Цацики вздохнул. Нагнулся и подобрал с пола трусы. Под трусами спрятался носок, а под носком, на коврике, обнаружился старый леденец. Наверное, он завалялся с самого Рождества, потому что был весь в пыли и к тому же крепко прилип к коврику. Цацики просто перевернул коврик. И леденец исчез.

Цацики ненавидел убирать свою комнату и ненавидел Мамашу за то, что она заставляла его это делать. С недавних пор она отказалась наводить у него порядок, заявив, что он уже большой и может следить за этим сам. Но она ошибалась: Цацики был еще маленький — достаточно просто взглянуть на его комнату.

Порой ему самому становилось неловко. Например, когда в гости заходили Сара и Элин. Как-то раз они нашли его грязные трусы. Они долго визжали и смеялись и всё никак не могли успокоиться. Можно подумать, у девчонок трусы всегда чистые и во всем остальном они безупречны. Откровенно говоря, Цацики уже немного надоели эти девчонки.

Он снова вздохнул, потом взглянул на тумбочку у кровати. На темном коричневом пятне залипла кружка. Неделю назад, перед тем как уехать в командировку, Йоран принес Цацики завтрак в постель. Тогда в этой кружке было какао, теперь его остатки превратились в непонятную вонючую гущу. Кружка же одиноко возвышалась на тумбочке, забытая и никому не нужная, как и сам Цацики.

Мамаша явно держала его за дурачка. Но он-то понимал: она перестала убирать его комнату вовсе не потому, что он вырос. Ей просто надоело. Теперь ей гораздо больше нравилось сюсюкаться с Рециной. На это времени у нее всегда хватало. Она щекотала и щекотала ее кончиками своих волос, пока Рецина не заходилась от хохота. Зарывалась лицом в ее живот, целовала ручки и ножки, дула в пухлые складочки и даже читала ей книжки, хотя та, конечно же, ни слова не понимала. Они сидели и часами бубнили на своем тайном любовном языке.

Раньше Мамаша часто играла с Цацики в «пытки» — щекотала его кончиками волос до тех пор, пока он не просил пощады. Цацики уже и забыл, когда это было в последний раз. Теперь она, видно, решила, что Цацики уже слишком взрослый для этой игры. Ну почему никто не додумался сделать у человека на животе вместо глупого бессмысленного пупка простую кнопку? Нажал, и ты большой — пожалуйста, смотри взрослые фильмы. Нажал еще раз, и ты снова маленький — сиди себе уютненько у мамы на коленках. Цацики чувствовал, что он вдруг оказался где-то посередине — еще не большой, но уже и не маленький.

Рецина — та была вполне себе маленькая, а Мортен — вполне себе большой. Достаточно большой, чтобы сидеть и болтать с Мамашей после девяти вечера, когда Цацики загоняли в постель. Или смотреть все подряд по телевизору, или где-то шататься по вечерам.

Цацики очень соскучился по Йорану, но тот уехал далеко в Мексику учить мексиканцев управлять десантно-штурмовым катером СВ90. Некоторое время назад Йоран устроился на новую работу и теперь зарабатывал больше денег. Только, по мнению Цацики, никто от этого не выиграл. Цацики больше не мог никому похвастаться, что Йоран — военный. На верфи, считал Цацики, может работать любой дурак. Еще Йоран стал реже бывать дома, и это Цацики совсем не устраивало. Да, конечно, он каждый день звонил, но разговаривал только с Мамашей или же лепетал какие-то глупости Рецине. Цацики будто больше не существовало.

— Дурачок, — сказала Мамаша, когда Цацики пожаловался ей на жизнь.

Она сидела в кровати и кормила Рецину. Цацики прилег рядом. Рецина на секунду отвлеклась и посмотрела на брата, но потом снова присосалась к груди и громко, жадно зачавкала.

— Конечно же, ты существуешь! Рецина просто еще совсем беспомощная. Когда ты был таким маленьким, я тоже все время сидела с тобой. Кстати, с тобой я проводила даже больше времени, потому что тогда у меня никого, — кроме тебя, не было.

— Это не считается, — буркнул Цацики и увернулся, когда Мамаша попыталась его обнять. — Я этого не помню. И знаешь, в таком случае Мортен тоже должен обходиться сам, потому что он старше.

— Нет, — ответила Мамаша. — Пока что он не может обходиться сам, и нечего ревновать.

— Я не ревную, но сколько он еще будет здесь жить? Ты говорила, недолго, а он у нас уже очень давно. Мне самому нужен мой домик под потолком.

Цацики лишился своего домика, потому что теперь там поселился Мортен и Цацики лазить туда запрещалось.

— И где он, по-твоему, должен жить? — спросила Мамаша и приподняла Рецину, чтобы она срыгнула.

— Да где угодно. В Швеции, между прочим, девять миллионов людей. Кто-нибудь его уж приютит.

— Перестань, пожалуйста, — сказала Мамаша. — Хватит себя жалеть. Представь, если бы твой отец был бездомным. Неужели бы тебе не хотелось жить у людей, которые тебе симпатичны? К тому же Мортен с тобой очень мил.

— Ага, когда ты поблизости, — пробормотал Цацики.

Если бы Мамаша только знала, что себе позволяет Мортен Вонючая Крыса в ее отсутствие, она бы вышвырнула его на улицу. Он курил, пил пиво и читал порнографические журналы. Цацики и Пер Хаммар нашли их целую стопку, когда однажды залезли наверх и копались в его вещах. Картинки были настолько неприличные, что смотреть противно. Пер Хаммар листал журналы дольше, чем Цацики, и его чуть не стошнило.

Мортен угрожал, что побьет их, если они наябедничают, а рука у него была тяжелая, даже когда он бил понарошку. У Цацики все плечи были в синяках. Нельзя сильно бить, когда дерешься понарошку. Цацики знал это лучше Мортена. Так говорил его тренер по карате. А он был, между прочим, чемпионом мира.

— Фигня твое карате, — фыркнул Мортен и ударил Цацики в плечо, прямо по старому синяку.

— Неправда, — обиделся Цацики. — И вали из моей комнаты, я навожу порядок.

— Воздух общий, воздух общий, — дурачился Мортен, скача по комнате, а потом плюхнулся к Цацики на постель.

— Пошел отсюда! — заорал Цацики.

— Чего ты такой недовольный? — удивился Мортен.

— Потому что мне надо убрать комнату. Скоро придет Сара.

— Дамский угодник, — поддразнил его Мортен и сделал неприличный жест рукой.

— Какой же ты мерзкий! — крикнул Цацики. — Еще бы, у самого-то девушки нет.

— Знаешь, если бы я хотел, я бы менял их как перчатки.

— Конечно-конечно, — ответил Цацики и запульнул под кровать несколько деталей лего.

— Что будем делать? — спросила Сара.

— Не знаю, — сказал Цацики.

— Может, в палатку поиграем?

— Неохота. Надоело.

— Ладно, — согласилась Сара.

— Н-да, скучно, все одно и то же.

— Ага, — отозвалась Сара и открыла старый журнал про Бамсе, который Цацики забыл убрать.

Мамаша до сих пор выписывала «Бамсе». Медведь Бамсе был ее кумиром. Раньше они сами варили богатырский чудо-мед и Цацики верил, что от него становятся сильными. Тогда, в детстве, ему это очень даже нравилось, но в такие игры не принято играть, когда тебе десять, почти одиннадцать, и когда у тебя есть девушка.

Цацики казалось, что Сара немного грустит, но он устал все время целоваться. Ему было скучно! Вообще, иметь девушку было скучно. Особенно оставаться наедине. Вчетвером, с Элин и Пером Хаммаром, они могли хотя бы поиграть в салки, в прятки в темноте и всякое такое. Вдвоем в прятки не поиграешь. С Сарой они вечно не знали, чем заняться.

— Может, потанцуем? — с надеждой спросила Сара.

— Неохота. А ты хочешь?

— Нет, — ответила Сара. — Если ты не хочешь, то и я не хочу…

Они снова замолчали. Сара листала «Бамсе», Цацики смотрел в стену. Он хотел, чтобы Сара ушла домой, но сказать ей это, конечно же, не мог.

— Может, на компьютере поиграем? — предложил он.

— Ну-у нет, это скучно, — протянула Сара. — Пошли лучше к Рецине.

Кроме танцев и игры в палатку, Сара согласна была только возиться с Рециной. Она могла сколько угодно таскать ее на руках и менять ей памперсы.

— Иди сама, если хочешь, — сказал Цацики.

— А ты не обидишься? — спросила Сара.

— Да нет, чего мне обижаться? Могу и сам поиграть.

Мортен очень напрягал Цацики, но одно в нем было хорошо: он приносил домой от друзей кучу компьютерных игр. Мамаша такие никогда бы не купила. Покопавшись, Цацики нашел кое-что новенькое — с виду кровавое и прекрасное.

— Опять играешь? — спросила Мамаша.

— Смотри, какая отличная графика, — сказал Цацики. — Все прямо как настоящее.

— Как раз это и ужасно, — ответила Мамаша. — Стоит ли удивляться тому, что дети потом выходят на улицу и убивают друг друга?

— Да ладно, — отозвался Цацики. — Никто из моих знакомых никого не убил.

— Слушай, как ты вообще, а? — спросила Мамаша, понаблюдав немного за игрой, хотя Цацики знал, что компьютерные игры ее ни капельки не интересуют.

— Нормально, — сказал он.

— Почему ты не с Сарой?

— Она сидит с Рециной, а я хочу поиграть.

— Ты уже не так в нее влюблен, да?

Цацики покачал головой.

— Я так и подумала.

— Ей бы только целоваться, — вздохнул Цацики и нажал на паузу. — А мне это надоело. Что еще можно делать вместе?

— Кроме как целоваться? — спросила Мамаша.

— Кроме как целоваться по-французски, — уточнил Цацики.

— Целоваться по-французски? — ужаснулась Мамаша.

— А ты что думаешь? — рассмеялся Цацики.

— Я думаю… О господи, — вздохнула Мамаша. — Я думаю, что вам надо сделать перерыв в любовных отношениях. И не спешить взрослеть. Вот что я думаю.

— Согласен, — сказал Цацики. — Но сейчас я хочу поиграть. Пока!

— Ничего себе! — возмутилась Мамаша. — А я как раз хочу поболтать. В кои-то веки у меня появилась няня. Сара так мило возится с Рециной.

— Ага, — пробормотал Цацики и подстрелил человечка, выскочившего из-за угла. — Но я хочу поиграть. Подвинься, я ничего не вижу. Ну вот, из-за тебя меня только что убили.

— Могу воскресить тебя любовным поцелуем, как в детстве, помнишь?

— Да не надо, — ответил Цацики. — У меня еще три жизни осталось.

— Пошли к тебе? — спросил после уроков Пер Хаммар.

— Нет, — сказал Цацики. — Я не успею. У меня сегодня карате, и я еду на метро.

— Жалко, — расстроился Пер Хаммар. — А мне что делать?

— Не знаю. — Цацики пожал плечами. Если бы Йоран был дома, они бы поехали на машине и взяли Пера Хаммара с собой, но сегодня на тренировку его обещал проводить Мортен. Рецина простудилась, Мамаша не хотела выходить с ней на улицу, а водительских прав у нее не было. Она стеснялась, что так и не научилась водить, и Цацики это немного веселило.

— У меня как-то никогда не было на это времени, да и машина в городе совершенно ни к чему, — оправдывалась она.

— Хотя сегодня она бы нам очень пригодилась, — Цацики подумал о красной «вольво», простаивающей в гараже, и о Мортене, который никак не приходил, хотя обещал вернуться сразу после уроков.

И вот Цацики стоял одетый в коридоре и нервно поглядывал на часы. Если Мортен не придет прямо сейчас, Цацики опоздает на занятия.

— Может, прогуляешь сегодня? — спросила Мамаша.

— Еще чего! У нас аттестация на носу, и мы повторяем ката. Я не хочу ничего пропустить. Можно я поеду сам?

— Ты уверен? — засомневалась Мамаша, качая на руках ревущую, горячую, как утюг, Рецину. Из-за насморка она не могла ни есть, ни спать.

— Конечно, — сказал Цацики. — Я же не малявка какая-нибудь.

— А вдруг ты заблудишься или тебя обидят? — волновалась Мамаша. — Нет, я провожу.

— Да ладно. Сам доеду! Раз уж я комнату смог убрать — значит, и в метро не потеряюсь.

— Ве-е streetsmart, — сказала Мамаша и поцеловала его.

Английское выражение to be streetsmart означает «быть внимательным на улице». Это качество необходимо, если живешь в большом городе, говорила Мамаша. Город нужно уметь читать как книгу. Завидев кого-то подозрительного, сразу переходить на другую сторону, следить за своей сумкой и избегать неспокойных мест. Таких, например, как Центральный вокзал в Стокгольме.

Цацики был очень внимателен всю дорогу, пока ехал на четвертом автобусе до станции метро «Хурнстуль». Еще никогда он не чувствовал себя таким свободным и таким взрослым.

На платформе какой-то сумасшедший вдруг заорал во всю глотку, обрызгав Цацики своей противной слюной. Испугавшись, Цацики отбежал в сторону и встал рядом с тетенькой, доброй на вид. Тетеньки, как правило, все добрые, вот и эта тоже оказалась доброй. До самого «Аспуддена» они ехали вместе.

После карате Цацики спросил, не едет ли кто на метро в его сторону, но попутчиков не нашлось. До станции они дошли вместе с Хенриком. Хенрик был на год старше Цацики. Он рассказал, что в школе его дразнят толстяком.

— Потому я и стал заниматься карате, — объяснил он. — Чтобы стать сильным и немного подтянуть живот.

— Не обращай внимания, — сказал Цацики. — Ты классный. Ты чем-то похож на Деда Мороза, только без бороды. И щеки у тебя добрые…

— Да… — Просунув руку под куртку, Хенрик похлопал себя по животу. — Раньше я так любил свой живот. Теперь же я его ненавижу! Ну ничего, вот будет у меня черный пояс, они у меня получат.

Хенрик пнул мусорный бак, да так сильно, что он гулко взвыл. Цацики ясно увидел, как обидчики уносят ноги, испугавшись большого и сильного Хенрика.

— Да, только тогда мы уже будем почти взрослые, — вздохнул Цацики. — Я бы хотел получить черный пояс прямо сейчас. Это так красиво. Иногда я надеваю пояс Йорана и представляю, будто это мой собственный.

— Желтый тоже неплохо, — заметил Хенрик. — Только бы аттестацию пройти.

Аттестация — это как экзамен, и если ее не пройти, то не получишь новый пояс.

— Пройдешь, — успокоил Хенрика Цацики.

— Самое сложное — это ката.

— Давай повторим еще раз, — предложил Цацики.

— Хай, — ответил Хенрик. По-японски это значило «да».

— Тайкёку Дзёдан, — сказал Цацики и поклонился.

Ката — это что-то вроде танца с блоками и ударами руками и ногами. Какой-то мужчина с собакой на поводке остановился посмотреть, как мальчишки выполняют ката прямо на тротуаре, несмотря на слякоть. Собачка залаяла и бросилась к ним. Когда выполняешь ката, категорически нельзя смеяться. Надо сосредоточиться и сохранять серьезность. Но как удержаться от смеха, когда к тебе подскакивают собачки, которые хотят делать ката вместе с тобой?

Закончив, Цацики и Хенрик поклонились дяденьке с собакой.

— Что это вы показывали? — покачав головой, спросил дяденька.

— Карате, — сквозь смех ответил Хенрик.

— Это было очень красиво, — сказал дяденька. — Раньше я думал, что карате — это когда дерутся и бьют друг друга.

— Вовсе нет, — ответил Цацики и наклонился погладить собаку. — Многие так думают. Лично я никогда не дерусь.

— Я тоже, — поддакнул Хенрик. — Это другие со мной дерутся.

— Пока, до четверга! — крикнул Цацики вслед Хенрику, когда тот свернул в один из переулков. А сам побежал к метро. Не очень было приятно идти одному по темным незнакомым улицам.

— Эй, парень, ну давай же! Гнагет! Гнагет! Гнагет!

Цацики вжался в сиденье и, сделав вид, что не слышит, уставился на темные стены туннеля, мелькавшие за окном. «Гнагет» — это было прозвище футбольной команды АИК. На предыдущей станции в вагон ввалилась толпа фанатов. Сперва все это выглядело довольно забавно. Глядя на них, Цацики даже посмеивался. Они были веселые и шумные, распевали футбольные кричалки и пили пиво. Толкались, пихались и висли на поручнях, так что вагон ходил ходуном. Ощущение такое, будто ты оказался в жужжащем улье. Видимо, они ехали на матч.

Теперь же все болельщики выжидательно смотрели на Цацики. Он не знал, что делать. К счастью, на следующей станции ему выходить. Он встал и, улыбнувшись своей самой приятной улыбкой, начал протискиваться к дверям.

— Ну же, парень, за кого болеешь? — спросил один из парней.

— За АИК, — пропищал Цацики, хотя на самом деле болел за «Юргорден». Все в его школе болели за «Юргорден».

— Браво! — захохотал парень и с такой силой хлопнул его по спине, что Цацики чуть не упал. Парень подхватил его с воплем: — Смотрите, я нашел нам маскота[1]! — и поднял Цацики в воздух, чтобы все видели.

— АИК! АИК! АИК! — закричали остальные, рассматривая Цацики, который трепыхался как рыба в больших и волосатых руках фаната.

— Кричалку давай! — засмеялся парень и намотал на шею Цацики свой черно-желтый шарф.

О ужас! Цацики сглотнул. Он знал только одну футбольную кричалку: Каждый знает, что АИК — клуб уродов и заик.

Это была любимая кричалка Пера Хаммара, и вряд ли бы парни сильно обрадовались, услышав ее.

На станции «Хурнстуль» Цацики вынесли из вагона, и не успел он опомниться, как оказался на плечах фаната. На голове у того была татуировка «АИК».

— Ну давай, — сказал он. — Какая команда лучше всех?

— АИК, — пропищал Цацики сверху.

— Громче! — заорали парни. — Какая команда лучше всех?

— АИК, — пискнул Цацики чуть-чуть громче.

— Еще громче!

— АИК! АИК! АИК! — во всю мочь прокричал Цацики. Так громко, что люди на платформе вздрогнули и уставились на него. — АИК! АИК! АИК!

Видно, получилось достаточно громко, потому что парень снял его с плеч и спросил, не хочет ли Цацики выпить с ними пивка перед матчем.

— Нет, спасибо, — отказался Цацики. — Я не пью пиво.

— А лимонад? — предложил тогда парень.

— Нет, к сожалению, мне пора домой.

— Жаль, ты был отличным маскотом.

И болельщики исчезли. Цацики казалось, что у него вместо ног — спагетти. Только что «Черная армия» фанатов АИКа чуть было не похитила его и не превратила в своего пожизненного маскота. Главное — не рассказывать об этом Мамаше, иначе она больше не разрешит ему ездить в метро одному, хотя он был вполне внимателен и его все-таки не похитили.

Когда Цацики был маленький, он рассказывал Мамаше все. Теперь же он особо не откровенничал. Иногда ему казалось, что взрослые и дети живут в разных мирах. Думают о разных вещах, говорят на разных языках. Случается, совсем редко, что эти миры соприкасаются. Когда взрослые забывают быть взрослыми.

Шел снег, когда Цацики вышел из метро «Хурнстуль». Он встал на автобусной остановке. Четвертый должен был прийти через пять минут.

Мимо проковылял бездомный. Видно было, что ему холодно.

— Парнишка, мелочи не найдется?

— Найдется, — ответил Цацики. Мамаша дала ему десять крон, чтобы он после тренировки купил себе попить. Он совсем забыл об этом. Теперь уж пусть эти деньги достанутся бездомному. Может, бедняге еще удастся попасть в ночлежку.

— Спасибо. — И бездомный поплелся дальше, к мусорному контейнеру, и немного в нем покопался.

Цацики стало холодно от одной мысли, что ему сейчас пришлось бы искать себе парадное, возле которого он мог бы переночевать. Как папе Мортена, после того как тот остался без квартиры. Бросай пить — либо окажешься на улице, говорила Мамаша. Но не все могли бросить пить — папа Мортена, например, не мог. Цацики считал, что это странно; лично он предпочел бы бросить пить, чем спать на улице.

Наконец из-за угла показался автобус. Цацики пошарил в кармане в поисках проездного. Его не было! В наружном кармане сумки тоже, как и в карманах брюк.

Водитель нетерпеливо тарахтел мотором, пока Цацики еще раз обыскивал карманы.

— Простите, я, кажется, потерял проездной, — сказал Цацики. — Можно мне доехать до дома?

— У тебя что, и денег нет? — раздраженно спросил водитель.

— Нет, к сожалению.

— Тогда вылезай.

— Ну пожалуйста, — начал Цацики и почувствовал, как слезы жгут глаза. — Мне только до Фридхемсплана.

— Тем более, пешком дойдешь, — отрезал шофер. — Я не занимаюсь благотворительностью. Вылезай!

— Дурак! — заплакал Цацики, глядя на удаляющийся автобус.

Как можно быть таким вредным? Он зашагал к мосту Вестербрун. Дул встречный ветер, и было холодно. Мамаша наверняка с ума сходила от беспокойства, а Цацики с ума сходил от голода. Желудок злобно рычал, требуя еды. Много еды.

— Мелочи не найдется? — К Цацики снова подошел тот же самый нищий.

— Я вам уже давал, — прошипел Цацики, пожалев, что расстался с десяткой. В следующий раз он будет умнее и не отдаст свои последние деньги.

Он и сам чувствовал себя несчастным бездомным. Все, что ему оставалось, — это просто идти вперед.

На мосту Вестербрун ветер рвал на нем одежду, снег залеплял глаза, и Цацики едва разбирал дорогу. Он словно оказался на вершине голой скалы в разгар бури. Поежившись, он поплотнее замотал вокруг шеи полосатый фанатский шарф. Ноги, и так уставшие после тренировки, становились все тяжелее и тяжелее. Цацики грустно проводил взглядом еще один автобус. Там, внутри, ехали люди с билетами. Надо было послушать Мамашу и надеть зимние ботинки: в мокрых насквозь кроссовках ноги ужасно мерзли.

Добравшись наконец до середины моста, он остановился передохнуть. Именно здесь, ровно на этом месте родилась Рецина. Между прочим, это Рецина во всем виновата. Если бы она не заболела, Мамаша, как и полагается любой порядочной маме, поехала бы с ним на тренировку, и Цацики не стоял бы сейчас здесь, усталый, несчастный и продрогший до костей. Если бы Рецина не родилась, Мамаша проводила бы с ним сколько угодно времени. Во всем виновата Рецина! Цацики прямо-таки возненавидел ее. Да пусть вообще умрет — без нее жилось гораздо лучше.

Цацики продолжил путь. Теперь он уже спускался по мосту, идти стало легче, и ветер дул не так сильно.

— Прости, я не хотел, — прошептал Цацики и прибавил шагу. А вдруг Рецина и правда умрет?

Вдруг у нее так сильно заложит нос, что она задохнется? Цацики побежал.

— Боженька, пожалуйста, сделай так, чтобы она не умерла, — попросил Цацики. — Прошу тебя, пожалуйста!

Цацики спустился по лестнице в Роламбсховспаркен. Он представил себе мертвую Рецину, как она лежит в гробу, такая же неподвижная, как дедушка Димитрис. Цацики знал, что дети могут умереть от чего угодно. Парк был пустой и темный. Даже собак сегодня никто не выгуливал. Цацики не мог больше бежать, хотя очень хотел.

На площади Фридхемсплан он увидел папу Мортена — тот копался в помойке. Цацики остановился.

— Держите, — сказал Цацики и протянул ему шарф АИКа. — Так вам будет теплее.

— Как благородно с твоей стороны, — ответил папа Мортена, взглянув на Цацики и не узнав его.

В их окнах горел свет. Цацики показалось, что в окне гостиной он видит Мамашу, но у него не было сил даже помахать ей. Когда он вышел из лифта, она стояла в дверях квартиры.

— Она умерла? — закричал Цацики.

— Кто? — спросила Мамаша и крепко обняла его.

— Рецина! — сквозь слезы выговорил Цацики и уткнулся носом ей в шею. От нее пахло детской отрыжкой.

— Нет, она наконец уснула, — ответила Мамаша. — Я думала, что это ты умер. — И тоже заплакала. — Я в жизни так не волновалась, — продолжила она. — Где ты был?

— Шел пешком от «Хурнстулля», — сказал Цацики. — Я потерял проездной, а денег на билет не было, и меня не пустили в автобус.

— Вот фашист! — воскликнула Мамаша в негодовании. — Как можно не пустить ребенка в автобус, когда на улице такая метель!

И она начала раздевать Цацики, как маленького. Это было очень приятно, потому что сил у него совсем не осталось.

— Цацики, милый, ты же совершенно продрог! Ты мог замерзнуть насмерть. Завтра я позвоню в автопарк. Клянусь, они мне за это ответят!

— А можно я сперва приму ванну? — спросил Цацики.

— Конечно, сейчас наполню.

Цацики прокрался во взрослую спальню, где стояла кроватка Рецины. Его сестра лежала на спине, закинув руки вверх. Соска вывалилась изо рта, она сосала нижнюю губу и ровно дышала, именно так, как должна дышать маленькая девочка.

Цацики наклонился и поцеловал ее.

— Прости, я не хотел, — прошептал он. — Я очень тебя люблю! Четыре раза вокруг Земли и обратно. Вернее, не так, — поправился он. — Пять раз вокруг Земли! А когда ты вырастешь, я буду всегда и всюду ходить с тобой, чтобы ты не оказалась одна на улице в снежную бурю.

— Еще две недели?! — воскликнула Мамаша. — В таком случае можешь вообще не возвращаться! Я вышла замуж не для того, чтобы одна воспитывать троих детей, как мать-одиночка!

Мамаша швырнула трубку. Слезы катились у нее из глаз, и Рецина тоже заплакала из сочувствия. Мамаша подняла майку и приготовилась ее кормить — когда Рецина кричала, ей помогала только грудь.

— Дорогая моя, — рыдала Мамаша, поливая слезами Рецину, которую, похоже, ничуть не беспокоили Мамашины чувства до тех пор, пока у нее была еда. — Милая… Прости, что я родила тебя в этот мир.

На сковородке тем временем подгорали тефтельки, а в кастрюле выкипали макароны. Цацики убавил жар и осторожно потыкал угольно-черные тефтели лопаткой. Еще чуть-чуть, и его терпение лопнет. Морген становился противнее с каждым днем, а Мамаша только жаловалась и жалела себя.

— У меня нет никакой жизни, — плакалась она Рецине. — Твой папа катается по миру, а я должна сидеть дома, присматривать за детьми и учить с ними уроки.

Цацики считал, что Мамаша несправедлива к Йорану, потому что он совсем не хотел никуда ехать. А когда звонил Шиповник, она заставляла Цацики врать и говорить ему, что ее нет дома. У нее не было сил выслушивать его претензии.

В кухне возник Мортен и увидел, что их ждало на ужин.

— Идиот, — сказал он, оттолкнув Цацики от плиты. — И откуда у тебя руки растут?

Мортен привык заботиться о себе сам и готовил так же хорошо, как Мамаша, но Цацики соскучился по стряпне Йорана. Ему надоели полуфабрикаты, пицца и «Макдоналдс». Когда Йоран вернется, он никогда больше не будет это есть.

Цацики поставил на стол молоко и кетчуп. Побольше кетчупа — и, глядишь, сойдет. Макароны с сыром уж точно.

— Ужин готов! — крикнул Мортен Мамаше. Та встала наконец с кресла и пришла на кухню.

— И это, по-твоему, ужин? — спросила она, с отвращением глядя на круглые угольки и слипшиеся макароны. И вдруг прыснула со смеху. Тогда засмеялся и Мортен.

— Зато молоко свежее, — захихикал Цацики. — Пустячок, а приятно.

— Балда, — сказала Мамаша и снова зарыдала.

— Идиот, — снова рявкнул Мортен и долбанул Цацики кулаком по плечу, прямо по синяку, который разрастался с каждым днем. — Из-за тебя она опять плачет.

— Сам ты идиот, выродок несчастный! — закричал Цацики. — Решил, что она твоя мама, да?

Он так разозлился, что запустил в Мортена пакет с молоком. Пакет упал на пол и лопнул, молоко залило всю кухню.

— Ты чего, спятил?! — заорал Мортен. — Ты испортил мне майку.

— Цацики, возьми себя в руки! — возмутилась Мамаша. — Так себя не ведут! Давай-ка теперь вытирай.

— Сама возьми себя в руки! — огрызнулся Цацики. — Думаешь, ты одна такая несчастная?

Я не виноват, что тебе вздумалось завести еще двух детей. Не удивлюсь, если Йоран больше не вернется. К тому же я и сам от вас ухожу.

— Ну и отлично, — обрадовался Мортен. — Вали!

— Замолчи сейчас же! — заорала Мамаша на Мортена и попыталась удержать Цацики.

— Пусти, — сказал он и вырвался из ее объятий. — Мне надо собрать вещи.

Цацики сидел на чемодане в прихожей и ждал бабушку. Мортен стоял, прислонившись к дверному косяку, и ухмылялся. Мамаша устроилась на полу с Рециной на руках и пыталась уговорить Цацики остаться.

— Нет, — сказал Цацики. — Все решено. Я не могу здесь больше жить. Можно я только в последний раз подержу Рецину?

— Конечно. — Мамаша передала ребенка Цацики.

Рецина улыбнулась и попыталась ему что-то сказать. Она была как зеркало в комнате смеха. Когда она улыбалась, невозможно было не улыбнуться самому, хотя внутри все болело от горя.

— Смотри, ей достаточно просто увидеть тебя — и она счастлива, — сказала Мамаша. — Ей будет тебя не хватать, и мне тоже. Я не хочу, чтобы ты уезжал.

— Ничего не поделаешь, — ответил Цацики. — Когда я уеду, у тебя останется всего два ребенка. С ними-то ты уж точно справишься.

— Не говори так, — горько вздохнула Мамаша. — Я чувствую себя совсем никчемной.

— Вот и отлично, — злорадно сказал Цацики.

— Но, Цацики, ты мой самый любимый ребенок. Я не смогу без тебя жить.

— Сможешь. К тому же я не самый любимый. Все это вранье, потому что я единственный из твоих детей, кого ты не выбирала.

— Что ты хочешь сказать?

— Мортена ты взяла в семью сама, Рецину завала осознанно, а я появился на свет случайно, когда ты еще даже не думала о детях…

Мамаша долго молча смотрела на Цацики. Он и сам очень расстроился, осознав, что это сущая правда.

— Цацики, — наконец заговорила Мамаша, — никогда больше так не говори.

— Но ведь это правда, — настаивал Цацики. — Разве нет?

— Нет. Ты пришел в мир благодаря бурной, пьянящей любви, а такие дети — самые желанные.

— Ерунда. Пачка шипучих витаминов — вот цена таким детям.

— Это еще кто сказал? — возмутилась Мамаша.

— Мортен. Он говорит, что я случайный ребенок и появился по ошибке: просто презик порвался — и ты залетела. Надеюсь, ты понимаешь, что мне не очень приятно быть таким ребенком.

Мортен смерил Цацики долгим взглядом, означавшим: «ну-подожди-у-меня». Мамаша попыталась сделать серьезное лицо, но у нее ничего не вышло. Она расхохоталась.

— Прости, Цацики, — смеялась она. — Прости, но ничего глупее я в жизни не слышала.

— Да, — согласился Цацики. — Мне и самому показалось, что это глупость.

Вместе с бабушкой приехал и дедушка. Он взял Рецину на руки и пощекотал ее своей седой бородой. И тут Рецина впервые засмеялась в голос. Казалось, что в прихожей пошел жемчужный дождь. Теперь уже смеялись все. Удержаться было невозможно.

— Еще! — кричал Цацики. — Еще!

Научившись смеяться, Рецина, похоже, не могла остановиться. Она смеялась надо всем подряд.

— Ну хватит, — сказала наконец бабушка. — Поехали. Цацики, ты готов?

— Да, — отозвался Цацики и взял чемодан.

— Ну уж нет, — вдруг заявила Мамаша. — Я так не согласна. Если Цацики уезжает, то я еду с ним. Мортен, собирай вещи! Мы едем с ними.

— Минуточку, — сказал дедушка. — Ведь это Цацики нужен был покой и отдых.

— А как же я? — спросила Мамаша. — Может, я вам уже и не дочь? Я тоже хочу, чтобы обо мне позаботились. Дали утром подольше поспать, принесли завтрак в постель и приготовили что-нибудь вкусненькое. Мне надоело есть макароны.

— Но ведь я работаю, — возразила бабушка.

— А я — нет, — сказал дедушка. — Я могу подавать тебе завтрак в постель.

— Но, чур, в бабушкиной кровати спать буду я, — заявил Цацики. — Учти.

У бабушки была самая классная кровать в мире. Широкая, мягкая, с клетчатым покрывалом.

— Еще чего выдумал! — возмутилась Мамаша. — Это, между прочим, моя мама. На ее кровати буду спать я, правда, мама?

— Да, да, — устало проговорила бабушка.

— А перед сном ты будешь чесать мне спинку.

— Да, да, — засмеялась бабушка. — Договорились.

В Мамашу словно бес вселился. Она металась по квартире, собирала соски, памперсы, одежду.

Мортен смущенно стоял в углу и наблюдал за происходящим.

Мамаша на секунду прекратила сборы и ткнула Мортена пальцем в живот.

— А с тобой мы еще поговорим. «Презик порвался» — такого бреда я в жизни не слышала.

Мортен покраснел так, что даже прыщи исчезли.

Цацики встал на цыпочки и что-то прошептал дедушке на ухо.

— И знаешь, Мортен, если ты не перестанешь бить моего мальчика, то будешь спать в ванне.

— Да-да, — пролепетал Мортен. — Конечно.

Наконец Йоран вернулся. В один прекрасный день он стоял на школьном дворе с Рециной в коляске, загорелый, как какой-нибудь турист, прилетевший чартером из теплых стран, и сильно выделялся на фоне по-зимнему бледных детей, которые высыпали после уроков на улицу.

— Йоран! — выдохнул Цацики и застыл на лестнице.

— Цацики! — крикнул Йоран, протянув ему навстречу руки.

Цацики совершенно забыл о том, что он крутой и взрослый и вот уже вторую четверть ходит в четвертый класс. Он слетел по ступенькам и бросился в объятья Йорана. Плевать, что подумают окружающие.

— Ты приехал, — проговорил Цацики и зарылся лицом в старую кожаную куртку Йорана. — Наконец-то ты вернулся.

— Да, наконец-то, — сказал Йоран.

Пер Хаммар, Хассан, Хесус, Виктор, Сара, Элин и Мария Грюнваль подошли поздороваться, и девчонки тут же полезли в коляску.

— Какая большая, — сказала Сара, которая давно уже не была у Цацики дома.

— И какая милая, — добавила Мария Грюнваль и улыбнулась Цацики своей прекрасной улыбкой. — Мне кажется, она похожа на тебя.

— На меня она похожа, — встрял Йоран. — Вся в папу, неужели не видно?

— Ну разве что прической, — ответила Мария Грюнваль.

— Ты что, хочешь сказать, что у моей дочери ежик, как у военных? — возмутился Йоран.

— Да, — хихикнула Мария Грюнваль.

— Неудивительно, что у тебя фингалы под глазами, раз ты со всеми такая вредная, — оскорбленно заметил Йоран.

— Это не фингалы, — обиделась Мария Грюнваль. — Это тени для век.

Хесус согнулся пополам от смеха и похлопал Йорана по спине.

— Отличная шутка! Фингалы… Надо запомнить.

Мария Грюнваль и несколько других девочек в классе начали краситься и ходить с маленькими сумочками. Вид у них был совершенно идиотский. Они считали, что мальчишки из их класса — мелкие, и поэтому бегали за шестиклассниками.

— Ну всё, пошли, — сказал Цацики и потянул Йорана за рукав. Он не собирался ни с кем его делить. Ему хотелось скорее домой — рассматривать подарки. — Ведь ты же привез подарки? — на всякий случай спросил он, когда они подходили к Паркгатан.

— Конечно, — ответил Йоран. — Все папы должны привозить подарки после того, как их долго не было дома. Зато сейчас я возьму отпуск по уходу за детьми.

— И будешь печь булочки, — добавил Цацики.

— Каждый день, — подтвердил Йоран. — Вот будет здорово!

Теперь, когда Йоран взял хозяйство на себя, они не только стали лучше питаться и есть булочки на полдник — настроение у всех тоже улучшилось. Особенно у Мамаши, которой больше не приходилось врать Шиповнику. Они снова часто сидели вместе и писали песни. Ужас, сколько песен пишут и выкидывают в корзину рок-музыканты. Остальные «Мятежники» больше не приходили к ним домой на Паркгатан. Они нашли себе репетиционный зал в Вазастане, и Цацики с Йораном были очень этому рады.

Иногда вместе с Шиповником их навещали фокусница Элин и Венера. Венера была дочкой Шиповника и Элин, и ей уже исполнилось два года. Двухлетние дети, как оказалось, очень любят разбрасывать вещи по полу.

Элин почти перестала глотать огонь, вместо этого она прокалывала людям дырки и рисовала татуировки хной. Цацики и Перу Хаммару Элин обещала сделать по одной татуировке бесплатно. Они даже выбрали себе картинку — японский иероглиф, означающий «друг». Очень красивый.

Фокусница Элин обожала дырки. У нее у самой их был миллион. В ушах, в носу, в брови, в локте, одна, очень мерзкая, в языке, в сосках, хотя их Цацики не видел, и, конечно, бриллиант в пупке. Бриллиант был самый красивый, считал Цацики.

— Ты ненормальная, — сказала Мамаша, которая ненавидела пирсинг и грозилась, что выставит Цацики и Мортена из дома, если они вздумают сделать себе хотя бы одну дырку.

— А ты стала старомодной и скучной, — ответила Элин своим сиплым бензиновым голосом.

— Нет, — не отступалась Мамаша, — но я себе нравлюсь такой, какая есть, без дырок.

— А по-моему, пирсинг — это сексуально, — улыбнулся Шиповник, у которого в языке тоже появилась сережка.

— А что, когда вы целуетесь, они звенят? — заинтересовался Цацики.

— Еще как, — ответил Шиповник и, вытянув язык, поболтал им в воздухе.

«Да уж, — подумал Цацики, — слизняк слизняком».

— Может, она и права, — задумчиво сказала Мамаша, когда Элин с Шиповником ушли домой. — Наверное, я и сама не заметила, как стала старомодной и скучной.

— Ерунда, — хмыкнул Йоран и поцеловал Мамашу в ее непроколотый нос. — Ты просто умная.

— Да нет, я серьезно, — сказала Мамаша. — Я уже немного подустала от «Мятежников». Как-то невесело это уже. Теперь я больше радуюсь при виде полицейского, который может защитить меня и моих детей.

— И чем ты думаешь заняться? — спросил Цацики. — Снова пойдешь работать в детский сад или в больницу?

— Нет. Я подумываю о сольной карьере.

— Памперс ей менять я не буду, — решительно заявил Цацики.

Мамаша с Йораном стояли одетые в коридоре. Они собрались в кино — впервые с тех пор, как родилась Рецина.

— Я тоже, — поддакнул Пер Хаммар, засунув руки в карманы.

— И не надо, — засмеялась Мамаша. — С ней остается Мортен.

— Ага, — подтвердил Мортен.

— Но это моя младшая сестра, — сказал Цацики. — Так что я тут главный.

— Идиот! — рявкнул Мортен и ударил Цацики по синяку на плече.

— Вонючая крыса, — прошипел Цацики.

— Не ссорьтесь, — сказал Йоран. — Я только что надел ей сухой памперс. Она наверняка проспит до самого нашего возвращения.

— А я сцедила ей молока, на случай если она проснется голодная, — добавила Мамаша.

— Как бы то ни было, — снова повторил Цацики, — если она обкакается, памперс ей менять я не собираюсь.

Цацики зарекся менять Рецине памперс. В последний раз, когда ему пришлось это делать, он весь перепачкался в какашках. Просто ужас, сколько может накакать такой маленький человечек. Мамаша чуть не лопнула со смеху, хотя было вообще не смешно. Иногда Мамаша вела себя просто как ребенок.

Пер Хаммар и Цацики едва успели сесть за компьютер, как на пороге появился Мортен.

— Нам самим нужен компьютер! — закричал Цацики. — Сейчас наша очередь.

— Спокойно, — улыбнулся Мортен. — Я взял вам напрокат фильм и купил конфет.

Что?! Цацики с опаской посмотрел на Мортена. Что-то тут не так.

— Какой фильм? — подозрительно спросил он.

— Боевик, — ответил Мортен.

— А ты сам смотреть не будешь?

— Нет, — сказал Мортен. — Ко мне придет Стина, и я хочу, чтобы вы нам не мешали.

Стина была новой девушкой Мортена. Цацики еще никогда ее не видел, только слышал о ней. Мортен все уши ему прожужжал. Она училась в гимназии Святого Йорана, собиралась стать поваром и была самой симпатичной девчонкой в городе. Да к тому же доброй и веселой. Мортен влюбился по уши. Смущало его только одно: она встречалась с другим парнем, правда, собиралась вот-вот с ним расстаться.

— И что, все конфеты нам? — Пер Хаммар вожделенно уставился на пакетик со сладостями.

— Да. Если вы не будете нас доставать.

— Договорились, — сказали Цацики и Пер Хаммар. — Не будем.

Уже в самом начале, по заставке было понятно, что фильм будет отличный. Цацики потушил свет в гостиной и высыпал конфеты в миску, когда в дверь позвонили.

— Я открою! — закричал Мортен и галопом поскакал к входной двери. И тут закричала Рецина.

— Нажми на паузу, — раздраженно сказал Цацики и помчался к Рецине. Он попытался засунуть ей в рот соску, но она отказывалась ее брать и сердито кричала. Стоило Цацики взять малышку на руки, она сразу успокоилась.

В коридоре стоял Мортен и ждал, пока Стина снимет свои сапоги на высоких каблуках. Стина подняла голову и посмотрела на Цацики.

— Привет, — сказала она, узнав его. — Ты тоже здесь живешь?

— М-м, ага, — промычал Цацики, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

— Вы знакомы? — удивленно спросил Мортен.

— Да, — сказала Стина и засмеялась. — Конечно.

— Ну, не то чтобы лично, — промямлил Цацики и еще сильнее покраснел.

И почему ему вечно не везет?

Да, он действительно не был знаком со Стиной лично — скорее, на ощупь. В прошлом году он трогал ее грудь. Никогда в своей жизни он не делал ничего более неприличного. А поскольку гимназисты обедали в школе, где учился Цацики, Стина и Цацики иногда виделись. При встрече Стина всегда улыбалась и здоровалась.

— Смотрите, вон мой парень! — помахав Цацики, могла крикнуть она на всю столовую.

Ужас какой, а вдруг она и вправду решила, что они вместе? Вдруг это такое правило: потрогал девушку за грудь — и, хочешь не хочешь, ты уже ее бойфренд?

— А как ты думаешь, Рецине можно смотреть боевик? — спросил Цацики, вернувшись в гостиную. Ведь кому, как не Перу Хаммару, это знать: у него целых две младших сестры.

— Конечно, — сказал Пер Хаммар и включил фильм. — Она же ничего не поймет.

— А здесь гостиная. — Мортен махнул рукой на дверь. В отличие от Мортена, Стина была хорошо воспитана, поэтому она подошла к Перу Хаммару и протянула ему руку.

— Привет, я Стина, мы, кажется, не знакомы.

Пер Хаммар молча уставился на нее. Даже руку не протянул.

— Да это же та самая девчонка! — прошептал он Цацики и бешено захихикал.

— Отвали, — простонал Цацики. Он уже чувствовал, как больно его треснет Мортен, если узнает, что Цацики хватал его девушку за грудь. Наверняка это был непростительный грех.

Стина сделала вид, что не замечает хихиканья Пера Хаммара, и плюхнулась на диван рядом с Цацики. Цацики немного подвинулся.

О нет! Теперь-то до него дошло, кто парень Стины. Ведь это же он сам, иначе бы она ни за что не уселась рядом с ним. Если Мортен об этом узнает, он убьет его.

Цацики отсел немного подальше. Стина придвинулась ближе. Наклонилась. Неужели она его поцелует? У Цацики перехватило дыхание.

— Какая симпатичная, — сказала Стина. — Можно мне подержать?

— Конечно! — Цацики снова мог дышать. — Держи, сколько хочешь, — добавил он и передал Рецину Стине. И Стина, как это свойственно девчонкам, начала с ней сюсюкать. Интересно, где они только этому учатся?

— Слышь, Стин, может, пойдем в мою комнату? — не выдержал Мортен. Он все еще стоял в дверном проеме.

— Да ладно, давай лучше фильм посмотрим, — ответила Стина.

— Я его уже видел, — разочарованно сказал Мортен. — Он тупой.

— Неправда, — возразила Стина. — Он классный, к тому же я так давно не сидела перед телевизором, да еще с конфетами. Иди сюда, садись с нами.

Мортен втиснулся на диван между Цацики и Стиной. Цацики видел, как он обнял ее за плечи, но Стина была слишком увлечена Рециной, которая замерла у нее на руках.

Когда Рецина заснула, Мортен попытался убедить Стину переложить ее в кроватку, но Стина наотрез отказалась. Видно было, что она очень любит малышей.

— Тьфу ты черт, весь вечер коту под хвост, — мрачно пробурчал Мортен, когда Стина ушла домой — сразу, как только кончился фильм, хотя Мортен изо всех сил уговаривал ее остаться.

— Ты устала? Хочешь, оставайся ночевать, — не отставал он.

Но Стина не хотела. Цацики ее понимал, и все же ему было немного жаль Мортена, который совершенно зря взял в прокате фильм и купил конфеты.

— Ты бы лучше угостил ее яблоками. Она обожает яблоки, спроси у Цацики, если не веришь, — посоветовал Пер Хаммар и засмеялся над собственной шуткой.

— Заткнись, — шикнул Цацики, но Пер Хаммар не унимался даже тогда, когда тот повалил его на пол и попытался придушить подушками. Давясь от смеха, он рассказал Мортену все про Цацики и Стину.

Мортен недоверчиво посмотрел на Цацики.

— Да ладно. Не может быть! Ты что, правда… — почти восхищенно проговорил Мортен. — Классные, да?

— Ну, я как-то не помню, — пожав плечами, промямлил Цацики.

— Вот уж ни за что бы о тебе не подумал, — сказал Мортен и почти по-дружески стукнул Цацики по плечу. Правда, больно, все равно очень больно.

Цацики и Мортен ходили в магазин «Виво» за продуктами. Заодно Мортен купил гель для волос, хотя такого пункта в списке не было. Это ужас просто, сколько расходуется молока в многодетной семье. Особенно в такой, где есть Мортен и бывший военный, который без молока жить не может.

Переходя через площадь, где частенько собирались пьяницы, мальчики увидели папу Мортена. Он сидел на земле со своими собутыльниками. Мортен отвернулся, но тот его заметил.

— Эй, Мортен, уже и родного отца не признаешь? — окрикнул он сына. Прохожие стали оглядываться.

— Да пошел ты, — сквозь зубы процедил Мортен.

— Мортен, поди сюда! Поговорить надо!

Мортен остановился и медленно повернулся, но ни шага не сделал навстречу. Презрительно сплюнув, он в упор посмотрел на отца.

— Тебе надо, ты и подходи.

Цацики стало так жаль бедного Мортена, что он чуть не заплакал. Следовало бы запретить пьяницам заводить детей.

Папа Мортена встал и, шатаясь, подошел к ним. Цацики немного попятился. От него сильно пахло, и было ясно, что он очень давно не мылся и не чистил зубы.

— Как твои дела? — заплетающимся языком спросил он, теребя в руках мятую пачку сигарет.

Мортен ничего не ответил.

Лишней мелочи не найдется?

— Не найдется, — буркнул Мортен, хотя им только что дали много сдачи. Будь это папа Цацики, Цацики не смог бы ему отказать, но сейчас он и пикнуть не смел. Мортен готов был взорваться в любую секунду.

— Нужны деньги — иди и работай, алкаш! — прошипел Мортен. Цацики видел, что он весь дрожит.

— И это говорит мой собственный отпрыск! Нельзя ли повежливей? — Папа Мортена еле стоял, пританцовывая на непослушных ногах. Совладав с ними, он продолжил: — Если я замерзну этой ночью, виноват будешь ты, так и знай. Хотя тебе-то что. Небось только обрадуешься, что папаша твой подох.

— Так было бы лучше для всех! — крикнул Мортен. Руки его так тряслись, что он с трудом достал деньги из заднего кармана. Слезы брызнули у него из глаз, когда он швырнул их на землю и побежал прочь.

Отец Мортена наклонился и поднял купюры, Цацики помог ему собрать мелочь.

— Вы уж позаботьтесь о моем парне, — тихо сказал старик.

— Ага, — прошептал Цацики и взял тяжелые пакеты с продуктами, которые оставил Мортен.

В конце зимы, на каждые спортивные каникулы, Цацики всегда, сколько мог припомнить, ездил с бабушкой и дедушкой в горы — на запад Швеции или в Альпы — кататься на лыжах. В этом году они никуда не собирались. Эти спортивные каникулы он должен был провести в Эстерсунде с родителями Йорана. Цацики считал, что это несправедливо. Мортен тоже. Он бы предпочел остаться один в городе.

— Это исключено, — отрезала Мамаша. — В семье нельзя думать только о себе, и я не желаю слышать никаких жалоб.

Иногда Цацики сомневался, что ему так уж нравится семейная жизнь. Вот, например, сейчас: ведь он бы мог поехать в горы один с бабушкой и дедушкой, которые бы с радостью выполняли любой его каприз, а вместо этого трясся в тесной и вонючей машине. На переднем сиденье орала Рецина, Мортен слушал в наушниках музыку и фальшиво подпевал, Мамаша всю дорогу дергалась и, перегибаясь через Цацики, пыталась сунуть Рецине соску.

Один Йоран радовался. Он весело барабанил по рулю.

— Далеко еще? — спросил Цацики. Его укачало.

— Да нет, — ответил Йоран. — Осталось всего-то шестьсот тридцать километров.

Красная «вольво» была забита под завязку. На крыше ехали лыжи Мамаши и Цацики. Хотя бы на несколько дней они все же собирались выбраться в Оре покататься. Оре находился недалеко от Эстерсунда. Цацики бывал там несколько раз. Мортен думал взять напрокат сноуборд, а у Йорана лыжи были дома.

— Что значит «дома»? — спросила Мамаша, пытаясь перекричать Рецину и фальшивое пение Мортена.

— Дома у родителей, — засмеялся Йоран. Сегодня ничто не могло испортить ему настроение — так он был рад наконец попасть домой в Эстерсунд и показать всем свою маленькую принцессу.

— А сейчас сколько осталось? — спросил Цацики.

— Шестьсот двадцать.

— Я есть хочу! — вдруг завопил Мортен. В наушниках он ничего не слышал и разбудил Рецину, которая только что наконец уснула, устав от собственного крика.

— В Монкарбу я угощу вас парижскими гамбургерами, — сказал Йоран. — Вы таких еще не пробовали, в Стокгольме их не найдешь. А дома вас ждет настоящий пир! Моя мама обещала приготовить пальты. Никто не готовит пальты, как моя мама.

— А это вкусно? — спросил Цацики.

— Пальчики оближешь. Тебе понравится — и парижские гамбургеры, и пальты. Обещаю!

Лучше бы он ничего не обещал, потому что нарушать свое слово нельзя. Парижские гамбургеры были, в общем, ничего, но не такие уж вкусные, как утверждал Йоран. Внутри вместо котлеты лежал огромный кусок вареной колбасы. Йоран заглотил целых две штуки, с маринованным огурцом и репчатым луком. Цацики заказал себе один, только чтобы порадовать Йорана, хотя куда охотнее съел бы что-нибудь привычное. Мортен взял обычный гамбургер с картошкой фри — он никогда не делал ничего ради того, чтобы кого-то порадовать. Мамаша заказала себе хот-дог.

— Эх вы, трусы, — засмеялся Йоран. — Ну поехали, я уже снова проголодался и хочу пальтов. Вам понравится, вот увидите!

Стоило им тронуться с места, как Рецина проснулась. Она кричала до самого Худиксвалля. Мамаша к этому времени уже так озверела и взмокла, что взяла ее на руки и кормила до самого Эстерсунда. Сзади сразу стало посвободнее, потому что Мортен пересел вперед.

— Далеко еще? — Цацики задал этот вопрос уже шестьдесят два раза. Один раз на каждые десять километров.

— Пожалуйста, не гони! — просила Мамаша уже тридцать семь раз — раз в десять километров на всем пути от Худиксвалля до Эстерсунда.

Родителей Йорана звали Майя и Аллан. Они были очень добрые и жили в большом доме. Единственная проблема заключалась в том, что, кроме как смотреть телевизор, делать там было совершенно нечего.

Мортен сразу оккупировал самое удобное кресло и встал только тогда, когда Майя позвала всех к столу.

— Это еще что за… — пробормотал Мортен, с ужасом глядя на пальты, которые раскладывала гостям Майя.

Пальты оказались большими серыми склизкими булочками, начиненными кусочками жирной свинины, и есть их полагалось с маслом и брусничным вареньем.

— Спасибо, мне один, — сказала Мамаша и подмигнула Цацики, который тоже попросил себе только один пальт. Самый маленький, хотя он все равно был чересчур большой.

Йоран взял сразу два. Аллан и Майя — тоже.

— Ешьте, — шикнула Мамаша на Цацики и Мортена, когда Майя пошла за новой порцией пальтов, которые стояли на плите в большой кастрюле. Первую порцию смели Йоран и Аллан.

Цацики окунал кусочки пальта в брусничное варенье и быстро проглатывал, запивая молоком. Он съел всё, кроме начинки. Мортен, слабак, даже не попробовал. Мамаша съела половину.

— Эх вы, стокгольмцы, — засмеялась Майя. — Не знаете, что такое настоящая еда.

— Еще как знаем, — невежливо ответил Мортен. — «Макдоналдс» и пицца.

— Всё, у меня пальтовая кома, — прикончив седьмой пальт, простонал Йоран и улегся на диван.

— Отдохните и вы, — сказала Майя. — А я принесу кофе.

— А у вас не найдется того вкусного печенья? — спросил Цацики. — Помните, которое вы присылали нам на Рождество?

— Еще бы, — ответила Майя. — Конечно, найдется.

— А ты, Йоран, может, выпьешь чего покрепче? — предложил Аллан. — После долгой-то дороги.

— О да, не откажусь, — сказал Йоран.

— Ты что, даже не поможешь своей маме с посудой? — спросила Мамаша у Йорана.

— Пусть мальчик полежит, — сказала Майя. — Уж о посуде я позабочусь.

Йоран улыбнулся Мамаше.

— Избалованный маменькин поросеночек, — закатив глаза, поддразнила она его. Йоран притянул ее к себе и поцеловал.

— Любовь, любовь, — пропел Аллан и подал Йорану рюмочку коньяку. — Ведь ты же не будешь?

— Нет, — ответила Мамаша, — я кормлю.

Да, в Эстерсунде было совершенно нечего делать, кроме как смотреть телевизор и спать. Цацики и Мортена положили на одну большую кровать в подвале. Вся постель была усыпана колючими крошками чипсов. Это Мортен насорил. После ужина он тайком сбегал в киоск и купил три пачки. Цацики вообще почти ничего не досталось. Теперь Мортен валялся в кровати и без конца пукал под одеялом. Он опять напялил наушники и всякий раз, пукая, прерывал свое фальшивое пение и довольно улыбался. Словно тут было чем гордиться.

— Вонючая крыса, — злился Цацики. — Вонючая крыса.

Но Мортен ничего не слышал. Он уснул.

В Оре было полно народу, как всегда бывает на спортивных каникулах. Полдня ушло на то, чтобы взять напрокат доску для Мортена.

— Можно я пока сам съеду разок? — ныл Цацики. Он весь взмок, и ему очень хотелось покататься. Светило солнце, и снег маняще сверкал.

— Нет, — сказала Мамаша. — Подожди нас.

Наконец подошла очередь Мортена.

— А она нормальная вообще? — спросил он, разочарованно глядя на доску. — Я слышал, что самые лучшие — К2.

— Для новичка и эта подойдет, — сказал Йоран. — Пошли!

Рецина сидела в «кенгуру» у Йорана на спине. Он пообещал побыть с Мортеном на склоне для начинающих, чтобы Мамаша с Цацики могли немного покататься одни.

— Пошли, — позвала Цацики Мамаша. Ей не терпелось поскорее подняться наверх.

— Давай немного посмотрим на Мортена, — предложил Цацики. — Думаю, будет забавно.

Цацики знал, как трудно учиться кататься на сноуборде и сколько приходится падать в самом начале. В прошлом году он научился и даже неплохо катался, но все же не так хорошо, как на лыжах. Поэтому он считал, что на лыжах круче. Цацики любил делать то, что у него хорошо получается.

— Что, обязательно кататься на этой детской горке? — ворчал Мортен. — Это же полный отстой.

— Показать тебе, как подниматься на подъемнике? — спросил Цацики, когда Мортен наконец пристегнул крепления.

— Фигня, — заявил Мортен и схватился за подъемник. Проехав два метра, он грохнулся.

— Вообще-то лучше ехать до самого верха, — поддразнил Цацики Мортена, проезжая мимо него. Мортен барахтался в снегу и ругался. Было очень приятно наконец хоть в чем-то быть лучше этого задаваки.

Свалившись пять раз, Мортен уже чуть не плакал.

— Это доска дебильная! — закричал он и швырнул ее на землю. — Я же говорил, надо брать К2.

В конце концов он взял доску под мышку и пошел наверх пешком. Цацики поднялся на подъемнике. Когда Мортен забрался наверх, он был потный, злой и весь в снегу.

— Не спеши и согни колени, — крикнул Цацики вслед Мортену, который сразу поехал вниз.

— Да это же проще простого! — закричал Мортен, но тут же перекувыркнулся и сломал запястье. Правда, узнали они об этом только после того, как три часа просидели в приемной у доктора. А потом уже надо было возвращаться в Эстерсунд.

Мортен знал, как испортить спортивные каникулы.

Мамаша сидела, обняв Мортена, который безутешно рыдал у нее на коленях. Рецина из сочувствия тоже плакала на плече у Цацики. Он испробовал все приемы, чтобы развеселить ее. Скакал по комнате и прыгал на месте, щекотал ее и баюкал, пугал и раскачивал. Ничто не помогало.

Мамашины слова — что бы она ни говорила — тоже не помогали. Мортен был убежден, что это он виноват в папиной смерти. Потому что сказал тогда, что для всех будет лучше, если он умрет.

— Ребенок никогда не виноват в бедах родителей, — сказала Мамаша и погладила Мортена по голове.

— Но если бы я остался жить дома, — всхлипывал Мортен, — может, тогда бы он не пропил квартиру. И не замерз на улице. А если бы я был послушнее, может, он вообще бы не пил.

— Нет. Дело не в тебе, Мортен, — утешала его Мамаша. — Ты ни в чем не виноват, дело только в нем. Дети Fie должны нести ответственность за своих родителей.

— Но что будет теперь? — плакал Мортен. — Что будет со мной?

— С тобой все будет хорошо, — пообещала Мамаша. — Не волнуйся.

— Зато нам есть о чем волноваться, — прошептал Цацики Рецине на ухо. — Нам-то будет не сладко, если Мортен останется с нами навсегда.

Цацики тут же стало стыдно за свои слова. Он не знал ни одного человека, которого было бы так жалко, как Мортена, но не мог ничего с собой поделать. Он не хотел, чтобы Мортен стал его старшим братом.

Мария Грюнваль устраивала вечеринку и, к счастью, позвала «мелких» мальчишек из класса. Цацики очень ждал этого дня. Он давным-давно не бывал на вечеринках, и ему ужасно хотелось потанцевать. О, как же будет здорово! Он собирался танцевать с Сарой весь вечер.

Единственная неприятность заключалась в том, что на вечеринку полагалось приходить с подарком. Цацики никогда не знал, что дарить девчонкам. Особенно взрослым девчонкам. В игрушечном было полно всего для Рецины, но ничего, что могло бы подойти Марии Грюнваль. Может, она права, и мальчишки действительно мелкие — потому что в том же магазине он нашел кучу всего для себя. Да-да, в этом магазине ему нужно было почти все, зато для Марии Грюнваль он не нашел ни одной игрушечки. А Барби она бы вряд ли обрадовалась…

— Здесь ничего нет, — пожаловался Цацики.

Дожидаясь Цацики, Мортен играл в какую-то компьютерную игру.

— Я же говорил: здесь ты ничего не найдешь, — сказал он.

Мортен думал заодно купить подарок Стине, у которой на следующей неделе был день рождения. Теперь, когда он по-настоящему с ней встречался, он стал намного добрее, уже не так часто бил Цацики, а сегодня даже обещал купить ему гамбургер и пригласить в кино. Это был его рождественский подарок. Цацики был убежден, что Мортен забыл об этом, и сильно удивился, когда Мортен предложил пойти в центр с ним.

Мамаша тоже очень обрадовалась. Глядя на Мортена, она просияла и сказала, что он, похоже, взрослеет и что она с огромным удовольствием даст ему денег на кино и гамбургеры. Ведь своих денег у него нет, и совершенно необязательно тратиться на Цацики.

— Я знаю, что тебе нужно, — сказал Мортен. — Я точно знаю, что нравится девчонкам.

— Что? — спросил Цацики.

— Пошли.

Мортен сошел с ума! Он просто спятил. Он решил, что Цацики должен подарить Марии Грюнваль нижнее белье, потому что именно белье он собирался купить своей Стине. Мортен выбрал красный кружевной лифчик и похожие трусы. Цацики подошел к стойке с носками.

— Как тебе? — крикнул Мортен на весь магазин, не обращая внимания на то, что они не одни и что на него уставились все покупательницы. — Секси? Или лучше черный? — И Мортен взял другой лифчик.

Цацики сделал вид, что он не с ним. Его вдруг страшно заинтересовали гольфы. Они были самых разных цветов. Он взял пару в красно-желтый горошек.

Цацики, поди же сюда! — кричал Мортен. — Ты должен помочь мне выбрать. Цацики!

Цацики оглянулся по сторонам в поисках мальчика по имени Цацики. К сожалению, кроме него самого, никого другого с таким именем не нашлось. Он медленно подошел к Мортену, который успел набрать целую охапку розового, голубого и белого белья. Он никак не мог решить, какое лучше, и внимательно рассматривал то одни трусы, то другие. Цацики казалось, что все они одинаковые. Прозрачные и маленькие. Слишком маленькие.

Наконец Мортен остановился на красном комплекте.

— Ну а ты? — спросил он Цацики. — Что-нибудь нашел?

— Ага, вот, — ответил Цацики и показал ему гольфы.

— Ты что, серьезно? Разве можно дарить девчонке гольфы?

— Еще как. Мария Грюнваль обожает гольфы в горошек. — В отличие от Мортена Цацики был убежден, что дарить жуткое красное белье никак нельзя. Но сказать об этом вслух не решился.

У кассы выстроилась огромная очередь из девчонок.

— Можешь за меня заплатить? — спросил Цацики.

— Давай, — согласился Мортен.

— Я подожду на улице, — устало прошептал Цацики.

— Ага, — ответил Мортен и расплылся в улыбке.

Наконец Мортен вышел из магазина с пакетом в руках. Довольный как никогда.

— Мне всё завернули в подарочную бумагу, — сообщил он. — Классно, да?

— Отлично, — сказал Цацики. — А теперь пошли в кино!

— Что ты купил? — спросил Пер Хаммар, когда они стояли перед дверью Марии Грюнваль.

— Гольфы в горошек, — ответил Цацики. — А ты?

— Отдам ей «Айвенго», — сказал Пер Хаммар. — Он мне больше не нужен — я его уже столько раз видел.

«Айвенго» был любимым фильмом Пера Хаммара с самого первого класса. Он смотрел его примерно тысячу раз. Цацики тоже считал, что это хороший фильм, но сомневался, что он понравится Марии Грюнваль.

— Спасибо, — сказала Мария Грюнваль, принимая подарки.

— А твоей мамы сегодня не будет? — обеспокоенно спросил Пер Хаммар. Когда они учились в первом классе, ему пришлось танцевать с мамой Марии Грюнваль, и ничего хуже этого Пер Хаммар в своей жизни не помнил.

— Сегодня вечером — БР, «без родителей». Я заперла их в кухне и выпущу, только если начнется пожар.

Родителей выпустили раньше, когда настало время открывать подарки. Они вышли из кухни, чтобы подать гостям напитки. Зазвенели бокалы с клубничным пуншем. Было вкусно.

Странная вещь вечеринка — все вдруг сразу застеснялись, почувствовав себя немного чужими. Как будто те, с кем ты повторял таблицу умножения днем, в субботу вечером становились другими людьми. Они не знали даже, о чем говорить друг с другом. Цацики надеялся, что родители Марии Грюнваль запасли достаточно попкорна и чипсов, потому что миски постепенно пустели. Если не знаешь, о чем говорить, можно есть. Хоть какое-то дело.

В гостиной Марии Грюнваль все было готово для вечеринки. Она взяла напрокат лампу для дискотеки, которая мигала в такт музыке. Цацики едва мог стоять на месте, так ему не терпелось поскорее начать танцевать, но надо было дождаться всех гостей и открыть все подарки.

Наконец пришли Сара и Элин. Сара отлично выглядела. На ней была новая одежда. Сердце Цацики немножко подпрыгнуло, когда он увидел ее.

Ну почему Мария Грюнваль никак не открывает свои подарки, чтобы уже поскорее перейти к танцам? Цацики так хотел танцевать, что не мог усидеть на месте.

Обычно, когда Цацики распаковывал подарки, все происходило очень быстро. Он срывал и ленточки, и оберточную бумагу, чтобы поскорее увидеть, что внутри. Мария Грюнваль делала все по-другому. Она открывала свои подарки медленно. Очень медленно. Ей подарили пять дисков, три упаковки почтовой бумаги с лошадками, два дневника и косметику. Больше всего она обрадовалась косметике.

— Ой, красота какая! — повторяла мама Марии Грюнваль всякий раз, когда Мария развязывала новый сверток. — Мария, скажи «спасибо».

Вскоре остались только свертки Цацики и Пера Хаммара. Дарить подарки вообще-то жутковато, потому что никогда не знаешь, понравится человеку твой подарок или нет.

Открыв сверток Пера Хаммара, Мария Грюнваль разочарованно сморщила нос.

— Это «Айвенго», — объяснил Пер Хаммар. — Очень классный фильм.

— Ой, как замечательно! — сказала мама Марии Грюнваль. — Скажи «спасибо».

— Спасибо, — пробормотала Мария Грюнваль.

— Наконец-то достойный подарок, — обрадовался папа Марии Грюнваль и довольно улыбнулся Перу Хаммару.

Но когда Мария Грюнваль открыла подарок Цацики и достала пару черных прозрачных стрингов, папа не обрадовался. Он в ужасе уставился на трусы. Цацики тоже. Мама Марии Грюнваль в кои-то веки промолчала. У нее перехватило дыхание, а на щеках расцвели красные розы.

— О, спасибо, какие красивые, — немного замявшись, ответила Мария Грюнваль. Она подняла трусы повыше, чтобы все их увидели, а потом надела прямо поверх брюк и, как модель, прошлась по гостиной.

Мальчишки взвыли от смеха.

— Извращенец! — закричал Виктор.

— Цацики — озабоченный, — проревел Хасан, хлопая себя по коленям.

Сара смутилась, но остальные девчонки истерично хохотали. Цацики же было не до смеха. Он покраснел не меньше, чем родители Марии Грюнваль, и мечтал, чтобы черные стринги провалились в люк, под пол вместе с самой Марией Грюнваль и исчезли навсегда. К сожалению, такие люки в современных квартирах — редкость.

И Мария Грюнваль продолжала, виляя задом, расхаживать по гостиной.

— Это не я, это Мортен, — попытался объяснить Цацики. Но на фоне хохота, воя и свиста его голос никто не услышал. Он убьет Мортена Вонючую Крысу, когда придет домой. Точно убьет.

— Ну всё, давай-ка это снимем, — спустя вечность сказала мама Марии Грюнваль и с отвращением взглянула на Цацики.

— Об этой мерзости я позабочусь сама, — добавила она и, зажав трусы между указательным и большим пальцем, решительно вышла из комнаты.

Дело пошло веселее, когда Мария Грюнваль снова заперла родителей в кухне. Оставались еще и попкорн, и чипсы, и, к счастью, полно лимонада, потому что от танцев ужасно хотелось пить.

Цацики, Виктор и Хесус танцевали со всеми девчонками. Пер Хаммар — нет. Медленные танцы он танцевал только с Элин. Перу Хаммару вообще нравились только медленные танцы. Сара же не хотела танцевать медленные танцы с Цацики. Хотела только буги.

— Только ты знаешь, как танцевать буги, — сказала она Цацики.

Но больше всего Сара хотела смотреть «Айвенго» с мальчишками, которые не танцевали. Цацики видел, что она сидит с Юханом, близко придвинувшись к нему. Чересчур близко. Цацики это не очень-то нравилось. Особенно когда Сара притворялась, что боится, и пряталась за спину Юхана, хотя Цацики знал, что на самом деле ей ни капельки не страшно. Они раза три смотрели «Айвенго» дома у Пера Хаммара, и тогда ей страшно не было.

Как Цацики ни старался, Сара вообще не обращала на него внимания. Она просто смотрела свой глупый фильм, все ближе и ближе придвигаясь к Юхану, который, казалось, был ничуть не против.

Цацики всегда нравился Юхан. Но теперь вдруг перестал. Сара даже не заметила, когда Цацики, чтобы немного ей отомстить, пригласил на медленный танец Юлию.

От Юлии пахло духами, и она чересчур сильно прижималась к Цацики, так, будто она его девушка.

— Ты такой взрослый, — ворковала Юлия. — Куда взрослее остальных мальчишек. Уж я бы точно обрадовалась твоему подарку.

— Ясно, — сказал Цацики и почувствовал, как вспотели его ладони.

— Вы с Сарой больше не встречаетесь? — спросила Юлия и еще ближе прижалась к Цацики. Ближе некуда.

— Нет. Встречаемся.

— Странно, не похоже. — Юлия была разочарована.

— Тем не менее это так, — решительно заявил Цацики.

— А теперь будем играть в «правду или последствия», — сообщила Мария Грюнваль и выключила телевизор и магнитофон.

— Еще чего, — заявил Виктор. — Мы хотим досмотреть фильм!

— Это моя вечеринка, — сказала Мария Грюнваль. — Я и решаю.

Она решила, что играть будут все. Тот, кто не хочет, может отправляться домой.

— Я пойду домой, — буркнул Фреддан. Но когда никто не обратил на него внимания, он все-таки остался и сел в круг вместе со всеми.

— Сара, — сказала Элин и захихикала. — Правда или последствия?

«Наконец-то», — довольно подумал Цацики. Пора им уже поцеловаться. Цацики, Сара, Пер Хаммар и Элин заключили тайный договор. Они поклялись, что в этой неприятной игре всегда, всегда будут выбирать друг друга и задавать только «хорошие» вопросы. Но сейчас Цацики был уверен, что Сара выберет последствия. Наверняка ей так же хотелось целоваться, как и ему.

— Правда, — сказала Сара.

Цацики удивленно посмотрел на нее, но она даже не взглянула в его сторону. Только хихикнула, подмигнув Элин. Довольно хихикнула, потому что знала, какой вопрос та задаст.

— Кто тебе нравится?

Цацики почувствовал тепло во всем теле и немного расправил плечи. Заранее покраснел, потому что знал ответ.

— Юхан, — вдруг хихикнула Сара. Потом мельком посмотрела на Цацики и сразу отвернулась.

Это было как удар в живот. Цацики ничего не понимал. Ведь ему никто не нравился, кроме Сары, пусть в последнее время он и не был так уж сильно в нее влюблен. Как ей мог нравиться Юхан? Ведь она встречалась с ним, с Цацики. С ним играла в палатку и целовалась по-французски. Неужели она теперь будет делать это с Юханом?

Эта мысль как бомба разорвалась где-то внутри него, и ему стало больно. Очень больно!

— Элин, — хихикнула Сара. — Кто тебе нравится?

— Хассан, — сказала Элин и влюбленно посмотрела на покрасневшего Хассана.

— Ага. — Пер Хаммар пожал плечами. — Все ясно.

Цацики догадался, что девчонки затеяли бунт. Что их любовный клуб развалился навсегда. Что больше не будет ни игры в палатку, ни французских поцелуев.

— Все это фигня, — заявил Пер Хаммар, когда они возвращались домой с вечеринки. — Какая разница. Есть дела и поинтересней, чем таскаться с девчонками. Играть, например. Скоро весна, и мы снова сможем кататься на скейте.

Цацики засмеялся. Пер Хаммар был молодец, он никогда не отчаивался. А играть действительно куда веселее. Мамаша права: не стоит спешить взрослеть. Лет пять еще точно можно подождать.

— Осалил! — крикнул Цацики, хлопнув Пера Хаммара по спине, и помчался в сторону парка Крунуберг.

— Это нечестно! — закричал Пер Хаммар. — Это нечестно!

Мамаша репетировала с «Мятежниками». Йоран и Рецина пошли к ней в репетиционный зал подзаправиться. Рецине нужно было хорошенько наесться, прежде чем провожать Цацики на тренировку. Цацики не понимал, как ей может хватать такого небольшого количества молока. Если бы он питался молоком, ему, чтобы наесться, пришлось бы добавить в него кучу хлопьев.

«Мамашины мятежники» и несколько других групп готовились участвовать в благотворительном концерте против расизма и ксенофобии. Мамаша очень ждала этого дня.

— Важно не молчать, — объясняла она. — Расизм — это одна из самых серьезных проблем в нашем обществе.

— И ты думаешь, одним выступлением ты сможешь что-то изменить? — спросил Йоран.

— С миру по нитке… — ответила Мамаша. — Читай «Бамсе».

Сегодня была последняя тренировка перед аттестацией в четверг. Йоран утверждал, что Цацики справится и что он — лучший ученик в группе. Правда, наверняка он говорил так только потому, что Цацики был «его паренек».

Цацики был сыном Яниса и пареньком Йорана, но ни того ни другого не называл папой. «Чтобы называть кого-то папой, нужно прожить с ним всю свою жизнь», — думал Цацики. Он называл Яниса папой только в письмах, хотя писал ему не так часто. Гораздо больше ему нравилось говорить по телефону, хотя некоторое время назад ему запретили звонить за границу.

Получив последний счет за телефон, Мамаша визжала как сумасшедшая. Потом позвонила в «Телию» и сказала, что произошла какая-то ошибка. Как выяснилось, никакой ошибки не произошло. Но откуда же Цацики было знать, что звонить в Канаду и в Грецию так дорого. Они часами болтали с Эленой, и Цацики думал, что все телефонные разговоры стоят одинаково.

— Где мы возьмем восемь тысяч крон? — сокрушалась Мамаша.

Хорошо, что бабушка у них была такая богатая.

Привет, папа! — Цацики погрыз кончик ручки, размышляя, что бы еще такого написать. — Ловец Каракатиц, — добавил он. Потом пририсовал небольшую каракатицу. Но она не особо удалась. Скорее, вообще не удалась, поэтому Цацики взял чистый лист и начал заново.

Привет, папа Ловец Каракатиц. Я очень соскучился, — написал он, хотя это было не так. Но он подумал, что Янис обрадуется, если он так напишет. Иногда ему было стыдно, что он перестал скучать по отцу, но Мамаша сказала, что это не страшно.

Скоро лето, — написал Цацики и сосчитал, сколько еще осталось ждать. Не может быть! До летних каникул осталось всего два месяца! — …Скоро я приеду, — приписал Цацики и вынужден был прерваться, потому что в дверь позвонили.

На пороге стояла какая-то женщина. У нее были очень светлые кудрявые волосы и пухлые розовые губы.

— Мортен! — воскликнула она и попыталась обнять Цацики. — Как же ты вырос! — Из ее голубых глаз полились слезы.

— Мортена нет дома, — сообщил Цацики и захлопнул дверь прямо перед носом рыдающей тетеньки.

Вечно он забывал спросить, кто это, прежде чем открыть дверь.

Женщина позвонила снова.

— Мортен еще не пришел из школы, — сказал Цацики через щелку для писем.

— Можно я его подожду? — спросила она, прижавшись своим розовым ртом к щелке для писем.

— Нет, нельзя, — сказал Цацики. — Мне не разрешают впускать в дом чужих.

— Но я не чужая. Я же Соня.

— Не знаю никаких Сонь! — крикнул Цацики в щелку для писем. — Уходите! А не то я вызову полицию.

— Но я мама Мортена! — закричала тетенька так громко, что Мэрта из соседней квартиры открыла дверь — узнать, что происходит. Тогда Цацики тоже осмелел и открыл дверь.

— Вы Соня Гонсалес? — спросил он.

Соня Гонсалес кивнула.

— Мама Мортена?

— А ты, должно быть, тот самый мальчик со странным именем?

— Да, я Цацики, — ответил Цацики.

— Теперь-то я вижу, что ты — не Мортен, — сказала Соня Гонсалес. — У тебя карие глаза. А у Мортена — голубые. Самые красивые голубые глаза на свете.

— В этом я не очень уверен, — усомнился Цацики. — Но точно знаю, что у него много прыщей.

Соня Гонсалес была не похожа на Мортена — загорелая, пышная и вообще какая-то булочкообразная. Круглые щеки, круглый рот, большая круглая грудь, не вполне умещавшаяся в лифчик под обтягивающей розовой майкой. Круглые бедра в тесных, еще более розовых брюках. Единственное, что у нее было не круглым, — это длинные блестящие розовые ногти.

При взгляде на Соню Гонсалес сразу становилось ясно одно — она обожает розовый цвет.

Они долго сидели в гостиной друг против друга, не зная, что сказать.

— Так почему вы бросили Мортена? — спросил наконец Цацики. — Я считаю, что мамы не должны бросать своих детей.

— Я не хотела, — прошептала Соня Гонсалес. — Я поехала отдыхать и встретила Карлоса. Он был такой добрый и романтичный. В отличие от Калле, он обращался со мной, как с королевой. Понимаешь, папа Мортена обижал меня. Особенно когда выпивал.

Соня Гонсалес достала из сумочки носовой платок и высморкалась.

— И вы оставили Мортена с таким человеком? — осуждающе спросил Цацики.

— С Мортеном Калле всегда был добр. Кроме Мортена, его ничто не волновало. Ну и кроме выпивки, конечно. Я думала, он бросит пить, когда ему придется одному заботиться о сыне.

— И вы не скучали по Мортену? Мамаша всегда без меня скучает, когда мы расстаемся.

— Конечно, скучала. Каждую минуту. — Но Калле угрожал, что убьет меня, если я посмею приблизиться к Мортену. В конце концов и к горю привыкаешь.

Соня Гонсалес снова высморкалась и достала из сумочки несколько фотографий. Среди них было много снимков дома, где она жила, ее парикмахерского салона, были фотографии какого-то мужчины и двух девочек.

— Кто это? — спросил Цацики.

— Мои дочери, — ответила Соня Гонсалес. — Сестры Мортена. Разве он вам не рассказывал?

— Нет. Вряд ли он знает, что у него есть сестры. Вот удивится.

— Как это не знает! — воскликнула Соня Гонсалес. Похоже, она не на шутку рассердилась. — Я писала ему каждый месяц, он же ни разу мне не ответил.

Наконец Цацики услышал, что Мортен вернулся. Дело в том, что Мамаша и Йоран никогда не хлопали дверью. Хлопали только Цацики и Мортен.

— Мортен! — закричал Цацики. — Мортен, иди сюда! Скорее!

Соня Гонсалес поднялась с дивана и поправила прическу.

— Что случилось? — крикнул Мортен из прихожей. Такой же недовольный, как всегда. — Чего тебе?

Мортен подошел и увидел Соню Гонсалес. И, едва переступив порог гостиной, замер. Со стороны казалось, будто он увидел привидение.

Соня Гонсалес протянула к нему руки.

— Мортен, — прошептала она. — Мортен!

— Ты! — сказал Мортен. — Это правда ты?

— Да, — прошептала Соня Гонсалес и сделала шаг ему навстречу. И еще один шаг. — Мортен! О Мортен!

От напряжения Цацики дрожал всем телом.

— Ведьма, — прошипел Мортен. — Катись ко всем чертям!

Он резко развернулся и убежал в свою комнату. Дверь с грохотом захлопнулась. После этого из комнаты доносился только очень громкий и очень злобный тяжелый рок.

Соня Гонсалес снова опустилась на диван. Она сидела, вся сжавшись, и плакала. Плакала так, что ее розовые плечи вздрагивали.

— А я-то думал, Мортен обрадуется, — сказал Цацики и неуклюже погладил ее по кудрявым волосам.

Цацики не знал, что делать. Мортен заперся в комнате и наотрез отказывался выходить, а на диване в гостиной безутешно рыдала Соня Гонсалес. Он вышел в коридор и стал ждать Йорана.

Как-никак Йоран был в прошлом военный. Он знает, что делать в кризисных ситуациях и в случае войны.

Мамаша и Рецина сидели на банкетках вместе с родителями других детей, пришедших на аттестацию. Мамаша помахала ему. Цацики ей не ответил, ему надо было сосредоточиться.

Мортен не пришел, хотя обещал. Но Цацики не обижался. Он понимал, что ему больше хочется побыть со своей мамой, которая уже завтра уезжала в Испанию. Они в конце концов помирились.

— Прикинь, она писала мне каждый месяц! — сказал тогда Мортен и треснул Цацики по плечу. — А папаша-то уверял, что она свалила с концами.

Теперь Мортен возненавидел своего покойного папу.

На пасхальные каникулы он собирался поехать в гости к Соне Гонсалес — посмотреть, понравится ли ему у них. Если понравится, он переедет к ней и будет поступать в гимназию в Испании, а не в Стокгольме.

Бедные, бедные сестры Мортена, они еще не подозревают, что их ждет!

— Но ты же не говоришь по-испански, — вдруг осенило Цацики.

— Там есть шведские школы, дубина, — сказал Мортен и снова саданул его по плечу.

Синяк на руке Цацики сильно разросся — последнюю неделю Мортена как-то очень тянуло боксировать.

— Слышь, Сакке, — сказал как-то Пер Хаммар. — Надо бы нам найти работу.

Мальчишки в классе начали называть Цацики Сакке. Пера Хаммара уже давно прозвали Хаммарн. Цацики не знал, нравится ли ему кличка Сакке, но от него мало что зависело. Ни имя, ни кличку человек не выбирает себе сам. Это за него делают другие. Глупо, конечно, ведь имя остается с тобой на всю жизнь. Какое счастье, что у Мамаши такой хороший вкус и что она выбрала ему такое классное имя — Цацики.

— Какую работу? — спросил Цацики.

— Ты что, не понимаешь? В Греции мне понадобятся карманные деньги.

В этом году Пер Хаммар наконец мог поехать с ним в Агиос Аммос. Это был решенный вопрос — они даже забронировали билеты.

На этот раз собралась большая компания: Цацики, Пер Хаммар, Мамаша, Йоран, Рецина, бабушка и дедушка. Их всех пригласили на свадьбу Яниса и Дианы, и все должны были жить в гостинице Яниса.

— В Греции не нужны деньги, — сказал Цацики.

— А на мороженое?

— Мороженое есть в таверне у бабушки Марии.

— И его можно брать просто так?

— Да, — ответил Цацики.

— Класс, — мечтательно вздохнул Пер Хаммар. — Ну почему каникулы еще не сейчас?

Как же мне надоело ждать! Но работа мне все равно нужна — я должен накопить на маску и ласты, а то я не смогу ловить каракатиц.

— Мы слишком маленькие, нас никуда не возьмут, — сказал Цацики, которому совершенно не хотелось работать.

— Ты же умеешь подавать еду. Научи меня, и мы устроимся в какое-нибудь кафе.

— В Швеции это невозможно.

— А что, может, воскресим «Фрак-рок»? Арендуем зал в «Глобен-Арене», будем продавать билеты. Прикинь, как мы разбогатеем!

— Да, только двух песен для этого маловато.

— Ты прав, — согласился Пер Хаммар. — Жаль… А вообще классная была идея!.. Придумал! — вдруг закричал он. — Я знаю, что мы будем делать. Кучу денег заработаем!

— Ты что, решил ограбить банк?

— Нет, мы будем играть в метро. Уличные музыканты отлично зарабатывают, и двух песен для этого вполне достаточно. Прохожие все равно больше не слушают.

Пер Хаммар от возбуждения прыгал вокруг Цацики.

— Да ну, — усомнился Цацики.

— Точно тебе говорю. Почти все уличные музыканты становятся потом миллионерами, мне Карин говорила.

— Что-то на вид они не слишком богатые, — возразил Цацики.

— Они просто притворяются бедными, это же любому понятно. Ну давай же, Сакке. Шляпа у тебя найдется? Нам нужна шляпа, в которую прохожие будут бросать деньги. Большая шляпа.

Цацики немного оживился. Он всегда хотел стать миллионером.

— А сколько на это потребуется времени? — спросил он Пера Хаммара. — Чтобы стать миллионером.

— Да немного. Неделя-другая, если играть каждый день после школы.

— Скорее, недели три, — задумчиво проговорил Цацики. — А еще нам надо отрубить себе ноги или что-нибудь вроде того. Чтобы нас было очень жалко.

— Ни за что! — ужаснулся Пер Хаммар. — Тогда я никогда не смогу стать профессиональным футболистом.

— Да не по-настоящему. Мы можем как-то их подвязать…

Цацики и Пер Хаммар страшно вспотели, когда наконец добрались до станции метро «Фридхемсплан». Нарядную шляпу Йорана они положили на землю перед собой. Другой шляпы не нашлось. Рядом с ней красовалась табличка, на которой было написано:

Слово «близнецы» не уместилось.

Послушать их остановилась одна-единственная старушка.

— One, two, three, four[2], — отсчитал Цацики и ударил по струнам. Звук был просто жуткий, потому что от смеха Пер Хаммар забыл взять аккорд.

— Успокойся, — сказал Цацики и ущипнул его под свитером.

— Ай! — вскрикнул Пер Хаммар.

— One, two, three, four, — снова отсчитал Цацики, и они спели «Купи хот-дог» и сразу за ней — «Хот-дог буги».

Старушка стояла и вежливо слушала. Кроме нее, ими почти никто не заинтересовался. Люди смотрели, смеялись и проходили мимо.

— Молодцы, — сказала старушка и, опустив пятьдесят эре в нарядную шляпу Йорана, ушла.

— Вот скупердяйка, — обиделся Пер Хаммар.

Они успели пропеть свои сосисочные песни пять раз и набрать десять крон пятьдесят эре, когда к ним подошел работник метро.

— Я не могу больше это слушать, — сказал он. — К тому же попрошайничать в метро запрещено.

— Мы не попрошайничаем, а поем, — заявил Пер Хаммар. — Как нам еще, по-вашему, стать миллионерами?

— Да, это непросто, — ответил работник метро.

— Я знаю, — сказал Цацики, когда они вышли на улицу. — Мы встанем у киоска с хот-догами. Люди, которые любят сосиски, должны любить и сосисочные песни.

— Ты гений, — восхитился Пер Хаммар.

— Извините, — начал Цацики, подойдя к киоску и жалобно склонив голову набок. — Мы бедные сиамские близнецы и пытаемся собрать деньги на операцию в Нижнем Китае. Ничего, если мы немного попоем возле вашего киоска?

— Ах ты боже мой! — воскликнула продавщица и, высунув голову из окошка, с любопытством поглядела на них. — Никогда в жизни не видела сиамских близнецов. Это, наверное, так тяжко.

— Да, — согласился Пер Хаммар. — Особенно когда приспичит пописать.

Продавщица была вся в морщинах. «Наверное, она много смеялась в своей жизни», — подумал Цацики. И сейчас она тоже засмеялась.

— А что за песни вы поете? — спросила она.

— Про сосиски, — сказал Пер Хаммар. — Это наши хиты.

— Замечательно, — обрадовалась продавщица. — Конечно, играйте, может, и покупателей прибавится.

Но, видимо, у киоска с хот-догами быстро не разбогатеешь. За неделю уж точно. Люди, кажется, не понимали, что надо класть деньги в шляпу. Они думали, что сиамские близнецы поют и играют бесплатно.

— Что вы тут делаете? — Мимо проходил дедушка Цацики с пакетом продуктов из магазина «ИКА».

— Мы зарабатываем деньги себе на операцию, — объяснил Цацики. — В Нижнем Китае.

— Да у вас тут и так уже куча денег, — заметил дедушка, заглянув в шляпу Йорана. — Крон двадцать точно.

— На операцию этого мало, — сказал Цацики.

— Даже на маску для подводного плавания не хватит, — грустно добавил Пер Хаммар. — Может, будем сворачиваться, как думаешь, Сакке?

Цацики не возражал. Ему надоело сидеть бок о бок с Пером Хаммаром, а от сосисочных песен его уже тошнило. В жизни больше не будет их петь.

— Угостить вас лимонадом? — спросил де-, душка.

— Ага, — ответил Пер Хаммар. — В «Полхеме»?

— Где же еще? — сказал Цацики.

Каждый вечер дедушка сидел в «Полхеме» со своими приятелями, которые, как и он, уже не работали. Иногда Цацики с Пером Хаммаром заходили к ним, и те угощали их лимонадом.

Сегодня дедушка попросил мальчиков сыграть для своих друзей.

— Может, не стоит? — спросил Цацики, которому больше всего хотелось снова стать самим собой.

— Стоит, — отрезал дедушка и жестом велел старичкам замолчать и послушать своего одаренного внука.

— One, two, three, four, — начал Цацики, и они спели еще раз. Обе песни, чтобы порадовать дедушку.

Тем временем дедушка со шляпой в руках обходил друзей и других посетителей кафе и не успокоился, пока каждый не сделал свой вклад. Он принимал только купюры. Даже официантам пришлось раскошелиться.

— Вот это да! — обрадовался Пер Хаммар, когда они доиграли и сели пить лимонад. — На маску этого точно хватит. Жалко, что вас не было с нами с самого начала — тогда бы мы стали миллионерами за один день.

Цацики и раньше ссорился с Пером Хаммаром. Даже несколько раз. Их ссоры могли длиться пять минут или целый день, но никогда еще они не ссорились так надолго, как в этот раз. Никогда их ссора не затягивалась на целые пасхальные каникулы и даже дольше. А вдруг они никогда больше не помирятся?

Цацики вздохнул и обнял Рецину. «Как хорошо, что у меня есть сестра», — думал он, когда ему становилось одиноко и грустно. Младшая сестра — это как собака, которая радуется даже просто тому, что ты можешь с ней поиграть, и никогда не выдаст твоих секретов. Быть в ссоре очень грустно. Хотя Цацики и дружил с другими детьми, но другие — не Пер Хаммар. Никто не мог заменить Пера Хаммара, кроме самого Пера Хаммара.

— Ну конечно, вы помиритесь, — утешала Цацики Мамаша. — Настоящая дружба выдерживает и не такое. Почему ты не хочешь ему позвонить?

— Ты с ума сошла, — сказал Цацики. — Я никогда ему больше не буду звонить. Это он должен звонить. К тому же он сегодня у Хассана.

Цацики не понравилось, что Пер Хаммар поехал в Тенсту к Хассану в гости. Он хотел, чтобы Пер Хаммар играл только с ним. Теперь Пер Хаммар узнает, как здорово у Хассана дома, куда круче, чем у Цацики. Цацики несколько раз бывал у Хассана, и его там принимали как короля. Мама Хассана закормила его вкусной едой и конфетами. Ему давали всё, чего он ни пожелает, и даже больше. А во дворе было полно детей. И все играли вместе. Это было здорово. Вот бы туда переехать. Но Мамаша хотела жить только на Кунгсхольмене.

Цацики и Пер Хаммар поссорились из-за того, какой дорогой идти из школы домой. Светило солнце, и Цацики предложил пойти долгим путем через Роламбсховспаркен, чтобы насладиться весной. Пер Хаммар хотел идти короткой дорогой — скорее домой, к компьютеру. То есть домой к Цацики, к его компьютеру.

— Ну и иди сам, — сказал Цацики и пошел длинным путем. Без Пера Хаммара было ни капельки не весело, поэтому он припустил бегом, уверенный, что тот уже ждет его дома. Но Пера Хаммара там не было.

На следующее утро, впервые за почти четыре года, Пер Хаммар не пришел на их место встречи. Цацики так долго его ждал, что в результате опоздал на урок. Когда он вошел в класс и сел за парту, Пер Хаммар, уже сидевший на своем месте, отвел глаза. А на перемене поскорее побежал на улицу играть в футбол. Цацики играл с Цзе и Калле. Так потом и продолжалось — перемена за переменой, день за днем. Пер Хаммар и Цацики играли со всеми в классе, кроме друг друга.

Когда наступили пасхальные каникулы, Цацики полегчало — он уехал в деревню, где мог на время забыть о Пере Хаммаре.

Вместе с Йораном и дедушкой они спустили — на воду лодку и расставили сети. Они поймали сига и окуней, а еще Цацики познакомился с новым мальчиком на острове. Его звали Тур, он был его ровесником и тоже любил ловить рыбу и играть.

В прошлый раз Цацики и Пер Хаммар пристроили еще одну комнату в домике на дереве. Теперь Цацики никогда больше не придется приглашать Пера Хаммара в деревню. Теперь у него здесь есть другой приятель.

В канун Пасхи позвонил Мортен и рассказал, как отлично ему живется в Испании с мамой.

— Намного лучше, чем в Стокгольме, — сказал он.

Соня была не такая строгая, как Мамаша, так что Мортен каждый вечер шатался по разным вечеринкам. Карлос тоже был очень добрый.

— А как сестры? — спросил Цацики.

— Уж точно не такие придурочные, как ты, — съязвил Мортен.

Это было лучшее, что он мог сказать, считал Цацики. Лучший пасхальный подарок. Потому что, скорее всего, это означало, что Мортен уедет с Паркгатан. Уедет довольно далеко — в Испанию.

— Увидимся летом? — спросил Тур, когда пасхальные каникулы подошли к концу.

— Нет, — ответил Цацики. — Летом я обычно в Греции.

В этом смысле было неудобно иметь папу Ловца Каракатиц так далеко, в Греции, — Цацики совсем перестал проводить лето с дедушкой.

Теперь он и не знал даже, как быть с Пером Хаммаром и поездкой в Агиос Аммос.

— Может, позвать кого-то еще? Или просто сдадим его билет?

— Да ладно, вы еще сто раз помиритесь, — сказала Мамаша. — Давай-ка позвони ему, трусишка!

— Ни за что!

— Нет ничего, что бы стоило вашей дружбы.

— Во всяком случае, звонить ему я не собираюсь. Это бред.

— Неужели бы ты не обрадовался, если бы он тебе позвонил?

— Обрадовался.

— Ну вот видишь, — сказала Мамаша.

— Нет, ты не понимаешь. Это он должен звонить.

— Сакке, не хочешь смотаться с нами в «Олене»? — спросил Стоффе.

Он сидел в коридоре и ждал Робина, у которого был еще один урок. Робин учился в шестом классе, но тем не менее они со Стоффе дружили и всегда ждали друг друга после школы.

— Давай, — согласился Цацики, которому было нечем заняться. Пер Хаммар ушел домой с Виктором. Цацики ненавидел Виктора и ненавидел Пера Хаммара.

Цацики показалось, что они говорят про «Олене» на площади Фридхемсплан, однако они имели в виду большой «Олене», в центре. Туда Цацики запрещалось ездить одному. Но сказать об этом он боялся — вдруг они решат, что он зануда и малявка? Цацики не хотел быть занудой и малявкой. Только Перу Хаммару позволялось так о нем думать.

— У меня нет денег на автобус, — попробовал открутиться Цацики.

— Я тебе дам свой проездной, — сказал Стоффе.

— Ладно, — согласился Цацики. Рядом с остановкой находился «Полхем», и Цацики надеялся, что оттуда выйдет дедушка и спасет его.

Но дедушка не вышел, и скоро Цацики ехал на пятьдесят втором автобусе в сторону центра. Стоффе и Робин рассказали, что часто ездят в центр.

Сперва они направились в магазин телеприставок смотреть подержанные игры. Это был отличный магазин, потому что здесь разрешали бесплатно играть. Наигравшись, они пошли в «Олене».

Стоффе хотел купить что-то своей маме, у которой завтра был день рождения.

— А чего бы ей хотелось? — спросил Цацики. Он взял в руки сковородку, но тут же поставил ее на место. Выбрать подарок для мамы Стоффе оказалось непросто. Хотя в «Оленсе» продавалось как минимум сто миллионов разных вещей, по словам Стоффе, все это у его мамы уже было.

— Может, что-то из косметики? — сказал Робин, когда они снова спустились на первый этаж. Здесь на полках длинными рядами стояли всякие косметические средства.

— Может, книгу? — предложил Цацики.

Сперва они пошли смотреть косметику.

В этом отделе все было очень дорого! Какой-то крошечный карандаш для глаз стоил целых сто крон. Цацики не понимал, откуда девчонки берут на это деньги. Мамашин макияж, который она каждый вечер смывает, обходится, наверное, в целое состояние. И она еще утверждает, что компьютерные игры, видите ли, дорогие!

— Да ну, пошли в книги, — через какое-то время сказал Стоффе. Робин еле сдерживал смех.

Книги тоже были дорогие, ужасно дорогие! Поваренная книга, которую выбрал Стоффе, стоила триста пятьдесят крон. Цацики и раньше знал, что Стоффе — богач, но только сейчас осознал истинные размеры его богатства. Стоффе наклонился завязать шнурки, а Цацики пошел занять очередь в кассу. Вдруг мимо пробежал Робин, за ним — Стоффе.

— Сакке, быстрей! — крикнул Стоффе.

— А как же книга? — удивился Цацики.

— Забей! — крикнул Стоффе. — Бежим!

Стоффе, Робин и Цацики шли домой к Стоффе смотреть кино. Они взяли напрокат какой-то диск. Стоффе, у которого всегда были деньги, заплатил.

— Надо бы запастись конфетами, — сказал Робин, когда они проходили мимо магазинчика «На углу». Это был маленький продуктовый на Флеминггатан. Здесь Мамаша с Цацики всегда покупали то, что забыли купить в супермаркете. Томми и Анн-Мари, хозяева магазина, были очень добрые. После стольких лет знакомства они стали почти друзьями.

— Привет, Цацики, — сказал Томми и ущипнул его за нос.

— Привет, — ответил Цацики. — Мы идем смотреть кино и хотели купить конфет.

— Завидую, — мечтательно сказал Томми. — Я бы тоже хотел посмотреть какой-нибудь фильм, но мне, к сожалению, надо работать.

— Бедняга, — пожалел его Цацики.

Стоффе взял пакетик и стал набирать в него развесных конфет. Робин, у которого никогда не было денег, прохаживался вдоль полок, внимательно разглядывая их содержимое.

Цацики вдруг похолодел. Он настороженно следил за Робином. Уж не вздумал ли он стащить что-нибудь у Томми? Именно это Робин и собирался сделать. Цацики увидел, как под его курткой исчезла бутылка лимонада и пачка макарон «Барилла».

— Ты не заплатил! — закричал Цацики, когда они вышли на улицу.

— Что с тобой? — засмеялся Робин. — Чего ты так разволновался?

— Он мой друг! — кричал Цацики. — У друзей не крадут.

— Мы не крадем, — обиделся Стоффе. — Мы забираем у богатых и отдаем бедным.

Цацики так разозлился, что кинулся на Стоффе с кулаками. Какая-то машина резко затормозила прямо перед ним, когда он, не глядя по сторонам, бросился на другую сторону. Водитель сердито просигналил ему, но он уже взбежал по Инедальсгатан и, обливаясь слезами, упал на ступеньки, ведущие в парк Крунуберг. До Цацики окончательно дошло, что он не кто иной, как обыкновенный бессовестный вор. И пусть он сам ничего не стащил, но он участвовал в этом, а таскать — то же самое, что воровать. Ничего общего с Робин Гудом.

Цацики застонал, спрятав голову в колени. Что ему делать? Не идти же домой — он никогда не сможет признаться Мамаше и Йорану в том, что натворил. Узнав об этом, они наверняка сдадут его в детский дом.

Цацики снова застонал.

«На самом деле во всем виноват Пер Хаммар», — думал он. Если бы Пер Хаммар не баранился и пошел с Цацики длинным путем, этого бы никогда не случилось. Они бы играли и дурачились до конца своих дней. Цацики не стал бы вором, Томми и Анн-Мари не разорились, им не пришлось бы закрывать свой магазин, а Цацики — бежать из дома. Интересно, холодно ли будет спать сегодня ночью на скамейке в парке?

— Привет, Цацики, ты что тут делаешь? — Мимо проходила Мамаша с Рециной в коляске.

Цацики поднял на нее глаза, полные отчаяния, но тут же снова спрятал голову.

— Что случилось? — спросила Мамаша, садясь на ступеньки рядом с ним.

Она подождала, пока он успокоится, и потом снова спросила:

— Ну, расскажи! Почему ты плачешь?

— Потому что Томми и Анн-Мари придется закрыть свой магазинчик «На углу», — сквозь слезы выговорил Цацики. Мамаша удивленно посмотрела на него.

— Жаль. Но я не сомневаюсь, что они найдут, чем заняться. Не стоит так из-за этого убиваться.

— Это все из-за меня! — закричал Цацики на весь Кунгсхольмен. — Понимаешь, из-за меня!

— Как такое может быть? — Мамаша недоуменно покачала головой. — Объясни.

— Я не могу, — плакал Цацики. — Не могу.

— А ты попробуй.

— Потому… потому что мы их обокрали, — прошептал Цацики. От стыда он даже глаз не мог поднять.

— Кто — «мы»?

— Робин и Стоффе… Ну и я, — добавил Цацики. — Хотя я ничего не брал.

— Проклятье! — разозлилась Мамаша. — Я знала, что им нельзя доверять. Но ты-то, Цацики, как ты мог?

Мамаша была так огорчена, что у Цацики сердце сжалось от боли.

— Что вы украли?

Цацики рассказал про лимонад и пачку макарон «Барилла».

— Еще Стоффе набрал конфет на двадцать крон.

— Сейчас ты пойдешь и за все это заплатишь, — сказала Мамаша и достала из кошелька сто крон. — Сдачу вернешь мне — всю до копейки.

— Ты хочешь сказать, прямо сейчас?

— Да, немедленно. — Мамаша резко встала со ступенек.

— Один? — пропищал Цацики. — А ты не можешь пойти со мной?

— Ни за что. Я не воровала. Ты прекрасно справишься сам.

— Но, но… — начал Цацики. — Мне ужасно стыдно. А нельзя послать им деньги по почте?

— Нет, — ответила Мамаша и, развернувшись, ушла вместе с Рециной.

Цацики провожал их взглядом, пока они не скрылись в подъезде. Потом он посмотрел вниз, на Инедальсгатан, где находился магазинчик Томми. Медленно-медленно он двинулся туда.

Никогда, никогда еще Цацики не было так стыдно. Он зашел в магазин Томми и рассказал, что сделали его приятели. Томми грустно смотрел напрасного от стыда Цацики.

Но дома было еще хуже. В гостиной его ждали Мамаша, Йоран и Мортен.

— Иди сюда! — крикнула Мамаша, когда он попытался проскользнуть в свою комнату. — Нам надо поговорить.

Мортен расплылся в злорадной улыбке. Ничто не доставляло ему такого удовольствия, как слушать, когда Цацики ругают.

Цацики рассказал все — про «Олене» и про другие магазины. В основном он напирал на подарки для бедных, чтобы Мамаша с Йораном поняли, что они воровали не по-настоящему, а скорее как Робин Гуд и его разбойники.

— К тому же лично я никогда ничего не брал, — добавил Цацики.

— Не оправдывайся, — сказала Мамаша.

— Ты виноват ничуть не меньше, — согласился Йоран.

— Прикинь, если б вас поймали, — вставил Мортен.

— А ведь жаль, что не поймали, — сказала Мамаша.

— Я никогда больше не буду общаться с Робином и Стоффе, — пообещал Цацики.

— Обещай хотя бы не ходить с ними по магазинам, — попросил Йоран..

— Да все воруют, — сказал Мортен. — Мы тоже воровали, когда были маленькие. Но чтобы в четвертом классе?! Рановато вы начали. Может, вы еще и курите?

— Нет, — огрызнулся Цацики.

— Что за чушь, воруют не все, — осадила Мортена Мамаша и грустно посмотрела на Цацики. — Как ты мог такое сделать?

— Не знаю. Просто само как-то получилось.

— Так не бывает, — возразила Мамаша. — У человека всегда есть выбор. Ты мог не ходить с ними. Мог выйти из магазина, мог сказать им прекратить.

— Это невозможно, — вставил Мортен.

— Обещаю, я никогда так больше не буду, — повторил Цацики. — Даю тебе честное слово.

— Какая уж тут честь? Разве она у тебя осталась? — хмыкнул Мортен.

— Хорошо, — согласилась Мамаша.

Цацики выдохнул.

— А я-то думал, что вы сердитесь.

— Нет, я не сержусь, мне просто очень грустно, — ответила Мамаша.

— Почему? — спросил Цацики и совсем сник. Он как будто превратился в крошечную, никчемную мушиную какашку.

— Потому что я тебе доверяла, — сказала Мамаша.

Цацики предпочел бы, чтобы Мамаша разозлилась, а не расстроилась. Чтобы она шлепнула его, заперла в шкафу или отправила к кенгуру в Австралию. Цацики хотелось быть человеком, которому можно доверять. Теперь он всегда будет приходить домой сразу после школы. Не будет ни с кем общаться, только делать уроки и играть с Рециной. А может, станет монахом и уйдет в монастырь.

Но вообще-то во всем этом виноват Пер Хаммар.

Стоффе и Робин возненавидели Цацики после того, как Мамаша позвонила их родителям и все рассказала. Они назвали его стукачом и стали всей школе говорить о нем гадости. А поскольку Стоффе считался в классе самым крутым, то с Цацики больше никто общаться не хотел.

Когда Гунилла заговорила на уроке о воровстве, все захихикали и посмотрели на вора Цацики, который, покраснев, опустил глаза и уставился в стол. Стоффе как ни в чем не бывало презрительно ухмылялся. Хотелось бы и Цацики стать таким парнем, который может вот так запросто всему ухмыляться. Крутым и наглым парнем, с которым все хотят дружить. Но он оказался неудачником. Жалким и никому не нужным лузером.

Это было самое худшее, что Цацики когда-либо доводилось пережить. Хуже всего на свете. Ему казалось, что он перестал существовать или как будто его обмотали толстой колючей проволокой, и теперь к нему никто не хотел и не мог приблизиться.

Хуже всего было на переменах. Если бы его не существовало, ему бы не пришлось стоять на футбольном поле и понапрасну ждать, что кто-нибудь сделает ему пас. А когда играли в «короля», мяч либо вообще не попадал к нему в руки, либо же его сразу вышибали. Даже Калле и Цзе его избегали.

А каждый день возвращаться из школы одному, потому что никто не хотел идти с ним? Иногда Цацики казалось, что лучше умереть, чем быть человеком, которого никто не замечает.

Цацики думал, Мамаша будет довольна, что он после уроков сразу приходит домой, играет с Рециной и без препираний садится за уроки. Но это было не так. Она всякий раз строго допрашивала его, как будто Цацики был злостным преступником.

— Что вы сегодня делали? Чем занимались на перемене? Что он сказал? Кто ей нравится? Почему ты возвращаешься домой один? Почему ты ни с кем не играешь? Что давали на обед? Ты не болен? Как ты себя чувствуешь? Позвони Перу Хаммару, позвони Перу Хаммару, ПОЗВОНИ ПЕРУ ХАММАРУ! Ответь мне, Цацики, поговори со мной! Что с тобой происходит?

— Ничего, я просто устал, — отвечал Цацики и запирался в своей комнате.

Мамаша, такая бесстрашная и всеми любимая, наверняка бы грохнулась в обморок, если бы узнала, каково ему приходится. Она сразу бы помчалась в школу, побила директора, Робина и Стоффе и заставила всех в классе дружить с Цацики. Но Цацики этого не хотел.

Уж лучше было вообще ни в чем не участвовать. Бесцельно шататься по школьному двору, дожидаясь звонка, запереться на полперемены в туалете или зависнуть в коридоре, пока кто-, то из учителей не выгонит тебя на улицу, или же сидеть на скамейке, глядя, как девчонки прыгают со скакалкой.

Цацики вздохнул. Мария Грюнваль посмотрела на него и улыбнулась своей фирменной грюнвальской улыбкой.

— Хочешь с нами? — спросила она.

— Я? — переспросил Цацики.

— Да, ты, — засмеялась Мария Грюнваль.

— Давай, — согласился Цацики и на ватных ногах подошел поближе.

Цацики не очень хорошо прыгал. Он сразу сбился и вышел, но это ничего, в окружении прыгающих девчонок он мог крутить скакалку хоть целый день. Быстрых и ловких девчонок с развевающимися на ветру волосами. Хихикающих девчонок, от которых так вкусно пахло. Кстати, почему от девочек так вкусно пахнет?

— Придешь вечером в парк? — спросила Мария Грюнваль, стоя рядом с Цацики и дожидаясь своей очереди прыгать.

— Нет, вряд ли.

— А я приду, — встряла Юлия. Недавно она покрасила волосы в огненно-рыжий цвет. — По вечерам там почти все собираются.

— Не обращай внимания на Стоффе, — сказала Мария Грюнваль. — Он не главный. Нам на него плевать.

— А как там Рецина? — спросила Сара у Цацики, пока ждала своей очереди прыгать.

— Хорошо. Она уже почти ползает.

— Ух ты, — восхитилась Сара. — А можно я как-нибудь зайду?

— Конечно, — сказал Цацики. — Заходи, когда хочешь.

Цацики подумал, что жизнь все-таки скорее прекрасна, и пусть у него не осталось ни одного друга среди мальчишек, зато есть девчонки. Девчонки, которым нет дела до Стоффе и его распоряжений. Девчонки, которые никогда никого не слушают. Которые совершают чудные поступки и говорят непонятные вещи. Хихикают и смотрят иногда так, что становится не по себе. Девчонки — странные и прекрасные.

Цацики сначала думал пойти в парк с Рециной, чтобы не чувствовать себя одиноко, но потом решил взять баскетбольный мяч Мортена. Ведь он мог всегда сделать вид, что пришел просто покидать мячик, а не потому, что так хотел быть вместе со всеми.

Вообще-то ему было страшновато, но Мария Грюнваль, Юлия и Сара наверняка не прогонят его. А до Стоффе ему нет дела.

— Когда мне вернуться домой? — спросил Цацики, с безразличным видом постукивая мячом об пол.

Мамаша оторвалась от своей книжки, а Йоран, который валялся на полу и подбрасывал Рецину в воздух, опустил ее на живот. И Мамаша, и Йоран удивленно уставились на Цацики.

— Ты куда? — спросила Мамаша.

— Гулять, — ответил Цацики. — В парк, там все…

— Как здорово! — воскликнула Мамаша и засияла, как рождественская елка. Как будто это чудо какое-то — Цацики захотел погулять в парке.

— Весна! — щебетала Мамаша. — Гуляй, сколько хочешь, можешь уходить вместе со всеми.

— То есть теперь ты мне доверяешь? — захихикал Цацики.

— Это ему-то?! — взвыла Мамаша. — Этого мальчишку надо хорошенько проучить!

Йоран и Мамаша повалили Цацики на пол и принялись его пытать: Йоран боксировал указательными пальцами, а Мамаша Применила свою любимую пытку — щекотала его лицо кончиками волос, пока он, извиваясь на полу как червяк, не запросил пощады.

— Пощады! Пощады! — кричал он.

— Кому можно доверять? — спросила Мамаша.

— Мне, — захихикал Цацики.

— Кто самый лучший?

— Я! — крикнул Цацики.

— Кто самый любимый?

— Рецина.

— Неправильно! — воскликнула Мамаша и помучила его еще немного.

— Я! — завопил Цацики.

— Самый крутой? Самый прекрасный? Самый классный? Самый симпатичный?

— Я! Я! — выл Цацики, надрываясь от смеха и счастья. — Можно я пойду?

— Да, теперь можно, — ответил Йоран. — На сегодня воспитательные процедуры закончены.

По дороге в парк Цацики чувствовал себя превосходно. Девочки еще не пришли, но Пер Хаммар, завидев его, как будто даже обрадовался — так показалось Цацики. Пер Хаммар даже поднял руку, чтобы помахать ему, но потом опомнился и отвел глаза. Остальные тоже посмотрели на него, но быстро отвернулись.

Как по взмаху волшебной палочки лучший в мире Цацики исчез, и на его месте остался Цацики — неудачник и одиночка. Он немного постучал мячом и попробовал закинуть его в корзину, но позорно промахнулся. Мяч покатился к мальчишкам, которые ухмылялись, стоя в сторонке. Цацики кинулся за ним и успел схватить мяч прежде, чем он докатился до них. Зажав мячик под мышкой, он зашагал через детскую площадку прочь из парка, как будто на самом деле шел куда-то еще и вовсе не собирался здесь задерживаться.

Взгляды мальчишек все еще жгли ему спину, когда Цацики проходил мимо общественной уборной. Слезы жгли глаза, но он не заплачет, нет, он ни за что не заплачет.

Домой идти не хотелось — он не вынесет расспросов Мамаши. И Цацики отправился на школьный двор — в баскетбол можно поиграть и там. Немного потренироваться, чтобы быть лучше Стоффе. Лучше всех в мире. Лучшим во всем. Вот тогда-то они пожалеют, вот тогда-то они захотят с ним дружить, но только они ему уже будут не нужны. Идиоты.

Цацики кинул мяч в корзину и промахнулся. Кинул еще раз и опять промахнулся. Кинул еще раз и попал.

— Есть! J».

Цацики вел мяч, пасовал, принимал пасы, снова вел, обходил Майкла Джордана и посылал мяч В КОРЗИНУ! Он был самым молодым чемпионом мира. Он мог выбрать или отвергнуть любой многомиллионный контракт.

— Эй, приятель! Кидай мне!

На школьном дворе появились два незнакомых парня.

— Давай, кидай, мы с тобой!

— Нет, — сказал Цацики, прижав мяч к себе.

— Ты че, совсем? Корзина общая.

— Да, но мяч — мой. — Цацики сильнее прижал мяч к груди. — И я хочу играть один.

— Цацики, я здесь, пасуй! — Откуда ни возьмись на площадке возник Пер Хаммар. Он словно вырос из асфальта и стоял чуть поодаль, размахивая руками. — Давай, пасуй!

— Что ты здесь делаешь? — Цацики сделал пас Перу Хаммару.

— Я пошел за тобой, — Пер Хаммар сделал ответный пас Цацики.

— Почему? — Цацики послал мяч обратно.

— Достал меня этот Стоффе. Надоел уже командовать.

— Он придурок, — сказал Цацики.

— Урод, — подтвердил Пер Хаммар.

Пасы становились все короче и короче. Скоро Цацики и Пер Хаммар стояли совсем рядом, напротив незнакомых парней. Они внимательно смотрели друг на друга. Цацики попытался напустить на себя грозный вид. Но это очень трудно, когда у тебя такое отличное настроение.

— Вы че, — сказал наконец задиристый парень. — Я трахну твою мамашу, я трахну твоего папашу, я трахну всех твоих родственников.

— Ага, давай-давай. — Цацики расхохотался. Он прямо-таки видел, как этот тип звонит в дверь дедушки. Пер Хаммар тоже засмеялся. Они даже схватились друг за друга, чтобы не попадать на землю со смеху.

— Чего вы ржете? — спросил парень. — Это не смешно.

— Еще как смешно, — согнувшись пополам, выдавил Пер Хаммар. — Если ты заявишься к Цацики домой и скажешь, что пришел трахнуть его мамашу, она угостит тебя соком с булочками.

— А дедушка… — продолжил Цацики. — Вот уж он удивится!

— Да вы ненормальные, — сказал парень и сплюнул.

— Почему? — спросил Пер Хаммар.

— Если бы ты мне такое сказал, я бы тебя прикончил, — рявкнул парень. — Понял?

— Понял, — ответил Цацики. — Ну а мне просто смешно.

— Сыграем? — спросил Пер Хаммар. — Кровные братья против насильников.

— Э, ты че! — взвился парень и толкнул Пера Хаммара.

— Да расслабься, я пошутил, — сказал Пер Хаммар. — Ты что, юмора не понимаешь?

— Твоего — не понимаю, — мрачно ответил парень.

— Ну, давай же! — крикнул Цацики и кинул мяч Перу Хаммару. — Кровные братья против всех.

Бабушка была вне себя от ярости. Она влетела в квартиру и примерно четверть часа отчитывала Мамашу. Мамаша несколько раз пыталась ее перебить, но безуспешно. Бабушке необходимо было выговориться. В конце концов она швырнула на кухонный стол газету.

— Как можно быть такой глупой! Неужели ты не понимаешь, что всех подвергаешь опасности! И Цацики, и Рецину, и маленькую дочку Шиповника. Как можно быть такой безответственной?

— Всё ровным счетом наоборот, — ответила Мамаша. — Впервые в жизни я повела себя, как взрослый и ответственный человек.

В вечерней газете была напечатана большая фотография Мамаши и Шиповника и длинное интервью, в котором они рассказывали, почему решили участвовать в антирасистском гала-концерте.

— Я пытался ее отговорить, — вставил Йоран. — Но вы же знаете, какая она. Никого никогда не слушает.

— Если все действительно так опасно, как вы говорите, то придется тебе меня защищать, — сказала Мамаша. — Ты же солдат.

— Не будь такой наивной! — прошипела бабушка.

— Папа, ну поддержи меня, — сказала Мамаша и обняла дедушку.

— Да, — отозвался наконец дедушка. — В идеальном демократическом обществе все должны иметь право высказывать свое мнение: и ты, и нацисты. Именно поэтому демократия — такая хрупкая система. Но я не уверен, считать ли тебя мужественной или просто дурочкой.

— Но я не могла поступить иначе, — возразила Мамаша. — Как вы не понимаете? Ради Цацики, ради Хесуса и Хассана. Как я буду смотреть Цацики в глаза, зная, что люди ненавидят его друзей, а я сижу сложа руки? Ему никогда не придется спрашивать у меня, почему я молчала. Так, как я спрашивала у вас, почему вы и ваши родители молчали во время Второй мировой войны.

— Это разные вещи, — сказал Мортен. — Ты что, не понимаешь, что люди устали от иммигрантов, которые приезжают сюда, живут на пособие и крадут мобильные телефоны.

— Кто бы говорил! Ты сам через месяц будешь иммигрантом, — парировала Мамаша.

— Фигня, — фыркнул Мортен. — Я же швед.

— Да, конечно, швед, который эмигрирует в Испанию.

— Но там живет моя мама, — защищался Мортен.

— А родители Хесуса и Хассана разве здесь не живут? Им тоже пришлось уехать из своей страны — точно так же, как твоей маме.

— Моя мама не беженка, — обиделся Мортен.

— Нет, беженка, — настаивала Мамаша. — Она бежала от своего мужа. А другие шведы бегут от налогов и от плохой погоды.

— Да, но… Они даже не пытаются стать шведами.

— А шведы на Канарских островах, по-твоему, пытаются стать испанцами?

— С тобой невозможно разговаривать, — недовольно ответил Мортен. — По-любому, это разные вещи.

— Ты считаешь? — спросила Мамаша.

— Иммигранты — такие же расисты, — сказал Мортен. — Они ненавидят нас так же сильно, как мы ненавидим их.

— Да, но тогда, значит, самое время положить всему этому конец, — заключила Мамаша. — А что до страхов, то я не столько боюсь нацистов или расистов, сколько, состарившись, ослепнуть и не разглядеть себя в зеркале.

Цацики никогда раньше не видел Мамашу напуганной. Но теперь она была именно такой. Напуганной, злой и грустной. На кухне у них сидели Шиповник, фокусница Элин, маленькая Венера и сэповцы. Сэповцы — это сотрудники СЭПО, тайной полиции. Цацики сильно разочаровался, увидев, что на вид они — никакие не тайные агенты, а совершенно обычные парни, вовсе не похожие на Джеймса Бонда. Цацики попробовал разглядеть, вооружены ли они, но никаких пистолетов не обнаружил.

Сегодня «Мамашиным мятежникам» прислали по почте письмо с угрозами и какашки. Мерзкие, вонючие человеческие какашки.

Цацики очень перепугался и заплакал. Мортен тоже. Теперь-то он больше не защищал расистов.

— Вот свиньи, — сказал Шиповник.

— Это очень распространенное явление, — объяснили сэповцы. — Вы даже не представляете себе, сколько людей постоянно получают угрозы только потому, что не боятся высказывать свое мнение. Полицейские, политики, журналисты и люди искусства, как вы. Кому-то приходится скрываться и жить под другим именем или даже бежать из Швеции. Но вряд ли в вашем случае дело зайдет так далеко.

Мамаша уставилась на сэповца.

— Вы серьезно хотите сказать, что я больше не смогу быть самой собой?

Парень кивнул.

— Но мне нравится быть Лоттой Юхансон, — ужаснулась Мамаша. — Я не смогу быть никем другим.

— Может, имя менять и не придется, — сказал сэповец. — Я просто говорю, что может произойти в худшем случае. Но я бы советовал на время переехать из этой квартиры. Хотя бы ради детей.

— Простите, это мы сейчас говорим о Швеции? — изумилась фокусница Элин. — О тихой, спокойной Швеции с красными домиками с белыми наличниками? Ушам своим не верю.

— На сколько? — спросила Мамаша.

— На лето, — ответил сэповец. — За это время, думаю, все утихнет.

Хотя бабушка, дедушка, Мамаша, Йоран, Рецина и Пер Хаммар должны были лететь на одном самолете, Цацики в этот раз предстояло со многим попрощаться. Когда он вернется назад, все будет по-другому.

К его удивлению, печальнее всего было расставаться с Мортеном Вонючей Крысой. Он уезжал в тот же день, но его вылет был раньше.

— Ты всегда будешь моим старшим братом, — захлебываясь слезами, сказал Цацики и обнял Мортена. Вернее, попытался обнять. Мортен не любил, когда его обнимал Цацики. Даже в такой день.

Зато со Стиной Мортен целовался и обнимался целую вечность, прежде чем они прошли в зал вылета. Стина плакала так, будто они никогда больше не увидятся, хотя собиралась навестить друга летом.

— Спокуха, приятель, — сказал Мортен и саданул Цацики по плечу. Было не очень больно, потому что синяк уже прошел. — Я еще приеду на Рождество.

— Ну, Мортен, будь умницей, — наставляла Мамаша. — И знай, что можешь вернуться домой, когда захочешь.

— Спокуха, — дрожащим голосом проговорил Мортен и долго простоял в ее объятиях. Цацики видел, что у него в глазах слезы.

— Мы тебя навестим, — пообещала Мамаша. — А еще будем писать друг другу — каждый день. Обещай!

— Спокуха, — снова повторил Мортен и высвободился из Мамашиных объятий. Он взял гитару, которую Мамаша подарила ему на прощание, и отдал свой билет девушке, ждавшей, пока он пройдет на борт. Мортен последним зашел в коридор, ведущий к самолету. Он улетал туда, где его ждали родная мама, сестры и новая жизнь.

— И все-таки Мортен был ничего, — сказал Цацики Перу Хаммару. Они уже поднялись в воздух, и Пер Хаммар за обе щеки уплетал обед, который им подала стюардесса. Пер Хаммар считал, что это очень вкусно. Цацики ненавидел самолетную еду. Он съел только булочку и шоколадку.

Да, когда они вернутся в Стокгольм, все будет по-другому. На Паркгатан будут жить другие, незнакомые люди, и другие дети будут играть в его домике под потолком. Йоран давно хотел поменять квартиру, чтобы она была не только Мамашина, но и его. Мамаша неожиданно с ним согласилась, и, хотя Цацики был против, они нашли новую квартиру недалеко от Ратуши.

— Приятно начать с нуля, — уговаривала Мамаша Цацики.

— Да, но ведь я прожил на Паркгатан всю свою жизнь, — вздохнул Цацики.

— Вот именно. Значит, пора сменить обстановку.

Единственное преимущество новой квартиры заключалось в том, что теперь у Цацики будет собственный проездной на автобус. У Пера Хаммара тоже, и он сможет приезжать к Цацики так же часто, как раньше. Они решили стать путешественниками и объездить все автобусные маршруты и все линии метро, до конечных станций и обратно. Только родители об этом знать не должны. Взрослые всегда запрещают все самое увлекательное.

«Мамашиных мятежников» больше не существовало, их теперь можно было услышать только в записях и на радио. Мамаша вовсю сочиняла новые песни для сольного альбома.

— А если из этого ничего не выйдет, стану, когда вырасту, кем-нибудь еще. Может, заведу еще детей.

— Как минимум пять, — сказал Йоран и поцеловал ее.

— Нет, — серьезно ответила Мамаша, — пять не получится, у меня осталось только два имени. Узо и Метакса.

— Ну уж нет! — возмутился Цацики. — Эти имена я забил для своих детей.

На причале их ждал Янис.

— Папа! — закричал Цацики. — Папа!

Он бросился в его объятия, и, конечно, как всегда, папе Ловцу Каракатиц показалось, что его сын очень вырос. Сам Янис подстригся, а в остальном он выглядел точно так же, как раньше.

— Ведь я как-никак жених, — сказал он и смущенно провел рукой по волосам.

— Напомни, как по-гречески «спасибо»? — спросил у Цацики дедушка, когда подошла его очередь поздороваться с Янисом.

— Эфхаристо поли, — сказал Цацики.

— Эфхаристо поли, — повторил дедушка и крепко обнял Яниса. — Я ждал одиннадцать лет, чтобы сказать это.

— За что? — удивился Янис.

— За Цацики, — ответил дедушка.

— Это вам спасибо, — сказал Янис и поцеловал дедушку в щеку.

Тут Мамаша разревелась.

— Я так счастлива, — плакала она. — Я так бесконечно счастлива.

Цацики тоже был ужасно счастлив, когда они сидели в кузове старого грузовика Яниса. Мамаша, Рецина и бабушка ехали в кабине.

— Круто! — восхищался Пер Хаммар. — Прямо в кузове!

— Я же тебе говорил, — сказал Цацики.

Янис отвез их в гостиницу, которая была уже почти готова. Он с гордостью провел гостей по коридорам и номерам.

— Это твоя комната, Цацики, — сказал Янис, открыв дверь в номер с большой террасой и видом на море.

— Я так и подумал, — захихикал Цацики, указав на стену над кроватью, где висел портрет Мамаши в черных лосинах.

— Правда, когда тебя нет, мне приходится пускать сюда других постояльцев.

— Понятное дело, — сказал Цацики, копаясь в сумке в поисках плавок. Ему не терпелось поскорее искупаться.

— А где Элена? — спросил он.

— Они живут у Марии, — ответил Янис.

— Тогда пошли к ним, — сказал Цацики Перу Хаммару, который уже надел плавки и теперь искал свою новую маску. — Хаммарн, давай скорей.

— Вы куда? — спросила Мамаша, войдя к ним в комнату.

— Купаться!

— Одни?

— Мамаша, — сказал Цацики. — В Агиос Аммосе другие правила, к тому же я отлично справлялся здесь без тебя и раньше.

— Знаю-знаю, — ответила Мамаша. — Придется мне привыкать.

— Да уж, привыкай.

— Как я рада тебя снова видеть, — улыбнувшись, сказала Мамаша Янису.

— Я тоже, — ответил Янис и улыбнулся Мамаше. — Она похожа на тебя, — добавил он и пощекотал Рецину под подбородком.

— А Цацики становится все больше и больше похож на тебя.

— Да, я вижу, — гордо произнес Янис.

— Хаммарн, не тормози, — позвал Цацики. — Пошли уже!

— Она щипается, — пожаловался Пер Хаммар. Бабушка Мария была так счастлива снова видеть Цацики, что сразу бросилась обнимать и щипать его. Свою заслуженную порцию нежностей получил и Пер Хаммар.

— Я тебя предупреждал, — засмеялся Цацики. — Она так делает, когда ей кто-нибудь очень нравится.

— Странная манера, — сказал Пер Хаммар.

— Да, я знаю, — ответил Цацики. — Мне тоже так сначала казалось. Но теперь мне даже приятно.

— А где остальные? — спросила бабушка Мария.

— Скоро придут, — сказал Цацики. — Рецина тебе точно понравится.

— Странные у вас имена в Швеции, — заметила Элена, выходя из кухни. — Привет, кузенчик! — Она поцеловала Цацики прямо в губы. — Какой же ты стал большой и какой красавец! Придется приглядывать за тобой этим летом. — Элена хитро подмигнула.

— Кто бы говорил, — хихикнул Цацики. — Кстати, это Пер Хаммар, мой друг из Швеции.

— Hi[3], — поздоровалась Элена и поцеловала Пера Хаммара тоже. Тот жутко покраснел.

— Пошли купаться? — спросил Цацики Элену.

— Пошли. За целый день я ни разу не искупалась. Все ждала тебя. Ты не представляешь себе, сколько я настроила планов на потом, когда уедет твой друг.

С воображением у Цацики как раз было все в порядке. Он засмеялся.

— Чего ты смеешься? — спросил Пер Хаммар, не так хорошо понимавший по-английски.

— Да ничего. Просто я так счастлив! — воскликнул Цацики. — Безумно, жутко, страшно счастлив!

И это была чистая правда. Он и не помнил, чтобы когда-нибудь ему было так хорошо. Здесь собрались все, все, кого он любил. Вся его большая странная семья наконец была в сборе.