Путь из Бедфорда он прошел пешком и когда майским утром пошел в Кэмбридж, солнце стояло еще совсем низко над горизонтом и в траве тускло поблескивали капельки росы. Все пожитки юного путника свободно умещались в стареньком мешке, который он нес на спине. Короткий поношенный свитер местами заметна полинял и сделался пятнистым, а длинные чулки кое-где протерлись до дыр. На голове юнца лихо красовалась шапка, натянутая до самых бровей и «увенчанная» бесхитростно торчащим вверх пером цапли. В руке он крепко держал дубинку с железным наконечником и поступь имел решительную. Хмурые глаза зорко всматривались из-под густых бровей в плоскую болотистую равнину. Не по годам широкие плечи, крепкие бедра и мускулы делали этого четырнадцатилетнего мальчика похожим на взрослого, хотя и низкорослого мужчину. Низкий лоб под белокурыми волосами придавал выражение силы еще детскому лицу, а припухлые губы были плотно сомкнуты и свидетельствовали о воле и целеустремленности. Впечатление ранней возмужалости усиливал мрачноватый, настороженный блеск, таившийся в сине-зеленой глубине глаз.

— Добрый день! — приветствовал мальчика какой-то бредущий в южную сторону старьевщик, которому, видать, очень хотелось завязать приятную беседу со случайным попутчиком.

Юноша ответил на приветствие низким ломким голосом и улыбнулся, показав два ряда крепких белых зубов.

— Куда путь держишь, малец? — спросил старьевщик, настраиваясь на праздную болтовню.

— Куда надо, — отрезал Саймон и ускорил шаги.

Отставший старьевщик что-то возмущенно прокричал, задетый высокомерием юнца, но тот не удостоил крикуна ни ответом, ни взглядом. Саймон — так звали мальчика — явно был не из числа любителей от нечего делать чесать язык.

…Но вот, наконец, и Монтлис, цель его пути, и Саймон застыл на миг перед подъемным мостом, оглядывая внушительный замок.

— Что вам угодно, юноша? — добродушно окликнул его оруженосец, прохаживающийся по мосту. — Здесь пещера Льва.

Проблеск улыбки мелькнул в темной глубине глаз Саймона.

— Я ищу Льва, — сказал он и ступил на мост.

— Ха-ха-ха-ха, — засмеялся оруженосец, загораживая Саймону путь. — Ищете Льва? Неужели? Да вас ему и на один зуб не хватит, славный вы мой малютка!

Саймон в упор взглянул в лицо развеселого стражника. Глаза мальчика сверкали гневом.

— Я ищу милорда графа, — сказал Саймон. — Прочь с дороги, братец.

Стражник хлопнул себя по бокам и весь затрясся от громового хохота. Пытаясь одолеть приступ смеха и немного придя в себя, он согнулся в неуклюжем шутовском поклоне.

— Милорда нет дома, — сказал он, потешаясь над Саймоном.

— Врешь! — вспылил Саймон. — И будешь за это наказан. А ну с дороги!

Не дожидаясь позволения, он, как угорь, скользнул мимо стражника и молнией пронесся по мосту. Скрывшись с глаз весельчака, Саймон приостановился — нет, не от нерешительности, а от незнания, что делать дальше. В раздумье он смотрел на большие ворота, открытые, но охраняемые солдатами, и хмурился, принимая решение. Принял — и вошел в ворота быстрым и уверенным шагом, но остаться незамеченным ему так и не удалось. Один из стражников внезапно окликнул Саймона, и тот, не оглядываясь, на ходу коротко бросил через плечо:

— По поручению милорда!

Стражник засмеялся, подумав, что это какой-то мальчик из кухонной прислуги, и вернулся к своим приятелям.

Тем временем Саймон поднялся по винтовой лестнице к двери, ведущей в замок, и здесь натолкнулся еще на нескольких стражников, которые не пустили его дальше.

— Ступай на кухню, малыш, — сказали ему.

Это взбесило Саймона, но он сохранил самообладание и ничуть не оробел.

— Я должен видеть милорда, — решительно возразил он.

— Это еще зачем, щенок?

И, не дожидаясь ответа, стражники принялись грубо выталкивать его прочь. Но Саймон увернулся от их рук и, отскочив в сторону, обрушил на плечи ближайшего к нему солдата свою дубинку с такой силой, что тот — крепкий и крупный мужчина — едва устоял на ногах.

Дело, впрочем, обернулось бы в конце концов для Саймона плачевно, не появись в эту минуту поблизости мальчик чуть младше Саймона. Темноволосый, в роскошном убранстве, прогуливаясь в сопровождении двух борзых собак, он приблизился к месту стычки, оставаясь надменным и безучастным ко всему, что его окружало.

— Прекратить! — приказал он.

Солдаты тотчас отпустили Саймона и расступились, а Саймон остался стоять на месте, скрестив на груди руки и обратив гной взгляд в сторону нарядного мальчика, которому повиновались стражники.

Мальчик подошел к Саймону, высоко подняв от удивления Лрони.

— Что это? — спросил он. — Кто это здесь дерется с нашими людьми?

Саймон шагнул навстречу мальчику:

— С вашего позволения, сэр, я ищу милорда графа.

Тот самый стражник, которому от Саймона достался удар дубинкой, собрался было что-то сказать, но тут же умолк, остановленный повелительным жестом темноволосого мальчика. А мальчик дружелюбно и поощрительно улыбнулся Саймону.

— Я Алан Монтлис, — сказал он. — Чего хочешь ты от моего отца?

— Я хочу, чтобы граф взял меня к себе на службу, — ответил Саймон, — а эти люди меня не пускают к милорду.

Алан Монтлис был, кажется, в нерешительности и ответил не сразу.

— Моему отцу новые люди не нужны, — произнес он, наконец, и снова умолк, теребя пальцами завитки своих темных волос. Потом, вдруг оживившись, заявил: — Что-то мне нравится в тебе. Иди за мной.

Саймон поклонился, сняв шапку, из-под которой высвободились густые прямые волосы, пролегающие поперек лба и спускающиеся сзади до самой загорелой шеи, и последовал за Аланом, не сводя с него пристального, острого, как клинок, взгляда, как будто бы оценивая своего провожатого и благодетеля. Этот взгляд и годы спустя приводил в замешательство врагов Саймона, даже самых могущественных из них. Алан, однако, ничего этого не замечал и шел себе, что-то еле слышно насвистывая на ходу. Через обширный выложенный камнем холл он повел Саймона в направлении арки со свисавшим сверху кожаным пологом. У этого полога Алан приостановился и снова заговорил с Саймоном — на этот раз полушепотом:

— Называй моего отца справедливым, — предупредил он Саймона.

— Фалк Лев, я знаю, — ответил он, и улыбка промелькнула на его губах.

— Он внушает страх, — сказал Алан.

— Я не боюсь людей.

На это Алан слегка усмехнулся и округлил свои карие глаза.

— Ты еще не знаешь милорда, — сказал он, отодвигая полог.

Они вошли в светлый зал, устланный коврами и циновками.

На стенах висело множество картин на библейские и исторические сюжеты. Посередине зала стоял стол, и хотя было только начало девятого утра, милорд уже завершил свой завтрак, состоявший из солонины с ломтями хлеба и большой кружки эля, и собирался встать, но пока еще оставался за столом, сидя в непринужденной позе в просторном кресле. Фалк Монтлис был гигант с выпуклой грудью и величавой осанкой, столь же белокур, сколь темноволос Алан. Одна рука Фалка, массивная, обильно поросшая волосами, покоилась поверх стола, вторую он держал за поясом своей длинной мантии. Воинственно торчала золотистая кудрявая бородка графа. Алан почти подбежал к нему и припал к коленям отца.

— Сэр, этот мальчик хочет говорить с вами.

Тяжелые веки со светлыми ресницами приподнялись. Милорд сначала взглянул своими маленькими голубыми глазками на сына, а потом перевел взгляд на Саймона.

— Знает ли он, что я не вступаю в беседу с каждым самонадеянным бродягой-молокососом? — сказал он. В его голосе нетрудно было услышать грозные нотки раздражения. — Убирайся прочь, любезный!

Саймон решительно шагнул к столу, крепко сжимая в руке свою шапку.

— Я не бродяга, милостивый милорд! И не заслужил, чтобы меня так называли.

Алан замер, стоя на коленях. Его испугала такая безрассудная отвага Саймона. Но граф Монтлис расхохотался.

— Ладно! Кто же ты тогда, птенчик?

— Я надеюсь, что настанет день, когда я стану таким же человеком, как и вы, милорд, — ответил Саймон. — Вот чего я хочу, потому я и пришел сюда искать себе службы у вас!

Монтлис запрокинул голову и снова от души расхохотался.

— И затем ты явился сюда, в логово Льва, не так ли? Чтобы он съел тебя на обед, мой петушок?

— Так говорили мне и ваши привратники, милорд, но живой я принесу вам гораздо больше пользы, чем съеденный.

— Правда? А что ты умеешь? Прясть шелк?

— Это и многое другое, милорд, — невозмутимо ответил Саймон.

— Ну-ну! Так что же еще? Стеречь моих гончих? Или тебе с ними не совладать?

Саймон презрительно выпятил нижнюю губу.

— Я пришел сюда затем, чтобы приручать всякую дичь, милорд!

Глаза Фалка загорелись. Он весело прихлопнул по столу ладонью.

— А знаешь, мне нравится твоя смелость, мой юный цыпленок! А умеешь ли ты отражать удары?

— Да, и наносить — тоже.

Милорд бросил на него насмешливый взгляд.

— Как нанес ты его моему стражнику?

Если Фалк и ожидал, что Саймон от этих слов придет в замешательство, то ожидания милорда не сбылись: Саймон в ответ лишь утвердительно кивнул. Милорд засмеялся.

— Какая дерзость. Ты почему шел через большие ворота? Разве тебе неизвестно, что вход на кухню с другой стороны?

— Я никогда не пойду к своей цели через черный ход, милорд. Я пойду прямо.

— И в самом деле, похоже, что так, — сказал Фалк. — Ладно, чего же ты хочешь от меня?

— Хочу быть вашим оруженосцем и сквайром.

Монтлис щелкнул пальцами, от души забавляясь настырностью мальчишки.

— Ты — и на коне! Это же блоха на верблюде!

Густые брови Саймона сошлись на переносице, и щеки мальчика залило румянцем.

— Я вырасту, милорд.

— Нет-нет. Очень уж ты мал. Сколько тебе лет?

— Четырнадцать, сэр.

— В самом деле, малыш! Ступай себе с Богом, я не нуждаюсь в оруженосцах.

Саймон не двигался с места.

— Тогда, сэр, сделайте меня своим пажем, пока я не вырасту как следует.

— Клянусь Богом, ты слишком многого хочешь. Я не делаю крестьян моими пажами.

— Я не крестьянин.

— Ха! А кто же ты?

— Такой же знатный человек, как вы, сэр!

— О Матерь Божья! И как тебя зовут?

— Саймон, милорд.

— Это имя. А дальше как?

Саймон — не без видимой досады — пожал плечами.

— Сам себя я называю Бьювэллет, сэр.

Полные губы милорда скривились.

— У тебя должно быть кольцо, — крикнул он. — Как твое настоящее имя, любезный?

— У меня их несколько…

— Стоп! Имя твоего отца!

Саймон ответил не сразу. Молча пожал плечами, поднял взгляд на Фалка и только потом сказал:

— Джеффри Мэлвэллет.

— Пресвятая Дева! Как же я не узнал это лицо! Значит, ты побочный сын Мэлвэллета?

— Так говорила мне моя мать, милорд.

— Кто она? Она жива?

— Она умерла четыре года тому назад, сэр. Ее звали Джеан, она служила в доме у Мэлвэллета. Но теперь это уже неважно.

— Так-так, — чуть склонив голову набок, смерил его взглядом Фалк. — Но какие у тебя доказательства?

— Кольцо, милорд. Небольшое такое.

— Покажи.

Саймон поднял руки к шее и снял со своей груди ленту, на которой висело золотое кольцо. Монтлис долго и внимательно разглядывал его.

— Как оно досталось твоей матери?

— Я никогда об этом не спрашивал, милорд. Мне все равно, чей я сын — Мэлвэллета или кого-то другого. Я тот, кем сам предпочитаю быть.

— Интересная философия! — Тут Монтлис вспомнил о своем собственном сыне, все еще стоявшем на коленях, и дал ему знак встать с колен и приблизиться.

— Что думаешь ты об этом, Алан? Перед нами еще один из своры Мэлвэллетов.

Алана это ничуть не огорчило.

— Мэлвэллет нам не друг, сэр, но мне этот мальчик нравится, — ответил он, небрежно облокотясь о стол.

— Он смел. Скажи мне, малец, где ты жил после смерти твоей матери?

— У меня, сэр, был общий дом с ее братом, резчиком по дереву.

— Так, а потом?

— Мне там надоело, и я пришел сюда, милорд.

— А почему не к отцу, маленький удалец?

Саймон снова передернул плечами.

— Его я уже видел, милорд.

Монтлис прыснул от смеху.

— И тебе не понравилось, как он выглядит?

— Совсем неплохо, сэр, но вас я тоже видел и о вас обоих я много слышал и знал.

— О, Святое Распятие! Выходит, я тоже тебе по нраву пришелся?

— Люди называют вас Львом, милорд, и говорят, что поступить к вам на службу и служить вам труднее, чем Мэлвэллету.

Фалк надул щеки.

— Да, это так. Ты предпочитаешь дела потрудней, не так ли, малыш?

— Они большего стоят, — подумав, ответил Саймон.

Фалк окинул его одобрительным взглядом.

— Ты, кажется, не такой, как другие мальчики. И не поленился же ты придти в мой замок. Может, уйдешь теперь?

— Я не затем пришел.

— Со мной поладить нелегко, — предостерег его Монтлис.

— Я не искал такого господина, с кем легко поладить.

— Ты думаешь заслужить у меня посвящение в рыцари?

Саймон вспыхнул.

— То, чего я добьюсь, должно быть заслужено мною самим, сэр. Я не ищу покровительства.

— За это ты мне нравишься еще больше. Будешь пажем у моего сына, пока я не найду тебе подходящего дела, да такого, чтоб досадить Мэлвэллету, смотри у меня! Надеюсь, ты доволен?

Саймон преклонил колени.

— Да, милорд. Я буду служить вам верно и хорошо, чтобы благодарность не стала для меня слишком тяжелым грузом.

Монтлис от восхищения хлопнул Саймона по плечу.

— Мудро сказано, мой славный птенец! А теперь иди. И ты, Алан, ступай с ним и вели переодеть его и накормить.

И началась служба Саймона у Фалка Монтлиса…

Из пажей Алана он стал пажем самого милорда Фалка, и его одеяние украшали теперь красный и золотистый цвета из герба Монтлиса. Он был чудо как хорош в короткой красной накидке, отделанной золотом и схваченной в талии кожаным поясом. Золотистые чулки, красные башмаки и красный берет, лихо сдвинутый набекрень — таков был наряд Саймона. На нем лежали многочисленные и сложные обязанности, и милорд Фалк ни в чем не делал ему ни малейших поблажек. Спать Саймону приходилось на жестком соломенном тюфяке у порога опочивальни Фалка, да еще рано вставать, а ложиться поздно. Он прислуживал милорду и его супруге за обедом, и каждое утро в десять часов Саймон занимал свое место на возвышении возле кресла милорда и неподвижно выстаивал все то время, пока милорд с гостями трапезничал, или отлучался, но только затем, чтобы выполнять поручения Фалка. Обязан он был выполнять поручения графини и Алана, и целыми днями, бывало, просто разрывался на части, носясь как угорелый, — только бы всюду поспеть.

Шло время, Саймон вырос, еще больше раздался в плечах и окреп так, что немногим удавалось одолеть его в борьбе, дальше и точнее послать в цель стрелу, чем это делал он. И мало кто мог выдержать его удар, устояв на ногах. Однако он совсем не был забиякой и имел нрав скорее даже добродушный. И все же порой, если кто-то пробуждал в нем вспышку холодной ярости, Саймон становился неукротим. В глазах его в такие минуты загорался огонь, заставлявший трепетать даже самых заносчивых и наглых недругов, просивших прошения и пощады, не дожидаясь, пока железные руки Саймона хотя бы коснутся их.

Саймону и самому доставалось немало тумаков и затрещин. Это случалось, когда милорд Фалк пребывал в дурном настроении (что бывало не так уж редко), но полученные удары не лишали Саймона хладнокровия и не пробуждали в нем мстительных чувств. Он смиренно сносил рукоприкладство Фалка, но не кротость и унижение были тому причиною. Это была горестная покорность сквайра или раба, несущего свой нелегкий крест под гнетом чужой превосходящей силы. Еще когда Саймон был пажем, сквайр милорда Ланселот с Черного Острова, надменно помыкал им. Как-то Саймон пропустил мимо ушей приказание Ланселота, и тот нанес Саймону удар, чуть не сбив его с ног. Однако, быстро придя в себя, Саймон обрушил на Ланселота град ударов. Ланселот, бывший на пять лет старше Саймона, покатился кубарем и вышел из потасовки, весь «украшенный» синяками. Узнав об этом происшествии, Фалк произвел Саймона в сквайры прямо в той комнате, где жил Ланселот. При этом Фалк уверял Саймона, что тот больше похож на него, чем Алан, собственный сын милорда.

Однако Саймон нечасто подвергался нападкам своей ровни. Его уважали за уравновешенность и рассудительность, считали настоящим мужчиной, ища его расположения и дружбы. Сам же он никогда и никому в друзья не набивался, не придавая особого значения тому, что думают о нем другие люди, и, казалось, ни к кому не питал теплых чувств, кроме, быть может, Фалка Монтлиса и Алана, к которому относился дружелюбно и в то же время немного насмешливо. Иногда Саймону доводилось видеть своего отца. Это случилось несколько раз, когда Саймон сопровождал Фалка в его поездках в суд, где разбиралось спорное дело между Фалком Монтлисом и Джеффри Мэлвэллетом о владении какими-то земельными участками. Было весьма сомнительно, чтобы Джеффри Мэлвэллет обратил на Саймона свое внимание, но однажды на суде в Бедфорде Джеффри, лениво осматриваясь вокруг себя, неожиданно заметил устремленный на него слишком уж пристальный взгляд пажа своего врага. Этот юнец сидел, опершись подбородком на руки и со спокойной наглостью уставившись на Джеффри, который смерил нахального пажа холодным взглядом, брошенным с высоты величия Мэлвэллета. Но когда их взгляды встретились, какой-то странный блеск в глазах Саймона заставил Джеффри Мэлвэллета сразу же отвернуться, и краска залила его щеки. Саймон же продолжал наблюдать за своим отцом. Нет, вовсе не из желания досадить, а просто потому, что Джеффри был ему интересен и хотелось получше рассмотреть, что за человек его отец. То, что Саймон видел перед собой, было недурно, но особого восторга не вызывало. Джеффри был рослый и стройный мужчина с мягким, вкрадчивым голосом, изысканно одетый и — если верить Фалку Монтлису — гордый и высокомерный, как сам Люцифер. В коротко стриженных волосах Джеффри уже виднелась проседь. У него были такие же, как у Саймона, глаза и такие же густые и прямые брови. А вот губы пухлые и мягко очерченные, совсем не такие, как у Саймона, и лоб гладкий. У Джеффри Мэлвэллета был еще один сын, тоже Джеффри, всего на два года старше Саймона, но Саймон его ни разу не видел.

Во взаимоотношениях между Аланом и Саймоном многое очень быстро переменилось.

Алан подпал под влияние Саймона и был предан ему. Саймон принимал эту преданность и покорность, отвечая на них ненавязчивым покровительством. Они часто играли вместе, и Саймон легко становился первым во всяком спортивном единоборстве, кроме самых безобидных и легких. Игра в шары чаще приносила успех Алану. Другое дело — мяч. Алан с грустью признавал, что ему далеко до Саймона, игравшего обнаженной рукой и наносившего удары с такой убийственной точностью и силой, что Алан охотнее уклонялся от мяча, чем посылал его сопернику ответным ударом. Менее искусным был Алан и в стрельбе из лука, и Саймон, не скрывая легкой насмешки, наблюдал за его тщетными усилиями получше натянуть тетиву, отчего юный Алан так раздражался, что промахивался еще сильнее, чем всегда. Саймон попробовал обучить Алана драться дубинкой с железным наконечником, осторожно пуская ее в ход, чтобы не причинить Алану вреда. Однако Алану, которого никак нельзя было упрекнуть в нехватке смелости, не по душе пришлась столь глубокая и примитивная забава, и обучаться этому искусству он не стал. Алан любил соколиную охоту, травлю дичи, был хорош в подвижных и веселых играх и умело фехтовал. Рыцарские турниры не очень привлекали его, он избегал участия в подобных развлечениях и, оставаясь в четырех стенах, охотнее бренчал на своей арфе и сочинял изысканные романсы, посвященные многочисленным дамам его сердца. Он рисовал, писал стихи и больше всего на свете любил песни трубадуров, сочиненные сто лет назад. Он был любимцем дам и в пятнадцатилетием возрасте уже волочился то за одной из них, то за другой в свите прочих вздыхателей. Саймону это не нравилось и казалось пустой тратой времени.

— Ты был когда-нибудь влюблен? — с томной грустью в голосе спросил как-то Алан Саймона.

Они сидели в комнате под крышей замковой башни, Алан был занят игрой на арфе, а Саймон прилаживал тетиву к своему новому луку.

Не отрываясь от дела, Саймон состроил презрительную гримасу.

— Любовь, любовь! Вечно ты об этом! Не был я влюблен и не знаю, что это такое!

Склонив свою красивую голову чуть набок, Алан прикоснулся к струнам. Тихо прозвучало несколько грустных аккордов. Темные глаза Алана засияли, он улыбнулся.

— Ты не знаешь, что такое любовь? Неужели нет такой девицы, которая волнует твое сердце?

— Нет. И ничего я этого не знаю, — ответил Саймон.

Алан отодвинул в сторону арфу и скрестил свои стройные ноги, приняв удобную позу. На нем была накидка из ярко-синего бархата с отделанными золотом длинными рукавами. Драгоценный камень, сверкающий в мочке левого уха, золотой перстень на пальце, усыпанный самоцветами золотой пояс, схватывающий накидку в талии — как отличалось это убранство от лишенной украшений длинной темно-красной мантии Саймона, высоких башмаков на его ногах… Саймон до сих пор гладко зачесывал длинные волосы от лба к затылку, хотя в моду уже вошла короткая стрижка. Ему было шестнадцать лет, и он уже достиг шести футов росту, имел мощные мышцы, атлетическую спину и железные руки, сильные, как у медведя. Рядом с изящным Аланом Саймон казался гигантом.

Затая улыбку, Алан пристально смотрел на Саймона.

— Мои сестры не так уж плохи на вид, — заметил он, смеясь одними глазами. — Элен, быть может, чуть миловиднее, чем Джоан.

— Миловиднее? — отозвался Саймон, по-прежнему не отрываясь от дела.

— Какая из них тебе больше нравится? — вкрадчиво спросил Алан.

— Не знаю. Никогда не думал об этом.

Саймон мельком взглянул на Алана, и вдруг по его лицу скользнула улыбка.

— Ты допускаешь, что одна из них должна волновать мое сердце?

— А они не волнуют? Ты не чувствуешь ни малейшего сердцебиения в их присутствии?

Саймон натянул новую тетиву, проверяя, хороша ли она.

— Сердцебиения? — переспросил он не сразу. — Какая чепуха! Мое сердце бьется, когда я попадаю стрелой в цель или укладываю соперника на обе лопатки. Или еще когда сокол на охоте нападает на добычу.

Алан вздохнул.

— Ах, Саймон-Саймон, неужели ты такой бессердечный и никогда не влюблялся?

— Говорю тебе, я не знаю, что такое — любовь. Меня это не волнует. Я думаю, все это выдумали чувствительные юнцы.

Алан засмеялся.

— У тебя не язык, а жало, Саймон!

— Если это заставило бы тебя проводить время, как пристало мужчине, а не вздыхать и стонать от любви, было бы совсем неплохо.

— Нет, я не согласен с тобой. Любовь — это все, она дороже всего на свете. Настанет такой день, когда ты поймешь, что я прав.

— Неужели? — съязвил Саймон.

Алан вздохнул.

— Саймон, что у тебя вместо сердца? Не глыбу ли гранита носишь ты в своей груди? Никто для тебя ничего не значит. И я тоже? И милорд? Ты никого из нас не любишь?

Саймон отложил в сторону лук и занялся стрелой.

— Ты похож на хныкающего младенца, Алан, — упрекнул он своего друга. — Чем бы ты хотел быть еще, кроме того, кто ты уже есть?

Алан протестующе простер к Саймону обе руки.

— Это не то, чем бы я хотел быть для тебя! — воскликнул он. — Я отдал тебе мою дружбу, а что взамен дал ты мне? Есть ли у тебя хоть искра дружеских чувств ко мне, Саймон?

Саймон между тем отобрал еще одну стрелу и, почти с нежностью проведя рукой по ее широкому оперению, задумался, глядя на Алана, отчего тот вскочил на ноги, и кровь бросилась ему в голову.

— Для тебя эта стрела дороже, чем я!

— Чепуха, — невозмутимо ответил Саймон. — Как расскажу я тебе о том, что чувствую, когда я сам себя не знаю?

— Мог бы ты сегодня покинуть Монтлис без всяких сожалений? — непременно хотел знать Алан.

— Нет, — сказал Саймон, — но однажды я сделаю это. Я в долгу за то, что нахожусь здесь, потому что за несколько лет научился многому, что необходимо мужчине. И я здесь счастлив, если тебе это угодно знать. Между тобой и мной установилась дружба, а между милордом и мной — согласие. И давай покончим с этой глупой болтовней.

Алан снова сел и обратился к своей арфе. На сей раз струны ее зазвенели резко и нестройно.

— Ты какой-то странный, Саймон, и холодный. Сам удивляюсь, отчего это я так к тебе привязан.

— Оттого, что ты слабохарактерный, — отрезал Саймон, — и оттого, что всякие нежности доставляют тебе удовольствие.

— Может быть, — пожал плечами Алан. — Ты-то во всяком случае не слабохарактерный.

— Нет, — спокойно сказал Саймон. — Я не слабохарактерный и никакой я не странный. Смотри, Алан, если сумеешь, натяни эту тетиву.

Алан вскользь взглянул на лук:

— Знаю, что не сумею.

— Мог бы сначала попробовать. Тебе ведь хотелось бы заслужить одобрение своего отца?

— Отнюдь нет. Я вовсе не собираюсь заслуживать его одобрение. Я не создан для таких утомительных забав. Скорее это ты должен попытаться заслужить его похвалу, потому что ты из тех, кого он любит.

Саймон поставил стрелу на указательный палец и удерживал ее в равновесии.

— Превосходно! Ну и что должен делать милорд со своей любовью? Не так уж много ее в его сердце.

— Ты так думаешь? — живо возразил Алан. — Я знаю, что он очень благоволит к тебе. Скоро, он наверное, посвятит тебя в рыцари.

— Я ничем этого не заслужил.

— Неважно. Он хочет этого, я полагаю. И еще он очень всерьез хочет выдать за тебя одну из моих сестер, если ты сам этого захочешь.

— Я на это не соглашусь. В моей жизни нет места женщине, и в моем сердце тоже.

— Но почему? Что за жизнь будет у тебя? — удивился Алан.

Глаза Саймона зажглись холодным светом и стали жесткими.

— Моя жизнь будет такой, какой я сам захочу ее сделать, — убежденно сказал он.

— И какой же?

— Когда-нибудь я скажу тебе об этом, — ответил Саймон почти весело. Потом собрал свои стрелы и удалился своим характерным тяжелым, но неслышным шагом. Алану в его поступи чудилось что-то звериное.

Фалк и вправду уделял Саймону больше внимания и заботы, чем своему собственному сыну. У Алана не было души льва, и с годами между ним и его отцом возникло отчуждение. Широким, необузданная натура Фалка, его размашистые и грубые манеры, все эти его судебные тяжбы утомляли Алана и вызывали в нем неприязнь, и точно так же утонченный вкус и изнеженность Алана служили мишенью насмешек Фалка и рождали в нем чувство сожаления. Фалк поставил Саймона на место своего сына и куда бы ни направлялся — брал Саймона с собой. Отнюдь не оберегая его от трудов и лишений, Фалк с восхищением наблюдал, как стойко переносит их его сквайр. Вот так постепенно, шаг за шагом росло между ними обоими взаимопонимание и усиливалась их взаимная привязанность, о чем они никогда не заводили речи, однако в этом-то и заключалась суть их взаимного уважения и согласия. Фалк не выносил ни рабской любви и покорности, ни слезливого восхищения своей персоной. Ни то, ни другое не было присуще Саймону. Прямой путь к сердцу Фалка прокладывали сила и бесстрашие. Саймон обладал и тем и другим. Случались между ними и раздоры, и тогда никто из них не уступал другому. Фалк бушевал, словно раненый буйвол, а Саймон стоял на своем, как утес, чего бы это ему ни стоило. В такие минуты отчужденный взгляд Саймона сверкал сдержанным, холодным гневом, непреклонную решимость выражали его плотно сомкнутые губы, а брови сходились и одну прямую линию над ястребиным носом.

— «Что имею, тем владею»! — громогласно заявил как-то Саймону Фалк, указывая на девиз своего герба.

— Я ничего не имею, однако владею! — отчеканил в ответ Саймон.

Глаза Фалка налились кровью.

— Раны Господни! — взревел он. — Ты мне бросаешь вызов, щенок дворняжки? Кнут по тебе плачет и темница!

— И я еще буду владеть, — ответил Саймон, скрестив руки на своей широкой груди.

— Умереть мне на этом месте, я приручу тебя, дикая кошка! — вскричал Фалк и замахнулся на Саймона сжатым для удара кулаком. Но гнев уже улетучился из его глаз, сменившись широкой ухмылкой, за которой последовал громовый хохот.

— Не имею, но еще буду владеть, — повторял он с наслаждением, — хо-хо! Не имею, но буду… ох-хо-хо!

Не переставая хохотать, Фалк хлопнул Саймона по плечу. Будь на месте Саймона какой-нибудь юнец не столь крепкого сложения, едва ли бы он удержался от такого бурного проявления дружеских чувств. Это было отпущение грехов, если даже не что-то еще более милостивое.

— Ладно, малый. Только делай то, что я тебе велю!

Столь милостивое позволение так же мало тронуло Саймона, как и предшествующая вспышка Фалка. Саймон упрямо тряхнул светлыми волосами:

— Нет, я пойду своей дорогой.

Гневные огоньки вернулись в глаза Фалка.

— И ты осмелишься не повиноваться мне?! — рявкнул он, сжимая своей гигантской ручищей плечо Саймона. — Да я могу переломить тебя, как тростинку!

Саймон спокойно выдержал острый, как клинок, взгляд Фалка.

— Я осмелюсь на все, — сказал он.

Рука Фалка на плече Саймона сжималась сильнее и сильнее, боль ручейками пробегала от плеча через грудную клетку. Саймон заставил себя не вздрагивать от этой боли и не морщиться.

И не отводить глаз под взглядом Фалка. Хватка на плече медленно ослабевала.

— Да, ты осмелишься, — сказал Фалк. — Так бы и переломил тебя о свое колено!

— Ломайте, — ответил Саймон, — но я все-таки буду владеть.

Фалк расхохотался и убрал руку с плеча Саймона.

— Иди, иди своей дорогой, щенок, раз уж твоя горячая голова мешает тебе слушаться меня.

Саймон хмуро взглянул на Фалка:

— Этого я, наверное, не сумею, — сказал он, — Не уверен.

Фалк опять расхохотался. Саймон положительно нравился ему.

Когда Саймону исполнилось семнадцать лет, он и по своей стати, и по способности к здравому размышлению был почти уже взрослым мужчиной. Тверже и определеннее стали черты его лица, еще более суровыми — надбровные дуги над глубоко сидящими сине-зелеными глазами, а губы утратили юношеские очертания вместе с прежней мягкостью. Он редко улыбался и никогда не разражался хохотом, как это было свойственно милорду Фалку. Смех Саймона был недолог и звучал сухо, слегка язвительно и быстро стихал, а улыбался он еще мрачнее, чем хмурил брови, если бывал сердит. Когда же бывал весел, его улыбка становилась лучезарной и по-мальчишески озорной.

Фалк считал его прирожденным солдатом и вожаком. Когда среди многочисленной челяди графа возникали ссоры, никто иной как Саймон умел охладить пыл самых задиристых буянов, в то время как суетливому начальнику стражи или управляющему это не удавалось. Порой стражники, становясь раздражительными и капризными в периоды долгого безделья, затевали между собой скандалы и, подогретые слишком обильными возлияниями хереса, вступали в опасные стычки. Но стоило только Саймону выйти к ним своей неслышной поступью и предстать перед ними, со свойственным ему холодным самообладанием усмиряя поодиночке самых расходившихся бунтарей — а это были не какие-нибудь сопляки, а бывалые солдаты, — и они с виноватым видом стояли перед ним навытяжку и кротко отвечали ми его строгие и четкие вопросы, чего и в помине не было, когда унять их пытался сам начальник стражи. Будучи в сущности почти мальчиком, Саймон умел самых отъявленных выпивох приводить в состояние смирения кающихся грешников. Достаточно было ему лишь раз в упор взглянуть на ослушника — и от неповиновения не оставалось и следа. Саймон очень скоро уразумел это и пускал в ход свое умение обескураживать, едва лишь в этом возникала необходимость. Что-то непреодолимо покоряющее было в его внешнем облике и в самом его появлении перед людьми, неуловимое ощущение власти и превосходства исходило от него, и люди исподволь уступали внушению непобедимой скрытой силы, таившейся в Саймоне. Монтлис угадал и нем истинного Мэлвэллета и, присматриваясь к Саймону, посмеивался про себя. Вскоре он поставил Саймона во главе своей стражи и не без удовольствия наблюдал за его жесткими, а порой и жестокими методами. Фалк старался ни в чем не проявлять своего покровительства собственному сквайру, стремясь выяснить, как тот будет утверждать себя в одиночку, без чьей-либо помощи. Саймон же и не домогался никакого покровительства и без особого труда доказывал, что по праву является сильнейшим. Когда он вмешивался в возникавшие ссоры, то вначале столкнулся с дерзкой наглостью и угрозами, переходившими в кулачный бой. Это продолжалось очень недолго. Подчиненные быстро уяснили себе, что их дерзость вызывает в Саймоне устрашающую ярость. Но всего убедительнее были сломанные ребра и вывихнутые челюсти у тех, кто осмеливался первым поднять на него руку. Вот почему очень скоро смутьяны сочли за лучшее отказаться от подобных забав.

Что же до наказаний и разрешения спорных вопросов, то все считали Саймона безжалостно суровым, но справедливым судьей и оттого никогда не жаловались на него милорду Фалку.

При всей его строгости и холодной неприступности Саймона уважали и верили в него. Недовольных становилось все меньше и меньше, тем более, что у Саймона с ними разговор был короткий. Свод его правил вызывал некоторые сомнения, а его указания и инструкции рождали у людей недоумение, но когда они постепенно разгадывали его замыслы, то находили их удачными.

Один стражник как-то повстречался с Саймоном на зубчатой стене замка и поделился с ним мучавшими его сомнениями. Среди стражников у бедняги был враг, покушавшийся на его жизнь, коварно подставив ему однажды под ноги свое копье. С тех пор желание отомстить обидчику стало непреодолимым. Что сделал бы Саймон на его месте, спросил стражник.

— Ничтожество! — резко сказал Саймон стражнику. — Умей постоять за себя.

— Но, сэр, если я ударю этого человека, как он того заслуживает, вы разгневаетесь на нас и арестуете за драку или даже прикажете высечь.

— Но ты зато отомстишь ему, — сказал Саймон и удалился, оставив стражника наедине с его раздумьями.

В скором времени этот стражник снова пришел к Саймону:

— Сэр, если я проучу своего врага и у нас выйдет ссора и драка, мы оба будем наказаны вами?

В ответ Саймон бесстрастно кивнул головой.

— Но если я побью его как следует, мне кажется, он больше не будет преследовать меня, — продолжал стражник.

— Это верно, — сказал Саймон.

— Я думаю, мне следует проучить его, — решил стражник и прямиком отправился выполнять свое решение.

В самом деле, между обидчиком и пострадавшим возникла ссора и потасовка, и Саймон посадил их обоих под замок на сутки. Но ни один из них не счел себя несправедливо обиженным и ни на что не жаловался. Саймон хорошо знал своих людей и командовал ими, как они того заслуживали. Правила, которыми он при этом руководствовался, были примитивны и грубы, но таковы были и сами эти люди. Саймон был настоящий, прирожденный предводитель, и ни у кого из его подчиненных не возникало на этот счет ни малейших сомнений.

Фалк, незаметно, но внимательно присматриваясь к делам Саймона, порой торжествующе посмеивался.

— Мальчик стал мужчиной! — говаривал Фалк, весь сияя от удовольствия и в восторге хлопая себя по бокам. — Впрочем, он всегда им был!

К тому времени, когда Саймон достиг семнадцати лет, обстановка в Уэльсе и на севере Англии накалилась. Это было в 1403 году, через четыре года после того, как на троне воцарился Генрих Болинброк, и всего несколько месяцев спустя после того, как бразды правления в Уэльсе взял в свои руки его сын Генрих Монмут. Принцу Уэльскому было всего шестнадцать лет, но он уже имел за плечами карательный поход против Оуэна Глендовера, мятеж которого юный Генрих подавил. И вот теперь Перси, грозный Хотспур вместе со своим отцом графом Нортамберлендом и дядей, графом Уочестером поднял на севере под своим знаменем новый мятеж против короля и был готов в ближайшее время идти маршем на соединение с силами Глендовера в Уэлс.

В июле государственные дела впервые прямо коснулись Монтлиса, несмотря на то, что Фалк, всегда готовый к боевым действиям, не спешил пока что покидать пределов своих процветающих владений и мучился сомнениями, решая вопрос, должен ли он вести своих людей на соединение с войском принца Уэльского на Марче или же нет. Эта неуверенность делала Фалка раздражительным, и он срывал зло на всем, что попадалось ему на пути или подворачивалось под руку. Саймон, однако, быстро сообразил, в чем причина раздражительности Фалка, но виду не подавал. Он молча наблюдал за развитием событий, и за его привычным спокойствием скрывалось горячее желание отправиться из тихого Монтлиса в Шрюсбери, где находился принц Уэльский со своим малочисленным войском и скудными припасами.

В начале месяца какой-то всадник во весь опор промчался через Кэмбридж и прибыл в Монтлис. Всадник был весь в пыли и очень утомлен, а бока его измученного коня заляпала пена. Тонкие ноги коня дрожали, когда, наконец-то, всадник остановил его перед мостом замка Монтлис.

— Именем короля! — прокричал всадник для тех, кто пожелал бы его услышать, двинулся через мост и, спрыгнув с коня, по винтовой лестнице, спеша и спотыкаясь, взбежал к входу в замок, откуда как раз в этот момент вышел Саймон, направлявшийся к учебным мишеням для стрельбы из лука.

— Именем короля! — еще раз произнес всадник, в изнеможении опустившись наземь. — Граф в замке? — спросил он Саймона.

— Да.

Саймон подозвал одного из стражников, подошедшего к измученному коню королевского герольда:

— Отведи коня на конюшню, Уильям, и присмотри, чтобы о нем там как следует позаботились. Входите, сэр, и следуйте за мной, — последние слова относились к герольду.

И Саймон повел его через просторный центральный зал, где в это время убирали посуду после недавнего обеда, туда, куда когда-то впервые привел его самого Алан. Все тот же кожаный полог закрывал дверной проем, и Саймон отодвинул его в сторону, давая дорогу гонцу.

— Милорд, — спокойно сказал Саймон, — к вам гонец от короля.

Видя, что гонец благополучно предстал перед графом, Саймон опустил полог и ушел по своим делам.

Когда Саймон вернулся, гонца уже не было, а Фалк громогласно призывал к себе своего сквайра. Саймон еще не успел перешагнуть порог замка, как до него уже донесся из зала львиный рык: это милорд выкрикивал его имя. Саймон, не ускоряя шагов, вошел в зал и увидел Фалка стоящим у основания винтовой лестницы и тщетно зовущим его. Алан сидел в большом кресле возле пустого камина, и Саймон сразу же заметил, что Алан чем-то взволнован и смущен.

— Вы звали меня, милорд? — спросил Саймон, неслышно ступая по выложенному камнем полу.

Фалк обернулся.

— Так ты здесь! Где был, щенок? А я тут кричу до хрипоты из-за него, несчастный ты дурень!

Саймон прислонил свой лук к стене.

— Я стрелял из лука, сэр. Что соблаговолите приказать?

— Стрелял из лука, вот уж, действительно, он стрелял из лука, — рычал Фалк. Внезапно его гнев сам собой утих. — Ладно, ладно, нам это умение пригодится, надо думать! Иди-ка сюда, Саймон, мой мальчик.

Саймон подошел к столу, и Фалк передал ему лист пергамента. Саймон не торопясь прочитал его от начала до конца, а милорд в это время весь сиял и притопывал ногами, ибо всему на свете предпочитал, кажется, уздечку боевого коня.

— Отлично, — произнес, наконец, Саймон. — Значит, мы отправляемся воевать. — Он вернул послание Фалку и нахмурился, озабоченный. — Мы можем подготовиться к выступлению за три дня, — добавил он, сохраняя полное спокойствие.

Фалк расхохотался, запихивая пергамент в свой пояс.

— Ах ты, маленькая хладнокровная рыбка. Или это такая мелочь, что король посылает мне предписание идти на соединение с ним в Шрюсбери?

— Нет, это очень важное дело, — ответил Саймон, — но я не стану суетиться и метаться, как угорелый. Это было бы глупо.

— Пресвятая Богородица! Почему? — спросил Фалк.

— Подготовиться необходимо как можно тщательнее, но и как можно быстрее. Тогда голова будет прочнее сидеть на плечах.

— Умница! — Фалк весь затрясся от смеха. — Эх, можно подумать, что ты побывал уже в доброй дюжине кампаний. Садись, мой Саймон, я должен с тобой посоветоваться. Взгляни-ка на нашего Алана. Цветущий юноша, не правда ли? Не беспокойся, Алан, я не намерен брать тебя с собой.

Алан вспыхнул от насмешливого тона своего отца.

— Неужели, сэр, мое место здесь? Я что же, останусь и не пойду с вами? — вскричал он.

— Из тебя выйдет отменный предводитель, — насмехался Филк. — Бледнеешь от каждого шороха, устаешь еще до начала дня. Оставайся с дамами, тебе это больше подходит, я думаю.

Алан в ярости вскочил на ноги.

— Это становится невыносимо, — закричал он. — У меня смелости не меньше, чем у тебя, и ты должен взять меня с собой!

— А я говорю, что ты еще слишком неопытен, — ответил Фалк. — Саймон — вот кого я возьму с собой.

Потом, видя, что Алан готов, кажется, полететь вслед за ним, Филк смягчился, стараясь унять гнев своего сына и загладить причиненную ему обиду.

— Нет-нет, Алан, успокойся. Я не хотел тебя обидеть. Ты еще слишком молод для трудного похода, зато сумеешь заменить меня.

— На это я скажу тебе…

Фалк вдруг обрушил свой кулак на стол с такой силой, что доски чуть не проломились от удара.

— Придержи язык! Что я сказал, то сказал! И сядь на место.

Алан, нахмурясь, снова уселся в кресло и нахохлился. Удовлетворенный тем, что Алан подчинился и молчит, Фалк опять обратился к Саймону.

— Смотри, Саймон, я могу выставить шесть двадцаток пехоты и восемь двадцаток лучников под началом Фрэнсиса Дэллея. Есть еще люди Джона и Винсента, а это не так уж мало, мой дорогой! И ты пойдешь со мной и вкусишь радость войны. Что, ость шанс повеселиться?

— Еще бы! — сказал Саймон, светясь улыбкой. — Каким путем мы пойдем?

Больше часа они обсуждали разные маршруты, и Алан начал тем временем позевывать и беспокойно ерзать в кресле.

— Я намерен идти через Нортгемптон и Уорик! — настаивал Фалк.

— И таким образом вы впустую потратите время, — возражал Саймон. — Нам лучше идти через Луттерворт и Тамфорт или Лихфельд.

— А я говорю — нет! Кто может сказать, в каком состоянии дороги на этом пути, безмозглый мальчишка?

— Гонец от короля скакал через Лихфельд, сэр, — заметил Саймон как будто бы между прочим. — Он не жаловался на состояние дорог.

— Хорошо, я подумаю над этим, — ворчливо согласился Фалк. — Хотспур идет маршем в направлении на Честер, так что мы должны избрать самую быструю дорогу, — и Фалк встал со своего кресла. — А теперь сообщим обо всем миледи, — сказал он и как-то неуверенно и досадливо подергал себя за бороду.

Единственным живым существом в замке, перед которым Фалк при всем его упрямстве и гордости преклонялся и готов был стоять на коленях, была миледи, женщина вовсе не властная, а добрая и кроткая. И вот теперь Фалк медленно и чуть ли не робко взошел по лестнице в ее покои, оставив Алана и Саймона одних.

Алан наклонился вниз, чтобы приласкать гончую, улегшуюся у его ног.

— Везет тебе, Саймон, — сказал он.

— Тебе не надо идти с нами, — ответил Саймон. — К чему тебе эти войны?

— Как я скажу потом, если спросят, что не участвовал ни в одной битве?

— Не притворяйся, — с грубой прямотой возразил Саймон. — Здесь ты будешь куда счастливей со своими дамами сердца.

Алан сначала молча поглаживал собаку, потом оставил ее и откинулся на спинку кресла.

— Надо же мне когда-то заслужить свои шпоры, — сказал он. — Так почему бы не сейчас?

— Будет еще время, — ответил Саймон. — А сейчас нам предстоят скучные форсированные марши по непролазной грязи. Ты слишком утомишься, пока дойдешь до Шрюсбери.

Алан задумчиво смотрел на Саймона.

— Ты старше меня всего лишь на год, — сказал он. — Или ты сделан из железа?

— Была бы у тебя такая жизнь, как у меня с самого рождения, ты тоже был бы железный.

— Или не выжил бы, — улыбнулся Алан.

— Возможно. Куда направляется гонец отсюда?

— К Грэймэну, а оттуда он помчится к барону Ширли. У Мэлвэллета он был два дня назад. Король обратился ко всем верным ему вассалам. Я думаю, мы победим Перси?

— С Божьей помощью, — ответил Саймон.

— Да, конечно, с Божьей помощью. Справедливость должна восторжествовать.

— В таком случае, — сухо сказал Саймон, — Хотспур тоже не откажется от победы.

У Алана от удивления расширились глаза.

— Саймон! Король… король — есть король!

— Ричард тоже был король, — возразил на это Саймон.

Алан казался растерянным.

— Но, Саймон, разве ты сомневаешься в том… в том, что победа должна быть за теми, кто прав?

— Нет, — сказал Саймон, сопровождая свой ответ коротким резким смехом. — Победят сила и военное искусство. А что еще?

— Саймон, я в ужасе! Отец Питер говорит… говорит… — промямлил Алан в замешательстве, не решаясь продолжать.

Саймон вопросительно взглянул на него.

— И что же говорит наш досточтимый пастор?

— Что ты в душе… безбожник.

Саймон снова засмеялся, но теперь в его смехе явно слышались сардонические нотки.

— Когда это он так сказал? Я что — не посещаю мессу, не хожу на исповедь?

— Да, но иногда ты говоришь такое… Пастор Питер говорил о тебе с милордом…

Теперь Саймон улыбался так, что его глаза сузились в щелки.

— А что ответил милорд?

— О, отец сказал, не обращайте внимания, Саймон славный малый…

— Я так и думал. Не волнуйся, Алан, я не еретик.

Алан вскочил, возмущенный.

— Саймон, я этого не думал! И пастор Питер тоже… тоже нет.

— А если даже? Ну и что? — насмешничал Саймон. — Вот уж не думал, что я похож на бродягу.

— О, нет, нет! — воскликнул Алан и еще больше удивился, услышав смех Саймона.

Три дня спустя Фалк выступил из Монтлиса со своим отрядом и начал трудный марш в направлении Шрюсбери. Непролазная грязь замедлила передвижение настолько, что в Шрюсбери они прибыли лишь в конце недели, на день раньше самого короля, который поспешно перебрасывал сюда свое войско между приближающимся Хотспуром и принцем.

Частицу своего отряда Фалк потерял на марше, но эти потери были совсем невелики, и Фалк в не свойственном ему философическом тоне отметил, что, если все, кто слаб, отсеются до прихода в Шрюсбери, это будет только на пользу дела. Теперь, когда он был весь поглощен активной деятельностью, раздражительность Фалка исчезла, и он приятно удивлял Саймона хорошим настроением и тем, как терпеливо и настойчиво подбадривал своих людей. Его задор и воодушевление действовали на подчиненных заразительно, и немногочисленное войско Фалка, подошедшее в конце этой утомительной недели к воротам Шрюсбери, сохранило бодрость духа. Их встретили по-королевски и отлично разместили на постой. Не прошло и часа после их прибытия, как принц Уэльский прислал милорду Фалку приказ срочно явиться. Фалк отправился к принцу в сопровождении лишь одного сквайра и спешил ко двору принца Генриха во весь опор. Ожидая, пока Фалк выйдет от принца после аудиенции, Саймон впервые повстречал здесь своего единокровного брата Джеффри Мэлвэллета.

Джеффри прибыл в Шрюсбери меньше чем за сутки до Монтлиса, возглавив своих солдат вместо заболевшего отца. Саймон сразу распознал его по сходству с Мэлвэллетом-старшим.

Джеффри прохаживался по просторному залу штаб-квартиры принца. Слоняясь туда-сюда мимо Саймона и небрежно поглядывая через плечо на незнакомца, он несколько удивился тому, что стал объектом пронизывающего взгляда, устремленного на него из-под густых, нависших над глазами бровей. Чуть придержав шаг, он ответил на взгляд Саймона с высоты своего превосходства в росте на два дюйма.

Мэлвэллет-младший был довольно красивый молодой человек лет девятнадцати отроду, столь же темноволосый, сколь Саймон был белокурый, но форма лба и зелено-синие глаза у них были одинаковые. Вот только выражение этих глаз не совпадало. Холодные глаза Саймона на лице Джеффри оказывались искристо-веселыми. Отличались и очертаниями губ: Саймону была присуща твердая их складка, а мягкий рисунок губ Джеффри выдавал в нем любителя посмеяться. В данный момент губы Джеффри выражали непритворную, открытую доброжелательность. И глаза его блестели веселым блеском.

— В чем дело, мой юный задира? — спросил он. — И отчего вы так хмуры? Или вам не нравится, какой у меня цвет лица?

Саймон приблизился к Джеффри, и тот узрел красный и золотой цвет его одежды. Улыбка медленно сошла с лица Джеффри.

— Ах, вот оно что! Птенец из гнезда Монтлиса, — сказал он, уже готовый отвернуться.

— Нет, — сказал Саймон. — Не только. Кое-кто еще.

Мэлвэллет спокойно смерил Саймона взглядом.

— Так кто же вы, сэр Бас?

— Никто, сэр Джеффри.

— Так я и думал! — потешался над Саймоном Джеффри. — Вы уж смотрите не бросьте на меня еще один такой неожиданный взгляд, а то вдруг окажется, что я человек горячий.

— А вдруг окажется, что я сильный? — незлобиво улыбнулся Саймон.

— Прекрасно, но больше не смотрите на меня косо, — ответил Мэлвэллет. — Позвольте уж предупредить вас, что я тоже не очень хилый.

И Джеффри отошел, предоставив Саймону сколько угодно разглядывать его спину, что Саймон и делал с любопытством, но без малейшей враждебности во взгляде.

Тут появился Фалк в на редкость хорошем расположении духа и отправился со своим сквайром в расположение их отряда.

Их кони шли бок о бок друг с другом, хотя сквайру полагалось приотстать и держаться чуть позади милорда.

— Клянусь честью, — сказал Фалк, — этот мальчик — настоящий мужчина, у него зрелый ум, а о смелости и говорить нечего.

— Принц? Вы о нем, сэр? — спросил Саймон.

— Да, юный Генри Монмут. Он на год младше тебя. А кажется по меньшей мере года на три старше. А ведь и ты далеко не младенец.

Саймон нагнулся, в задумчивости погладив гриву своего коня.

— Как думает принц, — мы сумеем устоять против Хотспура, сэр?

— Кто может это предсказать, Саймон? Говорят, у Хотспура четырнадцать сотен. С ним также Дуглас и Уорчестер. С Глендовером он, кажется, успеет объединиться раньше, чем мы вступим в дело. Стало как будто бы известно, что он от нас на расстоянии чуть больше одного дня пути. Нас тут всего горстка, и если помощь не придет, нам бы только удержать город.

— Пока Глендовер не соединится с ним. Хм! Где расположится король этой ночью?

— Не знаю. Если он подойдет раньше Хотспура, все может обернуться в нашу пользу. Однако…

— Что за человек Генри Болинброк? — спросил Саймон. — Допускает ли он, что кто-то другой может в чем-то опередить его?

— Нет, клянусь Святым Распятием. Генри такой же, как и его сын.

— Тогда я не сомневаюсь, он будет с нами, опередив Перси, — с безмятежным спокойствием сказал Саймон. — Как бы там ни было, сражение предстоит интересное.

— И, пожалуй, такое кровопролитное, что и твое холодное сердце будет довольно, — проворчал Фалк и чуть поудобней уселся в своем седле. — Мэлвэллет здесь.

— Я знаю.

— Значит, ты видел его? Это не твой отец, а старший брат. У твоего отца лихорадка, он болен.

— Вот как? Я поговорил с Джеффри Мэлвэллетом, пока вы, сэр, были у Его Высочества.

— Да? — повернулся Фалк к Саймону. — И чего ради ты приставал к нему?

— Я не приставал. Я только смотрел на него, а ему это не понравилось. Поэтому он предостерег меня, чтобы я больше не смотрел на него косо.

Фалк расхохотался.

— Ну, взглядец-то твой я знаю, а, Саймон? И что же ты думаешь о Мэлвэллете?

— Он производит хорошее впечатление, сэр, — ответил Саймон.

На следующий день после полудня Саймон вышел из расположения своего отряда и пешим ходом направился через битком набитый людьми город к его зубчатым стенам. Улицы кишели толпами солдат, людей как высшего, так и низшего сословия, и Саймону поневоле приходилось задерживаться. Однако он довольно скоро добрался до цели на восточной окраине Шрюсбери и заговорил с несколькими стражниками, которые несли там службу. Ему разрешили подняться на башню стены и Осмотреть окрестности. Легкий ветерок теребил его светлые волосы и обвивал плащ вокруг ног. Саймон оперся рукой о стену, пристально всматриваясь в открывшуюся перед ним равнину. Так он стоял, не двигаясь, пока какой-то офицер не поднялся к нему.

— Ну-с, мой юный сэр, и что же вы там увидели? — спросил офицер скорее иронически, чем всерьез.

— Пока не берусь сказать, — ответил Саймон. — Но скоро скажу.

Офицер прикрыл глаза рукой от солнца и из-под руки смотрел в том же направлении, куда всматривался Саймон.

— Ничегошеньки там не видать, сэр Остроглазый, — в том же духе продолжал офицер. — Ни Хотспур, ни наш король не подают признаков жизни. Хвала Всевышнему за одного и да избавит он нас от другого. Вы пришли с Монтлисом?

— Да.

Пока Саймон всматривался вдаль, глаза его сузились и напряглись.

Офицер засмеялся.

— Не думаете ли вы занять мое место в обнаружении приближения неприятеля?

— У меня глаза острее, чем у других, — ответил Саймон. — Вижу, вижу — вон там! — вытянул он руку, указывая на юго-восток.

Офицер заставил себя смотреть в ту же сторону, часто моргая от слепивших его солнечных лучей.

— Что там? Я ничего не вижу.

— Смотрите правее. Вон там, на вершине холма, видите? Там что-то движется. Неужели не видите?

Офицер весь подался вперед, снова прикрывая рукой глаза.

— Нет, ничего, — сказал он смущенно. — Вы уверены, что там что-то есть, сэр сквайр?

Саймон всматривался вдаль, застыв, как изваяние.

— Да, я уверен. Кто-то передвигается по этому холму, насколько я могу судить, и время от времени там что-то поблескивает, как крохотные звездочки. Это блестят на солнце доспехи и оружие.

Офицер окликнул одного из своих людей:

— Годфри, ко мне! У тебя хорошие глаза, ты видишь что-нибудь во-он там?

Лучник долго молча смотрел в направлении отдаленного холма.

— Все, что я вижу — это какие-то деревья, мой капитан, — решился он, наконец, оценить обстановку.

— Нет, не то! Смотри правее, там кто-то движется.

— Я ничего не вижу, сэр. А-а!

— Ну, что там?

— Так, мелочь, сэр, или, может быть, мои глаза обманывают меня. По-моему, там что-то блестит. Вот — опять!

Капитан снова обратился к Саймону.

— Вы, видимо, правы, сэр. Но я не объявлю тревогу, пока мы не разглядим как следует, в чем там дело. Если то, что вы увидели, действительно войско, то оно находится на расстоянии двадцати миль от нас, если не больше. Если это Хотспур, мы…

Саймон, наконец-то, перевел взгляд на капитана.

— Хотспур? Что за чепуха? Хотспур придет с севера, из Честера. То, что я вижу, — это войско короля.

— Возможно, — капитан снова взглянул в сторону холма и чуть ли не подскочил от неожиданности.

— Я вижу вспышку. Еще одна. И еще!

— Вы увидите еще больше, когда войско перевалит через холм, — заметил Саймон.

Капитан уселся на парапет.

— Хотел бы я иметь такие глаза, как у вас, сэр. Могу я узнать ваше имя? Меня зовут Поль Ленуар.

— А меня — Саймон Бьювэллет.

Саймон тоже опустился на парапет, и они долго не покидали своего места, непрерывно наблюдая оттуда вереницу солнечных бликов, которая постепенно росла. Наконец, Поль Ленуар встал и приказал трубачу протрубить великую весть о приближении поиска короля. Саймон простился с капитаном и направился обратно в расположение отряда Фалка.

Весь город тотчас забурлил, улицы оказались еще теснее защиты людьми, чем прежде. Одни выкрикивали радостные приветствия, другие возбужденно переговаривались о чем-то между собой, третьи мрачно предсказывали, что это окажется вовсе не король, а Перси, обманувший короля каким-нибудь хитрым маневром и опередивший его на подходе к городу. Чуть ли не нее горожане устремились к городским стенам, чтобы получить подтверждение радостной вести, и обратный путь Саймона оказался еще труднее, чем путь туда, откуда он возвращался.

Когда же, наконец, Саймон вернулся к Фалку, тот советовался о чем-то со своим войсковым начальником. Саймон постарался, ни о чем не спрашивая, только по виду Фалка догадаться, не вызывал ли его Фалк к себе.

— Ха, Саймон! Где ты был? Король действительно подходит к городу?

— Да, милорд. Он примерно в двадцати милях отсюда, но войска с ним больше, чем предполагалось.

— Значит, ты видел его приближение?

— Вместе с неким капитаном Ленуаром я побывал на городской стене и издали распознал войско по блеску доспехов на солнце.

— Готов поклясться, ты первый, кто сделал так, мой остроглазый Саймон!

— Может быть, но и Ленуар увидел то же самое почти следом за мной. Они прибудут, вероятно, к воротам города вскоре после наступления сумерек, потому что движутся довольно быстро.

Саймон оказался прав. В самом деле, вскоре после захода солнца авангард приближающейся армии прискакал к воротам Шрюсбери, и было официально объявлено о прибытии короля с войском. Ворота открылись, и юный принц Уэльский выехал верхом из города в полной готовности встретить за его стенами своего отца. Наконец, король Генрих появился и на глазах у всех обнял своего сына. Потом они бок о бок въехали верхом в городские ворота. Жители, выстроясь вдоль улиц, приветствовали короля восторженными возгласами и, бросая цветы к ногам королевского коня, устилали цветами путь августейшего всадника. Местами вспыхивали даже потасовки, когда кто-нибудь не в меру ретиво протискивался вперед, чтобы получше рассмотреть короля.

Через час был созван военный совет, с которого Фалк не возвращался до глубокой ночи. Саймон же в это время преспокойно спал богатырским сном на своем жестком ложе.

Едва он пробудился от сна на следующее утро, как примчался паж милорда с новостью, что Перси появился у городских стен и при виде королевского знамени его люди разошлись: одни ушли в одну сторону, другие — в другую.

Фалк собрал своих сквайров и поспешил в штаб-квартиру короля, куда уже к тому времени сошлись почти все военачальники. Король созвал еще один совет, и когда Фалк, наконец-то вернулся от короля, глаза его сверкали воинственным огнем, а на губах Фалка играла зловещая улыбка.

— Мы выступаем, хвала Господу, — поделился он с Саймоном. — Глендовер не пришел, и король решил двинуть свое войско против Перси. Стаффорд поведет авангард, король — правое крыло, а принц — левое. Мы пойдем с принцем. Мэлвэллет тоже. Джеффри друг принца, — как бы вскользь добавил Фалк. — Я этого не знал. Вы с ним очень похожи.

— Если не считать, что у него волосы темные. Мы будем драться под знаменем принца? — спросил Саймон.

— Да, все вместе. Позови ко мне Джона и Винсента, и смотри сам будь готов к выступлению через час. Я возьму мой больший двуручный меч и старое копье.

Саймон кивнул и поспешно отправился выполнять приказание Фалка. Через час он был полностью экипирован и ехал верхом чуть позади Фалка, и армия числом в 1500 человек в удивительно короткое время выступила маршем из города и двинулись на север к холму Хэйтели, где выстроил свое войско Хотспур.

— Черт побери, отличное местечко для драки, — пробормотал Фалк.

Саймон спокойно осматривался вокруг и слегка хмурился. У подножия холма виднелось несколько прудов, а прямо перед холмом плотными рядами рос горох. За этими препятствиями таились мятежники.

Потом чего-то долго ждали. Волновались и били о землю копытами кони, люди недовольно бурчали что-то себе под нос. Наконец из рядов королевского крыла выступил герольд для переговоров с Перси. Издали навстречу ему следовал представитель другой стороны, и герольд вернулся, сопровождаемый человеком, облаченным в доспехи и высящимся на красивом резвом коне. Позади него скакали сквайры.

— Уорчестер, — сказал Фалк. — Значит, мы будем вести переговоры?

Никто не знал, что ответить Фалку. Оставалось лишь терпеливо ждать.

Саймону казалось, что время тянется нескончаемо долго. Наконец, граф Уорчестер вернулся в расположение мятежников.

Наступила вторая долгая пауза. Наверное, Хотспур отказывался принять предложенные ему условия, отчего в рядах неприятеля замечалось какое-то движение и замешательство, и по королевскому войску пронеслась весть, что король вот-вот отдаст приказ начать наступление. Давно уже миновал полдень, люди теряли терпение, испытывали раздражение и досаду. Раздавались воинственные возгласы и призывы, кто-то выкрикивал «Да спасет Англию Святой Георгий!»

Фалк прочнее уселся в седле, сдерживая норов своего коня.

— Ну что, Саймон, играет в тебе кровь? — спросил Фалк, улыбаясь из-под забрала своего шлема.

Взгляд Саймона был, как обычно, холоден и пристален.

— Да, — ответил он коротко. — Атаку начнет Стаффорд?

Фалк кивнул.

— Да поможет ему Бог. Не нравится мне вид той армии, Саймон. Хотспур не новичок в военном деле, но поговариваюто предсказании, будто он сегодня погибнет. Не удаляйся от меня, прикрывай меня с тылу и по возможности не теряй головы. Гей! Мы тронулись! Они тоже!

Теперь было не до разговоров. Ведомый Стаффордом авангард, преодолевая преграду — густые посадки разросшегося гороха, — начал атаку. Навстречу Стаффорду повел свое войско Хотспур. На холме загремели удары копий, с обеих сторон повели стрельбу лучники. Воздух вдруг как будто бы загустел от летящих отовсюду стрел, наполнился криками и бряцанием оружия. Авангарды обеих армий сошлись и дрались на пространстве между прудами, и за ними какое-то время ничего нельзя было разглядеть. Видны были только смешавшиеся в кучу солдаты.

Из рядов войска Хотспура неслись воинственные крики, и кто-то совсем недалеко от Саймона крикнул: «Стаффорд разбит! Они прорвались!»

Крыло, возглавляемое принцем Уэльским, получило приказ и сразу же вступило в схватку, галопом налетев на правое крыло неприятеля.

Через минуту они, казалось, окунулись в самую середину потока летящих стрел. Одна просвистела у самой головы Саймона, но он лишь засмеялся и пришпорил коня, топча его копытами горох и продираясь через эту помеху. И тут же до него донесся крик, подхваченный многими голосами:

— Принц ранен! Принц ранен!

Шеренги дрогнули и отступили в нерешительности, оробев под градом стрел. Какой-то всадник подъехал к принцу, извлек стрелу из его щеки и пытался унять текущую из раны кровь. Он, похоже было, уговаривал принца покинуть место боя, но принц отмахнулся от него и привстал на стременах, вскинув вверх руку, державшую меч. Зазвучал чистый юношеский голос принца, обращенный к плотно сомкнутым шеренгам воинов.

— За мной! Вперед, вперед! — воскликнул принц. — Святой Георгий с нами!

Пришпорив коня, принц повел солдат в наступление. Монтлис и Мэлвэллет пустили своих коней галопом. Саймон держался чуть позади них.

— За принцем! — гремел могучий голос Фалка. — К победе!

Как гром, неслось над шеренгами «Принц! Принц! Принц!»

Произошло внезапное бурное продвижение вперед, когда воины короля атаковали холм, увлекаемые этим героическим, решительным человеком. Кто-то на этом пути упал в роковую для него воду пруда, кто-то застрял в путанице растений гороха и погиб здесь, но основная масса воинов не отставала от своего предводителя. Потом это продвижение вперед натолкнулось на сопротивление правого крыла неприятельского войска. Направляемые внутренней движущей силой, непрерывно атакуя, они теснили и теснили неприятеля, рубя его направо и налево, пока ни загнали его в кольцо, соединившись с флангом короля.

Вдали справа от себя Саймон видел Фалка, увлекаемого вперед, затягиваемого водоворотом сражающихся солдат. Фалк бешено орудовал своим мечом, щедро раздавая во все стороны удары. Немного ближе к Саймону был Мэлвэллет, отрезанный or главных сил, вступивших в бой, и сильно теснимый людьми Перси, но сохраняющий присутствие духа. Сам находясь в нелегком положении, Саймон увидел, как пал конь Мэлвэллета, но Джеффри вскочил на ноги невредимый. Какой-то спешенный воин ухватил за поводья коня Саймона, но прежде чем он успел нанести удар, Саймон нагнулся вперед и обрушил свой меч поперек не защищенного забралом лица противника. Потом он пробился на свободное пространство и открыл себе путь к тому месту, где сражался Джеффри Мэлвэллет. Саймон галопом помчался вниз и напал на насевших на Джеффри мятежников с тылу. Огромный меч Саймона со всего размаху обрушился на чье-то плечо у самой шеи злополучной жертвы и прорубил броню, словно картон. Воин, не вскрикнув, рухнул наземь. Саймону удалось почти вплотную приблизиться к Мэлвеллету, и тогда он спрыгнул с коня. Вращая кругами меч перед собой, он свободной рукой втиснул повод своего коня в руку Джеффри.

— Садись! — крикнул он Мэлвэллету и прыгнул вперед, гибкий, как пантера, опрокинув какого-то вражеского солдата ударом, нанесенным так искусно и с такой силой, что обоюдоострый меч его разрубил шлем и расколол череп под шлемом.

Мэлвэллет между тем отбросил прочь повод коня Саймона.

— Прикрой меня сзади! — тяжело дыша, крикнул Джеффри и стремительно поднял вверх меч, отражая удар в шею, который мог бы стать для него смертельным.

— Дурень! — разозлясь, крикнул Саймон.

Он схватил своего коня за уздечку, когда тот чуть было не пробежал мимо него, и выхватил из кобуры седла свой превосходный лук, расстаться с которым его не могли заставить никакие возражения Фалка. Опустившись на колено, Саймон увидел, что Джеффри стоит один, и стал хладнокровно прилаживать стрелу к луку. Столь же хладнокровно прицелившись, он натянул упругую тетиву. Стрела со свистом взвилась в воздух. Саймон даже не взглянул, попала ли она в цель, настолько был уверен в своем умении. Одну за другой посылал он свои стрелы в сближающихся с Мэлвэллетом неприятельских солдат, которых становилось все меньше и меньше. Внезапно за спиной у Саймона послышался шум, означавший приближение опасности. С проворством кошки Саймон вскочил на ноги, и в тот же миг в руке его вместо лука оказался меч. Пока Мэлвэллет приблизился, прикрывая Саймона сзади, Саймон уже успел одного противника убить, а еще троим нанес несколько сокрушительных ударов.

— Я с тобой! — крикнул сзади Джеффри, но Саймону помощь уже была не нужна. Недаром же он приобрел такую силу за все те годы, что провел в Монтлисе. Его рукам, казалось, неведома усталость, а его глаза безошибочно находили цель.

Водоворот битвы между тем сместился книзу от них, и с их места нелегко было понять, что происходит среди сражающихся воинов, во всей этой массе тел и в грохоте ударов. Избавившись от нападавших на него солдат неприятеля, Саймон взял своего коня под уздцы. Он остался без щита и лука, но успешно сражался мечом. Потом рядом с ним еще раз оказался Мэлвэллет верхом на чьей-то оставшейся без всадника лошади и снова в шлеме. Он примчался, чтобы напасть на неприятельского воина, с которым сражался Саймон. Мэлвэллет держал копье наперевес, и когда казалось, что незнакомый всадник вот-вот выбьет Саймона из седла и сбросит наземь, Мэлвэллет нанес этому всаднику удар в ребра с такой силой, что тот, будучи застигнут врасплох, опрокинулся навзничь, вылетев из седла, и из него буквально вышибло дух.

— Держись, парень! — крикнул Джеффри Саймону. — Ты ранен?

Саймон откинулся на спину испуганного коня и в пылу битвы нашел в себе силы улыбаться своей спокойной улыбкой, оставаясь невозмутимым.

— Царапина или две. Не обращай на меня внимания, Джеффри Мэлвэллет.

— А я вот буду, — ответил Джеффри. — Оставайся при мне, слышишь, Никто!

И снова их увлек за собой водоворот битвы. Их влекло вперед, они прокладывали путь один другому, и кони их все время оставались поблизости от них. Однажды где-то возле них промелькнул Фалк. Отчаянно пыхтя, он не скупился на удары, сыпавшиеся на неприятеля с такой силой, что никто не мог устоять против него, и даже через прорезь забрала видно было, каким огнем полыхают глаза Фалка. И Фалка увлекла за собой куда-то вперед и вдаль сумятица жаркого боя.

Саймону казалось, что сражение тянется бесконечно долго, но хотя правая его рука устала и болела и ему пришлось держать меч в левой руке, он ни на йоту не утратил боевого задора. Он сражался, держась поблизости от Мэлвэллета и почти все время молчал. Губы Саймона оставались плотно сжатыми, и в его глазах не потухал огонь.

— Ты не видел Хотспура? — спросил вдруг Саймона Джеффри. — Мне кажется, я слышал какие-то громкие крики с его стороны.

Не успел Джеффри сказать это, как снова до них долетел многоголосый крик: «Хотспур погиб, Хотспур мертв! Хвала Святому Георгию!»

— Он пал, — сказал Саймон, — и войско его дрогнуло.

Войско Хотспура действительно дрогнуло, и с этого момента прежнее воодушевление покинуло мятежников. Ярость битвы постепенно как будто бы угасала, но закончилось все лишь с наступлением сумерек. И когда, наконец-то, можно было дать отдых усталым рукам, Саймон, сидя на своем измученном коне, окинул взглядом страшную картину того, что так недавно было полем битвы. Не сострадание — беспристрастный интерес преобладал в этом взгляде.

Джеффри Мэлвэллет присматривался к Саймону в наступающих сумерках и немного погодя заговорил с ним.

— А ты храбрый малый! Что думаешь обо всем этом? — спросил Джеффри, взмахом руки в латной рукавице указывая ил поле битвы.

— Не нравится мне это, — в задумчивости машинально ответил Саймон. — Думаю, я мог бы помочь навести порядок.

Джеффри подумал, что Саймон хотел бы помочь унести раненых.

— Не так-то это просто, — сказал он. — И это все, что ты думаешь?

Саймон вскользь взглянул на Джеффри.

— Это был отличный день. Хотел бы, чтобы у нас еще были бы такие дни.

Мэлвэллет засмеялся.

— Тигренок ты с холодной кровью! Тебе не жаль всех раненых и убитых?

— Каждому предстоит умереть, — ответил Саймон. — И, по-моему, смерть в бою — это хорошая смерть. За что же мне их жалеть?

— Однако ты готов был бы позаботиться о раненых, — напомнил ему Мэлвэллет.

— Тогда они сумели бы снова сражаться, — сказал Саймон. — Я готов был бы им помочь, но я не собираюсь их жалеть, потому что это глупо.

Мэлвэллет снова засмеялся, на этот раз с оттенком удивления.

— А ты, однако, сделан из льда. Не хотел бы я твоей помощи, если бы меня сегодня ранили. Ты сам-то не ранен?

Саймон бросил небрежный взгляд на свою правую руку, перевязанную им самим под разбитой броней.

— Ранен? Я? Пустяки, царапина, сэр Джеффри. А ты?

— Ничего страшного, — ответил Мэлвэллет. — У меня это не первый бой. Я здесь уже был с принцем несколько месяцев назад.

— Молю Бога, чтобы это не было мое последнее сражение, — сказал Саймон.

— Или мое. Глядя, как ты дерешься, я думал, что вижу тебя, наверное, в сотой кампании.

— Нет. Но я люблю военное дело.

Мэлвэллет с любопытством смотрел на Саймона.

— Вот как? Из какого ты рода, хотел бы я знать. Сдается мне, я тебя когда-то уже встречал.

— Посмотрись в зеркало, Джеффри Мэлвэллет, — усмехнулся Саймон.

Джеффри кивнул, ничуть не удивившись.

— Меня поразило, как ты пришел мне на выручку. Спасибо тебе за это, брат.

Джеффри протянул Саймону свою руку, и тот пожал ее, слегка взволнованный. Оба тронулись в путь, медленно спускаясь вниз по холму.

— Как твое имя? — спросил Джеффри.

— Саймон. Саймон Бьювэллет.

Джеффри засмеялся.

— Вот и отлично, Саймон! Знаешь, я не хотел бы, чтобы ты оставался с Монтлисом. Мой отец возьмет тебя к себе, стоит мне только обратиться к нему с такой просьбой.

— Нет. Не стоит.

— Ты носишь в своем сердце ненависть к нему? Может быть, жажду мести?

— За что мне его ненавидеть? — удивился Саймон.

— За твою безымянность. А кто… кто была твоя мать?

— Имя я сделаю себе сам. Моя мать избрала свой собственный путь, и даже если она и была несчастлива, то я, по крайней мере, никогда не слышал об этом. Ее уже нет на свете. Впрочем, теперь все это ничего не значит.

— Ты самый странный из всех молодых людей, каких я когда-либо встречал! — воскликнул Джеффри. — Стало быть, ты сквайр Монтлиса?

— Да. Придет время, когда я не буду называть своим господином никого, кроме короля, но сейчас я должен верно служить Монтлису. Я не знаю, жив он или нет?

Саймон напряженно озирался кругом, но в меркнущем свете уходящего дня нигде не видел ни Фалка, ни кого-либо из его людей.

— Если Фалк погиб, что будет с тобой? — спросил Мэлвэллет. — Присоединишься тогда к моим людям?

— Нет, я должен привести наших людей обратно в Монтлис. Если Фалка убили, я обязан верно служить его сыну Алану. Но надеюсь, милорд жив.

С ними поравнялся какой-то всадник, очень прямо державшийся в седле. Тень от защитного шлема всадника не помешали, однако, Саймону разглядеть его проницательные молодые глаза, блестевшие поверх повязки, пересекавшей лицо этого юноши. Мэлвэллет поднял в знак приветствия копье, и юный всадник пустил своего коня рядом с конем Джеффри.

— Славный был денек, Мэлвэллет, не правда ли? И вы, сэр, надеюсь, с этим согласитесь? Нет, в самом деле, славный день! Я видел тебя вон там, Джеффри, когда тебя сильно теснили, и твоего напарника тоже видел, когда он храбро бросился помогать тебе. С тобой все благополучно?

— Я невредим, Ваше Высочество, и обязан этим моему спутнику Саймону Бьювэллету. Но я весьма огорчен тем, что вы ранены, сэр.

— Ничего, это пустяки, — весело сказал принц. — Не стоила овчинка выделки. Признаться, я даже не успел утомиться. Эх, славный был денек! — еще раз воскликнул он, воздевая руки к небесам.

— Уж не намекает ли Ваше Высочество, — сказал Саймон, — чтобы мы были готовы еще разок развлечься таким же образом?

Принц Генрих наклонился вперед, улыбаясь из-за Джеффри Саймону.

— Такое настроение мне по душе, — сказал он. — Из чьего вы войска, сэр Саймон Бьювэллет?

— Монтлиса, Ваше Высочество, — ответил Саймон.

— Монтлиса? Я видел недавно, как он упал с коня. Его люди унесли его оттуда, но я думаю, он остался жив.

— Его не так-то просто убить, сэр, — сказал Саймон. — С позволения Вашего Высочества я должен ехать, чтобы найти его.

Принц кивнул, отпуская Саймона:

— Да, конечно, можете не сопровождать меня. А мы тут с Джеффри побеседуем. Но я не забуду ни вас, ни доблести, которую вы проявили сегодня.

Саймон поклонился.

— Ваше Высочество очень добры, сэр.

Джеффри снова протянул руку Саймону:

— Мы еще увидимся, Саймон.

Саймон пожал протянутую руку Джеффри:

— Как недруги, Джеффри, раз я снова буду с Монтлисом.

— Нет-нет, — ответил Джеффри, — я увижусь с тобой в Шрюсбери. Не забывай: я в долгу перед тобой.

Саймон улыбнулся, высвобождая свою руку из руки Джеффри:

— Раз я никому не благодарен, то не надо и мне ничьей благодарности. Мы, возможно, еще будем когда-нибудь сражаться бок о бок, как знать, Джеффри?

— Тогда мне остается пожелать тебе счастливого пути, Саймон?

— Да, Джеффри. Но в один прекрасный день мы еще встретимся с тобой, как равный с равным.

— Смотри, не забывай меня! — крикнул Мэлвэллет ему вслед, глядя, как удаляется Саймон в сторону арьергарда, где находились раненые.

— Очень странный человек, — заметил юный принц. — Кто он, Джеффри? Он очень похож на тебя, только ты темный, а он светлый.

— Сам себя он называет Бьювэллетом, сэр, а мне он единокровный брат. Я впервые сегодня встретился с ним, и он спас мне жизнь, о чем Вашему Высочеству уже известно.

Принц Генрих кивнул.

— Да, он отлично сражался! Надо, пожалуй, мне просить отца пожаловать ему звание рыцаря.

— О, если бы Ваше Высочество сделали это! Он и в самом деле заслуживает посвящения за один только нынешний день.

Принц задумчиво посмотрел вслед уже далеко отъехавшему Саймону.

— В нем есть что-то такое, что внушает уважение и притягивает к нему, — сказал он. — Но он очень холодный какой-то. Возможно, он сумеет в будущем многого достигнуть. Мне кажется, я охотно назвал бы его своим другом.

Поиски раненого Фалка на недавнем поле битвы оказались тщетными, но Саймона это не сбило с толку. Он вернулся в Шрюсбери, туда, откуда вышел в бой отряд Фалка, и там нашел графа Монтлиса. Милорд лежал в постели и громогласно проклинал все на свете, пока ему перевязывали раненое плечо. Саймон с грохотом ввалился к Фалку — этаким запыленным пугалом в доспехах, кое-где помятых и продырявленных мощными ударами неприятельского меча. Выглядывающее из-за поднятого забрала лицо казалось утомленным и осунувшимся, но зелено-синие глаза оставались такими же спокойными, как всегда, как будто бы за один день сражения этим глазам не довелось увидеть большего кошмара, чем за все прежние годы, прожитые Саймоном.

При виде Саймона на лице Фалка промелькнуло выражение облегчения.

— Хвала Господу! — загремел он. — Я знал — тебя не так-то просто убить!

— То же самое я думал про вас, милорд, — сказал Саймон и подозвал к себе оруженосца Фалка: — Стащи с меня доспехи, Фрэнсис.

Монтлис кивнул:

— Да-да, помоги ему, мальчик! Ты невредим, Саймон?

— Если не считать пустяковой царапины, — ответил Саймон. — Осторожно, Фрэнсис, рука! А ваша рана глубока, милорд?

— Да ну, чепуха, — сказал Фалк. — Эй, полегче, увалень несчастный! — это относилось уже к лекарю. — Я видел тебя сегодня возле Мэлвэллета, Саймон. Что за ярость обуяла тебя?

— Вовсе нет, — как бы между прочим обронил Саймон и, отстегнув свой шлем, снял его и положил на стол. — Когда вы покинули поле боя, сэр?

— Я потерял равновесие, черт побери, и надо же было мне упасть, — сердито заворчал Фалк, — а они меня подхватили и унесли, миллион проклятий им за это! Моя воля — черта с два вытащили бы они меня сюда! И это когда враг был в панике! Чем кончилось дело?

— Они обратились в бегство, — сказал Саймон.

Освободившись от доспехов, он потянулся и вздох облегчения вырвался из его груди.

— Ну и устал же я! Сэр, можно мне пойти и лечь спать?

— Постой-ка! — сказал Фалк. — Что у тебя с рукой?

Саймон размотал окровавленную повязку, открыв глубокую рану, которая тотчас снова начала кровоточить. Фалк подтолкнул лекаря, отправляя его к Саймону:

— Позаботься о моем сквайре. Мне уже лучше.

И молча ждал, пока лекарь промоет и перевяжет рану Саймона. Потом кивнул.

— Иди, Саймон, и отдыхай. Рад был тебя видеть.

Придя в свою крохотную комнатушку, Саймон разделся, рухнул на жесткое ложе и сразу же уснул. Когда он проснулся, был девятый час утра. Быстро одевшись, он явился к Фалку. Тот сидел за завтраком, несмотря на столь поздний час. Его плечо было тщательно перевязано, и, кажется, не причиняло ему особой боли и беспокойства.

Фалк подал Саймону знак сесть к столу. Саймон, на которого не произвела особого впечатления оказанная ему честь, сел и велел подать большую кружку эля. Потом придвинул к себе тарелку и с аппетитом принялся за еду. Завтракали молча. Первым встал из-за стола Фалк, оттолкнул свой стул и, вытирая пальцы прямо о свою одежду, мельком взглянул на своего сквайра.

— Томас Уорчестер и граф Шотландский взяты в плен, — сказал он.

Саймон кивнул, и на том их беседа кончилась. Фалк ушел в сопровождении своего пажа, а Саймон провел утро, полируя свой меч и доспехи. Фалк не вернулся к обеду, потому что поел в штаб-квартире короля, но вскоре после трех пополудни он снова был у себя.

— Послушай, Саймон, — пыхтя с дороги, объявил Фалк, — король намерен посвятить в рыцари дюжину-другую своих воинов.

При этом Фалк очень внимательно всматривался в лицо Саймона, но тот не выказал интереса к тому, что услышал. Он в эту минуту как раз чистил щит милорда, и все его внимание, как могло показаться, было сосредоточено на этом занятии.

— С моего согласия король сделает тебя рыцарем, — сказал Фалк.

Снующие взад-вперед за работой руки Саймона застыли на месте. Он поднял взгляд на Монтлиса.

— Вы шутите, милорд.

— Нет. Принц отметил твою храбрость в бою и предложил посвятить тебя в рыцари.

С минуту Саймон сидел молча, неподвижно уставясь в одну точку перед собой. Наконец, переведя дыхание, снова взглянул на Фалка.

— И вы… согласны, сэр?

— Ну, конечно, конечно же, — сказал Фалк. — Я и сам мог бы представить тебя. Станешь рыцарем, дружище, и еще какое-то время останешься у меня на службе.

— Вашим сквайром, милорд? — спросил Саймон.

Фалк опустил свою ручищу на плечо Саймона.

— Моим сыном, если захочешь. Ты еще слишком, молод, чтобы быть предоставленным самому себе. Когда Алан станет постарше, ты пойдешь вперед рука об руку с ним. А пока оставайся со мной и набирай впредь еще большую силу.

Саймон призадумался.

— Но что вы хотите, чтобы я делал, сэр? — спросил он. — Скорее всего, я вам больше не нужен, не могу же я оставаться и Монтлисе и ничего не делать.

— Будешь командовать моими солдатами вместо Винсента. Он погиб вчера, упокой, Господи, его душу. Я дам тебе хорошие вознаграждение, так что в деньгах ты не будешь иметь недостатка.

Саймон снова задумался, глядя на отдаленные холмы, и улыбнулся.

— Это неплохое предложение, — сказал он.

— Тогда по рукам! — оживился Фалк и протянул Саймону свою громадную пятерню. Саймон сжал руку Фалка с такой силой, что на тыльной стороне его ладони набухли синие жилы. Так признал он себя вассалом милорда.

Церемония посвящения в рыцари состоялась на следующий день. Еще двенадцать молодых воинов стали вместе с Саймоном рыцарями, так что сам он был тринадцатым — обстоятельство, которое Фалк считал неблагоприятным, пока Саймон не заверил его, что тринадцать — это число, приносящее ему удачу. Фалк проводил Саймона в королевскую штаб-квартиру и не сводил с него озабоченного, но все же гордого взгляда, пока не завершился весь положенный ритуал.

Саймону выпало последним из всех посвящаемых опуститься перед королем на колени, и когда настал его черед, он увидел Мэлвэллета, стоявшего среди прочих чуть позади принца. Джеффри улыбнулся ему и сделал едва заметный приветственный знак рукой. При последних словах короля, обращенных к нему: «Встань, сэр Саймон Бьювэллет», Саймон поднялся с колен. Оставшаяся часть церемонии прошла для него как будто в каком-то тумане. Когда же все было позади, Саймон вдруг увидел, что Джеффри с принцем стоят возле него. Саймон поклонился.

— Теперь я наслышан еще больше о ваших заслугах, сэр Саймон, — сказал принц с веселым блеском в глазах. — Поль Ленуар рассказывает чудеса о ваших зорких глазах.

— Никаких чудес не было, милорд, — ответил Саймон. — Просто у меня хорошее зрение, и я вижу даже в темноте.

Он быстро взглянул на Джеффри.

— Так-то ты возвращаешь мне свой долг, Мэлвэллет.

— Нет-нет, — возразил Джеффри, — я тут совсем не при чем, хотя и очень рад видеть тебя рыцарем. Скажите Саймону, сэр, что это не я, а Ленуар…

— Да, это правда, — кивнул принц. — Джеффри ничего такого мне не говорил.

— И, значит, долг остается за мной, — сказал Мэлвэллет. — Теперь, наконец-то, Саймон, ты можешь оставить службу у Монтлиса.

— Нет, — ответил Саймон. — Я останусь у него еще на год или на два.

Тем временем принц уже был занят в сторонке разговором с кем-то из гостей.

— Почему бы тебе не служить у него? — понизив голос, спросил Джеффри у Саймона и кивнул в сторону юного Генриха. — Под его началом тебе было бы совсем неплохо.

— Пока не могу. Есть свои причины, почему я должен оставаться в Монтлисе. К тому же я дал Фалку слово.

— В таком случае мне не стоит продолжать этот разговор, — пожал плечами Джеффри. — Но меня огорчает, что ты остаешься на стороне нашего закоренелого врага.

Заметив, что к ним приближается Фалк, Джеффри украдкой сжал руку Саймона:

— Ты дорог мне. Не забывай об этом.

— Чего надо от тебя этому разбойнику? — заворчал Фалк, когда Джеффри уже не мог его слышать. — И зачем ты завел дружбу с моим врагом?

— Я дружу с кем хочу.

— Нет, так не пойдет. Мои враги — твои враги. И я хочу, чтобы ты принял это к сведению.

Саймон угрюмо взглянул на Фалка.

— Нет так нет. Пока я остаюсь под вашим кровом, я не назову Мэлвэллета другом.

Они покинули Шрюсбери, выехав оттуда вместе с королем два дня спустя, и двигались с ним на юг, пока не разошлись разными путями недалеко от Кэмбриджа. Потери Фалка были невелики, место Винсента занял Саймон, столь успешно справлявшийся с новыми задачами, что, как заметил Фалк, гибель Винсента была скорее на пользу дела, чем во вред ему.

В Монтлис они прибыли в начале августа, после почти месячного отсутствия. Едва миновали склон, ведущий к замку, как увидели Алана, ожидающего их. Рядом с Аланом стояла миледи, а чуть позади — обе его сестры.

Фалк грузно спрыгнул с седла и заключил хрупкую супругу в могучие объятия. Дочери из скромности не решались первыми подойти к отцу, но он сам сердечно расцеловал их обеих и сына.

— Превосходно, замечательно! — пыхтел Фалк. — Итак, я снова с вами, мои дорогие, целый и невредимый, как будто и не было никакой битвы, если не считать ничтожной царапины на плече.

— За что хвала Господу нашему от всего сердца, — сказала миледи с благоговением. — Я вся истерзалась страхом за вас, дорогой мой!

— Чтобы свора бунтарей — да убила Монтлиса! — усмехнулся Фалк. — А вот Винсент погиб.

— Бедняга Винсент! — воскликнула графиня. — А как вы, Саймон Бьювэллет? Я рада снова видеть вас. Вы не пострадали, надеюсь?

Саймон опустился на колено и поцеловал руку графини.

— Нисколько, миледи. Всего лишь пустяковая рана, о которой не стоит и говорить. Надеюсь, вы в добром здравии?

Она улыбнулась.

— Довольно того, что милорд снова здесь, с нами.

Фалк положил руку ей на плечо.

— Есть новости для вас, Элеонора. Саймон больше не сквайр.

Графиня в некотором замешательстве вопросительно взглянула на Саймона, уже вставшего с колена. Первым догадался обо всем Алан. Он рванулся вперед и схватил Саймона за руку.

— Ты посвящен в рыцари! Саймон, это правда? В самом деле?

— Да, он посвящен в рыцари, самим королем, за свои большие заслуги на поле битвы. Я представляю вам, миледи, сэра Саймона Бьювэллета.

И тут графиня по свой доброте причинила Саймону некоторое неудобство. Ее тронуло его смущение, она шагнула к нему и вложила свои руки в его. Саймон, вспыхнув, опустил голову и получил в награду поцелуй в свой нахмуренный лоб.

Фалк хохотал, хлопая себя ручищами по бокам.

— Вот теперь, дружище, ты по-настоящему возведен в рыцарский сан и отмечен! А что, миледи, все ли готово, чтобы нам освежиться и подкрепиться с дороги? Честное слово, я бы с удовольствием чего-нибудь выпил, и Саймон — тоже, ручаюсь.

— Мы только и делали, что ждали вашего прибытия. Добро пожаловать, милорд, и вы, сэр Саймон, прошу.

Саймон, однако, не тронулся с места.

— Благодарю вас, миледи, но сначала позвольте мне произвести смотр моим людям.

— О, в нем заговорил генерал, — хохотнул Фалк, с удовольствием провожая глазами Саймона, уходящего к ожидавшей его колонне воинов.

Начиная с этого дня Саймон занял равное положение с Аланом в кругу домашних милорда. Он сидел за одним столом с семьей Фалка, и отнюдь не на последнем месте. Теперь у него в подчинении были собственный сквайр и паж. Ему предоставили отменные апартаменты, и ко всему прочему он каждый месяц получал кругленькую сумму в качестве вознаграждения за свою службу. Саймон не испытывал чувства благодарности за то, что его жизнь стала от этого легче и богаче. Он в достаточной мере возмещал свое вознаграждение той службой, которую нес. В удивительно короткий срок все управление хозяйством само собой перешло в руки Саймона или лучше сказать — легло на его широкие плечи. Милорд был уже далеко не молод, да и последний поход не прошел для него бесследно, пусть даже сам он ни за что не согласился бы признаться в этом. Его неутомимая прежде энергия пошла на убыль, и милорд с радостью вручил бразды правления в руки Саймона, тем более, что Алан не проявлял к этому никакого интереса.

Жизнь в Монтлисе текла мирно и гладко. Взбудоражил это ровное течение один непредвиденный случай — появление у ворот замка Монтлис незваного гостя, коим был никто иной, как сэр Джеффри Мэлвэллет-старший. Был поздний сентябрьский вечер. Мэлвэллета сопровождал только один паж. Какой-то зевака из Монтлиса, удивленный появлением незнакомца, был послан оповестить дворцовую стражу о визите Мэлвэллета.

Фалка эта весть застала в покоях его супруги и заставила нахмурить брови и зло сощурить глаза.

— Саймон! — громыхнул Фалк. — Чума на него!

— Но Мэлвэллет — в наших владениях! — воскликнула миледи.

— Экая наглость! — возмутился Фалк, но все же вышел встретить непрошеного гостя.

Мэлвэллет стоял возле камина, держа руки за спиной. Одной ногой он слегка постукивал об пол, отчего еле слышно позвякивала шпора. Он не сделал и шага навстречу Фалку, а лишь приветствовал хозяина чопорным наклоном головы. Пройдя добрую половину зала, Фалк остановился и ответил Мэлвэллету чем-то вроде поклона, если только гостю угодно было бы принять за поклон столь незначительное движение туловища хозяина.

— Милорд? — прогремел голос Фалка и умолк. Фалк ждал объяснений.

— Весьма сожалею, что необходимость принудила меня вторгнуться в ваши владения, милорд Монтлис, — холодно произнес Мэлвэллет. — Я хотел бы увидеть моего сына сэра Саймона Бьювэллета.

— С какой целью? — в глубине глаз Фалка мелькнули гневные огоньки.

— Прошу прощения, — это мое дело.

Мэлвэллет смотрел в глаза Фалка неуступчивым взглядом.

— Нет, мое, милорд, — отрубил Фалк. — Саймон Бьювэллет служит у меня.

На висках Мэлвэллета вздулись синие жилки. Фалк не без удовольствия заметил это.

— Это ошибка, которую я хотел бы исправить, — сказал Милнэллет, заставляя свой голос звучать ровно и стараясь ничем не выдать своего раздражения.

— Вы этого хотите, милорд? А надо ли это самому Саймону?

— Сэр Саймон — мой сын, милорд.

— Поздравляю! Вы, стало быть, только что узнали об этом? — ерничал Фалк.

— Да, милорд, только что.

— Ай-ай-ай! А он у меня в сквайрах провел целых три года, — сказал Фалк, наблюдая, как его колкость действует на Мэлвэллета.

— Этого я не мог знать, милорд.

Фалк раскатисто захохотал.

— Хорошо, пусть так. Однако, лорд Джеффри, я полагаю, мы знали о существовании ребенка. Мне кажется, ваша попытки настаивать на отцовской власти чуточку запоздала.

Мэлвэллет опустил глаза, обуздывая свой гнев.

— Милорд, — снова заговорил он, совладав с собой, — будьте добры позвать моего сына.

— Стоит ли? — спросил Фалк на сей раз вежливо. — Три года прошло с тех пор, как он пришел ко мне по своей же доброй воле, предпочтя меня Вам. Не думаю, чтобы он захотел что-то изменить.

Мэлвэллет еще раз заставил себя сохранять выдержку, но когда он заговорил, голос его слегка дрожал от подавляемого негодования.

— И тем не менее, милорд, я настаиваю на встрече с ним.

— «Настаиваю»! И по какому же праву вы настаиваете в моих владениях, милорд?

— Я уже сказал вам: Саймон мой…

— Саймон, — перебил Мэлвэллета Фалк.

— …сын.

— …мой вассал. — Фалка явно забавляло, что Мэлвэллет едва не скрежещет от злости зубами.

— Наш спор бесполезен. Мы понапрасну теряем время.

— Правда? И я так думаю, — издевательски кланяясь, сказал Монтлис. — Я велю тотчас подать вашу лошадь.

Мэлвэллет ударил по столу, стоявшему между ними, хлыстом для верховой езды и подался вперед, сверля Фалка свирепым взглядом.

— Лорд Фалк, я не сдвинусь с этого места, пока не увижу сэра Саймона!

Фалк непременно дал бы Мэлвэллету достойный отпор, если бы в этот миг при входе в зал не раздался глубокий, низкий голос:

— Кто желает видеть Саймона Бьювэллета? Я здесь.

Мэлвэллет резко обернулся. На пороге стоял Саймон, молодой мужчина богатырского сложения, и в наступившей тишине в упор смотрел на Мэлвэллета из-под нависших бровей. Первым прервал молчание Мэлвэллет.

— Так это вы мой сын, — медленно произнес он.

— Я? Ваш сын? Я забыл об этом.

Отец и сын меряли друг друга взглядами.

— Саймон, я пришел предложить тебе жить в моем доме.

— Я не нуждаюсь в этом, милорд.

— Сидеть за моим столом рядом с братом и со мной — как моему признанному сыну.

Губы Саймона сложились в насмешливую гримасу.

— Браво, милорд! Как вашему внебрачному сыну, не так ли?

Краска бросилась в лицо Мэлвэллету.

— Я хочу дать тебе подобающее положение в моих владениях и хорошее состояние.

— Я не нуждаюсь в этом, милорд.

— Ты пренебрегаешь мной, Саймон? — после недолгого молчания спросил Мэлвэллет. — Ты ненавидишь меня?

— Нет.

— Тогда вернись со мной к Мэлвэллетам и носи свое собственное имя.

— Только то имя мое, которое я избрал себе сам.

— Оно наносит мне оскорбление, это имя!

— В самом деле, милорд? — Саймон бросил на Мэлвэллета взгляд, в котором не было и тени сочувствия.

Мэлвэллет протянул к Саймону руки:

— Саймон, к чему эта твоя холодность? Разве я не твой отец?

— Этого я не отрицаю.

— Разве мои отцовские права меньше, чем права Монтлиса?

— Ни один человек не имеет никаких прав на меня, если только он не король. Закон не дает вам этих прав. Я тот, кто я есть.

— Ты станешь больше, чем ты есть.

— В этом я не сомневаюсь.

— Благодаря тому, что я могу для тебя сделать.

— Нет.

— Саймон, — воскликнул Мэлвэллет, — разве между нами нет кровных уз?

— Вы никогда не проявляли желания признать это, — холодно возразил Саймон.

— Но я не знал о твоем существовании.

Саймон с презрением взглянул на Мэлвэллета.

— Вы не знали, что у Джейн, моей матери, должен родиться ребенок? Ваш ребенок? Вас это ничуть не заботило. Вы даже не потрудились узнать, мальчик родился или девочка.

Руки Мэлвэллета бессильно опустились.

— Так вот отчего ты так суров со мной. Это обида…

— Я не чувствую себя обиженным.

— Тогда откуда же эта холодность, Саймон?

Саймон не спешил с ответом.

— Если я кажусь вам холодным, милорд, — сказал он, подумав, — то это не от ненависти и не от обиды. Просто вы для меня чужой человек. Как могу я чувствовать любовь или привязанность к вам, если я вас не знаю?

У Мэлвэллета дрогнуло лицо.

— Все это я и хочу исправить в отношениях между нами, мой сын. Что было, то было, но прошлого не вернешь, а теперь и по настоящему почувствовал, как ты мне дорог. Можешь ли ты забыть то зло, которое я причинил тебе своим безразличием?

— Вы не причинили мне никакого зла. Прошлое — ничто ни сравнению с настоящим.

— Ах, Саймон, Саймон, ты несправедлив и безжалостен. Если бы ты пришел ко мне тогда, три года назад, я принял бы тебя в свое сердце без малейших колебаний.

Зелено-синие глаза Саймона сузились.

— Во мне, милорд, течет кровь Мэлвэллетов. А Мэлвэллет не ищет покровительства. Пришли бы вы ко мне три года назад, тогда, действительно, все могло бы сложиться иначе. Но тогда ним это было не нужно или, может быть, вы просто забыли, что ни свете живет ваш ребенок от женщины низкого происхождении. В те дни я сам заботился о себе, потому что вы не проявили желания разыскать меня. Теперь, когда ничья помощь мне больше не нужна, вы соблаговолили сделать это. Так вам захотелось. Мне же — нет.

Мэлвэллет выслушал Саймона в молчании и с трудом, еле слышно ответил ему:

— Наверное, я заслуживаю твоего презрения и ненависти. Но неужели твоя ненависть так сильна, что ты отвергнешь мои усилия искупить свою вину?

— Я уже сказал вам, милорд, что не чувствую к вам ненависти.

— Уж лучше бы ненависть, чем безразличие!

— Видит Бог, я нисколько не хотел бы огорчать вас, но человек, с которым я раньше не был знаком и не обменялся ни единым словом, может ли такой человек быть мне не безразличен?

Мэлвэллет приблизился к Саймону.

— Саймон, приди ко мне теперь, и я заслужу твою любовь. Оставь владения Монтлиса! Ты — мой сын, ты не можешь оставаться здесь!

— Ах, так вот что больше всего задевает и раздражает вас, — ответил Саймон. — Я служу вашему врагу — Монтлису. Будь я в ста лье отсюда, вы не пришли бы ко мне сегодня да и вообще никогда. Ваша гордость уязвлена.

— Клянусь, это не так!

Саймон пожал плечами:

— Не имеет значения. Каковы бы ни были ваши побуждения, мой ответ будет один: я обязан верно служить милорду Фалку и своего слова не нарушу ни перед кем.

Снова наступило продолжительное молчание. Мэлвэллет безнадежно развел руками. Когда он заговорил снова, голос его звучал монотонно и невнятно:

— Значит, любые доводы бессильны против этого?

— Любые.

— И нам придется расстаться — врагами!

— Я не держу зла ни на вас, ни на ваших близких, а с вашим сыном Джеффри мы друзья. Но пока я служу лорду Монтлису, его враги — мои враги. Скажите Джеффри, что он поступил опрометчиво, послав вас ко мне, но скажите ему еще, что в один прекрасный день он и я встретимся снова, когда от вражды между нами не останется и следа.

— И между тобой и мной? — воскликнул Мэлвэллет, не скрывая своей радости.

— Да, ни следа. Ни любви, ни ненависти. Прошлое ушло, и с ним исчезло наше родство, но если когда-нибудь мы с вами, милорд, снова встретимся, то не как враги.

— Ты великодушен, — медленно проговорил Мэлвэллет. — Обдумай все, прежде чем ты скажешь мне «нет». Я многое могу сделать для тебя и тебя самого я могу возвысить, или для тебя это ничего не значит?

— Милорд, я поставил перед собой цель не принимать славы, власти, богатства, титулов, которых я не заслужу своим собственным старанием. Мне не по душе предлагаемый вами легкий путь, но то, что вы обещали мне на этом пути, я хочу добыть сам— тяжким ли трудом, умением ли, храбростью… Я благодарен вам за то, что вы предложили, но мой ответ один — «нет».

— Да, ты настоящий мужчина, — вздохнул Мэлвэллет, — в твоих жилах течет горячая кровь Мэлвэллетов, моя кровь. Сейчас мы простимся, но прежде чем я уйду, ты не откажешься вложить свою руку в мою и сказать мне, что ты действительно простил мне мою вину перед тобой?

Он протянул Саймону руку, и во взгляде его застыла тоска.

Саймон нерешительно ответил на жест Мэлвэллета. Их руки встретились, готовые, кажется, вот-вот разжаться.

— Если мне было причинено зло, я готов простить это, потому что, оставленный на произвол судьбы, я стал тем, кто я есть, а не избалованным юнцом при знатном вельможе.

Пожатие руки Мэлвэллета стало твердым и спокойным.

— Обещай мне только одно, Саймон: если я когда-нибудь буду тебе необходим, если когда-нибудь ты решишь вычеркнуть из памяти этот день, смиришь свою гордость, ты придешь ко мне, а не снизойдешь до этого.

Саймон нахмурился.

— Если когда-нибудь вы будете мне необходимы, то знайте: мне и самому по силам выдержать любое испытание. Не ждите, что когда-нибудь я возьму назад свое «нет». Такого не будет никогда. Это я могу твердо обещать вам, милорд.

Мэлвэллет до хруста сжал руку Саймона. Потом быстро отпустил ее и взглянул на Саймона, как-то криво и жалко улыбнувшись.

— В тебе, мой сын, я узнаю самого себя, — почти прошептал он и быстро вышел, не сказав больше ни слова Фалку и не оглянувшись.

Оставшись вдвоем, Фалк и Саймон долго молчали. Фалк смотрел на Саймона так, словно видел его впервые.

— Скажи, ради себя или ради меня ты сказал Мэлвэллету «нет»? — спросил он.

— Может быть, ради нас обоих, — ответил Саймон и размеренным шагом удалился из зала.

Оставшаяся часть года протекала для обитателей Монтлиса спокойно. Жесткая хватка Саймона в делах столь сильно воздействовала на его подчиненных, что они всячески старались не раздражать его и угождать ему, независимо от того, был ли он дома или отсутствовал. Это позволило Саймону разъезжать по владениям Фалка, наводя порядок в округе. Иногда он брал с собой юного Алана, но гораздо чаще Саймона сопровождал его сквайр, крепкий молодой человек, готовый идти за своего патрона в огонь и в воду. Время от времени Саймон отправлялся в самые отдаленные уголки земель Фалка, так что его отлучки из Монтлиса затягивались на несколько дней. Фалк из-за этого дулся и недовольно ворчал, правда, не очень уж сердито, но очень хотел знать, зачем вообще нужны эти отлучки. Сам же Саймон никогда не говорил ему, зачем он разъезжает кругом, зорко следя за делами во владениях милорда. А между тем кое-какие планы уже зарождались в голове Саймона, верным признаком чего была его задумчивость.

Сначала ворчание Фалка было громким и постоянным, но когда он заметил, что это не оказывает на упрямого капитана должного действия и что во время его отсутствия дисциплина среди его подчиненных нисколько не ослабевает, недовольство Фалка пошло на убыль, и он предпочел смотреть сквозь пальцы на причуды Саймона.

Одним прекрасным утром (это было уже в 1404 году) Саймон выехал верхом из Монтлиса, взяв направление на юго-восток. С ним ехал Роджер, его сквайр, пребывавший в мрачном настроении, потому что в тот день он имел неосторожность рассердить Саймона и получил от него нагоняй, сопровождаемый пронизывающим взглядом, столь хорошо известным Роджеру и потому нагонявшим на него страх. Вот почему не могло быть и речи о приятной прогулке, и Роджер, чувствуя тяжесть на душе и беспокойство, трусил на своем коне позади своего господина и на почтительном расстоянии от него. Саймон не обращал на него внимания и не испытывал ни малейшего желания заговорить с ним. Сейчас, как и всегда, он был молчалив, а если уж говорил, то редко, но только по существу. Вскоре после 10 часов он сделал остановку возле придорожного трактира и спешился. Роджер подъехал, чтобы принять от Саймона повод его коня, которого полагалось отвести на конюшню, после чего Роджер мог отобедать и сам. Саймон вошел в трактир и заказал весьма обильную еду. После обеда он быстрее прежнего продолжил путь в направлении графства Суффолк. По дороге они проезжали мимо обширного участка возделанной земли с маленьким замком, возвышающимся над откосом, откуда хорошо просматривались окрестности. Местность казалась густо населенной, но над самим замком и окружающими его полями и лугами витал незримый дух уныния и запустения.

Саймон придержал своего коня и привстал на стременах, чтобы получше осмотреть местность. Здесь было вдоволь пастбищных угодий, хороших и плодородных, как показалось Саймону на первый взгляд. Поодаль виднелись фруктовые сады и лес, и там же неторопливо текла речушка, извиваясь возле замка и пересекая владения из конца в конец. Имение казалось зажиточным, однако настораживала какая-то странная неподвижность, царившая здесь, и запущенность, возникшая по крайней мере несколько месяцев назад. Кое-где на полях возились какие-то люди, но куда больше народу сидело у порога своих домиков, меля от нечего делать языком. Саймон подозвал к себе одного из крестьян, и тот поспешно приблизился, опустившись на колени возле самого коня Саймона.

— Чья это земля? — спросил Саймон.

Крестьянин горестно покачал головой.

— Ваша милость, нет у нас теперь хозяина, кроме короля. Это королевская земля, я так думаю, а над нами никого сейчас.

— Как так?

— Наш господин пошел с лордом Хотспуром против короля, сэр. И теперь нашего господина больше нет, умер он.

При этих словах крестьянин перекрестился.

— От меча или от петли? — спросил Саймон.

— От петли, ваша милость, — ответил крестьянин приглушенным голосом и робко взглянул на Саймона. — Так кончают все изменники, — поспешно и угодливо добавил он.

— Его имя? — продолжал Саймон, будто не слышал последнего замечания.

— Джон Барминстер, ваша милость.

— Наследника нет?

— Нет, ваша милость, а земля конфискована.

— Как называется это место?

— Все называют его «Красивое пастбище», ваша милость.

Саймон осмотрелся вокруг.

— Сколько здесь лье в окружности?

— Четыре, ваша милость. Это ведь баронские владения.

— Скота много?

— Шесть стад, ваша милость, и все отменные, вот только одно стадо пало прошлой ночью от коликов. Так и пошло с тех нор, как хозяина не стало. Конюшня полна, да лошади ожирели и обленились, потому как работы почти нету для них. У управляющего три сокола, хорошие птицы, сэр, а уж какие быстрые! Опять же гончие совсем одичали, и овцы разбрелись без хозяйского глазу, а сами мы делаем, что придется, то одно, то другое, так что и землю почти не пашем, зато пьянство да воровство развелось повсюду.

— Сколько у вас солдат?

Крестьянин опять грустно покачал головой.

— Совсем мало, ваша милость. Наш лорд взял с собой всего сто шестьдесят человек. Каких убили, а какие воротились разбойничать да издеваться над нами. Может, кто с этим изменником Оуэном ушел. А тут все пропадет, пока король над нами хозяина нового не поставит и разбойникам не даст укорот! — от возмущения крестьянин взмахнул руками. — Ничего не щадят, проклятые, ничто им не свято! Нет у нас ни священника, ни хозяина в замке. Солдаты пьянствуют, буянят, а управляющий вор, грабит кладовые бывшего лорда. Запасов нынче почти никаких, скоро ничего не останется, одно пьянство да грабеж!

Саймон выслушал крестьянина молча, но тот заметил, какие у всадника жесткие глаза. Потом Саймон подобрал свободно свисающие поводья и бросил серебряную монетку стоящему на коленях крестьянину.

— Ступай с миром! — только и сказал он и пустил своего коня рысью.

Роджер поспешил следом за Саймоном, и долго оба они ехали, не проронив ни слова.

Второй привал они сделали в четыре часа пополудни. К том времени Роджер был уже сильно раздосадован. Он проголодался, его мучила жажда, усталое тело его ныло от долгой тряски в седле, а душа томилась от скуки, и он молил небеса, чтобы они надоумили его патрона найти какое-нибудь другое развлечение вместо этих разъездов по стране.

Когда они спешились, Саймон бросил быстрый и острый взгляд на своего сквайра. Эта неделя по милости Саймона выдалась очень нелегкой для Роджера, отчего под глазами у него образовались синяки, а сам он обмяк и двигался вяло.

— На ночь останемся здесь, — сказал Саймон. — Отведи лошадей на конюшню и присмотри, чтобы о них как следует позаботились.

— Да, сэр! — ответил Роджер, искренне благодарный патрону за эту передышку.

Саймон вошел в трактир и, вызвав к себе трактирщика, потребовал одну комнату себе, а другую — своему сквайру. Трактирщик исподтишка прощупал Саймона глазами и быстро смекнул, что новый гость не из тех, кому можно отказать. Разведя беспомощно руками, он поклонился Саймону.

— Весьма сожалею, досточтимый сэр, но, как это ни прискорбно, я могу предоставить вам лишь одну комнату, кроме той, в которой ночует простой люд. Не соблаговолит ли ваша милость взять одну эту комнату, а я немного погодя отыскал бы подходящее место для вашего сквайра? Час назад прискакал верховой из Эссекса, и я отдал ему самую большую из своих комнат. Какая жалость! Если бы только я знал, что приедет ваша светлость! Этот постоялец, мне кажется, совсем не джентльмен, но я не осмелился отказать ему, он здоровенный малый и очень уж норовистый.

Трактирщик проговорил все это с забавным выражением отчаяния на лице.

— Хорошо, — сказал Саймон, — Мы со сквайром можем переночевать и в одной комнате. Распорядитесь, чтобы нам приготовили ужин.

Маленький человечек согнулся в низком поклоне, рискуя стукнуться лбом о собственные колени.

— Вы так добры, милорд! Комната, которую вы займете, не так уж плоха, сэр, я сам позабочусь, чтобы вам было удобно. A на ужин жарится, как Вы сами изволите видеть, оленина. Славная вырезка. Через какие-нибудь полчасика, а то и раньше, сэр, все будет готово, если ваша светлость соблаговолит немного подождать.

— Да, так и быть, — кивнул Саймон. — Принесите мне большую кружку эля, любезный, и еще одну — моему сквайру.

— Ах, милорд, я мигом, мигом! — воскликнул трактирщик и почти бегом поспешил в погреб. Он появился снова на удивление быстро и принес две полных до краев кружки, одну из них поставил на стол, а вторую предложил Саймону, с беспокойством поглядывая, как гость осушает ее.

— Милорду нравится мой эль? Не прикажете ли, сэр, повторить?

— Нет, не сейчас, — сказал Саймон. — Вот за ужином выпью еще, любезный. Позаботьтесь, чтобы мой сквайр не остался без своей кружки, когда вернется из конюшни.

Из душной кухни Саймон вышел черным ходом и решил размять ноги, прогулявшись в лесочке, росшем сразу же за небольшим садом. Саймон неторопливо шел куда глаза глядят, заложив руки за спину. Казалось, он тщательно обдумывает какой-то важный план, и оттого взгляд его острых глаз стал отсутствующим, и лицо Саймона приобрело хмурое выражение из-за сошедшихся на переносице бровей. Он шел через лес, тяжело и бесшумно ступая. Где-то совсем рядом слышалось журчание ручья, и Саймон зашагал туда, чтобы умыться прохладной водой и освежить лицо после долгой верховой езды. Как вдруг воздух словно бы прорвал чей-то пронзительный крик, потом еще и еще раз. Это был крик о помощи.

Саймон приостановился на миг, вслушиваясь. Кричала попавшая в беду женщина. Саймон, хоть он и не был странствующим рыцарем, рванулся вперед с проворством кошки. Бесшумно приближаясь к цели кратчайшим путем, он вскоре увидел тот самый ручей, который сначала только слышал. На пути Саймона валялось опрокинутое ведро, и в нескольких шагах перед ним молоденькая девушка-служанка отчаянно пыталась вырваться из рук здоровенного детины, злобно уставившегося в ее перепуганные глаза.

Саймон налетел на него, как ураган. Ни один звук не выдал приближения Саймона, и он появился здесь, как гром среди ясного неба. Схватив детину за шею, он швырнул его на спину.

Девушка радостно крикнула и упала на колени, ловя руку Саймона и собираясь поцеловать ее.

— О, сэр, о, милорд! — всхлипывала она. — Я шла по воду — и вдруг, и вдруг…

Саймон никак не отозвался на эти причитания. Широко расставив ноги, он ждал нападения своего противника. Малый упал было на землю, но снова поднялся на ноги, багровый от ярости и с ревом бросился на Саймона, нагнув голову и ежа кулаки. Саймон чуть уклонился вбок и, дав парню проскочить мимо себя, успел нанести ему сильный удар. Взъерошенная голова парня качнулась, как у раненого быка, парень повернулся кругом и снова бросился на Саймона. На этот раз Саймон стоял не двигаясь и сцепился с противником лицом к лицу.

Они топтались взад и вперед на мягком мху, крепко обхвати один другого руками, напрягшись и тяжело дыша, и мох не сразу выпрямлялся там, где оставались отпечатки их ног. У каждого на лбу выступили крупные капли пота, они боролись, стиснув зубы. Противник был старше Саймона и тяжелее, зато у Саймона мускулы были крепче. Время от времени кудлатый детина изо всех сил пытался рывком повалить Саймона на землю, и каждый раз тщетно. Руки Саймона, казалось, удлиняются, все плотнее и плотнее сжимаясь вокруг противника, пока тот едва не задохнулся. Убедившись, что ему не свалить этого молодого силача, кудлатый верзила внезапно как-то хитро изогнулся и вырвался из рук Саймона. От этого на груди его лопнула тужурка, из дыры выпал на землю кожаный кошелек и откатился к ногам Саймона.

Увидев это, детина потерял голову, и глаза его застыли от ужаса. Издав какой-то гортанный вопль, он ринулся вперед, чтобы вернуть потерю. Но никогда не дремлющее чутье подсказало Саймону, что за этим кроется что-то похуже, чем похотливый негодяй, подкарауливший молоденькую служанку. Саймон быстро шагнул вперед, наступил на кошелек и приготовился отразить встречный удар противника. А тот налетел на Саймона и оттеснил его назад. Однако Саймон сумел снова схватить его и сжать железной хваткой, как в тисках.

Теперь между ними началась борьба, по сравнению с которой предыдущая была детской забавой. Противник Саймона боролся, как одержимый, захлестываемый страхом, как бы Саймон не завладел кошельком. Саймону казалось, что его мускулы вот-вот лопнут от напряжения. Неожиданно этот вспотевший кудлатый подонок обо что-то споткнулся и упал, увлекая за собой Саймона. Некоторое время они барахтались на земле. Оба тяжело дышали, пот градом струился по их лицам. Наконец, Саймону удалось подмять под себя соперника и, сильным рывком освободившись от захвата, вскочить на ноги. В тот же миг поднялся с земли и кудлатый верзила, и тут Саймон увидел, как в руке этого мерзавца блеснула сталь кинжала. Но еще сильнее сверкнул гнев в сузившихся глазах Саймона. Он не стал ждать нападения врага, первым метнулся ему навстречу, одной рукой схватив его за поясницу, а другой сжав над запястьем руку, державшую кинжал. Негодяй, пятясь под натиском Саймона назад, едва устоял на ногах и не успел нанести удара.

Саймон прижал левую руку противника к его телу и, ни на миг не ослабляя своей хватки, одновременно держал его за правую руку, сжимая ее с такой силой, что этого разбойника всего перекосило от боли, когда он сделал попытку вырваться. Улучив момент, Саймон резко вывернул запястье своего врага, и кинжал глухо стукнулся о землю. У малого вырвался из глотки стон, когда Саймон отпустил его правую руку, теперь уже безопасную. Несмотря на сильную боль в вывихнутом запястье, парень не унимался, помня о драгоценном для него кожаном кошельке. Он снова полез в драку, но был встречен сокрушительным ударом в челюсть. Взмахнув неповрежденной рукой и пошатнувшись, он грузно опустился наземь. Саймон мгновенно подскочил к нему и прижал к земле, придавив его грудь коленом, Детина снова застонал и сделал судорожную попытку сбросить Саймона, но тот сохранил свое превосходство, железной хваткой держа врага за горло. Свободной рукой Саймон вытащил свисток из ворота своей накидки и трижды свистнул. Обернувшись через плечо, он взглянул на служанку, которая съежилась возле своего ведра и плакала, спрятав лицо в ладони.

— Не распускай нюни! — прикрикнул на нее Саймон, — и принеси мне вон тот кошелек, видишь?

Она встрепенулась, запричитала:

— О, сэр, вы… ох! Вы… вы убили его?

— Нет. Не мели вздор, а лучше делай то, что я сказал.

Но она по-прежнему не смела сдвинуться с места и не отнимала рук от лица.

— Ты слышишь меня, девушка? — спросил Саймон, смягчив свой голос.

Был бы тут сейчас его сквайр, он вздрогнул бы, услышав этот мягкий голос своего патрона.

Девушка медленно выпрямилась, нетвердо ступая, подошла к кожаному кошельку и, вся дрожа от страха, отдала его Саймону, а сама сразу же отпрянула назад. Поверженный наземь детина отчаянно пытался освободиться, но силы его иссякли, а одна рука и вовсе не действовала. Удерживая его одной правой, Саймон левой рукой успел еще запихнуть кошелек в свой пояс.

В лесу послышались шаги приближающегося человека. Потом где-то совсем рядом раздался громкий крик Роджера:

— Сэр! Где вы? Сэр!

— Я здесь! — отозвался Саймон. — Иди по тропинке, что ведет прямо к ручью.

Шаги Роджера стали еще слышнее, и вот из-за поворота показался он сам, почти бегущий на зов своего патрона. При виде открывшегося ему зрелища Роджер от неожиданности застыл на месте, удивленно тараща глаза на Саймона.

— Ступай и принеси веревку, — приказал ему Саймон. — Поторопись. И никому ни слова.

Успев еще изумленно взглянуть на всхлипывающую служанку, Роджер помчался обратно и быстро вернулся с толстым мотком веревки (веревка была одним из тех предметов, которые Саймон всякий раз брал с собой в дорогу на случай встречи с грабителями). Этой веревкой Саймон и Роджер умело и надежно связали стонавшего и бранившегося верзилу.

Саймон крепко затянул последний узел и поднялся на ноги. Достав кожаный кошелек из своего пояса, он принялся развязывать его.

— Милорд, милорд, там ничего стоящего, клянусь. Несколько писем от моей подружки — и все! Во имя Господа — не надо! — в панике взвился связанный пленник.

Саймон не обратил внимания на эти вопли и вынул из сумки несколько запечатанных пакетов. Когда он осмотрел печати, взгляд его стал суров и не предвещал ничего хорошего человеку, лежавшему у его ног. За этими печатями, по всей вероятности, было какое-то известие об умершем короле Ричарде Втором, за которого сражался Глендовер и погиб Хотспур. Первый пакет был адресован барону, жившему менее чем в десяти милях от Монтлиса. Саймон xopoшo знал этого человека. Остальные пакеты предназначались дворянам, жившим в Норфолке и в Кэмбридже.

Без малейшего колебания Саймон вскрыл один пакет и расправил хрустящие листы пергамента. Письмо было написано изысканным слогом и заверяло милорда барона Кроубурга, истинного приверженца законного короля Ричарда Милостью Божией, недавно укрывшегося в Шотландии, что вопреки лживым слухам о его смерти, распространяемым узурпатором Генри Болинброком, называющим себя королем Англии Генрихом Четвертым, король Ричард жив и намерен вскоре объявиться и созвать на свою сторону всех, кто остался верен и предан ему, чтобы свергнуть нечестивого Болинброка и его сына Генри Монмута. И ко всему этому пишущий эти строки заверяет, что видел благословенного короля Ричарда и говорил с ним, а кому, как не ему, пишущему эти строки, лучше знать короля, во время правления которого пишущий эти строки был постельничим у короля. А если милорд барон и теперь сомневается и не< нает, где правда, а где ложь, пусть внимательно осмотрит печать на этом пергаменте и тогда милорд барон, несомненно, должен будет признать, что это собственная печать короля Ричарда. И так далее в том же духе, а внизу стояла подпись «Сэрл», и, судя по дате, написано это письмо было месяц назад. Ниже первой подписи стояла еще одна. Тщательно рассмотрев ее, Саймон удостоверился, что эти каракули означают «Ричард Р».

Саймон аккуратно сложил это послание и вместе с другими вложил обратно в сумку, которую спрятал в своей накидке. В постоянных разъездах Саймону уже доводилось то там, то тут слышать какие-то отрывочные сведения о недавнем пребывании короля Ричарда Второго в Шотландии, где он, имея в своем распоряжении большие силы, состоявшие из французов и шотландцев, выжидал удобного момента, чтобы перейти границу. Саймон не обращал внимания на эти россказни и слухи, считая их досужими вымыслами черни, но это письмо означало, что за слухами скрывается нечто большее. Саймон понял, что напал на след настоящего заговора, и вот уже глаза его загорелись огнем от осознания всей важности сделанного открытия. Он обернулся и кивком головы подозвал к себе Роджера, пытавшегося успокоить молоденькую служанку.

— Помоги-ка мне дотащить это отребье обратно в трактир. Оставь девчонку в покое. Пусть плачет в свое удовольствие, ничего страшного с ней не случится.

Роджер, слегка угрюмый на вид, подошел и взял за ноги впавшего в беспамятство связанного верзилы. Саймон поднял ношу с другого конца, и они отправились с нею в трактир, а девица замыкала шествие и всю дорогу громко всхлипывала.

Свой груз они сложили возле кухонной двери, и Саймон пошел искать трактирщика. Найдя, он отвел его в сторонку, чтобы никто больше их не слышал, и осторожно завел с трактирщиком разговор.

— Когда приехал тот человек, о котором вы мне говорили? — спросил Саймон.

Трактирщик удивленно уставился на Саймона.

— К-к-какой ч-человек, Ваша честь? Ах, этот! Извините! За час до приезда вашей чести.

— Что вы знаете о нем?

Глаза трактирщика тревожно забегали.

— Я… я никогда раньше в глаза его не видел ваша милость.

К своему ужасу трактирщик счел, что Саймон смотрит на него слишком уж пристально и проницательно. Волнуясь, трактирщик воровато оглядывался назад.

Саймон кивнул.

— Это правда, я думаю.

— Видит Бог, правда, сэр! Зачем бы…

— Я связал этого ублюдка в лесу, — жестко сказал Саймон. — Вы дали пристанище изменнику, может быть, сами того не зная.

Глаза трактирщика готовы были, кажется, выскочить из глазниц.

— Из-из-изменник? Сэр! Честное слово, милорд, я ничего не знаю об этом человеке! Клянусь Святым Распятием, сэр! Спросите кого хотите вокруг, и все скажут вам, что нет здесь более преданного слуги короля, чем…

— Да, возможно, — холодно прервал его Саймон. — Если будете делать все, как я вам скажу, я поверю в вашу безупречную честность, откажетесь или ослушаетесь — мой долг сообщить, что вы укрывали у себя опасного государственного преступника.

Трактирщик всплеснул коротенькими пухлыми ручонками.

— О, милорд, я сделаю все, что вам угодно. Изменник в моем доме! О, горе мне, что я родился под несчастливой звездой! Перед самым моим рождением было предсказание…

— Придержите язык, любезный! Есть ли у вас надежное место, чтобы запереть там этого человека?

Хозяин радостно хлопнул себя ладонью по лбу:

— Есть ли? Ну конечно есть, над конюшней, на чердаке! Попасть туда можно только через люк, а крыша — прочнее некуда, ваша милость!

— Тогда ведите меня туда, — приказал Саймон и вышел к своему пленнику, а следом торопливо застучали каблуки трактирщика.

Узника понесли в кильватере у хозяина и не без труда затащили наверх по приставной лестнице, ведущей на чердак. Здесь они уложили тяжеленного каналью и, оставив Роджера стоять на страже, Саймон ушел вместе с трактирщиком и велел ему пойти и принести чернильницу и бумагу. Хозяин не заставил себя ждать и принес все, что ему приказали, после чего Саймон сел к столу и написал лорду Монтлису краткое письмо без всяких общепринятых ухищрений и красот стиля.

Саймон сложил письмо и запечатал, после чего снова вышел и, велев Роджеру спуститься с чердака, отдал ему пакет.

— Вот что, Роджер, сейчас же скачите обратно в Монтлис и передайте это в собственные руки милорда. Потом смените вашего коня на другого — Султана или Ровера — и захватите с собой кобылу Флеет-фут для меня. Пусть с вами прибудет сюда Грегори, а моего коня Седрика прихватите с собой в Монтлис. Завтра мы уедем в Лондон.

Роджер от удивления слегка выпучил глаза.

— В Лондон, сэр?

— Разве я неясно сказал? Да, и никому ни о чем не проболтайтесь. Никому ни слова, кроме милорда. Все. Ступайте.

Роджер грустно и устало вздохнул. Он отправлялся в путь без особого энтузиазма.

— Стоп! — прозвучал голос Саймона.

Роджер остановился, подскочив от неожиданности, и оглянулся.

— Останетесь в Монтлисе, — сказал Саймон. — Пришлите вместо себя Малькольма. Он, пожалуй, выносливее, чем вы, и избавьте меня от столь мрачных взглядов. Идите.

Роджер покраснел до корней своих кудрявых волос. Набравшись смелости, он вернулся и встал перед своим патроном.

— Нет, сэр, я… я… выдержу эту поездку, уверяю вас. Не велите мне присылать к вам Малькольма!

Саймон смерил его суровым взглядом.

— Малькольм будет служить мне лучше и охотнее.

Роджер судорожно вздохнул и поднял на Саймона умоляющий взгляд.

— Ради Бога, сэр, простите, что я… рассердил вас. Возьмите меня с собой, сэр! А не этого… этого дурня Малькольма! Он не будет служить вам так безотказно, как я.

Роджер не удержался и пренебрежительно фыркнул. Между ним и Малькольмом шло нешуточное соперничество за благосклонность Саймона.

— Хорошо, — сказал Саймон. — Отправляйтесь домой кратчайшим путем, а не тем, каким мы приехали сюда. Возвращайтесь завтра. И смотрите сразу же, как приедете в Монтлис, хорошенько выспитесь. Поняли?

Настроение Роджера чудесным образом изменилось к лучшему.

— Да, сэр. Я сделаю все, как вы приказали.

Он схватил руку Саймона, поцеловал ее и, повеселевший, побежал на конюшню.

Саймон тем временем снова пошел в трактир, где взял кусок полотна и деревянный брусок, из которых он собирался сделать самый простой лубок. Прихватив с собой бутылку рейнского и буханку хлеба, он отправился на чердак взглянуть на своего арестанта.

Этот досточтимый бандюга уже пришел в себя и как ни в чем не бывало преспокойно лежал себе на полу. Саймон развязал на нем веревку и, отпоров рукав его кожаной куртки, вправил кость сломанной руки и привязал к руке лубок. Хирургическое умение Саймона было невелико или даже того меньше, и пленнику приходилось совсем несладко. Он сдерживал стон и вздрагивал, но не противился. Саймон дал ему вина и хлеба и молча стоял над ним, пока тот ел и пил. Потом Саймон снова связал его веревкой, оставив свободной лишь руку в лубке, и устроил ему удобное ложе из соломы. Покончив со всем этим, Саймон удалился, не сказав ни единого слова, запер снаружи на засов люк чердака и вернулся в трактир на ужин, где порядком удивил хозяина своим аппетитом. Однако совсем уж шокировало хозяина, что Саймон вознамерился устроиться на ночлег в конюшне под чердаком, хотя у него в распоряжении было целых три человека, которые могли бы стеречь узника всю ночь до самого утра. Саймон же наотрез отказался от предложения хозяина, чтобы эти трое несли охрану арестанта. Саймон был не из тех, кто перекладывает ответственность со своих плеч на чужие.

На следующее утро Саймон едва лишь успел расправиться со своим завтраком, как вернулся Роджер, приведший кобылицу Флеет-фут. Вместе с Роджером прискакали также лейтенант Саймона Грегори и шесть самых надежных его людей.

При виде этого отряда трактирщика охватила дрожь. Мало того, что на чердаке у него был заперт арестант, так тут еще эти семеро здоровяков. Не слишком ли много для него? Саймон, ни на чем не настаивая, сказал трактирщику, что от него требуется, и маленький человечек в отчаянии стиснул руки и жалобное морщился. Ему уже не раз приходилось иметь дело с солдатами и сталкиваться с их привычками, и теперь он опасался за спокойствие своего мирного дома и сохранность своих припасов. Он намекнул на свои опасения непроницаемому Саймону, который сделал ему знак отойти в сторонку и твердо обещал, что за любой ущерб, причиненный этими людьми из Монтлиса, он сполна заплатит. Все это очень хорошо, подумал трактирщик, но вряд ли деньги возместят утрату доброго имени и хорошей репутации его заведения. Как бы там ни было, но будучи поневоле немного философом, хозяин решил, что делу все равно уже ничем не поможешь, и поспешил приготовить солдатам достойный прием.

Саймон вышел навстречу своим людям, и каждый из них самым бравым образом приветствовал его. Роджер соскользнул с седла и предстал перед патроном с пакетом от Монтлиса, который Саймон оставил при себе для последующего внимательного прочтения. А Грегори между тем всем своим видом выражал почтительную готовность выполнить любое указание Саймона.

— Пусть люди отведут лошадей на конюшню, а ты иди со мной, — обратился к нему Саймон.

Грегори тут же повторил этот приказ своим подчиненным и, представив суетливому хозяину проводить своих лошадей, последовал за Саймоном в дом. Пока они вместе шли через небольшой сад, Саймон кратко оповестил Грегори обо всем случившемся.

— Разместишь здесь своих людей и проследишь за тем, чтобы они как следует соблюдали дисциплину, отвечать за которую будешь передо мной. Узника охранять днем и ночью. Это твоя обязанность. В разговоры с ним никому, кроме тебя, не вступить. И видеть его не должен никто. Передашь его тому, кто прибудет из Лондона с приказом короля или от меня. Когда передашь его, сразу возвращайся в Монтлис. Понял?

— Так точно, сэр.

— Держи узника на чердаке. Так будет надежнее. Я отправлюсь в Лондон, как только Роджер Мэйтланд покончит со своим завтраком.

— Мне приступать к делу немедленно, сэр? — спросил Грегори.

— Немедленно! И не забывай — дисциплина!

Как только Грегори удалился для исполнения своих служебных обязанностей, Саймон распечатал письмо милорда Фалка и углубился в чтение, с трудом пробираясь сквозь буйные каракули.

Дочитав до конца это столь характерное для Фалка послание, Саймон не удержался от улыбки и, обернувшись, увидел возле себя Роджера с кошельком в руке.

— Сэр, это вам от милорда. Я забыл отдать вам его вместе с письмом.

Саймон взял кошелек из рук Роджера.

— Ты позавтракал, Роджер?

— Да, сэр. Я готов. А в вашей лошади сидит сам дьявол, — едва заметно ухмыльнулся Роджер.

— Приведу-ка ее к крыльцу, — сказал Саймон и вошел в трактир, где вручил хозяину задаток — пять золотых монет из двадцати полученных от Фалка. Трактирщик сразу повеселел и отвесил гостю самый изысканный поклон, на какой только был способен.

И вот Саймон и его сквайр отправились в путь в сторону Ройстона, на юго-запад. Их лошади шли ровно, не опережая друг друга. В Ройстоне путники отобедали и отдохнули, после чего поскакали дальше по старой Римской дороге, ведущей в Лондон. Заночевали они в деревушке под Хертфордом и рано утром были уже готовы продолжить свое путешествие. Их лошади устали, отчего Саймон не рассчитывал достигнуть Бишофсгейта до наступления сумерек и заранее приступил к поискам пристанища на ночь.

По слухам на ведущих в город дорогах промышлял всякий сброд, но никто не пытался ограбить Саймона и никто подозрительный ни разу не встретился ему, когда он останавливался в пути, чтобы разузнать, куда ему ехать дальше. На его расспросы, где найти ближайший от Вестминстера трактир, какой-то торговец шелком направил его прямиком к «Голове ягненка и сарацина» и посоветовал, если там не будет места, ехать к «Розе», объяснив, что это совсем недалеко. Саймон должным образом отблагодарил его и в сопровождении верного сквайра не спеша приехал, куда ему сказали. Дальше все шло как по маслу. Сразу же нашлась комната, и ужин был достаточно хорош, чтобы как следует утолить голод. Роджер, взволнованный новизной обстановки, стал упрашивать Саймона отпустить его после ужина взглянуть на город, но Саймон не мог ему этого позволить. Не допускающим возражений тоном он приказал Роджеру ложиться спать, хорошо зная, что тот не посмеет ослушаться. Сам же Саймон сделал «вылазку», вооруженный кинжалом и своим испытанным другом — дубинкой с железным наконечником. Трудно сказать, что лучше защищало его от нападения — это ли крепкое оружие или его внушительный, грозный вид. Во всяком случае, он прошелся вокруг Вестминстера безо всяких приключений и довольно скоро вернулся в трактир ночевать.

На следующее утро он принялся составлять свои планы. У него не возникло сомнений, что если понадобится, то он сумеет найти доступ во дворец короля во время аудиенции и сделает это без особого труда, но здравый смысл подсказывал Саймону, что проку от этого будет совсем немного. По всей вероятности, поговорить с королем наедине ему не удастся. Он и не рассчитывал, что таким путем добьется желанной цели. Если какой-то никому не известный рыцарь вдруг обратится к королю во время аудиенции, король — что очень возможно — будет раздражен и отмахнется от этого рыцаря с его новостями. И если только такое случится, то — в этом Саймон был уверен — король уже никогда не выслушает его. Если бы принц Уэльский был в Вестминстере, еще можно было бы рискнуть, так как сам Саймон знал, что юный Генри вспомнит его. Но принц, проведя зиму в Лондоне, вернулся обратно в Марчес.

В конце концов Саймон решил написать королю и велел подать перо, пергамент и чернила, после чего принялся сочинять соответствующее сообщение. Это оказалось нелегким делом, так как эпистолярный стиль Саймона был по своей природе несколько грубоват. У Саймона хватило здравого смысла признать, что это не способствует облегчению его миссии, и лучшую часть утра он провел за написанием и переписыванием своего письма королю. В итоге получилось, как казалось ему самому, совсем неплохо.

Саймон промокнул письмо и тщательно его запечатал. Теперь перед ним возникло новое затруднение: как наверняка узнать, дойдет ли письмо до короля. И тут Саймон вспомнил про кузена Фалка — Карла Гранмера и, хотя он очень не любил просить кого бы то ни было о помощи, решил отправиться в Стрэнд к этому человеку.

Саймон позвал к себе Роджера и велел ему седлать лошадей. Воодушевленный представившейся возможностью увидеть город, Роджер сломя голову помчался на конюшню выполнять полученное приказание.

На своем пути они миновали несколько больших дворцов, пока не нашли того, который искали. Он был поскромнее других и назывался «Гранмер-Холл». Саймон и Роджер въехали во двор, где навстречу им вышел слуга и спросил у них, кто они и зачем пожаловали.

— Доложи милорду, что сэр Саймон Бьювэллет приехал к нему от милорда Монтлиса, — властным тоном сказал Саймон и, спешившись, дал знак Роджеру оставаться при лошадях.

Сам он последовал за слугой в центральный зал дворца и остался ждать, пока слуга доложит о нем милорду. Вскоре слуга вернулся и, поклонившись, просил Саймона следовать за ним в апартаменты милорда.

Он ввел Саймона в длинный низкий зал. Милорд Гранмер, мужчина средних лет с добродушным выражением грубоватого лица и весело блестящими глазами при появлении Саймона пошел ему навстречу.

— Рад приветствовать вас в моем доме, сэр. Вы от моего кузена?

— Милорд Фалк писал мне, чтобы я нашел вас, милорд Гранмер, если мне понадобится помощь. А чтобы вы не сомневались, что я действительно из Монтлиса, он велел мне показать вам вот это письмо, то самое, которое он прислал мне.

Карл Гранмер взял из рук Саймона испещренные каракулями листки и прочел их от начала до конца. Закончив чтение, он улыбнулся и вернул Саймону письмо Фалка.

— Да, ничего не скажешь, узнаю руку моего кузена. Мне кажется, то, что он написал о вас, дает мне некоторое представление о вашем характере.

Глаза сэра Гранмера повеселели еще больше.

— Что это за заговор, если только такой вопрос уместен, и что могу я сделать для вас?

Саймон в общих чертах рассказал сэру Гранмеру, в чем состоит дело, и показал ему свое письмо королю.

— Я не привык, сэр, просить о помощи и, хоть я и думаю, что добился бы своего и без нее, дело пошло бы быстрее, если бы вы, милорд, согласились передать мое письмо королю.

— Удачная мысль, сэр Саймон. У тебя на плечах хорошая голова. Где ты остановился?

— В трактире «Голова ягненка и сарацина», милорд, вместе с моим сквайром.

У Гранмера снова заблестели в глазах веселые искорки.

— Кажется, мне следовало бы не подчиниться приказам моего кузена, и я должен был бы оставить тебя здесь. Уважишь ли ты мой скромный дом своим посещением, сэр Саймон?

Саймон казался несколько смущенным.

— Вы более чем добры, милорд, но все, о чем я прошу вас, это передать мое письмо королю.

— Как, всего-то? — добродушно пробурчал Гранмер. — Мне было бы очень приятно, если бы ты остановился в моем доме. Прошу тебя, пошли одного сквайра назад на постоялый двор, пусть он заплатит там по счету, и вы останетесь у меня.

Саймон на секунду задумался и бросил на Гранмера быстрый и острый взгляд, после чего поклонился хозяину дома:

— Благодарю вас, сэр.

Со стороны могло показаться, что это не Гранмер его, а он Гранмера принял в своем доме.

Милорд Гранмер отправился в Вестминстер на следующий день и возвратился оттуда с сообщением, что король примет Саймона лишь в шесть часов завтра.

— Он помнит тебя, — произнес Гранмер. — Сказал, что ты тринадцатый рыцарь, а когда я описал ему тебя, он сразу вспомнил, что тебя к посвящению в рыцари представил принц. Король, кажется, горит желанием узнать как можно больше про этот твой заговор. Слишком уж много тех, кто добивается его расположения.

— Пока французский двор делает вид, что верит в эти выдумки о Ричарде, находящемся в Шотландии, их будет намного больше еще, — убежденно сказал Саймон.

— Но Генрих — силен, — ответил Гранмер. — Он все равно одержит полную победу.

— Кто силен — так это молодой принц Генрих, — отозвался Саймон.

Когда в назначенный вечер Саймон прибыл в Вестминстерский дворец, его сразу же провели в покои короля. Вместе с королем там был старый герцог Йорк.

При входе в кабинет короля Саймон остановился, когда было названо его имя, и, взволнованный, опустился на колени. Король кивнул ему, глядя на Саймона проницательными, глубоко сидящими глазами.

— Подойдите, сэр Саймон Бьювэллет, — сказал он. — Мы благодарны вам за то, что вы, не теряя времени, известили нас об этом коварном заговоре.

Саймон приблизился к королю и с его позволения рассказал ему о посланце Сэрла и о своей схватке с ним в лесу. Это было изложение самой сути дела без всякого приукрашивания или преувеличения. Пока Саймон говорил, король, подперев подбородок рукой, наблюдал за ним, подмечая каждую смену выражения лица и малейшее движение сильных красивых рук. Он слушал очень внимательно, почти не задавая наводящих вопросов. Однако при всей любезности и учтивости манер короля Генриха Саймону было не по себе. Вопросы становились все неожиданнее и труднее, и Саймону приходилось быть начеку. Допусти он хоть малейшую оплошность, и весь его рассказ мог бы показаться фальшивым. Эти — не без подвоха — вопросы и неотступный испытующий взгляд способны кого угодно привести и замешательство, но Саймон не смутился и не был сбит с толку, Иначе и быть не должно, полагал Саймон, недоверчивость короля казалась ему вполне понятной, и отвечал он королю спокойно и обстоятельно.

— И где же документы? — спросил, наконец, Генрих.

Саймон передал их королю и молча ждал, пока король и герцог вскрывали и читали их один за другим. Герцог, читая, ронял гневные замечания, король же казался невозмутимым. Дочитав до конца, он позвонил в колокольчик, стоявший на столе у него мод рукой. Явился секретарь, и король велел ему принести документы, захваченные в декабре в Шотландии. Когда эти документы легли на стол короля, он принялся сличать их с доставленными Саймоном. Герцог Йорк разглядывал бумаги из-за плеча короля.

Но вот Генрих поднял голову и остановил взгляд усталых, впалых глаз на Саймоне. Это был дружелюбный взгляд.

— Вы действовали правильно, сэр Саймон, — заговорил Генрих. — Мы не знаем, сколь велико значение этих бумаг и каких людей этот Сэрл обманным путем привлек на свою сторону. Мы можем попытаться узнать об этом от посланного с бумагами человека. Во всяком случае, это хитрый заговор. И я сам не могу отличить эту печать от печати покойного короля, а подписи действительно похожи на его собственноручные. Простой народ, конечно же, можно ввести в заблуждение и убедить, что Ричард жив. Пока мы еще не знаем, многих ли дворян достигли эти лживые новости.

— Ни один просвещенный человек не поверит этим пустым байкам, — запальчиво сказал герцог.

— О, я полагаю, дворяне в большинстве своем верят подобной чепухе, коль скоро они готовы пожертвовать ради этого немалым состоянием или высоким положением, — спокойно возразил Генрих. — Сэр Саймон, вы что-нибудь слышали о покойном короле?

— Да, сир, — ответил Саймон, — какие-то намеки и недомолвки. И еще поговаривают о каких-то золотых и серебряных сердцах, которые король Ричард хотел раздать своим рыцарям. Теперь их как будто видели в Эссексе. Я не верю этим слухам, сир, это все выдумки черни, но теперь мне кажется, что они — результат этого заговора.

— Может быть, — сказал Генрих, стараясь подавить вздох сожаления. — Заговоры не прекратятся, я думаю, до самой моей смерти — и после нее. Король Ричард действительно умер, — добавил он, взглянув на Саймона.

— Я никогда не сомневался в этом, — сир, — ответил Саймон, — но он еще не раз оживет.

Герцог не удержался от смеха, и даже Генрих улыбнулся.

— Да, это так. Где находится этот посыльный Сэрла?

— В Сальпетресе, в трактире «У быка». Его стерегут шесть человек во главе с неким Грегори, за которого я ручаюсь головой.

— Посыльного надо переправить сюда, — сказал Генрих. — Мы пошлем за ним людей. Вам надо передать этому Грегори письменный приказ, чтобы он не отказался отдать узника, пока не получит на то Ваше указание.

Король снова позвонил в колокольчик. Саймон отметил про себя, что движения короля медлительны, а голос кажется усталым, однако в делах король быстр и не откладывает на завтра то, что можно сделать сегодня. Вошел секретарь, и король, не оборачиваясь, велел принести письменные принадлежности. Как только приказание короля было исполнено, он обратился к Саймону:

— Вы готовы, сэр Саймон?

Саймон подошел к столу, сел, придвинул к себе лист пергамента. Генрих с удовольствием наблюдал, как решительно Саймон приступил к делу и, ничуть не колеблясь в выборе слов, строчил свое послание.

Закончив, он посыпал лист песком, чтобы высушить чернила, потом стряхнул песок, встал и отдал письмо королю. Генрих прочитал его и улыбнулся.

— По-моему, сэр Саймон, воевать вам привычней, чем писать.

Саймон тоже улыбнулся и поклонился королю.

— Наверное, так и есть, сир.

Генрих положил лист пергамента на стол.

— Пока узника не доставят в Лондон, это все, сэр. Оставайтесь в доме у милорда Гранмера. Мы пришлем за вами. Еще раз благодарим вас за заботу о нашей персоне и о королевстве.

За этим последовало два удара в гонг, и на сей раз явился паж, в сопровождении которого Саймон удалился из кабинета короля.

Следующие две недели Саймон ждал, пока его еще раз позовут в Вестминстер. И хотя он ничем не мог содействовать дальнейшему разоблачению заговора, все же занятие ему нашлось. Саймон немало времени уделил знакомству с городом, а у милорда Гранмера возникла идея занять Саймона приемом множества гостей в своем дворце. И если кое-кому из этих джентльменов не очень-то по душе пришелся молчаливый и резковатый молодой человек, с которым они встретились в доме Гранмера, то уж по крайней мере не так-то просто было избавиться от впечатления, которое производила сильная личность Саймона.

Между тем Саймону и в голову не приходило, что надо бы черкнуть хоть пару строк милорду Фалку, заверить его в своем хорошем житье-бытье, и когда Гранмер предложил отправить к милорду Монтлису человека с письмом, Саймон был несколько удивлен этим и от предложения отказался.

— А что если мой кузен обеспокоен твоим долгим отсутствием? — настаивал Гранмер.

— Вряд ли, — сказал Саймон.

— Но он, может быть, думает, что с тобой могло случиться несчастье.

По лицу Саймона промелькнула тень улыбки.

— Он слишком хорошо меня знает, чтобы думать такое, милорд.

Гранмер всплеснул руками.

— Так напиши ему хотя бы, что ты уже в Лондоне.

— Он знает об этом.

— Что, наконец, ты был у короля!

— И об этом он знает.

Гранмер совсем растерялся.

— Мой славный юноша, но откуда же он мог все это узнать?

Саймон снова улыбнулся, теперь уже широко и весело.

— Оттуда, милорд, что он знает меня. Я что решил, то сделаю.

Гранмер в изнеможении опустился на стул.

— Не всегда же можно добиться успеха, Саймон! Бывает и наоборот.

Взгляд Саймона стал загадочным.

— Скажи, Саймон, ты всегда твердо знаешь, что добьешься своего?

— Нет, милорд, это как раз то, чего я не хочу знать.

Гранмер расхохотался.

— Саймон, представь, что ты решаешь самую непосильную задачу, делаешь что-то такое, в чем не добьешься успеха…

— Это было бы занятие для дураков, милорд, надеюсь, я не так глуп.

— Я тоже не хотел бы быть глупцом! — снова засмеялся Гранмер. — Значит, ты никогда не возьмешься за то, чего не сумеешь сделать?

— Скорее всего — нет, сэр, — подумав, ответил Саймон. — Только, мне кажется, таких дел не так уж много. Всегда найдется выход из положения.

— Ну, а если ты не найдешь такого выхода, что тогда? Тогда допустим, твой самый большой друг оказался в заточении и выручить его кажется делом неосуществимым, потому что ты не нашел выхода из положения. Тогда ты отступишься?

Саймон довольно долго молчал, обдумывая ответ.

— Да, милорд, отступлюсь, — сказал он наконец. — Но думаю, что я смог бы найти выход.

Гранмер пристально взглянул на него.

— С Божьей помощью. Я верю, что ты не смог бы, — сказал он.

В самом конце второй недели пришло приглашение явиться к королю, и, исполняя монаршую волю, Саймон ранним утром был уже во дворце. Как и в прошлый раз его проводили в кабинет короля, но на этот раз там уже находились шесть или семь членов Королевского Совета. Генрих протянул Саймону руку, и тот, опустившись на колено, поцеловал ее.

— Мы рады снова видеть вас, сэр Саймон, — сказал король. — Мне кажется, мы должны как-то оправдаться перед вами за те дни, которое вы были вынуждены провести в ожидании.

Саймон встал с колен.

— Если за эти дни, сир, удалось получить важные новости, то эти дни прошли не напрасно для меня, — степенно промолвил Саймон своим низким глубоким голосом.

Кто-то из советников короля, сидевших за длинным столом, улыбнулся. Это не укрылось от внимания Генриха.

— Вы говорите истинную правду, сэр Саймон, и это лучше, чем льстивый, подслащенный ответ царедворца, — во взгляде короля мелькнула тень мягкого упрека в адрес улыбнувшегося советника. — Не угодно ли вам сесть, сэр Саймон?

Саймон поблагодарил короля и сел в свободное кресло.

— Вам будет приятно узнать, сэр Саймон, что проведено полное расследование по делу о заговоре Сэрла и удалось узнать много нового. Посыльный, которого вы стерегли, в сохранности доставлен в Лондон, но, как мне показалось, у него немного жестковата одна конечность и его бренное тело слегка помято, — сказал король, лукаво поглядывая на Саймона.

— Возможно, мой повелитель, — ответил Саймон, не удержавшись от смеха.

Генрих скользнул взглядом по крупной, мускулистой фигуре Саймона.

— Я думаю, это было неизбежно, сэр, — возразил он с шутливой торжественностью. — Но это не главное, что мы хотели вам сказать. Этого человека допросили, и он открыл все, что ему было известно. Не стану утомлять вас подробностями, но вам, думаю, было бы интересно узнать, что многие вероломные дворяне в восточных графствах, так же, как и в вашем Кэмбридже, якобы верят слухам о том, что Ричард жив. Таким образом, ваши бдительность и столь решительные и быстрые действия были не напрасны, наоборот, они сослужили большую службу и имели очень важное значение для королевства. Именно благодаря тому, что вы так быстро довели до нашего сведения новость о готовящемся заговоре, мы получили возможность покончить с ним сразу и уничтожить мятеж в зародыше, не дав ему времени начаться и расшириться.

Мягкий голос короля умолк. Молчал и Саймон, и тогда король добавил:

— Вы сделали большое дело, сэр Саймон.

— Само дело было довольно простым, сир, — после недолгого молчания ответил королю Саймон. — Это пустяки по сравнению с тем, что затевали заговорщики. Моя заслуга тут невелика, потому что я раскрыл заговор чисто случайно, без труда и даже не имея такого намерения.

— Некоторые из величайших поворотов в истории этого мири произошли благодаря случаю, — сказал Генрих, — и тому, кого перст судьбы избирает и направляет в решающий момент, следует воздавать по его заслугам.

Саймон не отвечал, надеясь, что король скажет что-то еще. То, что король говорил, было интересно Саймону, и хотелось слышать мягкий голос Генриха.

После недолгой паузы Генрих заговорил снова.

— Я вижу, сэр Саймон, вы полагаете, что ваше участие в этом деле ничего не значит, поскольку оно не было сопряжено с тяжкими трудами и предвидением. И все же ваши намерения и какой-то мере здесь видны, ибо, уже зная о заговоре, вы могли бы не предпринять никаких действий или отпустить гонца с его бумагами, а это, наверное, было бы куда легче, чем то, что сделали вы?

— Это было бы предательство, сир, или отсутствие готовности и нежелание защищать особу Вашего Величества и безопасность королевства, — резковато ответил Саймон, словно задетый уже тем, что король допускает такую возможность.

— Это в самом деле так и было бы, сэр Саймон. Вас же ни чем подобном не упрекнешь. Наоборот, вы проявили усердие, верность своему королю и целеустремленность. Не одна лишь случайность привела вас в Лондон, и не случайно то, что в Лондон доставлен ваш узник. Это была еще и решимость, сэр, и здесь сыграли свою роль сила тела и воли, сохранившие вас от разбойников и столь уверенно приведшие ко мне. Вы хмуритесь? Разве то, что я сказал, не правда?

— Это правда, что моя собственная воля и сила помогли мне добраться сюда, сир, — сказал Саймон. — Но моего узника сюда привезли люди Вашего Величества.

Губы Генриха дрогнули от усилия не улыбнуться. Двое или трое джентльменов из Тайного Совета еле слышно хихикнули.

— Хорошо, — согласился Генрих. — Но кто передал узника в их руки?

— Мой лейтенант Грегори, сир, — серьезно ответил Саймон.

Генрих насупил брови, но веселые искорки в его глазах зажглись еще ярче.

— Сэр Саймон Бьювэллет, вы решили окончательно сбить, меня с толку?

— Нет, мой повелитель, — сказал Саймон, — но мне кажется, что Ваше Величество считает моей заслугой то, что заслужили другие.

— Под чьим именем служит этот Грегори? — спросил Генрих.

— Под моим, сир.

— В таком случае, сэр Саймон, согласитесь, что его участие ограничивалось тем, чтобы повиноваться вам, не задавая вопросов.

— Да, это так, мой повелитель.

Генрих, удовлетворенный, кивнул.

— Вы также согласитесь, сэр, что заслуга принадлежит тому, чей разум задумал все дело так удачно, что оно прошло без сучка без задоринки.

— Кажется, это справедливо, сир, — помявшись, сказал Саймон.

— Справедливо, справедливо, — заверил его Генрих. — Я позвал вас сюда, чтобы вознаградить за службу, но никак не могу доказать, что вы заслужили награду. Не уверен, удалось ли мне это только что. Убедил я вас, сэр Саймон?

— Так, сир, что с моей стороны было бы дерзостью оспаривать вашу правоту. В самом деле, если Ваше Величество приняло решение, значит, это решение достаточно убедительно. Только это чистая правда, сир, что я сделал совсем немного.

— Сэр Саймон, согласны ли вы позволить мне оценить важность услуги, которую вы оказали мне?

— Да, мой государь, так как это мне же самому и выгоднее, — с не очень свойственным ему юмором ответил Саймон.

— И сулит вам более высокое положение, — в тон ему сказал Генрих. — Скажите мне, сэр Саймон, что я мог бы сделать для вас? Есть ли что-нибудь такое, чего вы хотели бы, И что я мог бы дать вам? Более высокое положение? Золото? Землю? Говорите.

Саймон встал с места, быстро пробегая в уме уже сложившийся раньше и выношенный замысел. Он взглянул на Генриха, твердо зная, что скажет сейчас, и Генрих, глядя в живые, острые глаза Саймона, знал, что Саймон уже обдумал заранее то, с чем он сейчас обратится к королю. Откинувшись на спинку кресла, Генрих ждал.

После недолгой паузы Саймон заговорил:

— Да, сир, есть нечто такое, что я хотел бы получить от вас.

— Если в моих силах дать вам это, оно — ваше.

— В ваших силах, сир, но Вашему Величеству может не понравиться пожаловать это мне.

— Что же это? — спросил Генрих. — Мне может не понравиться, если над ухом у меня зазвучит крик мятежника.

— Сир, в Кэмбридже, юго-восточнее Монтлиса, есть отличное баронское владение. Земли там немного, но она, мне кажется, очень плодородна. Называется это место «Красивое Пастбище». Еще недавно это поместье принадлежало Джону Барминстеру, который выступил против Вашего Величества на острове Перси и был повешен за это, как и полагается изменнику. Земли конфискована в пользу Короны, сир, но Ваше Величество никого не назначило туда для присмотра от вашего имени, и до сих пор эта земля не пожалована никому из дворян, приближенных к вашей особе, сир. Сейчас там запустение, и крестьяне остались без хозяина, в то время как бродяги и грабители бесчинствуют там и разоряют поместье. Дайте эту землю мне, сир, и я берусь восстановить там закон и порядок и соблюдать их, как свои собственные, как мою верность вам!

— Это, кажется, не такая уж большая просьба, — неторопливо промолвил Генрих, взглянув на одного из своих советников. — Что вы скажете об этом месте?

— Я помню эти владения, сир, — ответил советник. — Они, как уже сказал сэр Саймон, невелики, но земля там действительно плодородная. Сейчас она бесхозная.

Генрих снова перевел взгляд на Саймона:

— Это и в самом деле то, чего вы хотите? Я мог бы дать вам и награду владения больше и благополучнее этих.

— Нет, сир, я не нуждаюсь в этом. Мне нравится именно эти баронские владения.

— Почему?

— Причины разные, сир, но главная — та, что название этих владений похоже на мое имя.

— «Красивое Пастбище» и «Бью Вэллет». Да, хорошая примета. Вы получите эту землю, сэр Саймон, эти владения будут носить название «Бьювэллет», а вы сами будете лордом Бьювэллетом. Документ о даровании вам пришлют в Гранмер-Холл, и вы усмирите беспокойных людей, подвластных вам. Надеюсь, вы сумеете сделать это?

Саймон недобро улыбнулся:

— Я сумею это сделать, сир.

(«Не сомневаюсь, сумеет», — шепнул кто-то из советников своему соседу).

— Итак, эта земля ваша, и я вернул вам свой долг. Вам не придется долго ждать соответствующей бумаги, я обещаю.

Король протянул Саймону свою руку, и Саймон преклонил перед ним колени.

— Благодарю вас, сир, — с искренним чувством сказал он.

— Нет, это я вас благодарю, — ответил Генрих. — Теперь мне не надо опасаться смут вблизи Бьювэллета. Этот подарок и мне принесет выгоду, потому что вы будете оплотом мира среди моих подданных в ваших владениях. Желаю вам успехов, милорд Бьювэллет.

Когда Саймон рассказал обо всем Карлу Гранмеру, тот от души хлопнул Саймона по спине, восхищенный столь удачным поворотом фортуны своего протеже.

— Да это же превосходно, Саймон! Король, видимо, так же расположен к тебе, как и я!

— Вы расположены ко мне? — спросил Саймон, пожалуй, слегка смутившись.

— Конечно! Неужели я так холодно относился к тебе, что ты сомневаешься в моем добром к тебе расположении?

— Нет, но любезность обычно ничего не значит. Интересно, как много людей называют меня другом, я же зову друзьями очень немногих.

— Надеюсь, я заслуживаю зваться твоим другом? — спросил Гранмер.

— О, да, — ответил Саймон. — Вы и мой единокровный брат Джеффри Мэлвэллет, и милорд Монтлис, Алан тоже, я полагаю, — мне друзья. Вот только Алан предпочел бы скорее быть моим рабом.

— Немного у тебя друзей, — подытожил Гранмер.

— Нет, потому что мне удалось найти немного людей, которых я очень хотел бы называть друзьями.

— Мой кузен в числе этих немногих. А между тем мало найдется людей, которые избрали бы его своим другом.

— Милорд Фалк и я уже три года и даже больше поддерживаем довольно дружеские отношения друг с другом. Если бы между нами не было дружбы, мы бы не сделали того, что сделали.

— В самом деле, я и не подумал об этом, — сказал Гранмер и засмеялся. — Интересно, что скажет Фалк по поводу твоего внезапного превращения в лорда Бьювэллета?

— Он многое мог бы сказать, — уверенно ответил Саймон. — Он знает, что я иду своим собственным путем.

— Пресвятая Богородица, что еще ты должен завоевать?

— О, нет, — сказал Саймон. — Мы хорошо понимаем друг друга.

— В самом деле? Два сапога — пара, ты и Фалк, — Гранмер опять прыснул. — Хотел бы я увидеть вас вместе!

— За чем же дело стало? — удивился Саймон. — Поезжайте со мной в Монтлис и навестите милорда.

Еще больше удивился Гранмер, так удивился, что даже веселость его вдруг улеглась, и он стал серьезным.

— Мой Бог, кажется я так и сделаю! — воскликнул он. — Семь лет прошло с тех пор, как мои глаза в последний раз видели Фалка. Давайте поскачем в Монтлис вместе, лорд Бьювэллет.

Неделю спустя Карл Гранмер и Саймон Бьювэллет появились и Монтлисе, верхом на лошадях и в сопровождении своих сквайров. Они не спеша ехали в сторону замка и впереди них незримо летела молва, что вернулся сэр Саймон. Вдоль всей дороги через Монтлис к замку из домов выходили люди приветствовать его, а женщины делали робкий реверанс. Саймон в ответ коротко кивал и время от времени окликал кого-нибудь из мужчин по имени и расспрашивал о житье-бытье.

— О, да тебя здесь любят! — воскликнул Гранмер. — Что побуждает этих людей так сердечно приветствовать тебя?

— Я знаю их, а они знают меня. Некоторые вместе со мной участвовали в сражении под Шрюсбери. Это сближает.

У подъемного моста несколько полусонных стражников оживились при виде путников и отдали Саймону честь. У ворот замка Саймон и Гранмер спешились. Увидавший их первым слуга тут же оповестил об этом всех вокруг. Явился Алан, а следом за ним спешил, прихрамывая, Фалк.

— Саймон, хвала Господу, ты жив и невредим! Мы просто не знали, что и думать! Ей-богу, ты еще больше вырос! — приветствовал Саймона порывистый Алан.

Увидев, однако, что к Саймону шагнул навстречу Фалк, Алан скромно отступил в тень. Фалк был громогласен.

— Саймон, дружище, — гремел он. — Ну ты и мошенник, негодник ты и пройдоха! Как ты посмел так долго где-то пропадать? Совсем забыл обо мне, бродяга! Слава Богу, что с тобой не случилось ничего худого! Пресвятая Богородица, как я боялся, что тебя неровен час прихлопнут, приняв за какого-нибудь сумасшедшего плута! А ведь мне бы следовало знать, что ты обязательно вернешься, чтобы и впредь приводить меня в бешенство, за что покорно благодарю тебя. Ах, дерзкий ты дерзкий, нет на тебя управы! И никто ни разу не попытался сломать тебе шею?

Вдруг как-то разом резервы красноречия Фалка иссякли. Он отбросил прочь свою клюку и заключил Саймона в широченные объятия, целуя его в обе щеки.

— Ах, ты, упрямец! Я уже собирался ехать за тобой. Но нет! Ты снова здесь, невредимый, ни единый волос не упал с твоей головы, и ты так же невозмутим, как всегда. А мы здесь неплохо справились без тебя, хозяин ты наш строгий! Не думай, что нам тебя не хватало, тщеславный мальчишка. Ах, Саймон, Саймон, позволь я пожму твою руку.

И вслед за тем Фалк взял обе руки Саймона в свои и сжал их так, словно не хотел больше никогда отпускать.

Саймону было немного не по себе от такой бурной встречи, и голос его звучал глуховато, когда он заговорил, отвечая Фалку:

— Вам не отделаться от меня, милорд. И я рад снова быть здесь, среди вас. Как ваша подагра, вам уже лучше?

— Лучше! Как же! Станет лучше, когда я тут вынужден был заменять тебя и разрываться на части по твоей милости, лентяй ты неисправимый! Ого! Кого я вижу!

Гранмер, до сих пор остававшийся веселым зрителем происходящего, теперь-то, наконец, тоже вышел на сцену.

— Кузен, и ты тоже пожаловал ко мне?

Фалк отпустил руки Саймона и приступил к встрече своего родственника.

— Да, это ты! Тело Господне! Сколько лет прошло с тех пор, как я видел тебя в последний раз, Карл! Это ты привел моего мошенника Саймона домой?

— Нет, это Саймон вытащил меня сюда, — ответил Гранмер.

— Ну да, конечно, — усмехнулся Фалк. — Входи, дружище, входи. Саймон, куда ты уходишь, горе ты мое?

— Иду взглянуть на моих людей, милорд, — ответил Саймон, собираясь уйти вместе с Аланом. — Я нужен вам?

— Взглянуть на своих людей! — взревел Фалк. — Клянусь жизнью, таких, как ты, я еще не встречал! Иди-ка сюда, живо! Нужен ли ты мне! И ты еще спрашиваешь? На целый месяц покидаешь меня, шатаешься Бог знает где, а не успел вернуться, ним уже удираешь «взглянуть на моих людей». Иди-ка сюда, пока мое терпение не лопнуло!

Саймон вернулся, подошел к Фалку, и тот, обняв одной рукой Саймона, а другой — Гранмера, ввел их в большой зал, приказав громовым голосом слугам подать элю и хереса, после чего опустился в кресло и тяжело перевел дух.

Гранмер отнял руки от ушей.

— Кузен, я рад, что прошедшие годы никак не повлияли на ваши легкие и голос. Его, по-моему, даже в Лондоне слышно.

— Да, что-что — а кричать я умею, — не без самодовольства пошутил Фалк. Одолев свою непривычную хвастливость, Фалк повернулся к Саймону и более или менее тихо спросил его:

— Ну что, ты видел короля, мой мальчик?

— Дважды, милорд.

— Отлично, отлично. Больше, чем я предполагал. Что еще там за дурацкий заговор?

— Если бы, — ответил Фалку Гранмер. — Очень обширный заговор. У некоего Сэрла был шут, научившийся подделывать почерк короля Ричарда, и полстраны поднялось бы на стороне смутьянов, не случись на пути у них Саймон.

Небольшие круглые глаза Фалка расширились гораздо сильнее, чем могли.

— Та-ак, так! Расскажи мне все с самого начала, Саймон, и смотри — рассказывай лучше, чем пишешь. О, Матерь Божья! Кровь закипает, как вспомню это твое письмо! Каких-то три-четыре пустых словечка — и весь сказ! Ну ладно, рассказывай, дружище, давай.

— Да что тут рассказывать, — сказал Саймон, отпив большой глоток хереса. — В одно прекрасное утро я выехал верхом, как вы знаете, и приехал в Сальпетрес к ужину. Здесь я случайно натолкнулся на какого-то малого в лесочке за постоялым двором и обнаружил, что при нем были изменнические письма, ну и…

— Постой, — взвился Фалк. — Как ты натолкнулся на этого малого, дурья твоя голова?

Саймон вздохнул.

— Я вышел прогуляться, иду себе по лесу и слышу женский крик. Пошел взглянуть, что там такое, и увидел этого негодяя, и в руках у него билась эта женщина. Ну, я неожиданно напал на него и помог женщине вырваться из его рук.

— Чем тебе так понравилась эта женщина? — подозрительно спросил Фалк.

Саймон удивился:

— Чем понравилась, сэр?

— Да! Она была черноволосая или белокурая, хорошенькая или дурнушка?

— Честное слово, не знаю, милорд. Она… она была просто женщина. Я думаю, обыкновенная.

Фалк чуть не засмеялся:

— Ладно, давай дальше.

— Малый набросился на меня, и мы с ним сцепились. Нет, сначала, кажется, я ударил его.

— Куда?

— Вот сюда, над ухом, — показал Саймон. — Потом мы некоторое время боролись, и он вырвался. Тут из дырки на его тужурке выпал кошелек. Он испугался, что она достанется мне, и опять напал на меня. Потом понял, что ему не одолеть меня, вытащил свой кинжал и хотел меня заколоть.

— Паршивый пес! — громыхнул Фалк. — За нож схватился, а?! Подонок! А ты что сделал?

— Сломал ему руку.

— Браво! Отличная работа. Молодец! А потом что?

— Потом я позвал Роджера, и мы вдвоем связали этого малого. Ну, остальное неважно.

— Рассказывай все! — настаивал Фалк.

И Саймон послушно поведал ему всю историю вплоть до второй встречи с королем. Он уже закончил свой рассказ, когда в зал вошел Роджер и в ответ на добродушные приветствия Фалка, смутившись, снял шляпу.

— Так это ты доставил сэра Саймона домой в целости и сохранности, а? — весело спросил Роджера Фалк.

Юного сквайра уже успела переполнить гордость новым, более высоким положением своего патрона и страстное желание с кем-нибудь поделиться своей новостью.

— Милорд здоров и невредим, сэр, — чопорно доложил Роджер Фалку.

Саймон нахмурился. Гранмер улыбнулся, глядя на важничающего Роджера. Фалк застыл от изумления.

— Как? Ты, значит, теперь милорд, что ли?

Роджер весь подобрался и вытянулся в струнку:

— Милорд Бьювэллет, сэр.

— Убирайся отсюда! — резко оборвал Роджера Саймон. — И прихвати с собой свой длинный язык.

Роджер ретировался, оскорбленный в лучших чувствах и сильно упавший духом.

— Лорд Бьювэллет, лорд Бьювэллет! — осмыслял услышанное Фалк. — Мальчишка не оговорился?

— Король наградил Саймона за его заслуги, сделав его бароном Бьювэллетом, и пожаловал ему владения, которые носят название «Красивое Пастбище». Раньше эта земля принадлежала Джону Барминстеру, — объяснил Фалку Карл Гранмер.

— Саймон! — вскочил с кресла Алан, весь просияв, и хлопнул друга по плечу. — Ты лорд? У тебя свои владения! Вот здорово! Отец, ну не чудо ли это?

Фалк с трудом постигал случившееся. Сначала он разразился проклятиями. Кажется, это принесло ему небольшое облегчение. Потом он снова уставился на Саймона.

— Лорд! О Боже, то ли еще будет! Владения Джона Барминстера? О, Раны Христовы! И это ты всего три года назад был у меня пажем!

— Да. Я пока еще не лорд, сэр.

— Подойди ко мне! — подозвал Фалк Саймона, и когда Саймон опустился перед ним на колени, он слегка хлопнул его по плечу и снова обнял.

— Это большое событие, мой мальчик, и я очень рад за тебя. Но теперь мне придется расстаться с тобой, и это меня огорчает.

— Когда-то я так или иначе должен был уйти, милорд, и раз уж этого не миновать, то я хоть буду недалеко от вас.

— Да, но кто заменит тебя здесь, в Логове Льва?

— Алан теперь уже достаточно взрослый, милорд.

— Ба! — возмутился Фалк. — Алан — на твоем месте? Умел бы он хоть малую частицу того, что умеешь ты!

— Он должен, — сказал Саймон.

— Надеюсь, я доживу до того дня, когда увижу это. Саймон, мне горько расставаться с тобой.

— И мне с вами, милорд. Но я буду всего в нескольких милях отсюда.

— Хм! — Фалк отпустил Саймона из своих объятий. — В каком состоянии твои владения?

— В плохом, милорд. Там с июля нет хозяина.

— Не беда. Это дело как раз по тебе!

— И я так думаю, милорд, но мне другого ничего и не надо.

— Да-да, и я дам тебе в помощь людей, сколько понадобится. Милорд Бьювэллет — надо же! Мог ли я подумать и представить себе такое, когда три года назад ты пришел сюда впервые. И прямым путем — Бог свидетель! — как ты сказал, так все время и идешь. Ах, что за упрямый мальчишка ты был тогда. Карл, знал бы ты, сколько я натерпелся от этого упрямца за три года!

— Удивляюсь, как вы оба еще живы, — отозвался Гранмер.

— Не стану отрицать, он часто меня бесил, но что толку воевать с глыбой льда? Ладно, пошли обедать. Это и радостный и грустный день для меня, — и Фалк тяжело поднялся с кресла, опираясь на плечо Саймона.

На другой день Фалк с Гранмером и Алан с Саймоном выехали из Монтлиса верхом осмотреть владения Саймона. Даже больная нога не могла заставить Фалка остаться дома. Он тяжело вздыхал и чертыхался, когда трое попутчиков помогали ему взобраться в седло. В дороге он и его кузен держались чуть впереди Саймона и Алана.

— Скажи, Саймон, найдется у тебя в замке место для меня? — спросил Алан.

— Да, в любое время, когда ты бы ни приехал, — ответил Саймон. — Вот только наведу там порядок.

— Я думаю, у тебя это хорошо получится. Но дело будет, наверное, нелегкое.

— Ничего, мне не привыкать, — сказал Саймон.

Чуть погодя Алан бросил на Саймона озорной взгляд:

— А кто будет в Бьювэллете хозяйкой, а, Саймон?

— Никто.

Алан засмеялся.

— Можешь говорить все, что хочешь, но любовь рано или поздно приходит к каждому человеку.

— Бог даст, пройдет мимо меня.

— Ах, нет, и ты не устоишь, Саймон. Я еще увижу тебя у ног какой-нибудь прекрасной дамы, уверен.

— Уверен? — угрюмо спросил Саймон. — А я сомневаюсь в этом, мой друг.

Но Алан недоверчиво покачал головой и снова засмеялся.

Через «Красивое Пастбище» они проезжали молча, зорко осматривая все вокруг оценивающим взглядом. Лишь изредка Фалк оборачивался к Саймону и обращал внимание на что-нибудь важное:

— Взгляни вон на то поле, — говорил Фалк, — слишком запущено.

— Я знаю, — отвечал Саймон.

Когда проезжали мимо сбившихся в кучу придорожных зевак, Фалк возмущенно бурчал:

— Больше бездельников, чем работников. Трудное дело тебе предстоит, Саймон. Когда думаешь перебираться сюда?

— Немедленно, милорд.

— Да-да, разумеется. И сколько людей ты думаешь взять с собой?

— Никого не возьму, милорд, кроме Роджера и маленького Арнольда-пажа. И то, лишь если вы согласитесь.

— Они будут мне куда полезней, мучаясь вместо меня с тобой, — съехидничал Фалк. — Возьми еще Малькольма, тогда у Роджера будет вечный соперник в борьбе за твою благосклонность. И неужели ты такой умник, что откажешься от моих стражников? Почему бы тебе не взять человека из Монтлиса командовать здесь твоими солдатами?

— Нет, я не хочу никого брать в Бьювэллет со стороны. Ни за что не стану производить перемен без маршала, но когда я получше узнаю своих людей, то назначу кого-то из них командовать под моим началом.

— Это говорит мудрый человек, — заметил Гранмер. — Хотел бы я заглянуть к тебе через месячишко — увидеть, каким ты станешь хозяином.

Саймон еле заметно улыбнулся.

— Через три месяца здесь больше не будет беспорядка и беззакония, — пообещал он своим спутникам.

В небольшой комнатушке возле кухни при замке поместья «Красивое Пастбище», известного теперь как «Бьювэллет», сидели мистер Хуберт, управляющий, Джеймс по прозвищу Короткая Нога, потому что был хромым, и Бернард Тальмэйн, секретарь покойного Джона Барминстера. Они сидели за дубовым столом, на котором стояли три полных кружки хереса и кувшин, из которого они пополняли свои кружки. Мистер Хуберт, маленький, пузатый человечек с одутловатым лицом и могучим, звучным голосом, держал речь, в которой звучала обида и горечь, вызванная чьей-то несправедливостью. Он то и дело ударял по столу свой пухлой рукой, а его голос дрожал от чувства оскорбленного достоинства и праведного гнева.

— И я говорю вам — это невыносимо! — вещал он. — Клянусь честью — никто этого не выдержит. До каких пор унижаться нам под пятой этого деспота? Кто он такой — спрашиваю я вас. Чьи мы люди? Да, мы были людьми Джона Барминстера! Но он повешен как нечестивец. Так чьими же людьми мы должны быть? Своими собственными, говорю я, и это справедливо!

Мистер Хуберт прервал свои разглагольствования и, воинственно сверкая глазами, смотрел на своих слушателей.

— Кто станет отрицать это?

Ни Джеймс, ни Бернард ничего не отрицали, и мистер Хуберт счел возможным продолжить свое выступление.

— Разве плохо жилось нам, пока этот череп с нависшими бровями не свалился на наши головы? Здесь было вдоволь продовольствия, хереса и крепкого, славного эля, плодородная земля считалась нашей собственной, и жили мы себе мирно и легко. Что же имеем мы теперь? Да, что же, как не юнца с тяжелой челюстью, нагрянувшего на нас подобно тирану и угнетателю? Ни слова предостережения, ни секунды на размышление на досуге. Свалился нам как снег на голову с этими своими нахальными сквайрами и хозяйничает в замке — фу ты ну ты! И эти его дьявольские глаза — не глаза, а стекляшки. И голос — точно погребальный звон!

— Нет, — прервал Хуберта Бернард. — Вы ошибаетесь, мистер Хуберт. Он говорит довольно мягким голосом и не очень громко, хотя суровые нотки и пробиваются сквозь эту мягкость.

Мистер Хуберт опять хлопнул рукой по столу:

— Так ли важно, как он говорит, мистер секретарь? Важно, что он говорит. Его слова — погребальный звон!

— Да, это уж точно, — поддакнул Короткая Нога. — В самом деле погребальный звон, в котором заносчивости и высокомерия выше крыши.

Джеймс Короткая Нога поднял свою кружку, пытаясь утопить тревогу и беспокойство в спасительном хересе.

Управляющий закинул ногу на ногу и расстегнул короткий камзол, чтобы легче дышалось.

— Вот именно — заносчивость и высокомерие! Что делает он, спрашиваю я! До каких пор он будет мучить нас? Надо же — он вызывает меня к себе в кабинет! Меня! Как будто я мальчик для мытья посуды, а не управляющий «Красивого Пастбища»! Он посылает лакея, чтобы тот привел меня к нему. Меня! Сегодня я спрашиваю себя, зачем я был так глуп, что пошел к нему? Вы можете мне сказать? Уж не затем ли, что я учтивый, вежливый и миролюбивый человек? Что еще могло…

— Я слышал, что вы пошли к нему потому, что он послал за вами своего сквайра еще раз с приказом сообщить вам кое-что, когда вы не поспешили к нему на первый вызов, — сказал сухо Бернард. — И еще я слышал, что переданное вам сообщение явилось незамедлительно и звучало очень деликатно. «Скажи управляющему Хуберту, что он меня не знает, зато я знаю его». Тогда-то вы и пошли.

Оплывшее лицо мистера Хуберта стало багровым. Прежде чем он сумел ответить секретарю, ему пришлось прибегнуть к помощи хереса. Затем, утерев свои отвислые губы тыльной стороной ладони, он заговорил голосом, сдавленным от злости, душившей его, и от хереса, которым он поперхнулся.

— Вы верите сплетням, которые разносит прислуга, мистер секретарь! Да, это правда, что он передал мне свое грубое, неучтивое приказание, но мог ли он запугать меня? Я же решил понизить ему, насколько я учтив, ибо я подумал: а подобает ли такому хлыщу и выскочке топать по замку, в котором я хозяин, с тех пор как Барминстера нет в живых? Да, я пошел к нему, принуждаемый к этому вежливостью и учтивостью, и что же узрел, пойдя в зал? Ничто иное, как неотесанную глыбу с какими-то дикими льняными патлами на голове, до отказа набитой высокомерием и злобным деспотизмом. Безусый юнец, однако брови у него большущие и так нависают над злыми глазами, что почти совсем скрывают их, а нос похож на клюв ястреба.

— Челюсть, как у мастифа, торс, как у великана, глаза что два кинжала, а улыбка подобна оскалу тигра, — пробормотал Бернард слегка насмешливо.

— Да, весь он таков! — подхватил мистер Хуберт. — Чумы на него нет! И что же я делаю, подойдя к нему? Я кланяюсь, как и подобает воспитанному человеку, и всем своим видом даю ему понять, что плевать мне на его неприветливость.

— Говорят, вы поклонились так низко, что ваша голова чуть не стукнулась о колени, — сказал Бернард.

— Говорят! Надо же! А вы слушаете! Еще немного — и вы, чего доброго — услышите, что я поцеловал ему ноги! — брызгая слюной, расходился мистер Хуберт. — Не ищите правды в болтовне посудомоек, мистер секретарь! Да, я поклонился ему, приветствуя его в изысканных выражениях и обратился к нему с вопросами, ибо это мое право — знать о его делах.

— Ну да! Ты, стало быть, все говорил и говорил, а он в это время стоял там и молчал, как статуя короля Ричарда Львиное Сердце в Сальпетресе, да так и не сказал ни слова, кажись, даже и не дышал, — внезапно затараторил Короткая Нога. — Одной рукой он, конечно, подбоченился, а другая покоилась на рукоятке меча. И он ни разу не прервал тебя и не вышел из терпения, однако смотрел на тебя так грозно, что даже я не испугался бы!

— Заткнись! — рявкнул мистер Хуберт. — Хотя что верно — то верно: он так груб и неучтив, что не ответил на мое приветствие и делал вид, что не слышит меня. Тем не менее я остался невозмутим, видя, что он глух и нем. И что же делает он? Он устремляет на меня вдруг такой взгляд, от которого, думает он…

— Кровь застыла в ваших жилах, — сочувственно вставил Бернард.

— Да, от возмущения, мистер Бернард. Клянусь жизнью, я побледнел и задрожал, так разозлила меня дерзость этого дылды! Слова застревали у меня в горле, столь велика была моя ярость!

— Тем не менее ты остался вежлив, — горячо поддержал Хуберта Джеймс. — Ты любезно сказал ему: «Милорд, чем могу быть вам поле…»

— Я сам отлично знаю, что я сказал ему, без твоих дурацких подсказок, — оборвал Хуберт своего бестактного приятеля. — Я говорил с ним любезным тоном, ибо прилично ли человеку в моем высоком положении вступать в перебранку с грубияном и самодуром? «Милорд, чем я могу быть вам полезен?» — попросил я. И тут с наглостью, от которой у меня перехватило дыхание, он заявляет: «Я хозяин этого имения» — и вручает мне свиток пергамента. А там черным по белому написано, что король дарует «Красивое Пастбище» сэру Саймону Бьювэллету, который становится отныне бароном, и теперь это имение будет называться его именем. Черт побери, одна мысль об этом душит меня.

Словно в подтверждение последних слов, Хуберт рванул на груди свой короткий камзол и испуганно выпучил округлившиеся глаза. Услужливый Джеймс поспешил снова наполнить до краев кружку Хуберта. Что до секретаря, то тот не обратил особого внимания на душевные муки мистера Хуберта. Мистер Бернард откинулся на спинку стула, и по лицу его блуждала улыбка. После нескольких глотков хереса мистер Хуберт возобновил свои горькие излияния.

— Не дав мне прийти в себя и полностью осознать смысл этого недостойного документа, он заговорил снова, требуя, чтобы я представил ему счета за время, прошедшее после июля. О, Пресвятая Матерь Божья! Я был так обескуражен, так оскорблен и взбешен, что не находил слов, чтобы выразить свое возмущение. Когда же я был готов высказать все, что думаю, он повернулся ко мне спиной и бросил через плечо: «И смотрите, чтобы к утру все было готово. Проверю лично». О, я весь кипел от гнева! Всю ночь я провел за работой, стараясь вспомнить всевозможные расходы и доходы и занося их в книгу. А утром иду в кабинет покойного лорда, где сидит этот выскочка — с вами, мистер секретарь, — когда еще не пробило десяти часов. От его расспросов моя бедная голова пошла кругом, а он все сверлил и сверлил меня своими бешеными глазками. Каково мне было сдерживать свою злость! Он просмотрел все счета за последний год и за предыдущий тоже, начиная с июля, и узнал до последнего фартинга, какие суммы накапливались ежегодно, сколько у нас голов скота в хозяйстве, сколько…

— Да, — перебил Хуберта Джеймс, — он также вызвал к себе начальника стражи Николаса, чтобы тот отчитался за своих людей. Любопытное было зрелище. Огромный Николас заикался от волнения, пытался что-то доказать и отрицал власть милорда.

— И все это время, — как бы рассуждая вслух с самим собой, произнес Бернард, — он сидел неподвижно, словно каменное изваяние, от которого его отличал разве что блеск в глазах. А когда этот буян Николас совсем уж расходился, он вмиг ожил. У меня до сих пор, по-моему, мурашки по спине бегают…

— Мне говорили, — сказал Джеймс, — что он почти не повышал голоса больше обычного, но так грозно и холодно взглянул на Николаса, что тот умолк и стоял, понурясь, пока милорд не отбрил его как следует. Хотел бы я быть там и своими глазами все увидеть, — с сожалением вздохнул Джеймс.

— Это еще не все, — вскричал мистер Хуберт. — Он имел наглость вызвать к себе еще и маршала Эдмунда, этого старого дурака. Что сказал он Эдмунду, мистер секретарь?

— Немного, — ответил Бернард. — Я думаю, ему не хотелось спорить впустую. Он был с Эдмундом довольно вежлив из уважения к его годам, порасспросил о том о сем, еще немного, и Эдмунд, кажется, начал бы лить слезы от страха и стыда за свою нерадивость. Милорд узнал от него все, что хотел узнать, и в конце беседы весьма одобрительно сказал: «Эдмунд Фентон, вам, вероятно, в ваши годы трудно выполнить возложенные на вас задачи, и этим пользуются плуты и мошенники, а вы или слишком устали, или не решаетесь пресечь их наглые действия. Было бы лучше всего, если бы вы теперь ушли в отставку, а я назначу вам пенсию». Это было сказано тоном, не допускающим возражений. Я думаю, милорд распознает плутов и пройдох с первого взгляда, но не желает иметь дело с теми, кто с делом не справляется.

— Что вы такое говорите, мистер секретарь? — протестующе воскликнул управляющий. — Услышать такое! Эдмунд Фентон — достойный человек и не из тех, кто сует нос в чужие дела. Теперь он уйдет, и одному Богу известно, что ждет эту бедную землю!

— Нет, не одному Богу, — спокойно возразил секретарь. — Милорду тоже.

Мистер Хуберт в ужасе всплеснул своими пухлыми ручонками.

— О, только не богохульство! — возопил он в порыве добродетели. — Сказать такое! Как можно? Уж лучше бы не дожить мне до этого дня, чем услышать подобное!

Джеймс Короткая Нога воспользовался удобным случаем наполнить свою кружку. Мистер Хуберт поймал на себе его сочувственный взгляд и глубоко вздохнул.

— Пей, Джеймс, пей! Будет ли у нас еще когда-нибудь случай вот так посидеть и выпить немного эля или хереса. У нового лорда и вправду острые глаза. Я содрогаюсь при мысли, что сделает он со мной, если я дам кому-то больше, чем он позволит. О, злой рок преследует нас! Он вездесущ, так что я теперь пугаюсь любого шороха. И что же намерен он делать? Никто не может этого сказать, ибо он скрытен, ходит неслышно и почти всегда молчит. Всю эту неделю он объезжал имение верхом, и я узнал от Роберта-пастуха, что чуть ли не каждого человека новый лорд уже выучил по имени и знает, у кого сколько детей и какой достаток. И надо же, чума его побери, крестьяне приободрились и спешат выполнять его пожелания и приказы. Все они опять вышли в поле и за скотиной смотрят.

— Да, зато стражники ропщут, — заметил Джеймс. — И солдаты могут в один прекрасный день восстать против него.

— Ничего удивительного! — сказал мистер Хуберт. — Сами посудите, что он делает? Да за ту неделю, что он здесь, он взял солдат и лучников в такие ежовые рукавицы, что они уже раздражены и выражают недовольство в открытую. А уж Морису Гаунтри, их командиру, довольно одной искры, чтоб из нее загорелось пламя. Лучше уж мне умереть, чем дождаться такой напасти. До сих пор мы были счастливы, а теперь никто из нас сам по себе не хозяин. Вернулся назад отец Джоселин, и мы теперь молимся, и постимся — аж усохли. Горе мне, о, горе мне! — сраженный горем и хмелем, управляющий слабо ударил себя в грудь и застонал. — Если бы только знать, что он замышляет! Места себе не нахожу, оттого что не знаю, а он с часу на час может…

В дверь постучались, и управляющий вскочил, поспешно застегивая на себе камзол.

— Во-вой-войдите! — сказал он.

Дверь приоткрылась, и в нее просунулась голова пажа.

— Милорд вызывает к себе мистера Бернарда, — важно произнес паж.

Управляющий весь подобрался и подтянулся.

— Ха! — ухмыльнулся он. — И ради этого вы беспокоите меня, мальчик? Что за дерзость, черт побери!

Паж незлобно улыбнулся:

— Передать это милорду? — вопрос прозвучал немного ядовито. — Мистеру Бернарду не хочется идти к милорду?

Бернард встал.

— Если этого хочет милорд, то, значит, того же хочет и секретарь, — не без достоинства произнес он.

Управляющий надул свои отвислые щеки:

— Удивляюсь я вам, что это вы так покорно идете?

— Иду, потому что не смею медлить, — сказал Бернард, уже подойдя к двери.

Мистер Хуберт ехидно засмеялся:

— Браво, браво! Еще немного — и вы скажете мне, что любите этого нового хозяина, трус!

— Возможно, — сказал секретарь и тихо прикрыл за собою дверь.

Паж, мальчик десяти-двенадцати лет, вприпрыжку заспешил впереди Бернарда по коридору.

— Я тоже люблю этого хозяина, — сказал паж. — Он не издевается над нами, а про колотушки мы и совсем при нем забыли. Он никому не позволяет грубо обращаться с нами, он хоть грозный и строгий, а все равно самый добрый и справедливый. И мы его слушаемся и не обманываем, а если что не так сделаем или не вовремя, он не бьет, как бывший хозяин, а только так посмотрит, что стыдно становится. Я рад, что у нас теперь такой хозяин, а то раньше плохо было.

— Где сейчас милорд? — спросил Бернард.

— В кабинете, где окна на солнце. Он часто там бывает. Он, по-моему, на вас не сердитый.

Секретарь улыбнулся и, отпустив пажа к его приятелям, направился в кабинет Саймона.

Саймон сидел за столом, нахмурясь. При появлении Бернарда он поднял на него свой взгляд, и лицо его немного прояснилось.

— Садись, мистер Бернард, — сказал Саймон. — Мне надо многое сказать тебе.

Секретарь удивленно смотрел на Саймона, оттого, что тот впервые вот так запросто обратился к нему на ты. Придвинув к себе стул, Бернард сел, не сводя с Саймона своих немного усталых и добрых глаз.

— Я уже две недели как здесь, — сказал Саймон, — и многое увидел. Ты, может быть, думаешь, а не странно ли, что я так долго бездействовал.

— Нет, — ответил Бернард, — Вы, ваша светлость, многое уже сделали. Крестьяне прониклись к вам доверием. Я думал, однако, что вам пока еще не все здесь ясно.

— Это так, — сказал Саймон. — И пока я еще не знаю, кому здесь можно доверять.

Секретарь склонил голову, что означало — мне вы можете доверять, милорд.

— Мне надо сейчас кое о чем посоветоваться с тобой, — в раздумье проговорил Саймон.

Бернард поднял на него внезапно вспыхнувшие глаза:

— Вы доверяете мне, милорд?

— Да.

Бернард выпрямился и расправил плечи.

— Я постараюсь оправдать ваше доверие, сэр, — серьезно и даже взволнованно сказал Бернард.

— Не сомневаюсь. Я редко ошибаюсь в своем отношении к людям.

— Но пока еще я сделал для наведения порядка в Бьювэллете совсем немного.

Взгляд Саймона стал загадочным и испытующим.

— Не все люди рождаются для борьбы, — сказал он. — Почему ты остался здесь?

Бернард сделал жест руками, означавший, что он и сам не знает точно, почему так случилось, и, чуть подумав, ответил:

— По трем причинам, милорд. Безденежье, привязанность, может быть, и любовь к этому клочку земли и, наверно, лень.

— Так я и думал. Деньги у тебя будут, от лени тебе придется избавиться, а любовь к этой земле, надеюсь, ты сохранишь. Теперь скажи мне, что за человек капитан Морис Гаунтри?

Бернард замялся.

— Он… он суров и строг, сэр… и… и его нелегко… привлечь на свою сторону.

— Тем лучше, — сказал Саймон. — Я внимательно просмотрел хронику событий поместья и те замечания и сведения, что относятся к Морису, позволяют мне думать, что это честный, прямой и упрямый человек, очень упрямый, но настоящий вожак.

На лице Бернарда мелькнуло выражение восхищения:

— Это так и есть, милорд. Но он очень невзлюбил вас за то, что вы сами стали командовать его людьми, считая, что он не достоин того места, которое занимает. Теперь Морис не может слышать вашего имени без проклятий, при всем том, что сам же и виноват, потому что впал в пьянство и срывает зло на своих людях. Его трудно разозлить, сэр, но если уж он разозлился, то злость способна сделать его безрассудным, и тогда все ему нипочем. Я думаю, он не успокоился, и его озлобление против вас будет расти. Может быть, он даже попытается навредить вам.

Саймон кивнул.

— С ним нетрудно справиться. А что вы можете сказать о начальнике стражи Николасе?

— Как все хвастуны, сэр, он в общем-то трусоват.

— Я тоже в этом убедился. С кем он дружит?

— Друзей у него совсем немного, милорд. В своих взаимоотношениях со стражниками он слишком груб и резок, чтобы им любить его.

— Так я и думал. Ну а Базиль Мордаунт — он что за человек?

Секретарь молчал, не зная что сказать.

— Я… мало его знаю, милорд, — сказал Бернард, чуть запнувшись.

— Вот как? Он спокойный и скромный человек примерно тридцати пяти лет отроду, у него широкие плечи, на которых прочно сидит хорошая голова. И людей он видит насквозь.

Бернард оживился.

— О да, разумеется, милорд! Но я мало знаю о нем, хотя верно, что человек он миролюбивый. Люди относятся к нему хорошо, мне кажется.

— Я хочу назначить его на место Николаса, — сказал Саймон.

— Вы хотите понизить Николаса в чине, сэр?

— Нет, я хочу выгнать его совсем. Если я правильно его понял, он слишком хитер и коварен, а такие мне здесь не нужны.

— Это мудро, милорд. Я думал, вы будете назначать командирами людей со стороны.

Саймон улыбнулся. Бернарду эта улыбка, добрая и лучистая, уже была знакома.

— Вот и ты сказал, что я поступаю мудро, — заметил Саймон.

— Я и не представлял себе, милорд, как мудро, — отозвался Бернард.

— Нет? А как ты оценишь Вальтера Сантоя?

— Вы знаете в Бьювэллете каждого человека, сэр? — спросил удивленный Бернард.

— Мне это необходимо, — сказал Саймон. — А ты?

— Нет, милорд, к стыду своему должен признаться — нет. Про этого человека я знаю и считаю его хорошим человеком. Солдаты его тоже ценят и уважают.

— Это льет воду на мою мельницу, — кивнул Саймон, но карт своих пока не раскрыл. — Я собираюсь назначить Гарольда по прозвищу Язык-без-костей управляющим вместо Хуберта.

— Это будет весьма разумно, милорд, потому что Гарольд человек честный и рассудительный. А что будет с Хубертом?

— Ничего. Пусть уходит, куда хочет.

— В таком случае вы избавитесь от завзятого интригана и склочника, сэр. Он полон негодования из-за перехода поместья к вашу собственность и, хотя открыто выступить против вас не решится, вред может причинить немалый — своей болтовней.

— Да.

Саймон встал со своего кресла.

— Будь добр, мистер Талмэйн, — сказал он, указав на листы пергамента на столе, — сделай с этого хорошие копии. А я сейчас пошлю за Морисом Гаунтри.

Бернард тоже встал из-за стола.

— Милорд, если он заупрямится и откажется прийти, не гневайтесь на него, потому что он…

Саймон обернулся и, глядя через плечо, недобро улыбнулся:

— Уж не думаешь ли ты, что я не разберусь со своими делами, мистер Талмэйн?

Бернард твердо посмотрел в глаза Саймона:

— Нет, милорд. Извините.

Сквайр Роджер, посланный Саймоном за Морисом Гаунтри, вернулся один.

— Милорд, мистер Гаунтри не пожелал явиться, — сказа Роджер, округляя глаза. — Он… он велел сказать вам, что… что не пойдет к какому-то… какому-то…

— Ну?!

— …хлы-хлы-ы… щу, милорд!

— Так, — прищурясь, улыбнулся Саймон. — Тогда я сам пойду к нему.

Роджер преданно вытянулся перед своим патроном:

— Сэр, возьмите меня с собой!

— Зачем?

— Я… я… честное слово, мне… мне не понравились его глаза, сэр!

Саймон засмеялся и, взяв Роджера за плечи, отодвинул его в сторону.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи, любезный. Иди к Малькольму и передай ему, чтобы он был готов сопровождать меня в дорогу через час!

— О! — Роджер рванулся следом за Саймоном. — Сэр, позвольте и мне тоже поехать с вами! Я не устану, а Малькольм…

— Ты слышал меня, Роджер? — мягко сказал Саймон.

Роджер вздохнул и отстал.

— Да, милорд, — упавшим голосом ответил он.

Саймон вышел из замка, пересек двор, чтобы попасть в расположение солдат и вошел в казарму. Пройдя мимо удивленно уставившихся на него шепчущихся солдат, он прямиком направился в помещение, где обычно находился Гаунтри. Войдя туда своим бесшумным шагом, Саймон сначала услышал Мориса — тот сотрясал воздух бранью, — а затем и увидел — Морис нетвердо держался на ногах, потому что был пьян.

Прежде чем заговорить, Саймон внимательно посмотрел на Мориса.

— На этот раз я пришел к вам, — сказал Саймон отрывисто. — В следующий раз я этого не сделаю.

— Мне от ваших угроз ни жарко, ни холодно, — крикнул Гаунтри.

— Я вовсе не угрожаю вам, — спокойно произнес Саймон, подошел к столу, поднял с него две бутылки вина и с безупречной меткостью вышвырнул их в открытое окно.

— Ах, так! Ну ладно же, клянусь Богом! — взревел Гаунтри и стремительно шагнул к Саймону.

— Морис Гаунтри, не кажется ли вам, что стыдно сильному человеку превращаться в горького пьяницу? — холодно прозвучал голос Саймона, заставивший Мориса на миг приостановиться.

Морис побагровел.

— С какой стати я должен отвечать перед вами за свои покупки? — огрызнулся он. — Не хочу и не буду!

— Будете отвечать, — сказал Саймон, — или покинете мои владения. Мне безразлично, чего вы хотите, а чего — нет, но я хочу, чтобы кончились ваши попойки и исчезла ваша бунтарская дерзость.

— Бунтарская дерзость, скажите-ка! — все больше распалился Морис. — Сначала докажите, что у вас достанет силы быть надо мной господином! Думаете, я подчинюсь какому-то молокососу?

— Да, — сказал Саймон.

— Ну так знайте, что нет! Не подчинюсь я вам и буду противиться вам, сколько бы вы тут ни оставались, а мои люди откажутся выполнять ваши приказы. Каждый из них и все они имеете будут за меня! Вы решили унизить меня, но я покажу вам, что за человек Морис Гаунтри!

— Вы уже показали мне это, — сказал Саймон. — За то время, что я здесь, вы показали, что вы пьяница и бессовестный человек, которому нельзя доверять в отсутствие хозяина. Вот и сейчас вы стоите передо мной — грубый, задиристый смутьян, чьи мускулы ослабели от бездействия, чей нрав озлобился от беспутной и праздной жизни нескольких последних месяцев. В таком виде вы мне не нужны, Морис Гаунтри. Я ищу вокруг себя верных и надежных людей, а не никчемных хвастунов и забияк, которые только и делают, что бахвалятся да горланят, и у самих нет ни чести, ни силы, да — чести и силы удержать своих людей в повиновении, пока на этой земле не было хозяина.

Мертвенно-бледный от злости Морис потерял самообладание. Ярость обуяла его с такой силой, что лишила остатков благоразумия. В мгновение ока Морис выхватил из ножен кинжал и бросился на Саймона.

В завязавшейся недолгой отчаянной схватке руки Саймона, словно железные клещи, схватили запястья Мориса. Морис дрогнул и руки его опустились. Тяжело дыша, Морис свирепо смотрел в зелено-синие глаза Саймона и — не видел в них ненависти.

— Два раза в моей жизни меня пытались подло убить, — сказал Саймон. — Второй раз — сейчас. Первый — когда один подонок, изменник ничем не лучше свиньи не сумел одолеть меня в борьбе. Тогда, как всякий подлый ублюдок, он схватился за нож.

Саймон умолк, прямо глядя в глаза Мориса. Морис опустил глаза, и вслед за ними опустилась темноволосая его голова. Тогда Саймон брезгливо отпустил запястья Мориса и повернулся к нему спиной, теперь беззащитный перед кинжалом, который остался в руке Мориса. И услышал сзади себя звон стали о каменный пол.

Саймон спокойно подошел к столу и сел на стул, не оглянувшись на Мориса Гаунтри.

— Я… никогда раньше… не… не стал бы… так, — прерывисто заговорил Морис.

Саймон не отвечал.

— Вы спровоцировали меня! Я никогда не взялся бы за кинжал, если бы не ваши насмешки!

Саймон молча смотрел на Мориса. Морис, тяжело переставляя ноги, подошел к окну, и стоял, отвернувшись от Саймона. Внезапно он вернулся на прежнее место. Рот его кривился, как от сильной боли.

— Убейте меня! — сказал он. — Моя честь все равно погублена.

Саймон по-прежнему молчал. Морис остановился перед ним.

— Вы не желаете говорить со мной! — крикнул он. Голос его дрожал. — Из камня вы сделаны, что ли? Я же хотел подло заколоть вас, как… как подонок! Что вы хотите сделать со мной? Смерть была бы…

— Я не хочу вашей смерти, — холодно ответил Саймон. — Но за одно это грязное дело вы отдадите вашу жизнь и свободу в мои руки.

Морис постарался выпрямиться и расправить плечи, но головы не поднял. Пальцы его дрожали.

— Хорошо, — сказал Саймон. — Я назначу вас своим маршалом.

На миг Морис застыл ошеломленный, потом нерешительно переступил с ноги на ногу и отшатнулся назад.

— Вы смеетесь надо мной? — крикнул он.

— Нет.

Морис хотел еще что-то сказать, но лишь провел языком по пересохшим губам. На лбу у него блестели крупные капли пота.

— Вы не… не… я ничего не понимаю, объясните мне, — запинаясь, сказал он охрипшим голосом.

— Сядьте, — приказал ему Саймон и ждал, пока Морис медленно и как-то неловко опускается на стул. — Что я сказал, то сказал. Я хочу назначить вас на место Эдмунда Фентона, но вы должны будете подчиняться мне.

— Но… но, — Гаунтри в замешательстве схватился за голову. — Я же пытался убить вас! В тот момент я мог бы сделать это, да, и хотел, хотел!

— Я знаю.

— Но… В таком случае… Милорд! Это… Какое наказание придумали вы для меня?

— Никакого.

— Никакого? — Гаунтри вскочил на ноги. — Вы… Вы… прощаете меня?

— Я все забыл.

— Но почему, почему? Как заслужить мне ваше прощение?

— Сядьте и слушайте. Когда я прибыл сюда, ваши люди пьянствовали и забыли о дисциплине и службе. Не лучше были и вы сами. Я быстро распознаю людей. И знаю, что вы за человек, коли на то пошло. Я умею ценить воинов и вожаков. Вот почему я говорю, что я хотел бы назначить вас вместо Эдмунда. На этом посту вы сможете доказать, что вам можно доверять. Но я требую подчинения и не желаю никаких наветов и интриг у себя за спиной. Так что если вы меня ненавидите и хотите убить, вам лучше покинуть навсегда Бьювэллет.

Наступило долгое молчание. Потом, до конца осознав то, что услышал от Саймона, Морис опустился перед ним на колени.

— Как можете вы сделать то, что сказали! — произнес он, сильно дыша от волнения. — Как можете вы доверять мне — мне, негодяю, который хотел ударить вас кинжалом в спину, когда вы были безоружны!

Саймон улыбнулся и ничего не сказал в ответ на это.

— Виселица — вот чего я заслуживаю! Вы сказали, что застали здесь пьянство и беспорядок, вы сказали, что и сам я был подобен горькому пьянице. Это правда, видит Бог. Какая же польза вам от меня теперь?

— Я уже сказал вам об этом.

Морис схватил руку Саймона и поцеловал ее.

— Милорд, клянусь, как только вы решили забыть мое предательство и незаслуженно повысить меня… Я… я… никогда не ним вам ни единого повода… пожалеть об этом — о, Господи, помоги мне!

— Я знаю, — спокойно и просто сказал Саймон и опустил руку на плечо Мориса.

Морис поднял голову и заставил себя прямо смотреть в неодолимо властные глаза Саймона.

— Милорд, простите! — прошептал он.

— Забудем об этом, — ответил Саймон и встал. — Приходите ко мне сегодня вечером. Мне надо о многом расспросить вас и думаю, вы сумеете дать мне хорошие советы.

Он подал Морису руку. Преодолев смущение, Морис в ответ протянул свою. Для Мориса это долгое рукопожатие означало клятву в верности и преданности Саймону.

Следующее, что сделал Саймон, — он сместил начальника стражи Николаса. В то же самое время он объявил, что Николаса сменяет Базиль Мордаунт. Так Саймон избавился почти от всех недовольных, потому что Базиль был покладистый и честный человек с открытой душой, и все его любили и уважали. Николас не смирился со своим смещением. Стоило ему оказаться на безопасном удалении от Саймона, как он тут же принимался громогласно высказывать недовольство своим положением и заявлял, что в упор не видит нового лорда-выскочку, но хотел бы вернуть свое место и удержать на своей стороне прежних подчиненных назло Саймону прямо у него под носом. Почти ни у кого он, однако, не находил поддержки и сочувствия, потому что стражники устали от его бахвальства и пустословия. Они молча выслушивали его, а когда он, выговорившись, удалялся, большей частью сходились на том, что лучше всего — отделаться совсем бы от Николаса. Но оттого, что многие еще побаивались его по старой памяти и не знали нрава своего нового лорда, часть людей еще не вышла вполне из-под влияния Николаса. Эти люди пока что ждали, откуда подует ветер. Кое-кто даже открыто заявлял, что остается на стороне Николаса, но это были лишь его совсем немногочисленные — раз-два и обчелся — друзья.

Николас наведывался и к людям Мориса Гаунтри с намерением взбунтовать их. Гаунтри не был его другом, но среди стражников Николас рассчитывал найти шесть-семь сообщников. Он отметил про себя их недовольство новым капитаном Уолтером Сантоем, который сразу же стал вводить строгую дисциплину. Николас лучше знал, чем привлечь этих людей и снискать их расположение.

— Морис Гаунтри будет искать моей дружбы, — не таясь, заявил он. — Если его сместят, он захочет быть заодно со мной. А уж мы с ним покажем этому выскочке!

— Говорят, Морис Гаунтри теперь занял пост Эдмунда, — уныло поведал Николасу кто-то из его друзей.

Николас расхохотался:

— Забавная новость! Как? Не Морис ли грозился, что этому новому лорду лучше не встречаться с ним на узкой дорожке, и изрыгал в его адрес проклятия? Не сомневаюсь, в Морисе я найду друга.

Увы! Планам Николаса не суждено было сбыться. Вскоре он повстречался во дворе замка с Морисом Гаунтри.

— Привет, Морис! — крикнул Николас без тени неприязни, существовавшей между ними. — Иди сюда, дорогой! Хочу кое-что сказать тебе.

Морис не подошел к Николасу, а остановился и ждал, пока Николас подойдет к нему.

— Мне приказано проследить за тем, чтобы вы оставили эти места в течение семи часов, — холодно сказал он Николасу. — И будьте добры — не задерживайтесь.

От такой новости Николас слегка побледнел, но старался казаться невозмутимым и засмеялся как ни в чем не бывало, словно услышал не более чем дружескую шутку.

— Да ну! Премилое известие, разрази меня гром. И от кого же это ты получаешь такие приказы, Морис Гаунтри?

Морис смерил Николаса жестким взглядом:

— От милорда Бьювэллета, любезный.

— Ого-го! От тебя ли я это слышу, мистер Гаунтри? Не ты ли еще вчера поносил его?

— С тех пор многое изменилось, Николас Конрад, и сегодня и искренне стыжусь того, что еще вчера говорил о милорде. Вы сегодня же должны покинуть его владения.

С этими словами Морис удалился. Николас успел заметить цепочку у него на шее, означавшую, что теперь Морис — маршал.

Вернувшись обратно к стражникам, Николас разыскал Базиля Мордаунта. Ярость Николаса не знала границ, однако никто его не поддержал. Люди уже поняли, что милорд слов на ветер не бросает. Кончилось тем, что через час Николаса выдворили за пределы Бьювэллета.

Через неделю за этим последовали странные и резкие перемены, взволновавшие Бьювэллет. Злоумышленникам были определены наказания, и все они испытали на себе крутой нрав Саймона. Стоило кому-то возмутиться, как он тут же чувствовал на себе железную хватку милорда, а новые чиновники барона слепо подчинялись ему. Неделя прошла в ропоте протеста и мелких вспышках недовольства, но на исходе недели люди признали Саймона своим господином. Правила были установлены с самого начала трудные и докучливые, но те, кто поумнее, быстро поняли их надежность. Саймона оценили как безжалостно-справедливого хозяина, и если даже его указания были порой слишком суровы, то по крайней мере он принимал в расчет интересы каждого из своих людей в отдельности. Кивком ли головы, парой ли слов, но Саймон всегда приветствовал всех, кто встречался ему на пути. Он не сторонился простых людей и держался среди них свободно, но без панибратства. Крестьяне опять взялись за свои дела и трудились, засучив рукава, потому что работа сулила им хорошие доходы. Уолтер Сантой получил указание обучать людей и заставлять их упражняться в своем деле, и хотя сначала людям пришлось несладко, все подчинялись и очень скоро даже загорелись некоторым энтузиазмом, потому что никто не знал, когда вдруг появится Саймон, чтобы, наблюдая из-под своих нависших бровей, точно и прямо оценить, кто чего стоит.

С возмущением было встречено распоряжение Саймона обучаться стрельбе из лука и соревноваться между собой в этом искусстве. Кое-кто из крестьян, кого заставили заниматься этим делом, во всеуслышание выражал свое недовольство и заявлял, что Саймон принуждает их разрываться на части. Но когда он сам принял участие в этих соревнованиях, недовольные перестали сетовать, восхищенные его умением. А когда он объявил, что стрелок, чья стрела улетит дальше, чем пущенная им самим, получит в награду небольшой земельный участок, началось нешуточное состязание, и крестьяне старались так рьяно, что вскоре среди них появились достойные соперники Саймону.

В замке все было тихо и спокойно. Хуберт отправился восвояси, горько сетуя на свою участь, и на его место заступил новый управляющий. Здесь текла сытая жизнь, а в свободное время хватало развлечений и славного эля да хереса. На удивление быстро люди Бьювэллета успокоились под властью нового лорда и были довольны.

Не прошло и месяца, как Монтлис отправился в путь, чтобы навестить Саймона. В один прекрасный день он без всякого предупреждения прибыл во владения Саймона и появился перед замком около 10 часов утра, сопровождаемый своим сыном и кузеном. Саймон в это время со своими людьми стрелял из лука по мишеням. Гаунтри, принявший гостей, послал за Саймоном Арнольда, его пажа.

Арнольд промчался через всю деревню в своей новой ливрее зеленых и красновато-коричневых тонов. К Саймону он подбежал в тот момент, когда тот выстрелил из лука.

Проследив за полетом стрелы, Саймон, не оборачиваясь, спросил пажа:

— Ну как, хорошо, Арнольд?

Это было загадочное свойство, которое немало удивляло и смущало людей Саймона. Кто бы и как бы бесшумно ни подкрался к нему, он всегда чувствовал, что сзади кто-то приближается, и ему не надо было оглядываться, чтобы узнать этого человека. Арнольд привык к этой особенности Саймона и оттого ничуть не удивился.

— Милорд, в замке гости! Милорд Монтлис, сэр Алан и милорд Гранмер. Мистер Гаунтри послал меня, чтобы я сообщил вам об этом и привел вас к гостям.

Саймон поднялся с колен.

— Иду, — сказал он.

Что-то сказав Сантою, он пошел с Арнольдом к замку. Арнольд хотел взять у него лук, но Саймон отрицательно покачал головой и улыбнулся.

— И далеко ты унесешь его, малыш?

Арнольд вытянулся во весь рост, и все равно оказалось, что лук в два раза выше, чем он.

— Я смогу его нести, милорд, честное слово!

— Не сомневаюсь в твоем усердии, — сказал Саймон, но лук мальчику не отдал.

Арнольд шел чуть позади Саймона, надувшись от обиды. Возможно, кому-то это и показалось бы странным в характере Саймона, но он очень любил детей. Его пажи наперебой оспаривали друг у друга честь служить своему обожаемому господину, и каждый из них бывал по-настоящему счастлив, увидев, что Саймон хотя бы только кивнул ему головой. А гордость самого маленького из них просто не знала границ, когда однажды Саймон поднял его и перенес через широкий ров на руках.

Тот малыш был сын Гаунтри, черноволосый кудрявый мальчуган восьми лет по имени Седрик. Своим столь высоким положением он был обязан собственному нахальству. Сначала он приставал к своему отцу, чтобы тот упросил Саймона взять его в пажи, но скоро понял, что отец не станет этого делать. Тогда он решил, что сделает это сам. И вот этот круглолицый бутуз с бойкими, веселыми глазами подкараулил как-то Саймона на выходе из замка.

Помня, как сам он не так уж давно пришел к Фалку, Саймон от просьбы Седрика буквально растаял. С согласия Гаунтри он взял Седрика к себе в пажи, и этот ребенок, казалось, глубоко тронул как будто бы бесстрастное сердце Саймона. Во всем Бьювэллете это было единственное существо, которое могло позволить себе открыто не подчиниться Саймону. Как-то раз Седрик на что-то рассердился до слез и вовсю раскапризничался, и Морис Гаунтри с секретарем Бернардом Талмэйном застыли от удивления, увидев, что Саймон посадил ребенка к себе на колени и уговаривает Седрика, чтобы тот успокоился.

И вот теперь Седрик оказался персоной, принявшей гостей Саймона и занимавшей их приятной и серьезной беседой.

— Кто ты, мой юный мальчик-с-пальчик? — спросил Седрика Фалк.

— Я паж милорда, — степенно ответил Седрик. — Я сам пошел к нему служить.

Фалк разразился громовым хохотом.

— О, совсем, как в свое время Саймон! — воскликнул он. — И как тебе это удалось, скажи на милость?

— Я сам сказал милорду, что хочу быть у него пажем. И вот я паж. Милорд зовет меня «малыш».

Алан улыбался, ласково прижимая к себе ребенка.

— Что-то непохоже такое на Саймона, — заметил он. — Ты любишь милорда?

— Да, сильно люблю, как своего папу.

Седрик помолчал, чтобы слушатели могли сполна оценить всю важность того, что он еще собирался им сказать.

— Я сидел у милорда на коленях, — гордо и чуть ли не торжественно сообщил он гостям.

— Пресвятая Матерь Божья! — сказал Фалк. — Что это нашло на нашего Саймона?

В этот момент вошел Саймон, и Седрик, выскользнув из рук Алана, вприпрыжку устремился к нему.

— Милорд, я принял гостей, и мой отец со мной, я предложил гостям кресла, но я не выполнил вашего приказания, — хихикнул озорник.

Саймон отдал Седрику свои стрелы.

— Отнеси их на место, маленький негодник, — сказал Саймон, — и смотри не вздумай ими играться!

Последним словам Саймона пришлось догонять убегающего рысцой Седрика. Затем Саймон подошел к Фалку и взял его руку в свою.

— Милорд, вы здесь более чем желанный гость, и вы, лорд Гранмер. Привет, Алан!

— Никогда и нигде не видел таких разительных перемен! — заверил Саймона Фалк. — Мы приехали повидаться с тобой и заодно взглянуть, как ты продвинулся в своих делах. И надо же — порядок, как в монастыре! Повсюду кипит работа, в то время как в твоем доме тихо и спокойно, как в могиле. Как тебе это удалось?

— Это было не так уж трудно, я нанес удар в голову беспорядка, избавился от его зачинщиков. Как дела в Монтлисе?

— Нам не хватает твоей твердой руки, — поморщился Фалк. — Но Алан делает, что может. Клянусь Богом, как подумаю, что какой-то месяц назад здесь болтались одни только пьяные бездельники и плуты и все было в запустении, а теперь такие вот перемены — глазам не верю.

— А я не удивлен, — возразил Гранмер. — Узнав тебя, я был уверен, что через месяц ты добьешься своего. А что это за бутуз — твой очаровательный паж?

Саймон улыбнулся:

— Это сынок моего маршала.

— И ты этого постреленка сажаешь, говорят, к себе на колени, — съехидничал Алан.

— Уже рассказал. Было раз. Он раскричался, когда я отругал его за что-то.

— Саймон, — прервал их Фалк, — прошу тебя, развяжи, наконец, язык, расскажи мне подробно про свои здешние дела и перемены.

— Непременно, сэр. Но если вы хотите услышать все как было, соблаговолите удалиться на время, пока мои слуги приготовят все необходимое к обеду.

— Да, конечно, так мы и сделаем, — кивнул Фалк, вставая с кресла. — Алан пусть останется с тобой, если позволишь.

Алан дружески взял Саймона за руку:

— Я останусь, нравится это тебе или нет.

— Ну конечно, оставайся! — сказал Саймон и увлек Алана за собою к выходу из зала.

Они вернулись как раз к обеду, и тут Саймон представил гостям своего управляющего, начальника стражи и всех остальных офицеров и служащих. Из-за стола встали почти через три чвса, и Фалк сразу же отвел Саймона в сторонку для доверительного разговора.

— Саймон, дорогой, ты теперь совсем уже мужчина, — начал он издалека. — Хочу высказать тебе одну, мне кажется, хорошую мысль.

— Да, милорд?

Фалк слегка хлопнул Саймона по плечу.

— Послушай, дружище, имению необходима хозяйка, да и наследник! У меня есть идея выдать за тебя мою дочь Элен, хоть и и намеревался раньше выдать ее за сына Джона Балфри. Что скажешь на это?

Саймон плотно сжал губы, задумался.

— Сэр, я скажу, что благодарен вам за оказанную мне честь, но было бы лучше отдать вашу дочь Элен за Роберта Балфри, — ответил он.

— Она не нравится тебе? — Фалк, казалось, не верит Саймону. — Подумай, глупый мой мальчик, — она хороша собой, добра, да и приданое у нее немалое.

— Да, сэр, но она не любит меня, а я не чувствую любви к ней.

Фалк, похоже, был несколько обижен.

— Может, ты присмотрел себе невесту получше?

— Нет. Я нигде не ищу себе невесты. Я не люблю ни одну женщину и думаю, что останусь холостяком.

— Но это глупо, мой милый! — недоумевал Фалк, готовый уже, впрочем, смириться с неподатливостью Саймона. — Хорошая умная жена — это не так мало!

— Возможно. Не знаю, — сухо сказал Саймон. — Я не поклонник ни добрых, ни благоразумных женщин.

— Но Саймон! Ты ведь любишь детей!

— Люблю? — как бы самого себя спросил Саймон, казавшийся несколько озадаченным. — Н-не знаю…

— Да любишь, чего уж там! Ну, взять хотя бы твоего паж мальчонку!

— Седрика? Да, я забочусь о нем, но чтобы у меня был такой сын?.. Не знаю… Нет, пожалуй…

— Ах, Саймон, Саймон, ты уходишь от сути дела. Пока я нахожусь у тебя, мне попалось на глаза этой малышни — твои пажей — гораздо больше, чем тебе их надо. Зачем их столько у тебя?

— Они… они нужны, от них есть… польза, — скорее промямлил, чем ответил Саймон. — Они передают мои поручения…

— И сколько же их у тебя? — допытывался Фалк.

— Шестеро, — сказал Саймон, которому этот разговор начинал досаждать.

— А на что одному человеку целых шестеро пажей? — стоял на своем Фалк.

— Я… я нахожу им дело.

— Полно! — усмехнулся Фалк. — Просто тебе нравится, что эта милая мелюзга вьется вокруг тебя.

— Нет, когда они надоедают, я отсылаю их от себя…

— Саймон, меня не обманешь. Любишь ты детей и для тебя же лучше заиметь своих собственных.

— Нет, — чуть ли не огрызнулся Саймон.

— А я говорю — да!

— Милорд, вы напрасно пытаетесь уговорить меня. Я не собираюсь жениться.

Фалк еще по инерции что-то недовольно ворчал, но он слишком хорошо знал Саймона и больше ни на чем не настаивал.

— Ладно, будь по-твоему. Но придет время, и ты признаешь, что я был прав и мужчина должен ввести в свой дом жену.

— Если такой день настанет, я сам скажу вам об этом, — пообещал Саймон.

Алан остался в Бьювэллете на неделю, и Саймон был рад этому. Чтобы развлечь Алана, он устроил охоту и нанял труппу комедиантов из соседнего городка. Алан, однако, был вполне доволен своим досугом и без этих забав, а чтобы доставить Саймону удовольствие, участвовал вместе с ним в соревнованиях стрелков из лука. Когда они возвращались с этих утомительных соревнований, Алан украдкой с любопытством поглядывал на Саймона. Саймон знал об этом, даже не видя Алана.

— Ну? — спросил он. — Слушаю тебя.

— Как тебе удалось расположить к себе этих людей?

— Удалось? Некоторые из них меня терпеть не могут.

— Но большинство, по-моему, в тебе души не чают. Что такого они нашли в тебе? Что находит в тебе каждый из нас? Ты суров, холоден и никого не любишь.

— Алан, если тебе так нравится болтать о любви, отправляйся к дамам своего сердца. Я в этом не разбираюсь.

— И за что твои люди любят тебя? — не отставал Алан.

— Не знаю. Наверное, за то, что я подчинил их своей воле.

— Возможно. Но отчего дети так льнут к тебе?

— Оттого, что я уделяю им хоть немного внимания.

— Нет, не в этом дело. По правде говоря, Саймон, я давно знаю тебя и до сих пор совсем не знаю. За твоей холодностью скрывается что-то такое, о чем я и не догадываюсь.

— Наверное, это голод, — ответил Саймон, шуткой кончая разговор.

Когда Алан вернулся в Монтлис, Саймон приступил к формированию своего войска и отряда лучников. Дело пошло столь успешно, что через шесть месяцев у него уже была весьма боеспособная армия, состоящая из крестьянских сыновей и небольшого числа наемников. Уолтер Сантой превосходно проявил себя на посту капитана, благодаря чему Саймону удалось высвободить часть своего времени, чтобы уделить внимание возделыванию земель. С Морисом Гаунтри у него установилось полное взаимопонимание, и Морис готов был идти в огонь и в воду за своего лорда.

Вот так — в мирных трудах и заботах встретили они Новый год. Потом, когда Саймон начал осматриваться в поисках новых дел и улучшений, с визитом к нему одним дождливым утром явился его отец Джеффри Мэлвэллет.

Как только Саймону доложили о появлении гостя, он поспешно вышел встретить его и преклонил перед отцом колени:

— Милорд, вы оказываете мне большую честь.

Джеффри Мэлвэллет поднял Саймона с колен.

— Мне было нелегко решиться приехать к тебе, Саймон, но сегодня у меня есть оправдание этому визиту, который ты сочтешь, быть может, назойливым.

— Нет, сэр, мне оказана честь, — ответил Саймон, вводя отца в свои покои.

Мэлвэллет осматривался вокруг.

— Вот и у тебя есть свои владения благодаря твоим собственным заслугам.

— Но я сказал в свое время, что все это у меня будет, — ответил Саймон и отправил пажа передать распоряжение, чтобы подали эль. — Чем могу вам служить, сэр?

— Я привез тебе письмо от твоего брата, — ответил Мэлвэллет, — прочтешь?

— От Джеффри? Да, конечно, с радостью. Не угодно ли вам сесть, сэр?

Мэлвэллет сел в кресло, стоявшее возле окна, и наблюдал оттуда, как Саймон распечатывает письмо Джеффри-младшего.

Саймон медленно сложил лист пергамента.

— Ты выступишь? — спросил Мэлвэллет-старший.

Саймон задумчиво смотрел в окно на мирные поля. Потом устремил взгляд на отца и улыбнулся.

— Скорее всего — да, милорд, — сказал он.

На следующий день Саймон верхом отправился в Монтлис обсудить свое решение с Фалком. К великому удивлению милорда Алан сразу же пришел в неистовый восторг.

— Если ты пойдешь, Саймон, то и я тоже! — воскликнул он. — Я слишком долго нежился в четырех стенах. Сам поведу наших людей в Уэльс, я тоже хочу попытать счастья в битве!

— Немного в ней радости, скажу я тебе, — насмешливо заметил Фалк, когда сын его слегка успокоился.

Алан резко повернулся к нему:

— Если вы скажете мне «нет», милорд, я пойду с войском Саймона. Один!

— Не горячись, — хмыкнул Фалк. — Если тебе так хочется — иди. Когда думаешь выступить, Саймон?

— В следующем месяце, милорд, ближе к концу, так что в Уэльс я приду в марте.

— А свои земли оставишь без хозяйского глаза?

— Нет, Морис Гаунтри будет главным в мое отсутствие.

— Как уже был, когда не стало Барминстера? — с грубоватым сарказмом спросил Фалк.

— Я не Барминстер, — ответил Саймон.

С наступлением марта Саймон достиг Уэльса и примкнул к войску своего брата, ведшему там тяжелые бои. В апреле он был снова в Шрюсбери, целый и невредимый, а в мае продвигался маршем на юг, в сторону Аска, в качестве одного из приближенных офицеров принца, который считал Саймона своим другом. Под Аском, где они одолели полуторатысячное войско мятежников, Саймон сразился с сыном Глендовера Гриффитом и дрался, пока не победил его, доведя до полного изнеможения, после чего взял его в плен и передал принцу.

Принц Генрих пришел в восторг от такого трофея:

— Ах, Бьювэллет! Хотелось бы мне всегда видеть тебя среди моих сторонников! Какую награду хотел бы ты получить за такого пленника?

— Его доспехи, сэр, — ответил Саймон. — Если его выкупят, то выкуп будет ваш. Но если Вашему Высочеству будет угодно, я хотел бы иметь его позолоченные доспехи.

— Странное желание! — сказал Генрих. — Зачем? Тебе так нравится цвет золота?

— Да, но еще больше — искусство, с которым сделан его панцирь, сэр.

— В таком случае ты получишь его, Саймон Золотой Панцирь! — пообещал Генрих и засмеялся, доверительно взяв Саймона под руку. — Честное слово, я всерьез думаю, что это новый титул, который ты хочешь заслужить. Тебя называют Саймон Остроглазый, Саймон Холодное Сердце, Саймон Лев, Саймон Неслышная Поступь. Откуда взялись все эти прозвища?

— От языков пустомель, милорд.

— Ну, тогда и я буду пустомелей, — сказал Генрих, — потому что я буду звать тебя Саймон Молчаливый.

В середине июля Саймон вернулся домой. Джеффри и Алан были его спутниками. Неприязнь между Джеффри и Аланом исчезла еще тогда, когда Джеффри приветствовал только что пришедшего на соединение с ним Саймона. Алан в тот момент остался стоять поодаль от них. Ему было немного не по себе, но тут Джеффри подошел к нему, улыбаясь своей неотразимо обаятельной улыбкой:

— Между нашими предками тяжба, сэр Алан, ну а мы что будем делать?

— Что до меня, то хотел бы надеяться, что мы поладим, — сразу же ответил Алан, и они с Джеффри пожали друг другу руки.

В Бьювэллете Саймон нашел во всем полный порядок и спокойствие. У ворот замка собрались его обитатели, чтобы приветствовать возвратившегося хозяина. Один из собравшихся забыл всякий этикет и бросился навстречу Саймону, на бегу протягивая к нему руки.

— Милорд, милорд! Возьми меня на руки! — кричал Седрик, чуть не плача от радости и не замечая недовольства на лице своего отца.

Саймон нагнулся и поднял мальчонку сильной рукой и прижал его к своей груди. Одна пухлая детская ручонка обхватила Саймона за шею, а другая крепко ухватилась за его камзол. Счастливый Седрик прильнул к Саймону и спрятал лицо у него на груди. Саймон с нежностью оглядывал кудрявую голову ребенка, и странная улыбка блуждала у него на губах.

— Ты скучал по мне, Седрик?

Рука Седрика еще сильнее обхватила шею Саймона. Мальчик молча кивнул.

— Я думал, ты забудешь меня, — сказал Саймон.

— Я не такой маленький, чтобы так быстро забыть тебя! — обида и негодование слышались в дрожащем голосе мальчика.

— Седрик! — строго сказал, подойдя к ним, Гаунтри. — Нельзя так говорить с милордом. Что за дерзость — говорить милорду «ты»?

— Нет, можно, — твердо сказал Седрик. — Милорд не обидится!

— Милорд, простите его грубость, — сказал огорченный Гаунтри. — Ей-богу, после вашего отъезда я ничего не мог с ним поделать. Не слушается. Наверное, я слишком мягок с ним, но другого сына у меня нет, и… и, возможно, я слишком балую его из-за своей снисходительности.

— Ничего, — примирительно сказал Саймон. — Теперь отпусти меня, малыш, я слезу с коня.

Он опустил Седрика на руки Мориса Гаунтри и легко спрыгнул с седла. Все, кто собрался у ворот, дружно приветствовали его, спрашивали, все ли благополучно, не был ли он ранен. Ни один обращенный к нему вопрос он не оставил без ответа и только после этого вошел в замок.

Седрик, приплясывая, поспешил следом за ним. Не отставали и все остальные пажи — небольшая стайка детворы, и когда он приостановился, заговорив со своим секретарем, то оказался и центре целого зелено-красновато-коричневого клубка, возвышаясь над ним, в то время как пажи роились вокруг него, соперничая или попросту пререкаясь друг с другом за высокую честь нести его меч. Один из них бросился отстегивать меч, трое других поддерживали ножны, воинственно обмениваясь свирепыми взглядами, а еще двое, встав на колени, отстегивали шпоры с его сапог. Сам Саймон как будто и не замечал этой возни, спокойно беседуя над головами пажей со своим секретарем, которого эта сутолока порядком забавляла, чего он, впрочем, старался не выказывать. Седрику, самому маленькому из всех мальчиков, никакой ноши не досталось. Чтобы не остаться без дела, он взобрался на кресло и снял с головы Саймона шапку. Потом он стал снимать с плеч Саймона накидку, и его пухлые маленькие пальчики во всю старались справиться с застежками, пока Саймон не отозвался на усилия Седрика.

— Молодец, малыш, готово! Хочешь все с меня снять? Отнеси мою шапку, куда следует! Роджер, возьми мой меч вон у того малыша, а то он споткнется об него и упадет. Эдмунд, не смей драться из-за шпор, оцарапаешься! Будь осторожен. И ну-ка все отсюда брысь, пока сам не позову вас, бесенята!

Только после этого Саймон подозвал к себе Гаунтри.

— Зайдешь ко мне после ужина, надо поговорить. И с тобой тоже, Бернард.

Он поднялся вверх по лестнице и быстро прошел в свой кабинет в сопровождении сквайра Малькольма.

Уолтер Сантой весело взглянул на Гаунтри:

— Здесь становится тесно от пажей. С тех пор, как мы ушли и поход, я вижу, еще трое прибыло.

— Да, — озадаченно отозвался Гаунтри. — Милорд распорядился взять их к нему. На каждом шагу спотыкаешься о пажа, но такова воля милорда. А помните, за два дня до похода милорд до бесчувствия избил Патрика Кильдара, когда тот ударил маленького Эдмунда? С тех пор все так снисходительны к детям и так потакают им во всем, как раньше у нас никогда не бывало. Да вот хоть бы мой собственный сын. Такой сорванец стал и озорник — спасу нет, никого, кроме милорда слушаться не желает.

— Да, дело принимает скверный оборот, — вздохнул управляющий, который и сам обожал детей и стоически сносил все их шалости и проказы.

— Воистину — скверный, — подхватил, улыбаясь, Бернард. — А по мне, так милое дело — видеть этих карапузов вокруг Железного Лорда. Липнут к нему, как мухи к кувшину с медом.

— Что верно — то верно, назойливые они, как мухи, — присоединился Роджер, — облепят милорда, так что нам, бедным сквайрам, и не подступиться к нему. А у него ни в чем для них отказа нету. Я как-то нечаянно толкнул Дональда, а тот возьми, да упади, я и не думал, что так выйдет, я это сгоряча тогда, так милорд целых три дня потом не желал меня видеть. Зато уж, Малькольм за эти три дня постарался изо всех сил! — при воспоминании о прежних обидах у Роджера загорелись глаза, и он еще долго оставался насупленным.

После ужина Морис Гаунтри пришел в кабинет Саймона, чтобы отчитаться в своих делах. Саймон внимательно выслушал его и посмотрел счета. Морис говорил как-то нерешительно, словно опасаясь, что не сумеет заслужить одобрение со стороны милорда. В самом конце отчета он неуверенно взглянул на Саймона.

— Есть еще один вопрос, в котором… в котором… возможно, вы сочтете, что я… превысил свои права, — запинаясь, с трудом подыскивал слова Морис. — В ваше отсутствие я… я делал то, что мне казалось наиболее приемлемым.

Морису Гаунтри мешало говорить безотчетное беспокойство, которое он испытывал перед этим человеком, бывшим на добрых пятнадцать лет младше, чем он. Саймон пока что молчал, и Морис продолжил, слегка сутулясь и поеживаясь:

— Среди ваших стражников, сэр, я выявил троих злоумышленников, водивших дружбу с Николасом. Пока вас тут не было, они намеревались, пользуясь этим, подбить людей на мятеж, о чем я узнал от Базиля. И я… и… Они предстали перед судом, сэр, и я вашим именем изгнал из пределов ваших владений Эдвина Палмера, в котором видел главного подстрекателя. Двух других я подверг наказанию, и теперь они ведут себя тихо.

Морис опять взглянул на Саймона не очень уверенно. В глазах у Мориса легко читалась преданность, какую можно увидать в глазах собаки.

— Ты правильно сделал, — сказал Саймон. — Ты во всех делах поступал так, как поступал бы я сам, будь я здесь.

Невозмутимый голос Саймона придал Морису Гаунтри уверенности в себе. Морис выпрямился, хмурые складки на его лбу разгладились:

— Если я… если вы довольны моей службой, могу ли я сбросить тяжкий груз с души?

— Я доволен. Ничего другого я и не ожидал.

— Милорд, мне хочется только одного — заслужить ваше доверие. Могу ли я надеяться, что… когда-нибудь между мной и нами исчезнет черная память о том… что я…

Сжатая в кулак рука Саймона опустилась на стол между ними.

— Год назад я сказал тебе четыре слова, Морис Гаунтри: «Я забыл об этом».

— Но вы не сказали: «Я прощаю», — еле слышно произнес Гаунтри.

— Так я скажу это теперь. Я простил. Но зачем тебе это? Прошлое мертво.

— Милорд, я… я благодарен вам! За все, что вы сделали для меня, и за то, что позволяете моему сыну надоедать вам и так терпеливы с ним.

— Не благодари меня за то, что мне самому доставляет удовольствие, — ответил Саймон, вставая.

Морис встал вслед за ним и, когда уже подошел к двери, Саймон сказал ему как бы между прочим:

— Еще до ужина я выходил взглянуть, что да как тут вокруг, и Седрик со мной. Ему в руку вонзилась колючка, и у него сильно потекла кровь.

Увидя, что Морис обеспокоен, Саймон поспешно добавил:

— Ты думаешь, Морис, я совсем беззаботный? Я выдернул колючку, а руку Седрику перевязал. Завтра, наверное, все будет хорошо.

— Сэр, — ответил Морис, — вы столько внимания уделяете Седрику и так добры с ним! Пойду взгляну на него.

— Я старался, чтоб ему было не очень больно, и он не пролил ни слезинки, — сказал Саймон.

Через неделю Саймон поехал к Мэлвэллетам и был по-королевски принят своим отцом.

— Джеффри, — сказал Мэлвэллет-старший сыну сразу после отъезда Саймона, — мне этот юноша дорог. Очень дорог.

— И мне тоже, сэр.

— Но я никогда не буду для него больше, чем старшим другом.

В голосе Мэлвэллета слышалась горечь. Сын ничего не ответил на это отцу. Оба долго молчали. Потом сын искоса взглянул на отца и улыбнулся.

— Видел бы ты, как он взял в плен сына Оуэна. Честное слово, он был воистину вездесущ, наравне с самим принцем увлекая наших людей за собой. Потом его отряд вступил в бой с отрядом Гриффита, а между ним и Гриффитом начался поединок. Мне казалось, их схватке не будет конца, ведь Гриффита тоже голыми руками не возьмешь, сэр, а нападал он на Саймона так, что у меня сердце билось в горле. Но Саймон неутомим, и в конце концов Гриффит обессилил так, что не мог даже руки поднять. Вот тут-то Саймон и взял его в плен. Потом он доставил пленника принцу и ничего не пожелал взять в награду, кроме доспехов Гриффита. Любопытная штука — сверху позолота, а работа такая искусная, что с виду они кажутся невесомыми. В следующем бою Саймон был в этих доспехах, так что сразу бросался в глаза. Его солдаты, видя Саймона впереди себя, стремились не отставать от него и вели за собой всех остальных. Мы победили тогда — сам принц сказал — благодаря храбрости Саймона. Генрих очень высоко ценит его и охотно оставил бы при себе, стоило бы только Саймону самому захотеть этого.

Мэлвэллет-старший согласно кивнул:

— Да. Он может многого достичь, пожелай он этого.

— И если никакая женщина не войдет в его жизнь и не собьет его с избранного пути, — сказал Мэлвэллет-младший.

— А пока такой женщины нет? — спросил отец.

Сын засмеялся.

— Пресвятая Богородица! Видел бы ты его с женщинами, отец! Он не обращает на них внимания, похоже, даже не замечает их присутствия! Я говорил ему, что когда-нибудь он все равно не устоит перед ними, и Алан Монтлис то же самое ему говорит, но если честно, сэр, то я думаю, такому не бывать.

— Странно, — сказал Мэлвэллет-старший.

— А если даже такое и случится, то это будет скорее всего какая-нибудь бледнолицая девица — воплощенная кротость, готовая ковром стелиться у его ног.

— Странно, — повторил Мэлвэллет-старший.

Он стоял на холме под Алансоном и смотрел вдаль. Перед ним была Франция. Ветер трепал его светлые волосы и обвивал плащ вокруг его могучего тела. Ему уже было за тридцать. Прошло больше десяти лет, с тех пор как он стал лордом Бьювэллетом.

За спиной у него на мягкой густой траве лежал его сквайр, красивый юноша с черными кудрями и веселыми, озорными глазами. Теперь эти глаза были задумчивы и полны восхищении. Сквайр не мог отвести взгляда от своего господина.

Саймон стоял неподвижно, вполоборота к сквайру вот уже нисколько минут и молчал, угрюмо глядя на раскинувшуюся перед ним прекрасную землю. Сквайр не отрывал пристального взгляда от профиля с выпуклым лбом, ястребиным носом и крутым подбородком. Одна рука Саймона была сжата в кулак, широко расставленные сильные ноги прочно стояли на земле, словно попирая ее. Да, таков Саймон во всей красе и силе целеустремленного человека, думалось сквайру. Он улегся на бок, опершись головой о тонкую руку, и продолжал наблюдать за Саймоном.

Уже не впервые ступала нога Саймона на землю Франции. Дважды бывал он здесь: первый раз под предводительством браги короля Томаса, герцога Кларенса, а второй — под предводительством самого Генриха, когда они сражались под Азинкуром. Теперь он был прославлен благодаря своему военному искусству. Его имя стояло в одном ряду с именами Кларенса и Умфрэмилла. Его называли Пятым другом Генриха и Железным Лордом. Одни любили его, другие ненавидели, но никто не мог отрицать его достоинств и заслуг. Его личная храбрость и сила принесли ему славу. В ратном деле ему не было равных, кроме самого короля. Ни одному военачальнику не подчинялись столь беспрекословно и ни одного военачальника так не чтили его подчиненные. У него были власть и богатство, и сильное тело, способное стойко переносить лишения и тяготы военных походов, быстрый и холодный ум. Но при всех его достоинствах и заслугах окружающих отпугивала или неприятно поражала его ледяная холодность. Как будто какая-то неотъемлемая часть того, что присуще каждому человеку, отсутствовала в нем. Были такие, кто говорил, что в нем нет нежности, любви, способности сильно увлечься, но король Генрих, человек мудрый, слыша подобные замечания, возражал, указывая на зелено-красно-коричневое окружение Саймона из пажей-проказников:

— Это у Бьювэллета нет нежности? Чепуха! А дети вокруг него?

Критики умолкали. Любовь Саймона к детям была не только всем хорошо известна, но стала притчей во языцех.

— Чувства спят в нем, — сказал однажды Генрих брату Саймона Джеффри Мэлвэллету. — Но настанет день, когда он проснутся.

Джеффри с сомнением покачал головой:

— О чём вы говорите, сир?

Генрих взглянул на Саймона, а тот в эту минуту не мог и слышать.

— О чувствах, которые таятся в Саймоне, — ответил король.

— Их нет, сир. Раньше я думал так же, как и вы, но за пятнадцать лет я хорошо узнал его и ни разу не видел, чтобы он хоть на йоту утратил свою холодность. Вот только с детьми — дело другое.

— Да, с детьми. Но это значит, Джеффри, что в один прекрасный день в нем оживет то, что пока еще никому не заметно.

— Это страсть, скованная льдом, сир, — улыбнулся Джеффри. — Интересно, что это будет за женщина, перед которой Саймон не устоит? Сколько прекрасных женщин прошло мимо него! И вот ему уже за тридцать, а он чужд любви. Его время прошло.

Генрих, улыбаясь, прикоснулся к руке Мэлвэллета:

— Знаешь, Джеффри, ты иногда бываешь глуп! Алан умнее тебя.

— Алан куда как умен во всем, что касается сердечных дел, сир, — возразил Джеффри, глядя на сидящего поодаль молодого Монтлиса и смеясь одними глазами.

Алан опирался подбородком на руку, устремив вдаль мечтательный взгляд томных глаз.

Генрих проследил за взглядом Джеффри и заразился его настроением.

— Ну и троица вокруг меня, — сказал он. — Воин, Рыцарь и Поэт.

Именно так называли Саймона, Джеффри и Алана в окружении короля. Все трое были близкие друзья, и ни один из них не походил на другого. Кларенс однажды назвал их Железо, Пламя и Серебро и не уставал удивляться их дружбе. Но больше подходили им прозвища, данные королем. Саймон был Воин до кончиков ногтей, неустрашимый и хладнокровный, рожденный вести за собой людей. Джеффри — Рыцарь, отчаянно храбрый, и вместе с тем красноречивый царедворец, порывистый и импульсивный человек. Алан, Поэт, мечтатель, для которого ратное дело не было призванием, хоть в войнах он участвовал больше, чем иной трубадур, живший сотню лет назад. Алан был рожден для сердечных увлечений, которые не отличались, быть может, глубиной и постоянством, но рождали в нем поэтическое вдохновение. Там, где Саймон лидировал, двое других шли за ним следом, но Джеффри порой рвался вперед в характерном для него ослеплении, только затем, чтобы быть оттесненным назад непреклонной волей Саймона. Джеффри и Алан наблюдали за постепенным восхождением и победами Саймона с восхищением, они видели, как растет его слава, и не испытывали ни малейшей зависти или ревности. Но, признавая лидерство Саймона, они считали его неопытным юнцом во всем, что касалось сердечных дел. Им не раз доводилось встречать Саймона в обществе красивых женщин, и, затаив дыхание, они ждали, что он переменился, наконец-то. И каждый раз наступало разочарование. Ни одна даже самая обворожительная женщина, ни одна из самых знаменитых красавиц не пробудила дремавших в нем чувств. Как большинство сильных людей, он не боялся прекрасного пола, не смущался и не заикался в присутствии красивых женщин, и его загорелое и обветренное лицо не бледнело и не вспыхивало румянцем под их взглядами. Просто в его жизни не было места женщинам, а в его сердце — любви к ним.

Седрик, сквайр Саймона, сорвал травинку и в задумчивости грыз ее. Глаза Седрика задержались на широких плечах Саймона, и Седрик усомнился, будут ли у него самого когда-нибудь такие же широкие и сильные плечи. Он даже вздохнул оттого, что был изящным и хрупким юношей, а не таким силачом, как его патрон.

Никто не объяснил Седрику, зачем они вышли под вечер из Алансона, и он знал, что лучше об этом не спрашивать, несмотря на его привилегированное положение. Седрик сопровождал Саймона к этому холму и за все время не проронил ни слова, видя, что Саймон весь поглощен своими мыслями. По складкам на лбу и плотно сжатым губам Саймона Седрик догадывался, что тот решает в уме какую-то нелегкую задачу. Они уже порядком задержались здесь, и Седрику стало скучно и не терпелось, чтобы Саймон хоть что-то сказал или сделал, вместо того, чтобы стоять вот так, неподвижно уставясь в одну точку где-то на горизонте.

Наконец, желание Седрика сбылось. Саймон заговорил своим низким, глубоким голосом, не повернув головы в сторону Седрика:

— Можешь найти занятие поинтересней, чем глазеть на меня, слышишь, мой милый?

Как ни привык Седрик к этому свойству Саймона, на сей раз он удивился. Ему казалось, что Саймон забыл о его присутствии и уж подавно не замечал устремленного на него пристального взгляда, да еще за спиной.

— Нет, милорд, не могу, — ответил Седрик.

Саймон еле заметно улыбнулся.

— Неужто я так тебе нравлюсь?

— Да, сэр, — просто ответил Седрик.

Саймон посмотрел на своего растянувшегося на траве сквайра и снова улыбнулся.

— Лентяй! Вынь травинку изо рта.

Седрик выплюнул травинку и засмеялся. Он не спешил встать на ноги, хорошо зная, что ему эта вольность сойдет с рук. Милорд по-прежнему благоволил к нему. Другие пажи и сквайры приходили и уходили, но ни к кому из них Саймон не был так привязан, как к Седрику Гаунтри, тому самому, кто десять лет назад сам предложил Саймону взять его к себе в пажи.

— Милорд, когда мы выйдем из Алансона? — спросил Седрик. — Или останемся тут навсегда?

— Придет время — узнаешь, — ответил Саймон, будто щелкнул любопытного сквайра по носу.

Седрик ничуть не смутился. Усевшись поудобнее, он обнял собственные колени.

— Надо думать недолго ждать осталось, — хитро прищурясь, сказал он, высматривая ответ на бесстрастном, невозмутимом лице Саймона. — Хотел бы я знать, пойдем мы с королем или с герцогом, — секунду-другую он помолчал. — Или одни?

Саймон не удостоил его ответом, но сделал знак, что им пора идти, и пошел в сторону города своим широким шагом, а Седрик поспешал за ним, держась чуть позади.

При входе в город они повстречали сэра Алана, причем Седрик счел за лучшее скромно отойти на задний план.

Алан взял Саймона за руку, глядя на друга с раболепной преданностью, которой за прошедшие годы нисколько не убавилось. Алан на удивление мало изменился со дня их первой встречи с Саймоном у ворот замка Монтлис. Черты его лица остались немного женственными, а фигура сохранила юношескую стройность и изящество. Он был одет в шелка и бархат, потому что старался избавиться от воинского облачения, едва лишь надобность в нем отпадала.

— Саймон, — сказал он, приглушая голос, — откуда идут слухи, что тебя пошлют на Бельреми?

— От праздных болтунов.

— Значит, это неправда?

— Правда, но лучше не болтать об этом, Алан.

— Ты действительно готов направить свои силы против леди Маргарет де Бельреми?

— Да.

— Где Умфрэвилл потерпел неудачу, ты должен будешь поладить. Ты возьмешь город, Саймон?

— С Божьей помощью.

Алан еле слышно хмыкнул, шепча «Део Гратиас».

— Я тоже, конечно, пойду с тобой, — сказал он мечтательно. — Хотелось бы увидеть эту леди Маргарет.

Саймон улыбнулся:

— Если пойдешь со мной, будет не до шашней.

— Нет? Ты захватишь леди Маргарет для самого себя. Это и в самом деле будет победа.

— Хм! Жена-злючка? Благодарю.

За этим разговором они приблизились к месту, где расположился король, и прошли мимо нескольких рыцарей, которые приветствовали их.

— Мне поручено найти тебя, — сказал Алан. — Король хочет говорить с тобой. Где ты был?

— Вон там, на холме.

— Зачем?

— Подумать и отдохнуть. Душно мне в городе. Ты пойдешь со мной к королю?

— Да. Джеффри там и заверяет, что пойдет с тобой на Бельреми. Так что нашего полку прибудет еще на одного.

Они вошли в дом и поднялись по лестнице в апартаменты короля, где застали Джеффри Мэлвэллета и Гилберта Умфрэвилла. При виде входящего Саймона король заметно оживился:

— Сюда, сюда, мой Воин! Гилберт уже здесь.

Умфрэвилл шагнул навстречу Саймону и пожал ему руку.

— В отличие от меня ты будешь подобен Цезарю, Саймон, — сказал он. — Ты пойдешь на Бельреми, туда, куда я пришел и увидел, а ты еще и победишь.

— И ты бы победил, но слишком уж быстро с тобой договорились, — сказал Саймон.

Генрих рассмеялся, ставя подпись на листе пергамента, развернутом перед ним.

— Прислушайтесь к тому, что сказал мой Воин! Он винит меня в неудаче Умфрэвилла.

— Нет, сир, он не настолько неучтив, — поспешно вмешался Джеффри.

— Он совсем неучтив, — возразил Генрих, отодвинув от себя лист пергамента и обратив взгляд на Саймона. — Он правдив. Скажи мне, Саймон, это моя вина, что мы не взяли Бельреми?

— Да, вероятно. Правда, ни я, никто из моих людей ни разу не видел ее.

— Они видели ее в доспехах. Она сражалась в первых рядах своих солдат.

— Правда это или нет, не знаю. Но ее солдаты дерутся, как львы, — грустно признал Умфрэвилл. — Я встретился с ними только раз, когда они выступили против нас ночью. Тебе следует соблюдать осторожность, Саймон. Город так хорошо укреплен, что придется целый месяц штурмовать выступ внизу у стен. И припасов у них, кажется, вполне достаточно.

— Судя по тому, как загорелись у Саймона глаза, могу сказать, что дело это по нему, — пошутил Генрих.

— Да, сир, я вручу вам ключи от Бельреми.

— А я по этому случаю сочиню канцонетту, — сказал Алан. — Это будет второй Азенкур, с той лишь разницей, что с нами не будет там нашего короля.

— И ты идешь с Саймоном, мой Поэт? — спросил Генрих. — i Кто же будет услаждать мои уши своим пением?

Алан, вспыхнув, отбросил со лба свои кудри.

— Если Вашему Величеству будет угодно, я непременно должен буду оставаться при Саймоне, чтобы Маргарет Амазонка не похитила его сердца, — сказал он, кланяясь королю.

— Нет, женщина, которую Саймон возьмет в жены, будет скорее всего какая-нибудь плакса с заплетающимся от робости языком, — возразил Генрих. — Так это всегда и бывает.

— Это будет что-то вроде супружества орла с голубкой, сир, — сказал Гилберт. — Саймон вернется к вам покоренным созданием, готовым стелиться у ног гордой Амазонки.

— Я слышал, она красивая женщина, — сказал Генрих. — Хотел бы завоевать сердце такой женщины, а, Саймон?

— Нет, сир, лучше ее земли. Когда победим, пусть Алан ее очаровывает.

— Так вот зачем ты отнимаешь у меня моего Поэта! — расхохотался Генрих.

— А зачем же еще, сир? — улыбнулся Саймон. — Он не солдат и не полководец.

— Ну а Джеффри что будет делать?

— О, для Джеффри дел предостаточно, — спокойно сказал Саймон. — Куда пойдете вы, сир, когда покинете этот город?

— Назад, к Фале, мой Воин.

Саймон кивнул.

— Да, возьмите его, сир, это очень важно.

— Итак, если король берет Фале, Саймон возьмет Бельреми, — заметил Гилберт. — Кто скажет, чья задача будет потруднее?

— Я скажу, — отозвался Алан, садясь возле окна в стороне от остальных и повернувшись к собеседникам, широко улыбнулся сэру Гилберту Умфрэвиллу.

— Скажи, Мудрец, — шутливо-торжественно изрек король.

— Прошу прощения, сир, но взять Бельреми будет труднее.

— Почему, — нахмурился Джеффри.

— Потому что Фале обороняет де Мэн, а Бельреми — леди Маргарет.

Джеффри с сомнением покачал головой:

— Что ты имеешь в виду?

— Да, растолкуй мне эту загадку, — сказал Генрих.

— Это очень просто, сир. Фале отстаивает мужчина, а Бельреми — женщина. Я предпочел бы сражаться с мужчиной, а не с женщиной.

— С этой женщиной, — уточнил Гилберт. — Алан прав. Когда женщина защищается от неприятеля, она гораздо опаснее и неукротимее, чем мужчина. Однако эта женщина не знает Саймона!

— А Саймон не знает ее, — спокойно возразил Алан.

В середине октября 1417 года Саймон подошел к городу Бельреми с войском численностью полторы тысячи солдат. Авангардом командовал Джеффри Мэлвэллет, левым флангом Джон Холланд, граф Хантингдон, а правым — сам Саймон. С ним был и Алан Монтлис в роли начальника конницы. Два сквайра сопровождали лорда Бьювэллета — Седрик Гаунтри и Эдмунд Марнет. В арьергарде с осадными орудиями и провиантом находились лекари, священник и мастер-фортификатор Джон Тарбьюри.

Город Бельреми стоял на пологом склоне. Замок, казалось хмуро смотрит сверху вниз на подошедшее неприятельское войско. Серые стены города угрюмо высились впереди, готовые к яростному сопротивлению.

— Клянусь Богом, не нравится мне это место, — пробурчал Алан и покосился на Саймона.

Саймон пристально смотрел на город из-под нависших бровей и улыбался. Это была улыбка, похожая на оскал тигра, и Алан поежился, представив себе, что ожидает Бельреми.

— Джона Тарбери ко мне, — бросил Саймон через плече своим сквайрам. — Алан, передай Хантингдону приказ прикрыть западную сторону.

Через час войско под руководством Саймона приступило к работам по укреплению своих позиций. Его люди взялись за сооружение деревянных бараков, так как Саймон предвидел длительную осаду, а до наступления зимы оставалось не так уж много времени. Были вырыты траншеи и сооружены рвы, возникли частоколы для защиты войска. Когда дней через десять фортификационные работы завершились, лагерь мог служить надежной защитой для солдат и командиров.

Саймон через герольда передал осажденному городу требование сдаться, но леди Маргарет сразу же ответила, что в город он войдет, только перешагнув через ее труп. Саймон был не склонен к патетике и принял этот ответ равнодушно.

Началась осада Бельреми. Время от времени до Саймона доходили некоторые известия от короля. Саймон хорошо изучил военное искусство под руководством Генриха и строго следовал его указаниям. Это помогало ему во время осады избегать людских потерь, не считая только заболевших. Он ни разу не проявил нетерпения, в отличие от Джеффри Мэлвэллета, томившегося от скуки и бездействия. Как-то ночью, стоя с Саймоном возле его палатки, Джеффри прямо спросил Саймона, уж не стал ли он робким.

— Нет, — спокойно ответил Саймон. — Но безрассуднаяхрабрость здесь ни к чему, Джеффри.

Джеффри нетерпеливо передернул плечами.

— Мы, наверное, навсегда засели под этим городом? — спросил он. — Что пользы в твоих осадных орудиях? Стены Бельреми прочны, как гранит. Они смеются над твоими обстрелами. Говорю тебе, Саймон, это напрасная трата времени!

Саймон не спешил с ответом и даже не повернул головы в сторону своего единокровного брата.

— Какая польза в орудиях? — снова спросил Джеффри с раздражением.

— Та, что я могу ослабить укрепления неприятеля, а когда там начнется голод, ослабеют солдаты.

— А твои подкопы? Ты надеешься войти в город под землей?

— Возможно, — ответил Саймон.

— Будь я на твоем месте, я уже теперь бы начал штурм города всеми силами.

— Это я знаю, — сказал Саймон, улыбаясь в темноте. — Только я не так глуп, как ты.

Джеффри в ответ засмеялся и взял Саймона за руку:

— А это я знаю. Долго ли еще ждать, Холодное Сердце?

— Рождество ты встретишь в этом городе, — твердо сказал Саймон. — Даю тебе слово.

— Еще целый месяц!

— Нет, всего три недели. Не сердись, Джеффри. Я трезво оцениваю свои силы и возможности.

— О, в этом я не сомневаюсь! — тяжело вздохнул Джеффри. — Мои солдаты раздражены и ворчат.

— В таком случае пресеки их недовольство. Это было куда полезнее, чем хныкать у меня над ухом.

— У меня нет такой власти и такого влияния на них, как у тебя. Я могу повести их в бой и командовать ими в бою, но не могу держать их на привязи.

— Сможешь. Ничего другого тебе не остается, — Саймон говорил медленно, не глядя на Джеффри. — Не жалуйся сам, Джеффри, и тогда тебе легче будет обуздать и успокоить своих людей. И ты их успокоишь.

— Совсем, как ты сейчас меня?

— Совсем, как я сейчас тебя.

Наступило молчание. Первым его нарушил Джеффри.

— Ты прав, Саймон, — сказал он. — Я постараюсь подтянуть дисциплину.

Саймон повернулся к Джеффри и протянул ему руку. Лицо Саймона смягчилось и не казалось больше таким суровым как минуту назад.

— Что за горячая кровь течет в твоих жилах? — спросил он, до хруста сжимая руку Джеффри. — Это кровь Мэлвэллетов?

— Нет, потому что ее нет в твоих жилах. Желаю тебе спокойной ночи, Саймон. Мне есть чему поучиться у тебя. Так же, как и Алану, — добавил он, увидев приближающегося к ним молодого Монтлиса. — Что заставило тебя в такое время покинуть свое ложе, мой дорогой поэт?

Алан подошел к Саймону и положил ему на плечо руку. Голова Алана была непокрытой, а сам он закутался в просторный бархатный плащ, в отличие от Саймона и Джеффри, облаченных в доспехи. Темные глаза Алана блестели на свету горевшего у их ног костра.

— Ночь такая тихая, — сказал Алан. — Ваши голоса разбудили меня. Там что-нибудь новое? — кивнул он в сторону Бел реми.

— Ничего, — ответил Саймон. — Джеффри жаждет взобраться вон на те стены.

— Ему вечно только бы в бой, — кивнул Алан. — А по мне так стояли бы тут еще. В воздухе разлито такое спокойствие, и в голове у меня сложилась ода.

— Мороз в воздухе, — поежился Джеффри. — Если Саймон не пойдет на приступ, так мне, ей-богу, захочется, чтобы он сделали вылазку, тогда мы, наконец, занялись бы делом. Саймон дал мне слово, что Рождество мы отпразднуем в Бельреми.

— Он всегда любил прихвастнуть, — отозвался Алан. — Молю Бога, чтобы мы вошли в Бельреми все вместе и невредимы.

— Этого не случится, если ты забудешь надеть свои доспехи, — съязвил Саймон. Его низкий, глубокий голос рассек тишину, как нож.

— Не понимаю, что они там — хотят умереть от истощения, что ли? — сказал Алан, глядя в сторону высящегося впереди черной тенью Бельреми. — Им неоткуда ждать помощи.

— Когда Умфрэвилл отвел от Алансона свое войско, они, возможно, запаслись продовольствием, — сказал Джеффри.

— К Новому году от них останутся кожа да кости, — уверенно сказал Алан. — Зимой голод и болезни не заставляют себя ждать. Лучше Саймону продолжать осаду и не терять зря людей.

— Осада не будет слишком долгой, — сказал Саймон.

Алан пристально взглянул на него из-под длинных ресниц.

— Что ты задумал, Саймон? Если пойдешь на приступ, понесешь большие потери, а продолжишь осаду — потери будет нести противник.

Саймон сжал его руку над запястьем, как тисками.

— Чепуха! Если я буду осаждать этот город до наступления голода, я войду в него по трупам детей. Я воюю не с детьми.

Алан молчал, пораженный. Заговорил стоявший по другую сторону от Саймона Джеффри:

— Так вот из-за чего ты рискнешь штурмовать город?

— Да, но я ничем не рискую. Я нанесу удар в самый удобный момент. Ложись спать, Джеффри, полночь уже миновала.

Джеффри потянулся.

— Устал я, — вздохнул он. — Твой большой подкоп уже почти достиг стен Бельреми.

— Он должен протянуться еще дальше, — сказал Саймон и тихо засмеялся, думая о чем-то, известном ему одному.

Алан и Джеффри удалились вместе.

— Что он намерен делать? — удивился Алан. — Готов поклясться, у него уже есть какой-то вполне определенный план.

— Да, но пока он ничего не говорит. Может быть, мы войдем в Бельреми через этот подкоп, который он так усердно роет.

— Что? И будем пойманы, как крысы в крысоловке? Нет, на Саймона это не похоже.

— Кто знает? Когда придет время, он скажет нам, что задумал, Если я правильно его понимаю, он пока еще окончательно ничего не решил. Одно я знаю точно…

Алан зевнул:

— И я. Что я должен лечь спать, а то засну и не проснусь. А что знаешь ты?

— Что мы войдем в Бельреми на Святки. Саймон что говорит, то и думает.

— Он ничего не говорит, пока не уверен, — сказал Алан. — Если он скажет мне, что хочет идти на Рождество Христово в ад и победить самого Сатану, я пойду с ним.

Джеффри перекрестился.

— По-моему, Бельреми будет не лучше ада.

— А леди Маргарет — не лучше Сатаны, — усмехнулся Алан.

Саймон нанес удар за неделю до обещанного дня, и действия его были во всех отношениях характерны для его тактики. Сделанный им подкоп протянулся от лагеря под стенами города до небольшого пустыря в самом городе. Расчет Саймона был точен, а в основе расчета лежал черновой план города Бельреми. Два часа требовалось на то, чтобы проделать выход из этого подземного хода.

За день до наступления Саймон созвал на совет своих капитанов и, поставив перед каждым из них задачу, дал им свои окончательные указания. Здесь был Холланд, самый молодой из них, еще не имеющий военного опыта, но энергичный и храбрый, как лев; Джеффри, темноволосый и рослый, не имеющий себе равных в атаке; Алан, беспечный мечтатель, готовый, однако, беспрекословно выполнить любой приказ Саймона и всякий раз, когда бывало необходимо, проявлявший силу и энергию, над которыми витало благословение имени Монтлиса. Все они сошлись в шатре Саймона, непривычно степенные в эти минуты. Холланд уселся на грубо сколоченную скамью, положив возле себя доспехи, и сидел, подавшись вперед и не сводя глаз с Саймона. Джеффри стоял возле стола полном снаряжении, Алан же, одетый в шелка и мягкое сукно, пододвинул к себе табурет и сел недалеко от входа в шатер. Он оперся головой на руку, и в больших глазах его светилась детская наивность. Сам Саймон сидел за столом, на котором был разложены планы и схемы. Саймон хмурился, но голос его звучал ровно и бесстрастно.

— Вы, Хантингдон, по сигналу горна в семь часов утра нападете на западные ворота всеми своими силами, используя три башни для лучников и таран. Стена там растрескалась внизу, и вам удастся проломить ее как следует и повести приступ, создавая суматоху и грохот, чтобы убедить неприятеля, что именно здесь я пытаюсь ворваться в город всеми имеющимися у нас силами. Таким образом вы вызовете их стрельбу на себя. Сделать это будет не так уж трудно, потому что наиболее бдительно они охраняют именно западные ворота. Двенадцать человек проберутся по моему подкопу в пять утра, чтобы проделать выход на поверхность в городе. Когда прозвучит сигнал горна и среди горожан возникнет беспокойство из-за внезапного приступа, который начнет Хантингдон, эти двенадцать должны будут стремительным броском достичь южных ворот и открыть их. Вы, Мэлвэллет, и Вы, Монтлис, пойдете в это время в атаку и проникните в город. Дела хватит всем, но самая большая часть гарнизона неприятеля набросится на Холланда. Ваша задача, Мэлвэллет, будет тогда состоять в том, чтобы конница пробилась через город на запад и помогла Холланду. Монтлис должен будет продвигаться вперед, к центру города, к замку. Я буду при этом с вами.

Саймон устремил острый взгляд на сидящих вокруг него капитанов и после небольшой паузы спросил:

— Вы все поняли?

— Да, — кивнул Хантингдон.

— Неплохо задумано, — вздохнул Алан.

— Одно только неясно… — начал Мэлвэллет.

— Что же? — в упор взглянул на него Саймон.

— Свою собственную задачу я понял, потому как чего тут не понять — детские игрушки. А вот какую партию играете вы, сэр?

— Я возглавлю тех, кто войдет в город через подкоп. Я иду с ними двенадцатым, — спокойно и деловито сказал Саймон.

В ответ раздались возгласы протеста.

— Вы избрали для себя самую трудную задачу! — заявил Хантингдон.

— Нет, Саймон, так не годится, — мягко возразил Алан.

— Во всяком случае, вы должны взять меня с собой! — воскликнул Джеффри.

— Нет! — веско прозвучало в ответ одно лишь слово, равносильное приказу прекратить обсуждение. — Все будет так, как я сказал.

— Но Саймон! — импульсивно вскинул руки Джеффри. — Что будет, если тебя убьют?

— Тогда командование примешь на себя ты. Но меня не убьют.

Хантингдон хлопнул себя по колену:

— Бьювэллет, давай, в самом деле, поменяемся местами: ты займешь мое, а я — твое, в самом деле…

— Довольно, Холланд. Что я сказал, то сказал.

Алан встал, потягиваясь, как кот. Его глаза казались еще наивнее, чем раньше, а поза — еще ленивее.

— Саймон, во имя той дружбы, что связывает меня и тебя, возложи свою задачу на меня.

Саймон поднялся из-за стола, подошел к Алану и положил свои руки ему на плечи.

— Ты так и остался любвеобильным мальчишкой. Послушаюсь тебя — и быть нам битыми. Ограничься выполнением моих приказов.

Алан схватил Саймона за руку:

— Умоляю тебя!

— И я, — решительно шагнул к Саймону Джеффри и полошил руку ему на плечо. — Послушай, брат, твоя задача сопряжена со слишком большой опасностью. Ты нужнее для других дел, и если ты погибнешь, нас могут разгромить вдребезги.

Саймон упрямо нагнул голову:

— Ты должен будешь встретить меня в воротах Бельреми, Джеффри. Вот тебе моя рука.

Мэлвэллет крепко сжал руку Саймона.

— Саймон, если так случится, что они убьют тебя на пути к порогам, в Бельреми не останется ни одного квартала, клянусь.

В глазах Саймона вспыхнул огонь.

— Бьювэллет не останавливается на полпути, Джеффри. Теперь слушай меня — и довольно сетований. Скрытно и тихо расположись за вон тем частоколом, жди, пока не распахнутся ворота и мост не опустится вниз. Тогда стремительно врывайся на мост и дальше — в ворота. Проследи, чтобы в нашем лагере не было заметно никакого движения. Этого следует избегать. Сам поведешь авангард, Алан пусть сопровождает тебя. Постарайся подойти к городу и ворваться в него как можно быстрее, Джеффри, так как мне может очень понадобиться твоя своевременная помощь.

— Клянусь Богом, — воскликнул Мэлвэллет, — если я не подоспею вовремя, будь я навсегда проклят!

Затем Саймон обратился сразу ко всем своим капитанам:

— И еще — всем передайте мой приказ: если кто-то из наших в бою сразит женщину или ребенка или причинит где б то ни было и кому бы то ни было несправедливую обиду, я лишу его жизни и медлить с этим не стану. И никаких поджогов и грабежей. Порядок и рыцарское благородство! Вы поняли?

— Да.

— Это все. Удачи вам, Хантингдон. Не смею вас больше задерживать.

Юный граф пожал руку Саймона и улыбнулся:

— Мы встретимся в Бельреми, Бьювэллет. Господь да хранит вас.

— И вас, — Саймон пристальным взглядом проводил выходящего из шатра Хантингдона и затем обернулся к двум свои друзьям. Его взгляд и голос потеплели: — Если это будет моя последняя битва, мои владения отойдут королю согласно моей воле. — Он поднял со стола лист пергамента с печатью. — Мое состояние я поровну делю между вами, кроме той части, которую я завещаю моему маршалу Морису Гаунтри и другим моим людям. Я оставляю этот пакет у Бернарда Талмэйна. Кто из вас позаботится о Седрике и Эдмунде ради меня?

— Я, — ответил Алан и отвернулся, подняв полог шатра и глядя в открывшееся перед ним пространство.

Джеффри опустил руку на плечо Саймона и заглянул ему в глаза.

— Саймон, ты раньше ничего подобного никогда не говорил, ни перед одной из наших битв. Что за зловещие предчувствия одолевают тебя, брат?

— Никаких предчувствий, — улыбнулся в ответ Саймон одними глазами, в которых, однако, оставалась озабоченность и беспокойство. — Просто сражение предстоит нелегкое, и я хотел бы, чтобы в случае чего все было в порядке.

— Если тебя убьют, — начал Джеффри и вдруг осекся. — Ну, да ты сам знаешь.

— Да.

— Если тебя убьют, — медленно заговорил Алан, — то умрет эта мегера Маргарет.

— Нет, это глупо. Я не умру. Но если одного из нас мы завтра не досчитаемся, когда все уже будет позади, те, кто останутся, потеряют самого верного и дорогого друга. А теперь иди, Джеффри, тебе надо хорошенько выспаться.

Джеффри медлил.

— А ты? — спросил он.

— Мне еще предстоит повидаться со своим капитаном Уолтером Сантоем и позаботиться о некоторых делах. Помни, Джеффри, если завтра я погибну, командование возьмешь на себя ты. Возьмешь Бельреми и передашь власть над городом Хантингдону, а сам сразу отправишься к королю. Теперь я сказал тебе все, что хотел.

— Если ты погибнешь прежде, чем сумеешь добраться до ворот и открыть их…

Саймон мрачно улыбнулся:

— Этого не может быть. Желаю тебе удачи, брат. Скажи своим людям, чтобы не теряли из виду позолоченного панциря. Я буду в нем.

Джеффри кивнул. Уже уходя, он приостановился возле Алина:

— Ты скоро будешь готов, Алан?

— Да, как только Саймон уйдет, я приду к тебе выслушать твои распоряжения.

Из внутреннего шатра появился секретарь Саймона, и Алан ждал, пока Саймон отпустит Бернарда. Наконец, Бернард ушел, Чтобы позвать Уолтера Сантоя.

— Уже поздно, — заметил Алан. — Шесть часов. Будешь отдыхать, Саймон?

— Немного позднее.

— Кто пойдет с тобой в город?

— Мои люди. Одиннадцать человек.

— Это хорошо. Они за тебя готовы жизнь отдать, — сказал Алан, находя в этом какую-то крупицу надежды. — Седрик тоже пойдет?

— Нет, он еще слишком молод. Возьми мальчика с собой, Алан, а то ему очень не хочется отставать от других. Он вечно недоволен, что я не беру его в бой. Оберегай его.

— Не сомневайся в этом.

Ночь выдалась безветренная и тихая. И только в лагере Саймона тишину нарушало скрытое передвижение людей, готовившихся к штурму Бельреми. Под частоколом был сделан такой подкоп, что стоило только убрать подпорки, и частокол рухнет. На левом фланге, не таясь и производя немалый шум, постепенно пришли в движение воины Хантингдона.

Саймон стоял у входа в подкоп. В свете костров сверкал его позолоченный панцирь. Саймон был вооружен только своим большим мечом. Щит и копье ему должны были доставить люди Мэлвэллета, уже войдя в открытые людьми Саймона ворота. Потом, как и каждый из людей, идущих с ним в подкоп, Саймон накинул на себя широкий плащ, держа в руке свой шлем с зеленым султаном. Алан стоял возле Саймона, называя по именам его спутников. Каждый быстро отозвался, приглушая голос. Фигуры смельчаков смутно выделялись на фоне черного ночного неба. Саймон окинул свой отряд быстрым взглядом и обратился к Алану, пожелав ему удачи. Уже готовый спуститься в подкоп, он задержал руку Алана в своей латной рукавице.

— Да хранит тебя Господь, Алан. Помни — следуй за позолоченным панцирем и береги себя. А теперь дай мне факел.

С факелом в одной руке и мечом в другой, Саймон нагнулся, входя в подземный ход. Один за другим его люди двинулись следом за ним. И вот уже все они скрылись с глаз Алана в мрачном проеме, где вскоре исчезли и отблески света их факелов.

Казалось, земля поглотила каждого из них и всех их разом.

Осторожно ступая и согнувшись почти вдвое, вереница мужчин безостановочно и равномерно продвигалась вдоль сырого, пахнущего землей подкопа, ведомая светом факела идущего первым Саймона.

Вот и конец пути. Люди остановились и замерли, прислушиваясь к каждому шороху. Вскоре Саймон отдал приказ проделать выход на поверхность. Люди сняли с себя плащи, высвободив руки. У каждого была при себе кирка или заступ. Начав работу, они проделывали выход так круто вверх, как только было возможно. Сам Саймон сбросил с себя плащ и снял шлем и с трудом, так как на нем был панцирь, разрыхлял землю, установив свой факел в углублении, специально сделанном в земляной стене. Работали молча. В какой-то момент, поднимая свой заступ, Саймон вдруг заметил чью-то черноволосую кудрявую голову и разглядел юное сосредоточенное лицо, по которому катились крупные капли пота. Юноша поднял голову и поймал на себе строгий взгляд Саймона. Под этим взглядом удалец замер и принял самый что ни на есть смиренный и виноватый вид, но так и не сумел погасить в своих глазах ликующей радости и торжества.

— Придется мне наказать тебя за это, Седрик, — мягко сказал Саймон.

Седрик, смутившись еще сильнее, кивнул:

— Да, милорд, я знаю. Я не мог отпустить вас одного, без меня. Если… если с нами что-нибудь случится, вы… вы простите меня?

Лицо Саймона чуть дрогнуло.

— Да, скорее всего.

Седрик весь просиял в благодарной улыбке и набросился на работу с удвоенной силой. Больше не было сказано ни единого слова. Никто не помышлял схитрить и незаметно переложить часть своей работы на чужие плечи, хотя в проходе было сыро и душно и сверху, казалось, давит пласт земли. Эти отборные солдаты Бьювэллета предпочли бы умереть за него, чем обмануть надежды Саймона и его веру в них, не говоря уже о том, чтобы в трудной обстановке жаловаться на его строгость.

Наконец, первый в цепочке Малькольм Клайтон обернулся и, тяжело дыша, произнес:

— Милорд, моя кирка прошла насквозь.

Саймон взобрался вверх по осыпающемуся склону разрыхленной земли.

— Всем соблюдать тишину, если хотите остаться в живых. Остальным отойти назад.

Ему немедленно повиновались. Запыхавшиеся, вспотевшие люди отдыхали, опершись на кирки и заступы и глядя, как Саймон и Малькольм разрушают оставшийся над ними тонкий слой земли. Дело шло медленно, с соблюдением предельной осторожности. Но вот, наконец-то, вниз хлынула волна морозного воздуха, и люди с радостью не то что вдыхали — впивали его.

Саймон молча расширял проем, чтобы через него мог свободно пролезть человек. Потом он отложил свою кирку и, взобравшись на плечи Малькольма, осторожно осмотрелся вокруг и легко спрыгнул вниз.

— Сделайте ступеньки, ты, Джон, и ты, Питер. Скоро рассветет.

Этот приказ был вскоре выполнен. В подкоп проникал тусклый серый свет, однако небо над головами людей все еще оставалось непроглядно черным.

Саймон приказал составить инструмент. Прежде чем надеть шлемы и плащи, люди выпили вина из кожаных сосудов. Седрик поднял позолоченный шлем и отряхнул его пышный султан от земли, помог Саймону надеть шлем и застегнуть на плече патрона длинную зеленую накидку, поверх которой Саймон надел темный плащ. Золотой шлем, казалось, сверкает огнем в свете факела, а поднятый вверх большой меч в руке Саймона зловеще блестит. От всего облика Саймона исходила спокойная уверенность. Его спутники проявляли нетерпение, не зная, чего ждут, но ровный голос Саймона вселил в них спокойствие:

— Гасите факел.

Факел погасили. Позолоченный шлем Саймона сразу же померк, а сам он превратился в сплошной темный силуэт в неверном свете предрассветных сумерек. Было тихо. Все стояли неподвижно, затаив дыхание. Снова прозвучал властный голос Саймона:

— Всем молчать, пока я не заговорю. Время наступит скоро. Идти рядом со мной, не отставать, мечи спрятать и ничем не выказывать своих намерений, пока не увидите, что я выхватил свой меч из ножен. Седрик, держись все время возле меня.

Еле слышные голоса подтвердили готовность в точности исполнить полученный приказ, и снова наступила гнетущая тишина. Теперь в холодных сумерках и настороженном ожидании умеренность Саймона передавалась его спутникам и оказывала успокаивающее влияние на них. Каждый из них полностью полагался на Саймона, безоговорочно веря, что он приведет их победе.

Время тянулось мучительно медленно, но мало-помалу серые сумерки прояснились. Наверху все было тихо, как в могиле, так, что от тишины звенело в ушах.

Вдруг кто-то нечаянно шелохнулся и глубоко вздохнул, и все увидели в проеме предостерегающе поднятую руку Саймона. И снова воцарилась тишина.

Потом где-то вдалеке послышался горн. Сигнал прозвучал трижды, и что-то похожее на вздох облегчения вырвалось из груди спутников Саймона. Это в их лагере Джеффри Мэлвэллет подал сигнал к выступлению. Но Саймон все еще не двигался с места.

Он ждал, неподвижный, как изваяние.

Почти сразу вслед за сигналом в подкоп донесся легкий суматошный шум с фланга Холланда, вышедшего на штурм западных ворот Бельреми. Одиннадцать человек замерли, напряженно ожидая команды. Но Саймон не спешил.

Сюда, в подкоп, звуки долетали приглушенно, но шум постепенно нарастал. Вдруг раздался взрыв. Это Холланд выпалил из орудия по западной стене, чтобы как можно больше привлечь к себе внимание осажденных.

Грохот и крики приближались, непрерывно усиливаясь. Город пробудился и сразу же пришел в суматошное движение.

И тут Саймон произнес долгожданные два слова:

— За мной!

Резко шагнув вперед, он с неожиданным проворством выбрался на поверхность. Его люди последовали за ним с неменьшей быстротой и ловкостью и оказались на небольшом пустыре с тыльной стороны нескольких обшарпанных домишек, между грудами мусора и отбросов. Плотным строем двинулись они вслед за Саймоном по ухабам и рытвинам.

— Не забывайте, вы солдаты гарнизона Бельреми, — напомнил им Саймон. — Не надо так толпиться, но старайтесь от меня не отставать.

Сначала они шли шагом, потом, когда перед ними открылась узкая улочка, перешли на бег рысцой. Здесь уже было полно спешащих куда-то мужчин, а из окон и дверей домов неслись женские крики. Солдаты спешили к западным воротам и стене, на ходу пристегивая мечи и надевая латные рукавицы. Маленький отряд Саймона быстро обособился и бежал за своим предводителем в южную сторону, расталкивая по пути путающихся под ногами возбужденных горожан. Сзади прозвучал сигнал к началу штурма. Это подошел вплотную к городу Холланд. Но люди Саймона не тратили время на то, чтобы вслушаться в эти звуки. Они вбежали на главную улицу и устремились вниз по ней к воротам, ни на миг не теряя из виду зеленого султана и мало-помалу все ближе и ближе подтягиваясь к Саймону.

В конце быстро заполнявшейся людьми улицы смутно виднелись большие ворота. Оттуда двигалась верхом часть гарнизона, во весь опор спеша на защиту западных ворот и стен и не обращая внимания на людей, разбегающихся буквально из-под самый конских копыт.

Отряд Саймона вплотную приблизился к воротам, и тут над шумом суматохи взвился зычный голос Саймона:

— Ко мне! Делай то же, что я!

Крича «Сенешаль, сенешаль!», он бросился к опешившим от неожиданности караульным. Решив, видимо, что он прибыл от маршала, караульные тотчас расступились перед Саймоном, и он подбежал со своими людьми к воротной башне. Здесь караульный спросил их, есть ли новости.

— Они прорвались на западной стороне! — крикнул Саймон и устремился вверх по лестнице, выхватив из ножен свой меч. Наверху человек пятнадцать с беспокойством всматривались вдаль, пытаясь понять, что там происходит.

— Что нового? — накинулись они на Саймона с вопросами. — Англичане ворвались в город? Вы прибыли с новым приказом?

Не давая им опомниться и понять, кто перед ними, Саймон нанес первый удар и с молниеносной быстротой накинул свой плащ на голову начальника караула. В один миг вспыхнула жаркая схватка. Сверкали и гремели мечи, пошли в ход кинжалы, все смешалось в отчаянном бою. Охрана башни была быстро смята, частью уничтожена, а частью оттеснена и сброшена вниз по лестнице. Снова раздался голос Саймона, с силой дернувшего рычаг, чтобы опустить подъемный мост:

— Джон, Малькольм, Фрэнк, охраняйте рычаг! — приказал он и вновь ринулся в гущу сражающихся. — Всем остальным — за мной! — крикнул он, устремляясь вниз по винтовой лестнице.

Снизу донесся крик о помощи, кто-то потянул большой канат, и отчаянно зазвенел башенный колокол, подавая сигнал тревоги. Все люди Саймона оставались невредимы, а в руке у Саймона был огромный ключ от южных ворот. И вот уже, спустившись вниз, отряд Саймона что есть силы мчится к воротам.

Находившиеся неподалеку солдаты гарнизона Бельреми, громко крича, бегут к захваченной отрядом Саймона башне.

— Прикройте меня со спины! — тяжело дыша, выкрикивает Саймон, обрушивая страшный удар на солдата, пытавшегося преградить ему путь. Перепрыгнув через рухнувшее тело, Саймон достигает ворот и пытается открыть их. Рядом с ним Седрик. Остальные дерутся с застигнутыми врасплох неприятельскими солдатами. Медленно, очень медленно подаются и приходят в движение засовы, но вот он — желанный миг — ворота открыты!

Саймон стремительно оборачивается, чтобы встретить лицом к лицу солдат неприятеля. Несколько десятков пеших солдат отчаянно пытаются добраться до ворот, но люди Саймона занимают более выгодную позицию и успешно сдерживают натиск нападающих на них французов. Горстка англичан пока еще держится в надежде, что вот-вот подойдут силы Джеффри, Саймон прокладывает себе и Седрику путь к воротной башне, стремясь добраться до нее раньше, чем это сделают уже отчетливо различимые вдали солдаты и несколько всадников среди, них, спускающиеся сюда по узкой улочке. Саймон успевает как раз вовремя. Еще немного — и подошедший неприятельский отряд захватит башню и поднимет мост, сорвав планы англичан. Французы атакуют громадного английского рыцаря в золотом панцире, но тщетно. Он преграждает им путь к воротам, неколебимый, как утес. Его меч безжалостно разит и пронзает нападающих французских солдат.

Но вот, наконец-то, звучит труба и слышен стук копыт на деревянном мосту. Это Джеффри. Вздох облегчения вырывается из груди Саймона. Его отряду пришлось нелегко. Еще минута-другая, и он не устоял бы. Голос Саймона взмывает над грохотом боя:

— Расступись! Расступись! Дорогу Мэлвэллету!

Но люди Саймона уже прижались к стене, чтобы пропустить Джеффри.

Свершилось — англичане проникли в Бельреми. Впереди них Мэлвэллет, сразу бросающийся в глаза в своей черной накидке, с черным султаном на шлеме. В одной руке его — копье, в другой — щит вместе с поводом его коня и поводом огромного вороного коня Саймона. За Джеффри входят в город его солдаты. Их натиск так силен, что французы оказываются отброшенными от ворот в город, их сопротивление сломлено, они в беспорядке бегут.

Получив короткую передышку, Джеффри возвращается к воротам. Здесь он нападает на противников Саймона, тесня и разгоняя их.

— Все целы? — кричит Джеффри.

Саймон хватает повод своего коня и щит с его седла.

— Да, — отвечает он Джеффри. — Надеюсь, всех увижу в городе. Теперь скачи к западным стенам.

Джеффри круто разворачивает коня и мчится по опустевшей улице. Выполняя полученный приказ, авангард наступает следом за ним в правильном строю, конные и пешие. Лучники с их самострелами идут вперед в полной боевой готовности.

Кавалькада втягивается в боковую улицу, ведущую к западным воротам.

Дрожит мост, на сей раз под тяжестью яростно рвущихся в город солдат Алана. На его шлеме колышется красный султан, а за спиной Алана трепещет на ветру светлая накидка. За ним по трое в ряд скачут его конные лучники. Это опытные и искусные бойцы, их кони норовисты, но послушны и хорошо обучены.

Завидя Алана, скачущего мимо него, Саймон кричит сквозь грохочущий цокот копыт о булыжники мостовой:

— На рыночную площадь! Там я примкну к тебе! Берегись натиска справа!

Алан быстро оборачивается через плечо на Саймона, взмахивает мечом в знак того, что слышал и понял. Но вот он уже ведет своих солдат вниз по главной улице навстречу собирающим силы французам, готовым отстаивать свой город.

Саймон молча наблюдает, как войско Алана вливается в ворога. Солдаты идут ровным строем, блестят их доспехи, вид их грозен. Они входят в город быстро и умело, без всякой сутолоки, эти отборные, хорошо снаряженные и вышколенные бойцы.

Подошел, наконец, и Уолтер Сантой, узнаваемый по зеленому и красновато-коричневому цветам султана и плаща. Это были цвета Бьювэллета. Уолтер возглавлял арьергард — несколько отрядов по двадцати бойцов в каждом и половину всех оруженосцев. Они остановились внутри города и по приказу Уолтера Сантоя быстро рассредоточились для охраны моста. Одиннадцать из них подъехали к Саймону и приветствовали его, спешившись и держа своих коней под уздцы наготове для бойцов, вошедших в город с Саймоном через подкоп. Все это было проделано спокойно, быстро и четко, без малейшей поспешности и суматохи.

Все шло, как было задумано. Саймон обернулся в сторону воротной башни.

— Всем, кто в башне — спуститься ко мне! — крикнул он.

Все трое с грохотом спустились вниз по ступеням, покинув свой пост наверху. Каждый из них был ранен, но все они держались бодро и неустрашимо. Шестеро бойцов Сантоя поднялись наверх охранять башню, а трое сменившихся сели на своих боевых коней. Им предстояло сопровождать Саймона в качестве его телохранителей. Один боец из отряда Саймона был ранен тяжело и не мог передвигаться самостоятельно, его подняли и помогли ему сесть в седло боевые товарищи.

— Вы сражались хорошо, — сказал своим бойцам Саймон.

Такой похвалы из его уст было вполне достаточно, чтобы заставить этих испытанных солдат покраснеть от смущения. Гляди на тяжело раненного, Саймон поднял руку к шлему, отдавая честь бойцу.

— Господь да пребудет с тобой, Малькольм!

— И с вами, милорд, — задыхаясь, с трудом произнес Малькольм и упал на руки подхватившего его лекаря, пришедшего город с арьергардом.

Саймон сел на своего вороного коня и вслед за ним в седло ближайшего коня легко вскочил Седрик.

— Вперед! — сказал Саймон и, пришпорив коня, первым поскакал вдоль улицы, по которой ушел в бой Алан.

Англичане оттеснили французов на просторную рыночную площадь, но здесь французы собрались с силами и остановили наступающих.

— Дорогу Бьювэллету! — воскликнул Саймон и устремился вперед.

Сотни голосов подхватили этот возглас. Казалось, волна воодушевления и надежды прокатилась по шеренгам англичан.

— Дорогу Бьювэллету! Вперед, за золотым панцирем! 3а Львом! Вперед!

Рыночная площадь представляла собой разноцветную круговерть разящих друг друга солдат двух неприятельских армий. Красно-золотистые солдаты Монтлиса шли вперед бок о бок с черными воинами Мэлвэллета. То там то тут мелькали зелено-красно-коричневые цвета солдат Бьювэллета. На правом фланге французы остановили англичан, там кипела отчаянная схватка.

Саймон пробился к одному из своих капитанов, отдал четкий приказ и ускакал на левый фланг. Капитан развернулся вправо и повел своих солдат на подмогу правому флангу. Англичане в миг разделились на два четких крыла, и левое увлекал вперед огромный всадник в золотом панцире. Здесь англичане продвигались вперед, как сокрушительный таран. Французы шаг за шагом отступали, пока полностью не оставили рыночную площадь и упорная битва не расползлась по прилегающим узким улочкам.

Кричали испуганные видом крови, грохотом мечей и копий, яростным ревом голосов женщины, выскочившие на дорогу дети в ужасе разбегались врассыпную от внезапно нахлынувших солдат. Какой-то совсем крохотный ребенок нырнул чуть ли не под копыта коня Саймона. Вздернув коня на дыбы, Саймон повернул его боком к ребенку и, наклонившись вниз, поднял перепуганного малютку с земли, всего забрызганного грязью.

Где-то совсем близко раздался отчаянный женский вопль. Саймон оглянулся. Прижавшись к стене, рыдала мать. Саймон подъехал к ней. Ребенок съежился под щитом, спрятав лицо в складках накидки Саймона.

— Укройтесь в доме и не выходите, — строго сказал Саймон женщине и опустил ребенка ей на руки, после чего снова устремился в бой.

Между тем в конце улочки к французам спешно подошло подкрепление, и они начали теснить англичан.

Саймон привстал на стременах.

— За святого Георгия и нашего короля! — воскликнул он.

При звуках его трубного голоса английские солдаты снова сплотились вокруг него и с новой силой нанесли удар по неприятелю. Кто-то сзади Саймона запел песню Азенкура, и вот уже десятки голосов подхватили ее, и англичане снова пошли вперед.

Какой-то крепкий всадник недалеко от Саймона выбил из седла француза, пытавшегося поразить под ним коня.

«В Нормандию король идет», — во всю глотку распевал этот английский всадник. — А ну получай! «И славных рыцарей ведет…». Что, больно? «Своих врагов он победит, затем, что Бог его хранит», еще хочешь? На! Осторожно, милорд! «Бог совершить ему помог великие дела…». Браво, милорд! «Мы победили, с нами Бог…», Эй, Джон, и ты, Питер, а ну, подхватили «Всевышнему хвала!»

— Всевышнему хвала, Всевышнему хвала! — загремело со всех сторон, и, казалось, сама эта песня сметала французов и теснила их до самого конца улицы.

Сражение длилось еще целый час, охватив весь город, но вот, наконец, сначала в одном месте, потом в другом французы начали сдаваться. Вскоре было объявлено перемирие, шум битвы быстро улегся, и наступило затишье. Побежденным повсюду была дарована пощада, и в знак сдачи города комендант прислал Саймону, вернувшемуся на рыночную площадь, ключи от городских ворот.

Повсюду лежали убитые и раненые, но быстро появились женщины и мужчины из числа мирных жителей, помогавшие раненым — как французам, так и англичанам.

Большинство французских солдат отступило на север — к замку, который пока что стойко держался и в котором находилась леди Маргарет.

Пересекая рыночную площадь, к Саймону приближался всадник в помятых доспехах и дырявой накидке.

— Слава Богу, ты жив! — крикнул он еще издали и остановил коня возле Саймона. — Хантингдон будет позднее. Где Алан?

— Пока не знаю. Думаю, где-то справа, в конце вон той улицы. Холланд со своими людьми?

— Да. Они помогают раненым. Мы взяли все городские ворота. А теперь я отправлюсь на поиски Алана.

Когда спустя полчаса Джеффри вернулся, рыночная площадь почти совсем уже опустела.

— Саймон! — крикнул Мэлвэллет, подъезжая к быстро обернувшемуся Саймону. — Алана схватили, он в плену у этой ведьмы!

— Что?! — свирепо рявкнул Саймон прямо в лицо Джеффри.

Верхняя губа Саймона дрогнула и страшно исказилась, лицо на миг застыло в гневной гримасе.

— Если я не выручу Алана до наступления ночи, быть моей душе в аду, — тихо сказал он после недолгого молчания.

К полудню удалось навести некоторое подобие порядка в Бельреми, после чего Саймон встретился с комендантом города. От имени короля были сделаны обычные в таких случаях заявления. Всем, кто присягнет на верность королю Генриху, было обещано хорошее обращение и защита. Большинство жителей города не отказалось от этой милости, потому что были измучены долгой осадой и ждали только одного — чтобы в городе кончился, наконец, голод. Воины Саймона расположились вокруг города и в самом городе, и он по завершению первых же неотложных дел смог теперь обдумать, как вызволять Алана из плена. Говорили, что Монтлис был ранен, прежде чем его схватили люди леди Маргарет.

— Ты собираешься спасать его? — спросил Саймона охваченный беспокойством Джеффри, когда оба они находились во временной штаб-квартире Саймона в здании суда.

— Да, — ответил Саймон. — Она, возможно, захочет держать его у себя как заложника, но я отвечу ей тем же: у меня в плену ее дядюшка.

— Вот как? Он дрался нынче утром?

— Он ее маршал, господин де Галледемэн. Хантингдон его взял. Бернард, принеси перо и пергамент.

Секретарь исполнил приказание и сел за стол, ожидая новых распоряжений.

— Пиши, — медленно заговорил Саймон. — «Мадам Маргарет де Бельреми. Именем Его Всемилостивого Величества короля Англии и Франции Генриха Пятого, я, Саймон Бьювэллет приказываю Вам передать мне в течение часа ключи от замка Бельреми, присягнув на верность Его Величеству королю Генриху и передав в мои руки рыцаря сэра Алана Монтлиса». Написал?

— Да, милорд.

— Немедленно отправь это с моим герольдом и прикажи ему дождаться ответа от мадам.

— Что за глупость ты делаешь? — спросил Мэлвэллет, когда Талмэйн ушел. — Она посмеется над твоим посланием.

— Возможно. Это мой официальный приказ. Пусть смеется. Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Герольд вернулся через час и передал Саймону пакет от мадам графини де Бельреми. Саймон сорвал печать и расправил хрустящий пергамент. Джеффри читал из-за его плеча.

Джеффри, не сдержавшись, грубо выругался и схватился рукой за рукоять меча:

— Пойдешь на приступ, Саймон?

Саймон улыбнулся:

— Нет. Тогда они, без всякого сомнения, убьют Алана, горячая ты голова. Пиши снова, Бернард: «Если мой приказ не будет исполнен, я, Саймон Бьювэллет, клянусь распятием и всеми святыми, что маршал Жан де Галледемэн будет убит перед замком Бельреми со всеми другими захваченными мною пленниками, равно как и каждый третий мужчина — кормилец семьи из этого города. И если какой бы то ни было вред будет причинен рыцарю сэру Алану Монтлису, клянусь Богом, я сравняю этот город с землей, убив всех его жителей, не пощадил ни женщин, ни детей. И Вы увидите, я слов на ветер не бросаю, шестерых детей я умерщвлю перед замком, если Вы не сдадитесь сразу же».

Мэлвэллет скептически посмотрел на Саймона:

— О, да! Своею собственной рукой, надо думать?

— До этого не дойдет, — ответил Саймон.

Он подождал, пока Бернард запечатает пергамент и вручит его герольду.

— Если мадам Маргарет заговорит с тобой, — сказал Саймон герольду, — и станет расспрашивать, что я за человек, скажи ей, что я человек слова: что сказал, то и сделаю. Предыдущее письмо ты отдал ей в собственные руки?

— Да, милорд.

— Что она сказала?

— Ничего, сэр. Она удалилась со своими дворянами, закрыв лицо вуалью.

Саймон кивнул.

— Теперь иди.

Назад герольд вернулся, принеся лишь устное сообщение, которое сразу же наизусть и отчеканил:

— «Скажи милорду Бьювэллету, что мадам Маргарет, графиня де Бельреми готова встретиться с ним в своем замке, если он придет один, соблюдая условия перемирия».

— Одному — в эту западню? — воскликнул Джеффри.

— Это не западня, — сказал Саймон.

— Что? Ты веришь честному слову женщины?

— Нет, — недобро улыбнулся Саймон. — Но она не посмеет причинить мне вред или взять под стражу. Если я не вернусь через час, ты выведешь сэра Галледемэна и убьешь его перед замком. Потом, если я по-прежнему все еще никак не извещу о себе, ты должен будешь отдать город на разграбление, чтобы они там знали, что я не лгал им, и возьмешь замок приступом, уже не дожидаясь меня, потому что я буду убит.

— Что ты задумал? — спросил, пораженный, Джеффри. — В ее логове тебе сразу придет конец.

Саймон засмеялся.

— Неужели, ты думаешь, я так глуп? Попасть бы только в замок — и я сумею подавить ее дьявольскую волю, — сказал он, вставая. — В мое отсутствие останешься вместо меня, но помни — мои приказы должны быть выполнены.

Придя к себе на квартиру, Саймон застал Седрика лежащим на соломенном тюфяке и повествующим о своих славных приключениях Эдмунду, который развесил уши, чтобы лучше ловить каждое слово новоявленного героя. Увидев Саймона, оба вскочили на ноги.

Саймон придирчиво оглядел Седрика.

— Ты ранен?

— Ничего серьезного, сэр, — смутился Седрик, одна рука которого была перевязана.

— Лекарю показывал?

Седрик переступил с ноги на ногу.

— Нет, милорд. Я не стал. У лекаря было много дел с другими, а у меня и правда не рана, а царапина.

Саймон подошел к нему и снял с его руки повязку. «Царапина» оказалась глубокой, все еще вяло кровоточащей раной.

— Принеси воды и чистого полотна, — велел Саймон Эдмунду.

Мигом исполнив приказ, Эдмунд наблюдал, как быстро и спокойно Саймон промыл рану Седрика и снова перевязал ее. Бледный Седрик терпел, стиснув зубы. Что правда — то правда, Саймон не цацкался с ним и действовал решительно и грубовато.

— А теперь — в постель, — сказал Саймон, — и оставайся там. А ты, Эдмунд, принеси мой панцирь. Ты привел его в порядок?

— Да, милорд.

— Тогда неси его сюда и готовься в путь. Я иду в замок.

Седрик, уже было улегшийся на свое походное ложе, приподнялся на одном локте:

— Милорд!

Сверху на Седрика холодно взглянули неуступчивые глаза Саймона.

— В чем дело?

— Возьмите меня с собой!

— Со мной пойдет Эдмунд. А ты лежи и поправляйся.

— Но сэр!..

— Это будет тебе наказание за твой сегодняшний проступок, — непреклонно сказал Саймон.

— За что, милорд? Я не могу позволить вам идти в замок без…

— Позволить? Что это значит? Замолчи, Седрик, если не хочешь рассердить меня.

Глаза Седрика наполнились слезами.

— Милорд, можете наказать меня, как хотите, только возьмите меня с собой. Если… если с вами что-нибудь случится…

— Чем ты поможешь мне тогда? — язвительно спросил Саймон.

Седрик дрожащими пальцами вцепился в одеяло.

— Я… я… по крайней мере, я буду с вами. Если… если вас убьют, я… я…

— Заруби себе на носу, Седрик, со мной нелегко спорить, тебе лучше слушаться меня.

Седрик повернулся лицом к стене, не сказав больше ни слона, и молчал, пока Саймон не облачился в свои блестящие доспехи. Лишь тогда, обращаясь к Эдмунду, который перед выходом прихорашивался в своем зелено-красно-коричневом облачении, Седрик угрожающе прошептал:

— Если с милордом случится что-нибудь, тебе несдобровать…

Саймон вышел с весело блестящими глазами.

…И вот он в сопровождении Эдмунда въезжает на опущенный мост, а затем и на дорожку, ведущую к воротам замка Бельреми, минует ворота замка и спешивается во дворе, оставляя своего коня под присмотром Эдмунда. Оставшись без всякого сопровождения, он входит в замок следом за слугой.

Через пустой парадный зал слуга привел Саймона к самому входу в зал, где графиня обычно назначала аудиенции, отодвинул занавес и громогласно объявил:

— Милорд Бьювэллет!

Саймон вошел своей грузной, но неслышной, как у пантеры, походкой. Внутри зала он приостановился и бросил быстрый взгляд кругом, держа руку на рукоятке меча.

На возвышении, в высоком, как трон, кресле, сидит мадам Маргарет, надменная и холодная, как ледяное изваяние. Высоко поднятая царственная голова, увенчанная целой тучей черных локонов и остроконечным головным убором, с которого ниспадает золотистая паутина расшитого жемчугом шлейфа. На высокой белой шее не трепещет, кажется, ни единая жилка, ни один мускул не дрогнет на застывшем, как маска, овальном и бледном лице. Презрительная складка тонких губ, тень длинных загнутых ресниц прикрывает блеск темных глаз, изящен вырез ноздрей маленького прямого носа. Так вот какая она, мадам Маргарет! На ней платье из красного, как вино, шелка, подчеркивающее совершенство ее великолепных форм, пышную грудь, длинную линию бедер. Обильными складками подол этого платья опускается на пол у ног графини, скрывая их. Рукава плотно облегают ее округлые руки, расширяясь к запястьям и становясь внизу такими пышными и огромными, что касаются пола. Белоснежные кисти рук лежат на подлокотниках кресла, тонкие пальцы впились в резное дерево. На груди у графини сверкает крупный рубин — единственный предмет, кажущийся живым в ее убранстве.

Сбоку от мадам Маргарет стоит щеголеватый брюнет, с вялой усмешкой на полных губах разглядывающий Саймона. Щеголь вертит в пальцах цветок — розу, то и дело поднося ее к своему носу. Прочие дворяне разбрелись по залу. Все они разодеты и, не скрывая любопытства, наблюдают за Саймоном. Позади мадам Маргарет стоят три фрейлины, такие же застывшие, как и их госпожа.

Саймон не спеша приблизился к мадам Маргарет. Он высился, как башня, над присутствующими здесь людьми и в этом изящном окружении казался громоздким монстром — белокурый англосакс, весь в позолоте, кроме разве что колышущегося на шлеме султана, в длинной зеленой накидке поверх панциря. Перед возвышением он остановился и спокойно взглянул на графиню из-под своего шлема.

— Мадам, я здесь, чтобы принять вашу капитуляцию, — сказал он на не очень хорошем французском.

Надменные губы графини изобразили снисходительную улыбку. По знаку правой руки мадам Маргарет вперед выступил щеголеватый брюнет, заговоривший с Саймоном на шепелявом английском:

— Вы слишком торопитесь, милор’, согласитесь. Мадам моя кузина хотела бы обсудить условия вместе с вами.

Графиня слегка шевельнулась, и Саймон увидел, как вспыхнули ее глаза.

— Мои условия таковы, — сказал Саймон, обращаясь к ней. — Если вы вручите мне ключи от этого замка и присягнете моему повелителю королю Генриху, — на миг он поднес руку к своему шлему, — я могу предложить вам его милостивую защиту и покровительство.

На виске у мадам Маргарет забилась жилка.

— Кузен, скажите ему, что это мое дело — выдвигать условия, — произнесла она по-английски.

Голос Маргарет прозвучал ясно и холодно. Саймона она даже не удостоила взглядом.

Нарядный джентльмен, кажется, не одобрял такой резкости своей кузины.

— Ах, вуи! Согласитесь, милорд, что положение мадам графини больше подходит для ведения переговоров, чем ваше.

— Нет, сэр, не соглашусь. Я держу мадам и всех в тисках.

Француз улыбнулся.

— Да? — грациозно поднес он розу к своему носу. — Один против — скажем так — ста человек?

Саймон пронизал его таким взглядом, что при всей своей дерзости француз невольно подался назад.

— Я пришел на условиях перемирия, — резко сказал Саймон.

К шевалье де Флёривалю вернулось самообладание, и он по-прежнему пожал плечами:

— В трудные, напряженные времена, милор’… en bien! Вы пришли сюда, так сказать, э… э… без подвоха, не так ли?

— И если я не выйду отсюда через час, сэр де Галледемэн умрет у ворот замка.

Шевалье слегка побледнел, но все еще улыбался:

— Вы и вправду думаете, милор’, взять замок в одиночку?

— В течение часа.

— Est-ce possible? Возможно ли такое? — шевалье негромко засмеялся. — Мой отец, господин де Галледемэн — старый человек, милор’. К старикам смерть приходит легче.

— И к молодым она приходит легко.

Как будто не слова прозвучали, а громыхнули камни. Графиня снова шевельнулась в своем кресле.

— Пустая угроза! — высокомерно сказал шевалье и засмеялся. — Мы не так глупы, милор’.

— Если не сдадите замок и не вернете нам сэра Алана Монтлиса, будете настоящими глупцами, — невозмутимо возразил Саймон. — Увидите тогда, как мои солдаты сравняют Бельреми с землей и уничтожат всех его жителей. Так будет.

Шевалье изящным движением снова поднял вверх свою розу и, наслаждаясь ее ароматом, не сводил глаз с Саймона.

— Но если вы умрете, милор’, какая вам тогда польза от истребления Бельреми? Мне уже приходилось слышать подобные угрозы.

Саймон улыбнулся.

— Вы плохо думаете обо мне, сэр, если полагаете, что мои капитаны не выполнят мой приказ, живой я буду или мертвый.

— Да? Но вы становитесь невежливы, милор’. Графиня вовсе не намерена лишать вас жизни. Условия графини состоят в том, что если вы уведете своих людей из Бельреми и дадите слово никогда больше не возвращаться сюда, она передаст вам сэра Алана Монтлиса, как только вы оставите город.

— Благодарю мадам графиню! — резко прозвучал в ответ голос Саймона. — Однако мне кажется, она слишком горда.

— Одним словом, милор’, вы отказываетесь?

— Я отклоняю эти условия.

Изваяние на троне снова заговорило своим ясным голосом:

— Скажите ему, кузен, пусть хорошенько подумает. Если он не примет моих условий, я прикажу без промедления убить сэра Алана Монтлиса и его самого отправлю туда же.

Саймон стоял, ничего не говоря в ответ на это. Глаза шевалье загорелись в предвкушении триумфа.

— Есть над чем подумать, милор’?

Саймон не обратил на вопрос шевалье никакого внимания.

Он смотрел на мадам Маргарет.

— Это ваше последнее слово, мадам? — спросил он ее.

— Да, мое последнее слово, — ответила она.

И тогда Саймон сорвался с места. В один мин он оказался на возвышении и, выхватив из ножен меч, приставил его к груди графини.

Раздался вопль ужаса. Мужчины бросились к возвышению, но застыли как вкопанные, когда Саймон отвел свою руку назад, готовый нанести смертельный удар. Левой рукой он схватил запястье Маргарет и, обернувшись, через плечо смотрел в зал.

— Еще шаг — и ваша госпожа умрет, — спокойно сказал он. — Перемирие кончилось.

Графиня не дрогнула. Во взгляде ее темных глаз не было ни тени испуга. Шевалье уронил свою розу.

— Милор’, милор’,— залепетал он, сильно побледнев, — применять силу к женщине — это… это нельзя.

— К ведьме — можно, — оборвал его Саймон. — Если я не найду сэра Алана живым и невредимым, я уничтожу эту амазонку.

По телу шевалье пробежала дрожь. Одна из фрейлин от ужаса громко зарыдала.

Саймон перевел взгляд вниз, на гордое лицо графини, и увидел в ее глазах выражение дерзкой смелости и презрения.

— Тех шестерых детей, мадам, мой капитан держит под надежной охраной, — сказал он. — Вы увидите, как их убьют.

Помимо воли у нее дрогнули веки. Саймон видел, как судорожно подергиваются мышцы у нее на горле.

— Вы не посмеете!

Саймон усмехнулся.

— Откажитесь приказать вашим людям подчиниться мне, мадам, — увидите тогда, на что я решусь.

— Негодяй! — швырнула она ему в лицо, задыхаясь от злости. — Детей убивать! Какая же ты дрянь!

— Нет, не я, вы станете их убийцей, мадам.

— Сначала я убью Алана Монтлиса! Анри де Малинкур, — и ярости крикнула она, — идите и убейте этого пленного англичанина Алана!

— Да, идите, — сказал Саймон.

Под острием меча проступило маленькое красное пятно, но графиня Маргарет не уклонялась от меча. Она лишь нетерпеливо топнула ногой.

— Идите, я сказала!

Тот, кому это было сказано, нерешительно переминался с ноги на ногу.

— Мадам, — виновато и умоляюще сказал он, — я не могу…

— Трус! Кто исполнит мой приказ? Не смейте больше называть меня вашей госпожой, если отказываетесь повиноваться мне!

Шевалье поднял дрожащую руку.

— Ради Бога, не надо. Милор’, это дело мужчин. Пощадите мою кузину.

Саймон еще сильнее сжал запястье мадам Маргарет, вынудив ее прикусить губу от боли.

— Прикажи людям — пусть поклянутся Богом подчиняться тебе, — сказал он.

— Сначала ты убьешь меня! — сквозь стиснутые зубы ответила она.

— Подумай о своих людях, о детях Бельреми.

Маргарет смотрела в его свирепые глаза, словно пыталась проникнуть в его мысли и не могла этого сделать.

— Ты хочешь разжалобить меня, чтобы я уступила!

— Видит Бог, у меня этого и в мыслях не было. Откуда в тебе взяться жалости? Не ты ли нарушила перемирие?

Разъяренная, как тигрица, она еще раз обратилась к мужчинам, как будто вросшим в пол.

— Вас десять, а он один! Думаете, он посмеет убить меня? Схватите его, я приказываю!

Меч чуть глубже впился в ее грудь, и красное пятно под его острием начало растекаться.

Взгляд шевалье перебегал с лица Саймона на лицо Маргарет, и всякое подобие высокомерия улетучилось из них. Наконец он шагнул к леди Маргарет.

— Кузина, ты должна уступить! Умоляю тебя, не будь такой упрямой, это глупо.

— Уступить? Этому английскому извергу? О!

— Будьте благоразумны и послушайтесь своего кузена, — сказал Саймон. — Даю вам одну минуту на размышления, а потом — не взыщите!

— Ты сам выносишь себе приговор! — вскричала Маргарет. — Стоит мне пальцем шевельнуть, как десять человек нападут на тебя.

— Это бесполезно, — сказал Саймон. — Если меня убьют, завтра к восходу солнца в городе не останется ни одного живого француза. В вашем распоряжении минута, мадам. Думайте.

Шевалье всплеснул руками:

— Кузина, ты сошла с ума. Я вынужден объявить себя регентом ввиду твоего безумия. Кто из присутствующих здесь откажется признать меня своим сеньором?

В ответ прозвучала негромкая разноголосица, означавшая согласие.

— В таком случае я подчиняюсь вам, милор’, от имени графини Маргарет.

— Нет, никогда! — воскликнула графиня, резко подавшись вперед.

Опоздай Саймон хоть на мгновение отдернуть меч назад, и графиня Маргарет нашла бы свою смерть.

Саймон небрежно поклонился шевалье:

— Клянетесь ли вы перед Богом не прибегать к насилию и обструкции ни теперь, ни впоследствии?

Шевалье грыз ногти, лихорадочно ища выхода из положения и с ненавистью поглядывая на Саймона.

— Клянусь перед Богом не прибегать ни к насилию, ни к обструкции ни теперь, ни впоследствии.

— И за ваших людей?

— И за моих людей.

— Так. А теперь, мадам, вы отведете меня к сэру Алану Монтлису. Эти господа пойдут впереди нас, — отрывисто проговорил Саймон.

— Милор’! — побледнев от злости, воскликнул шевалье. — Это необходимо? Причем тут моя кузина? Я же дал вам клятву!

— Ваша кузина нужнее мне, чем клятва, потому что благодаря ей вы и дали мне клятву, — ответил Саймон.

В шевалье бурлило чувство оскорбленного достоинства.

— Вы, кажется, не доверяете нам, сэр?

Зеленовато-синие глаза Саймона сузились:

— Любезный сеньор, я был бы слишком глуп, если бы поверил нашему слову.

Рука шевалье непроизвольно легла на рукоять меча.

— Вы ответите мне за это оскорбление, — засопел он.

— Когда я пришел сюда, я был один, как того желала графини, согласно условиям перемирия, — холодно произнес Саймон. — Таково было ее слово. Но вдруг здесь, в этом зале графиня — и все вы — соблаговолили забыть условия перемирия. Вы угрожали силою мне, тому, кого сами же и позвали. Я честно сражаюсь с неприятелем, когда могу, сэр, но если враг сражается со мной нечестно, я бью врага его же оружием, и тогда становится не до рыцарства. Ведите меня, сеньор шевалье.

Шевалье пошел впереди Саймона неверной походкой, как бредущий наощупь слепец, за ним потянулись и все остальные. Последним шел Саймон, ведя чуть впереди себя графиню, которую он крепко держал за руку. Маргарет попыталась сопротивляться и даже ударила его по лицу свободной рукой, но Саймон силой принудил ее идти вперед. Она шла с высоко поднятой головой, всем своим видом выражая презрение к нему.

Они миновали несколько больших залов, всякий раз приводя и недоумение слуг и вызывая у них испуг, и дошли до узкой лестницы, на которую первой ступила графиня, потому что идти двоим плечом к плечу по этим ступенькам было невозможно, и Саймон отпустил ее руку. Так все они и поднялись в маленькую комнатушку под крышей башни. Здесь Саймон снова взял графиню за руку. Она поморщилась от боли, и Саймон слегка ослабил свою хватку.

Алан лежал на кушетке возле узенького оконца, приподнявшись на локте и подперев голову рукой. При виде входящей к нему вереницы людей он плотно сжал губы и насторожился. Повязка на лбу, одна рука перевязана — таким увидел его Саймон.

— Значит, милорд Бьювэллет не захотел отступить, — еле слышно сказал Алан. — Всем бы вам быть такими надежными и верными!

Он засмеялся. Как ни слаб и измучен был Алан, в голосе его звучала гордость:

— Бьювэллет скроен из прочного материала, и уж он-то хорошо знает, что для меня жизнь на ваших позорных и бесчестных условиях!

Саймон шагнул к нему, и Алан встал на ноги.

— Саймон! — тень ужаса промелькнула на бледном, осунувшемся лице Алана. — Нет, Саймон, только не ты! Лучше умереть!

— И ты мог подумать, что я оставлю тебя умирать здесь, — с грустью спросил Саймон. — Я взял этот замок. Я один.

Алан снова опустился на кушетку и затрясся от смеха.

— Ох, до чего же ты неукротим, — с трудом преодолевая смех, вымолвил он. — Честное слово, я не был в тебе уверен до самого последнего момента. Как Джеффри, невредим?

— Да. Я пришел сюда убедиться, что ты жив и с тобой хорошо обращаются. Сейчас я уйду, и мадам Маргарет пойдет со мной как заложница, чтобы ты здесь был в безопасности.

— Нет-нет, ради Бога! — взорвался шевалье. — Моя кузина… какой позор!

— О, браво! Воевать с женщиной! — презрительно усмехнулась графиня. — Делай со мной, что тебе вздумается, только как бы тебе не пришлось потом пожалеть об этом. Сполна заплатишь за все, клянусь тебе!

— Куда ты теперь, Саймон? — спросил Алан.

— К Мэлвэллету. Если я не вернусь, он подвергнет город разграблению. Я приду сюда снова со своими людьми, не беспокойся. Ты в безопасности. Если с тобой что-нибудь случится, мадам Маргарет умрет от моего меча.

Графиня гордо выпрямилась. Грудь ее часто вздымалась.

— Я не успокоюсь, пока не отомщу тебе, английская тварь, — чуть слышно сказала она, глядя на Саймона полыхающими от ненависти глазами.

По улицам Бельреми мимо удивленно глазевших на них жителей города и салютующих солдат неспешно ехал верхом Саймон, а рядом с ним на белой лошади, очень прямо держась в седле — закутанная в плащ женщина, лицо которой скрывала вуаль. Сзади в сопровождении другой женщины ехал Эдмунд. Возле штаб-квартиры Саймона четверка всадников спешилась.

Из дома навстречу им поспешно вышел Мэлвэллет, облаченный в панцирь, но с непокрытой головой.

— Слава Богу, Саймон! — воскликнул Джеффри и заблестевшими глазами взглянул на высокую женщину, стоявшую рядом с его другом. — Что еще ты задумал, брат?

Солдаты, охранявшие штаб-квартиру, не скрывая любопытства, во все глаза уставились на спутницу своего предводителя, и Саймон ничего не ответил Мэлвэллету.

— Входите, мадам, — сказал он высокой женщине и принужденно поклонился ей.

Несколько сбитый с толку Мэлвэллет посторонился, пропуская женщину. Не удостоив Джеффри взглядом, она величавой поступью проследовала в просторный зал, где Саймон решал все свои дела и где в эту минуту сидел за столом, деловито строча что-то, Бернард Талмэйн. При внезапном появлении двух женщин в сопровождении своего патрона ошарашенный Бернард вскочил на ноги.

Нетерпеливым, порывистым движением мадам Маргарет откинула назад свою вуаль. Джеффри не удержался от легкого возгласа восхищения при виде ее гордой красоты. Спутница мадам Маргарет последовала ее примеру. Это была маленькая молоденькая женщина с каштановыми кудрями и большими синими глазами. Она старалась придать своему лицу и глазам выражение высокомерного презрения ко всему, что окружало ее здесь. Джеффри, однако, без особого труда догадался, что этим глазкам куда привычнее веселый, игривый блеск.

— Мой капитан, мадам, сэр Джеффри Мэлвэллет. Графиня Бельреми, — представил Саймон Джеффри и Маргарет друг другу.

Скрывая, как удивлен он непривычной галантностью Саймона, Джеффри выдвинул кресло и поклонился графине со всей галантностью придворного, на какую только был способен:

— Прошу, мадам, не угодно ли вам сесть?

Графиня помедлила, глядя на Саймона, но села, позволив плащу свободно соскользнуть с ее плеч. Нетерпеливо притопнула ногой:

— Так. Села. Что еще?

Спутница графини приблизилась к ней и встала позади ее кресла, снисходительно улыбнувшись Джеффри, словно благодаря его за учтивость, которой от него совсем не ждали.

Саймон подошел к столу, за которым стоял изумленный Бернард.

— Приготовь две комнаты, — сказал Саймон секретарю. — Пусть Уолтер Сантой приставит к этим комнатам охрану из моих людей, так, чтобы мышь не проскочила. И как можно скорей.

Слегка запинаясь от волнения, Бернард пробормотал в ответ что-то не очень вразумительное и помчался выполнять приказание.

— Мадам, — обратился Саймон к своей пленнице, — Можете не сомневаться, я позабочусь о том, чтобы во время недолгого, но вынужденного пребывания здесь вы не испытывали ни малейших неудобств.

Потом он обернулся к Джеффри:

— Алан в безопасности.

Мэлвэллет кивнул. Энергично хлопнув в ладоши, он позвал слугу и велел подать вина, сам наполнил рог и, опустившись на одно колено, протянул его графине.

— Мне ничего не нужно, — холодно ответила она.

Однако ее спутница приняла этот рог из рук Джеффри.

— Нет, мадам отведайте хоть капельку, — принялась она уговаривать свою госпожу и, наклонясь, что-то прошептала ей на ухо.

Графиня Маргарет чуть заметно улыбнулась и поддалась уговорам. Джеффри поспешил наполнить второй рог для синеглазой наперсницы графини и был вознагражден за это улыбкой и даже реверансом.

— Благодарю вас, мсье.

— Милорд Бьювэллет, как долго собираетесь вы удерживать меня здесь? — ледяным тоном произнесла графиня.

— Завтра в полдень, мадам, вы вернетесь в свой замок, — сухо ответил Саймон.

— Хозяйкой или узницей, сэр?

Полные ненависти глаза с вызовом смотрели на Саймона.

— Это зависит от вас, мадам. Хозяйкой, если вы присягнете на верность королю Генриху.

— Меня не так легко согнуть, милорд, — усмехнулась Маргарет.

— Тогда, возможно, придется вас сломать, мадам.

Она сквозь стиснутые зубы расхохоталась ему в лицо.

— Вы не знаете Маргарет де Бельреми.

— А я так думаю, что это вы не знаете Саймона Бьювэллета, — ответил он ей со слабым подобием улыбки на лице.

Между тем вернулся Бернард:

— Ваше приказание исполнено, милорд. У Сантоя все готово.

Графиня встала с кресла, снова накинув на плечи свой плащ.

— Пусть между нами все будет ясно, сэр, — тихо сказала она.

— Ничего лучшего нельзя и желать, мадам.

— Тогда постарайтесь хорошенько запомнить то, что я скажу вам. Я не присягну на верность вашему королю. Между нами война, и война не на жизнь, а на смерть. Вам никогда не победить меня! Вы хорошо сделаете, если будете остерегаться моей мести, лорд Бьювэллет.

— Благодарю вас за это предостережение, — ответил Саймон, отодвигая перед нею полог на выходе из зала. — Идите впереди меня, мадам.

Когда немного позднее он вернулся в зал, вместо панциря на нем была длинная, ниспадавшая ниже колен накидка с разрезами по бокам, что давало ему свободу движений. Он был обут в тяжелые сапоги со шпорами. Светлые волосы, аккуратно расчесанные и уложенные, прикрывали лоб. Саймон был мрачен, но когда поймал на себе чуть насмешливый взгляд Джеффри, глаза его прояснились и заблестели.

— Ох, Саймон-Саймон, с тобой не соскучишься, — подшучивал над ним Джеффри. — Что ты еще задумал?

Саймон поморщился:

— Я затащил в наше логово дикую кошку. Бельреми все еще не наш город, хоть я занял и его, и замок.

Джеффри схватил Саймона за плечи и заставил опуститься в кресло.

— Садись, ты, дамский угодник, и расскажи мне, что произошло в замке.

— Ничего особенного. Я пришел туда один, меня проводили в зал для приемов, где она сидела в окружении своей свиты, а возле нее стоял ее кузен.

— Кузен?

— Да. Он точно такой, каким я и представлял его себе со слов сеньора Галледемэна, его отца: тщедушное существо с розочкой. Тьфу! С одного взгляда ясно, что это за человек. Они думали запугать меня своими угрозами. Думали, я так глуп, что сразу попадусь в ловушку.

— Не говорил ли я тебе, что это ловушка?

— Да нет, я знал, как они поведут себя. Они думали схватить меня, а, может, и убить. Не знаю.

— Что? — вскочил Джеффри. — Ведь между нами было перемирие.

— Им я так думал. Но я подозревал, что они окажутся вероломными, и поэтому им не удалось захватить меня врасплох. Сначала были переговоры. Миледи, конечно, задирала нос. Потом они перешли к угрозам, и я со всем этим разом покончил.

— Саймон, — взмолился Джеффри, — клещами, что ли, мне тянуть из тебя слова? Как ты с этим покончил?

— Приставил меч к груди леди Маргарет и заставил ее людей подчиниться мне.

— Ох уж эти шевалье! — Джеффри разразился хохотом. — Им такое и в голову не пришло бы, этим французам!

— Нет. Слишком уж они утонченные, эти хлыщи. А потом все было просто. Они проводили меня к Алану в комнатушку под крышей башни. Он ранен, но, думаю, не опасно. Потом я вернулся сюда, взяв графиню в заложницы. Шевалье дал мне свою клятву, но я не верю ему. Теперь я собираюсь занять замок. Туда войдут мои люди и твои. В городе спокойно?

— Да. Жители удивлены твоим милосердием.

Саймон встал.

— Я должен видеть Хантингдона. Где он?

— У южных ворот. Его люди вводят обоз в город. Где ты хочешь разместить своих людей?

— Где-нибудь поблизости отсюда. Сегодня займусь припасами, а ты, Джеффри, возьми двадцать своих людей и двадцать моих. Надо, чтобы ты сегодня же отправился в замок и установил там наш порядок. Они не окажут сопротивления, боясь, что я убью графиню.

— А сам ты не пойдешь туда?

— Пока нет. У меня здесь много дел. Возьми все оружие, какое найдешь у них, Джеффри, и строго присматривай за всей этой свитой. Я взял бы шевалье под стражу, если бы он вздумал не подчиниться. Наблюдай за ним. Я прибуду позднее. Возьми еще с собой для Алана мистера Хуберта. Не доверяю я их французскому костоправу.

Джеффри прошелся взад-вперед по залу и зевнул:

— Ох-хо-хо! И когда мы, наконец, окончательно справимся с этим беспокойным городом?

У дверей он остановился и обернулся к Саймону:

— А знаешь, она просто очаровательна, друг мой, но очень уж сварлива.

Саймон пододвинул к себе чернильницу.

— Очаровательна? Да, пожалуй.

— А сам ты не заметил этого? — озорная улыбка мелькнула на губах Джеффри. — Смотри, как бы она не предпочла вместо тебя Алана.

— Пресвятая Богородица, — засмеялся Саймон. — Да она убьет Алана одним взглядом. Она и меня убьет, если я не стану остерегаться ее мести.

— Скажи откровенно, ты восхищен этой тигрицей?

— Только не я, — Саймон отложил в сторону перо. — Она очень отважна, — добавил он в задумчивости.

— А ведь она могла предательски убить тебя, — почти торжественно произнес Джеффри.

— Да. Она женщина. А теперь иди, Джеффри, и созови людей.

— Иду, иду. Оставлю тебя в мечтах о твоей амазонке, — сказал Джеффри.

— Ты оставляешь меня в заботах о расквартировании моих людей, — улыбнулся Саймон.

Графиня Маргарет де Бельреми сидела на возвышении, глядя в окно на голые валы, разбросанные перед ее замком. В дальнем конце зала горел огонь, возле которого примостилось несколько ее фрейлин со своим рукоделием и потихоньку ворковали о чем-то очень для них интересном. Склоненная набок голова Маргарет опиралась на тонкую, изящную руку. Черные волосы струились по ее плечам двумя большими косами. Золотое покрывало ниспадало с головы до колен. Глубоко вздохнув, она вдруг резко обернулась к своим фрейлинам:

— Уйдите, убирайтесь отсюда! — раздраженно крикнула она им. — От вашей глупой болтовни у меня раскалывается голова. Жанна, останься.

Женщины быстренько собрали свою работу и, стараясь не шуметь, поспешно удалились из зала. Только одна из них, та, что улыбалась Джеффри в штаб-квартире Саймона, осталась сидеть на прежнем месте, не сводя глаз со своей госпожи.

Маргарет нервно одергивала дрожащими пальцами складки на своем платье. Ее тонкие ноздри слегка раздулись, в продолговатых темных глазах застыло выражение тревоги.

— Да, ты-то спокойна, — раздраженно сказала она своей компаньонке. — Скажи мне, как одолеть это английское чудовище?

Жанна умоляюще стиснула руки, словно собиралась успокоить Маргарет и отговорить ее от борьбы с Саймоном и, не без лукавства улыбнувшись, спросила:

— Зачем, Марго? Ведь он, что ни говори, мужчина?

— Что ты хочешь этим сказать? Мужчина! Да, он неотесанный чурбан!

— И все равно мужчина, — упрямо кивнула головой Жанна де Форкюр. — У него перед тобой преимущество, ма шер.

— Ты уверена, что он все равно возьмет верх надо мной? Да?

— Не знаю. Наверное. Ведь до сих пор ты не знала близко ни одного мужчины.

Маргарет вскочила на ноги и сошла с возвышения.

— О, да, да! Ты заодно с этим буйволом. Джеффри Мэлвэллет очаровал тебя!

Жанна покраснела до корней волос:

— Нет, мадам!

— Уж не думаешь ли ты, что у меня нет глаз, — зло засмеялась Маргарет. — Очаровал! Тебя! Этот англичанин!

— Он… он очень любезен, Марго… — оправдывалась Жанна.

— Любезен! Ворваться в мои владения, разоружить моих вассалов, устроить попойку в моем замке на Рождество Христово! О, он околдовал тебя, нашептывая тебе на ушко комплименты, не сомневаюсь! Скоро ты совсем покинешь меня.

— Мадам! — вся трепеща, вскочила с места Жанна.

Маргарет бросилась к ней, и обе женщины обнялись.

— Ах, зачем я все это говорю? Я схожу с ума… Жанна, забудь об этом!

Жанна заставила ее сесть в кресло и склонилась над ней, ласково гладя ее по рукам.

— Бедная Марго, бедная Марго, — приговаривала она, утешая подругу.

Маргарет, зарыдав, снова обняла Жанну, но справилась с собой и прикрыла глаза рукой.

— Так раскричаться! Я… я… со мной такого почти никогда не бывает, правда, Жаннет?

— Ты слишком воинственна, — мягко упрекнула ее Жанна и опустилась возле ее кресла на колени. — Марго, смирись! На что тебе эта борьба с лордом Саймоном? У него все равно преимущество перед тобой, ведь он мужчина и занял твои владения. Теперь их у него не отнимешь. Будь умницей, Марго, будь умницей!

— Если бы только я могла вырваться отсюда! Добраться бы мне до Туринселя!

— Туринсель? Но туда десять лье пути.

— Ну и что? Если я доберусь туда, Туринсель поможет мне изгнать этого дьявола из моих владений!

— Но Марго, тебе не вырваться отсюда и одной не одолеть десяти лье.

— Нет, я смогу это сделать. Ты знаешь, Жанна, я сильная.

— Но ты женщина, дорогая моя, — ласково сказала Жанна, стараясь не обидеть свою госпожу и подругу.

— Амазонка, — с горечью произнесла Маргарет и встала с кресла. — Так называет меня он, этот английский деспот. Хорошо же! Я покажу ему, на что способна Амазонка!

Жанна села на корточки, задумчиво глядя на огонь.

— Странный человек, этот лорд Бьювэллет, — сказала она. — Его люди преклоняются перед ним, хотя он очень строг и неприветлив. И еще он очень любит детей.

— Любит? Не он ли собирался убить их?

— Сэр Джеффри сказал мне, что это неправда. Бьювэллет единокровный брат Джеффри. Если кто-нибудь плохо обращается с детьми и обижает их, сказал мне Джеффри, тому крепко достается от Саймона.

— Это ложь! Он злой, говорю я тебе, злой и бессердечный!

— Нет, с тобой он не злой, Марго, даже учтивый.

Графиня повернулась лицом к Жанне, тяжело дыша от возмущения.

— Ты так думаешь? А откуда этот шрам на моей груди? Ты видела, как он вонзал меч в мое тело! А синяки у меня на руке? Три недели прошло, как он вцепился мне в руку, а отметины его пальцев я ношу до сих пор.

Жанна взглянула снизу вверх на свою госпожу.

— Как бы этот след от меча не остался на всю жизнь, — задумчиво сказала она.

— Да. И я никогда не смогу этого забыть! Я не смирюсь, пока не отомщу ему! Жанна, неужели ты забыла, как он обращался со мной на глазах у моих людей? А какому позору подверг он меня, когда вез по улицам Бельреми у всех на глазах?

— Нет, никто не узнал тебя, и он никому ничего не сказал.

Графиня нервно прошлась взад и вперед по залу, разжигая в себе ненависть к Саймону.

— Надо убить его друга Алана, вот это был бы удар для него! Да! В самое уязвимое место! Ах, зачем только я искала встречи с ним?

— Ты не могла убить сэра Алана, ты же знаешь это, Марго.

— Нет, могла! Его угроза остановила меня! Пустая угроза. Мне надо было бы посмеяться над ней.

— Он нашел бы другой способ, — медленно проговорила Жанна. — Придумал бы что-нибудь другое. Его нелегко одолеть, Марго.

— Посмотрим! — черные глаза ее сузились. — Он называет меня ведьмой!

В дверь деликатно постучались. Жанна встала, чтобы впустить шевалье. Маргарет вдруг сникла, побледнела, румянец гнева сошел с ее щек, а складка губ стала капризной и высокомерной. Шевалье, войдя в зал, поклонился.

— Милая кузина, вы здоровы?

— Да. Зачем ты пришел, Виктор?

— Как всегда — холодна, — с томным видом сказал шевалье и, заметив, что Жанна отошла и стоит возле окна, подошел вплотную к Маргарет. — Этот английский медведь стал слишком беспечен, мне кажется. Сейчас он сидит в большом зале, что-то там пишет, и при нем нет никакой охраны. Даже его преданный сквайр — и тот отсутствует.

Маргарет отстранилась от него, оставшись безразличной к тому, что он сказал ей.

— Взгляни, что я принес тебе, Марго, — чуть слышно произнес шевалье и украдкой вложил в ее руку кинжал, рукоятка которого была украшена самоцветами.

Ее губы скривились.

— И что, по-твоему, я должна делать с этим? — спросила она, небрежно отбросив кинжал на стол.

— Стань снова здесь хозяйкой, госпожой, — ответил он, пристально глядя на нее.

— Нанести удар ему в спину? Ты это мне советуешь?

Шевалье пожал плечами и всплеснул руками:

— Ну и что? Ты ведь женщина, а он мужчина.

Маргарет гордо выпрямилась, с презрением глядя на шевалье.

— Это подло, Виктор. Заколи его сам, если хочешь.

— О, я дал ему клятву, — сказал шевалье самым беспечным тоном. — Иначе я бы непременно убил его и избавил бы нас от его наглой тирании.

Он помолчал, искоса поглядывая на Маргарет.

— Ты не всегда была столь щепетильной, милая Марго. Может, тебе не хватает смелости?

Эти слова ужалили ее.

— Смелости? Думаешь, я боюсь Саймона Бьювэллета?

— Он беспощаден, — ответил шевалье. — Но всего лишь один внезапный удар сзади…

— Довольно! Вы мне противны! — крикнула она. — Если я убью его, то не сзади! Уйдите!

Шевалье жеманной походкой направился к выходу. Проходя мимо стола, он задержался, чтобы забрать свой кинжал.

— Оставь! — резко сказала Маргарет.

Когда шевалье вышел, Маргарет подбежала к столу и спрятала кинжал у себя за пазухой.

— Я хочу побыть одна, Жанна, — сказала она.

Жанна, не сказав ни слова, ушла. Едва лишь двери закрылись за ней, как мадам Маргарет снова принялась ходить по залу, о чем-то напряженно думая. Наконец, она остановилась и достала из-за пазухи кинжал. Потом, подобрав платье, чтобы не слышно было его шороха, она подошла к дверям и открыла их. За этими дверьми находилась лестница, ведущая в большой зал. Графиня на цыпочках подкралась к лестнице и начала медленно спускаться по ней.

Саймон сидел в центре зала спиной к ней и что-то писал. Стояла полная тишина. Затаив дыхание, Маргарет приостановилась на последней ступеньке. Собралась с силами. Ее маленькие ступни мягко, неслышно передвигались по каменному полу. Шаг, еще шаг, еще и еще. Все ближе и ближе светловолосая голова, с которой Маргарет не сводит глаз. Ее кинжал наготове. Сейчас она подкрадется к своему мучителю и одним ударом пронзит его сердце. Еще немного, и он не успеет отразить удар. Ее сердце бешено колотится, но рука тверда. Она уже в каких-то трех шагах от него…

Рука Саймона равномерно перемещается слева направо, покрывая строчками пергамент. Он ни разу не приподнял головы, весь, кажется, поглощен тем, что пишет. Скрипит перо. Мучительно тянутся последние секунды предвкушения перед нападением.

— Бей в шею, между плеч, миледи, — раздается вдруг низкий, ровный голос Саймона, и снова слышен лишь скрип пера.

Маргарет отпрянула назад. Руки ее дрожат, вся похолодев, бледная, она едва устояла на ногах.

Саймон не спеша поставил свою подпись на листе пергамента и посыпал его песком. После этого — и ни секундой раньше — он встал и повернулся лицом к графине.

— Что же ты медлишь? — спросил он. — Я без доспехов и сам сказал тебе, куда нанести удар. Ты испугалась?

Она не отвечала и не двигалась с места. Тогда он сам подошел к ней и скрестил на груди руки.

— Так нанеси же удар, Маргарет де Бельреми.

Напрягши всю свою волю, стиснув зубы, она заставила себя поднять вверх руку, держащую кинжал. Ее глаза не отрывались от Саймона. Еще миг — и… и… Нет, этот миг не кончался…

— Твоя рука дрожит, — сказал Саймон и, вытянув свою, сомкнул пальцы на ее запястьи.

— Сюда, — сказал он и поднес ее руку к своей шее, так что кинжал проколол его накидку.

— Ну, коли же, сеньора!

— Пусти меня, — не то прошептала, не то прошипела она. — Пусти!

Засмеявшись, Саймон отпустил ее руку. Маргарет быстро отступила назад, наступив на подол своего платья, и кинжал со звоном упал на пол.

— Я… я… О, еще придет день, когда я сделаю это!

— Ты никогда не сделаешь это, сеньора. Время упущено, и твоя решимость прошла.

— Нет!

— Что же тогда мешает тебе?

— О, ты дьявол! Дьявол! Как ты услышал, что я здесь?

— Я ничего не слышал.

Маргарет застыла от изумления, прижав руки к груди. Саймон невозмутимо смотрел на нее.

— Ты думаешь, я сидел бы здесь один и без охраны, если бы мое чутье подсказало мне, что я в опасности? Что значит для тебя честь, я уже узнал, мадам, и поэтому не стал бы рисковать.

Маргарет поморщилась.

— Моя честь! А своя у тебя есть, Саймон Бьювэллет? Где была твоя честь, когда ты угрожал женщине?

— Не угрожал, мадам. След на твоей груди говорит сам за себя.

— Я отплачу тебе за это сторицею! — воскликнула она. — Ты держишь меня в плену, но ты еще увидишь, на что способна Маргарет де Бельреми, и горько пожалеешь о том дне, когда по шел войной против меня!

Саймон прикоснулся ногой к лежащему на полу кинжалу.

— Вот оно — орудие твоей мести, мадам. Возьми эту игрушку и мсти.

— Нет, я встречусь с тобой на равных, милорд! Во главе своего войска.

— Да, я слышал, что ты водила своих солдат в бой. Занималась бы лучше рукоделием, мадам.

— Рукоделием? — она зло засмеялась и на шаг приблизилась к нему. — Я разбила Умфрэвилла и тебя разбила бы, если бы не твоя подлая уловка!

— Твоя хитрость столкнулась с моей, и моя победила.

— Твое коварство и плутовство!

— Да, уловка, военная хитрость, мадам. Я мог бы заставить Вас голодать, и вы сдались бы мне. Но я избрал более быстрый путь.

Маргарет гордо вскинула голову:

— Я еще не покорилась тебе, лорд Бьювэллет.

— Покоришься.

— Ты не знаешь меня! Можешь делать со мной все, что хочешь, даже убить меня, я все равно не склонюсь перед тобой.

— Увидим, мадам. Я многое мог бы сделать ради вас, но думаю, что вы этого не стоите.

Маргарет вспыхнула и, подобрав платье, шагнула на лестницу, однако путь ей преградил медленно спускавшийся в зал Алан. Его рука оставалась все еще на перевязи, но повязку со лба он уже снял. Длинные волосы ниспадали вниз и прикрывали шрам на виске.

— Пардон, мадам, — с поклоном сказал Алан графине Маргарет де Бельреми, уже сойдя с последней ступеньки.

Ее взгляд скользнул со лба Алана на его раненую руку.

— Мои солдаты умеют драться, сэр Алан, не правда ли? На вас они оставили свои отметины. Еще немного — и удар, что попортил слегка вашу красоту, отправил бы вас на тот свет.

Сзади к Маргарет стремительно подошел Саймон, опустил руку на ее плечо и резко повернул ее лицом к себе.

— Клянусь святым распятьем, твоя заносчивость мне надоела, дождешься, что я выбью ее из тебя! Убирайся отсюда, и чтоб сегодня я тебя большё не видел!

— Саймон, Саймон! — укоризненно-протестующе прозвучал возглас Алана.

Маргарет расхохоталась Алану в лицо:

— Благородный рыцарь спасает меня от злого английского чудовища! Я не нуждаюсь в защите, сэр Алан. Будь у меня снова в руке кинжал, ты уже минуту назад был бы мертв, лорд Бьювэллет! Убери свою руку с моего плеча! Я уйду, когда захочу и как захочу!

— Ты уйдешь сейчас же! — грозно сказал Саймон. — Прочь отсюда — или я позову своих людей и они силой заставят тебя убраться восвояси!

— Ах, так? — крикнула Маргарет и в ярости ударила Саймона по лицу. Выскользнув из-под его руки, она умчалась вверх ни лестнице.

Алан печально вздохнул, глядя на Саймона.

— Ну и злюка! Как думаешь быть с ней, Саймон?

— Укрощу ее, — ответил Саймон, ведя Алана к своему столу. — Садись, мой дорогой. Мегера! Вздумала издеваться над тобой.

Алан улыбнулся:

— Я не остался бы с нею наедине ни за какие сокровища на свете. Вчера она так дерзила Джеффри, что его трясло от злости, когда он пришел ко мне. Она сказала, что убила бы его, будь при ней оружие. Сущая тигрица, когда рассвирепеет.

— Просто она еще не встретила своего властелина. Пока не встретила. Но я проучу ее.

Улыбающийся Алан смотрел на Саймона, полуприкрыв глаза.

На широкой террасе сидела со своим рукоделием Жанна, закутанная в меховую накидку. День был солнечный, ясный, но зимой и на солнце бывает прохладно. К Жанне приблизился Мэлвеллет, весь в темно-красном бархате, расшитом золотым шнуром. Мадемуазель Жанна подняла на него глаза.

— Фи, — фыркнула она, отвернувшись от него и мечтательно глядя на малиновку, чистившую неподалеку от нее перышки. — Воин превратился в щеголя. Он затмил своим блеском само солнце! — И Жанна вернулась к своему шитью.

— Как это жестоко, — печально вздохнул Джеффри и уселся на перила лицом к Жанне.

— Наверное, он решил схватить простуду и заболеть, — вздохнула мадемуазель и бросила беглый взгляд на серые перила. — Камень такой холодный.

— Кажется, она пожалела меня? — спросил Джеффри, обращаясь к небесам.

— Он мечтает о своей английской возлюбленной, — убежденно кивнула Жанна.

— Сказать правду, она не слишком-то любезна сегодня, — сказал Джеффри. — Даже не взглянет на меня.

— О, ей вовсе не хочется ослепнуть!

— Но я все время смотрю в ее глаза, я ослеплен и так очарован, что ничего вокруг не замечаю, кроме нее.

— Она наверное, очень красива, эта англичанка?

— Пока не англичанка, — ответил Джеффри. — Но если Богу будет угодно, я вскоре сделаю ее англичанкой.

Мадемуазель Жанна откусила нитку.

— Отважный джентльмен, ничего не скажешь, — заметила она и снова склонилась над своей работой.

Оба с минуту молчали.

— Жанна, — умоляюще сказал Джеффри.

Она выпрямилась.

— Вы еще здесь? — спросила она, изображая на своем лице неподдельное удивление.

Джеффри приблизился к ней и опустился на колено, как бы невзначай обняв ее одной рукой за талию.

— Нет, Жанна!

— Он определенно хочет уколоться, — сказала Жанна.

Иголка засновала вверх-вниз еще быстрее, чем раньше.

Джеффри взял женщину за руку.

— Милая, не причиняй мне страданий. Послушай — я расскажу тебе о моей возлюбленной.

Взгляд мадемуазель Жанны оставался как будто бы безучастным, но в уголках ее губ пряталась лукавая улыбка.

— Я могу позвать на помощь, — как бы самой себе сказала она.

— Нет, мне не нужна никакая помощь, — решительно возразил Джеффри. — Эта леди, дорогая моя, маленькая и очаровательная молодая женщина. Такая маленькая, что я мог бы спрятать ее в свой карман и забыть, где она.

— Английская галантность, — вздохнула Жанна. — Бедняжка леди!

— Нет, не бедняжка, Жанна, потому что ей целиком принадлежит сердце мужчины.

— Которое так мало, — подхватила Жанна, — что она кладет его к себе в ридикюль и забывает, где оно.

— Пусть забудет, пусть будет холодна, но сердце это навсегда с ней, страдающее от ее холодности и насмешек и смиренно ожидающее, пока, наконец, она не станет добрее.

— Трусливое, жалкое сердце, оно впустую проживает свою жизнь.

— Нет, нет, как ни смиренно это сердце, оно тайно и пристально наблюдает за этой леди, и пусть возлюбленная пренебрегает и смеется над этим сердцем, пусть! Оно посвятит всего себя охране благоденствия и счастья возлюбленной.

— О, тогда, должно быть, это достойное сердце, потому что оно, несомненно, уже давно посвятило себя этому.

— Не очень давно, Жанна, потому что раньше оно было погружено в сон.

— О, так, значит, это его первая любовь?

— Да, и единственная, ведь прежде оно не знало, что на свете есть эта маленькая леди с большими синими глазами и прелестными ямочками на щеках, француженка по имени Жанна, у которой каштановые кудри и такой насмешливый, злой язычок.

— В самом деле, пылкое сердце!

— Только возлюбленная его упряма и своенравна.

— И француженка, — мечтательно произнесла Жанна. — В самом деле, мне жаль это сердце.

Джеффри теснее прижал Жанну к себе.

— Оно счастливо — это сердце, Жанна. Но что с того для его обладателя? Он потерял его ради женщины — и что ждет его теперь?

— Оно было такое маленькое, что он, наверное, и не заметит его отсутствия, — сказала Жанна.

— Но он заметил. И хотя ему уже не вернуть своего сердца, он очень хотел бы завоевать сердце своей возлюбленной.

— О, оно было бы слишком холодно.

— Он мог бы согреть его, дорогая.

— Нет, потому что он англичанин и враг этой женщины. И, может быть, сердце этой женщины уже принадлежит кому-то другому.

Джеффри встал.

— Теперь я знаю, почему она холодна. Ее сердце уже не принадлежит ей, и ей нечего дать этому англичанину. Вот почему он покидает ее — со своим сердцем.

— А что если до сих пор это сердце не принадлежало никому? — тихо сказала Жанна, не отрывая глаз от вышивки. — Я… я имею в виду — сердце этой женщины…

Джеффри опять сел на перила.

— И его можно покорить, Жанна? — спросил он.

Она склонилась еще ниже над пяльцами, и тень ее длинных ресниц прикрыла ее глаза.

— И кто же покорит ее сердце? Враг, англичанин?

— Нет, англичанин — возлюбленный.

Жанна отложила свою иглу, задумчиво глядя на него.

— Нет, это сердце нельзя покорить.

— Никогда?

— Никогда. Вы сами видите, сэр, это было холодное, жестокое сердце. Оно отвергало всех поклонников. Это было робкое, но верное сердце… Но однажды… леди встретила чужеземца, и ее сердце затрепетало. Она и сама впервые не догадывалась, что сердце ее потеряно, и… и теперь оно в кармане мужчины. А когда эта леди попыталась вернуть его себе, оно не захотело возвращаться и так и осталось там. Но… это было такое пугливое, маленькие сердце, что мужчина — а он был большой глупый англичанин — так никогда и не узнал, что оно уже принадлежит ему, и просил эту леди отдать ему свое сердце. Он был совсем слепой, этот английский завоеватель.

— Английский раб, — сказал Джеффри и снова опустился на колено, заключив Жанну в свои объятия. — Жалкий проситель у ног маленькой леди.

— Но он был очень сильный и настойчивый, — пролепетала Жанна, роняя пяльцы. — И… и он был одет в темно-красный бархат и знал, что это ему очень к лицу. Он был тщеславный щеголь, сэр.

Джеффри крепко прижал Жанну к своей груди.

— Нет, потому что он снял свою повседневную одежду и нарядился в темно-красный бархат только затем, чтобы понравиться своей леди.

— Павлин, прихорашивающийся, чтобы поразить воображение курицы, — возразила Жанна, разглаживая и поправляя свое скромное красновато-коричневое платье.

— Она была такая прелестная курочка, что он наряжался в бархат, чтобы не показаться серым, скучным малым рядом с такой очаровательной особой.

— О, она не ожидала, что он был серый и невзрачный, — проворковала Жанна на ухо Джеффри. — В своем стальном панцире, с черным султаном на шлеме и в черном плаще, развевавшемся за его плечами, с большим мечом в руке — он был прекрасен!

— Когда ты видела меня таким, Жанна?

— Из окна башни, сэр. Я ненавидела вас тогда. Вас и вашего предводителя, этого ледяного лорда Бьювэллета.

— И Алана?

— Алана? Нет. Он был пленником моей госпожи, а беспомощного человека ненавидеть нельзя… И… и… он так мил с женщинами, — украдкой улыбнулась Жанна.

— Мил? — спросил Джеффри, беря ее за подбородок и заглядывая ей в глаза. — Придется потолковать с мистером Аланом. Что же, его ухаживания приятней, чем мои? — с этими словами Джеффри поцеловал Жанну в губы.

— Ммм-ммм… мм… гораздо приятнее, — ответила Жанна, как только ей представилась такая возможность. — Потому что он не стискивал меня так грубо и не злоупотреблял моим уединением.

— Потому что он только наполовину мужчина, — сказал Джеффри и поцеловал Жанну снова.

Грудь Жанны часто вздымалась, сначала она отвечала на поцелуи Джеффри, а потом попыталась освободиться из его крепких объятий. Ее шея и щеки раскраснелись.

— Мы предатели — оба! — воскликнула она и уперлась в грудь Джеффри руками, пытаясь оттолкнуть его.

— Предатели, дорогая? Почему?

— Потому что ты предаешь лорда Бьювэллета, а я — мадам Маргарет. Пока между нами существует вражда, я должна оставаться верна ей, а ты — ему.

— Мадам Маргарет должна покориться, — сказал Джеффри.

— Ах, ты не знаешь ее! Маргарет ни за что не поставить на колени. Я вместе с нею с самого детства и знаю, какая у нее сильная воля.

— А я пятнадцать лет знаю Саймона, — ответил Джеффри, — и видел, на что он способен.

— Но теперь он враждует с женщиной и тем хуже для него. Какое оружие он использует против нее? Я говорила тебе, Джеффри, — с тех пор как умер отец Маргарет, она стала здесь хозяйкой. Она никогда не покорится — во всяком случае, англичанину.

— Воистину — Амазонка эта твоя графиня Mapraрет де Бельреми, — спокойно сказал Джеффри. — Не по душе мне такие женщины-тигрицы.

— Это неправда, — горячо вступилась Жанна за свою госпожу. — Она очень добрая, она для меня лучше всех на свете. Это для вас она тигрица, потому что вы хотите покорить ее!

— Я не пытаюсь, — поморщился Джеффри. — Мне поневоле пришлось перебежать ей дорогу.

— Она отважна и горда! Но со своими людьми она так справедлива и добра!

— Не уговаривай меня, я рад, что не отношусь к числу ее людей.

— Сэр, — холодно сказала Жанна, — оставьте меня. Слышите?

Джеффри поцеловал ее в щечку, хоть она и пыталась увернуться.

— Нет, я вовсе не хотел тебя рассердить, моя дорогая. Думай о леди Маргарет все, что хочешь. Мне все равно. Для меня все женщины ничто, кроме одной.

Жанна оттолкнула его:

— Джеффри, оставьте меня. Сюда идет милорд. Ну встань же ты, глупый чурбан!

Вдоль террасы шел, приближаясь к ним, Саймон. Жанна перевела взгляд с его лица на лицо Джеффри.

— Вы и правда очень похожи, — сказала она. — Только и разницы, что один «Бью», а другой «Мэл».

— Я уже говорил тебе, мы единокровные братья, — сказал ей Джеффри и, повернувшись к Саймону, приветствовал его.

— Не по мою ли ты душу, братец? — спросил он.

Саймон немного неуклюже поклонился мадемуазель Жанне.

— Нет, — ответил он Джеффри, — я думал, Алан здесь. Прошу прощения, что помешал вам.

Жанна разглядела затаившийся в глубине странных глазах Саймона блеск. Смутившись, она с еще большим рвением, чем прежде, схватилась за свое рукоделие.

— Я не видел Алана, — сказал Джеффри. — А в чем дело?

— Он, между прочим, начальник моей конницы, — ответил Саймон не без сарказма. — Я собирался напомнить ему об этом.

— Мне кажется, — немного застенчиво вступила в разговор Жанна, — сэр Алан в западном зале, милорд.

Джеффри хмыкнул: именно там частенько сиживали фрейлины графини Маргарет.

— И кто эта чаровница, милая моя Жанна? — спросил он.

Жанна укоризненно взглянула на Джеффри:

— Я думаю, это мадемуазель Ивона де Вертимэн, — ответила она.

— Приведешь его ко мне, Джеффри? — спросил Саймон. — Вы найдете меня здесь.

— А сам ты боишься идти на женскую половину? — улыбнулся Джеффри.

— Нет, не хочу лишать тебя этого удовольствия, — ответил Саймон. — Иди, Джеффри, а я составлю компанию мадемуазель.

— Благодарю, — иронически ответил Джеффри и не спеша удалился.

Сердце Жанны забилось от волнения. Она была вместе с мадам Маргарет, когда Саймон увез ее госпожу в английский лагерь. Впечатление того дня были еще свежи в памяти Жанны, и теперь в присутствии Саймона ей было не по себе. А он уселся на перила и смотрел на нее.

— Итак, вы завладели сердцем моего капитана, — не сразу произнес он, не сводя с нее глаз.

Она улыбнулась и немного успокоилась.

— Нет, сэр, он сам отдал его мне.

— Это одно и то же. Скоро, наверное, вы вместе с ним пойдете под венец?

Жанна отрицательно покачала головой.

— Это невозможно, милорд.

— Отчего же?

— Я служу графине.

— Знаю, — сказал Саймон. — А если я укрощу эту неистовую леди, что тогда?

— Вам это не удастся, милорд, — доверительно отвечала Жанна.

— Не удастся? Буду просить вас, чтобы вы помогли мне.

Жанна прервала свое занятие и взглянула в глаза Саймону:

— Вы, сэр, заблуждаетесь, думая, что меня можно просить об этом.

— Вот как? — от удивления Саймон поднял брови. — Какова госпожа, такова и ее фрейлина, не так ли?

— Да, сэр.

— И все старания Мэлвэллета не заставят вас изменить своего мнения?

— Сэр Джеффри, милорд, меньше всего хотел бы, чтобы я стала предательницей.

— Речь идет не о предательстве, а лишь о том, можно ли вас переубедить.

— Все это бесполезно, сэр.

— Бесполезно? Тогда позвольте сказать вам, мадемуазель, что если леди Маргарет нельзя уговорить, то придется ее принудить.

— О, браво! — язвительно воскликнула Жанна.

— Я ведь могу и казнить графиню, — невозмутимо сказал Саймон. — Вам эта мысль приходила в голову, надеюсь?

— Тогда все станут вашими врагами — и навсегда, — ответила она.

— Этого я не боюсь. Если в ближайшее время я не заставлю леди Маргарет смириться, то буду вынужден принять самые строгие меры. Напомните ей: я зря ничего не говорю.

— Не сомневаюсь, — Жанна пристально взглянула на Саймона. — Только вы не убьете графиню, потому что вы англичанин, а я слышала, что англичане очень справедливы.

— В этом вы сами могли убедиться, — хмуро сказал Саймон.

— И вы воюете с женщиной?

— Да, если это необходимо.

— Очень жаль, — вздохнула Жанна.

Сеньора Маргарет сидела в окружении нескольких своих фрейлин в зале для аудиенции. Черноокий паж у ее ног играл на маленькой арфе. Маргарет полулежала в непринужденной позе, откинувшись на спинку кресла, покрытую меховой шкурой. В дальнем конце зала беседовали друг с другом несколько мужчин. Шевалье, склонившись над спинкой стула кузины, время от времени что-то шептал ей на ухо. Его болтовня докучала Маргарет, но она лишь изредка нетерпеливо и сердито передергивала плечами и хмурилась.

— Как ты холодна сегодня, милая кузина, — шептал шевалье.

— Как всегда, — резко ответила она. — Вы утомили меня, Виктор.

— Но настанет ли день, когда вы изменитесь? Или мне так никогда и не найти пути к твоему сердцу, драгоценная Маргарет?

— На расстоянии вы мне больше нравитесь, — сказала графиня.

— Это жестоко. Ах, Маргарет, если бы ты хоть раз улыбнулась мне, чего бы мы тогда не смогли только сделать, чтобы вытеснить отсюда этого английского буйвола!

Ее губы презрительно скривились.

— Я не нуждаюсь в вашей помощи, Виктор.

— Но, моя красавица, — еще тише зашептал шевалье, — ты чуть не убила его, когда я дал тебе шанс.

Графиня покраснела и нахмурилась.

— Я говорила вам, что не хотела этого.

— И не пыталась? — ехидно промурлыкал он. — Тогда почему это мой кинжал оказался на полу в большом зале?

— Уйдите, — теряя терпение, сказала Маргарет. — Я не хотела убивать его, потому что… потому что я найду более верный способ избавиться от него.

Шевалье выпрямился, язвительно улыбаясь:

— В самом деле, Марго? А я думал… Ну, да ладно! — вздохнув, он удалился.

Графиня почувствовала легкий озноб. Румянец медленно сошел с ее лица. Прислушавшись к арфе своего пажа, она ласково коснулась рукой его плеча:

— Сегодня ты играешь так прекрасно, Леон!

Паж взглянул на нее искрящимися от радости глазами:

— Да, мадам, потому что английский лорд дал мне пропуск из замка, и я смогу повидаться в городе со своим отцом.

Вдруг ее пальцы крепко сжали его плечо. Удивленный, он опять поднял глаза. Склонившееся над ним лицо мадам Маргарет сильно побледнело, и странно блестели ее глаза.

— А чтобы выйти из города не нужно пропуска? — тихо-тихо спросила она.

— Нет, мадам, потому что город сдался.

Леон удивился еще больше, слыша, как участилось ее дыхание.

— Леон, когда ты собираешься идти?

— Завтра, мадам, если вы позволите.

— И где же твой пропуск?

Леон похлопал себя по накидке:

— Я спрятал его здесь. Милорд подписал его сегодня.

— Леон, — сказала Маргарет почти шепотом, — ты любишь меня, правда?

— О, да, мадам, я готов за вас…

— Тогда приходи сейчас ко мне в комнату… со своим пропуском. И никому ни слова, хорошо?

— Да, мадам, — ответил он с готовностью, но в его глазах загорелось любопытство.

Сидевшей рядом Жанне все это показалось очень подозрительным. Еще более насторожилась она, когда Маргарет вдруг ни с того ни с сего подозвала к себе кого-то из присутствующих и, весело смеясь, принялась болтать всякий вздор. Столь же неожиданно она на полуслове встала с кресла, прикрыв глаза рукой.

— Ах, голова разболелась! Проводи меня, Жанна.

Опираясь на руку Жанны, Маргарет медленно вышла из зала. Они не обменялись ни единым словом, пока за ними не закрылись двери. Оставшись наедине с Маргарет, Жанна повернулась к ней и взяла ее за руку:

— Марго, что ты затеяла?

Пальцы Маргарет впились в запястье Жанны.

— Жанна, поклянись, что ты останешься моим другом? Клянешься?

— Но дорогая моя! Ты еще спрашиваешь?

— Этот Джеффри… — настороженный, подозрительный взгляд Маргарет не отрывался от глаз Жанны. — Ты не выдала меня ему?

— Никогда! Марго, что случилось, что тебя так тревожит, скажи мне. Что ты сказала Леону?

— Жанна, я… я… верю тебе!

— Марго! Ты же знаешь, что можешь не сомневаться во мне.

— Тогда слушай. У Леона есть пропуск, чтобы выйти из замка. Понимаешь? Теперь скажи мне, я хоть немного похожа на него? — быстро подойдя к зеркалу, Маргарет придирчиво разглядывала свое отражение. — Так. Глаза черные. Нос? У меня чуть поменьше. Губы? Слишком уж они у вас надменные, мадам! Ничего, попробуем улыбнуться. Вот, уже неплохо. Достаточно для этого Саймона. Шапку надо будет надвинуть пониже на лоб. Рост? — Маргарет выпрямилась и даже вытянулась. — Такой же, как и у Леона.

Она повернулась к Жанне, хлопнув от радости в ладоши. В глазах у нее сияло ликование.

— Жанна, как думаешь, из меня получится неплохой паж, а?

Жанна забеспокоилась еще сильней.

— Марго, что все это значит?

— Я хочу сбежать отсюда к Фернану де Туринселю. Нет, ты только послушай! Юный паж ни у кого не вызовет подозрений. Десять лье! Хорошо бы найти лошадь. А в замке все должны знать, что я больна и не встаю с постели. Я сумею дойти до Туринселя за три дня. Да, да, это я смогу. О, Жанна, только не возражай мне!

— Но, дорогая моя, это безумие! Опомнись. Для женщины все это слишком рискованно. Советую тебе — даже и не пытайся, не надо, слышишь, Марго?

— Тогда ты должна идти со мной! Как… ну, как моя сестра. Улыбнись, Жанетта! Нас ждет спасение и помощь!

— Но опасность…

— Подумаешь! А на что мой кинжал? Но если ты боишься, я не возьму тебя, пойду одна. Только ты ведь сама поклялась мне в дружбе.

— Марго, ты не сделаешь этого! — воскликнула Жанна. — Ты оденешься, как мальчик? Марго!

— Да, — рассмеялась Маргарет и приподняла юбку, открыв свои ноги.

Улыбаясь, она смотрела сначала на свои ноги, потом — на собственное отражение в зеркале.

— Думаешь, ноги слишком малы? Да? Зато длинные, а, Жаннет? И… красивые.

— Марго, — чуть не плача, сказала Жанна. — Ты все-таки сошла с ума!

— Наоборот, я еще никогда не была такой здоровой и нормальной. А вот и Леон. Входи!

Жанна, не чуя под собою ног, подошла к двери и впустила красавчика-пажа.

— Ах, милый Леон, — Маргарет протянула для поцелуя руку, — хочешь помочь мне?

— Да, мадам, конечно, но я не понимаю…

— Я все объясню тебе. Леон, поклянись, что не проговоришься о том, что я сама не сказала бы ни одной живой душе. Даже моему кузену. Клянешься?

— Клянусь, мадам.

— Милый мой мальчик! Я хочу, чтобы ты дал мне свой пропуск. Дай взглянуть на него.

Леон выполнил просьбу Маргарет, во все глаза уставясь на нее. Графиня развернула лист пергамента.

— У секретаря четкий почерк, — заметила она. — «Леон де Маргрут… — читала она, — …Согласно моему распоряжению, Саймон Бьювэллет». Боже, ну и росчерк! Леон, мне нужен твой пропуск. Завтра я сбегу из замка. Теперь ты со мной заодно.

— Но, мадам, это невозможно…

— И еще мне нужна твоя одежда — чулки, накидка… Не надо смущаться, Жаннет! Леон, принесешь мне все это тайно сегодня же вечером. Сделаешь это? Я прошу тебя о помощи!

Паж поклонился.

— Мадам, я повинуюсь вам, но, честное слово, я… в самом деле…

Маргарет прикрыла глаза:

— Я ничего не желаю слушать! Завтра, Леон, спрячься, чтобы никто не увидел тебя здесь и ничего не заподозрил. И выбери для меня одежду потемнее и попроще. И учти — шапка должна быть мне впору. А теперь ступай, милый мой мальчик, и принеси мне то, что я прошу. Ты будешь вознагражден за свои огорчения. О, когда я вернусь, ты получишь другой пропуск. Только, надеюсь, тогда он уже не будет нужен.

Изумленный паж удалился. Жанна в изнеможении опустилась в кресло.

— Марго, — нерешительно пролепетала она, хотела еще что то сказать — и не нашла слов. — Ах, Марго!

Графиня взяла перо и обмакнула его в чернила.

— Смотри, Жанна: здесь есть место, чтобы добавить «и сестра». Как думаешь, смогу я подделать этот почерк? Дай-ка мне пергамент.

Жанна принесла пергамент и стояла, наблюдая, как ее госпожа, усевшись за стол, усердно трудится над ним. Наконец, Маргарет вписала два необходимых слова и, откинувшись на спинку кресла, критически разглядывала плод трудов своих.

— Чудесно! Посыпь чернила песком, сестричка. Посмотрим, что вы скажете теперь, Саймон Бьювэллет!

— Мы пока еще не вырвались отсюда, — сухо сказала Жанна.

— Ничего, вырвемся, и скоро. Найди свою самую старую одежонку, малышка, и надень плащ с капюшоном. Эх, лучше бы я вписала «брат», и тогда мы обе сделались бы юношами.

— Не гневи Бога, — перекрестилась Жанна.

Черные глаза оживились.

— Представляю, как ужаснулся бы Мэлвэллет. О-ля-ля! По правде говоря, ты слишком мала для этой роли и слишком женщина. Зато я, — она встала и оглядела себя в зеркале с ног до головы и с головы до ног, — я тоже, конечно, немножко потоньше, чем надо, зато высокая. Я кажется, сумею превратиться и симпатичного парнишку… Входи, Леон, входи.

В комнату снова вошел паж. Покраснев от смущения, он положил на стол аккуратный сверток.

— Здесь, кажется, все, что надо, — сказал он, слегка запинаясь.

— Ах ты, мой милый мальчуган! — воскликнула Маргарет и расцеловала его в обе щеки. — Смотри — никому не выдай моей тайны. И спасибо тебе огромное, Леон!

Как только Леон ушел, Маргарет развязала сверток и тщательно рассмотрела каждый предмет со всех сторон.

— О, смотри, отличные чулки, Жаннет… А вот и шапка, накидка. Даже трусики, — она звонко расхохоталась и уронила предмет, который держала в руках. — Иди пока в мой кабинет, Жанна. Придешь, когда я позову.

Жанна медленно-медленно и как-то нерешительно вышла. Она долго сидела в тишине, прерываемой отголосками веселого смеха из кабинета графини. Наконец, Маргарет окликнула ее, и Жанна вернулась к ней.

Перед зеркалом стоял изящный, стройный юноша в короткой коричневой накидке, с кинжалом за поясом и в головном уборе, натянутом до самых глаз. Коричневые чулки облегали широко расставленные красивые длинные ноги. Маргарет важно прошлась по комнате.

— Ну как, правда здорово? Приветствую тебя, сестричка. В этой одежде я кажусь меньше, чем на самом деле, но это неважно. Жанна, не смотри ты на меня такими страшными глазами!

— Марго, ради Бога, — взмолилась Жанна. — Твои ноги!

Маргарет взглянула на свои ноги и, дурачась, слегка подпрыгнула.

— А что — отличные ножки. Смотри, какие икры. В башмаки придется что-то подложить, а то они немного велики мне, а остальном годятся. Воротник высокий, закрывает шею, это хорошо… Как ты думаешь, укоротить волосы?

— Нет! — горячо возразила Жанна. — Тысячу раз — нет!

Маргарет сняла с головы шапку, открыв темные косы, в несколько оборотов уложенные вокруг ее небольшой, красиво посаженной головы.

— Так было бы надежнее, — сказала она. — Не могу же я все время оставаться в шапке. Это может показаться подозрительным. Что сказал бы обо всем этом мой отец? Наверное: «Доводи все свои дела до конца, ничего не делай наполовину». Дай-ка мне ножницы.

— Марго, умоляю тебя, не надо! Такие чудные волосы! Я… я не могу, тут я тебе не помощница.

Графиня призадумалась.

— В самом деле, красивые волосы, — сказала она нерешительно. — Когда еще они снова отрастут!

— Ты потеряешь с ними половину своей красоты, — настойчиво отговаривала ее Жанна.

Маргарет посмотрела на Жанну долгим, внимательным взглядом.

— Ты так думаешь?

— Да, да, Марго, грех срезать такие волосы.

— Они доходят почти до колен. Ладно, может быть, я и оставлю их.

Она снова надела шапку.

— Ты узнаешь меня, Жанна? Только говори всю правду!

— С трудом, — Жанна обошла вокруг Маргарет, внимательно приглядываясь к ней. — Ты вдруг стала какая-то маленькая, я думала, ты выше.

— Я на самом деле высокая, но эта одежда укорачивает меня. Лицо, главное — лицо, Жанна.

Жанна немного отступила назад и, сощурившись, изо всех сил всматривалась в Маргарет.

— Я бы узнала тебя, конечно. Ну, может быть, не сразу, но узнала бы.

— А Саймон Бьювэллет — он узнает?

— Трудно сказать. Они называют его Острый Глаз. Правда, без твоего остроконечного головного убора, длинных кос и вуали ты не очень похожа на себя.

— Позови Элен, — сказала Маргарет. — Ей можно верить. Посмотрим, сразу ли она меня узнает.

Жанна вышла и вскоре вернулась с мадемуазель Элен де Корвонн. Маргарет стояла у огня, подбоченясь, и длинный заостренный конец ее шапки спадал ей на плечи, слегка прикрывая правую половину лица.

Мадемуазель де Корвонн мельком взглянула на нее, и Маргарет озорно подмигнула ей. Вся вспыхнув, мадемуазель де Корвонн обернулась к Жанне.

— Где мадам? — спросила она. — И что здесь делает паж?

Маргарет, важно вышагивая, подошла к Элен и положила руку ей на талию. Та отпрянула, возмущенная:

— Что за дерзость!

— Говори мне правду, только правду, — произнесла Маргарет, как заклинание.

Мадемуазель де Корвонн попятилась, прижав от изумления руки к груди.

— Мадам!

Маргарет отвесила ей поклон.

— Ну как, мой цыпленочек, правда, из меня получился неплохой паж? — спросила она.

— О Боже! — воскликнула мадемуазель де Корвонн. — Зачем это?

Когда Маргарет раскрыла ей свой замысел, глаза мадемуазель де Корвонн стали совсем круглыми. Она собралась было заохать и заахать, но не успела, потому что кто-то постучался в дверь соседней комнаты.

— Кто это? — удивилась Маргарет. — Мой кузен стучится не так. Сходи, Жаннет, узнай.

Жанна вышла, закрыв за собой дверь, а Маргарет на цыпочках подкралась к этой двери и прислушалась. Из-за двери донесся низкий звучный голос:

— Бьювэллет.

Маргарет, крадучись, вернулась на прежнее место.

— Что ему надо? — прошептала она.

Вернулась Жанна и полушепотом сообщила:

— Лорд Саймон. Я сказала ему, что ты в постели, залезай под одеяло, быстро.

— А чего он хочет?

— Кто его знает? Просто он целый день не видел тебя.

Маргарет отколола косы и улеглась в постель, натянув одеяло до самого подбородка.

— Скажи ему, что я нездорова. Нет, все-таки, зачем я ему понадобилась?

— Не знаю, — сказала Жанна, у которой на этот счет были свои подозрения, и снова вышла к Саймону.

— Можете пройти к мадам, сэр, если это необходимо. Но она велела передать вам, что нездорова.

— Очень жаль, что приходится беспокоить мадам, — ответил Саймон, — но мне надо поговорить с ней.

— Воля ваша, — пожала плечами Жанна, пропуская его в комнату графини.

Лежа в постели, Маргарет смотрела на Саймона с нескрываемым презрением.

— Мне уже и в уединении отказано, сэр? — спросила она.

Саймон, которому было немного не по себе в этом непривычном окружении, неловко поклонился ей:

— Надеюсь, вы извините меня, мадам, но я сегодня не видел вас. Я уезжаю в Саль-де-лак, где останусь на три дня, а сейчас пришел сказать, что пока меня не будет, вы должны оставаться в своих покоях и не покидать их. Простите мою невежливость, но стража будет приставлена к вашим покоям с завтрашнего дня, как только я отправлюсь в путь.

В глазах мадам Маргарет вспыхнул гнев:

— Ваша наглость переходит все границы, сэр!

— Возможно, мадам, — улыбнулся Саймон. — Ваши фрейлины могут приходить к вам, а вам отлучаться нельзя.

— Узница в собственном замке! Убирайся отсюда, лорд Бьювэллет!

Но когда Саймон ушел, она вскочила с постели возбужденная и радостная.

— Чудесно! Лучше и быть не может! Мэлвэллет будет командовать вместо него, а он не решится применить ко мне силу. Никто не заметит моего бегства. Все, кроме Элен и… и Амелии или Изабель, будут думать, что я заболела. Чудесно! Вот здорово! Мы уйдем отсюда в четыре часа утра, Жаннет, ты и я.

— Помилуй нас Бог, — вздохнула Жанна и отвела взгляд от наряда Маргарет.

По большой дороге бодро шагала с мешком за плечами и посохом в руке графиня Маргарет де Бельреми, а рядом с ней, стараясь не отставать, с трудом передвигалась мадемуазель Жанна, очень утомленная и недовольная. На кудрях Жанны был повязан платок, а сама она вся была закутана в плащ. Она тоже держала в руке посох, на который тяжело опиралась, часто спотыкаясь о камни, в отличие от своей госпожи, шедшей впереди уверенно и легко.

— Сестричка, — сказала Маргарет, — как ты думаешь, сколько лье мы уже протопали?

— Сто, — сердито буркнула Жанна.

— Нет, поменьше, пожалуй. Давай сосчитаем. Мы вышли из Бельреми в половине пятого. Скажи, Жанна, неплохо у нас получилось, да? Ни один из этих английских болванов охранников так ничего и не заподозрил. А лорд Саймон был далеко — и слава Богу! Потом мы пошли на Бальдерин. Это в двух с половиной лье от Бельреми. Туда мы пришли в восемь. Сколько времени мы просидели в трактире, где завтракали?

— Пять минут, — вздохнула Жанна.

— Ну нет, я думаю, полчаса. А правда, у меня неплохо получалось? Помнишь, как я важничала, а как поцеловала служанку, которая нам прислуживала?

Жанну слегка передернуло:

— У меня сердце чуть не выскочило из груди. Ты была ужасна, даже хуже!

Маргарет расхохоталась.

— Да что ты! Я была просто восхитительна. Этакий развязный мальчишка-паж. Ну хорошо. Потом мы отправились из Бальдерина в Разинкур. Это было в начале двенадцатого, так?

— Мой Бог, что это за деревня! А трактир!..

— А пьяный крестьянин! Влепил бы он мне затрещину, не споткнись он о мой табурет, — Маргарет весело подпрыгнула, засмеявшись. — Там мы отобедали, и я даже пила херес, — поморщилась она. — Часть этого пойла я, правда, ухитрилась незаметно вылить, — добавила она, думая уже о чем-то другом. — Там мы пробыли, по-моему, целый час. Обед был не очень… не очень хорош.

Жанна на секунду прикрыла глаза:

— О, это мясо, — простонала она.

— Да уж, — согласилась Маргарет. — Так, ладно, после этого мы пошли дальше…

— И идем, идем, идем…

— Все бы ты дурачилась, Жаннета… Пока не пришли к ручью. Здесь мы немного отдохнули. И вот теперь мы находимся… где-то, но я не знаю — где.

— А в самом деле, — где мы?

— Здесь, — уверенно сказала Маргарет, окидывая взглядом окрестности. — Я рассчитывала на ночлег в Турделоне. Это крошечная деревушка, моя бедная сестричка, и, может быть, нам придется спать в какой-нибудь конюшне. Интересно, сколько сейчас времени? Должно быть, уже больше трех.

— Давно уже больше трех. Мы уже несколько часов в пути.

— Мне так не показалось. Если бы мы шли несколько часов, то Турделон был бы уже близко. А туда пять лье, Жаннета, и значит, на следующий день мы уже будем в Туринселе.

— Значит, завтра нам идти столько же, сколько и сегодня, — приуныла Жанна.

— Да, это будет благоразумнее всего, — уверенно кивнула Маргарет. — О, Саймон Бьювэллет, ты еще пожалеешь о том дне, когда задумал покорить Маргарет де Бельреми!

— Как бы нам не пришлось пожалеть о том дне, когда ты решила бежать от Саймона Бьювэллета, — сердито проворчала Жанна. — У меня замерзли ноги, и я их натерла.

— Эх ты, глупая ты малышка! — Маргарет взяла ее за руку. — Обопрись на меня, Жаннета. Я не должна была брать тебя с собой. Это глупо и жестоко, ты не такая сильная, как я.

Жанна встряхнулась и приободрилась.

— Нет, я сильная, Марго. А где мы будем спать? В какой-нибудь битком набитой клетушке?

— Не знаю. Может быть, найдем две клетушки. По крайней мере, одну для тебя.

Жанна крепко сжала руку Маргарет.

— Марго, нам нельзя разлучаться.

Маргарет, призадумавшись, сдвинула брови.

— Посмотрим, — сказала она. — Может быть, если я скажу, что ты больна, нам отведут отдельную комнатушку, а я потом незаметно проберусь к тебе, когда никого кругом не будет. Спать на деревьях, увы, слишком холодно!

— На деревьях? — почти прокричала Жанна. — Марго!

— В такую погоду это невозможно, — успокоила ее Маргарет. — Смотри, впереди какие-то дома.

— Лачуги…

— Турделон!

— Как я хотела бы быть рядом с моим Джеффри, — вздохнула Жанна. — Даже если бы он очень рассердился на меня, — ее лицо оживилось. — Я не знаю, очень ли он страшный, когда рассердится.

Некоторое время этот вопрос — видно было по лицу Жанны — занимал ее.

— Я думаю, такое вполне возможно, — сказала она наконец и убежденно кивнула головой.

— Когда он станет твоим мужем, то наверняка будет колотить тебя, — заметила Маргарет, — потому что он англичанин.

— О, ты так думаешь? — Жанна даже зашагала бодрее. — Он может, конечно… И… Нет, мне кажется, он очень добрый и ласковый. Но очень властный. Хотела бы я знать, что он скажет, когда узнает, что меня нет в замке? — она улыбнулась, и на щеках у нее заиграли ямочки.

— А я хотела бы знать, что он скажет, когда Туринсель свалится им как снег на голову, — с ненавистью в голосе сказали Маргарет.

— Ах, нет, Марго, не надо. Убей лорда Саймона, если хочешь, но только не Джеффри!

— Не бойся, — похлопала Маргарет ее по плечу. — Твой Джеффри останется при тебе как твой пленник.

— Мне вовсе этого не хочется, — решительно возразила Жанна.

— Что? Ты предпочитаешь быть его пленницей?

— Да, — сказала Жанна.

Маргарет презрительно скривила губы:

— Пленницей английского захватчика! Мой Бог, где твоя гордость, Жанна?

— Пропала с тех пор, как я люблю Джеффри, — ответила Жанна. — Придет время, и ты это поймешь.

— Хвала Господу, что такое время до сих пор не пришло, — воскликнула Маргарет.

Между тем они подошли к какой-то небольшой деревушке и остановились перед довольно убогим трактиром. Оттуда доносились грубые мужские голоса и громкий смех. Оробевшая Жанна чуть теснее прижалась к графине:

— Марго, неужели нам придется войти туда?

— Да, придется, — решительно ответила Маргарет и глубоко вздохнула.

Она громко постучалась в дверь и крепче сжала в руке свой посох. Немного погодя дверь открылась, и перед ними предстал трактирщик в засаленном кожаном фартуке.

— Почтенный хозяин, — начала Маргарет, стараясь говорить низким, как у мужчины голосом. — Мы с сестрой идем в Жюлинколь на праздник. У вас найдется комната на ночь?

— Нет, — отрезал хозяин и собирался захлопнуть дверь, но Маргарет успела поставить на порог ногу.

— Послушайте, любезный хозяин, мой отец дал мне в дорогу немного денег, и я могу хорошо заплатить вам за ваше гостеприимство.

Хозяин, кажется, смягчился. И тут Жанна, призвав на помощь всю свою смелость, взялась за дело:

— О, мсье, не прогоняйте нас! Я очень устала и голодна, честное слово. Может, вы пустите нас переночевать хотя бы в голубятне над конюшней? — и Жанна грустно улыбнулась трактирщику.

— Ладно, входите, — проворчал он. — Но сначала покажите деньги, — добавил он, свирепо взглянув на Маргарет.

Маргарет достала золотую монету и протянула ее трактирщику. В глазах у него зажегся алчный огонек, он опустил монету в карман и кивком головы показал, чтобы новые постояльцы вошли в трактир.

Кухня оказалась очень душной из-за жары и густого, какого-то даже вязкого запаха хереса. С полдюжины мужчин вразвалку сидели за большим столом и поглощали свой нехитрый ужин. Завидев Жанну, один-другой из них гнусновато ухмыльнулись, но прочие не обратили на новых гостей никакого внимания.

Обе женщины скромненько прошмыгнули к столу и тихонько примостились за ним. Маргарет подтолкнула свою робкую спутницу к табурету в конце стола, а сама села возле нее, оказавшись между Жанной и каким-то крепко сбитым малым с кудлатой рыжей бородой. Хозяин поставил перед женщинами две деревянных тарелки с солониной и принес им немного почти несъедобного хлеба. Как ни голодна была Жанна, ей было почти невмоготу есть эту неаппетитную, плохо приготовленную солонину, и она с трудом преодолевала свое отвращение. Маргарет, не столь капризная в своих привычках, ела охотно, несмотря на то, что и ей этот ужин совсем не нравился. Один из сидящих напротив мужчин, не отрываясь, уставился на Жанну, отчего она покраснела и потупилась.

— Девчонка, однако, давится, — заметил ее мучитель. — Какая разборчивая!

— Моя сестра не совсем здорова, — быстро сказала Маргарет. — У нее нет аппетита.

— А по-моему, ужин неплохой, — проворчал хозяин. — Если он вам не нравится…

— В самом деле — неплохой, — поспешила заверить трактирщика Маргарет. — Правда, Жанна?

— Очень хороший, — ответила Жанна дрожащим голосом.

— Видать, твоя сестра привыкла к сочному мясу? — насмешливо спросил хозяин, недовольный тем, что его гостям не по нутру его кулинарное искусство.

Маргарет кивнула:

— Моя сестра в служанках у графини Маргарет де Бельреми, — смело заявила она и услышала рядом учащенное дыхание встревоженной Жанны.

В ответ раздался взрыв хохота.

— Ну и вранье! — заливался тот, что сидел напротив. — Врет и не краснеет! Нахальный юнец!

Сосед Маргарет подался вперед, чтобы получше разглядеть Жанну, у которой слегка задрожали руки.

— Так… Лицо бледное, — сказал он, — руки тоже белые. Не в поле, знать, работаешь…

— Она горничная у графини, — сказала Маргарет.

Сидевшие вокруг стола люди стали немного дружелюбнее.

— А сам ты кто, малый? — спросил кто-то у Маргарет. — Паж, небось, в такой накидке-то.

— Да, — кивнула Маргарет. — Госпожа позволила нам отлучиться на праздник в Юлинколь.

— А звать тебя как? — спросил рыжебородый.

— Леон Маргрут.

К столу подошел трактирщик:

— Говорят, в Бельреми эти проклятые англичане. Это правда? — спросил он.

— Да! — глаза Маргарет загорелись.

— И как там твоя госпожа?

— Она пленница.

— Ого-го! — человек, сидевший напротив Жанны, хлопнул себя по бокам. — Гордая графиня — пленница. Ничего себе — с ее-то норовом!

Жанна умоляюще положила свою чуть дрожавшую руку на руку Маргарет, боясь, что та вот-вот выдаст себя. Маргарет овладела собой и принужденно засмеялась.

— Ты когда-нибудь видел графиню? — спросила она.

— Видел раз. Ехала верхом со своей свитой. Гордячка, что и говорить. Сама, говорят, своих солдат водит в бой.

— Да, было однажды, — сказала Маргарет. — И они хорошо сражались.

— Верхом на коне, в доспехах! Храбрая штучка!

Кто-то отпустил непристойную шутку, и щеки Маргарет от гнева покрылись красными пятнами. Рыжебородый ухмыльнулся:

— Смотрите-ка на этого индюшонка! Уж не влюблен ли ты в свою госпожу, Леон Маргрут?

— Да!

— А она? Добрая она с тобой?

Краска сошла с лица Маргарет. Она засмеялась:

— Когда добрая, а когда злая.

Рыжебородый сочувственно кивнул:

— Да, все так, никогда не угадаешь с этими знатными дамами. Ты, видать, еще совсем молод, парень?

В одежде мальчика Маргарет казалась совсем юной, хотя на самом деле ей уже было двадцать пять лет.

— Да… н-н-н-не знаю, мне семнадцать лет, — не очень уверенно ответила она.

— А сколько твоей любезной сестрице? — спросил человек, сидевший напротив Жанны и подался вперед над столом, чтобы поближе рассмотреть ее лицо.

Жанна съежилась и сцепила пальцы рук.

— Ей восемнадцать, — ответила Маргарет. — Отодвиньтесь от нее, вы смущаете мою сестру, слышите?

— Ах ты наглец! Я смущаю ее! Это она меня смущает — такая милашка!

— Ну-ну, не надо, — проворчал рыжебородый сосед Маргарет, — девушка устала.

— Так устала, что и поцеловать ее нельзя? — оскалился мучитель Жанны и наклонился через весь стол в ее сторону.

Жанна слабо вскрикнула, но Маргарет в один миг вскочила на ноги, и в руке у нее сверкнул кинжал.

— А ну назад, ублюдок! — крикнула она.

Поднялся шум и трое мужчин, плечом к плечу, медленно двинулись на Маргарет. И тут между ними и Маргарет возникла гигантская фигура рыжебородого.

— Тихо! Сядьте, ты, Луи, и ты, Жак. Он же еще мальчишка. А ты оставь девчонку в покое, Фонар!

— Надо было научить этого нахала почтительно разговаривать со старшими, — пробурчал тот, которого рыжебородый нашил Фонаром, но тоже сел на свое место, хоть и не совсем успокоился и, уже севши, добавил: — Что-то ты уж слишком добренький нынче, Гастон!

Гастон опустил свою могучую руку на плечо Маргарет и, чуть подтолкнув, усадил ее на табурет.

— Спрячь свой кинжал, глупый щенок, пока я не отобрал его у тебя.

— Хватит! — крикнул трактирщик. — Никаких скандалов и ссор! Уходите, молодой человек, и заберите с собой свою сестру. Счастливого пути и всех вам благ!

Громадный кулачище Гастона с грохотом опустился на стол, так что подпрыгнули вверх деревянные тарелки.

— Заткнись, я сказал! — рявкнул Гастон трактирщику. — Раны Господни! Что это за свинство? Если девушка скромна, она заслуживает, чтобы с ней хорошо обращались! Я проломлю тебе башку за нее, жирный боров!

Трактирщик, невнятно что-то бормоча, отступил. Размеры Гастона убеждали его, видимо, еще лучше, чем слова. Недовольство постепенно улеглось. Немного погодя Маргарет взяла Жанну за руку и встала.

— Любезный хозяин, — сказала она трактирщику, — не покажете ли вы нам дорогу на чердак?

— У меня нет свободной комнаты. Отужинали, а теперь идите.

— Но я вам заплатил…

В маленьких глазках Гастона сверкнул недобрый огонек.

— Научить тебя хорошим манерам? — спросил он хозяина, и тот сразу же спасовал.

— Я провожу вас, провожу, — поспешно проговорил он.

— И я пойду с вами, — сказал Гастон, обращаясь к Маргарет.

В быстро сгущавшихся сумерках беспокойно семенил впереди трактирщик, возле него, высясь, как башня, широко шагал Гастон, а следом шли Маргарет и Жанна. Жанна крепко держалась за руку Маргарет. Так все вместе они дошли до конюшни. Здесь, пробормотав, что лестницу постояльцы найдут сами, трактирщик удалился. Маргарет обернулась к рыжебородому.

— Спасибо тебе, любезный господин, за помощь, — сказала она.

— Не стоит. Я подымусь с вами на чердак и запру за вами вход. Я, может, составлю вам компанию по дороге в Юлинколь. Мне все равно, куда идти.

— Это было бы неплохо, — сказала, не сумев скрыть своего беспокойства, Маргарет, — но… но…

— Вы не туда идете, верно? — напрямик спросил Гастон.

— Да… я… конечно, но…

— Не надо, я не любопытный, — сказал Гастон. — Идите себе, куда хотите, а я свободный человек, и ты мне чем-то симпатичен, парень. Только ты еще слишком молод бродить одному с сестрой по нашему царству-государству.

— Ты… ты хочешь пойти с нами? — нерешительно спросила Маргарет.

— Да, если не возражаешь. Тут вокруг хватает всякого сброда, и вас могут ограбить или даже убить. Если мы пойдем все вместе, я смогу защитить вас от них. Можешь мне поверить.

— Да, и я так думаю, — сказала Маргарет и протянула ему руку. — Может, поговорим об этом утром?

— Да, если не возражаешь.

Рука Маргарет утонула в громадной лапище гиганта.

— А теперь иди отдыхай. И заприте вход.

— Непременно, — сказала Маргарет. — Спасибо тебе, добрый человек.

Маргарет с Жанной поднялись на чердак по изъеденной червями лестнице.

— Ой, как темно! — дрожащим голоском проговорила Жанна. — Здесь, кажется, крыса.

Снизу донесся бас Гастона:

— Если девушке страшно, я принесу лампу.

— Спасибо! — сразу же откликнулась Жанна с горячей признательностью в голосе.

Было слышно, как удаляются грузные шаги. Вскоре эти шаги сталиi слышны снова, но теперь они приближались. Гастон поднялся по лестнице и принес им лампу.

— На всю ночь хватит, если держать маленький огонек, — сказал он Маргарет.

При тусклом свете они увидели в одном из углов кучу соломы.

— Вам будет мягко там, — усмехнулся Гастон и спустился по лестнице вниз, пожелав им спокойной ночи.

— И тебе тоже, — отозвалась вслед ему Маргарет и закрыла вход на чердак, надежно заперев его на засов.

— Ты правда видела крысу? — спросила она у Жанны.

— Нет, я только слышала какую-то возню, — ответила Жанна так робко и тихо, словно боялась, как бы эта самая крыса ее не услышала. — Ты возьмешь этого Гастона с нами? — спросила она после недолгой паузы.

— Не знаю. Как ты думаешь, он честный человек?

— Он огромный, — сказала Жанна, ничуть не рискуя ошибиться.

— Что верно, то верно. С виду он свирепый, но, по-моему, порядочный человек. Может быть, я возьму его до Туринселя. Надеюсь, он не грабитель, который обманывает нас, чтобы легче было потом грабить.

— Я так не думаю, — сказал Жанна и осторожно опустилась на солому. — Слава Богу, здесь мягко и чисто.

Маргарет улеглась возле нее и с наслаждением потянулась:

— Ах, как мягко! Сказать по правде, я смертельно устала!

— Это грубое мужичье, паршивая еда и крысы, — горестно вздохнула Жанна. — Хорошо, если бы Джеффри уже заметил, что нас нигде нет, — с надеждой в голосе добавила она.

— Ни за что! Ты так говоришь, как будто хочешь, чтобы он поймал нас!

— Я и правда хочу, чтобы это случилось.

Маргарет приподнялась на локтях.

— Какое малодушие! Ведь если он нас поймает, для меня это будет смерть. Ты стала предательницей, Жанна? Ведь Саймон Бьювэллет не остановится перед тем, чтобы убить меня за это.

— Я упрошу Джеффри вступиться за тебя.

— Джеффри! Бьювэллет не послушает его! Насколько я понимаю, он во всем поступает по-своему. Он главный, а Джеффри только подчиняется его приказам.

— Джеффри не слепой исполнитель, у него и своя воля есть.

— Он не такой, как Бьювэллет. Тот ни перед чем не остановится.

— А ты что-то очень интересуешься Железным Лордом, — не без ехидства заметила Жанна.

— Интересуюсь? Я ненавижу его. Не затем ли я и сбежала, чтобы призвать к себе подмогу против него?

— У меня такое предчувствие, что вся эта глупая, сумасбродная затея ни к чему не приведет. Джеффри догонит нас.

— Нет, все будет, как надо. Если кто и догонит нас, будь это сам дьявол или Бьювэллет, он опоздает! Он еще узнает, что за птица Маргарет де Бельреми.

— А когда он догонит нас, Маргарет де Бельреми узнает, что он за птица. А если это будет Джеффри…

— Ой, хватит с меня болтовни об этом Джеффри!

— А с меня твоей болтовни об этом Бьювэллете, — огрызнулась Жанна и повернулась к Маргарет спиной.

На берегу весело журчавшего по камешкам ручья, сгрудившись под чахлым голым деревцем, сидели трое путников и поглощали свою скудную полуденную трапезу. Стоял легкий морозец, земля затвердела, и все трое сидели, закутавшись в просторные плащи и тесно прижавшись друг к другу, чтобы хоть немного согреться. Посредине, жуя хлебную корку и мясо, сидели Маргарет, с одного боку от нее скорчилась Жанна, а с другого съежился Гастон.

— Сколько еще лье до Туринселя? — с набитым ртом спросила Маргарет у Гастона. — Не знаешь?

— Две, наверное, — ответил он и извлек на свет Божий бутылку вина.

— Хочешь выпить, голубка? — спросил он у Жанны. — Выпей. Согреешься.

— Откуда это у тебя? — строго спросила Маргарет, округлив глаза.

Гастон хмыкнул.

— Из запасов трактирщика. Пока он спал нонешней ночью, я у него занял немного припасов.

— Ты… ты украл это? — поразилась Жанна.

— Ну, это слишком сильно сказано.

Маргарет тем временем откупорила бутылку и немного отпила из нее.

— Украл, не украл — все равно приятно и согревает, — сказала она. — Сколько я должен тебе за вино, Гастон?

— Ничего, — улыбнулся гигант. — Держи лучше свои золотые подальше. Зачем ты идешь в Туринсель?

Маргарет медлила с ответом.

— Я… я… Хорошо. Я скажу тебе всю правду, Гастон, но…

— И правильно сделаешь. Я не выдаю чужих секретов.

Жанна потянула Маргарет за рукав.

— Нет, нет, — прошептала она. — Будь осторожней.

— А почему бы и не сказать ему? Он честный человек, я знаю. И он наш друг. Гастон, я ищу Фернана де Туринселя.

— Так я и думал, — спокойно сказал Гастон.

— Ты думал?.. Но как ты мог догадаться?

— По-моему, ты несешь послание от графини Маргарет.

Маргарет посильнее натянула свой плащ на ноги.

— Я сама и есть Маргарет де Бельреми, — сказала она.

— И это я знаю, — сказал Гастон и сделал глоток из горлышки бутылки.

— Знаешь?! — уставилась на него изумленная Маргарет. — Откуда? Нет, как ты догадался?

— Когда ты выхватила свой кинжал. Я побывал однажды в Бельреми, и мне довелось несколько раз увидеть тебя. Но маскарад хорош. Идешь просить подмоги против англичан?

— Да. Чтобы прогнать их из Бельреми. Хочешь стать моим другом?

Гастон ограничился кивком головы. В этот момент и он оказался не готов к ответу — не успел прожевать еду. Маргарет прикоснулась к его руке.

— Ты славный малый, — сказала она ласково. — Когда я вернусь в Бельреми, проси у меня, чего хочешь.

— Ба! Мне ничего не надо. Я — Гастон, и я иду, куда хочу, и делаю, что хочу.

— И у тебя нет хозяина?

— Нет. Я свободный человек. Но никто не назовет меня бродягой или мошенником.

— Хочешь, я возьму тебя к себе на службу? — спросила Маргарет. — Станешь моим телохранителем.

— Надо подумать, — ответил Гастон. — А эта девушка тебе не сестра?

— Нет, это моя лучшая подруга.

— Да, я так и думал. Мне больше сгодится, если она будет называть тебя Леоном, мадам.

— О, ради Бога. Я не «мадам» теперь, в этой одежде, — слегка покраснела Маргарет.

Гастон, однако, не смущал ее своим взглядом. Между тем они завершили свой скромный обед и продолжили путь в Туринсель, куда пришли около трех часов пополудни. Городские ворота были открыты, и никто ни о чем их не спросил, когда они входили в город. Без всяких приключений они дошли вдоль узких улочек до самого замка, стоявшего в центре города.

Подъемный мост перед замком был опущен, и по нему pacхаживали взад-вперед несколько охранников. Маргарет смело подошла и обратилась к одному из них.

— Герцог Фернан в замке? — спросила она.

Охранник слегка удивленно взглянул на нее и, подтолкнув локтем своего приятеля, расхохотался.

— Вам следовало заранее предупредить о своем прибытии, Ваше Высочество, — сказал он с наигранной торжественностью. — Тогда бы герцог Фернан непременно остался в замке.

— Его нет? — спросила Маргарет, стараясь оставаться невозмутимой.

— О, да, Ваше Высочество, его нет!

Взгляд Маргарет стал гневным.

— Для тебя же будет лучше, любезный, говорить мне чистую правду. Герцог Фернан взгреет всякого, кто посмеет дерзить мне.

Охранник расхохотался пуще прежнего.

— Правда? — спросил он. — Скажешь еще, герцог — твой лучший друг?

— Ты угадал, — ответила Маргарет. — И я спрошу о нем у входа в замок, раз ты ничего не знаешь.

Но едва она шагнула вперед, как солдат преградил ей путь.

— Ну уж нет, довольно. Что мне приказано, то я выполню. Убирайся отсюда, ты, дерзкий сопляк!

Маргарет гордо вскинула голову.

— Наглец! Ты говоришь с графиней Маргарет де Бельреми!

Солдат затрясся от хохота.

— Да ну? А я герцог Фернан де Туринсель, к вашим услугам, графиня.

— Позови своего капитана, слышишь?

— Малый не в своем уме, — сказал другой солдат и постучал себя пальцем по лбу.

— Вижу. Сейчас я вышвырну его с моста.

— Мне, что ли, проложить тебе дорогу? — обратился к Маргарет Гастон, глыбой выступая вперед.

В мгновение ока стражники направили на него свои копья.

— Попробуй! Голыми руками, может? Убирайтесь отсюда, вы — все!

Маргарет шагнула вперед, остановив своего вспыльчивого покровителя:

— Стойте, стойте!.. Скажи мне, любезный, может быть, герцог в Париже?

Один из охранников, казавшийся подобрее других, ответил ей:

— Нет, он отправился к королю Генриху, чтобы выразить ему свою преданность.

У Маргарет потемнело в глазах, однако она сразу же совладала с собой:

— Врешь!

— Потише, малый, потише. Вот уж это чистейшая правда. Мы не хотим, чтобы нашу землю разоряли. Герцог присягнул на верность английскому королю и обещал никому не помогать против англичан. Ну-ну, утешь своего друга! — последние слова относились к Жанне, которая обняла графиню.

— Ма шер, уйдем отсюда. Может, все это неправда, давай уйдем, — шептала Жанна.

Внезапно обессиленная от потрясения Маргарет покорно понизила увести себя. Гастон быстро сориентировался и, сообразив, что к чему, привел их в маленькую гостиницу неподалеку от городских ворот. В пустой комнатушке при самом входе Жаннащ опустилась перед своей госпожой на колени.

— Голубушка моя, дорогая, — тихо приговаривала она, гладя руки Маргарет, — бедная моя малютка, выше голову, не падай духом, все будет хорошо.

По щекам Маргарет катились слезы. Жанна прижала ее голому к своей груди. Гастон скромно удалился…

— Неужели все кончено, — шептала Маргарет. — Фернан — предатель. Что делать, что делать теперь?

— Не унывай, милая, мы что-нибудь придумаем. Не надо бояться! Может, может, вернешься в Бельреми и… покоришься Бьювэллету?

Маргарет содрогнулась.

— Ни за что! Ни за что, пока я жива! Вернуться назад побежденной, сломленной, униженной? Нет, только не это! Лучше и убью себя!

— Но, дорогая, что остается тебе? В конце концов в Бельреми ты будешь в безопасности, не можешь же ты бродить все время куда глаза глядят. Лорд Саймон с тобой учтив, я знаю. Смири свою гордыню, дорогая моя, и вернись. Будь благоразумной, прошу тебя.

Маргарет выпрямилась, смахнув с глаз слезы.

— Обесчестить имя, которое я ношу! Знаешь мой девиз? «Победа или смерть!» Я должна победить. О, если бы мой отец мог видеть все это? Нет, нет! Но отчего же мне так больно? Как будто утес преградил мне путь, и я теряю надежду! Клянусь, я не остановлюсь!

— Но, дорогая моя, твой отец был мужчина, а ты женщина.

— Лучше бы я была мужчиной! Он называет меня Амазонкой. Я хочу стать достойной этого имени. Надо что-то придумать! — Сорвав с себя шапку, Маргарет запустила пальцы в густую копну своих волос и села, опершись локтями о колени.

Жанна молча встала и подошла к окну. Потом Маргарет сказала:

— Жанна, может быть, наш добрый Гастон проводит тебя обратно в Бельреми? Надо будет попросить его об этом.

— Я пойду с тобой, — твердо сказала Жанна.

— Но ты сбила свои ноги, ты много не пройдешь.

— Что можешь ты, то смогу и я.

— Твое сердце в Бельреми, с Мелвэллетом.

— Мое сердце здесь, с тобой.

— Я еще много могу пройти, и должна идти как можно быстрее.

— Тогда и я пойду с тобой вместе и буду идти, пока не свалюсь.

— О, Жаннета, ты очень отважная и преданная подруга! Ты достойна лучшей госпожи, а не такой злой, как я, бешеной Амазонки. О, Боже, помоги мне! Где Гастон?

— Не знаю. Вышел куда-то. По-моему, он расстался с нами насовсем.

— Да.

Подперев голову руками, Маргарет долго сидела молча. Вдруг в маленькую комнатушку снова вошел Гастон, и сразу стало как-то тесно.

— Пора ужинать, — грубовато сказал он Жанне и указал пальцем в направлении очага, где горел огонь и варилось что-то вкусное.

Жанна пожала плечами. Гастон принял этот жест за согласние и, что-то пробурчав, уселся за стол. Тут же вошел хозяин и распорядился подать им ужин. Жанна подошла к своей госпоже и ласково положила руку ей на плечо.

— Пойдем к столу, дорогая, ужинать пора.

Маргарет встрепенулась.

— Ужин? Ах, да! Надо бы что-то съесть, я думаю. О, вернулся наш добрый Гастон! Скажи, что слышно в городе, есть новости?

— Да, стражники на мосту не врали. Это правда.

Маргарет тяжело вздохнула:

— Значит, правда. Зря я надеялась. Так, что у нас здесь? Умереть мне, если это не бекон! И свежее мясо? Отлично! Гастон, что бы мы делали без тебя?

— Не пропали бы, — улыбнулся он и принялся нарезать мясо.

Сначала Маргарет ела молча, о чем-то задумавшись и немного нахмурясь, так что казалось, что она не слышит, о чем время от времени переговаривались Жанна и Гастон. Но вдруг она сама заговорила, глядя на Гастона:

— Сколько лье до Вазинкура?

Его маленькие глазки расширились от удивления.

— Тринадцать, а то и больше. Отсюда на восток.

— А не ближе?

— Если не дальше, сеньора. И дорога туда опасная, через земли Рауля Свирепого.

— А другого пути туда нет?

— Есть. Только длиннее, шестнадцать, а, может, и двадцать лье, точно не знаю.

Маргарет погрузилась в раздумье и больше не заговорила, пока все не они встали из-за стола. Вставая, она резко отодвинула от стола свой табурет, и Жанна увидела в ее глазах решимость.

— Я должна идти в Вазинкур, — объявила Маргарет.

— Куда? — спросила Жанна.

— В Вазинкур, к де Ларошу.

— А как же Рауль? Хм… — усомнился Гастон.

— Марго, это невозможно, это бред!

— Нет! — выпятила Маргарет нижнюю губу. — Я должна идти к Арно де Ларошу. Ты знаешь, Жаннета, он сделает все, чего я ни захочу.

— Но чего он сам потребует за это? — многозначительно сказала Жанна.

Лицо Маргарет дрогнуло и снова стало неподвижным.

— Пусть требует. Я соглашусь на это. Он хороший человек.

— Ты готова поставить на карту все, только бы отомстить?

— Я хочу избавиться от английских завоевателей.

— Ты не дойдешь до Вазинкура.

— Попытаюсь. А ты, маленькая моя Жаннета, если ты вправду любишь меня, вернись в Бельреми.

— Раз ты решила идти, ничто не разлучит нас. Клянусь тебе.

Гастон поднял свою большую кружку.

— За твою удачу, сеньора! — сказал он и одним глотком выпил сразу полкружки.

— Славный ты человек, Гастон, — сказала Маргарет, и глаза ее потеплели. — Мне никогда, наверное, не вознаградить тебя так, как ты того заслуживаешь, но настанет день, когда я снова вернусь хозяйкой в Бельреми. Приходи тогда ко мне, и у тебя будет все, что я только смогу тебе дать.

— Оставь это лучше себе! — раскатисто захохотал Гастон. — Вот разные приключения — это по мне!

— Из-за меня ты не пошел туда, куда собирался. Но теперь мы расстанемся, и я не забуду тебя.

Он снова отхлебнул из своей кружки и провел по губам тыльной стороной ладони.

— Я пойду с тобой, — вдруг решительно заявил он. — На всякий случай. Хорошенькое дело — пустить тебя одну, когда вдоль дороги буянит этот зверь Рауль!

— Нет, нет, мой друг, я не могу допустить, чтобы из-за меня пролилась твоя кровь. Но я благодарна тебе, тысячу раз благодарна.

— Не бойся, тебе не придется брать грех на душу. Я сумею постоять за себя. Так что волей-неволей, я пойду с тобой.

— Мой друг, я… я… не могу взять тебя, у меня с собой… — Маргарет покраснела, — у меня не так много денег и… и…

— У меня денег хватит, а если не хватит, то добуду. Сочтемся как-нибудь в другой раз. Иду с тобой — это мое последнее слово, — сказал Гастон.

Маргарет засмеялась, и в глазах у нее запрыгали веселые искорки. Она схватила кружку и подняла ее:

— За нашу удачу!

— И за нашу храбрую сеньору, — сказал Гастон и, стоя, осушил свою кружку.

Они упрямо шли вперед через поля и леса и, чтобы помочь своим усталым ногам, распевали время от времени песни. Гастон ревел низким басом, таким гулким, как будто он исходил из какой-то бездонной пещеры. Маргарет подпевала ему сочным контральто, а Жанна — маленьким, чуть дрожащим сопрано. Путники избегали больших дорог, потому что вдоль них разбойничал Рауль Свирепый, молва о бесчинствах которого растеклась по окрестным местам, рождая все новые и новые слухи, один страшнее другого. Два дня прошло с тех пор, как трое путников вышли из Туринселя, идти становилось все труднее и труднее. Гастону приходилось порой нести Жанну на руках. Утратила свою легкость и поступь Маргарет. Она натерла ноги так, что на них появились волдыри и ссадины. Стиснув зубы, Маргарет терпеливо одолевала рытвины и кочки, и ее попутчики даже и не подозревали, как нелегко давался ей каждый шаг. Провизией на дорогу они запаслись еще в Туринселе, и теперь обходили стороной гостиницы и постоялые дворы. Первую ночь все трое провели в какой-то брошенной хозяевами лачуге, а вторую — под открытым небом, благодаря Бога за то, что ниспослал им оттепель. К утру обе женщины так продрогли, что у них зуб на зуб не попадал, зато Гастону все было нипочем. Ни усталость, ни холод не брали его. Вот так упрямо шли они и в тот день на восток, надеясь, что успеют достигнуть безопасных от Рауля Свирепого мест еще до наступления темноты.

— Скверная земля, — обронил Гастон, прерывая на полуслове пение. — Пьяные головорезы! Каков поп — таков приход. Все крушат и разоряют, когда Раулю вздумается позабавиться. Тьфу!

— Ты видел его когда-нибудь? — спросила Жанна.

— Да, один раз. Свинья в образе человека. Ублюдок с отвисшим щеками. Жаба, крыса, паук! Паразит!

— Вот как! А ты умеешь быть злым, — сказала Маргарет, внимательно всматриваясь в его мрачное лицо.

— Есть отчего.

— Так отчего, Гастон?

— Девушка! — угрюмо прорычал он. — Моя девушка! Будь он проклят, этот похотливый зверь! Чтоб его кости сгнили в аду!

— Аминь! — сказала Маргарет. — Смотрите, перед нами речушка. Мне во что бы то ни стало надо окунуть в нее ноги.

— Вода! — радостно крикнула Жанна и, прихрамывая, пошла к берегу.

Они расположились на берегу, чтобы хоть немного отдохнуть. Жанна вдруг заметила поблизости какие-то ярко-красные ягоды и, что-то напевая тихонько, пошла нарвать их. Маргарет осталась на берегу. Она улеглась на собственном плаще и, подложив руки под голову, погрузилась в полудрему.

— Какие чудесные ягоды! Смотри! — донесся до Маргарет голос Жанны.

Маргарет приподнялась на локтях и улыбалась, глядя на Жанну, которая сплела из ягод венок и надела его на свои косы. В красно-коричневом платье, в венке из ярко-красных ягод, весело смеющаяся Жанна была очаровательна и походила на лесного эльфа из детской сказки. Маргарет радостно захлопала в ладоши, аплодируя ей.

— Погоди, я и тебе принесу ягод! — крикнула Жанна и скрылась в кустарнике.

Маргарет снова впала в полудрему, убаюкиваемая приглушенным басовитым пением Гастона. Она не знала, долго ли пробыла в своем полузабытьи, когда внезапно ее вырвал из этого блаженного состояния пронзительный женский крик. Прислушавшись, она услышала еще и топот лошадиных копыт. В один миг она и Гастон были на ногах. Отчаянный крик повторился. Сомнений быть не могло — это кричала Жанна.

Гастон напролом помчался через кустарник, в котором скрылась Жанна. Маргарет бежала следом за Гастоном с кинжалом и одной руке и посохом — в другой. Продравшись сквозь кустарник, они выбежали на поляну и впереди от себя увидели людей и лошадей. Крепко сжав в руке посох с железным наконечником, Гастон ринулся туда. Обернувшись, он на бегу, тяжело дыша, бросил через плечо:

— Рауль! Охотится, дьявол!

Так, вдвоем, они и ворвались в самую гущу охотниколв — людей Рауля. Гастон успевал наносить своим посохом удары направо и налево. Приземистый человек с мучнисто-белым лицом и обвислыми щеками сидел на черной лошади, а перед ним, поперек его седла, лежала связанная Жанна. Прозвучали короткая команда приземистого всадника — и с полдюжины человек окружили Гастона, обнажив свои мечи. Кто-то из-за спины вырвал из руки Маргарет ее посох, и в тот же миг словно стальные клещи схватили ее и поволокли за собой. Она повернула голову, чтобы увидеть Гастона. Ему уже захлестнули веревкой запястья рук и лодыжки ног, и сразу несколько человек связали его.

— Жаба! — бушевал Гастон, корчась от боли и пытаясь вырваться, — жаба, паршивая жаба, чтоб тебе сдохнуть! — и плюнул Раулю в лицо.

— Покрепче свяжите его, — незлобиво промурлыкал Рауль и медленно перевел свои маленькие глазки с нависшими веками на Маргарет, которая отчаянно вырывалась из рук схватившего ее человека.

— Это не мои люди, — сказал Рауль и пристально посмотрел на Жанну. — Премиленькая мордашка. Пусть кто-нибудь из вас возьмет ее.

Он перекинул Жанну на руки человеку, лошадь которого стояла позади его собственной.

— Шпионы, наверное, из Арманьяка, — сказал Рауль и, круто развернув свою лошадь, пустил ее вперед легким галопом.

Человек, схвативший Маргарет, уложил ее лицом вниз поперек своего седла и сам взобрался верхом на лошадь.

— Лежи тихо и чтобы ни-ни у меня, слышишь, щенок! — пригрозил он Маргарет и поскакал за своим предводителем.

Они выехали через лес на открытую местность. Маргарет показалось, что они проскакали несколько миль, стараясь не отстать от Рауля. Неподалеку от нее везли Гастона. Гастон отчаянно бранился и пытался разорвать свои путы. Когда, наконец, кавалькада остановилась, тело Маргарет ныло от тряской скачки, и в тот момент, как ее сняли с седла и она очутилась на собственных ногах, у нее закружилась голова, а перед глазами поплыл легкий туман. Потом туман рассеялся, и Маргарет увидела, что находится во дворе роскошного замка Рауля. Замок этот был высокий и занимал большую площадь, с башнями на каждом углу, и стоял он на пологом склоне в открытом месте. Прошла минута, в течение которой Маргарет внимательно присматривалась ко всему, что ее окружало, а потом ее подтолкнули, приказав идти вперед, и ввели в большой зал. Здесь стоял Рауль, разглядев которого, Маргарет содрогнулась от отвращения: широченный пузатый коротышка с налитыми кровью глазками без ресниц, обвислые щеки, большущий рот, за оттопыренной нижней губой виднелись желтые зубы.

Несколько взмокших от пота и пошатывающихся от усталости мужчин втащили в зал Гастона и швырнули его на пол. Злобные глазки Рауля окинули огромное тело Гастона. Губы Рауля расползлись в усмешке, еще сильнее обнажив зубы:

— Разрежьте на нем веревки. Сдается мне, я уже видывал когда-то этого бугая.

Гастона освободили, и он сразу поднялся на ноги и двинулся в сторону Рауля, но путь ему преградили направленные на него мечи.

— Да, старый знакомый, — чуть ли не добродушно усмехнулся Рауль. — Ты, помнится, однажды уже порывался убить меня, мой славный великан. Давненько это было, много воды с тех пор утекло, а я вот помню.

— Добраться бы мне только до тебя, паршивый ты жирный паук! — рявкнул Гастон.

— Спокойно, мой великан, сейчас у тебя поубавится прыти, — кротко заверил Рауль Гастона.

Внезапно Маргарет, улучив момент, вырвалась из рук своего конвоира и подбежала к Жанне, сидевшей, скорчившись, на полу, и обняла свою подругу. Физиономия Рауля расплылась в улыбке.

— Ах, какие милые воркующие голубки, — сказал он, и Маргарет похолодела от звука его глумливо-добродушного голоса.

— Заприте-ка их вместе, этих голубков, — приказал Рауль. — Кто скажет, что я не милостив? Последняя ночь в объятии друг друга, — захихикал он, отчего его жирное тело заколыхалось, как студень. — Благодари Бога, что ты приглянулась мне, милый цыпленочек. Увы, сейчас мне не до тебя. Уберите их!

Один конвоир поднял на ноги Маргарет, схватив ее за плечи, — другой — Жанну. Их почти волоком потащили через зал и потом — вдоль какого-то длинного коридора. Коридор кончился узкими, ведущими вниз ступеньками, а завершился их путь пустой каморкой с одним единственным оконцем, больше похожим на щель, прорезанную в камнях.

— Спокойной ночи, мои красавчики, — засмеялся конвоир Маргарет и втолкнул ее в каморку, а сам со своим напарником захлопнул дверь за Жанной и Маргарет, и обе женщины услышали скрежет ключа в замочной скважине.

— Марго, — бледная и дрожащая от испуга Жанна, спотыкаясь, подошла к своей госпоже.

Маргарет обняла ее и прижала к своему плечу голову в венке из красных ягод.

— Ах, моя дорогая, что я натворила? Во что я втянула тебя! Бог забыл меня.

Жанна, всхлипнув, прильнула всем телом к Маргарет.

— Боже, какое страшное у него лицо! Он поцеловал меня. Я до сих пор чувствую на своих губах его мерзкие губы! — Жанна горько зарыдала, не в силах продолжать.

Маргарет, как могла, утешала ее, гладя по каштановым кудрям нежными, как у матери, руками.

— Джеффри найдет нас, — сказала она в отчаянии. — И Бьювэллет уже снарядил погоню за нами. Только бы они нашли нас!

— Слишком поздно, слишком поздно, — с тоскою в голосе сказала Жанна и, сорвав с головы венок из ягод, отшвырнула его от себя. — Как он отыщет нас, скажи?

— Он придет, — повторяла Маргарет, — он найдет нас.

— Ты сама не веришь в это. Разве нет?

Маргарет не отвечала, и Жанна посмотрела ей в лицо долгим тоскливым взглядом.

— Марго, где твой кинжал? Дай мне его.

Маргарет опустила голову.

— Потеряла, — сказала она, — Но я найду выход, непременно найду. Если… нас ждет… самое худшее, я скажу Раулю, кто я. Он… он не сможет тогда… причинить нам вред. Я думаю… не сможет…

— Нет, не говори ему, — схватила Жанна за руку свою госпожу. — Какая разница Свирепому, кто ты? Или… или… он за хочет обвенчаться с тобой, чтобы прибрать к своим рукам твои богатые владения. Марго, умоляю тебя, не говори ему, кто ты! Иначе мое сердце не выдержит… Не терзай меня так жестоко, Марго.

Маргарет опустилась на деревянную скамейку.

— Что они сделали с Гастоном? Его и твоя кровь на моей совести. Ах, зачем я взяла тебя с собой? Я эгоистичная, упрямая ведьма — вот я кто!

— Нет! — бросилась к ней Жанна и обняла ее. — Ты все равно не заставила бы меня разлучиться с тобой, я пошла бы за тобой хоть на край света, хоть босая! — Жанна схватила Маргарет за руку и горячо поцеловала ее. — Моя дорогая, моя милая, — приговаривала она, вся дрожа от подступающих к горлу слез.

Ночь прошла мучительно, и рассвет застал их в тревожной полудреме. Серый, мутный свет медленно вползал в их оконце и разбудил Маргарет. Она с трудом открыла глаза и обвела взглядом мрачные каменные стены вокруг себя. Маргарет уже казалась такой решительной, как раньше, но в глубине ее черных глаз еще теплился свет надежды. Она взглянула вниз, на лицо Жанны и вздрогнула от неожиданности. Жанна улыбалась во сне и что-то бессвязно бормотала. Маргарет прислушалась. Похоже, Жанна в эту минуту видела во сне своего возлюбленного. От жалости к Жанне Маргарет тихо всхлипнула. Она терпеливо ждала, пока Жанна проснется, и старалась не нарушать тишину. Но вот Жанна зашевелилась, вытянула руку и взглянула в лицо своей госпоже.

— Марго, дорогая, — пробормотала она сквозь сон и внезапно вспомнила, где находится, вскочила как ужаленная, оглядываясь по сторонам обезумевшими глазами и дрожа всем телом.

— Что это, что это? О Боже, скорее бы все это кончилось!

Маргарет встала и потянулась до хруста, стараясь вернуть свободу движений затекшим рукам и ногам.

— Нет, я не хочу терять надежду, — сказала она решительно. — Эх, был бы сейчас со мной кинжал — всадила бы я его в это поганое сердце!

— Ах! — Жанна закрыла лицо руками. — Ты не можешь этого сделать.

— Не могу? Еще как смогу! Слушай!

Жанна выпрямилась, от волнения прижав руки к груди — за дверью послышались чьи-то тяжелые шаги. Кто-то спускался по ведущей к ним каменной лестнице.

— Соберись с духом, — тихо сказала Маргарет, усаживая Жанну на скамейку. — Не показывай виду, что тебе страшно.

В замке проскрежетал ключ, и дверь открылась. Вошел солдат, принесший хлеб и вино.

— Смотрите, какой наш хозяин добрый, — сказал он и поставил свою ношу на пол. — Скоро тебя отведут к нему, голубка, — солдат слегка потрепал Жанну по щекам, загоревшимся от его прикосновений. — Тебя и твоего дружка. Желаю удачи.

Солдат ушел, и самообладание покинуло Жанну. Она вся тряслась от страха, крепко сцепив пальцы рук.

Маргарет подняла с пола вино, отпила глоток и отщипнула кусок хлеба.

— Я больше не выдержу! — крикнула Жанна.

Маргарет подошла к оконцу в стене и приподнялась на цыпочки, чтобы выглянуть наружу. Взгляду ее открылась убегающая вдаль равнина с разбросанными там и сям домами. Вздохнув, Маргарет вернулась к Жанне и села возле нее, томясь ожиданием.

Время тянулось мучительно медленно. Но вот, наконец, на лестнице снова послышались чьи-то шаги. Дверь их темницы открылась, и вошли двое мужчин, кивком головы приказавшие Маргарет и Жанне встать и следовать за ними.

— Сеньор ждет, — сказал один из них и засмеялся. — Тебе страшно, малышка? Не надо бояться. Ты нравишься сеньору, не убивайся.

— Я не могу, — прошептала Жанна и отшатнулась, но Маргарет взяла ее за руку и повела следом за собой.

Их вывели вверх по лестнице в коридор, затем они миновали еще несколько лестниц и каких-то больших комнат, пока не оказались в зале, увешанном и выстеленном шкурами диких зверей. В конце зала они увидели возвышение, на котором стоили кресло, украшенное искусной резьбой. В этом кресле сидел Рауль, разодетый в пышный красно-желтый наряд. В зале находилось несколько человек из свиты Рауля, а у дверей, через которые ввели женщин, стоял вооруженный стражник.

Рауль любезно улыбнулся своим пленницам и жестом подозвал их подойти поближе. Послышался какой-то шум, и в зал втащили Гастона. Гастон бушевал и сыпал проклятиями. Его охранники не спускали с него глаз, но Гастон еще раз плюнул в лицо Раулю.

— Заставьте его замолчать, — устало вздохнул Рауль, и один из конвоиров ударил Гастона, разбив ему губы в кровь.

— Не утихомиришься — тебе заткнут рот, — пообещал Гастону Рауль и снова повернулся к стоявшим перед ним двум пленницам, после чего долго и молча разглядывал их.

— Белая голубка дрожит от страха, — заметил он, наконец, и перевел взгляд на Маргарет и снова долго и молча разглядывал ее.

Потом он подался в своем кресле вперед, и Маргарет почувствовала, что краснеет под его испытующим взглядом. Она отчаянно пыталась справиться со своим предательским смущением и ответила своему мучителю дерзким, вызывающим взглядом. Рауль вздохнул, как бы нехотя встал с кресла, спустился с возвышенности и остановился перед Маргарет. Не сводя с нее пристального взгляда, быстро провел руками по ее напрягшемуся телу.

— А из тебя получился славный юнец, моя дорогая, — сказал он, широко улыбаясь, и тут же снял с нее шапку.

Толстые черные косы Маргарет упали ей на плечи и заструились вниз, едва не достигнув колен.

— Однако женщина из тебя еще лучше, — хмыкнул Рауль, поглаживая себя рукой по подбородку. — Твоя подруга очень хороша, но ты гораздо лучше.

Маргарет на секунду закрыла глаза, призывая на помощь всю свою смелость. Рядом с собой она слышала учащенное дыхание готовой вот-вот заплакать Жанны.

— А ты не крестьяночка, — продолжал между тем Рауль. — Что ты делала в моих владениях? По-моему, я когда-то тебя уже видел. Как тебя звать?

Маргарет стиснула зубы.

— У тебя что — нет имени? Ты какая-то знатная сеньора? Беглянка, наверное. От кого же ты бежала? Уж не от англичан ли? Я уже давно признал их власть, и англичане, может быть, много дадут за то, чтобы вернуть тебя назад, — омерзительно захихикал он, впиваясь в нее взглядом. — Ты очень красива. Пожалуй, тебе лучше всего оставаться здесь, со мной. Так как же тебя зовут?

Маргарет напряглась, как натянутая струна. Вдруг в зале раздался голос Гастона:

— Не говори ему!

Рауль обернулся, шипя от злости.

— Я назову свое имя, — спокойно сказала Маргарет, — но с одним условием.

— Я не стану торговаться, — улыбнулся Рауль. — Можешьговорить.

— Не верь ему! — крикнул Гастон. — Он все равно обманет тебя!

— Не надо никаких условий!

— Она отвергает любые условия, — как бы даже удивившись этому, сказал Рауль и взял Маргарет рукой за подбородок. — Подумай хорошенько, славный мой цыпленочек. У меня есть средства заставить тебя заговорить. Огонь, петля, меч…

— Я не боюсь смерти!

— Смерти! — снова захихикал Рауль. — Ну зачем же так сразу, моя красавица? Хватит веревки на твоих запястьях и немножко огня между пальчиками… Будь умницей, моя сладкая, неужели тебе приятно будет видеть, как твоя подруга медленно умирает у тебя на глазах? Медленно-медленно…

Маргарет вдруг решилась:

— Если я скажу вам, кто я, то обещайте, что отпустите моих друзей отсюда, не сделав им ничего плохого.

— Посмотрим, — улыбнулся Рауль. — Твой друг, этот негодник, как-то пытался меня убить. Ну, ладно. Теперь моя очередь. А что до девчонки, — он пожал плечами, — то ты отбила у меня охоту к ней, пусть уходит.

— Ах нет, — бросилась Жанна к Маргарет. — Только не это, Марго!

Маргарет мягко отстранила Жанну от себя.

— Я графиня Маргарет де Бельреми, сеньор Рауль, — сказала она.

Рауль лишь кивнул, ничем не выказав удивления.

— Бельреми, ага! Теперь я смогу свести давние-давние счеты с вашим графством. По-моему, я нашел верный путь. Надеюсь, гордость обитателей твоих владений не пострадает, если они узнают, что ты стала моей добычей! А, может быть, мне обвенчаться с тобой?.. Тебе такая перспектива, наверное, не очень улыбается? Твои владения у моих ног и твоя красота в моих руках? Превосходная мысль, по-моему…

— Мои владения захватили англичане! — вспыхнула Маргарет.

— Правда? Тогда я буду держать тебя здесь, сколько сам захочу. Мне это быстро надоест, но у тебя строптивый нрав, и было бы забавно приручить тебя. Пройдет не так уж много времени, как ты станешь послушна мне, Маргарет де Бельреми.

Содрогнувшись от отвращения, Маргарет молниеносно ударила Рауля по улыбающемуся лицу своим маленьким, но крепким кулачком. Конвоиры, как клещи, схватили ее за руки. Тяжело дыша, Маргарет с ненавистью вперилась в Рауля, а он и ответ глумливо и зловеще улыбался.

— Больше ты так не сделаешь, — сказал он, легонько ударяя ее по щеке. — Пока удар за удар, а в следующий раз будет поцелуй.

Злая усмешка застыла на лице Маргарет и ненависть зажглась в ее глазах:

— Жалкий паук! Урод несчастный!

Гримаса перекосила его лицо, так что обнажились красные десны, и Маргарет поняла, что задела самое больное его место.

— Мерзкий карлик, — торжествующе расхохоталась она, стараясь не выдать своей настороженности оттого, что он снова подошел к ней вплотную.

— Отпусти ее, — сказал он конвоиру и схватил Maргарет своими длинными руками, сильно прижав к своему жирному телу. — Пусть карлик, но сильный, слышишь, Маргарет де Бельреми? Паук, который ловит глупых мотыльков в свои сети.

И Рауль поцеловал ее. Она отчаянно отбивалась, чтобы высвободиться из его рук.

— Не трепыхайся ты, глупый маленький мотылек, — сказал он и поцеловал ее еще раз.

Саймон выехал из Бельреми в полдень того дня, когда графиня Маргарет сбежала. Он выставил бдительную охрану вокруг ее «клетки», не подозревая, что птичка уже упорхнула. Отправляясь в Саль-де-лак, он не имел ни малейшего представления о том, как ловко его обманули. Джеффри остался в замке вместо Саймона, и на него навалилось немало дел, отчего у него не нашлось времени в день отъезда Саймона увидеться с мадемуазель Жанной. Но на второй день он заметил, что она ни разу не вышла из покоев графини Маргарет и не встретилась ему, когда он оказался в непосредственной близости от нее — в передней комнате покоев графини. Поскольку Джеффри попал туда, инспектируя замок, он счел такое отношение к себе недостаточно уважительным и даже несколько оскорбительным. В покоях графини Джеффри застал других ее фрейлин, занятых, как обычно, пустой болтовней и своим вечным рукоделием. Одна из них, мадемуазель Элен, молодая женщина с грустными глазами, пользующаяся особым расположением и доверием графини, вышла навстречу Джеффри и приветствовала его реверансом.

— Как здоровье мадам Маргарет? — вежливо осведомился Джеффри.

— Монсеньор желает поговорить с графиней? — спросила мадемуазель Элен. — У мадам сильная головная боль, но она, несомненно…

— Нет-нет, — поспешно возразил Джеффри, — я вовсе не собираюсь беспокоить миледи. — И, помедлив секунду-другую, добавил:

— А мадемуазель Жанна у мадам?

Фрейлины обменялись мимолетными, но такими многозначительными взглядами, и кто-то тихонько хихикнул.

— Да, монсеньор, — ответила мадемуазель Элен.

Джеффри удалился, постеснявшись сказать, что хотел бы видеть Жанну. На следующий день у него также не возникли подозрений, даже самых пустячных. Ему опять доложили, чтои графиня до сих пор больна и не может отпустить от себя Жанну. Джеффри ретировался в некотором недоумении и на всякий случай подробно рассказал обо всем стражу. Ответы стражников его успокоили, тем более что все они были людьми Бьювэллета, известными своей надежностью и честностью. И все-таки возникшие у него подозрения после этого полностью не улеглись. Тогда Джеффри решил, хоть выполнение подобной задачи и было ему весьма неприятно, увидеть графиню, когда он снова войдет вечером в ее апартаменты, независимо от того, в постели сеньора Маргарет или нет. Саймон — в этом Джеффри был уверен — без всяких угрызений совести вошел бы в спальню графини, но Джеффри не был столь бесцеремонен, и его рыцарскому духу претило столь неучтивое поведение.

Джеффри только что отобедал и едва успел встать из-за стола, когда вдруг, совершенно неожиданно, появился Саймон. Было около трех часов пополудня.

— Как? — воскликнул Джеффри. — Я не надеялся увидеть тебя раньше, чем завтра.

Саймон бросил шапку на стул:

— Пришлось ускорить возвращение, быстрее решив все дела в Саль-де-лаке. Кое-что заставило меня вернуться раньше, чем я предполагал. Не знаю, как это объяснить, но то ли я слишком глуп, то ли мой инстинкт вовремя предупредил меня об опасности… Здесь ничего не случилось?

— Ничего. Кажется, ничего.

Нависшие брови Саймона вдруг сошлись на переносице.

— Ты уверен? — спросил он.

Вопрос прозвучал так тревожно, что Джеффри немного смутился и принужденно засмеялся, скрывая некоторую растерянность.

— Видишь ли, Саймон, сегодня я с утра ощущал какое-то беспокойство, но, думаю, мои опасения и подозрения не имеют под собой никаких оснований.

— А что сеньора Маргарет?

— Я не видел ее, — вынужден был признаться Джеффри. — Но мимо твоих стражников она не проходила, это я точно знаю, И на глаза им не попадалась. Ее фрейлины говорят, что у нее болит голова и она никуда не выходит из своей спальни. Это все, что я могу сказать, немного, по правде говоря. Жанну я тоже не видел.

Саймон сбросил с себя плащ.

— Пойдем со мной, — сказал он Джеффри и направился к лестнице, ведущей в покои графини Маргарет.

Они поднялись в ее апартаменты. Строгие охранники салютовали им оружием, но Саймон не остановился и ни о чем не спросил их. Он сразу постучал в двери зала для приемов. Им открыла мадемуазель Элен, которая — при всем ее хладнокровии — изменилась в лице, увидев Саймона, и поспешила отвести глаза в сторону. Саймону хватило этого, чтобы понять, что мадемуазель Элен встревожена чем-то.

— Леди Маргарет в постели? — спросил он.

— Да, милорд, — ответила мадемуазель Элен.

— Кто при ней?

— У нее мучительные головные боли, милорд. Она нуждается в полном покое.

— Я ненадолго к миледи. Ее должен осмотреть врач, — сказал Саймон, входя в зал и быстро оглядевшись вокруг.

Большинство фрейлин вели себя как ни в чем не бывало, оттого, что ничего не знали. Но у мадемуазель Амелии слегка побелели губы. От Саймона это не укрылось. Не говоря ни слова, он подошел к двери, которая вела в спальню сеньоры Маргарет.

За спиной у Саймона возник легкий переполох и зашуршали юбки. Мадемуазель Элен успела встать между дверью и Саймоном, оставаясь довольно спокойной, но лишь чуть побледнев.

— Милорд, это вторжение, — сказала она. — Нельзя беспокоить мадам таким образом.

— Мадемуазель, — резко ответил ей Саймон, — ваше лицо выдает вас. Отойдите от двери.

Однако мадемуазель Элен не отошла, а прижалась к двери и широко расставила руки, защищая дверь спальни графини от Саймона.

— Мне приказано никого не впускать, милорд.

Саймон опустил свою тяжелую руку ей на плечо:

— Ваша преданность графине, мадемуазель, заслуживает похвалы, но не пытайтесь одурачить меня. Или вы тотчас отойдете от двери, или мне придется отодвинуть вас.

Мадемуазель Элен без труда прочла в его глазах готовность выполнить это обещание.

— Уберите руку с моего плеча, — ледяным тоном сказала оная, отходя от двери и давая Саймону дорогу.

Саймон вошел в спальню графини, бросил вокруг быстрый взгляд и вышел обратно в переднюю.

— Да, мадам больна, — сказал он мрачно.

Со всех сторона на Саймона смотрели изумленные лица, но мадемуазель Элен, оставаясь гордой и непреклонной, лишь слегка потупила взор, а Амелия вся сморщилась в своем кресле. Саймон сразу же безошибочно взял в оборот обеих женщин.

— Вы, мадемуазель, и вы — следуйте за мной, — сказал он, и у Амелии от его слов застучали зубы.

Она уныло, как обреченная, поплелась следом за ним, а мадемуазель Элен шла рядом с Саймоном, не теряя достоинства. Замыкал шествие изумленный Джеффри.

Саймон привел их в зал, где он обычно занимался делами, и сел за стол с видом вершителя правосудия, не предложив женщинам сесть.

— Мадемуазель Амелия, отвечайте мне всю правду. Когда и как леди Маргарет тайно покинула свою комнату?

Амелия всхлипнула и прижалась к мадемуазель Элен.

— Я не… не… з-з-знаю… Не мм-могу с-с-сказать…

Голос Саймона зазвучал резче:

— Мадемуазель, для вас же лучше ответить на мой вопрос немедленно, ради вашей же собственной свободы, — предупредил он Амелию. — Мадам Маргарет бежала с мадемуазель Жанной. Это я знаю. Случилось это во время моего отсутствия. Не будь у графини пропуска, она не смогла бы выйти из замка. Одно из двух: или пропуск у нее был, или она прячется где-то и замке.

— Я ничего не знаю… Не спрашивайте меня. О, Элен, помоги мне!

Мадемуазель Элен шагнула вперед:

— Она ничего не знает, милор’. Вы напрасно запугивали Амелию. А если бы даже она что-то и знала, фрейлины мадам Маргарет не предадут свою госпожу.

— Они уже предали ее, если только она за пределами Бельреми, — сказал Саймон. — Глупо было бы уверять меня, что вам невдомек, какие опасности подстерегают двух женщин, бредущих по дорогам этой страны.

Какие-то непривычные нотки в голосе Саймона заставили Джеффри пристально взглянуть на него. Саймон не то не заметил этого, не то не обратил на это внимания.

— Я знаю, какие опасности грозят мадам Маргарет, если я выдам ее и она попадет в ваши руки, — храбро ответила мадемуазель Элен.

— Вы думаете, я стану мстить женщине? — усмехнулся Саймон. — Вы не знаете Бьювэллета. Теперь говорите, потому что — клянусь Святым Распятием — если надо будет, я заставлю тебя сказать все, что ты знаешь, под пыткой.

— И вы еще говорите, что не способны мстить женщине?

— Это не месть, мадемуазель, это средство, которое я вынужден буду применить.

— Так знайте же, сэр, что моя госпожа там, где вы уже не властны над ней.

— В таком случае она мертва, — возразил Саймон и снова повернулся к Амелии. — Мадемуазель, не хватало здесь только ваших слез. Но если вы не будете мне отвечать, вам придется плакать кровавыми слезами.

Амелия пронзительно вскрикнула и начала молить Саймона о пощаде. Саймон поднял вверх руку:

— Слушайте, вы обе. Клянусь ранами Господними, что никакого вреда, никакой несправедливости мадам Маргарет от меня не претерпит. Теперь говорите.

— Я боюсь, не могу, о, пощадите…

Саймон встал:

— Тогда следуйте за мной, мадемуазель.

— Ах, нет, нет, я скажу. Умоляю, выслушайте меня. Я скажу всю правду, — зарыдала Амелия и упала бы на колени, если бы Джеффри не подхватил ее и не усадил бы заботливо в кресло.

Саймон снова сел:

— Тем лучше для вас, мадемуазель. Когда сбежала мадам Маргарет?

— В тот день, когда вы… вы… уехали в Саль-де-лак. Немного раньше… утром, очень рано.

Глаза Саймона угрожающе сузились.

— Я был еще в замке?

— Да, о, да! Я… ох, Боже, помоги мне!

— Каким образом графине удалось обмануть стражу за пределами замка?

— Это Леон, его пропуск. Она… О, Элен, Элен!

— Леон? Паж? Да, помню. Как ухитрилась она пройти по его пропуску?

— Она переоделась пажем. Леон дал графине свою одежду, а мадам вписала в пропуск «и сестра». И Жанна ушла с ней.

Джеффри тихо присвистнул от восхищения.

— Вот так Амазонка, — усмехнулся он.

— Куда они пошли?

— В Туринсель, чтобы… позвать герцога Фернана на помощь… против вас…

Саймон улыбнулся:

— Тогда графиня зря старалась. Туринсель капитулировал. Куда бы могла пойти графиня из Туринселя?

— Не знаю, честное слово, не знаю.

С минуту Саймон молчал, хмурясь, затем встал.

— Можете идти. И мадемуазель Элен тоже.

Мадемуазель Элен, однако, задержалась:

— Милор’, что вы собираетесь делать?

— Отправлюсь за ними в погоню и верну сюда этих глупых девчонок. Как могли вы отпустить их? Одному Богу известно, что может случиться с ними, — подождав, пока женщины уйдут, он обратился к Джеффри. — Пришли ко мне Сантоя и пятерых из моих людей. Передай им, чтобы вооружились и седлали коней. По два коня на каждого.

— Саймон, ты думаешь, опасность так велика?

В ответ раздался короткий и горький смех Саймона.

— Я опасаюсь самого худшего. Когда я ехал через эту страну, то своими глазами видел, как туго она набита всяким сбродом и головорезами.

Джеффри заметно побледнел:

— О Боже! Жанна… Саймон, я отправлюсь с тобой искать их. Это мой долг.

— Как хочешь. Надень свой панцирь. Пришли ко мне Алана, он останется за меня. Шевалье здесь?

— Да. Я думаю, он ни о чем не знает, — ответил Джеффри, уже почти бегом покидая зал.

Через час они выехали из Бельреми плотным строем с зеленым и черным султанами во главе и направились в Туринсель. К вечеру они прискакали туда, и Саймон сразу же направился к замку, где ему сказали, что герцог Фернан де Туринсель отсутствует. Капитан стражников вышел навстречу Саймону и, с интересом глядя ему в лицо — потому что слава обладателя этого имени уже распространилась по всей Франции, — выразил готовность выслушать Саймона самым внимательным образом.

— Скажите мне, — обратился к нему Саймон, — не приходил ли недавно сюда, к замку, паж со своей сестрой и не требовал ли этот паж, чтобы его пропустили к герцогу Фернану де Туринселю?

— Возможно, такое и было, точно не знаю. Надо спросить моих людей.

— Вы можете позвать их, сэр? Этот паж был не кто иной, как моя пленница графиня Маргарет де Бельреми.

У капитана от удивления чуть округлились глаза.

— О Боже! Не угодно ли вам сопровождать меня, милор’?

Саймон вместе с капитаном пришел в помещение для стражников, и те сразу же выстроились перед ним.

— Приходил ли сюда не так давно паж с сестрой? — спросил капитан. — Паж хотел видеть нашего герцога.

Стражник, который не пустил Маргарет к замку, сделал шаг вперед:

— Да, господин капитан, приходил один малый, странный какой-то, сказал, что он графиня де Бельреми. С ним еще женщина была, молодая совсем, и какой-то здоровенный детина, он еще хотел силой прорваться, да мы их не пропустили.

— Мужчина? — спросил стражника Саймон. — Вы уверены?

— Да, сэр, огромный такой, с рыжей бородой.

Саймон нахмурился.

— Кто бы это мог быть? — обратился он к Джеффри. — Не знаешь?

Джеффри отрицательно покачал головой:

— Нет. Скажи мне, любезный, как выглядел этот паж?

— Ну, как? Красивый малый, сэр, черноглазый такой, ну, и… норовистый.

— Это она, можно не сомневаться, — сказал Джеффри. — А вы не видели, какой дорогой они ушли отсюда?

— Нет, сэр. Я как-то не подумал об этом и не посмотрел…

— Так, все ясно, — сказал Саймон. — Господин капитан, благодарю вас за вашу любезность. Того, что я услышал, достаточно.

— Милор’ Бьювэллет, очень сожалею, но больше мы, кажется, ничего не сумеем вам сказать. Хотя нет, постойте! В котором часу приходил паж?

Стражник взглянул на своих приятелей — других стражников:

— По-моему, было уже довольно поздно, сэр, часов около четырех, но ручаться не могу.

— В таком случае они остались на ночь в Туринселе, — сказал Саймон. — Ваш слуга, сэр, — обратился он к капитану. — Идем, Джеффри.

И они удалились из караульного помещения в сопровождении капитана.

— Милор’, будь здесь наш герцог, он приказал бы мне сделать для вас все возможное…

— Благодарю вас. Мне осталось только проверить здесь все трактиры и постоялые дворы, а с этим я без труда справлюсь и сам.

— Их здесь шесть, милор’. Вы позволите дать вам проводника?

Саймон остановился:

— Вы очень любезны, сэр. Если вам угодно, сделайте это.

Проводник явился сразу, и в наступающей темноте кавалькада тронулась в путь.

— Все ясно, — сказал Джеффри. — Они скорее всего в Туринселе. Где им еще быть?

— Мадам Маргарет слишком упряма и не отступится так легко от того, что задумала, — сказал Саймон. — Здесь не вышло — еще куда-нибудь пойдет. Чумы на нее нет!

Неприметный трактир у городских ворот был четвертым по счету на пути их поисков. Джеффри был уже весьма встревожен безрезультатностью расспросов в трех предыдущих трактирах. Хозяин четвертого не торопился выкладывать свои сведения и поначалу ходил вокруг да около, но когда Джеффри бросил ему золотой, язык трактирщика развязался. Оказалось даже, что этот почтенный человек не прочь подслушать за дверью и для пользы дела, конечно, — заглянуть в замочную скважину.

— Ночью они были здесь, сэр, вот в этой комнате, я сам принес им сюда ужин. Этот бородач, что был с ними, сидел сгорбившись. Похоже, очень уж он устал, а, может, заболел. Чисто случайно я… услышал, что они собрались идти в Вазинкур. Этот рыжебородый верзила очень уж громогласный, так вот, с вашего позволения, сэр, я слышал, как он назвал имя Рауля Свирепого. Он предупреждал женщин, что идти через земли Рауля опасно, и это чистая правда, сэр, потому что этот Рауль сущий дьявол. Я думаю… думаю, они собирались идти через его владения, потому что короче пути в Вазинкур нет.

— Рауль! — Джеффри схватил Саймона за руку. — Помнишь? Тот коротышка с красными глазками. Бедная Жанна! Саймон, надо немедленно отправляться туда, за ними! О, моя бедная Жанна!

— Жанна? Она не такая красивая, как Маргарет. Когда Рауль увидит графиню, то… О Господи, можно ли быть безрассуднее?

Он уже готов был выйти из гостиницы к своим людям, оставшимся при лошадях, когда к нему обратился проводник:

— Сэр, было бы неразумно отправиться во владения Рауля Свирепого глядя на ночь. Да и что можно сделать ночью? Оставайтесь лучше здесь до утра, сэр.

Саймон остановился:

— Да, пожалуй…

— Саймон, не будем терять времени даром! — настаивал Джеффри.

— Нет, наш проводник прав: ночью нам ничего путного не сделать. Заплати ему, Джеффри.

За ужином они обсудили сложившуюся ситуацию. Джеффри горячился, Саймон же сохранял спокойствие.

— Если Рауль схватил их и держит у себя, то не причинит им никакого вреда. Ему гораздо выгоднее передать их мне, сначала как следует поторговавшись. Он не захочет раздражать нас и испытывать наше терпение. Помнишь, не успели мы высадиться здесь, как он уже пришел сдаваться. Тьфу!

— Ты многого не знаешь! — возразил Джеффри. — Я всякого наслышался об этом выродке. Неспроста его зовут Свирепым, а до женщин эта скотина охоча — дальше некуда!

— Если ему вздумается поразвлечься с этими женщинами… — Саймон не договорил, но Джеффри прочитал мысль Саймона в его сверкнувших глазах. — Сначала мы поедем в его замок. Если там их нет, прочешем всю местность вокруг. Может быть, им удалось пройти через владения Рауля без приключений. И все-таки что-то подсказывает мне — они в опасности. И что за рыжебородый великан с ними?

— Какой-нибудь мошенник.

— Но он ушел с ними отсюда. Скорее всего, он вовсе не собирался их грабить, а то мог бы сделать это и здесь. Мадам Маргарет, мне кажется, умеет внушить мужчинам желание быть преданными и служить ей. Дай Бог, чтобы хоть это было так.

— Ты что-то очень уж беспокоишься за мадам Маргарет, — заметил Джеффри, однако он был слишком встревожен, чтобы подшучивать над Саймоном.

— Я отвечаю за нее перед королем, — сказал Саймон, как поставил точку над «и».

На следующий день они прискакали во владения Рауля, но им не удалось разузнать ничего нового, хотя Саймон был доверенным представителем короля Генриха и имел при себе документ, подтверждавший это и внушавший людям боязливое почтение к нему. Ни Саймон, ни Джеффри еще не могли знать, что ведомые Гастоном беглянки тщательно избегали больших дорог и оттого никому не попадались на глаза, да и сами владения Рауля были достаточно велики. Следы беглянок, казалось, окончательно затерялись, и Саймон уклонился к северу, оставив в стороне дороги, ведущие на Вазинкур, и приближаясь к замку Рауля.

— Если он не схватил их, то окажет мне помощь, — сказал Саймон Джеффри. — Пока мы скакали бы в Вазинкур, Рауль мог бы прочесать свои собственные владения. Он не осмелится отказать мне, потому что дорожит своим спокойствием. Вспомни, как он вел себя, когда прибыл свидетельствовать свою преданность нашему королю.

— Именно поэтому я и не стал бы верить ему.

— В этом я могу ему верить, потому что он труслив и согласился бы продать душу дьяволу, только бы быть подальше от короля Генриха и не навлечь на себя его гнева.

Замок Рауля находился в нескольких милях пути на север. Дорога туда вела такая скверная, что Саймон с Джеффри достигли ли замка лишь к пяти часам вечера. При появлении их отряда в замке возникла небольшая суматоха, и раболепный управляющий сообщил прибывшим всадникам, что хозяин отправился из замка на охоту, где проведет целую неделю, и что охотничий замок сеньора Рауля находится южнее.

С уст Джеффри сорвалось проклятие, оттого что они с Саймоном напрасно потеряли целый день, добираясь сюда. Надвигалась буря, и на обратном пути она вскоре обрушилась на их головы с такой свирепой силой, что Саймон был принужден искать ночлега в первой же деревушке, случившейся на их пути.

На следующее утро они встали с первыми петухами и продолжили свой путь уже при хорошей, ясной погоде, сменившей вчерашнее ненастье. Вскоре после восьми кавалькада уже выехала на дорогу, ведшую в Вазинкур. У встречного крестьянина они узнали, как добраться до охотничьего замка Рауля, и поспешили туда напрямик через лес, тянувшийся по одну сторону вдоль дороги.

Выбирая путь, Саймон и Джеффри углубились в лес по тем самым тропинкам, которыми днем раньше прошла Маргарет со своими спутниками. Всадникам мешали низко свисающие ветки деревьев. Ехать приходилось шагом.

Саймон внезапно вскрикнул и остановил своего коня. Джеффри проследил за взглядом Саймона. На берегу небольшой речушки валялся плащ, намокший после вчерашнего ливня. Джеффри и Саймон подъехали к этому плащу и спешились. Саймон поднял плащ и встряхнул его. Судя по длине, это был плащ рослого мальчика, и сшит он был из простого, но дорогого материала. Саймон внимательно осмотрелся кругом. Что-то заметив, он быстро зашагал в сторону растущего неподалеку кустарника, того самого, через который бежали Гастон и Маргарет на помощь Жанне.

— Это не буря, — сказал Саймон и показал на сломанные и примятые кусты. — Здесь шел напролом кто-то крупный и грузный. Не тот ли самый рыжебородый? Ведь говорили нам с тобой, что это великан.

— Вперед, вперед! — хрипло сказал Джеффри и углубился в кустарник.

Саймон последовал за ним, и они вышли туда, где Рауль схватил Жанну. Оба сразу же спустились на эту лужайку и увидели кинжал, который потеряла Маргарет. Саймон нагнулся и поднял его.

— Здесь была схватка. Смотри — следы оставлены копытами! — он показал на вытоптанную копытами лошадей землю, и Джеффри увидел, как играют желваки на щеках Саймона.

— Похоже, отправились на охоту и наткнулись на них. На двух женщин. Чем не добыча? Клянусь Богом, если хоть одна из них пострадает, он горько пожалеет об этом! Идем!

— Саймон, подумать только, Жанна в лапах у этого дьявола! Ах, глупая, маленькая Жанна!

Оба они быстро вернулись к своему отряду. Из леса отряд Саймона и Джеффри выехал на открытую местность. Неровная, ухабистая дорога незаметно перешла в подъездной путь к дворцу, и всадники слегка пришпорили лошадей.

— Предупреждаю тебя, Джеффри, сказал Саймон, — не теряй головы. Рауль отдаст нам своих пленниц, но нас всего восемь против его сотни или сколько их там, и мы должны действовать осмотрительно. Я пойду во дворец как посланник от короля Генриха. Это облегчит нашу задачу.

— Если он обидит Жанну…

— Если он узнает, что паж не кто иной, как Маргарет де Бельреми, он захочет скорее всего выгодно сплавить ее нам и будет торговаться, мне кажется. Не так он глуп, чтобы причинить им вред.

Джеффри ничего не ответил, но по его лицу с плотно сжатыми губами было видно, что слова Саймона его не убедили. Вдали между тем показался охотничий дворец. Кавалькада чуть ускорила свой бег и через несколько минут была у цели. Саймон обернулся к Уолтеру Сантою:

— Уолтер, сэр Джеффри и я пойдем во дворец вдвоем. Вы оставайтесь здесь и держите коней наготове, ждите нас и никуда отсюда не двигайтесь до нашего появления. Нам ничто не грозит, потому что я иду туда как посланник короля.

Он спешился, Джеффри последовал за ним, и вот они вместе у парадного входа во дворец, громким стуком извещая о своем появлении. Слуга открыл им и попятился, увидев перед собой двух рыцарей в панцирях и при оружии. Саймон показал документ — полномочия королевского представителя.

— Я Саймон Бьювэллет, прибыл в вашему сеньору с посланием от короля Генриха.

— Лорд Саймон Бьювэллет, — сказал слуга, загораживая собой вход, — мой сеньор занят. Сомневаюсь, чтобы он…

— Задерживать королевского посланника? Да как ты смеешь, негодяй? — взорвался Саймон. — Немедленно веди нас к Раулю!

Весьма обеспокоенный тем, что его господин не предупредил ни его, ни охрану о прибытии королевского посланника, слуга впустил Саймона и Джеффри и позвал управляющего, который постарался успокоить разгневанного представителя в золотом панцире. Пятясь перед Саймоном и сгибаясь в учтивом поклоне, управляющий повел его по лестнице, ведущей в зал, где находился Рауль.

Когда Рауль еще раз прижал свои вялые, отвислые губы к губам Маргарет, она попыталась вырваться из его рук, царапаясь, как разъяренная тигрица. Жанна, ускользнув от своих конвоиров, подскочила к ней на помощь, но тут же была схвачена снова, успев лишь один раз ударить Рауля по мерзкой ухмыляющейся роже. Маргарет выбивалась из сил и была близка и отчаянию.

— Голубка и вправду строптивая, — промурлыкал Рауль. — Вот и хорошо. Мне так даже больше нравится.

В этот миг широко раскрылись двери зала, вошел управляющий и громогласно объявил о прибытии лорда Саймона Бьювэллета с посланием от короля Генриха Английского. В дверях стояли два рыцаря: один в золотом панцире, с зеленым султаном на шлеме, второй — с черным султаном и в стальном панцире.

Рауль, чертыхнувшись про себя, выпустил из своих цепких рук Маргарет, так оттолкнув ее от себя, что она едва не упала на пол. Ничего хуже быть не могло, чем появление этих англичан, и Рауль в эти мгновения лихорадочно придумывал правдоподобное объяснение тому, что предстало глазам непрошеных гостей, чтобы — не дай Бог — не вызвать неудовольствия этот дьявола Бьювэллета.

Но он так ничего и не успел придумать. То, что Саймон увидел, взбесило его. Маргарет, изящная, стройная, прекрасная Маргарет, отчаянно вырывающаяся из лап безобразного, мерзкого монстра! Ярость волной захлестнула Саймона и впервые за всю жизнь осмотрительность покинула его. Саймон устремился к Раулю.

— Пес! — крикнул Саймон, схватив Рауля за горло, и пригнул его книзу через свое колено. — Подохни, пес! — еще раз крикнул он и вонзил в ключицу Рауля кинжал Маргарет, который он так и держал в своей руке с тех пор, как нашел его.

Все это длилось какие-то секунды, но люди Рауля бросились на Саймона, едва лишь он поразил их господина кинжалом. Саймон распрямился над телом Рауля и выхватил свой меч из ножен.

Ошеломленный таким неожиданным поворотом событий Джеффри, придя в себя, теперь наверстывал упущенное время. Быстро втащив управляющего в зал и плотно закрыв за ним двери, чтобы тот не мог поднять тревогу, Джеффри с тылу напал на противников Саймона, круша их мечом.

Двое конвоиров Гастона в возникшей суматохе не уследили за своим пленником, чем он сразу же и воспользовался, двумя могучими ударами надолго успокоив их, и тут же бросился ни помощь Джеффри. Уперевшись коленом в грудь распростертого на полу человека из свиты Рауля, Гастон извлек меч из скрюченных пальцев врага и приступил к делу, орудуя мечом, как если бы это был посох или дубинка, чем нанес серьезный урон людям Рауля, сокрушая тех, на ком не было доспехов.

Маргарет вынула из ножен легкий, декоративный меч Рауля. Оттолкнув Жанну к стене, чтобы та оказалась в самом безопасном месте, Маргарет, что было силы нанося колющие и рубящие удары мечом, пыталась пробиться ближе к Саймону.

Как ни защищали доспехи Саймона и Джеффри, численное превосходство противника было слишком велико, да и грохот этого свирепого побоища уже достиг ушей тех людей, что находились внизу. Саймон быстро оглянулся и оценил расстояние до двери, находившейся рядом с возвышением, на котором стояло кресло Рауля. Отступая под натиском наседавших на него противников, Саймон по-английски крикнул Джеффри:

— Ко мне! Двигайся ко мне! Дверь позади меня — уйдем через нее, защищай Жанну!

— Да, да! — задыхаясь крикнула Маргарет, чтобы Саймон знал, что она слышала его и поняла, и подала знак Гастону, едва заметно кивнув в сторону спасительной двери.

Гастон понимающе кивнул, не прекращая, как сумасшедший, размахивать своим мечом-дубинкой и изрыгая проклятия на головы врагов. Кровь текла из раны на его щеке и из левой руки, но это, казалось, лишь еще больше раззадоривало его и придавало ему новые силы.

Жанна тоже услышала и поняла команду Саймона и, прокравшись вдоль стены, никем не замеченная в этой круговерти, подняла щеколду, готовая открыть дверь по первому слову Саймона. В зал вбежали дворцовые стражники, но Саймон успел отступить в угол, и теперь его немногочисленное сопровождение было защищено с двух сторон стенами.

— Назад, Джеффри! — тяжело дыша, выкрикнул Саймон. — Я задержу их. Скорее уходите через дверь! Откройте ее!

Жанна распахнула дверь и вбежала в примыкающую к залу комнату, куда за ней устремились Маргарет и Гастон. Французы предприняли отчаянную попытку отрезать Саймону и Джеффри путь к отступлению, но и тому и другому удалось добраться до открытой двери. Джеффри схватился левой рукой за щеколду. Саймон успел еще поразить своим мечом ближайшего к нему стражника и отскочил в проем двери. В тот же миг Джеффри захлопнул дверь и, не теряя ни секунды, задвину и нее засовы.

Саймон, не говоря ни слова, схватил Маргарет за руку и побежал, увлекая ее за собой, в другой конец комнаты к выходу под аркой. Джеффри бежал вместе с Жанной, держа ее за руку, и Гастон, издавая трубные ликующие звуки, похожие не то на воинственный клич, не то на пение, старался не отстать от остальных. Они пробегали один за другим, сами не зная, куда мчатся, и все это время сзади слышны были бешеные удары в закрытую ими дверь. Наконец, они оказались в каком-то большом зале с тремя дверьми. Маргарет подбежала к одной из них и открыла ее. За дверью оказался длинный коридор. Саймон распахнул вторую дверь. Перед ним был еще один зал.

— Сюда, сюда! — крикнула Маргарет.

— В коридор! — скомандовал Саймон и еще шире распахнул ту дверь, возле которой он стоял, после чего и сам вслед за Гастоном вошел в коридор и приостановился, пропуская Джеффри, несшего Жанну на руках. Теперь можно было закрыть и эту дверь на засовы, что Саймон и сделал. — Сначала они бросятся в ту дверь, которую я оставил открытой, — сказал он.

Впереди прозвучал голос Маргарет:

— Ступеньки, ступеньки!

— Осторожно, — тихо сказал Саймон, придерживая Джеффри. — Внизу могут быть люди. Я пойду первым.

Держа в руке меч, он спустился по лестнице и увидел внизу мальчика-поваренка, который во все глаза уставился на него, открыв от удивления рот. Это был ход, ведущий на кухню.

Поваренок сломя голову бросился наутек, взывая о помощи.

— Окно! — выдохнул Джеффри.

— Нет, дверь, — ответил Саймон. — Туда, немедленно!

Гастон взломал эту дверь, и беглецы проникли через нее на узкий двор, в конце которого увидели ворота и устремились к ним. Сзади послышалась погоня, и Саймон с Гастоном отчаянными усилиями спешили открыть засовы. Но вот ворота распахнулись, наконец, и перед ними открылась зеленая лужайка. Справа от себя они увидели Сантоя с людьми и лошадьми. Сантой тоже увидел горстку беглецов и поспешил к ним, ведя в поводу коня Саймона, а своим людям приказав следовать за собой.

Саймон молча поднял Маргарет вверх и усадил на своего коня. Она ухватилась за конскую гриву.

Джеффри сначала поставил Жанну на ноги, а затем быстро вскочил в седло.

— Подними Жанну! — сказал он Саймону, и тот исполнил просьбу, после чего Джеффри принял ее из рук Саймона и усадил на луку своего седла.

Рядом ворчал и чертыхался Гастон, неуклюже взбираясь на седло прихваченного в Бельреми резервного коня:

— Вот дьявол, никогда в жизни не сидел еще на лошади!

Уже сидя в седле, Саймон обхватил Маргарет своими сильными руками и поднял ее на луку седла.

— Держись крепко, — сказал он и улыбнулся ей. — А теперь — на юг, и не будем терять время. Вперед! — приказал он, и кавалькада устремилась за своим предводителем.

Едва лишь они покинули территорию дворца, как в воротах показались их преследователи. Слышалась разноголосица яростных угроз, посылаемых вдогонку беглецам. Какое-то время люди Рауля сгоряча еще бежали за всадниками, но быстро поняли безнадежность такой погони и повернули обратно. Саймон оглянулся:

— Побежали, наверное, за лошадьми. Впрочем, граница этой проклятой земли уже недалеко. Еще немного — и мы будем в безопасности. — Потом он покосился на Джеффри и расхохотался: — Джеффри, это в первый и — даст Бог в последний — раз я показал врагу спину.

— И в первый раз потерял голову, — отозвался Джеффри. — Ну и огорошил ты меня. Это после твоего-то предостережения, чтобы я был хладнокровен! Интересно, что сказал бы обо всем этом король Генрих?

— Сказал бы, что мы избавились от гнусной гадины. Возьми правее, Сантой!

Охотничий дворец Рауля от границы его владений отделяло всего лишь одно лье, и вскоре кавалькада пересекла эту границу, пока они не углубились на пол-лье в соседние владения, Саймон не разрешал ослабить поводья. Потом они остановились, и Саймон, сняв с седла свой просторный зеленый плащ, накинул его себе на плечи, застегнув на шее и расправив складки плаща так, что сумел закутать в него Маргарет, защитив ее холодного ветра и любопытных глаз. Он чуть поудобнее усадил ее на луке седла, так что теперь она в полудреме лежала на его левой руке. Испытания, лишения и ужасы, через которые пришлось ей пройти в последние пять дней, не прошли для нее бесследно. Пока ей грозили опасности и она сама должна была принимать решения, Маргарет стойко переносила невзгоды, преодолевая страх и усталость. Но теперь, когда явился Саймон и смел все на своем пути к ней, она вдруг почувствовала, что его сила и покровительство приятны ей. Полулежа на его сильной руке, она, наконец-то, ощутила себя в безопасности. Слишком усталая, чтобы думать об этом или — если она вообще думала об этом — чтобы чувствовать, что Саймон — ее враг, которого она должна ненавидеть, Маргарет тесно прильнула к его панцирю и со вздохом облегчения закуталась в плащ Саймона. А он взглянул на нее и увидел, что ее глаза закрыты. И еще он увидел красное пятно на рукаве ее накидки. Саймон обернулся к Джеффри, который в эту самую минуту закутывал Жанну в плащ.

— Джеффри, она ранена. Мне нужно найти полотно для перевязки.

— Ранена? — встревожилась Жанна. — Опасно, сэр?

— Думаю, нет. Дай-ка мне твою косынку.

Жанна быстро сняла косынку с шеи, передала Саймону, и он склонился над Маргарет, разрезая рукав ее накидки кинжалом. У Маргарет был окровавлен локоть. Рана оказалась легкая, но когда Саймон начал туго перевязывать ее, Маргарет слегка вскрикнула. Он не обратил на это внимания, затянул повязку и закутал Маргарет в свой плащ еще заботливее, чем прежде, так что она совсем утонула в нем.

— Ты готов, Джеффри? — спросил он.

Джеффри и Жанна в этот момент целовались, но это не помешало Джеффри утвердительно кивнуть головой, и скачка возобновилась. Джеффри слегка поотстал от Саймона и теперь без помех любовался большими синими глазами Жанны, которых она не сводила с его лица.

— Ты… ты… сердит на меня, Джеффри? — спросила Жанна.

— Нет, — ответил он. — За что?

Глаза Жанны округлились.

— Я… я…думала, ты будешь ужасно как рассержен, — чуть упавшим голосом сказала Жанна.

Джеффри покачал головой:

— Нет. Но я позабочусь о том, чтобы ты больше не выкидывала таких фокусов, голубушка.

Так-то было уже лучше. Жанна с облегчением вздохнула.

— Но как ты сумеешь помешать мне? — спросила она.

— Обвенчаюсь с тобой, — сказал Джеффри. — Вот тогда ты увидишь, какой я строгий муж.

Жанна оживилась и на щеках у нее заиграли очаровательные ямочки.

— Ты хочешь силой потащить меня к алтарю?

— Если понадобится, — сказал Джеффри.

— Ты это серьезно? — спросила Жанна, не скрывая своего восхищения.

— Да.

— Тогда я возненавижу тебя, — холодно сказала Жанна.

Джеффри засмеялся.

— И ты будешь несчастлив, живя с такой сварливой каргой.

— Придется наказать тебя за это.

— Как?

— Вот так, — сказал Джеффри, целуя ее.

— Это очень суровое наказание, — пожаловалась Жанна. — Наверное, я не выдержу его.

— Тогда и ты будешь несчастлива, — ответил ей Джеффри.

— По правде говоря, мне кажется, вы собираетесь сделать меня вашим движимым имуществом, — вздохнула Жанна. — Как это грустно и неучтиво. Зато уж, можно не сомневаться, очень по-вашему, по-английски. Варварский вы народ.

— Ты еще увидишь, как умеют любить англичане, дорогая.

— О, представляю себе, сэр! С дубинкой. Как Бьювэллет собирается ухаживать за моей госпожой.

— Бьювэллет? За леди Маргарет? — скептически отозвался Джеффри. — Это вовсе не остроумно, дорогая, пожалуй, наоборот — даже глупо.

— Сам ты, хоть большой, да глупый, — засмеялась Жанна. — Я сама сегодня это видела.

— Но Саймон…

— Если Саймон не влюблен в мою госпожу, почему тогда он убил Рауля?

— Не знаю. Я думаю, что…

— Я права, — убежденно сказала Жанна и закрыла глаза, прекращая всякие споры с Джеффри.

До девяти часов они ехали молча, а в девять остановились возле трактира. Обе женщины от всего пережитого и от утомления так и не проснулись, и их пришлось внести в трактир на руках. Проснулись они только, когда был подан обед. Маргарет, однако, лишь отпила немного вина и почти сразу снова погрузилась в тяжелую дрему.

Через час они снова пустились в путь и не давали лошадям отдыху уже до наступления сумерек, когда вдали забрезжили городские ворота Бельреми. Пустив лошадей шагом, они миновали ворота, подъехали к замку, и только тут Жанна пробудилась и сладко потянулась.

— Где мы? — спросила она спросонок.

Джеффри спешился и придерживал Жанну в седле.

— Мы дома, дорогая. Смотри!

— Ах, как хорошо! — воскликнула она. — Сними меня с седла и не надо больше меня нести, сама пойду.

Джеффри исполнил просьбу Жанны и повернулся к Саймону:

— Помочь?

— Нет, спасибо.

Рука Саймона придерживала дремлющую Маргарет. Он осторожно опустился на землю, держа Маргарет на руках, и понес ее в замок.

В зале их встретило несколько человек. Здесь были Алан, шевалье и еще кто-то очень массивный, державшийся на заднем плане в тени. Была здесь и мадемуазель Элен, которая первой устремилась навстречу Саймону.

— Где мадам? — крикнула она, готовая откинуть складки плаща Саймона, в который он так заботливо закутал Маргарет.

— Мадам здесь, у меня на руках, — упредил Саймон мадемуазель Элен.

— Наконец-то! — воскликнул Алан. — Вы оба здесь? А вот и Джеффри!

Не обошлось и без чопорного шевалье:

— Милор’, позвольте моей кузине идти самой, неприлично, чтобы вы вот так несли графиню. Ее фрейлины позаботятся о ней.

— Уйдите с дороги, — оборвал его Саймон и, оттеснив своим телом шевалье в сторону, подошел к лестнице, ведущей в покои Маргарет.

Она между тем проснулась, высвободилась из складок плаща и осмотрелась вокруг.

— Мы дома! Элен! — воскликнула она и перевела взгляд на суровое лицо Саймона. Веки ее дрогнули.

— Если позволите, я пойду сама, — сказала она.

— Я отнесу тебя в твои покои. Не волнуйся.

Маргарет вспомнила, что на ней одежда пажа, и подчинилась. Саймон быстро взошел по лестнице. Жанна и Элен следовали за ним по пятам.

В передней комнате покоев графини вокруг них сразу же образовалась стайка фрейлин, и Саймон буквально протиснулся между ними в спальню графини и уложил ее на постель.

— Тебе необходим покой, оставайся в постели, — приказал он и обернулся к фрейлинам: — Пусть кто-нибудь приведет сюда врача. Мадам ранена.

Саймон отступил в сторону, и фрейлины окружили свою госпожу, наполнив спальню охами и ахами. Саймон же вышел из спальни графини и вернулся в зал.

И тут его буквально оглушил грубовато-добродушный голос:

— Клянусь Святым Распятием, ты ли это, мой Саймон? О Раны Господни, тебя ли это я вижу? С женщиной на руках? Ах ты, мошенник, а ну-ка иди сюда!

К Саймону приближался с распростертыми объятиями не кто иной, как Фалк.

— Милорд, — шагнул к нему Саймон, — мой дорогой милорд!

Фалк обнял его.

— Мой Саймон, львенок мой. Я не мог оставаться вдали отсюда. Черт побери, по-моему ты снова подрос. Или, может, это я забыл, какого ты роста? Скажи мне, ради Бога, что ты делаешь в этих золотых доспехах, щеголь ты этакий! О друг мой, не надо, не становись передо мной на колени!

Фалк поднял Саймона за плечи.

— Дай мне твою руку. Наслышан я о твоей доблести, львенок ты мой. Подумать только, и это ты был когда-то моим сквайром. И вот как ты прославился теперь. Никогда не думал, что доживу до тех дней, когда буду так гордиться тобой.

Он задержал руки Саймона в своих руках, пристально глядя на него.

— Да, да, все те же нависшие брови и те же холодные глаза. Да повернись же ты к свету, вот глупый мальчишка! Так. Теперь вижу перемены!

К ним подошел Алан:

— Ну как, не ожидал? Отец приехал вчера прямо от короля.

— Мне кажется, я сплю и вижу сон. Как вы добрались до побережья, милорд? — спросил Саймон.

— Как! Ясное дело, в лодке, дружище! Мне, знаешь ли, надоело торчать дома и попусту волноваться, ожидая вестей, как вы там и что… А вестей все нет и нет. Ну, я и не вынес. С тех пор, как умерла миледи, а обе дочери вышли замуж, я не могу долго оставаться один, я должен быть с кем-то из вас. Вот я и приехал в Лондон к моему кузену Гранмеру, он помог мне — и я приплыл во Францию с почтой. Потом я прибыл к королю, и он прислал меня сюда. Со вчерашнего дня я тут только и слышу, что о твоих доблестях и как ты захватил этот город. Отличная была работа, Саймон! Хотелось бы мне быть с тобою в этом деле, да стар я стал. И эта проклятая подагра, чума ее побери! Ну да ладно. А что это случилось с моим Аланом? Он покидал Монтлис глупым мальчишкой, вздыхал о своих возлюбленных и распевал им всякую чепуху, а здесь я нашел его, наконец-то, мужчиной, каким уж и не чаял увидеть. Это ты сделал из него солдата?

Саймон придвинул Фалку кресло.

— Нет, — сказал он. — Король называет Алана своим поэтом, но Алан способен повести людей в атаку не хуже, если не лучше, чем Джеффри, когда захочет.

Фалк взглянул на Мэлвэллета, скромно стоявшего в сторонке, и, с трудом поднявшись с кресла, шагнул к Джеффри, припадая на больную ногу:

— Я обязан пожать твою руку, сэр Джеффри, если ты не возражаешь. Сейчас идет война, и здесь не место выяснять всякие там распри между нами.

Джеффри почтительно опустился перед Фалком на колено:

— Больше всего я хотел бы, милорд, чтобы так оно и было, — сказал он, — потому что Саймон, Алан и я — неразлучные друзья.

Последовало рукопожатие, и Фалк вернулся в свое кресло, возле которого теперь стояли все вместе трое друзей. Шевалье ушел немного раньше, а Сантой с Гастоном, который был ранен и едва держался на ногах после долгой скачки, пошли искать врача, так что Фалк и трое друзей остались одни. Надув щеки, Фалк переводил гордый взгляд с Алана на Саймона.

— Я слышал, мой дорогой, о твоих золотых доспехах, — улыбаясь, сказал Фалк Саймону, — но ни разу до сих пор не видел тебя в них. Экий ты щеголь, однако! Скажи мне, львенок мой, но что за леди ты нес на руках?

Саймон ответил не сразу. Он взглянул на Фалка, потом на Джеффри и на Алана. И вдруг зелено-синие глаза Саймона осветила улыбка:

— Это, милорд, леди, которую я в один прекрасный день назову своей женой, — медленно промолвил Саймон.

Милорд Монтлис, прихрамывая, вышел на террасу. Это было на другой день по возвращении Саймона из погони за Маргарет и Жанной, и Фалк все еще находился под сильным впечатлением, которое произвело на него удивительное сообщение, сделанное Саймоном накануне. Пока Фалк с открытым от удивления ртом обдумывал то, что сказал Саймон, тот успел уйти и и продолжение всего вечера был очень занят, так что ему было не до приватных бесед. Утром Саймон заперся в своем кабинете с секретарем, и Фалк отправился искать своего сына, которого нашел на террасе. Алан настраивал свою арфу и улыбнулся, увидев своего отца.

Фалк опустился в кресло, которое ему пододвинул Алан.

— Черт бы побрал эту мою ногу, — ворчал Фалк, свирепо глядя на злополучный источник боли.

Алан сел на перила, ярко выделяясь в своем наряде на фоне серого камня.

— Все еще играешь на своей арфе, глупый ты повеса? — за ворчал Фалк.

— Все еще, — ответил Алан.

— Что, лучшего занятия нет?

— Вот и Саймон то же самое говорит, но он ничего не смыслит в музыке.

— Он сказал мне, что ты начальник его конницы.

— Увы, это так, — засмеялся Алан.

— Он говорит, ты хорошо выполняешь свои обязанности. Только я что-то не очень этому верю. Просто он не хочет обижать меня, вот и хвалит тебя.

— Скорей всего, — сказал Алан и улыбнулся.

— Алан! — Фалк стукнул своей палкой об пол. — Что имел в виду Саймон, когда вечером мы говорили с ним?

— Вечером? — удивленно взглянул Алан на отца сквозь длинные ресницы.

— Как ты глуп! — вспылил Фалк. — Да, вечером, вчера, когда он сказал, что возьмет леди Маргарет в жены!

Алан в задумчивости коснулся струн арфы. Раздался резкий, звенящий аккорд.

— Что он имел в виду? Разумеется, то, сэр, что он Саймон Бьювэллет. Я полагаю, именно это. А что же еще?

— Но ты говорил мне, что леди Маргарет ненавидит его и даже пыталась как-то убить, — проворчал Фалк.

— Да, милорд.

— Тогда откуда взялась эта блажь в его глупой голове?

Алан снова провел по струнам. Теперь они звучали под его пальцами нежно и мягко.

— От любви, отец.

— Так он любит эту сумасбродную женщину? По пути сюда я много слышал о ней. Мне показалось, какая-то она дерзкая, отчаянная девица.

— Дерзкая, сэр, прямо-таки тигрица, но ведь и Саймон такой же, как она. Какая-нибудь размазня да плакса его не привлечет. Он если и возьмет в жены какую-нибудь женщину, так такую, что будет ему под стать. Графиня как раз такая и есть. Ее сердце сладкими речами не покоришь, она куда выше ценит суровую силу.

Фалк удивленно уставился на Алана:

— А ты не так уж глуп, совсем наоборот. Любопытно было бы встретиться с этой леди.

— О, сэр, еще захочет ли она говорить с вами! С ней надо держать ухо востро, да и вообще она с норовом!

— О-хо-хо! — вздохнул Фалк. — Я уже старый человек, — и он с сожалением провел рукой по своим седым волосам.

Алан протестующе вытянул руку, как бы отвергая последние слова Фалка:

— Однако этот старый человек приплыл во Францию, и что-то не видно по нему, чтобы это путешествие утомило его! — возразил он.

— Да, есть еще у Льва сила, — кивнул Фалк и выпятил грудь, довольный услышанным. — Кто это идет сюда?

Алан вскочил на ноги, чтобы почтительно встретить Жанну, которая приближалась к ним, прихрамывая.

— Это мадемуазель Жанна, она вскоре станет супругой Джеффри, — представил он Жанну своему отцу и поцеловал руку Жанны. — Мадемуазель, позвольте представить вам моего отца, лорда Фалка Монтлиса.

Жанна ответила на поклон Фалка реверансом и села возле него на скамейку.

— Тоже подагра? — участливо спросил у нее Фалк. Напрасно Жанна изо всех сил прогоняла с лица улыбку — очаровательные ямочки на щеках все равно выдали ее:

— Нет, милор’, это… это… о, это всего лишь волдыри!

— А, да-да, ты смелая девушка, я слышал.

— Нет, не я, сэр, это Марго смелая…

— Мадемуазель, — сказал Алан, — что случилось во дворце Рауля? Саймон ни о чем не рассказывает, из Джеффри тоже слова не вытянешь. Это правда, что Саймон убил Рауля?

Жанна на секунду закрыла глаза.

— Это было ужасно, — сказала она. — Рауль держал в своих лапах Марго и… и целовал ее, а она отбивалась. Я была в отчаянии, я думала, нас уже ничто не спасет. И тут вдруг распахнулись двери — и на пороге лорд Саймон, и Джеффри рядом с ним. О, сэр, я глазам своим не поверила. Но это были они, Саймон — весь в золотом и зеленом, а Джеффри — в черном и сером. И оба такие большие и сильные! Рауль оттолкнул мадам от себя. Но ничто не укрылось от глаз наших спасителей, — Жанна патетически вскинула вверх руки. — Лорд Бьювэллет на миг замер, и как же сверкнули его глаза! Никогда я не видела такого раньше. Я помню, что он улыбнулся, в самом деле, улыбнулся, только от этой улыбки кровь стыла в жилах. Видели бы вы, как лорд Бьювэллет одним прыжком оказался возле Рауля, схватил его и перегнул через свое колено, да так, что сломал ему спину. Он крикнул, — Жанна непроизвольно подражала Саймону, — подыхай, ты, пес! — и заколол Рауля кинжалом. Брызнула кровь! Ох, как жутко это было! А потом все, как в тумане. Все со всеми вдруг начали драться, и у Марго в руке тоже был меч, и она тоже сражалась, но нас было слишком мало и мы из-за этого не могли победить. И нам пришлось спасаться бегством через какую-то дверь в стене позади нас, и мы куда-то бежали и бежали, потом вдруг нашли какую-то лестницу и по ней выбежали из замка. А люди Рауля преследовали нас чуть ли не по пятам, но мы промчались по двору, и Гастон успел открыть засовы на воротах, мы увидели за воротами лошадей и еле успели ускакать оттуда.

— Саймон — и бежал? — недоверчиво покачал головой Фалк.

— А что было делать? Мне кажется, он сам не ожидал, что все будет так, он не собирался убивать Рауля, но когда увидел мадам в объятиях этой мерзкой жабы, забыл обо всем на свете…

— Это на него не похоже, — сказал Фалк.

— Похоже, — убежденно отозвался Алан. — На нового Саймона.

К Саймону вошел и низко поклонился ему паж мадам Маргарет:

— Милор’, мадам прислала меня к вам с поручением.

— Каким?

— Мадам просит, чтобы вы, милор’, посетили ее. Мадам хотела бы поговорить с вами, милор’.

Саймон встал.

— Проводи меня к мадам.

Паж привел Саймона в покои Маргарет и известил ее о визите лорда Бьювэллета. Графиня была одна. Войдя, Саймон увидел ее стоящей у окна.

— Слушаю вас, мадам.

— Милор’, мне надо многое сказать вам, — резко и отрывисто заговорила она. — Я… перед вами в долгу.

Маргарет опустила глаза, и ее пересохшие губы дрогнули. Саймон молча, внимательно глядел на нее.

— Прежде всего я должна быть благодарна вам за то, что вы сделали… вчера.

Слова как будто застревали у нее в горле, но она держалась с достоинством.

— Если бы вчера… Вы не стали моим спасителем, могло случиться… такое, о чем сегодня мне и подумать страшно.

Его глаза не отрывались от его лица, но взгляд этих глаз оставался бесстрастным. Саймон неподвижно и спокойно стоял перед ней, скрестив руки на широкой груди.

— Маргарет де Бельреми не может позволить себе не вернуть свой долг, — продолжала она. — Если бы я не попала в лапы Рауля… я привела бы сюда, в Бельреми… войско, чтобы… сражаться против вас. Но… я потерпела неудачу, а вы… спасли меня. Теперь я намерена… вернуть вам свой долг. Я… готова… подчиниться вам… капитулировать перед вами, — от волнения ее голос немного осип, но Маргарет ни на йоту не утратила присутствия духа и осанка ее оставалась гордой.

— Я хочу большего, чем это, — обрушились на нее, как показалось Маргарет, слова Саймона.

Маргарет выпрямилась, нервно сцепив кисти рук.

— Вы хотите… моей жизни? — спросила она и пожала плечами.

Саймон шагнул к ней и взял ее за руки.

— Да, я хочу твоей жизни. Всей, без остатка, — и вдруг он наклонился к ней и поцеловал ее в губы.

Она отпрянула от него, вся дрожа и прижав руки к своим пылающим щекам.

— Вы… Да как вы посмели! Вы оскорбили меня! Я… я не заслужила этого! О Боже, а я-то решила, что вы человек чести!

— Я не оскорбил тебя, — спокойно сказал Саймон. — Я хочу просить твоей руки.

Ее взгляд застыл. Она не верила своим ушам. И вдруг отскочила от него, сверкая глазами.

— Вы… Вы… за кого вы меня приняли? Думаете, я соглашусь стать женой английского… английского увальня, неотесанного чурбана? — вся горя от гнева, она подыскивала слова пообиднее и швыряла их Саймону в лицо, задыхаясь от уязвленного самолюбия и гордости.

— Я думаю, ты еще согласишься стать моей женой. К чему я стремлюсь, того достигаю, мадам.

— Этого ты никогда не достигнешь! Боже милосердный! Обвенчаться со мной! Или вы, сэр, сошли с ума? Я Маргарет де Бельреми!

— Ты моя пленница.

— Больше нет!

Прошуршав шелковыми юбками, она стремительно подошла к нему.

— Я покорилась, капитулировала!

Сначала он молча смотрел на нее, потом вытащил из пояса свернутый лист пергамента и, положив ей на стол, развернул.

— Здесь не достает только твоей подписи, что ты покоряешься моему властелину королю.

Она медленно подошла к столу и прочитала то, что ей предстояло подписать. Прикусила губу, села к столу и взяла в правую руку перо. Долго сидела молча, потом обмакнула перо и чернила и поставила свою подпись. Хотела встать из-за стола, но Саймон удержал ее, положив руку ей на плечо.

— Итак, ты покорилась королю, моему властелину, — сказал он и увидел, как вспыхнули ее глаза. — Но скоро ты покоришься и мне. Твоя жизнь — моя по праву победителя, и скоро ты узнаешь и поймешь это. Ты по своей воле придешь ко мне и по своей воле отдашь мне свое сердце. Все или ничего! Ни на что другое я не соглашусь.

— Значит, ничего! — хрипло выкрикнула Маргарет.

Саймон улыбнулся и взял со стола пергамент.

— «Передается в собственность и владение», — сказал он и, засмеявшись, ушел из кабинета мадам Маргарет.

Сердце Маргарет бешено стучало. К ней подошла Жанна и бросила на нее встревоженный взгляд.

— Жанна, — сказала Маргарет, — он был здесь. Он… он поцеловал меня. О, как я его ненавижу! — в возбуждении она расхаживала взад и вперед, разжигая в себе ненависть.

— Я слышала, что ненависть сродни любви, — безмятежно заметила Жанна.

— Любви! Любить этого… этого… этого, — невысказанные слова как будто душили ее. — Он хочет обвенчаться со мной. Он! О Боже, как я его ненавижу!

— Ты что-то не испытывала к нему ненависти, когда он убил Рауля, — кротко сказала Жанна без всякой задней мысли.

— Не испытывала? Я? О, что со мной, Жанетта? — Маргарет опустилась на пол рядом со своей фрейлиной и зарыдала.

— Это твоя гордость не хочет уступать, — тихо сказала Жанна. — Ты разрываешься между любовью и ненавистью.

— Нет! Нет! Никакой любви! Одна ненависть, ненависть!

— Так отчего же ты плачешь?

— Не знаю… Я… я схожу с ума. Этот его поцелуй, он жжет меня.

Она вскочила на ноги и подбежала к дверям, собираясь уйти, но едва лишь распахнула дверь, как столкнулась со своим кузеном.

— Виктор, вы? Что вам здесь надо?

Он быстро оглядел ее с головы до ног, комкая в руках свой надушенный платок:

— Я пришел узнать, не нужна ли тебе помощь, милая Марго, но этот желтоволосый сакс опередил меня. Ты чем-то необычайно взволнована, кузина, не так ли? — он чуть подался вперед, пристально всматриваясь в лицо Маргарет. — Что еще он сделал, скажи мне?

— Не стой у меня на дороге! — крикнула Маргарет, отстраняя его и стремительно удаляясь.

Шевалье вошел в кабинет графини. Жанна встретила его подчеркнуто холодно, но шевалье это ничуть не заботило. Он улыбался.

— Этот английский варвар поцеловал мою кузину? — спросил шевалье, придав своему голосу спокойствие, но не сумев скрыть злобной усмешки.

— Вы, кажется, посвящены в его тайны, — язвительно заменит Жанна.

Язвительность Жанны задевала шевалье не больше, чем ее холодность.

— А Маргарет весьма взволнована. Что бы это значило?.. — в раздумье спросил он как будто самого себя.

Бродя по замку, чтобы получше его узнать, Фалк оказался в широкой галерее, где собрались музыканты. К ним в эту минуту приближалась шедшая из своих покоев мадам Маргарет, высокая и величавая в своем золотистом убранстве, с заплетенными в косы волосами и золотистой лентой на лбу, украшенной сверкающим сапфиром. Заметив Фалка, Маргарет приостановилась, намного удивленная тем, что видит здесь незнакомого ей человека.

Филк, опираясь на толстую ясеневую клюку, огромный и грузный, тоже смотрел на Маргарет во все глаза. Она вздернула кверху подбородок и собиралась пройти мимо Фалка, но он загородил ей дорогу.

— Как вернуться отсюда в большой зал, мадам? — спросил он на далеко не безупречном французском языке. — Я заблудился.

— Вон по той лестнице, — показала ему Маргарет.

Фалк вздохнул и решил схитрить:

— Лестницы, лестницы, кругом одни лестницы! Куда лучше было бы, если бы вместо всех этих лестниц стояли кресла. У меня сегодня во всю разыгралась подагра, мадам, и причиняет мне такую боль!

Графиня помедлила, но седые волосы Фалка внушали ей почтение.

— Кресло позади вас, сэр, — сказала она.

— В таком случае, мадам, если вы соблаговолите сесть, то сяду и я, — ответил он.

— Благодарю вас, но вынуждена отказаться.

Еще немного, и она ушла бы, но ее задержал раскатистый смех Фалка. Долго притворяться и быть терпеливым он не умел.

— Вернись, вернись! Раны Господни, иди сюда. Кто бы ты ни была, побудь в обществе старика, а то я устал уже от одиночества.

— Я графиня де Бельреми, — сказала она, думая, видимо, что ее холодность поможет ей отделаться от собеседника.

— Эка важность! — возразил он. — Если тебе так нравятся титулы, то я граф Монтлис. А теперь садись, ради Бога!

Маргарет слегка отступила назад:

— Я… я не знаю графа Монтлиса, сэр.

— Так узнаешь. Садись, я сказал!

Маргарет вовсе не склонна была слушаться этого человека, но когда Фалк топнул ногой и зачертыхался от боли, она не удержалась от смеха и, подойдя к нему поближе, села.

— Не знаю, станете ли вы удерживать меня при себе. Я не люблю англичан.

Фалк опустился в кресло, соседнее с тем, в котором сидели Маргарет.

— А что плохого сделали тебе англичане? — спросил он.

Она вспыхнула.

— А то, что мои земли захвачены англичанами! Или это, по-вашему, ничего не значит? — воскликнула она.

— Что поделаешь — война, — проворчал Фалк. — У тебя достойный соперник.

— Да?

— Я слышал, что мой мальчик Саймон и ты стоите один другого. На этот раз Саймону повезло больше. К тому же Саймон мужчина, хвала Господу!

— В самом деле, сэр?

— А ты сомневаешься в этом? — повернулся Фалк к ней лицом. — Чума его побери! Что он натворил? Он всегда был дерзким и своевольным мальчишкой, но я никогда не слышал, чтобы он причинил женщине большую обиду, чем повернуться к ней спиной.

— О, он очень учтив, — презрительно фыркнула Маргарет. — Видите вот эту отметину на моей груди? Это сделал он своим мечом.

— Он? Но как такое могло случиться? Почему?

— Потому что я не хотела отдавать ему ни вашего сына, ни своего замка.

— Ах, вот как! — с облегчением вздохнул Фалк. — Алан очень дорог ему, как тебе — замок. Что он поклялся взять, то он возьмет, что уж как пить дать. Это его путь. Мне ли не знать? Я провел с ним долгих четыре года. Этот мальчишка был моим сквайром, мадам.

— Вашим сквайром? — искренне удивилась Маргарет. Для нее это была неожиданность. — Как так?

— А так, видишь ли, что он внебрачный сын моего врага Мэлвеллета. Когда мать Саймона умерла, мальчик пришел в замок и уговорил меня в моем же логове. — Фалк усмехнулся. — Я тогда был горяч, но он оказался еще хлеще! Плечистый такой юнец, всего четырнадцать лет отроду — и сам пришел и настоял, чтобы я взял его на службу. Ну и славные времена пережил я с ним, мадам! Дерзок он был и упрям — не приведи Бог! Немало затрещин пришлось ему всыпать. И что ты думаешь — подействовало? Как бы не так! Он всегда все делал по-своему, что бы я ему ни говорил. Холодный, как камень, а сильный, как был я сам. Рос, как молодой дубок. А плечи какие? Он же может свалить ударом быка, миледи! И самый трезвый и холодный рассудок на свете. А теперь послушай, как он получил свои владения.

Фалк уселся поудобнее и продолжил рассказ о подвигах своего обожаемого львенка. Маргарет слушала, глядя в пол, но один раз подняла глаза, и в ее взгляде можно было угадать одобрение поступку Саймона, о котором как раз в эту минуту повествовал Фалк. Однако к концу рассказа лорда Фалка Маргарет побледнела и поскучнела, вспомнив, что Саймон — ее враг.

— Вы, кажется, испытываете нежность к этому вашему Саймону, милор’?

— А как же? — проворчал Фалк. — Я действительно люблю этого мальчишку. Он мало заботится обо мне, но он никогда не станет просить меня об одолжении или о покровительстве и никогда не примет их. То, чего он хочет, он завоевывает сам. Я не встречал более гордого и более уверенного в себе человека, чем Саймон!

— Возможно, это и достойно похвалы, но не может же он всегда только завоевывать.

Глаза Фалка блеснули:

— Так-так! И кто же образумит его, миледи?

Она взглянула на Фалка, и он отметил про себя, что ее губы плотно сжаты.

— Ага! Уж не ты ли думаешь держать Саймона под каблуком? Буду удивлен, если ты вознамеришься сделать это.

— Я хочу только одного, — чтобы он покинул мои владения и никогда больше не возвращался сюда.

— Похоже, так и будет. Вскоре он уйдет на соединение с силами короля.

— Я рада, — чопорно промолвила Маргарет. — Надеюсь, это произойдет очень, очень скоро.

— За что ты так ненавидишь его?

— Я уже сказала, за что. Однажды я пыталась убить его, — сказала она сквозь стиснутые зубы, — и не смогла. Не смогли хотя ничто не мешало мне… Тогда я струсила, а теперь… обязана ему жизнью!

— И сражалась, помогая ему, если только Мэлвэллет и твоя фрейлина говорят правду. Тоже от ненависти, мадам?

— Я сражалась потому, что… была вынуждена спасаться бегством, а не ради него!

Фалк тихонько засмеялся.

— Будь у меня сейчас в руках оружие, я с радостью бы убила его, да — с радостью! — воскликнула Маргарет.

— Смело сказано! Саймон не таков, чтобы его победила женщина. Что хорошего принесла бы тебе его смерть? Король Генрих сразу напал бы на твои земли.

— Я выстояла против Умфрэвилла!

— Да, и все-таки англичане теперь здесь.

Стали слышны тяжелые, но мягкие шаги. Вдоль галереи к ним шел Саймон, и при виде его Маргарет встала. Ей хотелось убежать отсюда, но она не сделала того, что считала ниже своего достоинства.

Саймон остановился перед ней и посмотрел ей в глаза. Взгляд его был тяжел, а улыбка неприятной. Маргарет уже приходилось раньше видеть такую улыбку у него на губах. Она не была ни жестокой, ни зловещей, а скорее всего обидной и насмешливой. И в ней легко читалось: знаю, о чем ты думаешь! Ну что ж, Маргарет умела платить Саймону той же монетой.

— Итак, милорд отыскал тебя, — сказал Саймон. — Ручаюсь, он уже рассказал тебе, что раньше я был несносен и доставлял ему сплошные огорчения.

— Милорд великодушен. Рассказывая о вас, он не скупится на похвалы, — сухо ответила Маргарет.

Саймон взглянул на Фалка, чуть приподняв от удивлении брови.

— Я — хвалил его, этого хлыща и нахала? Когда это было? — громогласно отпирался Фалк. — Раны Господни! Я, вроде, еще не выжил из ума. Теперь-то миледи знает, какой ты упрямец, да, дерзкий упрямец!

— Да уж в глаза вы меня не похвалите, сэр, — добродушно смеясь, сказал Саймон.

— И за глаза тоже! — громыхнул Фалк своим могучим голосом. — В жизни не встречал такого никчемного и упрямого малого! Жаль, никто раньше не догадался вбить в тебя хоть немного ума-разума.

— Нет, милорй, кое-кто пробовал, но, кажется, напрасно, хотя в старании ему отказать было нельзя.

— Бесстыжий ты, заносчивый хлыщ — вот ты кто!

— Наверное, я и вправду таким был, — согласился Саймон, — и очень вас огорчал, сэр.

— Не так уж ты плох, — проворчал Фалк. — Лучше не морочь мне голову.

— Разумеется, сэр. Я знаю, что это бесполезно, — сказал Саймон.

Маргарет с любопытством поглядывала то на одного из них, то на другого. Таким она видела Саймона впервые, и он казался ей непривычным и странным. Она знала сурового воина, неулыбчивого человека, сильного и смелого. А он, оказывается, умеет так кротко выслушать нагоняй от своего старого друга, и улыбаться умеет, и шутить.

Маргарет приподняла юбку, готовясь удалиться, но Фалк с усилием привстал со своего места и удержал ее, положив ей на плечо руку.

— Вот по-настоящему благородная леди, — с грубоватой прямотой сказал Фалк Саймону. — Тебе не мешало бы поучиться у нее, мой друг.

Саймон смотрел на Маргарет, и она почувствовала, что краснеет.

— Не стоит хвалить меня перед лордом Саймоном Бьювэллетом, сэр, — сказала она ледяным тоном.

— Нет, — прозвучало в ответ, но сказал это слово не Фалк, а Саймон. — Я не нуждаюсь в нравоучениях.

— Ты лучше береги себя, — весело и как-то загадочно-лукаво предостерег его Фалк. — Миледи ничего не нужно, кроме твоей жизни.

Щеки Маргарет полыхали. Она прикусила губу, укоризненно и даже сердито глядя на Фалка.

— Моя жизнь — ее, — уверенно сказал Саймон.

— Я бы сказал — твоя смерть, — хмыкнул Фалк.

Саймон извлек из ножен свой кинжал и протянул его Маргарет:

— Тогда — вот, возьми.

Маргарет выскользнула из-под руки Фалка:

— Ваша шутка, несомненно, забавна, сэр. Только забавляйтесь сами, без меня.

Фалк, решив, что эта очень занятная парочка влюбленных предпочла бы теперь остаться наедине, заковылял в сторону лестницы, осуждающе покачивая головой: в его время ухаживали не так, а у нынешнего поколения какие-то очень уж странные причуды!

Саймон стоял перед Маргарет, загородив ей дорогу. Он был настроен добродушно с самого утра, и в нем бродили — он эти чувствовал — какие-то неведомые ему самому силы.

— Будьте любезны, сэр, дайте мне уйти, — требовательна сказала Маргарет.

Он отрицательно покачал головой:

— Не спеши, Марго.

— Вот как — уже Марго?

— Да, вот так — уже Марго.

Он вертел в своей руке кинжал, не сводя с него глаз.

— Это не шутка. Если хочешь, заколи меня.

— Ты связал мне руки, — с горечью ответила она. — Я не пала так низко. Ты сказал мне, что моя жизнь — твоя по праву победителя. Это не так. Но ты спас меня, когда я попала в беду, и за это я должна быть тебе благодарна.

— Я не хочу твоей благодарности. Этот долг ты мне уже вернула, а прошлое мертво. Если ты действительно ненавидишь меня…

— Ах, вы еще сомневаетесь в этом?

Саймон еле заметно улыбнулся:

— Ты не раз уверяла меня в своей ненависти и в своей вечной жажде мести. А теперь… Я держал тебя на своих руках, и ты была покорна. Ты чувствовала себя в безопасности и спала, как ребенок, положив свою голову мне на грудь. Ты и тогда ненавидела меня?

— Вы издеваетесь надо мной? Я была без сил, вне себя от страха и… и…

— Нет, я не издеваюсь над тобой. Воспоминание об этом очень дорого мне.

Маргарет молчала.

— Мне кажется, — продолжал Саймон, — я совсем не знал тебя, пока не увидел в костюме пажа, сражающейся с моими врагами.

— Не зря же я Амазонка, — процедила она сквозь зубы.

— Амазонка? Нет. В тот день ты показалась мне беззащитным ребенком. Оттого, наверное, и проснулся во мне какой-то дьявол — и я убил Рауля.

Маргарет презрительно засмеялась:

— Благодарю вас, милор’! Значит, вы полюбили ребенка, если только это любовь.

— Да, любовь, Марго. И для меня это внове, я только знаю, что ты нужна мне.

— Так знай же, сэр, что мне от тебя ничего не надо. А теперь позволь мне уйти!

Он посторонился, и она почти бегом устремилась вдоль галереи в сторону своих покоев, даже не удостоив взглядом встретившегося ей Алана.

Алан, улыбаясь, подошел к Саймону:

— Одну влюбленную пару я оставил в большом зале, а здесь натыкаюсь еще на одну. Не странно ли — я, единственный среди нас настоящий поклонник и ценитель прекрасных дам томлюсь в одиночестве. Се ля ви!

— Алан, что такое любовь? — внезапно спросил его Саймон.

— Я не скажу тебе ничего нового, чего бы ты сам уже не знал. Когда-то давно, ты помнишь, я сказал тебе, что настанет время, и ты встретишь женщину, которая сумеет пробудить твое холодное сердце. Такое время пришло.

— Так это и есть любовь — то, от чего так тесно в груди? Но…

Алан добродушно засмеялся:

— К каждому это когда-нибудь да приходит, а к иным — по многу раз. К тебе любовь пришла поздно, но есть такие люди, к которым она является, как внезапное потрясение.

Видя, что Саймон хмурит лоб, прислушиваясь к тому, что творится в его душе, Алан умолк и снова заговорил не сразу:

— Я ведь искал тебя, чтобы предостеречь.

Прежней задумчивости как не бывало — Саймон был весь внимание:

— Предостеречь? От чего?

— Не нравится мне этот французик, шевалье. В последнее время что-то глаза у него забегали. По-моему, он что-то против тебя замышляет.

— Этот щуплый щеголь?

— Однако он претендует на первенство, — спокойно возразил Алан.

— Как это понимать?

— А так, что он тоже влюблен в Маргарет, хотя она и пренебрегает им.

— Он — влюблен? — у Саймона сжались кулаки. — Да если я…

— Погоди, влюбленный ревнивец. Послушай! Я только что случайно встретился с ним, когда он спускался по лестнице, а я шел к тебе. Какой-то он загадочный, как будто в шпиона играет. Он будет изо всех сил мешать тебе и Маргарет.

— А что он может, — пожал плечами Саймон. — Он давно уже покорился нам.

— И ты ему веришь?

— До сих пор у меня не было повода сомневаться в его честности.

— Так-то оно так, да очень уж у него хитрые глаза и весь он какой-то скользкий. Под замок бы его запереть.

— Нет, этого я не могу сделать, — ответил Саймон. — Думаешь, я испугаюсь его?

— Отнюдь нет. Но сладкоречивые льстецы — самые опасные из всех врагов. Будь осторожен, Саймон.

— Думаешь, он собирается убить меня?

— Может попытаться, — ответил Алан. — Или наймет какого-нибудь головореза, и тогда сам останется не при чем и даже убедит себя — и без особого труда, — что его совесть чиста.

Саймон улыбнулся:

— Нелегкая задача будет у наемного бродяги. Мои уши слышат в тишине, а глаза видят в темноте.

— И все же прошу тебя, будь осторожен, как никогда, — сказал Алан. — Когда ты отправишься в Байо?

— На той неделе. Здесь останется Джеффри с твоим отцом. Хантингдон поедет со мной.

— И я?

— И ты.

— А когда ты намерен вернуться?

— Не знаю, — не удержался от вздоха Саймон. — Твой отец передал мне от имени короля, что Генрих нуждается во мне. Он только ждет успеха Глостера и когда Домфронт подойдет к Уорику. Потом он пойдет на Руан.

— Кого король оставит в этих краях?

— Леди Маргарет подписала капитуляцию, и теперь она здесь хозяйка.

— А назначит король кого-нибудь наместником?

— Солсбери, может быть. Кто знает?

— В самом деле, кто знает, — пожал плечами Алан.

В глубокой задумчивости, низко склонив непокрытую голову, Саймон медленно прохаживался по парку, окружавшему замок, и бледные лучи солнца слабо золотили его светлые волосы, которые время от времени озорно трепал и сбрасывал ему на лицо ветер.

Прошло четыре дня после их встречи с Маргарет в галерее. С тех пор они больше не виделись. Через два дня Саймону предстояло выехать из Бельреми, и впервые в жизни он испытывал безотчетную тревогу.

Расхаживая взад-вперед по лужайке перед замком, Саймон, погруженный в свои мысли, слегка хмурился. Из беседки, скрытой от его взгляда кустами, за ним украдкой наблюдала Маргарет. Здесь в поисках одиночества она скрывалась от своих фрейлин. С того самого дня, когда Саймон спас ее от Рауля, Маргарет мучили противоречивые чувства, в которых она сама не отдавала себе отчета. Странная тоска томила ее и лишала сна и покоя. Порой она становилась раздражительна, с трудом удерживалась от слез и, сама потом жалея об этом, срывала зло на фрейлинах. В такие дни даже Жанна навлекала на себя ее неудовольствие. Маргарет впору было бежать от самой себя. Как ни пыталась она, но ей не удавалось забыть, как держал ее Саймон на своих руках, когда они покидали владения уже мертвого Рауля. И воспоминание о поцелуе, о прикосновении губ Саймона к ее губам держало ее в своей власти. Напрасно разжигала она в себе гнев и ненависть к Саймону, вспоминая и даже смакуя все обиды, причиненные им, и прижимала дрожащие руки к шраму на своей груди, оставшемуся от его меча.

Маргарет долго неподвижно сидела в беседке, не замечая холода, и не сводила с Саймона темных, тревожных глаз. Вот он свернул налево и скрылся из виду в промежутке между тисовыми деревьями. Она опустила голову, закрыла лицо руками и надолго застыла в этой позе.

Маргарет и сама не знала, что это вдруг заставило ее поднять голову и привлекло к себе ее внимание. Кругом не видно было ни души, но где-то совсем близко слышался какой-то шорох и похрустывание веточек. Это было похоже на возню маленького зверька, но Маргарет отчего-то забеспокоилась, вся подалась вперед и пристально всматривалась туда, откуда доносились эти еле уловимые звуки. Шорох повторился. Маргарет тихо встала. Слева от нее был замок, а справа — живая изгородь вокруг лужайки для игры в шары. Прямо впереди, в дальним конце лужайки виднелся проем в изгороди, где скрылся Саймон. Это был путь вдоль аллеи между высокими тисовыми деревьями. Он вел в ее сад, а оттуда — за пределы замка. По другую сторону изгороди, тянувшейся параллельно замку, находились поля, достигавшие рва, наполненного водой. Внезапно Маргарет заметила воровато метнувшуюся тень в поредевшей листве сбоку от себя. Этого хватило, чтобы Маргарет все стало ясно. Поспешно пройдя сквозь полосу густо растущих кустов, она вышла на зеленую поляну. Здесь Маргарет на миг приостановилась, взглянула направо и снова услышала подозрительное шуршание. Листва в этом месте как будто бы дрогнула, и снова стало тихо.

Каждая жилка трепетала в теле Маргарет, но она заставила себя идти вперед. Со стороны казалось, что графиня просто так, без всякой цели прогуливается по лужайке. У нее отчаянно билось сердце, звенело в ушах и захватывало дух. Ведь совсем рядом кто-то и, может быть, не один, коварно притаился за живой изгородью и видит ее, как на ладони. И все-таки Маргарет, незаметно замедляя шаги, успевала осматриваться вокруг себя. Ей казалось, что площадка для игры в шары стала какой-то раздражающе бескрайней, и сколько не иди — до конца не дойдешь. Но вот она пересекла всю лужайку, при остановилась, словно не зная, куда бы ей свернуть, и, как бы решившись, наконец, вошла в тот самый проем в живой изгороди, куда прежде вошел и Саймон. Тропинка здесь почти сразу же делала поворот. Как можно быстрее дойдя до этого поворота, Маргарет подобрала юбки и что было силы помчалась вперед по извилистой аллее.

Саймона она увидела в саду возле солнечных часов, со всех сторон окруженных маленькими аллеями и клумбами, в изобилии усыпанными цветами подснежника. Саймон в задумчивости смотрел на солнечные часы. Его внимание привлек звук быстро приближающихся легких шагов. Он машинально коснулся рукой меча и взглянул в ту сторону, откуда бежала к нему Маргарет. Она появилась в саду такая взволнованная, словно за ней гнались, и Саймон, нахмурясь, пошел к ней навстречу.

— Что случилось? Кто посмел…

Она едва не упала ему на руки, которые он еле успел подставить, чтобы поддержать ее, и отчаянно вцепилась руками в его длинную накидку.

— Уходи, уходи отсюда, умоляю тебя! Дай мне руку. Где твой меч? Быстро, быстро! Уйдем отсюда, уйдем!

— Кто так напугал тебя? Говори!

— Никто, никто! — она с силой потянула его за накидку. — Идем же, идем! Не медли. Тебя могут убить!

Саймон, казалось, был удивлен. Быстро огляделся вокруг.

— Убить? С чего ты взяла, глупенькая?

— Да не медли же ты! — умоляла она его. — Я… отведи меня в замок. Ну идем же, милорд, идем! Здесь кто-то прячется в кустах. Я видела — вон там. Кто-то крадется за тобой. Он где-то здесь, рядом. Ради Бога, уйдем отсюда!

Саймон обнял ее и голос его непривычно дрогнул:

— И ты пришла, чтобы предупредить меня, Марго?

От волнения она прижала к груди руки:

— Ох, уйдешь ты, наконец, отсюда?

— Я не боюсь этого подонка. Слышишь, как он сопит в кустах? — тихо сказал Саймон. — Я уйду, если и ты уйдешь со мной.

Резко отстранившись от него, она с облегчением вздохнула:

— Тогда иди справа от меня! И торопись.

В тот же миг он круто повернулся в противоположную сторону и, обнажив меч, крадучись, как пантера, двинулся в столпу живой изгороди. Маргарет осталась возле солнечных часов, дрожащая от испуга и не смеющая вскрикнуть, чтоб не предупредить врага или врагов о приближающейся опасности. Она увидела, как Саймон прыгнул вперед — так, словно в нем распрямилась какая-то сильная пружина, и всадил свой меч в изгородь. Раздался приглушенный крик, сменившийся шумом возни и топотом ног, который быстро удалялся. Вернулся Саймон, вытер свой меч о траву и вложил его в ножны. Потом подошел к Маргарет.

— Скажи, ты пришла предупредить меня только из благодарности? — спросил он.

Маргарет выпрямилась, опершись о стержень солнечных часов, и устремила на Саймона суровый взгляд.

— Какая-то странная у тебя ненависть, — продолжал Саймон, недоуменно разведя руками. — Это действительно ненависть?

У Маргарет подкашивались колени.

— Да, ненависть, ненависть! — задыхаясь, выкрикнула она. — Ах, что я говорю? Это была благодарность! Я никогда не уступлю, никогда! — она отпрянула от него. — Не прикасайся ко мне! Я не могла допустить, чтобы он убил тебя, не могла, но и и… Мне плохо… — она покачнулась и упала бы, не подхвати ее Саймон на руки. Маргарет еще пыталась противиться этому, протестующе вскрикнула, но вдруг обмякла, и голова ее безжизненно откинулась назад.

Саймон быстро отнес Маргарет в замок на глазах у удивленных слуг, и поднялся по лестнице, ведущей в покои Маргарет. Здесь он увидел Жанну и Элен.

— Это только обморок, — сказал он, чтобы успокоить их. — Наверное, дает знать о себе рана.

— Уложи ее в постель, — распорядилась Жанна, взбивая подушки.

— Она прибежала в сад предупредить меня, что в кустах прячется кто-то и хочет меня убить. Она невредима. Я тоже. Присмотрите за ней, мадемуазель.

Жанна мельком улыбнулась.

— Хорошо, милор’,— чинно ответила она и проводила уходящего Саймона лукаво заблестевшим взглядом.

Маргарет открыла глаза и глубоко вздохнула.

— Жанна? Скажи, он невредим? — озираясь вокруг, она попыталась встать.

Жанна мягко, но настойчиво уложила ее снова.

— Да, дорогая, он невредим. Это он принес тебя сюда.

Маргарет совсем обессилела, лежала притихшая, с закрытыми глазами. Потом она вдруг снова открыла глаза и грустно взглянула на Жанну.

— Я… сумасшедшая, — сказала она, и губы ее задрожали. — Мне и вправду все равно — живой он или… Ох, у меня кружится голова. Жаннета, я плачу, что со мной?

— Это любовь, — тихо ответила ей Жанна и нежно поцеловала ее.

Джеффри появился перед Саймоном чем-то очень взволнованный, а следом возник томный и невозмутимый Алан.

— Саймон, что я слышу? Это правда, что кто-то пытался тебя убить? — с места в карьер начал Джеффри.

— Да, — какой-то ублюдок, которого подкупил шевалье, — спокойно улыбнулся Саймон и взглянул на Алана. — Ты был прав, о мудрейший из мудрых!

— Разумеется, — безмятежно отозвался Алан. — Что собираешься делать?

— Еду в Байо.

— Я не о том. С несостоявшимся убийцей что будешь делать?

— Да, что? — поддержал Алана Джеффри.

— Ничего. Я не знаю, кто это был, и у меня нет никаких доказательств и улик. Пусть шевалье будет доволен уже тем, что я уезжаю.

Джеффри такой ответ не удовлетворил:

— Я бы его прихлопнул! — предложил он Саймону.

— Так далеко моя власть не простирается. Он стал бы отрицать обвинение, а хозяйка здесь теперь — леди Маргарет.

— Саймон, к чему тебе это великодушие? — воскликнул Джеффри. — Что случилось с тобой?

— Бог знает. Слишком уж шевалье ничтожный, по-моему, чтобы мстить ему. Достаточно просто его не замечать. Но когда я уеду, ты все же будь осмотрителен, Джеффри.

— Мне совсем не хочется оставаться здесь за тебя. Оставь лучше Хантингдона, а меня возьми с собой.

— Хантингдон слишком молод. К тому же тебе здесь будет хорошо с твоей Жанной, а то она рассердится на меня, если я теперь разлучу вас.

— Ты и в самом деле здорово изменился, Саймон, — удивленно уставился на него Джеффри.

— Возможно, — пожал плечами Саймон.

Намного позднее в тот же день к Саймону пришел Гастон, уже восстановивший силы и пребывавший в приподнятом настроении. Саймон принял его с видимым безразличием, но Гастон сделал попытку поцеловать ему руку.

— Ах, милорд, славно у Вас получилось с этим Раулем. Об одном жалею — не я убил эту жабу!

Саймон улыбнулся:

— Ничего, Гастон, ты свое дело сделал, а Рауля за тебя убил я. Ты смелый человек. Что могу я для тебя сделать?

— Я думаю, сэр, если уж служить кому-то, так это вам. Если хотите, я могу служить в вашей охране или пойти к вам в лучники. Стрелять из самострела я обучен.

Саймон решительно кивнул:

— Ладно. Раз я гожусь тебе в господа, то ты годишься служить у меня. И графине ты тоже предан.

— Я Гастон и служу тому, кому хочу и кто сам этого хочет, — ответил гигант. — Только мне кажется, недалек тот день, когда я смогу назвать вас и графиню своими господами, а не служить разным господам.

— Может быть, — прохладно ответил Саймон, берясь за перо, чтобы внести Гастона в список людей, находящихся у него на службе.

И день отъезда он пришел в беседку мадам Маргарет и застал ее там, полулежавшую на кушетке, бледную и подавленную. Увидев на Саймоне панцирь, она изменилась в лице, и губы ее дрогнули.

— Я пришел проститься с тобой, Марго, — тихо сказал он.

Она встала с кушетки:

— Вы… уезжаете в Байо?

— Да. Наконец-то ты избавишься от меня.

— Вы… вы больше не вернетесь? — на ее глаза навернулись слёзы.

— Вернусь, если Богу будет угодно. Но если так случится, что я погибну в сражении, вспоминай обо мне, Марго, и знай: если я обижал тебя и причинял тебе вред, то не по своей воле. И помни еще, что я нежно любил тебя, — неожиданно он опустился на колено и поцеловал ее холодную руку. — И не мучай тут без меня Мэлвэллета, — сказал он, пряча улыбку. — Пожалей его, ему твой нрав не по плечу.

Маргарет слабо улыбнулась:

— Я покорилась.

— Да, — он встал с колена и задержал на ней взгляд. — Прощай, Марго.

— Прощай, — чуть слышно прошептала она.

Круто повернувшись, он пошел к двери.

Маргарет, не чувствуя под собой ног, шагнула вслед за ним, протягивая к нему руки.

— Ты еще вернешься сюда? — крикнула она и бросилась и нему в объятия.

— Вернусь, если останусь жив. Но тогда я поведу тебя под венец, — сказал он и склонился над ней, покрывая ее лицо долгими и страстными поцелуями.

Она не отворачивалась и не противилась, хотя ее губы оста вались безответными. Вдруг, словно опомнившись, он разжал свои объятия и скрылся за дверью. Маргарет опустилась возле стола на колени и зарыдала. Потом она затихла и так и оставалась на коленях, не замечая ничего кругом. Она и сама не знала, долго ли простояла так. Вдруг до нее донесся шум голосов и стук лошадиных копыт из-за окна. Поднявшись с колен, Маргарет подошла к окну и встала на высокую скамейку под окном. Внизу Саймон, прощаясь, пожимал руку Джеффри. Потом к Саймону подошел лорд Фалк, и Саймон опустился на колени, благословляемый Фалком. И вот уже Саймон сидит на коне. Он движется в направлении подъемного моста в окружении своих людей, поворачивает голову и смотрит на ее окно и машет рукой. Кавалькада удаляется, и цокот лошадиных копыт становится все тише и тише и совсем стихает.

Неслышно вошла Жанна, подошла к Маргарет и обняла ее за талию. Так — вдвоем — они стояли молча, пока Маргарет слегка не отстранилась от Жанны.

— Жанна, — сказала Маргарет, — распорядись, чтобы ко мне пришли кузен и его отец.

Голос Маргарет звучал довольно спокойно и твердо.

— Сейчас, дорогая. Что ты собираешься делать? — спросила Жанна.

— Пусть они придут сюда, — негромко, но настоятельно повторила Маргарет.

Графиня встретила шевалье и своего дядюшку, сидя за столом в кресле с высокой спинкой. Лицо Маргарет казалось надменным.

Господин де Галледемэн поклонился ей:

— Вы желали видеть нас, мадам?

— Да, дядюшка. Я хочу, чтобы вы услышали то, что я скажу сейчас вашему сыну.

Господин де Галледемэн вопросительно взглянул на шевалье.

— Неужели, мадам, Виктор чем-то досадил тебе?

— Досадил — не то слово, сеньор. Шевалье поймет, отчего, и думаю, что ему лучше удалиться в его владения.

Шевалье вздрогнул и уронил цветок, который держал в руке.

— Марго!

— Не смейте так называть меня, мсье, — сказала она с презрением. — Вы знаете, почему я не намерена больше терпеть здесь ваше присутствие.

— Милая кузина, в своем ли вы уме? — пролепетал шевалье. — Я ничего не знаю.

— Рассказать вам?

— Конечно, мадам. Я теряюсь в догадках.

— Ну так вот — я была в саду в тот день, когда вы подослали своего наймита убить лорда Бьювэллета.

— Виктор! Мадам! — ужаснулся господин де Галледемэн. — Этого не может быть. Мой сын…

— Взгляните ему в лицо, — сказала Маргарет, не скрывая своего отвращения к шевалье. — Какие еще доказательства нужны вам?

Тихо кипя от скрытой ярости, шевалье, однако, сумел выжать из себя улыбку:

— Это какой-то бред, кузина. Не понимаю, о чем вы говорите.

— И тем не менее, мсье, вам придется покинуть мои владения.

Господин де Галледемэн подошел к Маргарет.

— Мадам, не может быть, чтобы это была правда. Такое бесчестие! Я умоляю, выслушайте Виктора, пусть он оправдается в ваших глазах.

— И он станет отрицать то, что я сказала? — усмехнулась Миргарет.

— Виктор, — обратился господин де Галледемэн к сыну, — ради Бога, ты ведь не сделал этого?

— Н-нет, — вяло отозвался шевалье, но не сумел взглянуть в глаза отцу.

Господин де Галледемэн шагнул к нему и взял его за плечи:

— Смотри мне в глаза. Это правда?

Шевалье вскользь взглянул на непреклонно-суровое лицо Маргарет и засмеялся.

— Вы слишком щепетильны, отец, — самым беспечным тоном сказал он.

Господин де Галледемэн убрал свои руки с плеч сына, словно боялся замараться.

— Ты трус! Негодяй! — прошептал он и снова обернулся к графине. — Мадам, мне нечего сказать вам, кроме того, что мне все это так же противно, как и вам.

Она наклонила голову:

— Я знаю, дядюшка. Надеюсь, вы останетесь здесь, вы знаете, как я ценю ваше доброе ко мне отношение. Но ваш сын уберется отсюда в течение сорока восьми часов, иначе мне придется официально изгнать его из моих владений. Это мое последнее слово.

— Вы великодушны, мадам, — тихо произнес господин де Галледемэн.

— Ради вас, дядюшка, — ответила Маргарет и протянула ему свою руку.

Шевалье, стараясь не терять достоинства, поклонился:

— Итак, я покидаю вас, кузина, — усмехнулся он. — Когда вам станет невмоготу под властью этого сакса, вы еще вспомните обо мне!

— Уходи! — взорвался его отец. — Довольно с нас твоей низости, уходи!

Шевалье снова поклонился, на сей раз иронически, и вышел, а господин де Галледемэн поднял с полу обороненный сыном цветок и швырнул его в огонь.

— Мадам, вы, может быть, и прощаете меня, — сказал он, — но сам себя я не прощаю. Это слишком сильный удар. Я вынужден буду удалиться из ваших владений.

— Поверьте, мне очень жаль, — сказала Маргарет, положив свою руку на руку господина де Галледемэна, — но я не могла поступить иначе.

— Вы слишком великодушны, — сказал господин де Галледемэн чуть дрогнувшим голосом и поцеловал руку Маргарет.

Еще не успела закрыться за ним дверь, как Маргарет обернулась к Жанне, молча стоявшей все это время позади ее кресла:

— Милая, ты не могла бы передать Джеффри мою просьбу, чтобы он пришел ко мне.

Жанна порывисто обняла подругу:

— Ах, Марго! Здорово ты утерла нос этому шевалье! Бегу за Джеффри, мигом приведу его, — и она помчалась, как на крыльях, выполнять просьбу Маргарет.

Джеффри сидел в большом зале, опечаленный отъездом своих друзей. Когда он увидел Жанну, лицо его прояснилось, и он пошел к ней навстречу, раскрыв объятия.

— Нет-нет, я пришла по поручению, — с притворной скромностью сказала Жанна и сделала реверанс. — Мадам графиня просит вас пожаловать к ней в кабинет, сэр.

Джеффри подошел к Жанне и, обняв, приподнял ее вверх.

— И зачем это я понадобился мадам графине? А ну, поцелуй меня, плутовка!

Жанна кротко повиновалась.

— Нехорошо так обращаться с герольдом, — пожурила она Джеффри. — А теперь следуйте за мной — и немедленно.

— Чего хочет графиня? — спросил Джеффри, когда они уже поднимались по лестнице в кабинет Маргарет.

— Одно несомненно — графине надо поговорить с тобой, — ответила Жанна. — Джеффри, это неприлично — держать герольда за талию.

— Согласен с вами, сударыня, но вполне прилично держать за талию мою нареченную, — возразил он и прижал слабо протестующую Жанну к себе.

Перед дверью в кабинет Маргарет он приостановился.

— Поцелуй меня, а то дальше я не сделаю ни шагу.

— Горе ты мое, — вспыхнула Жанна и подняла к нему свое очаровательное личико. — Ну-ну, будет, Джеффри, довольно. Что если кто-нибудь увидит нас? — и Жанна открыла дверь. — Сэр Джеффри, мадам.

— Входите, входите! — сказала Маргарет с весело заблестевшими глазами, идя к ним навстречу. — Мне кажется, что-то ты слишком долго ходила выполнять мое поручение, дорогая.

— Это не только моя вина, — ответила Жанна. — Сэр Джеффри очень нерасторопный и шел к тебе слишком долго.

— Это точно, — улыбнулась Маргарет, взглянув на Джеффри. — Сэр, я просила вас придти, чтобы поговорить с вами вот о чем. Я изгоняю моего кузена из своих владений за то, что нанятые им люди собирались убить лорда Саймона, и тогда на моей совести было бы такое черное дело… И поэтому я прошу вас… проследите, чтобы шевалье покинул Бельреми в течение сорока восьми часов. Никто не должен знать, почему он уезжает.

Джеффри не сразу пришел в себя от удивления.

— Мадам! Конечно же, я прослежу за этим. И позвольте мне сказать, мадам, что я преисполнен к вам уважения и высоко ставлю честь вашего имени.

Маргарет улыбнулась. Улыбка вышла, пожалуй, горькая.

— Я была вынуждена поступить так. Я… Сэр Джеффри, вы и я… в недавнем прошлом сражались один против другого, и вам не за что любить меня, но я, кажется, теперь не та, что раньше, и… и очень хотела бы жить в мире с вами.

Джеффри опустился на колено и поцеловал руку графини.

— Благодарю вас, мадам, и не сомневайтесь, что я сделаю все возможное для вашего благополучия.

Ее пальцы крепко сжали руку Джеффри.

— Спасибо, — сказала она. — Скажите мне, вы скоро похитите у меня Жанну?

Джеффри поднялся с колена.

— Никогда такому не бывать, мадам. Я лишь обвенчаюсь с нею, а это произойдет скоро.

— Желаю вам счастья, — пытаясь улыбнуться, сказала Маргарет.

Жанна кинулась ей в объятия.

— Милая моя, ты тоже будешь счастлива!

Маргарет низко опустила голову.

— Может быть. Я думаю, что еще долго… буду одна…

Но когда Джеффри и Жанна вышли из ее кабинета, Маргарет приободрилась и, подняв голову, улыбнулась.

Саймон пустил коня шагом, въезжая в Байо. Бок о бок с ним держался Алан, а чуть позади — Хантингдон, возглавлявший арьергард. По прибытии Саймон, не теряя времени, отправился в сопровождении Алана к королю. Генрих сразу же выслал навстречу им пажа, который и привел обоих друзей в королевские покои. Там вместе с королем был и герцог Кларенс, брат короля, возглавлявший одно из трех крыльев войска, которому предстояло наступать на Руан.

— А вот и мой Воин! — воскликнул король, идя навстречу Саймону, и придержал его за плечи, не давая опуститься на колено. — И мой Поэт здесь! А где же мой Рыцарь?

— В Бельреми, сир, — ответил Саймон. — Со мной пришел Хантингдон.

Генрих казался слегка огорченным:

— Лучше бы на месте Хантингдона был Мэлвэллет. Впрочем, вам виднее.

— Сир, Саймон оставил Джеффри в руках одной юной леди, которая вскоре станет супругой Мэлвэллета.

— Вот как? — удивился Генрих. — Это правда? Неужто Амазонка?

— Нет, — как-то уж слишком поспешно ответил Саймон. — Это одна из ее фрейлин.

— Ах, так! Я был бы меньше удивлен, если бы на месте Мэлвэллета был Алан. А теперь садись, Саймон, и рассказывай мне все по порядку, — король прикоснулся к стопке листков пергамента, лежавшей на столе. — Твои депеши слишком кратки, — он улыбнулся, беря в руки один из листков. — Вот, послушай, Алан! «Мой грозный повелитель и король» — сначала все идет хорошо, но погодите: «Я имею честь сообщить Вашему величеству, что город Бельреми вчера утром взят после штурма моими силами. Еще я имею честь сообщить Вашему Величеству, что замок сдался, кроме графини, которая хочет покориться Вашему Величеству. Остаюсь верным слугой Вашего Величества. Саймон Бьювэллет». Ну как? Верный слуга моего величества только разжег мой аппетит на новости — и ничего больше. Или вот еще: «Вынужден сообщить Вашему Величеству, что в прошлый вторник графиня де Бельреми бежала из города в сопровождении одной из своих фрейлин мадемуазель Жанны. Я отправился за ними в погоню и, найдя мадам графиню в руках союзника Вашего Величества Рауля по прозвищу Свирепый, убил его за плохое обхождение с мадам графиней. Так я избавил Нормандию от гнусного негодяя». Спасибо, Саймон, — весело блеснул глазами Генрих. — Как сообщаете вы в этом длинном послании, Рауль был мой союзник. Однако славненькие времена пережил я, когда его люди нахлынули сюда, требуя твоей головы!

— В самом деле, Ваше Величество?

— Я сказал людям Рауля, что не желаю торговаться с ними, но хотел бы знать, как это моих союзников убивают вот так просто — без суда и на месте.

Саймон встал:

— Да, сир, я в долгу перед вами за то, что вы взяли меня под защиту, но на моем месте вы сделали бы то же самое.

— Не сомневаюсь, — сказал Генрих, — но тебе не следовало убивать его, не разобравшись во всем, какой бы гнусной гадиной он ни был.

— Я и сам не ожидал, что так получится, но он просто взбесил меня, — и Саймон кратко рассказал королю обо всем, что случилось во дворце Рауля.

Генрих хлопнул одной ладонью о другую:

— Клянусь честью, хотел бы я быть там в эту минуту! Негодяй! Туда ему и дорога! Но у меня из-за этого возникли хлопоты!

— Виноват я один, сир.

— Я ни в чем не упрекаю и не обвиняю тебя, мой Саймон. Я обязан поддерживать моих военачальников.

— Сир, если вам угодно, накажите меня, и тогда французы не смогут назвать вас убийцей.

— Сейчас в этом нет нужды, — ответил Генрих, — Кларенс имеет дело с ними.

Саймон улыбнулся герцогу, с которым они были в дружбе.

— Благодарю вас, Ваше Величество.

— С тобой, Саймон, я готов в огонь и в воду, — сказал Кларенс, — но признаться, я был немало удивлен, когда услышал, как ты вершишь правосудие.

— И все же это было правосудие, настоящее правосудие, — подал голос Алан.

— Поэт заговорил, — засмеялся Генрих. — Ну а теперь, Саймон, расскажи мне с начала и до конца, как ты взял Бельреми.

— Сперва осадил, а потом штурмовал, сир.

Генрих досадливо прищелкнул языком:

— Спасибо, теперь я знаю. Алан, рассказывай ты.

— Как будет угодно Вашему Величеству, — улыбнулся Алан. — Мы осаждали Бельреми до самого Рождества, и все сначала шло тихо и мирно. Я сочинял оду, а Джеффри был недоволен, но терпеливо ждал. Саймону же не нравятся ни покой, ни мир. Он вечно должен быть чем-то занят. Вот он и рыл подкоп под южным валом, а вал этот был сделан как будто из гранита. И как ни занимал Саймона этот подкоп, он все же нашел время выработать план штурма. Хантингдон расположился у западных стен, которые были не столь прочны, как южные. Неприятель ждал, что именно с запада мы и начнем свой приступ. Саймон приказал Хантингдону в определенный день и час привести в состояние готовности осадные орудия и по заранее условленному сигналу начать штурмовать стены, чтобы привлечь туда весь неприятельский гарнизон. Джеффри и я должны были стоять наготове с остальным войском, потому что план Саймона предусматривал, что он возьмет с собой отряд из одиннадцати человек и, дойдя до конца подкопа, проделает выход на поверхность земли уже внутри города, и как только Джеффри даст сигнал к наступлению и город придет в волнение, Саймон со своим отрядом поспешит к южным воротам и откроет их, опустив подъемный мост. То, что Саймон задумал, удалось самым чудесным образом, и мы вошли в город во главе с Джеффри, а в тылу у нас начал атаку Хантингтон. Я ввел своих людей в город вторым. Уже под командованием Саймона, на голове которого красовался его золотой шлем, мы оттеснили всех французов на рыночную площадь. Тут завязалась жаркая схватка. Меня ранили и захватили в плен, сир, после чего отнесли в замок, где укрылась большая часть гарнизона, а город Саймон занял, но леди Маргарет велела передать ему, что если он не уберется со своими людьми, меня повесят на зубчатой стене замка.

Алан умолк, улыбаясь.

— Продолжай, — велел ему Генрих. — Что дальше делал Саймон?

— Он вошел в замок, сир, один, как герольд. Ну, а потом, я слышал, он встретился с леди Маргарет, которая хотела убить его, и тогда он подскочил к ней и приставил меч к ее груди, так что никто из ее людей не отважился и пальцем пошевелить и на шаг не смел приблизиться к нему. Она смелая женщина, сир, и ни за что не хотела уступать Саймону, но он угрожал отдать город на разграбление и перебить в нем всех детей. Только из-за этого она поневоле уступила и привела Саймона ко мне. Саймон оставил меня там, где я отлеживался, потому что не мог сразу встать на ноги из-за раны, а леди Маргарет он взял с собой как заложницу. Потом уже все было просто.

Генрих глубоко вздохнул.

— Да, ты действовал превосходно! — воскликнул он, с восхищением глядя на Саймона. — А что Амазонка? Расскажи мне о ней.

Ответил королю Алан:

— Мне, пожалуй, не доводилось видеть более очаровательной женщины, сир. И более отважной. Тигрица.

— Но она капитулировала, покорилась?

— Да, — сказал Саймон, — потому что я спас ее от Рауля. Позвольте мне уйти, сир, хотелось бы снять доспехи.

— Да, конечно. И ты, Алан, тоже иди. В доспехах Алан мне не очень нравится. Кстати, как там милорд Монтлис, благополучно добрался до вас?

— Все в порядке, — улыбнулся Алан. — Отец не меняется, такой же, как всегда. Мы оставили его с Джеффри.

— Люблю я этого человека, — сказал Генрих и отпустил их.

На следующий день король чуть свет вызвал к себе Саймона и надолго уединился с ним. Алан с нетерпением ждал друга.

— Ну что? — сразу же спросил он Саймона, как только тот появился снова, и услышал в ответ печальный вздох Бьювэллета:

— Я должен идти к Котантэну на соединение с Глостером. Хантингдон пойдет в Кутанс. Ты останешься здесь.

— И надолго ты уходишь?

— Пока не покорим Котантэн, — пожал плечами Саймон. — Глостер хочет начать осаду Шербурга в начале апреля, если удастся. Шербург взять будет нелегко.

— Знаю, — ответил Алан и больше не сказал ничего.

Саймон выехал из Байо на следующей неделе. Но прошло, наверное, не меньше десяти дней, пока Генрих, очень занятый делами завоеванных им земель, нашел время просто так встретиться с Аланом и отвести душу за дружеской беседой с ним. В тот день, слушая игру Алана на арфе, король вдруг оживился и сказал:

— Алан, что происходит с нашим Саймоном?

Алан извлек из струн рыдающий, тоскливый звук и отложил арфу в сторону.

— Ах!

— Он всегда был упрям, суров, но никогда не был таким задумчивым и грустным, как сейчас. О чем-то вздыхает, впадает в уныние. И это Саймон! А глаза, глаза! То мрачны, то как-то не привычно светятся. И, по-моему, стал он вроде бы мягче и добрее, что ли, чем всегда. Что с ним? Уж не заболел ли он?

— Пожалуй, сир. В каком-то смысле это можно назвать болезнью.

Генрих резко повернулся в кресле и пристально взглянул на Алана:

— Уж не влюблен ли он? Быть не может!

— Отчего же, сир? Не вы ли говорили мне когда-то, что любовь все равно когда-нибудь придет к нему?

— Да, но я никогда и сам-то не верил в то, что говорил. Кто же она?

— Леди Маргарет де Бельреми, сир.

У короля от неожиданности слегка отвисла челюсть.

— Амазонка! Тигрица! Алан, ты шутишь.

— Нет, сир, это правда. Я тоже говорил, что рано или поздно любовь придет к нему, но Саймон не знал самого себя, не знал своего собственного сердца, пока не увидел миледи в лапах Рауля.

— Теперь я понимаю, почему Саймон убил его. Это была ревность!

— Это в нем проснулся лев, сир. Проснулся и пришел и ярость.

Генрих откинулся на спинку кресла:

— Видит Бог, не хотел бы я быть на месте Рауля! А она — она любит Саймона?

— Любит, сир. Но она очень горда. Она любит его, но не хочет признаться в этом даже себе самой. Они любят друг друга, но у них это что-то вроде сватовства с кинжалами.

— Много бы я дал, чтобы увидеть это, — улыбнулся Генрих. — Выходит, она ненавидит его?

— Это она так говорит, сир, но странная у нее какая-то ненависть. На самом деле она его любит, и когда он вернется в Бельреми, они обвенчаются.

— Вернется в Бельреми? — нахмурился Генрих. — Я собирался взять его с собой, когда пойду на Руан.

Алан промолчал.

— Алан, что скажешь на это? — настаивал на ответе король.

— Если вы, сир, возьмете Саймона с собой, когда пойдете покорять Руан, это будет конец его счастью. Кампания может продлиться целый год.

Генрих оперся подбородком на руку, задумавшись.

— Так что же мне делать? Если Саймон в самом деле влюблен, пусть сам делает выбор. Джеффри тоже, я полагаю. А то я еще стану им поперек пути и помешаю их счастью.

— Саймон последует за Вашим Величеством безоговорочно. Впрочем, вы знаете это и без меня.

— Он пожертвовал бы своей любовью во имя долга?

— Он Саймон Бьювэллет, — сказал Алан.

Млдам Маргарет прогуливалась вдоль террасы своего замка. Стояла середина марта, и Саймон уже три долгих недели был в отъезде. Маргарет узнавала новости о нем через Джеффри. Ей было известно, что Саймон сражается на западе, под Котантэном, поддерживая брата Генриха герцога Глостера. Саймон не писал Маргарет писем и не присылал посыльных с устными сообщениями. Письма, которые приходили от него к Джеффри, были очень редки и коротки.

Мадам Маргарет бросила взгляд в сторону сада и увидела Джеффри, сидящего там со своей супругой. Маргарет очень хотелось быть сейчас с ними, но она не решалась нарушать идиллию новобрачных. Устав от своих фрейлин, Маргарет отослала их от себя и сейчас медленно прохаживалась взад и вперед по террасе. Мыслями она была далеко отсюда, и в черных ее глазах застыла тоска. Вдруг позади Маргарет раздался какой-то топот. Это ковылял следом за ней Фалк, и было видно, что он в хорошим настроении.

— Эй, голубушка, подожди! Иди-ка сюда, я сказал!

В последнее время Маргарет и Фалк крепко подружились, и надменная с виду мадам Маргарет послушно подошла к Фалку и уселась возле него на камне. Фалк тяжело опустился рядом, пыхтя и отдуваясь.

— Что ты здесь делаешь, глупая девчонка, а? — спросил он.

— Я вовсе не глупая девчонка, а взрослая женщина, — мягко возразила она. — Не будьте так грубы, милорд.

— Ого! И сколько же тебе лет? Не больше двадцати восьми, уверен.

— Двадцати восьми? — Маргарет даже подскочила от негодования. — Мне еще нет и двадцати шести!

Фалк расхохотался:

— Я же говорил — еще девчонка! А откуда этот огненный румянец?

— Я… я выгляжу на двадцать восемь? — спросила Маргарет.

— Нет, скорее — на двадцать один. Что ты здесь делаешь одна?

— Вышла подышать свежим воздухом.

— Готов поспорить, что ты не только дышишь свежим воздухом, но еще и вздыхаешь об этом моем негоднике.

— Об Алане? — холодно сказала мадам Маргарет. — С чего бы это?

— Причем здесь Алан? О Саймоне. Не притворяйся.

— Я… я совсем не думаю о нем. И не хочу, чтобы вы при мне называли его имя.

— Ух, какая ты злая и дерзкая девчонка, я говорю!

— Так, сэр. Что еще?

— Еще? А еще ты своенравная и упрямая плутовка, — добродушно громыхал Фалк своим трубным голосом.

Маргарет закрыла уши руками.

— Не кричите на меня, — взмолилась она. — Удивляюсь, чего это вы сидите рядом с плутовкой и… и дурой?

— Вот хочу и сижу, — проворчал Фалк. — Ну и парочка будет из вас — из тебя и Саймона! Похоже, ты выцарапаешь ему глаза прежде, чем он успеет научить тебя уму-разуму. Когда я был молод, девушки были понежней и помягче.

— Милорд Фалк, почему вы произносите мое имя рядом с именем лорда…

— Ну, полно, полно, говорю я. Думаешь, мне интересно слушать, как ты ругаешь Саймона?

— Я же вас слушала…

— Ты еще расскажи мне, как ты его ненавидишь. Может, найдутся какие-нибудь глупцы, которые тебе и поверят. Врать-то ты не умеешь!

— Сэр!

— Марго, неужели ты хочешь обмануть человека моих лет?

— Да, правда, мне еще никогда не было так одиноко и страшно в моей жизни, — вдруг призналась Маргарет Фалку.

— Тебе же лучше, коли так, — сказал Фалк. — Тебе нужен владыка, хозяин.

Маргарет упрямо вздернула подбородок.

— И он будет у тебя — Саймон, — продолжал Фалк уже громче. — Не спорь, говорю тебе!

— Он… Саймон… не вернется. Вам лучше поискать моего хозяина где-нибудь в другом месте, — сказала Маргарет с еле уловимым лукавством.

Фалк обнял ее своей громадной ручищей за талию.

— Говорил я тебе, что ты глупая девчонка? Ведь обещал тебе Саймон, что вернется сюда? Отвечай мне, Марго!

— Не помню.

— Не выдумывай! Он обещал, что вернется, а Саймон своего слова не нарушает.

— Я… я… мне все равно!

— Ого! — легонько ущипнул Фалк ее за щеку. — А ну-ка посмотри мне в глаза и повтори это, детка!

Маргарет молчала, не поднимая глаз.

— А вон и наша милая парочка, — заметил Фалк.

Маргарет, подняв глаза, увидела идущих по саду Джеффри и Жанну. Рука Джеффри покоилась на талии Жанны.

— Не сомневайся, вернется Саймон, — сказал Фалк Маргарет. — Идите сюда! — а это он сказал Джеффри и Жанне.

Неразлучная пара встрепенулась, и Джеффри с Жанной разом повернули головы на голос Фалка.

— Вот как ты занимаешься своими делами! — добродушно громыхал Фалк.

— Да, — преспокойно ответил Джеффри, — с вашего позволения, сэр, это и есть мои дела.

— А я для него вообще ничего не значу, — с видом оскорбленного достоинства сказала Жанна. — Я готова предостеречь всех девушек на свете, чтобы они не выходили замуж. Мужья просто несносны, — она взглянула на Фалка. — Я раньше думала, Джеффри такой любезный, такой галантный, — добавила она жалобно.

— А теперь ты больше так не думаешь? — улыбнувшись, спросила Маргарет.

Жанна грустно покачала головой:

— Он тиран, мадам. Моя жизнь стала ужасной.

— А что скажет на это Джеффри? — спросила Маргарет.

— Мадам, невесты так милы и кротки, а жены — настоящие ведьмы! — засмеялся Джеффри.

— О! — возмутилась Жанна и ткнула Джеффри кулачком в бок.

— Так его! — хохотал Фалк. — О Боже! Опять целуются! Марго, давай уйдем отсюда, а то я сыт по горло этим воркованием. Дай-ка мне твою руку, душенька.

— Он… он звал меня Амазонкой, — сказала Маргарет Фалку, когда они были уже в зале.

— Саймон? Чумы на него нет, на этого негодника!

Маргарет слабо улыбнулась:

— А вы его любите.

— Я? С чего ты взяла, девочка? Любить этого упрямца, этого… Ну, знаешь ли!..

— А кто теперь врет? — снова улыбнулась Маргарет.

Фалк сжал ее руку:

— Поймала ты меня на горячем. Он славный малый, если уж говорить начистоту, и я хочу видеть его счастливым, Марго.

— Правда?

— Да. И не думай, что упрямая, своевольная девица, которая не знает сама себя, не знает, что творится в ее собственном сердце, отвергнет моего львенка.

— Я… я не такая, я не своенравная девица, — тихо-тихо сказала Маргарет.

— Не такая? А кто…

— Потому что… я знаю себя, знаю, что творится в моем сердце.

— Так что же мучает тебя?

— Я… Я не могу сказать вам этого.

— Лучше скажи об этом Саймону. Мне-то что за дело, — грубовато ответил ей Фалк.

В начале апреля король снова заговорил с Аланом о Саймоне. Он позвал Алана в свой кабинет как-то вечером и, улыбнувшись, поднял со стола увесистый пакет листков пергамента.

— Подойди сюда, поближе, мой Поэт. Это пришло сегодня от моего брата Глостера. Саймон жив и здоров.

— Слава Богу! — с искренней радостью воскликнул Алан. — И что сообщает Его Высочество, сир?

— Много вестей. Первого апреля он подошел к Шербургу и осадил его. Вот, послушай. «Но город так хорошо укреплен и обеспечен провиантом, что идти на приступ было бы неразумно. Мне не оставалось ничего другого, как начать осаду с милостивого согласия Вашего Величества, с тем чтобы через некоторое время принудить город к капитуляции. Я полагаю, что эту задачу решать придется долго и с большим трудом, и не собираюсь входить в Шербург раньше, чем наступит лето, если только и тогда это удастся. Столь любезный сердцу Вашего Величества лорд Саймон Бьювэллет, которого я послал на помощь сэру Джону Робсарту, чтобы скорее взять Карэнтан и Сен-Совер-ле-Виконт, три дня тому назад соединился с моим войском и сообщил мне, что вышеназванные города сдались Вашему Величеству. Бьювэллет отлично справился со своими задачами и представил полный отчет. Из всех его людей погибло лишь семь человек, а еще трое умерло от болезней. Прошу вас, мой всемогущий повелитель и брат, если вам нужен Бьювэллет, пошлите за ним, потому что у меня сил достаточно. Хантингдон также прибыл на соединение с моими войсками из Кутанса, сдавшегося Вашему Величеству марта 17 дня». Это хорошие новости, Алан, — сказал король, кладя пергамент обратно на стол.

— Очень хорошие, сир, кроме той, что Шербург так силен.

— Глостер возьмет его. Мой ответ на его послание готов, — король прикоснулся к еще одному листку пергамента. — Я шлю приказ Саймону идти со всеми своими людьми на соединение с моим войском.

Алан поклонился королю:

— Какую задачу возложите вы на него, сир?

Генрих сел за стол.

— Я тщательно обдумал этот вопрос, мой Поэт, и, наконец, решил, как связать концы с концами, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Я назначу Саймона моим наместником здесь.

У Алана расширились от неожиданности глаза:

— Сир!

— Ты знаешь, что я учреждаю здесь Суд лорда-канцлера, Алан. Морган должен стать лордом-хранителем печати герцогства, Латтрелл — сенешалем. Но во главе военного правительства яхотел бы видеть Саймона. Он солдат с головы до ног и хватка у него в военном деле железная. Таким образом, он останется в Нормандии. Ну как, ты доволен?

Преисполненный благодарности Алан опустился на колено и поцеловал руку короля.

— Ваше Величество — добрейший из всех людей, живущих на земле, — сказал он. — И нет ничего удивительного в том, что ваше имя всеми столь высоко чтимо.

Генрих поднял его с колен.

— Решено, — сказал король. — Мэлвэллет и ты останетесь под началом у Саймона. Таким образом, вы будете все вместе, и я буду знать, что у моего наместника есть два человека, готовые служить ему верой и правдой и выполнять любое его поручение по первому требованию. Теперь я могу идти на Руан с легким сердцем. Не благодари меня. Что хорошо тебе, хорошо и мне, если не считать, что на какое-то время я расстанусь с тремя моими лучшими друзьями — украшением моего двора.

— Не знаю, как мне благодарить вас, сир, — с искренней сердечностью сказал Алан. — Словами не выразишь того, что я чувствую.

Генрих засмеялся.

— Я рад за тебя, — сказал он, уже прощаясь с Аланом и отпуская его.

Десять дней спустя Саймон вернулся в Байо, приведя своих людей и часть людей Монтлиса. Когда он проезжал по улицам города, со всех сторон к нему неслись приветственные возгласы. Саймон отвечал на них поднятием руки. К его ногам бросали цветы, взлетали вверх шапки. Так доехал он до ставки Генриха и прямиком направился туда, где находился Алан. Увидев Саймона, Алан от радости захлопал в ладоши:

— Мой Саймон!

Саймон улыбался, пожимая руку Алана.

— Как дела? — спросил он друга.

— Отлично, — ответил Алан. — А у тебя?

— Глостер сокрушает все перед собой. Ты слышал, что Хангерфорд взял Сен-Ло?

— Да. Глостер прислал сообщение. Домфронт пока прочно держится против Уорика.

— Так-то оно так, но Домфронт падет, прежде чем Шербур потеряет хотя бы один камень из своих стен. Не знаешь, зачем я нужен королю?

— Разве он сам не сообщил тебе?

— Нет. Его послание было еще короче моих, хоть он и сердится, что мои слишком кратки. — Саймон извлек послание короля из кожаной сумки своего пояса и улыбнулся. — Вот: «Нашему любезному слуге Саймону Бьювэллету. Выражаем нашу волю, чтобы Вы как можно быстрее шли на соединение с нами сюда, в наш город Байо и привели с собой Ваших людей и людей Монтлиса. Король Генрих». Это не все. Еще на обороте «Вот я и отомстил тебе, мой Воин. Разжег я твое любопытство?»

— Ну и как? Разжег? — расхохотался Алан.

Саймон пожал плечами:

— Я предполагаю, что мне надо будет идти на соединение с войском Кларенса. Мне все равно, куда идти. Алан, а что это меня так приветствовали, когда я въехал сюда, как будто я совершил какое-нибудь великое дело? Что это значит?

— Король объяснит тебе, — ответил Алан. — От Джеффри есть какие-нибудь вести?

— Да. В Бельреми все спокойно. Леди Маргарет изгнала своего кузена за попытку убить меня.

— Я слышал об этом. Как думаешь, о чем это говорит?

Саймон ничего не ответил.

— Ненависть леди Маргарет к тебе не столь уж сильна, надо полагать, — кротко заметил, не дождавшись ответа, Алан.

— Она не испытывает ко мне ненависти. Пойду переоденусь перед встречей с королем, — устало сказал Саймон.

Мадам Маргарет стояла возле солнечных часов в своем саду, погруженная в глубокую задумчивость. Был май, все клумбы, лужайки и деревья вокруг были обильно усыпаны цветами. Вовсю сияло солнце, щедро даря земле свое тепло, без умолку щемили птицы, но Маргарет томилась тоской.

Ей вспомнился тот февральский день, когда примчалась она сюда предупредить Саймона о грозящей ему опасности. Порой по лицу Маргарет пробегала грустная улыбка, а на глаза навертывались непрошеные слезы. Она не знала, где Саймон, жив ли он. С марта от него не было ни единой весточки, и как ни уверял ее Джеффри, что не стоит огорчаться, потому что Саймон им ни за что не напишет, пока его не заставишь, молчание Саймона казалось Маргарет зловещим, и она измучилась от неизвестности и страха.

Вот и сегодня смутное беспокойство овладело ею. Маргарет вздрагивала от малейшего пустяка, словно предчувствуя, что вот-вот должно случиться что-то очень важное. Неподвижно стоя возле солнечных часов, она вдруг подняла голову, прислушиваясь к чему-то. Ей показалось, что где-то поодаль, в городе, возникло какое-то оживление. Сперва слышался шум, потом он исчез, но вот опять возобновился, и Маргарет услышала эхо зычного голоса Фалка, донесшееся сюда с легким ветерком. Маргарет затаила дыхание и застыла, боясь пошевелиться. Потом она взглянула туда, в сторону проема в живой изгороди, черт который можно было войти в сад. Во взгляде Маргарет смешивались страх и надежда.

И вот, наконец, звуки еле слышных шагов достигли ее напряженного слуха. Маргарет почувствовала, как у нее вдруг задрожали колени. Из-за поворота в аллею, ведущую в сад, вышел Саймон и остановился в нескольких ярдах от Маргарет, глядя на нее из-под нависших бровей. Маргарет не двигалась, и только грудь ее вздымалась и вздрагивали ее веки. В немой тоске смотрела она на белокурого гиганта, остановившегося перед ней, и не могла вымолвить ни слова.

— Ты по своей воле придешь ко мне и по своей воле отдашь мне свое сердце, — услышала она низкий голос Саймона и увидела его протянутые к ней руки.

Маргарет затрепетала от переполнившей ее тревожной радости. Влекомая неодолимой силой, она неверными шагами приблизилась к нему, и ее дрожащие руки устремились навстречу рукам Саймона.

— Милорд, — прошептала она, — ты вернулся.

— Да. Я поклялся, что приду, и пришел, чтобы повести тебя к алтарю.

Из глаз Маргарет хлынули слезы — от счастья.

— Мое сердце — твое! Уже давно, — прерывающимся голосом произнесла она. — Я пришла к тебе — по своей воле!

Ее подхватили и приподняли от земли его сильные руки, и она прижалась к груди Саймона, обратив к нему счастливое лицо, не то смеясь, не то плача.

— Ты снова со мной! Ах, Саймон, я не знала, что и думать, я так боялась за тебя!

Он покрыл ее лицо горячими поцелуями, и на этот раз Маргарет отвечала на них. От ее гордости и строптивости не осталось, кажется, и следа.

— Моя королева, — охрипшим от волнения голосом сказал ей Саймон и, опустив ее на землю, сам вдруг встал перед ней на колени, целуя край ее платья.

Маргарет ласково опустила одну руку на его склоненную голову, а второй взяла его за руку и потянула ее вверх:

— Саймон, не стой передо мной на коленях. Это я буду у тебя под пятой!

Она склонилась вниз, прижавшись к его плечам и смеясь тихим, счастливым смехом.

— Помнишь, я клялась отомстить тебе? Вечная месть, — шептала она. — Я говорила, что когда-нибудь ты пожалеешь о том дне, когда оказался на моем пути. Ах, Саймон, Саймон!

Он снова крепко обнял ее.

— Может быть, я всю жизнь буду жалеть о том дне, — сказал он, озорно блеснув глазами. — Твоя бессмертная месть осуществится, может быть, в день нашего венчания.

— О, как ты неучтив и невежлив! — воскликнула она, прижимая руку к его щеке. — Ты самый грубый из всех влюбленных! Наверное, ни одну женщину не покоряли так бессердечно.

— А есть ли еще на свете женщина, которую было бы так трудно покорить? — возразил он и поднес ее руку к своим губам. — Ты тигрица. Скажи, ты не заколешь меня, если я когда-нибудь стану перечить тебе?

— Никогда больше! — сказала она с нежностью в голосе. — В тот январский день, ты помнишь, я не смогла, хоть тогда и ненавидела тебя. Как же смогу я сделать это теперь, когда моя ненависть превратилась в любовь? Я готова идти за тобой босая хоть на край света!

— Нет, если я пойду на край света, то понесу тебя на руках, Марго. Больше ты никогда уже не убежишь от меня.

— На твоих сильных руках, — прошептала Маргарет. — Как тогда, помнишь, когда ты унес меня из дворца Рауля. Мой могучий, неумолимый победитель. Саймон, мой повелитель и сеньор!

— Никогда не думала, что буду так счастлива, — вздохнула Маргарет, когда они с Саймоном шли к замку, — и что покорюсь твоей воле.

— А я полюбил тебя, как только впервые увидел, — ответил Саймон, обняв ее за талию.

Маргарет улыбнулась и положила голову ему на плечо.

— Вот как? Значит, это от большой любви ты оставил эту отметину? — и она прижала его руку к шраму на своей груди.

— Не знаю. Ты была тогда ледяной статуей.

— Ты называл меня Амазонкой, но знал бы ты, как больно было Амазонке от твоего меча!

Он нагнулся и нежно поцеловал шрам на груди Маргарет.

— Да, ты была Амазонкой, которая не дрогнула и не вскрикнула. Как мог я тогда так уколоть тебя?

— Ах нет, не надо! Я счастлива. Я сказала себе, что пока этот шрам останется на моей груди, я буду помнить о твоей жестокости, и чуть не совершила предательского убийства. Саймон, мне всегда будет стыдно за это.

— Нет, это мне никуда не деться от стыда. Ведь я тогда был так жесток с женщиной. Знал бы я, что эта женщина — еще дитя…

— Я не дитя, милорд, а настоящая Амазонка — вот кто я.

— Воспоминание о том дне до сих пор мучает меня, моя королева, — он засмеялся, глядя в ее виноватые глаза. — Ты для меня теперь всегда будешь только королева. Я сказал королю, что женщина, которую я люблю, — тигрица, и она прекрасней всех на свете женщин. И чуть что — хватается за кинжал, гордая и неукротимая. Но сердце у нее доброе, и она сильная духом и отважна.

Маргарет покраснела:

— Нет, я вовсе не такая. Я не сумела сделать то, что хотела, и только в одном преуспела, чего совсем и не хотела. Я украла такое, чего, все думали, украсть нельзя — твое холодное сердце, монсеньор. Поклялась привести войско по твою душу, а смотри-ка — сама покорилась тебе. Ненавидела тебя на всю жизнь, а теперь люблю. Видишь, как ты усмирил меня?

— Ты сделала одну ошибку, дорогая, — сказал Саймон и теснее прижал ее к себе. — Направила свою волю против меня, за то что я поклялся покорить тебя и обвенчаться с тобой.

— Напрасно я боролась, — вздохнула она. — Везде была побеждена, пока не оказалась у твоих ног. И как ни гнала я от себя свою любовь, Жанна все поняла и знала, что лорд Фалк бранил меня, говорил, я злая, упрямая, глупая девчонка. А еще он велел мне зарубить на моем носу, что Саймон Бьювэллет не таков, чтобы его одолела упрямая женщина.

Саймон улыбнулся:

— Раз милорд так называл тебя, значит, он тебя по-настоящему любит.

— О, да я от него ни одного доброго слова не слышала, он только рычал на меня, пока я не сказала, что зря его зовут Львом, ему Быком бы зваться. Здесь только один настоящий Лев, — она прижала руку Саймона к своей щеке. — Король позволит тебе остаться со мной? Ты больше никуда не уедешь?

— Король назначил меня в его отсутствие командовать войсками, Марго. Теперь ты больше не избавишься от меня. Но когда король вернется из-под Руана, я представлю ему кроткую и послушную жену-англичанку.

— Нет, это я представлю ему прирученного мужа. Ты будешь граф де Бельреми и хозяин моих владений — теперь и твоих.

— А когда я возьму тебя с собою в Англию, ты будешь леди баронесса Бьювэллет, потому что все мое — теперь твое.

За этим разговором они подошли к замку и рука об руку вошли в большой зал, где находились Джеффри и Жанна, которые ждали, когда же, наконец, придет Саймон и приведет свою Маргарет. Был здесь и Фалк, обнимающий стоявшего рядом с ним Алана за плечи. Жанна подбежала к своей подруге, а Фалк вскинул вверх свою трость, указывая ею на Саймона.

— Вот ты и снова здесь! — зычно воскликнул он. — Сначала Джеффри и Жанна целуются и милуются, пока я не заболел при виде их, а теперь ты, негодник, и эта неблагодарная девица Маргарет. Неужто ты не мог придумать ничего умнее, чем совать голову в петлю, безголовый ты мой бедолага! А ну дай мне свою руку, я сказал! — Фалк энергично потряс руку Саймона, свирепо сверкая своими маленькими голубыми глазками. — Вечно тебе приходится преодолевать какие-то преграды. Подумать только, какая чепуха отвлекает тебя и мешает тебе! И нечему тут удивляться, ты же такой тщеславный! Марго, подойди-ка ко мне, плутовка!

Фалк заключил ее в свои объятия, раскачивая взад и вперед.

— Не говорил ли я тебе, что мой Львенок станет твоим господином? Ручаюсь, уж он-то смирит твою гордыню, дерзкая девица!

Повернувшись к Саймону, Фалк ласково похлопал его по плечу.

— Ну а теперь я скажу, что если она вонзит свой кинжал в тебя, это будет только твоя собственная заслуга, мой дорогой. Интересно было бы знать, что может сделать с тобой худенькая девушка. О, ты нашел себе подходящую женушку. Пара сумасбродов, разрази меня гром!

— Опять раскричался! — сурово напустилась на Фалка Маргарет. — Твоя подагра мучает тебя больше, чем всегда, а это уж твоя собственная заслуга! Мы тут ни при чем!

Фалк раскатисто расхохотался. Он обожал, когда Маргарет возражала ему и принималась бранить его и отчитывать.

— О, она научит тебя уму-разуму, Саймон. В жизни не встречал такой решительный особы! Клянусь Богом, не думал-не гадал, что когда-нибудь заимею дочку, ну совсем такую, как я сам.

Маргарет подтолкнула Фалка в кресло и поцеловала в лоб.

— Бык и Лев, — сказала она. — Что за жизнь ждет меня в ином окружении, с твоими вспышками да с упрямством Саймона! О, Жанна, я, кажется, попала в осаду.

Саймон поцеловал руку Жанны и поздравил молодую женщину с замужеством. У Жанны на щеках играли очаровательные ямочки, а в глазах плясали лукавые огоньки:

— Я непременно должна предупредить Марго, чтобы она не ждала от тебя ничего хорошего, милор’, я могла бы рассказать ей, как ужасна тирания мужей!

Джеффри прикоснулся к руке Саймона:

— Запомни, дорогой брат, мои слова! Жены — настоящие ведьмы, это я на своей шкуре испытал.

— Правду сказать, один я умный среди нас троих, — вздохнул Алан.

— Дурень ты, — буркнул Фалк, посылая сыну нежный, хоть сердитый взгляд.

— На сей раз Алан говорит истинную правду, — сказал Саймон и поднес руку к губам Маргарет, уже готовой горячо возразить ему.

Он снова обнял Маргарет, а Жанна, как иголка к магниту, теснее прижалась к своему Джеффри.

— Алан когда еще знал, что не миновать мне быть у ног женщины, у ног Маргарет.

— Да, он чувствовал, что я люблю тебя, когда я сама еще этого не знала! — воскликнула Маргарет. — По-моему, он тайно способствовал нашему счастью, только пока еще не попытался найти свое.

Алан улыбнулся своей неотразимой улыбкой.

— Смотрю на ваше безрассудство, — сказал он, — и поражаюсь ему. Выходит, один я из нас не потерял голову. Это и есть счастье.

Жанна улыбалась Джеффри, а Джеффри — Жанне, сияющая от счастья Маргарет украдкой вложила свою руку в руку Саймона. Никто ничего не отвечал Алану, и Алан засмеялся, лучистыми, добрыми глазами глядя на своих друзей.

— Наверное, грош цена такой мудрости? — спросил он.

— Да, — просто отвечал Саймон.

Глубоко вздохнув, он устремил и надолго задержал свой взгляд на лице Маргарет.

Потом улыбнулся Алану:

— Да, грош цена, — сказал Саймон Холодное Сердце.