефан, один из музыкантов, меня опережает.

— Как думаешь, Амадей, сегодня тоже будут фейерверки? — спрашивает он. За его локоть цепляется пьяная девица, которую он представляет как мадемуазель д'Арден.

— Фейерверки! Как это великолепно! — Мадемуазель начинает глупо хихикать.

— Я слышал, это для юного принца, — говорит Стефан.

— Огни в честь маленького узника! Как это трагично! — восклицает его спутница. — И как романтично!

— Ничего в этом нет романтичного, — вскидываюсь я. — Он умирает там в жутких страданиях.

— Что за глупости! — теряется мадемуазель. — За мальчиком хорошо присматривают, а скоро и вовсе отпустят!

— Неужели? Это вам кто сказал? — спрашиваю я.

Она неопределенно взмахивает рукой.

— Ах, я уже не помню. В газетах читала или слышала от соседей… Но откуда-то я это точно знаю!

— Друзья, друзья, — вмешивается Стефан, — сейчас важно только одно: жизнь налаживается! Террор закончился. Весь ужас в прошлом. Нам больше нечего бояться.

— Вам всегда будет чего бояться, — усмехаюсь я.

— Это правда, — соглашается второй музыкант. — Один безумец свержен — появится другой! Максимилиан Робеспьер мертв, как и Марат, и Сен-Жюст, и Эрбер. Но другие живы — и ждут своего часа. История полна властолюбивых чудовищ. Из-за таких, как они, страдает сейчас безвинный мальчик.

Я вспоминаю другого мальчика и другого Максимилиана. «Я — Максимилиан Эр Питерс! Я неподкупен, неумолим и несокрушим!.. Грядет революция, дети мои! Грядет революция!» — так он кричал. Вспоминаю других обитателей Темплтона. Несчастные, обездоленные люди. Я проходила мимо них каждый день не замечая, ни минуты о них не задумываясь. А потом стало слишком поздно.

Я думаю о том, как друзья Амадея развлекаются по ночам замысловатыми танцами и заумными беседами, прячась от мира, в котором медленно умирает беспомощный ребенок.

И я говорю им:

— Проблема не в таких, как Робеспьер или Марат. Проблема в таких, как мы с вами.

Все молчат.

— Ладно, пока, — говорю я и ухожу в темноту.

Возвращаясь назад к Амадею, я реву. Я обожгла руку — но реву я не от боли. Мне страшно, что ожог слишком серьезный и я не смогу больше играть на гитаре.

Последняя ракета сегодня почему-то никак не взлетала. Я ее выдернула, не обращая внимания на пламя, и сбросила вниз, пока она не взорвалась прямо передо мной.

Когда я сползла по скату конюшни, по улице уже бегали стражники. Чтобы забраться с ракетами наверх, мне пришлось лезть на дождевую бочку и карабкаться по сточной трубе. Спускаться оказалось проще: я просто съехала на заднице, а потом юркнула в конюшню и спряталась в одной из колясок. На сиденье лежала черная шкура, и я и накрылась ею, вжавшись в пол. Снаружи было темно, и шкура сливалась с тенями. Это, видимо, меня и спасло, потому что, когда стражники заглянули в окно коляски — я слышала, как они подходили, — они меня не заметили.

Я лежала так несколько часов. Рука пульсировала от боли, но я не смела пошевелиться и ушла только перед самым рассветом, когда стало ясно, что скоро придет конюх.

Амадей сидит за столом и что-то пишет. Когда я захожу, он поднимает взгляд и тут же замечает, что я держу правую руку за спиной.

— Как прошла ночь? — интересуется он.

— Волшебно, — отвечаю я, пожалуй, перебрав с жизнерадостностью тона.

— Стало быть, у тебя появился кавалер? И как?

— Лучше не бывает!

— Хорош собой?

— Ох, чувак, ты бы его видел.

— И, подозреваю, богат?

— Не то слово.

— А где он живет?

Пока я придумываю ответ, Амадей хватает меня за обожженное запястье, и я вскрикиваю от боли.

— Как странно. Если бы я не знал, что ты ходила на невинное свидание, — ей-богу, поклялся бы, что от тебя разит порохом. Наверное, твой кавалер — солдат? Нет?.. Тогда, должно быть, он торгует оружием! Тоже нет? Постой-постой, дай я угадаю… Ага, он делает фейерверки!

— Отпусти! — кричу я. — Отстань!

Он отпускает меня, но не отстает.

— Генерал Бонапарт — человек суровый, — продолжает он. — И, насколько мне известно, он фейерверки не жалует.

Я молчу и прижимаю к груди пылающую руку.

— Вижу, ты ищешь смерти, — произносит он. — И знаешь что? Раз ты ее так жаждешь, я устрою вам встречу.

И он снова хватает меня за руку. Я вою, но он тащит меня за дверь и вниз по лестнице, на улицу.

— Поторапливайся, — говорит он. — Это лучший театр во всем Париже. Мы должны занять места в первом ряду!

— Амадей, пожалуйста, отпусти меня.

— И не подумаю, — отвечает он, дергая меня за собой.

— Куда мы идем? — жалобно спрашиваю я.

— На плас дю Трон, — отвечает Амадей и внезапно останавливается. — О, слышишь? Вступительная увертюра.

Я не слышу ничего, кроме криков.

— Осталось немного. Идем же.

Я иду — а что делать, когда он держит меня мертвой хваткой.

Мы поднимаемся по рю Шарло и минуем Тампль. Кругом полно людей в каком-то праздничном настроении. Они смеются, обнимаются, распевают песни. Амадей протискивается сквозь толпу, мимо мальчишек с газетами и девчонок, продающих пирожные. Мы почти вышли на площадь, но я по-прежнему не понимаю, зачем все собрались.

Он затаскивает меня в дверь под вывеской «У Дюваля». Кажется, это какая-то харчевня.

— Я знаком с хозяином, — говорит он. — Всего за франк он пустит нас на крышу.

Мы поднимаемся на чердак. Амадей тащит меня за собой к слуховому окну. Мы выбираемся на крышу, и тут я вижу, зачем он привел меня и ради чего собралась такая толпа. В центре площади стоит гильотина.

— Черт побери, нет, — выдыхаю я.

Он улыбается и хлопает меня по спине.

— Черт побери, да! — возражает он. — Ты уже видела лезвие за работой? Кто этого не видел, в самом деле. Но мало кто подбирается так близко. С крыши Дюваля — лучший вид на это действо. За такое не жалко выложить несколько монет.

Толпа начинает реветь.

На площадь въезжает повозка. Она движется медленно, потому что люди не спешат расступаться. Они нарочно стоят на дороге, чтобы бросать грязью в осужденных. Толпа глумится над ними, осыпает их проклятьями и угрозами. Стражники даже не пытаются остановить издевательства.

— Там Фукье-Тенвиль, — поясняет Амадей. — По его приказу тысячи людей отправились на гильотину. Теперь его очередь. Он и его приспешники никого не щадили — и им тоже пощады не будет.

Повозка наконец доезжает до помоста. Я хочу отвернуться, но Амадей держит меня за плечи, и я вижу, как осужденные один за другим поднимаются по ступеням. Они растерянны и беспомощны. Надежда покинула их.

— Амадей, прошу тебя, я не могу на это смотреть. Просто не могу.

— Не можешь? А надо! Смотри внимательно, потому что тебе нужно запомнить, как себя вести. Сама скоро окажешься на их месте.

Осужденным обрезают волосы. Разрывают рубашки вокруг шеи. Каждого привязывают к узкой доске и затем опу скают ее так, чтобы невозможно было двинуть головой. После чего лезвие поднимается и падает. Голова откатывается. По адской машине хлещет кровь. Палач поднимает окровавленную голову из корзины. Глаза моргают. Рот будто кривится от боли. Потом черты застывают.

Тело швыряют на телегу, к доске привязывают следующего осужденного. И следующего. Женщины толпятся возле корзины и макают в кровь свои платки, чтобы потом продавать их как сувениры. От запаха крови и от гула ликующей толпы к моему горлу подкатывает тошнота. Те, кто сейчас злорадствует, еще совсем недавно были на месте тех, кто рыдает. Казалось бы, они могли извлечь из этого урок — да не извлекли. Я пытаюсь закрыть лицо руками, но Амадей заставляет меня смотреть дальше.

— Ну? — спрашивает он. Его голос дрожит. — Теперь отступишься?

Я перевожу на него взгляд. Он уже не злится. В его глазах больше нет жестокости. Он плачет.

— Отступишься? — повторяет он.

Я прислоняюсь лбом к его лбу.

— Нет, Амадей, — отвечаю я. — Не отступлюсь.

Обезглавили четырнадцать человек. Так он потом сказал. Я не видела. После третьей казни я потеряла сознание.

Сегодня восьмое июня тысяча семьсот девяносто пятого года.

Последний день жизни Луи-Шарля.

Глухая ночь. Темнота — хоть глаз выколи. Со стороны реки ползет туман, не видно даже звезд.

Я сижу на крыше церкви, чтобы довести до конца то, что не успела Алекс. Во время мессы я вошла в церковь и спряталась за старой гробницей. Переждала там, пока священник задувал свечи и запирал дверь, а затем достала фонарик, поднялась по винтовой лестнице на колокольню и выбралась на крышу.

Отсюда мне видна крепость Тампль. Я знаю, что там, внутри, умирает маленький мальчик по имени Луи-Шарль. Он совсем один. Кругом тьма. Он безумен. Он объят страхом и болью.

А жизнь идет своим чередом. Люди ложатся спать и видят сны. Храпят. Сгоняют кошек с кровати. О чем-то спорят. Плачут. Молятся. Этот мир не останавливается ни на секунду. Ни сейчас, в Париже, ни много лет спустя, в Бруклине. Жизнь продолжается как ни в чем не бывало.

И это невыносимо.

Мне хочется кричать, выть, разбудить священника и спящих людей в окрестных домах, взбудоражить всю улицу, весь город, заставить их слушать про Луи-Шарля и Трумена. Я хочу объяснить им главное про революцию. Хочу, чтобы они поняли: ничто не оправдывает гибель ребенка.

Ну, и что дальше? Если начать орать об этом прямо сейчас, с этой крыши, — что из этого выйдет?

Придут стражники, швырнут меня за решетку, и через день-другой моя голова скатится в корзину.

Так что я молчу. Я вытираю глаза и принимаюсь задело. Это единственное, что я могу.

Гитарный чехол сегодня очень тяжелый. В нем лежат ракеты. Я отдала Фавелю все, что у меня оставалось из сокровищ Алекс, и заказала ему такой фейерверк, какого Париж еще не видел.

— Вот. Две дюжины ракет Люцифера, — сказал он, передавая их мне. — Самые большие, самые лучшие.

Люцифер. Ангел утренней звезды. Сын зари. Пусть эти ракеты разгонят небесный мрак. Пусть превратят ночь в ясный день.

Две дюжины ракет.

Я провозилась слишком долго.

Когда я спускаюсь с крыши, сбегаю по крутой лестнице с колокольни и выбираюсь из церкви, улица уже кишит людьми.

Мужчины и женщины в ночных рубахах кричат и тычут пальцами в небо. Повсюду стражники. Они допрашивают всех подряд и приказывают людям расходиться по домам.

Я иду с опущенной головой, вцепившись в чехол. Как можно быстрее. Мне почти удается Скрыться, я уже сворачиваю за угол, когда меня окликают. Я делаю вид, что не слышу.

— Эй, ты! С гитарой! Я сказал, стой!

Рука стражника смыкается на моем запястье, он разворачивает меня к себе лицом.

— Документы! — требует он.

— Прости, гражданин, я оставил их дома.

— Кто ты такой? Как звать?

— Александр Паради, — отвечаю я.

— Что здесь делаешь?

— Я играл на гитаре. В кафе «Старый гасконец», что в конце улицы.

Его ноздри подергиваются. Еще бы. От меня несет порохом и дымом. Он требует, чтобы я открыла чехол. Внутри пусто. То есть почти пусто. Он хватает его, переворачивает и трясет. На землю сыплются бумажные фитили.

Я знаю, что сейчас будет.

— Не надо. Прошу вас, — шепчу я. — Послушайте, послушайте меня…

— Руки вверх! — приказывает он, наводя на меня пистолет.

Я качаю головой и начинаю пятиться. В детстве меня не водили в церковь, поэтому я даже молиться не умею. Мне некому вверить свою душу. Но я вспоминаю стих.

— Себя сгубил я дерзостью беспечной давным-давно; но вместе с тем…

— Руки вверх! — кричит стражник.

— …молитву о милости так искренне вознес с той ясностью, доступной только мертвым…

— Это последнее предупреждение!

— …что жизнь угасла, по себе оставив обломки жалкие, рассеянные всюду, мечты неясные. Вот и теперь блазнится цель моя.

Он спускает курок.

Я бегу.

У меня в боку застряла пуля.

По улицам и закоулкам, сквозь ночь, сквозь боль, — я бегу. Каким-то чудом мне удалось оторваться от погони. Стражник замешкался, пока звал товарищей на подмогу, и я затерялась среди людей, которые метались по улице, напуганные выстрелом. Я протолкалась сквозь толпу, свернула в переулок и через чей-то двор вынырнула на соседнюю улицу, где было пусто.

Я направляюсь на юг. К Пале-Роялю.

Кафе «Фуа» еще открыто. Люди едят и пьют. На кухне обычная суета. Я жду удобного момента в темном углу возле двери и при первой же возможности бросаюсь к погребу. Спешу по проход); мимо опустевших кухонь герцога, вверх по лестнице, сквозь гулкие комнаты, и, добравшись до столовой, падаю на холодный каменный пол.

Какое-то время я лежу не шевелясь, затем, набравшись смелости, ощупываю рану. Пуля прошла под ребрами. В темноте кровь на моих пальцах кажется черной.

Я закрываю глаза и пытаюсь собраться с мыслями. Что дальше? Куда идти? Денег нет. Ничего нет. Рюкзак и гитара остались у Амадея. С собой у меня только фонарик, который я успела спрятать в сапоге.

В коридоре — торопливые шаги. Наверное, стражник, больше некому. Сейчас он потащит меня на улицу, а я не могу сопротивляться. Нет сил даже встать и спрятаться. Поэтому я просто закрываю глаза и жду. Шаги все ближе. Кто-то вбегает в столовую и останавливается рядом со мной.

— Господи! Что ты натворила?

Я открываю глаза. Это Амадей.

— Прощалась с ним, — шепчу я.

— Безумица, безумица… — твердит он, опускаясь на колени. — Жива?

— Кажется.

— Тогда вставай скорее. Стража вот-вот будет здесь.

— Не могу…

Амадей помогает мне подняться на ноги, закидывает мою руку вокруг своей шеи и тащит меня практически на себе. Я стискиваю зубы, чтобы не закричать. Из раны сочится кровь.

— Уйдем через входную дверь, — говорит Амадей.

— Там заперто.

— Где-нибудь должен быть спрятан ключ, — отвечает он, не замедляя шага.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Зашел поужинать в «Фуа». Там почему-то все кричали и суетились — в зале, на кухне, на улице. Я спросил у Люка, что стряслось. Оказывается, Бенуа видел, что ты ранена и бежишь в погреб. Видно, смекнул, что ты Зеленый Призрак, и помчался за стражей.

— И ты бросился за мной?

— Да. Орал как можно громче, что поймаю Призрака и самолично оттащу к Бонапарту. Люк побоялся идти со мной — решил, что ты вооружена. Еще он сказал…

Дверь сотрясается от ударов. Кто-то ломится с топором — слышно, как летят щепки.

Амадей чертыхается.

— Придется идти назад. Держись!

Он тащит меня обратно по комнатам, запирая за нами каждую дверь на засов.

— У них же топор. Засовы их не остановят.

— Хотя бы задержат.

— На улицу нельзя. И в погреб тоже…

— Значит, наверх.

Тяжело дыша, мы спешим через бальный зал, кабинет, игорную комнату, столовую — и поднимаемся по лестнице. Моя куртка потяжелела от крови.

Снизу доносятся крики. Стражники уже внутри. Мы добрались до чердака. Амадей отпускает меня, и я тут же сползаю на пол. Он бегает по комнатам в поисках какого-нибудь тайного хода наружу. Я сижу, привалившись к стене, и слушаю, как одна за другой трещат двери под ударами топора.

Амадей возвращается.

— Ничего не нашел… Отсюда нет выхода.

Он бьет себя руками по лицу, мечется из стороны в сторону, потом снова поднимает меня и тащит в первую попавшуюся комнату. Это комната Алекс.

— Полезем через окно на крышу, — говорит он. — Ты ведь отлично лазаешь по крышам?

— Амадей, я не могу. Спасайся сам.

Но он не слушает меня. Он уже открывает окно и высовывается наружу.

— Кажется, нам повезло, — сообщает он и выволакивает меня на опоясывающий здание узкий балкон под самой крышей. Мы крадемся по нему до угла, потом сворачиваем. Под нами уже не улица, а двор. Внизу полно людей, но они нас не замечают — во всяком случае, пока. Амадей встает на четвереньки и заставляет меня сделать то же. Кажется, я вот-вот умру от боли.

Так, на четвереньках, мы ползем мимо темных окон и добираемся до соседнего крыла. Там такой же длинный балкон и такие же чердачные окна. В одном из них горит свет.

Я со стоном перепрыгиваю через балконную ограду. Амадей прыгает за мной. Мы крадемся туда, где увидели свет, и, на нашу удачу, окно приоткрыто. Амадей первым забирается внутрь. Девушка в ночной рубашке умывается над тазом. Увидев нас, она испуганно кричит. Мы не задерживаясь проскакиваем через комнату и бежим вниз по лестнице, которая приводит нас в темную ювелирную лавку.

Дверь на улицу заперта, но Амадей нашаривает на притолоке ключ. Вставив его в замочную скважину, он оборачивается и говорит:

— Держись за меня.

Вся левая сторона моей куртки пропитана кровью.

Мы выходим и запираем за собой дверь. Он прячет ключ в карман и быстро уводит меня во двор. Здесь куча людей уже сбежалась на крик из окна.

— Там Зеленый Призрак! — кричит Амадей, показывая наверх. — Он подстрелил моего друга, а теперь душит невинную девушку! Спасите ее, кто-нибудь!

Начинается переполох, люди тычут пальцами в окно. Из арки выбегают стражники, человек десять, все с ружьями наготове.

— Он убьет ее! — визжит какая-то женщина. — Спасите несчастную!

— Там Зеленый Призрак! — подхватывает мужчина. — Там, наверху! Скорее!

Один из стражников дергает дверь лавки, стучит, затем приказывает остальным ее выбить. Мы с Амадеем пробираемся сквозь толпу.

— Дорогу, дорогу! — кричит Амадей. — Моему другу нужен доктор! Покинув Пале, мы движемся на восток. Амадей хочет отвести меня к себе и позвать какую-то женщину, которая умеет обрабатывать раны. Но поздно — Сент-Оноре уже оцеплена стражниками.

— Амадей, туда нельзя. Оставь меня здесь.

— Я не брошу тебя на улице! — Он хватает меня под руку и тащит назад.

Я пытаюсь вырваться.

— Пусти. Больше не могу. Нет сил.

— Еще чуть-чуть, — уговаривает он. — Есть место, где тебя не будут искать.

— Что за место?

— Катакомбы. В них можно спокойно спрятаться.

О да. А также спокойно умереть.

Через церковь.

Через склеп.

Мимо трупов.

Амадей то волочет меня за собой, то несет на руках — по каменным ступеням, сквозь черные туннели, меж скорбными телами, в тусклом свете украденной в церкви лампы. Минуем белые каменные пещеры и углубляемся в недра катакомб. Наконец мы останавливаемся, и Амадей помогает мне сесть на пол у стены.

— Твой фонарь у тебя с собой? — спрашивает он, опускаясь на колени рядом со мной.

— Да.

Я достаю фонарик из сапога и включаю. Луч совсем слабенький.

— Я вернусь за тобой. Как только смогу. И приведу женщину, которая тебе поможет.

Я киваю, но не верю ему. Он и сам не верит.

— Если тебя будут допрашивать, скажи, что у меня был пистолет, — говорю я. — Скажи, что я целилась тебе в спину. Что тебе чудом удалось сбежать.

— Не поможет. Меня все равно бросят за решетку.

— Поможет. Все будет хорошо, Амадей. Придерживайся тритонов и ля минора. Обязательно. Ты очень нужен Джимми Пейджу. Без тебя он не напишет «Stairway» — и тогда мир будет не тот.

Стараясь сдержать стон, я наклоняюсь вперед и целую его в щеку.

— Спасибо тебе, — шепчу я и откидываюсь к стене.

Он поднимает лампу, собираясь уходить, но затем снова ставит ее на землю.

— Я сегодня писал музыку, — признается он. — Представляешь? Вышло неплохо. Лучше всех моих прошлых сочинений. Думаю, это будет концерт в ля миноре. Я написал его под впечатлением от фейерверков. В них есть свет. И надежда. Они — свидетельство того, что невозможное возможно.

— «Концерт фейерверков»… — Я улыбаюсь.

— Зачем ты это сделала? — спрашивает он. В его глазах стоят слезы. — Отдала свою жизнь просто так. Мальчик все равно умрет. Ты же всегда это знала. А теперь умираешь сама. Если я попадусь стражникам, мне тоже конец… И ради чего? Разве ты что-то изменила? Свет фейерверков не долго держится в темном небе. А мир сегодня так же бессмыслен и жесток, как и вчера.

Я помню эти слова. Ровно то же самое герцог говорил Алекс. И это последнее, что она записала в своем дневнике.

Меня накрывает огромная усталость. И слабость. Все вокруг меркнет. Но я вдруг начинаю смеяться. Смеюсь и не могу остановиться. Потому что я наконец понимаю, что хотела мне сказать Алекс. Я знаю ответ. Знаю, чем заканчивается ее дневник. Он заканчивается вовсе не кровавым пятном. Не смертью.

— Это правда мертвых, а не живых, — говорю я. — Мир все тот же, он бессмыслен и жесток, но я уже не та. Понимаешь? Я изменилась.

— Анди. Анди!

Голос доносится откуда-то издалека.

— Ну же, Анди, очнись.

Легко сказать.

— Вернись. Пожалуйста.

Кругом темно. Я страшно устала. И у меня раскалывается голова.

— Анди, ну давай. Смотри, я здесь, с тобой.

Я глубоко вздыхаю и открываю глаза.

— Виржиль!

— Черт, как ты меня напугала.

— Виржиль, меня унесло.

— Да я уж заметил.

— Нет, по-настоящему унесло, — говорю я. Мой голос звучит хрипло. — В восемнадцатый век, в Париж того времени… Я бежала по туннелю, искала тебя, но нигде не могла найти. Я споткнулась и упала. И потом какие-то чуваки… которые были с нами на Пляже… в общем, они помогли мне. Мы вышли в город, но это был другой Париж. И год был тысяча семьсот девяносто пятый.

Он смотрит на меня с растущим беспокойством, светит фонариком мне в лицо.

— Ты лоб расшибла, — замечает он. — Видно, потеряла сознание. Полезли всякие сны или глюки, что-то такое.

— Нет, Виржиль, это не глюки.

— Ну конечно. Железного Дровосека там не встретила?

— Это было, клянусь! — твержу я упрямо.

— Хорошо, хорошо. Только успокойся. Главное сейчас — выбраться из страны Оз. Летучие обезьяны все еще где-то рядом, а они недолюбливают предместных. — Он тянет меня за руку. — Стоять можешь?

Я пытаюсь для начала сесть, но боль не дает. Виржиль задирает мою куртку и качает головой. Под ребрами тоже кровь.

— Ладно, это только выглядит страшно, — говорит он, осматривая рану. — Вроде ничего серьезного, переломов нет.

Он светит фонариком вокруг. Из стен, пола и потолка торчат какие-то гнутые ржавые крепления.

— Кажется, раньше это был кабельный туннель, — говорит он. — Тебе повезло, что ты только поранилась, а не продырявила себя насквозь. Я и не знал про этот ход, на картах его нет. Где твои вещи?

Я озираюсь. Рюкзак валяется рядом. Гитара чуть поодаль. Виржиль тянется за ней и вдруг чертыхается.

— Что там?

— Колодец. Глубокий. Если бы ты не споткнулась — еще пара шагов и… Хотя и одного шага хватило бы.

Но я не сделала этого шага.

Я наконец сажусь и вижу, что у Виржиля с собой ничего нет, только фонарик.

— А твои вещи где?

— Надеюсь, что у Жюля. Я нашел их с Хадижой возле рю Ашерон, как раз за минуту до появления копов. Вроде им удалось сбежать.

Я помню рю Ашерон. Это довольно далеко от Пляжа. Он мог бы свалить вместе с остальными, раз уж он там оказался.

— Ты вернулся.

— Нет.

Нет? Значит, этот наш разговор тоже глюк, игра воображения?..

— Я и не собирался без тебя уходить. Давай-ка, вставай.

Он помогает мне подняться и обхватывает меня за талию, а я закидываю руку ему на шею. Обернувшись, я бросаю взгляд в колодец, куда чуть не свалилась. Он глубокий и темный, и в конце его нет света. На долю секунды я чувствую резкий запах гвоздики. Потом все проходит.

— Идем, — говорит Виржиль. — Пора наверх.

Первые несколько шагов даются мне тяжело. Но я больше не оглядываюсь.

Обратный путь оказывается долгим. Выйти той же дорогой, которой мы сюда попали, нельзя, потому что на Пляже до сих пор рыщет полиция. Мы слышали их голоса и видели отсветы фонарей.

Перед нами извиваются длинные туннели, выложенные костями и опутанные проводами, с колодцами на пути. Наконец мы добираемся до подвала заброшенного автозавода — к югу от бульвара Периферии в Монруже. Ржавая лестница выводит нас в заводской цех. Внутри все как в павильоне для съемок фильма ужасов. В полумраке громоздятся сломанные станки. С потолка свисают цепи. Пол завален шприцами, окурками и пивными банками. Вдоль одной из стен тянутся окна от пола до потолка, но стекол нет, рамы заколочены досками. Виржиль находит плохо прибитую доску, вылезает наружу, помогает мне, и мы выбираемся на заброшенную подъездную дорогу, покрытую выбоинами и трещинами. Вдоль обочины течет мутная речушка, в которой валяются покрышки и мятые тележки из супермаркетов. Дорога упирается в заводские ворота.

Всюду кучи мусора: куски затвердевшего цемента, ржавый холодильник, сломанный телевизор, выдранные с мясом автомобильные сиденья. Я подхожу к одному из сидений и опускаюсь на него. Виржиль садится рядом. Меня немного трясет, но голова больше не кружится. Свежий воздух обдает лицо приятной прохладой. Где-то вдали мерцают парижские огни.

Виржиль смотрит на часы.

— Сколько там? — спрашиваю я.

— Час ночи, — отвечает он и начинает рыться в карманах. — Куда я подевал телефон?

Надо же. По ощущениям прошло много дней, а выходит — чуть меньше часа. Но что это было? Неужели сон? Или меня так накрыло из-за таблеток? Или я слишком сильно стукнулась головой? Только одно я помню сейчас отчетливо: как стою у Эйфелевой башни и собираюсь подняться на самый верх. Я хотела убить себя, потому что не могла справиться с тоской. Это было несколько часов назад, но словно в прошлой жизни. Справлюсь ли я теперь? Знать бы.

— Виржиль, мне страшно. — Сама не ожидала, что скажу это вслух.

Он перестает тыкать в кнопки и откладывает телефон в сторону.

Наверное, сейчас спросит, чего я боюсь, а потом начнет объяснять, что на самом деле все в порядке и мои страхи иррациональны. Обычная реакция на чужие переживания. Но Виржиль грустно улыбается и говорит:

— Только психи не боятся. Мне вот страшно каждую ночь, когда я возвращаюсь домой на свой проклятый отшиб. Страшно, что кто-нибудь набьет мне морду, когда я выезжаю на работу и когда возвращаюсь. Страшно, что так и останусь на всю жизнь водилой и никогда не займусь музыкой всерьез. Страшно, что ты уедешь и я больше тебя не увижу.

Он снова берется за телефон, связывается с приятелем из таксопарка. Пока они разговаривают, он держит меня за руку и крепко ее сжимает. Мне все еще страшно, но я тоже сжимаю его руку. И наблюдаю за его лицом, пока он объясняет приятелю, где мы находимся, что это длинная история, но сейчас его подруге плохо, надо в больницу, и пусть он скорее приезжает. Наконец он вешает трубку.

Какое-то время мы просто сидим, держась за руки. Потом он тихонько начинает петь одну из тех песен, что мы играли на вечеринке, — «Му friends».

Я подставляю лицо ночному небу. Там черно. Но я вижу звезды.