«Холодная война» в разгаре: СССР и США душат друг друга «в небесах, на земле и на море». Русские умельцы создают очередное «Чудо-юдо» — атомный подводный крейсер, не слышимый сонарами НАТО. В смертельной схватке побеждает тот, кто на долю секунды опережает врага. Чтобы заранее обнаружить «красное чудище», Запад не жалеет средств. Наконец, созданы «супер-уши» — системы «Посейдон» и «Краб». Они способны услышать за сотню морских миль шум железной бочки, выброшенной за борт. Но секретные чертежи «Посейдона» оказываются в сейфах «Лубянки».
Если в войне спецслужб случается что-то чрезвычайное — шерше ля фам. Нашу героиню не нужно искать — она всегда где-то рядом с людьми, посвященными в секреты НАТО. Ее имя — мадам Гали Легаре, ее псевдоним секретного агента КГБ — «Гвоздика».
1.0
Si vis pacem, parabellum [1]
1980 год.
Граница Восточного и Западного Берлина. КПП — «Чек Пойнт Чарли».
Глубокой ночью на огромной скорости в Восточный Берлин прорывалась темно-синяя «Volvo». За ней на расстоянии нескольких сотен метров неслись две машины, оглашая окрестности воем сирен. Пограничники ФРГ в спешке разложили поперек шоссе ленту с шипами. Когда машина поравнялась с помещением КПП, они открыли огонь на поражение.
В машине был пробит топливный бак. Охваченная пламенем «Volvo» пронеслась, как светящийся болид, сметая всё на своем пути, и на спущенных колёсах замерла в пяти метрах, не доезжая пограничников ГДР. Её здесь, видимо, ждали. Появились две пожарные машины, которые моментально начали поливать море огня. Пограничники со второй попытки подцепили крюк к бамперу машины. Тягач, натужно гудя двигателем, потащил «Volvo» подальше от госграницы.
Со стороны преследователей послышались проклятия и угрозы. Когда рассеялись клубы пара и дыма, перед собравшимися у места трагедии открылась страшная картина. Наклонившись вперед, сжимая руль сгоревшими руками, беглец еще продолжал гонку… но уже в вечность.
На кресле пассажира, вернее, на том, что от него осталось, рядом с погибшим водителем лежал почерневший от копоти металлический атташе-кейс, стальной цепочкой соединенный с владельцем.
Так подданный Бельгии Жан-Клод де Лозье, бизнесмен, постоянно проживающий в Уэльсе, он же сотрудник нелегальной разведки, подполковник Управления «С» ПГУ КГБ СССР Подкопаев Анатолий Борисович, тридцати восьми лет, ценой собственной жизни передал в Ясенево [2] в Первое Главное управление КГБ СССР совершенно секретные документы НАТО.
Специальный атташе-кейс выдержал испытание огнем и сохранил содержимое в целости и сохранности.
В утренней почте начальник Первого Главного Управления КГБ СССР обратил особое внимание на шифровку, полученную из Вашингтона. По данным из достоверных источников, в ЦРУ в 1975 г. было создано подразделение «Звездные врата». В нем были собраны высококлассные специалисты для добычи секретных материалов из СССР с помощью нетрадиционных методов. Руководителем группы сканеров назначен Дейл Градер.
Работа подразделения строго засекречена, даже внутри ЦРУ. Научное руководство осуществлял профессор Стенфордского исследовательского института Харолд Путхофф и профессор Тарг. От Министерства Обороны с группой контактирует полковник Джон Александер — сотрудник разведслужбы НИСКОМ армии США.
СНБ [3] дал указание группе экстрасенсов выяснить, что происходит в огромных закрытых сверху верфях, построенных недавно русскими в городе Северодвинске.
Разведчик-экстрасенс Джон Макмонихен «увидел» строительство атомной подводной лодки невероятных размеров (позднее такие подводные лодки получили обозначение АПЛ класса «Тайфун»). Вскоре были получены агентурные данные из СССР, подтверждающие информацию экстрасенсов.
Когда аналитики ВМФ США смоделировали на компьютерах лодку «Тайфун» и её возможности, они «пришли в ужас». Лодка несла ракеты огромной разрушительной силы. Но что более всего пугало НАТО, «Тайфун» был практически не слышен для стоящих на вооружении НАТО систем подводного контроля.
НАТО приняло решение о немедленной разработке и постановке на боевое дежурство новейших систем обнаружения атомных подводных лодок русских класса «Тайфун» — этого «воплощенного ужаса», как их называли натовские аналитики. Перед разработчиками поставили две практические задачи — система должна на 100 % контролировать выход подводных лодок класса «Тайфун» из баз ВМФ СССР и обеспечивать как можно раннее обнаружение этих морских «красных чудовищ» у берегов стран НАТО. Головными организациями определены научные центры министерств обороны Великобритании и Норвегии.
Для обнаружения русских АПЛ с атомным оружием на борту американцы «вбухали» миллиарды долларов в систему «СОСУС». Специальные акустические решетки опускались в Мировой океан на большие глубины. Решетки были связаны друг с другом оптоволокном. Обработка информации об АПЛ велась в наземных центрах, оснащенных суперкомпьютерами последнего поколения.
Копии этих решений Совета НАТО и находились в атташе-кейсе Жана-Клода де Лозье, с которым преподаватели иностранных языков в Ясенево мучились три года, чтобы убрать из речи разведчика малейшие намеки на его рязанское происхождение.
По огромной спальне плывет протяжный звук старинных напольных часов.
Мадам Гали Легаре встает одновременно с седьмым ударом. Высокое стрельчатое окно приоткрыто, из парка веет свежестью, но эта прохлада и мягкий утренний свет заставляют Гали вздрогнуть. Она вспоминает, что сегодня пятое июня, ее день рождения. И что самое примечательное — круглая дата, юбилей. Вечером будут гости, совсем немного, только избранные. Гали никого не приглашала. Но слишком многие помнят о том, что сегодня ее день! Можно ждать приятных сюрпризов.
Она медленно идет в сторону ванной комнаты, на ходу заглянув в массивное зеркало. Мадам Легаре довольна: возраст не лишил ее ни блеска глаз, ни прелестной фигуры. Гали останавливается, неторопливо снимает тончайшую шелковую ночную рубашку, бросает на узорчатый персидский ковер и смотрит на себя в зеркало, загадочно улыбаясь. Каштановые волосы, миндалевидные серые глаза. Она знает, что иногда они меняют цвет и становятся пронзительно-зелеными, как изумруды в ее любимых серьгах.
Неожиданно раздалась мелодичная трель телефонного звонка. Гали это не понравилось, но она все-таки подошла к аппарату. Кто это может быть в такую рань?
— Хеллоу, — сказала она в трубку. Разговор был довольно коротким. Ранний звонок из телефона-автомата парижского куратора стал приятной неожиданностью. Гали улыбнулась. Этот жесткий человек с годами становился мягче и сентиментальнее. И его поздравление стоило дюжины других.
И тут же в памяти всплыла Москва. «Боже! Когда это было…»
Та встреча с Барковым Анатолием Ивановичем состоялась не в гостиничном номере, а на конспиративной квартире, предназначенной для общения сотрудников Лубянки с ценными агентами.
Гали ничего особенного не ждала от этой встречи.
Она миновала прихожую дома из числа тех, что остались островками века модерн, и оказалась в круглом зале, где, казалось, никого не было.
Куратор возник перед ней неожиданно, поднявшись с кресла с высокой спинкой, стоявшего перед широким светлым окном. В руках он держал словарь Брокгауза и Эфрона, который тут же аккуратно положил на стол.
— Здравствуйте, Галина Наумовна, — произнес он. — Рад вас видеть.
Она ответила на приветствие.
— Устраивайтесь поудобнее. — Анатолий Иванович усадил Гали в мягкое кресло рядом с журнальным столиком. — Хотите минеральной или сока?
— Нет, спасибо. Пока ничего не хочу. А вот руки помыла бы с удовольствием.
Вернувшись в гостиную, Гали увидела на столике бутылку «Нарзана» и два стакана.
— А не пора ли нам поразмять косточки? — заговорщически подмигивая, начал разговор Анатолий Иванович.
— Все будет зависеть от веса того, кто будет их разминать — мгновенно парировала Гали, приготовившись услышать что-то интересное.
— Кто о чем, а шелудивый о бане… Нет, на этот раз я Вам предлагаю другую игру… интеллектуальную.
Анатолий Иванович положил на стол чистый лист бумаги и стал рисовать фигуры людей, соединяя их стрелками. Прошло два часа. Каминные часы пробили 8 вечера, когда Анатолий Иванович закрыл за Гали входную дверь.
Маргарет Маккой, супруга американского дипломата, любила лето. Прелесть русской зимы ей удалось оценить лишь на третьем году жизни в России: жестокий мороз (подумать только, минус десять-пятнадцать градусов по Цельсию!) заставлял эту уроженку юга дрожать от холода каждой клеточкой. Даже шерстяные носки и теплое белье не спасали ее от острой боли в низу живота, начинавшейся иногда через тридцать минут пребывания под открытым небом…
Где уж тут любоваться искрящимся снегом, деревьями в инее, пушистыми шапками снега на елях и прочими красотами. Два года потребовалось для того, чтобы ее организм привык к новому температурному режиму. И однажды, в канун нового, тысяча девятьсот семьдесят шестого года, Маргарет вдруг поняла, что мороз и скрип снега под ногами ее совсем не угнетают.
Войдя с предновогодними покупками в дом, она обнаружила, что зимняя прогулка на этот раз подарила ей бодрость, аппетит и румянец, а не озноб. И ощутила прелесть зимнего вечернего пейзажа, который скорее напоминал лунный ландшафт, а не слащавую рождественскую открытку с альпийским видом. Маргарет по-детски обрадовалась — так радуются дети, найдя на дороге монетку.
Но она была здравомыслящей женщиной и потому нашла привычное клише для своего состояния: «Наконец-то я акклиматизировалась». Но радость ее быстро сменилась озабоченностью: «Наверное, дома мне придется снова привыкать к нашему климату!» — вздохнула Маргарет. Таков удел людей, все время контролирующих свои эмоции: они не умеют просто наслаждаться жизнью.
А вот в московский июнь Маргарет влюбилась сразу, даже ее рассудочность была здесь бессильна. Она с радостью встретила этот чудесный месяц после долгой, беспросветной, холодной и темной зимы, которая никак не кончалась, вопреки календарным срокам…
Когда в конце апреля с неба снова посыпался снег, она была готова удавиться от тоски. Ей казалось, что она уже насквозь промерзла и даже душа ее заледенела. В середине мая было холодно, как в ее родном Канзасе под рождество. И когда она уже совсем отчаялась, наступил наконец ласковый московский июнь… Даже бураны из тополиного пуха, поднимающиеся в это время на улицах, не могли погрузить ее в привычное дурное настроение. И семейные поездки за город на уик-энд доставляли ей истинное наслаждение.
Но только не «рабочие поездки» мужа, которые маскировались под прогулочные. Маргарет понимала, что вышла замуж за «рыцаря плаща и кинжала».
Она гордилась своей принадлежностью к этому тайному ордену. Она радовалась успехам мужа в его тайной войне с коммунизмом. Это учение Маргарет, воспитанная в католической семье, ненавидела со школьной скамьи и готова была пожертвовать в борьбе с ним даже своим здоровьем. Но все-таки страх за мужа и судьбу своих детей, который она испытывала каждый раз во время таких поездок, был непреодолим. «Святая дева Мария, — молилась она в ночь перед выездом, — спаси моего мужа от слуг дьявола. Окружи его небесной защитой. Спаси и сохрани. Спаси и сохрани».
Люди из Лэнгли довольно часто используют своих жен для проведения разведывательных операций. Перед выездом в Москву жены проходят краткосрочные курсы подготовки, где их обучают приемам обнаружения наружного наблюдения, броскам писем в почтовые ящики в «мертвых зонах» и многому другому.
Маргарет по природе не была трусихой. В студенческие годы активно занималась в спортивном клубе, умела постоять за себя. Но здесь, в Москве, где каждый второй, с кем ты общаешься, может быть агентом или даже офицером КГБ, ее часто сковывал страх. Даже дома, в квартире на Кутузовском проспекте, она не могла чувствовать себя в безопасности. КГБ повсюду имел большие уши. Когда Маргарет, забывшись, начинала сплетничать за ужином, перемывая косточки подругам по несчастью, Пол молча поднимал палец вверх и показывал на потолок. С этим еще как-то можно было мириться, но в спальне, в постели… Воображение рисовало ей картины одна омерзительнее другой. Она физически чувствовала присутствие третьего человека. Несмотря на свое пуританское воспитание, Маргарет считала секс самым большим подарком Создателя. И в студенческие годы, хотя и не была супер-моделью, не упускала случая переспать с понравившимся парнем. Пол, сутками пропадающий на работе, приходил, как говорят русские, «вымотанный». Молча ужинал. Смотрел советские телеканалы и начинал клевать носом. Он редко проявлял инициативу, все реже прижимал ее к себе, гладил по попе, теребил соски. Единственное, что спасало положение, так это готовность его «Джонни» отвечать на ласки Маргарет. «Как интересно устроен организм мужчины, — думала она, убирая посуду после ужина в шкаф. — Голова спит, глаза закрыты, а член, разбуженный ее ласками, стоит, как вкопанный». Притушив свет и включив психоделическую музыку, Маргарет, сделав пару глотков бренди, некоторое время рассматривает обнаженное тело мужа, распластавшегося на спине, на широкой кровати…
— Мой славный Джонни, — говорит она, аккуратно садясь верхом. — Иди к своей мамочке…
Пол тихо постанывает в полусне. «Интересно, что ему сейчас снится? Может быть, он сейчас представляет себя с его любимой Мэрилин Монро? Ну и пусть…» И вот, в момент наивысшего экстаза, когда из ее горла вот-вот вырвется нечленораздельный крик, ей видятся на темном потолке спальни красные воспаленные глаза кагэбэшника, впивающегося в нее своим плотоядным взглядом. Видение настолько реально, что у нее внутри все холодеет. И вместо того чтобы, обмякнув, рухнуть рядом с Полом, она лихорадочно ищет халат и прячет в него свое неудовлетворенное тело.
— Святая Дева Мария! — стонет Маргарет.
— Дай мне силы дотянуть еще два года до конца этих мучений.
Она забивается в угол ванной комнаты и начинает тихо плакать.
Утром она бодро подставила под контрастный душ свое длинное, жилистое тело, быстро выскочила из-под неласковых струй и растерлась махровым полотенцем, которое было чуть мягче власяницы. Отражение в зеркале могло бы погрузить в траур любую женщину: сложения Маргарет была, мягко говоря, астенического… Халат она надевала, прежде чем водружала на нос очки в широкой роговой оправе, поэтому собственное отражение не портило ей настроение с утра пораньше. Наконец, обретя зрение, Маргарет бралась за фен и плойку, укладывая свои измученные перманентом и осветлениями волосы в некое подобие ангельского венчика.
«Боже, ну просто огромная стрекоза!» — подумал Пол Маккой, едва проснувшись. Над ним нависала Маргарет с подносом для завтрака, облаченная в атласный халат персикового цвета с широкими рукавами.
— Доброе утро, дорогой!
— Доброе утро, спасибо, крошка, — Пол приветствовал жену радостной улыбкой. — Ты прекрасно выглядишь! Наверно, выспалась?
— Как обычно. Ты же знаешь, со снотворным я сплю хорошо. А как ты?
— Хорошо. М-м-м… Что у тебя в сэндвичах?
— Рубленый бифштекс, сладкий перец, свежий огурец, сыр и местный хрен вместо кетчупа… Что, очень остро?
— Да нет, мне очень нравится этот местный хрен. Можешь делать с ним.
— Хорошо, дорогой. Пойду, принесу апельсиновый сок.
Маргарет Маккой была от природы наделена волей, твердым характером, самодисциплиной, математическим складом ума и жертвенностью. Считается, что талант и ум жены идут на пользу мужу. Давным-давно, говоря Полу «да», Маргарет с трепетом представляла, какие лица будут у школьных подруг, когда она скажет, что стала женой будущего дипломата. Этих подруг, дочек фермеров и жен владельцев автозаправочных станций, Маргарет не видела уже лет десять: теперь ей приходилось общаться с такими же, как она, женами дипломатов. Она могла спокойно отдавать все силы индейкам, пирогам, брюкам и сорочкам мужа.
— Мардж, ты еще не одета? — раскрасневшийся Пол Маккой вышел из душа, шаркая ногами в шлепанцах. — Что ты делаешь на балконе? Надо бы поторопиться.
— Да, Пол. У меня уже почти все готово!
— Ну, так одевайся!
Пол уже сосредоточился на более серьезных делах, а потому, быстро надев приготовленный накануне вечером костюм, решительно направился к входной двери. Несколько ценных указаний супруге, своему стойкому оловянному солдатику, и дверь за ним захлопнулась. Оставшись одна, Маргарет вздохнула с облегчением и, перед тем как выйти, не спеша допила апельсиновый сок.
Этот милый городок Звенигород супруги Маккой навещали уже несколько раз. Маргарет успела наизусть запомнить дорогу от Москвы до Звенигорода. Посетила этот варварский храм — несмотря на то, что ей, католичке, в таких местах надо бы бывать пореже… Изучила все меню единственного в городе ресторана, перепробовала все блюда по третьему кругу и уже слышать не могла о бифштексе по-деревенски и люля-кебабе. Путь до Звенигорода занимал почти полтора часа. Однако сегодня время летело куда быстрее ярко-зеленых кустов и перелесков за окном автомобиля. Вид ожившей после зимы природы размягчил Маргарет и погрузил ее в какие-то странные грезы.
Резкий звук тормозов вернул Маргарет к действительности.
— Черт возьми этих русских, — выругался Пол. — После войны сменилось, уже считай, два поколения, а они все еще ведут себя на дорогах, как будто мчатся в танках на Берлин!
— Что случилось, Пол?
— До вот, какой-то лихач захотел меня обогнать справа, и я чуть не врезался в тормозящий автобус.
— Где мы? — спросила Маргарет, окончательно возвращаясь в действительность.
— Уже подъезжаем к Звенигороду. Марджи, я же тебя просил, посматривай в зеркало заднего вида. Проснись!
— Хорошо-хорошо, не волнуйся, я уже записала три номера, но они больше не появлялись.
— Странно, я тоже не обнаружил ни одной машины КГБ, меня это беспокоит. Они же не могут нас выпустить из Москвы просто так, без наблюдения. Или они опять придумали что-то новенькое? Если ты помнишь, в прошлую поездку они нас ждали у въезда в Звенигород. Может быть, и на этот раз они не хотят мозолить нам глаза?
— А мы сделаем так — сегодня нам нужно попасть в Дюдьково. После Дюдькова мы заедем в Звенигород с тыла. Пусть ребята не обижаются.
Не доезжая Дюдькова, Пол остановил машину на берегу Москвы-реки.
— Давай немного разомнем ноги, — предложил Пол.
Он осмотрелся и заспешил в кусты. Маргарет тоже было направилась в сторону кустиков, но, спохватившись, вернулась к машине. Сумку ни в коем случае нельзя было оставлять без присмотра. Пол вернулся и посмотрел на часы:
— У нас есть еще пятнадцать минут до начала работы. Теперь и Маргарет могла отлучиться от сумки…
Все было спокойно. К одиннадцати часам солнышко уже высушило росу. С противоположного берега реки слышны были звонкие голоса купающихся ребят. Остановившаяся перекусить супружеская пара наслаждалась бутербродами.
Убрав за собой остатки еды и упаковав мусор в пакет, Пол и Марджи сели в машину и направились в сторону Звенигорода намеченным маршрутом. Ровно в одиннадцать Пол нажал кнопку на металлической застежке сумки. Внутри нее бесшумно заработало чудо американских «специалистов по подковыванию блох». В непроницаемой системе противокосмической обороны Москвы выгрызалась очередная маленькая дырочка. В эти тридцать — сорок минут, в течение которых дипломат объезжал объект, где-то там, в космосе, чаша весов, на которых круглосуточно определялся Всевышним паритет сил СССР — США, чуть-чуть склонилась в пользу янки. Надолго ли?
Когда Маккой подъехали к Звенигороду, дело было сделано. Теперь можно было спокойно гулять по городу, проверяя наличие «наружки», для отвода глаз купить сувениры и зайти в местный ресторан.
Единственный в Звенигороде ресторан «Лесные дали» принял их гостеприимно: официантка, обладающая хорошей памятью жительницы небольшого городка, встретила их, как старых знакомых. Полу это совсем не понравилось, и он беспокойно заерзал на стуле.
— Опять к нам? Я вижу, вам тут понравилось! — Маргарет заметила, что официантка успела не только запомнить их, но и скопировать ее прическу: белый накрахмаленный кокошник обрамляли такие же, как у нее, обесцвеченные завитки. — Чего желаете? Могу предложить щи зеленые из щавеля.
— Что такое «щавель»? — поинтересовалась Маргарет.
— Щавель? — официантка явно растерялась, — ну… это…. Растение такое съедобное.
— Вроде спаржи?
— Я не знаю, что такое спаржа. Такого у нас нет… А то можете картошечку молодую взять, молодая картошечка пошла! — на добродушное лицо официантки вернулась безмятежная улыбка. Судя по налитым бокам и, видимо, с трудом застегнутой блузке на груди, покушать она любила…
— Мне бифштекс, пожалуйста, — прервал Пол их диалог на тему кулинарии.
— «По-деревенски», как давеча?
— Да. И борщ.
— Украинский? С чесночными пампушками?
— Да!
— А на гарнир — молодую картошечку?
— Да! «Нарзан» принесите, пожалуйста, в первую очередь. Надеюсь, и с остальным вы тянуть не будете? — Пол привычно заставил себя улыбнуться.
— А я, — добавила Маргарет, — пожалуй, возьму эти щавелевые щи.
— А на второе что будете?
Маргарет никак не могла решить, и Пол не выдержал:
— Мардж, дорогая, ты же знаешь это меню наизусть!
Официантка поняла, что Пол торопит жену, и бросила на него неодобрительный взгляд: «Дама заказывает, а он… Да какая может быть суета в таком деле, как обед?!».
— Возьмите карпа в сметане, — посоветовала жрица общепита, — очень вкусно!
— Пожалуй!
— Живых привезли, в кадке плавают! — с гордостью произнесла официантка перед тем, как отбыть в сторону кухни.
В ожидании заказа Маргарет пыталась вспомнить, как будет карп по-английски, что такое «карп в сметане» и ела ли она когда-нибудь такую рыбу у себя на родине. Громкий скрип двери, впустившей новых посетителей, прервал кулинарно-этнографические размышления миссис Маккой.
Блестящая пара приковала к себе профессиональное внимание официантки. Даже мистер Маккой забыл о своем голоде и раздражении, так поразила его прелесть молодой дамы, впорхнувшей в обходительно открытую ее молодящимся кавалером дверь. «Спасибо, Анри», — произнесла она по-французски, удостоив своего спутника легкой улыбкой. Улыбка не сразу сошла с ее пухлых, ярких и сочных губ. Ярких и сочных от природы, без помады — это не могла не отметить Маргарет, которая, как всякая женщина, безошибочно отличала естественные краски от самого искусного макияжа.
Незнакомка шла почти неслышно, каким-то образом умудряясь не стучать высокими белыми «платформами», выглядывающими из-под вельветовых джинсов. Ее грациозный стан напоминал силуэт скрипки, высокая грудь слегка подпрыгивала в такт шагам. Плавно и чувственно покачивающиеся бедра, прямая спина вызывали ассоциации с восточной танцовщицей. Легкий ветерок из открытых окон теребил роскошные темные с золотисто-рыжим отливом волосы, свободно распущенные по плечам.
Рассеянно потягивая «Нарзан», Пол незаметно осматривал посетителей ресторана, и незнакомка, к сожалению Маргарет, не стала исключением. Настроение Маргарет испортилось безнадежно — вновь прибывшая пара заняла места за соседним столиком у окна, и на этом месте прекрасная незнакомка оказалась под очень выгодным освещением, что явно было заметно и Полу.
Выручила официантка, принеся наконец-то заказ. Обслужив супругов Маккой, она подошла к столику французов. Полу не осталось ничего иного, как заняться борщом и бифштексом. Со стороны соседнего столика доносились уже привычные названия: «щавель», «карп». Француженка хорошо говорила по-русски, а ее спутник еле-еле. Официантка нашла в них более благодарных, чем чета Маккой, собеседников. Кроме щей из щавеля и карпа в сметане, те заказали еще маринованные грибочки и пирожки с капустой: как все иностранцы, они считали своим долгом попробовать русскую национальную кухню.
Маргарет от нечего делать стала исподтишка рассматривать странную пару и невольно прислушиваться к обрывкам фраз, доносившимся от соседнего столика. Спутника прекрасной француженки звали Анри, ему было лет пятьдесят. Увлечение дамой, которую он называл Гали, было написано на его лице. И неудивительно — сексуальность чувствовалась в каждом ее движении.
— Пол, тебе не понравился бифштекс? — осторожно спросила Маргарет.
— С чего ты решила? Отличный бифштекс.
— Ты про него почти забыл. Может быть, у тебя опять болит желудок? — спросила Маргарет. — Кстати, как вульгарна эта француженка! А ее спутнику явно за пятьдесят. Староват для нее, — продолжала она, понизив голос, чтобы ее не услышали за соседним столиком, — хотя у французов это, может быть, в порядке вещей.
— Он не француз, а бельгиец. А может быть, вообще датчанин, — так же тихо ответил Пол.
Под аккомпанемент уже привычного дверного скрипа в зал ввалилась группа проголодавшихся иностранцев — шумных туристов, приехавших на экскурсию из Москвы. Стуча стульями и громко обмениваясь репликами, они рассаживались за столики. Появились и неизменные фарцовщики, слетающиеся на иностранцев. Двое местных парней и девица пытались что-то выменять у «форинов» на ушанки, матрешки, ложки и прочую русскую экзотику. Обед подходил к концу, официантка поставила перед супругами чашки с дымящимся кофе. В зал вошел высокий мужчина и прогремел на весь ресторан хорошо поставленным басом:
— Чья черная «Волга» с дипломатическими номерами? Мне нужен водитель черной «Волги» с дипномерами.
— В чем дело? Это моя машина, — Пол слегка напрягся, отодвинул стул и направился к водителю. — Насколько я знаю, парковка на этом месте разрешена.
— Я — шофер автобуса. — Я, это… развернуться не могу. Ваша машина там встала, а я боюсь ее зацепить, площадка мала. Отогнать бы метра на два, а?
Пол последовал за водителем автобуса. Тем временем француженка, что-то шепнув своему спутнику, потянулась за сумочкой. «Пока Пола нет, успею сбегать в туалет, — решила Маргарет, — кажется, эта француженка тоже собирается. Что ж — составлю ей компанию». Миссис Маккой и француженка поднялись из-за своих столиков почти одновременно, и, прихватив сумочки, направились в туалет. Француженка, грациозно покачивая бедрами, сняла сумочку от «Hermes» с плеча и взяла ее в руки. Маргарет почему-то сделала то же самое со своим кожаным «ящиком Пандоры».
В вестибюле, около дверей в туалет, в клубах табачного дыма о чем-то оживленно болтали двое парней. Как только дамы поравнялись с ними, те, как по команде, рванули у них из рук сумки и скрылись за дверью мужского туалета. Нападение было неожиданным и молниеносным! Несколько секунд женщины не могли оправиться от шока: они стояли, удивленно и растерянно глядя друг на друга. Француженка бессильно опустила руки вдоль туловища, а Маргарет держала руки около груди, как будто все еще прижимая свое утраченное сокровище. Она молча смотрела на француженку, отказываясь верить в происшедшее.
Первой опомнилась красавица: она бросилась на дверь с буквой «М», за которой скрылись похитители. Разумеется, дверь была заперта, но дама то изо всех сил пинала ее и сердито колотила по ней кулачками, то рвала ручку, выкрикивая ругательства и угрозы на двух языках. Вслед за ней пришла в себя и миссис Маккой.
Маргарет на ватных ногах побежала в зал. Происходящее напоминало кошмарный сон: от страха ноги подгибались и не слушались. В глазах потемнело, в ушах звенело. Когда она попыталась позвать мужа, горло как будто сдавила невидимая рука.
— Пол! Пол! — Маргарет не узнала свой голос, это было нечто между воем и хрипом. — Сумка! Сумка!..
Но Пола на месте не было.
— Милицию! Срочно милицию! — в зал вбежала француженка.
Выглядела она, как ни странно, прекрасно. Правда, раскраснелась от гнева, но этот румянец был ей очень к лицу. Обедающие повскакивали со своих мест и смотрели на кричащую женщину. Сбежались официантки, вскочил с места ее спутник Анри.
— Меня ограбили! — объявила француженка драматическим контральто.
В этот момент в зал вернулся Маккой. Увидев жену, он сразу все понял: губы Маргарет дрожали, глаза были вытаращены, левое веко судорожно дергалось. Руки Маргарет были пусты.
— У нас украли сумки. Их двое! Они в мужском туалете. Скорее! — француженка перешла на спокойный, деловой тон.
Зато Анри разволновался не на шутку:
— С тобой все в порядке? Что случилось?
— Скорей в мужской туалет, они там закрылись.
Несколько человек, возглавляемых Анри и Маккоем, ринулись к туалету. На несчастную дверь навалились всем миром, и когда, изрядно мешая друг другу, ее все-таки открыли, в туалете, конечно, уже никого не было. Пусто и тихо: лишь бесстрастно журчала вода, текущая из неисправного бачка, да лучи полуденного солнца, пробивавшегося сквозь листву, издевательски бликовали на писсуаре.
Когда преследователи хором испустили вздох разочарования, в туалет заглянул дежурный старшина милиции. Это был среднего роста и в меру упитанный мужчина, который с большим достоинством исполнял свои обязанности блюстителя порядка. На ходу он что-то дожевывал. Видимо, страж порядка очень кстати подкреплялся на кухне ресторана, что и позволило ему оказаться в нужном месте в нужное время.
— Успокойтесь, граждане, успокойтесь. Посторонних прошу немедленно покинуть место происшествия. Что здесь случилось?
— Как же я теперь улечу? Меня не выпустят из этой жуткой страны! Больше я сюда ни ногой! — бурно возмущалась француженка.
— Мою жену обокрали! Украли сумку двое молодых людей, они были здесь, все их видели. Надо их немедленно найти и вернуть наши вещи, — Маккой пытался перекричать, в меру своих скромных вокальных возможностей, темпераментную француженку.
— Что ж, пройдемте в отделение, напишете заявление, составим протокол.
— Какое отделение? Нужно вернуть сумку немедленно, слышите, немедленно! — вышел из себя Пол. — Я дипломат, сотрудник американского посольства. Мою жену обокрали. Я сейчас буду звонить в ваше министерство иностранных дел. Это безобразие! Они не могли далеко убежать. Что вы стоите? Я хочу говорить с вашим начальником, — Маккой, неплохо выучивший русский язык, сейчас с трудом подбирал нужные слова из-за охватившего его волнения.
— Там был мой паспорт! — вторила ему француженка, пуская в ход слезы.
— Граждане иностранцы! — старшина повысил свой голос до командирских децибеллов. — Прошу без паники. Можете звонить в министерство. Да только пока вы будете дозваниваться, они с вашими сумками уйдут. А чтобы их ловить, мы должны знать их приметы, во что они одеты и все остальное. Я должен также составить протокол и за документировать кражу личных вещей, — грозно сдвинув брови, старшина многозначительно посмотрел на Пола, а потом, смягчившись, добавил: — Идемте, идемте, здесь недалеко. Напишете заявления…
Усмиренные Пол, Маргарет, француженка и Анри гуськом последовали за «блюстителем порядка». Остальные, бурно обсуждая происшествие, вернулись кто к своей остывшей еде, а кто к служебным обязанностям.
Отделение милиции, и правда, располагалось в пяти минутах ходьбы от «Лесных далей». Чрезвычайное событие собрало у входа чуть ли не всех находившихся в отделении: как же, ограбление двух иностранок! Строгий молодой капитан налил Маргарет, француженке и их спутникам воды из графина и лишь потом стал задавать вопросы.
— Пожалуйста, дайте ваши паспорта и в заявлениях укажите содержимое похищенных сумок, — произнес он вежливо, но твердо.
— Мой паспорт! — опять запричитала француженка, залпом осушила стакан с водой и продолжила: — Паспорт, обратный билет на самолет, деньги. Я через два дня должна возвращаться в Париж, через два дня! Как я теперь попаду домой?!
— Успокойтесь, мадам, успокойтесь. Вы уедете домой. А вы чего лишились? — обратился капитан к жене дипломата. Маргарет смотрела на него пустыми глазами, из которых непрерывным потоком текли крупные слезы.
Капитан невольно проникся сочувствием:
— Мадам, — обратился он к ней более мягко, — что было в вашей сумке?
— Что? — Маргарет растерянно взглянула на Пола. — Так, ничего особенного. Носовой платок, лекарства, всякие женские принадлежности: зеркальце, помада, пудреница… Немного денег, фотоаппарат «Kodak».
— Больше ничего? — переспросил милиционер Маргарет, у которой был такой вид, как будто она лишилась миллиона долларов.
— Нет, больше ничего, — подтвердила Маргарет, снова переведя взгляд побитой собаки на Пола.
— Кстати, — вмешалась в их разговор француженка, видимо, привыкшая оставлять за собой последнее слово, — это была очень дорогая сумочка! От «Hermes», коллекционная — вы понимаете, сколько она стоит, мсье?
В соседнем кабинете пронзительно зазвенел телефон, через минуту зашел дежурный и деловито зачастил:
— Товарищ капитан, двух парней, похожих по приметам, видели на железнодорожной станции, около касс.
— Хорошо. Сообщите их приметы линейным отделениям милиции на железной дороге. Что ж, граждане. Вы пока свободны, — обратился капитан к потерпевшим. — Когда найдем преступников, сразу вам сообщим.
Милицейский «газик» с двумя старшинами, стрельнув пару раз для важности выхлопной трубой, набирая скорость, двинулся в сторону железнодорожного вокзала. Пол, призвав на помощь все свое хладнокровие, курил сигарету у входа в дежурную часть. Маргарет, окаменев, сидела на улице, на видавшей виды скамейке, уставившись в одну точку.
— Стоит ли так убиваться по какому-то фотоаппарату? — услышала она вдруг голос подруги по несчастью. Француженка наклонилась и участливо заглядывала в глаза. Маргарет не сразу ответила, ворча про себя: «Эта потаскуха хочет мне показать, что может стойко переносить удары судьбы». Но правила приличия заставили ее все же произнести:
— Нет, нет, фотоаппарат здесь ни причем. Я просто очень испугалась. Мой муж — сотрудник посольства США, и вы знаете, это неприятно, когда появляется полиция…
Неожиданно из-за спины француженки показалось лицо Пола.
— Делать здесь больше нечего, мы уезжаем.
Маргарет с трудом поднялась на одеревеневших ногах. Пол взял ее под руку и направился к своей машине.
— Господин Маккой, — услышал он голос лейтенанта, — погодите уезжать. Если они не успели сесть в электричку, их сейчас привезут сюда, и, может быть, вы будете нужны для опознания.
«Да, так я вам и поверил», — подумал про себя дипломат. Но делать было нечего, он сел с Маргарет в машину и стал ждать.
— Что от тебя было нужно этой француженке?
— Ничего, просто она хотела подбодрить меня.
Через полчаса вернулся «газик». Подойдя к открытому окну, за которым был виден дежурный, старшина развел руками.
— Все понятно. Ждать больше нечего, — и Пол решительно надавил на педаль газа.
За два года до похищения в провинциальном ресторане дамской сумочки произошло событие исторического масштаба: в 1975 году тридцать шесть стран подписали Хельсинские соглашения. Началась эпоха детанта — разрядки международной напряженности. Советские диссиденты подняли голову. Им удалось в атмосфере «братания» Востока и Запада превратиться из случайного собрания недовольных советской властью в общественное движение. Западные инакомыслящие тоже ликовали: их симпатии к Советскому Союзу теперь не нужно было скрывать. У Центрального разведывательного управления США и разведок стран НАТО были свои причины радоваться подписанным соглашениям — теперь для дипломатов были сняты ограничения в посещении многих ранее закрытых районов, например, в Московской области. В те годы Москва была надежно защищена тройным кольцом противоракетной и противокосмической обороны. И, когда под щелканье фотокамер дипломаты стран НАТО пожимали руки улыбающимся мидовцам, подмосковные автотрассы уже утюжили посольские автомобили, оснащенные новейшей разведывательной аппаратурой. Западные разведки не могли поверить в свалившееся на них счастье. Русские сами открыли им шлагбаумы на пути к своим стратегическим секретам.
Политбюро КПСС мало беспокоил тот факт, что на реорганизацию системы защиты военных объектов в новых условиях потребовалось бы два-три года. Ничего, рассуждали престарелые лидеры, люди Андропова немного попотеют и справятся.
ЦРУ, РУМО (Разведуправление министерства обороны) США, конечно, очень интересовали радиочастоты, на которых работали ракетные комплексы и станции наведения русских. Как только зима сменилась теплыми весенними деньками, из здания посольства США по выходным начали выезжать тяжело груженные легковые автомашины. Сотрудники с домочадцами ехали отдыхать: от традиции проводить уик-энд за городом они не собирались отказываться даже за океаном. Впрочем, денек мог быть совсем не солнечным и не теплым. Остановить «туристов» мог разве что сильный мороз, но отнюдь не дождь или пронизывающий ветер. Да и места для пикников они выбирали несколько неожиданные, демонстрируя самые оригинальные предпочтения. Кого может привлечь, например, загаженный перелесок в двадцати метрах от городской свалки? Умопомрачительные запахи, оглушительное карканье потревоженных непрошенными визитерами ворон, прекрасный вид на величественные горы мусора — замечательные декорации для какой-нибудь антиутопии на тему последствий ядерной войны и экологической катастрофы. Но янки находили эту местность превосходной, расстилали тонкие одеяла, жен и детей усаживали в круг и с энтузиазмом уплетали сэндвичи и чизбургеры. Через час-полтора компания с не меньшим энтузиазмом сворачивала пожитки и убиралась восвояси.
Впрочем, эти люди не были ни сумасшедшими, ни романтиками: выбираемые ими места были ой как не просты. Особо засекреченный объект противокосмической обороны страны, расположенный аккурат на противоположном конце свалки, и был главной целью, ради которой стоит потерпеть и вонь, и мусор, и непогоду. А в багажниках машин, в тяжелых чемоданах туристов, находилась техника для регистрации частот, излучаемых этим объектом.
Военная, а тем более разведывательная техника, имеет обыкновение обгонять свое время. И вскоре любителям загородного отдыха больше не нужно было гнуться под тяжестью чемоданов. К 1977 году техники ЦРУ создали настоящее электронное чудо — устройство для регистрации частот, которое было настолько миниатюрным, что легко помещалось в дамской сумочке. В той самой верной коричневой спутнице миссис Маккой, супруги сотрудника резидентуры ЦРУ в Москве Пола Маккоя, и разместилась электронная «блоха». Приемник не требовал от своей хранительницы особых усилий: он работал в автоматическом режиме.
У Маргарет, на самом деле, было две дамские сумочки, абсолютно одинаковые внешне. Одна из них находилась в полном распоряжении Маргарет, и она с ней появлялась в обществе. Естественно, у нее было еще несколько сумок, которые она подбирала под цвет костюма и обуви.
Поэтому коричневая сумка не привлекала к себе особого внимания.
Вторая сумка находилась в сейфе Пола в резидентуре и охранялась денно и нощно, как и все другие «отмычки» к секретам страны пребывания. Внутри этой сумки и находилось электронное устройство, замаскированное в двойном дне. Перед выездом на разведоперацию Пол вместе с женой подъезжал к зданию посольства, где обычный дамский аксессуар заменялся сумкой «с начинкой». Возвращаясь с задания, чета снова заезжала в посольство, сумку с секретом Пол прятал в сейф, возвращал жене «чистую» сумочку, и только после этого супруги Маккой ехали домой.
Маккой объезжали объект противокосмической обороны, расположенный в окрестностях этого излюбленного иностранцами «маленького русского городка». Дипломатическая «Волга» не приближалась к объекту ближе, чем на два — три километра: это почтительное расстояние было более чем достаточным для «обитателя» сумочки. Так длилось до того памятного дня, когда она, изрядно пугавшая своим содержимым миссис Маккой, не исчезла в руках подмосковных «рвачей» — воров, специализирующихся на кражах дамских сумок.
В первые минуты после кражи «рвачи» вели себя абсолютно нормально для воришек на любом конце света. Пока ошеломленные женщины приходили в себя, они быстро заперли дверь туалета, в котором скрылись. Разумеется, они не стали ждать, пока персонал ресторана и добровольцы во главе со старшиной милиции взломают дверь: под дружные крики миссис и мадам по ту сторону двери они ловко улизнули в открытое окно. Туалет находился на первом этаже, больших трудностей на пути к отступлению они не встретили.
Анатолий сидел в «Волге» рядом с водителем и терпеливо ждал. Сейчас от него уже ничего не зависело. События, большие и маленькие, совершались как бы сами собой. Ему оставалось только ждать и слушать треск и попискивание радиостанции, включенной в машине на «прием». Водитель, Николай Харитонович, курил папиросу за папиросой. Зная, что шеф не курит, он открыл окно со своей стороны и время от времени махал рукой, разгоняя дым. Весельчак и балагур Игорь Горовой, невероятный выдумщик и душа любой компании, сидевший за водителем, коротал время по-своему: из него, как из рога изобилия, сыпались рассказы из практики.
— А вот, у меня был случай, — начал он очередной рассказ.
Но в это время сквозь треск помех Анатолий услышал: «Беркут, беркут, пять, пять, пять»!
— Заводи, Харитоныч! — прошептал почему-то Барков и оглянулся. К машине из-за поворота быстрым шагом приближались «рвачи», Сергей и Валерий. Под легкой курткой, прижимая к животу, Валера Захаров нес то, ради чего затевалась эта операция.
— Все в ажуре, Иваныч! — выпалил Захаров, захлопывая за собой дверь. Переводя дыхание, он протянул Анатолию коричневую сумку.
Через тридцать минут радиостанция вновь ожила: «Беркут», двадцать четыре, повторяю, двадцать четыре. Конец связи». Это означало, что иностранцы не солоно хлебавши двинулись в сторону Москвы.
— Поехали, только не спеша. Сначала в отделение милиции, посмотрим, что иностранцы написали в своих заявлениях, а затем в Москву.
— Анатолий Иваныч, давай доложимся сначала нашему шефу, а потом уже пойдем к вашему. Иначе нам несдобровать, — попросили «воры», роль которых талантливо сыграли ребята из «наружки» — 7 Управления КГБ.
Во вместительном салоне «Волги» стало тесно и шумно. Напряжение, накопившееся за несколько часов ожидания, сменилось мощным выбросом энергии. Смех вспыхивал по поводу и без. Особенно потешались над Валерой, который, выбираясь из дома, порвал брюки.
— Попроси вместо медали, причитающейся тебе за операцию, брюки из брезента, чтобы в следующий раз не расцарапать гвоздем задницу. — Все от души рассмеялись.
Каждому хотелось потрогать, рассмотреть, подержать в руках эту чертову сумку с электронной начинкой. — Ладно, Валера, — добродушно согласился старший группы, — будь по-твоему. Николай Харитонович, сначала в наружку, а потом в «Голубой особняк».
— Что теперь будет? Нас отправят домой? — жалобно скулила миссис Маккой, забившись на заднее сиденье. За рулем Пол Маккой напряженно молчал, однако его молчание и было главной причиной слез бедной Маргарет: она боялась этой тяжелой тишины, которая действовала на нее сильнее самых жестоких слов и крика.
Пол пытался трезво обдумать ситуацию: «Скорее всего, это сработал КГБ. Но причем здесь эта французская пара? На КГБ не похоже, слишком тонко и театрально. Лубянка действует проще, грубее. Остается маленькая надежда, что это были обыкновенные карманники, которые «специализируются» на иностранцах. Сам регистратор излучений — просто железная коробка с одним единственным тумблером «on/off». Ни винтов, ни гаек, можно только разломать и все», — сознание угодливо подсказывало успокаивающие аргументы, которые быстро рассыпались перед картинами будущего, нарисованными безжалостным воображением. Самые гнетущие из них: объяснение с резидентом и возможные последствия — досрочный выезд из страны.
Что он скажет резиденту? Уж лучше бы чекисты его избили, ограбили, даже сломали руку и пару ребер в придачу, тогда было бы хоть какое-то оправдание. На одного напали трое. А здесь… При всей своей изобретательности Пол никак не мог найти достойного оправдания. «Черт меня дернул послушаться резидента. А ведь это он настоял, чтобы аппаратура была в сумке у жены. Мол, если с тобой, Пол, что и случится, техника останется целой. Вот и получай теперь «подарочек» ко Дню независимости — я целехонек, а сумка, как говорят русские, накрылась «медным тазом», — злорадно думал Маккой. Что бы ни случалось в его жизни, виноватым был кто угодно, но не он сам.
«Ругать жену бесполезно, аппаратуру этим не вернешь», — подумал мистер Маккой, но не смог удержаться и набросился с упреками на свою супругу.
— Я же тебя просил не отходить от меня ни на шаг. Могла бы подождать немного.
— Я увидела, что эта француженка… ну, за соседним столиком, тоже собирается в дамскую комнату. Я и подумала, что ничего не может случиться, я же не одна иду. Ты же знаешь, у меня цистит, я не могу долго терпеть, появляются боли…
— Мардж, ты забыла о том, что у тебя в сумке? Ты спрашиваешь, что с нами будет? Возможно, нас отправят домой. Возможно, сегодня моя карьера рухнула бесповоротно. Только потому, что Мардж Маккой захотела пи-пи и не сочла нужным потерпеть. Только потому, что для Мардж Маккой весь мир вертится вокруг ее болячек. А теперь скажи мне, все то, что с нами произойдет из-за твоей дурацкой беспечности, соизмеримо с этими болями?
— Нет, это ты скажи мне, — Мардж перестала плакать, вдруг с удивлением обнаружив, что перед лицом грядущих потрясений она перестала бояться Пола, — что и когда за последние десять лет было соизмеримо с моими болями? Тебя вообще не интересовали мое здоровье, мои чувства, мои интересы. Может быть, и крушение брака тебя волнует меньше, чем поломка заднего колеса?
— Нашла время выяснять отношения, — Пол был настолько удивлен эскападой бессловесной Маргарет, что даже растерялся.
— У нас никогда не было времени на выяснения отношений. Да и какие у нас отношения? Спасибо, Пол, что терпишь меня рядом. Ведь это — все, что может дать женщине такой жалкий неудачник, как ты! — Маргарет прорвало, и она высказала мужу все, что последние десять лет доверяла лишь своему отражению в зеркале над раковиной в ванной комнате.
Чекисты вернулись из Звенигорода около пяти часов вечера. Сумка Маргарет была спрятана в черный дерматиновый рюкзак с потертыми углами, который Анатолий, войдя в кабинет, сразу же засунул в сейф. Не успел Анатолий закрыть его, как раздался телефонный звонок. Эбонитовая трубка насмешливо пропела голосом Гали: «С чего начинается Родина?»
— Анатолий Иванович, а вы завтра не забудете вернуть мне деньги, которые мы потратили на обед в ресторане Звенигорода? А Анатолий, то есть, простите, Анри, такой славный… Можно я с ним немного пофлиртую?
— Нет, нельзя. У него жена и двое взрослых детей. И два ордена «Красной звезды», — зачем-то добавил Анатолий.
— О, это так возбуждает, — насмешливо-томным голосом промурлыкала Гали.
— Завтра с утра я жду тебя на старом месте часиков в десять. Хорошо если бы ты уже подготовила мне подробный отчет о работе. Ты поняла, о чем я?
— Да, конечно, хотя сегодня я, по-моему, заработала пару «отгулов»….
— Не скромничай, я думаю, что даже больше.
Этот замок в Бретани, в двух часах езды на авто от Парижа, Гали приобрела три года назад. Местечко называлось Сан-Пьер, замок располагался на берегу узкой и довольно глубокой речки, пробившей себе путь у самого подножия гор. Гали, однажды увидев эту «живописную руину», как мысленно окрестила замок, решила, что непременно купит его в самое ближайшее время. Она не ошиблась. Обыкновенная автомобильная прогулка обернулась волшебной, ни больше, ни меньше, сделкой. На ее счастье, она оказалась в нужное время в нужном месте. Седая древность, как это ни странно, всегда молодила Гали, накатывала всепоглощающей стихией. Заставляла, если угодно, верить в личное бессмертие.
Замок опоясывает ров, заполненный водой. Через него еще с древних времен перекинут подъемный мост, который и сейчас, став стационарным, остается единственным проходом в замок, стены которого обвивают виноградная лоза и плющ. Гали, в первый раз ступив на древний подъемный мост, ведущий внутрь этого таинственного чертога, почувствовала себя абсолютно защищенной от неутешительного ветра времени. На внутренней территории расположился большой парк с подстриженной английской лужайкой и огромными вековыми деревьями. А на периферии, в южной части — все современные атрибуты «la dolce vita»: крытый бассейн с солярием и раздвигающейся крышей, два теннисных корта, площадка для мини-гольфа и, конечно, конюшня. Но это сейчас.
А тогда царственная старуха, владелица замка, не желавшая даже слышать о продаже фамильной недвижимости, вскоре умерла, а многочисленные наследники искренне обрадовались возможности избавиться от этих священных камней. Кризис, охвативший в те годы Францию, превратил для Гали это сокровище в легкую добычу. Никто из французов не решился бы на приобретение недвижимости, требующей огромных денежных вложений. Но мадам Легаре могла себе это позволить.
Она наполнила сумрачные своды новым содержанием, подвергнув радикальной реставрации, дабы быть с веком наравне. Жители городка Сан-Пьер, расположенного около средневекового шедевра, мало что знали о его новой хозяйке.
Любопытствующим туристам говорили разное — представляя ее, то наследницей знаменитого русского княжеского рода (назывались различные звучные фамилии), то дочерью шейха из Эмиратов. Кроме самой Гали, правды не знал никто. Тем таинственнее и загадочнее становилась богатая красивая иностранка с французской фамилией.
В длинном, плохо освещенном и заставленном шкафами коридоре коммунальной квартиры на Арбате надрывался телефон. Галя Бережковская знала наверняка, что это звонят ей, и догадывалась — кто. Но за полчаса до этого позвонили во входную дверь.
Галя с мусорным ведром оказалась рядом и открыла. На пороге стоял сосед, Вовчик Толкачев, в рваных брюках, тенниске, сандалиях на босую ногу, грязный и веселый.
— Я с Курского вокзала, соседка, — махнув рукой куда-то в сторону, еле выговорил он. — Как забрали, так и выпустили. За кражу трех банок соленых огурцов. С друзьями пошли закуски набрать. И что? Я из вагона выходил последним. Меня одного и взяли! А где эти гады? Всех убью! — Он отстранил Галю и резко двинулся в сторону своей двери, бурно жестикулируя. Потом обернулся и отрывисто произнес:
— Смотри, Галка, чтоб и тебя свои же не заложили. Знаю, с кем ты хороводы водишь…
Это внезапное предупреждение неприятно поразило ее. Она вынесла мусор и вернулась домой с испорченным настроением. Может быть, именно поэтому обрадовалась телефонному звонку.
— Здравствуй, Снегирь, — сказала она, сняв трубку и не дожидаясь, когда раздастся знакомый голос. — Это ведь, конечно же, ты!
— Ждала, что ли? — ответил приятель. — Если так, то я рад.
Снегирь жил недалеко, через два дома.
— Я знала, что это ты!
— Ты точно ждала звонка, не врешь? — засомневался Снегирь.
— Точно, точно…
— Тебе говорить не мешают?
Галя увидела, как одна из многочисленных дверей приоткрылась, и высунулась лысая башка толстого армянина, который буквально еще пару месяцев назад не давал ей прохода. Она зыркнула в его сторону, потом показала кулак. Голова исчезла.
— Ты что-то сказать хотел, Снегирь? — спросила она. — Мог бы и зайти.
— Нет, — буркнул тот. — Короче, жду через час во дворе. Я угощаю!
— Нечаянно разбогател? — поинтересовалась она. — А сапоги с подковками купишь?
— После пошепчемся, — оборвал Снегирь. — Есть разговор один, а там и туфельки венские, и платьица, и мыло душистое… Встречаемся, где обычно. Потом похиляем на место. Не опаздывай.
Снегирь от других арбатских ребят отличался особой уверенностью в своей силе и правоте. Знакомство и дружба с ним льстили шестнадцатилетней Гале Бережковской.
«Я знаю, что правда на моей стороне всегда, — сказал Снегирь однажды, как бы приоткрывая завесу над некой тайной. — После переговорим об этом». Позже Галя узнала, что Снегирь мечтает жить красиво и фартово. Это показалось ей мальчишеством и бахвальством. Но желание идти во всем до конца вызывало уважение.
Как появился в ее жизни Снегирь — светлоглазый крепыш в стильной кепочке? Однажды он сам подошел к ней, дотронулся двумя пальцами до козырька, чинно поздоровался и небрежно заметил, что соседний двор, который она раньше обходила стороной, теперь полностью к ее услугам.
— Тебе с нами будет хорошо, Галчонок!
— Не называй меня так, не люблю, — попросила она.
Ее действительно раздражало ее имя. С детства она называла себя разными звучными, как ей казалось, именами, ревнуя сестру к ее изысканному — Изольда. Что только она для себя не придумывала — Зося, Марта, Агата, Аделина… Все эти имена, безусловно, шли ей. Но быстро надоедали. А уж про «Галчонка» и говорить нечего! Что может быть ужаснее?
— Ну, если не хочешь… — усмехнулся Колька. — Ну, если не хочешь…
— Не хочу, — твердо сказала она.
Галя запросто вошла в круг разномастной арбатской шпаны.
Тот памятный день оказался четким рубежом. Может быть, именно тогда она как-то резко повзрослела. В феврале переболев тяжелым гриппом, на время почувствовала себя несчастной дурнушкой, беспомощной и одинокой… Но весной она похорошела и расцвела.
Как ни странно, до той поры к ней никто не приставал — ни в коммуналке, ни во дворе. И вдруг она столкнулась с пугающим, унизительным вниманием.
— Скоро будешь моей! Хватит тебе ходить целкой. Хочешь я тебя сегодня отшворю? — противно улыбаясь, прошептал ей на ухо парень из соседнего подъезда.
Он больно ущипнул ее за грудь.
Раньше он не обращал на нее никакого внимания.
— А будешь скулить — хуже будет! Хе-хе! — Этот короткий смешок показался ей особенно мерзким.
— Ты что, моли нахватался, заморыш? Иди прохезайся сначала, — процедила она сквозь зубы. — Да тебе кишки выпотрошат и на шею намотают, сунься только.
Но этим же вечером он подкараулил ее и напугал до полусмерти. Не будь Галя столь увертлива, она не отделалась бы синяком под глазом, разбитым коленом и разодранными чулками.
— Кто? — спросил Снегирь, когда на следующий день они встретились.
— Да так, — смутилась она, — дурак один.
Тогда приятель назвал несколько имен, на верном она еле заметно кивнула.
— Понял, — ответил он.
Через пару дней обидчика крепко избили где-то в районе Страстного бульвара.
Все же Гале было не слишком понятно, зачем она понадобилась взрослому Снегирю. Ведь он не приставал к ней, напротив — держал дистанцию. Она уважала светлоглазого телохранителя, он как-то умудрялся содержать больную мать и взбалмошную рыженькую сестренку. Семья Снегиревых, как и Бережковские, жила без отца.
Об этом рассеянно думала Галя, пересекая двор и выходя в переулок.
— Здравствуй, пацанка, — услышала она и остановилась. На Галю смотрел, широко улыбаясь, человек с аккордеоном, бывший фронтовик, худой, но крепкий мужчина средних лет. Галя ответила:
— Здравствуйте, Борис Андреевич.
— Сегодня мой день, — загадочно ответил сосед семьи Бережковских по коммуналке, один из сорока жильцов. Он сидел на стуле, который брал с собой на улицу только в особо торжественных случаях, чтобы «проветрить» трофейный инструмент, как любил говорить. Играл он бегло, артистично, его репертуар, казалось, не имел границ. На бесплатные концерты почти всегда собиралась толпа местных жителей и случайно зашедших в эти края прохожих. Но, кажется, его никто не интересовал.
Борис Андреевич прикрывал глаза, темные пальцы пробегали по клавишам… и звучали первые такты «Серенады солнечной долины» Глена Миллера. А когда ему подносили стакан, он, повеселев, развлекал слушателей модными блатными песнями.
Галя рассеянно слушала, взгляд ее блуждал по Нижне-Кисловскому переулку, над которым кружила одинокая белая голубка.
…Семья Бережковских, когда Борис Андреевич Тульчин не пил, могла рассчитывать на его защиту и даже опеку. Он один в коммуналке был способен разобраться с пьяным Вовкой Толкачевым. Тот имел привычку бродить по длинному коридору с финкой с красивой наборной ручкой, торчащей из-за голенища сапога, дабы «дети разных народов», как он называл жильцов, помнили, кто в доме хозяин. Перед Тульчиным Вовчик лебезил, пускал слезу, и они уходили в опрятную комнату бывшего фронтовика, откуда вскоре гремело: «Деньги советские, ровными пачками, с полок глядели на нас…»
Жена Тульчина, тетя Фая, фронтовая подруга Бориса Андреевича, умерла год назад. Правда, смерть любимой женщины ничего не изменила в распорядке жизни человека с аккордеоном, раньше они пили вместе с тем же размахом.
— Не обижают? — спросил Галю Тульчин. — Если что — шепни только, я разберусь! Пока я здесь, ты под защитой.
— Конечно, обязательно, — отрешенно согласилась она.
— Подрастешь — поймешь, — ответил аккордеонист. — Они же… они…
Он сокрушенно махнул рукой, точно отгоняя какие-то неприятные видения.
— На пивко не подбросишь? — вдруг спросил сосед, пряча глаза. Галя автоматически достала из материнского портмоне трешку и протянула аккордеонисту. Тульчин взял купюру и смущенно спрятал в карман клетчатой рубашки.
«Мы начали прогулку с арбатского двора» — насмешливо пропела Гали и подмигнула своему отражению в зеркале. «Ласточка», — вспоминает она. — Странно, что не это слово стало ее агентурным псевдонимом. «Гвоздика»! «Далила»! Никакой фантазии у этих кукловодов».
Гали критически рассматривает себя. Да-а…. Образ светской львицы нуждается в некоторой доработке. Марго, должно быть, еще спит.
— Ладно, Марго, — беззлобно говорит мадам Легаре, — у нас до вечера еще уйма времени!
Она взяла со столика одну из книг и, закрыв глаза, наугад открыла ее. Она любила это забавное гадание. «Во время сна человек держит вокруг себя нить часов, порядок лет и миров. Он инстинктивно справляется с ними, просыпаясь, в одну секунду угадывает пункт земного шара, который он занимает, и время, протекшее до его пробуждения. Но они могут перепутаться в нем, порядок их может быть нарушен».
— Спасибо, господин Марсель Пруст, — улыбнулась Гали. — Можно жить дальше!
Она неторопливо шла в левое крыло замка, пересекая анфиладу комнат, с удовольствием отмечая, с каким вкусом расставлена старинная мебель, выгодно приобретенная совсем недавно. Взгляд ее скользил по большому гобелену со сценой средневековой охоты.
Всадники преследуют мощного оленя, уходящего от погони. Лица охотников надменно веселы, молодые люди привстали на стременах, в азарте кровавой забавы. «Это я», — иногда говорит мадам Легаре гостям, махнув тонкой смуглой рукой в сторону зверя, уходящего от погони.
Да, на самом деле, богатая и независимая мадам Легаре — в действительности все та же шестнадцатилетняя арбатская девчонка, не имеющая привязанности ни к чему, одинокая перед гигантским загадочным миром, полным опасностей. Правда, кое-какие привязанности с течением лет появились.
— Иди ко мне, маленький, иди ко мне, моя прелесть, — Гали раскидывает руки, точно собирается обнять ребенка, бегущего навстречу, потом опускается на колени.
Карликовый пудель меховым персиковым шариком буквально подкатился к ней, выскочив из-за массивной двустворчатой дубовой двери.
— Леон, малыш, — нежно сказала она, взяв его на руки, — ты проснулся так рано, чтобы сказать мне «доброе утро»? Знаю, миленький, какое нежное у тебя сердце.
Пудель, подстриженный искусным парикмахером, походил на игрушечного льва. Гали поправила шелковый зеленый бант на шейке любимца, пудель затявкал, завилял хвостом, и стал лизать руки и лицо хозяйки.
Гали была по-настоящему счастлива.
— А пойдем-ка, посмотрим, что там делают остальные?
Она успела сделать лишь несколько шагов, как из соседней комнаты вылетела еще парочка абрикосовых игрушечных львят.
— Назад, назад, — ласково сказала Гали, — Ники! Бася! Вы с ума сошли, дети, здесь сквозняк!
Год назад заболел и вскоре умер Леон Первый — шестилетний очаровательный пес, необыкновенно трогательный и умный. Гали могла часами рассказывать этому добрейшему существу о своей жизни, о печалях и мелких радостях, которых в последние годы, правда, становилось все меньше.
Леона кремировали в Париже, урна с прахом верного друга хранилась в одной из комнат замка, в особой нише. Гали не стыдилась своей привязанности. Она слишком рано повзрослела и не помнила любимых игрушек, кроме целлулоидного пупса, за право владеть которым она дралась с сестрой Изольдой. Но карликовые пудели, казалось, что-то изменили даже в ее прошлом. Они были сказкой, которой Гале Бережковской не хватило когда-то… В небольшом, но особенно уютном зале для собачек была построена роскошная копия замка, с гостиной и столовой и даже с изысканным парком, составленным из карликовых деревьев в горшочках.
Совершив утренний визит в Собачий замок, мадам Гали по очереди поцеловала пудельков. Они повизгивали от восторга.
Через некоторое время хозяйка ушла, плотно закрыв дверь. Приняв ванну, Гали слегка вытерлась льняным полотенцем и на голое тело надела махровый белый халат. Сегодняшний день, столь знаменательный, не отменял установленного порядка. Распоряжения повару были отданы заранее, да этот человек, кстати сказать, понимал мадам Гали с полунамека и зачастую сам угадывал ее желания.
— Вы — гений, Ян, — говорила ему мадам Гали, называя длинного и худого господина Жана на славянский манер. — Какое меню на завтра? Может быть, подойдет карп хризантема? Салат из копченых свиных ушек? И не забудь про фунчозу!
В этом году мадам Гали предпочитала китайскую кухню всем прочим. Повар, должно быть, колдовал сейчас в святая святых замка — на огромной кухне. Он спал, как монах, всего четыре или пять часов, что не вызывало у мадам Гали удивления.
Она воспринимала это как должное. А как же иначе? Завтрак должен быть подан вовремя.
Мадам Гали наскоро оделась и вышла в парк. Широкие низкорослые дубы, мощные стены кирпичной кладки, прозелень, тишина и вековое спокойствие. Эта часть владений напоминала ей Донской монастырь в Москве, а стало быть — юность, помноженную на бедность и неслыханные возможности, внезапно открывшиеся перед Галей Бережковской, простой московской девчонкой.
Она с усмешкой вспомнила, как сама принялась после оформления купчей руководить реставрацией замка. Она была уверена, что немало мрачных тайн похоронено в этих стенах, запущенных, но величественных. Но, к ее разочарованию, никаких скелетов в подземных лабиринтах обнаружено не было. Вот, разве что извилистый ход, уводящий слишком глубоко и направленный в сторону гор, мог быть связан с сетью дальних пещер. Но в какой-то момент крайне практичная мадам Гали переменилась в мыслях и занялась сугубо модернизацией старого замка — теннисный корт, отрытый и закрытый бассейны, солярий, это было важнее стихийной любви к археологии.
А подвалы были использованы по назначению — бочки с вином, шеренги темных бутылок, запасы провианта как навязчивое напоминание о не слишком сытом детстве.
— Подвалы, — усмехнулась Гали, — лабиринты московские.
Она вспомнила школьные годы, арбатские «подвалы» и крепкие фигуры своих корешей, имена и лица которых сохранила ее память, казалось, навечно.
Мадам Легаре миновала парк и направилась к мосту. Мощные стены, сложенные из белого камня, увиты виноградной лозой и плющом, точно гигантская рыбацкая сеть вместе с водорослями наброшена на это роскошное древнее строение. Мадам обладает внушительным состоянием, ей принадлежат доходные дома в Париже, два антикварных магазина. А ко всему прочему, она — хозяйка светского салона в столице Франции. На званых вечерах у мадам встречаются банкиры, политики, иностранные дипломаты, сотрудники дружественных и враждующих разведок… «Туда лишь не пускали совесть», — как сказал когда-то один из ее любимых поэтов.
Снегирь в тот день был настроен необыкновенно серьезно, несмотря на шутливый тон.
— Хватит тебе старье носить, — первым делом произнес он, неожиданно приобняв Галю за талию. — Хочу видеть тебя в шикарном наряде!
— Да брось, — отмахнулась она, шутливо отстраняясь.
— Я тебя как куколку одену, лаковые туфельки куплю, — насмешливо пропел Снегирь. — Пойдем-пойдем. Там один мой кореш всю нашу компанию угощает…
— Я его знаю? — спросила Гали.
— Узнаешь, — загадочно ответил Снегирь, увлекая свою красавицу в глубину двора, где возле торца дома, с одним единственным окошком наверху, располагалась зеленая беседка со столом, сколоченным из грубых досок. Мужики по выходным резались там в домино. А сегодня тут расселись их друзья и неизвестный Гали красивый парень в тельняшке и морском кителе без погон.
Он учтиво приветствовал ее, как бы нарочито выражая почтение к Снегирю. Спутник Гали открыл пачку «Казбека», артистично прикурил и махнул рукой — мол, берите, не жалко…
«Флотский» как бы ниоткуда достал здоровенную авоську с продуктами. Копченая колбаса, черный и белый хлеб, пара бутылок водки, селедка, лук, кусок домашнего сала — при виде всего этого богатства у собравшихся потекли слюнки. Между тем все продолжили разговор, начатый без Гали. Она с благодарностью почувствовала, что ей здесь доверяют. А может быть, не придают ей особого значения. Тогда зачем позвали?
Гали вместе со всеми набросилась не еду. Жили они в такое время, когда всегда хотелось есть, особенно молодым. К этому состоянию властного желания что-нибудь пожевать трудно было привыкнуть. Но когда пустые желудки чем-то наполнялись, возникало ощущение, что мир прекрасен, и в нем есть место для тебя. Гали любила этих ребят, это внутреннее состояние, что ты не одинока, что есть ребята, которые принимают тебя за свою. Хотелось всех обнять и расцеловать. А может быть, так действовала водка. Гали уже несколько раз пробовала эту горькую жидкость. Водка ей не нравилась, но, когда внутри становилось тепло и голова начинала шуметь, все остальные неприятные ощущения пропадали.
Водку разливал сам Снегирь. Гале нацедил треть стакана. Сделал бутерброд с красной рыбой.
— Поехали, — пригласил «Флотский».
Галя сделала глоток, едва не поперхнулась. Водка подействовала мгновенно, обдавая внутри жаром.
— Хорошо? — спросил Снегирь. — Ты ешь, ешь, Галка, такая красавица и такая тощая, — он улыбнулся ей.
Между тем разговор продолжался. Мелькали какие-то незнакомые имена и клички. Гали тяжело вздохнула и вопросительно посмотрела на Снегиря.
— Ладно тебе, — укоризненно произнес он. — Давай-ка отойдем в сторонку, потолкуем.
— Ну, пойдем! — согласилась она и почему-то начала считать шаги, как только они двинулись в сторону ворот.
— Ничего себе, бикса, — услышала она приглушенный голос за спиной, как только сделала десятый шаг. Эта фраза явно относилась к ней. Галя внезапно поняла, что бал правит здесь этот самый «Флотский», а вовсе не Снегирь. «Флотский» сразу ей не понравился. От него веяло холодом и опасностью.
Возможно, про нее говорили что-то еще, но расслышать было невозможно из-за шума густой листвы. Они отошли на тридцать шагов и встали около чугунной решетки дворовых ворот. Только сейчас Галя заметила, что Снегирь держит в руках аккуратный сверток. И вот он, как заправский фокусник, развернул его перед ней.
— Ух ты! — восхитилась Галя. — Это мне, Коленька? — В руках Снегиря появилось необыкновенной красоты платье: темно-зеленое, шуршащее, шелковистое, на золотистой подкладке…
— Тебе нравится?
— Еще бы! Да только когда ж я это чудо носить буду? — почти расстроилась она.
— Хотел в день рождения подарить, но не удержался. Извини, что чуть раньше. А носить будешь, когда захочешь.
— Не поняла? — спросила Галя. — Ты что, уезжать собрался?
— Куда уезжать? — теперь пришла очередь удивляться ему.
— Да странно все как-то, — Галя прижала платье к груди.
— Чепуха, — отмахнулся Снегирь. — Скоро у тебя будет такого сколько хочешь… Сама заработаешь, понятно? А это аванс. Вот так…
— Теперь понятно. Что я должна делать?
— Я тебе скоро позвоню. Не бойся, я буду все время рядом. Это недалеко, на улице Неждановой. Будешь стоять и семафорить, если около дома, который я тебе покажу на месте, появятся мусора.
— А ты?
— А я тоже буду стоять на стреме, недалеко от тебя. Вот и все. Если увидишь легавых, свистнешь мне.
— Вот так? — спросила Гали и, засунув два пальца в рот, по-хулигански свистнула.
— Слишком громко, — усмехнулся Снегирь. — Как только свистнешь, уходи проходными дворами. Ясно? Ни в коем разе не беги ко мне. Мы друг другу чужие. В случае чего — я тебя никогда не видел. Если все пройдет гладко, не обижу. Потом встретимся вечером здесь.
— А сейчас забирай подарок и — разбежались.
Через несколько минут Галя медленно брела по тротуару, все еще прижимая платье к груди. Снегирь исчез. Она подняла взгляд, чуть не натолкнувшись на какую-то старуху с дырявым зонтиком над головой, хотя никакого дождя не было в помине. Впереди, метрах в двадцати от нее, уверенной походкой шел один из тех парней из беседки, на протяжении трапезы не промолвивший ни слова. В левой руке он держал сильно похудевшую авоську. Внезапно Галю кто-то задел плечом. Человек в длинном темном плаще и нахлобученной кепке, скрывающей лицо, следил за парнем с авоськой. Это было совершенно очевидно — стоило тому остановиться, чтобы вытащить папиросу из-за уха, как плащ тут же спрятался за телефонную будку.
Старшина Ярослав Никишин, один из соседей семьи Бережковских, появился в арбатской коммуналке пару месяцев назад. То, что в бывшем доходном доме поселился сотрудник московского уголовного розыска, все знали уже на следующий день. О подвигах муровцев Галя слышала немало, и ей показалось странным, что этот красивый, несколько мрачноватый человек вынужден был поселиться в их «гадюшнике».
Через две недели жильцы стали замечать, что форточки стали закрываться, табуретки перестали шататься, огромный стол на кухне, который стоял на трех ногах, приобрел четвертую, а электрические провода в длинном коридоре перестали провисать, как гирлянды на елке. Ярослав делал все основательно, надежно, как само собой разумеющееся. Мужики получили урок самостоятельного принятия решений. Кто-то из них тоже что-то собирался сделать, но припозднился с проявлением готовности.
Гале сразу же понравился Никишин. А он просто не мог не обратить на нее внимания. Казалось, что старшина что-то знал о ней еще до того мгновения, когда появился в длинном, загроможденном всяческой утварью коридоре с большим фибровым чемоданом в левой руке. Правой он придерживал стопку книг, аккуратно перевязанных бечевой. «Римское право», — прочла Галя на одном из корешков.
На следующий день, а это был выходной, новый жилец устроил новоселье, угостил всех мужиков коммунального кагала. Скоро все знали, что во время войны старшина был дивизионным разведчиком, награжден двумя орденами «Славы» и медалью «За отвагу», имеет два ранения и контузию. В шумном мужском застолье муровец был прост и откровенен. Приезд его совпал, как это ни странно, с отъездом Тульчина, «человека с аккордеоном». Он давно хотел перебраться на родину, в Сибирь, и, наконец, решился. Провожали его всей коммуналкой.
— Побереги ее, Софка, как сможешь, — сказал он на прощание Галкиной матери. — Но лучше всего — не мешай. Она сама разберется с жизнью. Что написано ей на роду, того нельзя изменить. Я про нее все знаю.
Тульчин посмотрел на Галю с прищуром, потом улыбнулся, как умел только он, и подмигнул.
— Придет время, и ты будешь жить, как королева, девочка, — он не спеша повернулся и вышел из комнаты, в которой всегда был желанным гостем. Галя расплакалась на прощанье. Она росла без отца, а этот дядька виделся ей иногда и отцом, и дедом одновременно.
Однако старшина, напоминавший ей персонажей Джека Лондона, быстро заставил Галю утешиться. С ним в квартиру ворвался ветер перемен. Через несколько дней двое молодых людей, возможно, сослуживцы Ярослава, привезли старинный письменный стол с множеством ящиков, книжный шкаф, несколько полок — тоже под книги, и кожаное кресло, в котором хозяин по вечерам, уютно утроившись, читал.
Очень скоро полки заполнились книгами и журналами. Были здесь томики стихов Пушкина, Лермонтова, Маяковского, «Война и мир», «Как закалялась сталь», произведения Драйзера, Джека Лондона, Александра Дюма, Александра Беляева и Конан Дойля. Книги были ветхими, иногда с вырванными листами. Похоже, некоторые побывали на свалке. Ярослав приводил их в порядок, подклеивал и приделывал новые обложки. Любители чтения приходили к нему и брали книги на некоторое время. Однажды у Ярослава появилась и Галя. Ей очень нравились рассказы Джека Лондона. Постепенно она перечитала все, что было у Ярослава. Иногда он начинал разговор о прочитанном. Особенно ей понравились рассказы «Майкл, брат Джерри» и «Джерри — островитянин». Часто разговор незаметно переходил на насущные проблемы. Ярослав, в отличие от матери, никогда не корил Галю за то, что она нигде не учится и не работает. Правда, иногда спрашивал ее, кем она хотела бы стать, что бы она хотела уметь делать. У Гали пока не было ответа на эти вопросы. Но Ярослав и не настаивал. Однажды он принес целый чемодан юридической литературы. Ярослав поступил на заочное отделение юридического факультета МГУ. Фронтовики пользовались льготами при поступлении.
Он с жадностью поглощал новую для него науку. На первой же сессии Ярослав, отлично сдав экзамены, не сдал зачета по английскому языку. Он обладал хорошей памятью, быстро запоминал иностранные слова. С произношением было хуже. На это преподаватели не обращали внимания, так как сами говорили на Moscow English. Галя, по сравнению с Ярославом, знала английский довольно сносно, а произношением могла даже похвастаться. Она, наконец, смогла почувствовать некое превосходство над этим героем войны и стала ставить ему произношение. Так они постепенно сдружились, насколько это возможно между тридцатилетним мужчиной и шестнадцатилетней девушкой.
Впрочем, для нее годился любой повод, чтобы поближе познакомиться с человеком, который был ей симпатичен, хотя и в два раза старше ее. Уже тогда возраст мужчины играл для нее не главную роль. Внешность — тоже. Софья Григорьевна недаром говорила Гале, то ли поощрительно, то ли с опаской: «Девочка моя, ты отягощена интеллектом». Может быть, старшая Бережковская просто-напросто перебрасывала некую светлую тень с самой себя на угловатую фигуру красивой дочери. Мать, получившая образование в тридцатые годы, сейчас работала (и подрабатывала, где только могла) преподавательницей французского языка. Язык Верлена и Пруста она знала в совершенстве. Дочь едва ли не с четырех лет ворковала по-французски, а к шестнадцати свободно читала и разговаривала с матерью за поздним ужином. Попутно Галя довольно сносно освоила и английский, благо одарена была незаурядной памятью.
К тому же ей казалось, что эти языки она знала когда-то.
— Все ты знала когда-то, — то ли загадочно, то ли укоризненно говорила мать.
Софья Григорьевна бывала откровенна с любимой дочерью. Вторую дочь, Изольду, она отличала меньше, однако домашнее образование обе девочки получили очень хорошее. Изольда неплохо музицировала на фортепьяно, Галя могла бы играть ничуть не хуже, но относилась к музыке равнодушно. Эти «слишком много нот» вызывали у нее болезненную реакцию. Только через десятилетия она поймет и полюбит музыку Генделя, Рахманинова, Вебера, но прежде — оперу «Волшебная флейта» Моцарта, удивительно созвучную ее диковинной жизни.
Старшина Никишин с почтением относился к Софье Григорьевне, которая без мужа по тем временам очень неплохо справлялась с воспитанием двух дочерей.
Галя однажды утром столкнулась с ним около ванной. Ярослав чуть не зашиб ее, открывая дверь. Он был босым, в одних галифе. Галя впервые увидела его без гимнастерки. Мускулистое, сильное молодое тело излучало здоровье.
— Я тебя не зашиб? — участливо спросил он и стал гладить ее плечо.
— Нет — нет, все в порядке, — пролепетала Галя и быстро закрыла за собой дверь в ванную.
Постепенно к новому жильцу все привыкли, и всё пошло своим чередом.
То, что шестнадцатилетняя Галя ведет довольно праздный образ жизни, не вызвало у муровца ровным счетом никаких эмоций. Оценив ее начитанность и восхитившись знанием языков, сыщик не задавал никаких лишних вопросов. Ее помощь в изучении английского пришлась как нельзя кстати.
Правда, в перерывах между уроками старшина внимательно слушал ее болтовню о дворовых компаниях. Угощал шоколадом, хвалил за умение двумя-тремя фразами сказать о многом.
Прошло уже почти полгода, как Ярослав поселился в их квартире, но она ни разу не видела ни одной женщины, которая бы приходила к нему. Галя даже следила за ним. Иногда она не спала, дожидаясь, когда он вернется с работы. Ей казалось, что он приводил женщин поздно ночью, а рано утром, пока все еще спали, выпроваживал их. Но нет, Ярослав всегда приходил один. Местные красавицы также потеряли к нему былой интерес, ведь даже на открытые приглашения заняться любовью он отшучивался. Про себя женщины окрестили его импотентом, но надежда их не оставляла, особенно Ольгу Витольдовну, которая и двух ночей спокойно не могла пережить без мужской ласки. Тетя Маня называла это «бешенством матки». Конечно, у него могла быть женщина на стороне, с которой он встречался бы в городе. Но тогда должна быть фотография любимой на стене, должны быть какие-то следы присутствия женщины. Однажды, разбирая с ним топик «My family», Галя спросила, как бы невзначай, на английском:
— А у вас есть любимая женщина?
— У меня есть женщина… в прошлом.
— Ты хочешь сказать, что у тебя сейчас нет женщины? — перешла Галя на русский.
— Сейчас… нет… пока.
— Ты что, может быть, болен?
Ярослав почувствовал, что в ее вопросе больше женского участия, чем любопытства.
— Нет. Знаешь, давай не будем это обсуждать, хорошо?
— Хорошо. Просто, может быть, я могла бы тебе чем-нибудь помочь?
— Нет, спасибо. Все нормально.
Ярослав занервничал, встал, взял со стола чайник и перешел на русский язык.
— Пойду поставлю чайник. Хочешь чаю?
— Я тебе еще не надоела своими дурацкими вопросами?
— Нет.
— Давай попьем чаю. Я принесу варенье.
Галя направилась к двери.
Чай пили молча. Разговор не клеился. Чтобы чем-то разрядить затянувшуюся паузу, Галя стала рассказывать про Снегиря и его друзей, про то, как они весело проводят время. Ярослав молча слушал, иногда для поддержания беседы задавал вопросы. Но ответы его как будто не интересовали. Ярослав, что-то вспомнив, достал из буфета коробку из-под печенья. В ней лежали какие-то лекарства, порошки. Выпив лекарство, он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
— Спасибо за варенье. Все, иди, я устал.
Галя, сама не зная почему, подошла к Ярославу и неожиданно для себя осторожно поцеловала его в губы.
— Ты поправишься, все будет хорошо, — сказала она уверенно, повторяя интонации матери.
Жесткие складки вокруг его рта разгладились.
Две слезинки, показавшиеся на глазах, так и замерли, не решаясь скатиться вниз.
Однажды Никишин обмолвился, что у него в Ленинграде была невеста. Стало понятно, почему старшина не реагировал на здешних красоток. А желающих забраться к нему в постель было хоть отбавляй.
Взять хотя бы Ольгу Витольдовну Шемякину, артистку театра оперетты, обладательницу мощного голоса и пышных форм. На следующий день после приезда Никишина, она со скандалом выгнала очередного любовника, целыми днями валявшегося на ее огромном продавленном диване. Ее интересовал теперь только старшина. При всяком удобном случае, на кухне или в коридоре, она бесстыдно распахивала перед муровцем японский халат, расписанный драконами. Певице было чем похвастать. Сыщик отличал эффектную соседку, оказывал всяческие знаки внимания, но, как выяснилось вскоре, не более того.
А Галя уже начинала ревновать, по-детски беспомощно и тайно.
Ольга Витольдовна как-то придумала повод для того, чтобы созвать на пирушку избранных соседей. Никишин явился на эту вечеринку с букетом цветов, произнес несколько витиеватых тостов за здоровье хозяйки, но чувствовалось, что она ждала большего. В итоге певица поняла, что ей ничего не светит. Бремя тостов она взяла на себя и примерно каждые две-три минуты поднималась, как-то отчаянно и залихватски произносила:
— За меня и мою красоту!
Вскоре все повторялось с небольшими вариациями на ту же тему.
Но с Никишиным она, тем не менее, наладила прекрасные отношения. Вскоре у Витольдовны появился отставной капитан второго ранга, рубаха-парень, знавший немереное число анекдотов. Певица души не чаяла в новом любовнике.
Одновременно с Витольдовной атаку на старшину предприняла сорокапятилетняя тетя Маня, которая по тем временам считалась старухой. Она перестала по обыкновению выходить на кухню одетой только в фартук. Была ли она эксгибиционисткой, никто не знал. Да и слова такого никто не слышал. Но тетя Маня спокойно выходила в коридор, прикрытая только фартуком, и, если появлялся мужчина, она прислонялась спиной к стене и пропускала его. К этому так все привыкли, что даже инвалид дядя Федя, который иногда пытался огреть ее заранее припасенным офицерским ремнем, потерял к ней интерес. Когда тетя Маня однажды появилась на кухне в красном халате, причесанная, с накрашенными губами, ее почти никто не узнал.
Никишин, конечно же, все приметил и впредь оказывал ни к чему не обязывающие знаки внимания. Застукать же старшину и тетю Маню вместе никто не сумел, так что вопрос об их близких отношениях оставался открытым.
Галя сначала чувствовала себя уязвленной, но потом примирилась с тем, что было между этими людьми или могло быть в принципе. Это взрослые игры, и даже при самой высокой самооценке она не могла поставить себя впереди двух зрелых и полных энергии баб.
Вернувшись домой после знакомства с «Флотским», Галя почувствовала, что может вляпаться в историю, которая так просто для нее не кончится. Первая мысль показалась ей спасительной — рассказать обо всем муровцу. А уж он-то сразу разобрался бы. Может быть, окажись старшина в этот момент дома, она тут же выложила бы ему все. Но Никишин был на дежурстве и ночевать не пришел. И это решило дело.
Софья Григорьевна, вернувшись почти одновременно с Галей, заметила, что та чем-то озадачена. Однако дочь на расспросы отвечать отказалась, насмешливо сказав:
— Люблю себя за красоту и скромность.
— Как знаешь, моя радость, — пожала плечами мать. — И все-таки у тебя что-то произошло…
Тогда Галя показала роскошное платье, подаренное Снегирем. Софья Григорьевна всплеснула руками, она не знала, что сказать по этому поводу.
— Только не думай ничего плохого, умоляю тебя, — попросила Галя. — А Никишину я скажу, что ты подарила, ну мам, я тебя еще раз умоляю. Все чисто. У одного моего приятеля есть знакомый портной. И он попал в неприятную ситуацию. А мой приятель со своими друзьями портному помог.
— Я подарила? — почему-то переспросила Софья Григорьевна. — Ладно, пусть так и будет.
Муровца преподавательница французского уважала. А речи дочери показались ей вполне убедительными.
— Хорошо, я тебе верю, — подытожила Софья Григорьевна. — Это действительно штучная работа. Где живет этот портной?
— В Хамовниках, — соврала Галя и угадала.
— Да, — согласилась Софья Григорьевна, — я что-то слышала о нем еще от твоего отца. Но не слишком ли много у тебя друзей?
На следующий день Галя с нетерпением ждала звонка Кольки Снегирева. Всю ночь она проворочалась и заснула только под утро.
Ее сон нарушил раздавшийся за окном свист Снегиря.
Гали, быстро одевшись, стремительно, через две ступеньки, сбежала по лестнице.
— Ты что такая бледная? Струхнула?
— Да нет, сон какой-то снился дурацкий, — слукавила она.
— Не дрейфь, подруга, где наша не пропадала.
Они быстро дошли до улицы Герцена.
Галя видела, что Снегирь нервничает все больше. Это отчасти передалось и ей. Однако, справиться с дрожью в коленках она решила самостоятельно.
— Стой здесь, — скомандовал Снегирь, — а я пойду к перекрестку.
Он, не спеша, прогулочным шагом, направился в сторону улицы Неждановой. Дойдя до перекрестка, Снегирь остановился и посмотрел на Галю. Она отлично видела его. Колька вытащил пачку папирос, небрежно закурил, снял кепку, повертел ее в руках и засунул в карман куртки. После этого прислонился к телефонной будке, рассеянно посматривая вокруг.
«Как тысячи других», — подумала Галя, — а вот я точно как белая ворона». Чтобы не привлекать к себе внимания, она ходила туда-сюда, поглядывала на часики, чувствуя себя полной идиоткой, потому что потеряла счет времени. Стрелки на циферблате для нее, кажется, остановились на одном месте.
«Все обойдется, — твердила она, — все обойдется, все будет, как раньше, как тогда…»
«Когда — тогда?» — спросила она себя и тут же глянула на место, где только что стоял Снегирь. Но его там не было!
Только сейчас она посмотрел на часы вполне осмысленно. Прошло ровно полтора часа.
А еще через мгновение она увидела знакомый темный плащ, галифе и начищенные до блеска сапоги…
Галя сразу узнала старшину Никишина. С ним были еще два человека, которых она видела у него в комнате. Они шли на некотором расстоянии друг от друга, но с одинаковой скоростью… Руки держали в карманах. Она молила Бога, чтобы старшина не заметил ее.
От испуга ей показалось, что они двигались медленно, как при замедленной киносъемке. Она подумала: «Сейчас должно произойти что-то непоправимое». Какая-то тяжесть придавила ее плечи, и она застыла на месте, не в состоянии пошевелить даже пальцем. «Господи, мне же нужно бежать с этого места. Куда делся Снегирь? Может быть, свиснуть? Но тогда эти трое заметят меня». И страх поборол долг. Она сорвалась с места.
Как она добралась до «моссельпромовского дома», Галя не помнила совершенно. Сбросила туфли, забилась под одеяло и мгновенно уснула.
Софья Григорьевна, вернувшись с работы, возмутилась.
— В чем дело? Спишь в одежде… Ты что, заболела?
Семейную сцену прервал настойчивый стук в дверь.
— Который час, мама? — спросила Галя.
— Семь вечера, — вскинула брови Софья Григорьевна.
— Да, я больна и поэтому проспала шесть часов кряду, — ответила Галя. — Имею право хоть раз вот так покапризничать.
Резко открыв дверь, она почти столкнулась со старшиной. Галя попробовала улыбнуться и пропустить Никишина в комнату, но вместо этого отпрянула и больно ударилась бедром о край стола. Резкая боль немедленно привела ее в чувство.
Вряд ли там, на улице Неждановой, муровец заметил ее. А если и видел, что с того? Разве запрещено днем ходить по улицам?
Софья Григорьевна, увидев Никишина, изобразила на лице живейшую радость.
— Сейчас я соберу на стол, Ярослав Васильевич, почаевничаем. Да проходите же ради бога.
— Нет-нет, — торопливо, как показалось Гале, ответил муровец, — как-нибудь в другой раз. Завтра мне предстоит сдавать домашнее чтение. Может быть, Галя немного поможет мне?
Она все поняла и молча вышла следом за Никишиным. По коридору, освещенному тусклой лампочкой, она двинулась за ним, как на эшафот. Казалось, что на широкой спине старшины было начертано: «Все про тебя знаю. Но лучше будет, если расскажешь сама».
— Несколько часов назад пытались ограбить квартиру народной артистки Пашенной.
— Вот как? — искренне удивилась Галя.
— Это же великая актриса.
— Я тоже так считаю, — согласился он. — Так вот, ее квартира тут недалеко, на улице Неждановой.
— Кто бы мог подумать, — растерянно ответила Галя, отводя глаза в сторону, еще надеясь как-то выкрутиться, — Я думала, что она живет на Кутузовском. Это с ее-то талантом.
— Ты, Галя, тоже талантливая девочка, — спокойно и строго произнес старшина. — Да и налетчики — смелые шалопаи. Решили средь бела дня. Но мы их всех зацепили с поличным. И дружка твоего, Снегиря…
— Да какой он мне друг, — вырвалось у Гали.
— Нехорошо отказываться от друзей, — рубанул рукой по воздуху Ярослав, — особенно, когда они попали в беду. Кстати, а что ты сама делала на улице Неждановой? С 11 до 13 часов дня?
Сердце Гали бешено заколотилось. Стало трудно дышать. Она вскочила на ноги и заметалась по комнате.
— Я, я… я ничего… я просто ждала подругу…
— Два часа, по такой погоде? Видимо, очень важная встреча? А я тебе так скажу — ты «стояла на ливере».
— Что-что?
— Не понимаешь? Или притворяешься? Ты должна была им от сигналить, если что не так.
У Гали подкосились ноги, она рухнула на табуретку и расплакалась. Слезы текли рекой. Ярослав налил стакан воды и подтолкнул его сердито к краю стола. Он терпеливо ждал, когда закончится истерика. Наконец, Галя подняла заплаканное лицо и жадно выпила воду.
— Что со мной будет? Меня арестуют?
— А как ты думаешь, какое наказание ты заслуживаешь?
— Я ничего плохого не делала…
— Тебе грозит от пяти до восьми лет за недоносительство органам власти о готовящемся преступлении. С учетом твоего возраста и того факта, что ты впервые совершила преступление, тебе дадут три — четыре года тюрьмы.
Опять слезы и стенания. Старшина, как опытный объездчик лошадей, накинувший удавку на шею молодой кобылицы, терпеливо ждал, когда она, обессиленная, понуро опустит голову и пойдет в приготовленное для нее стойло.
— Если они узнают, что я рассказала, они меня убьют.
— Они не узнают.
«Хорошо. А… будь, что будет. Я же хотела сама ему все рассказать за день до этого».
— Два дня назад Снегирь попросил меня постоять «на стреме» около церкви на углу пересечения улицы Герцена и улицы Неждановой. Сам он должен был стоять на перекрестке. Если появится милиционер или что-то увижу подозрительное, нужно было его предупредить свистом. Если все обойдется, Снегирь обещал мне новую одежду и обувь… Поэтому я и согласилась…
— Вот видишь, за новые пальто, платья и туфли ты готова была расплатиться своей свободой. Какая ты все-таки еще дуреха.
Галя бросилась на колени перед Ярославом.
— Товарищ старшина, только сейчас я поняла, в какое дерьмо вляпалась. Я ждала Вас вечером того дня, чтобы посоветоваться, но Вы не ночевали дома, я не спала и ждала Вас до двух часов ночи. Я больше не буду. Я завтра пойду, устроюсь на работу, поступлю учиться. Вот Вы же работаете и учитесь. Я тоже смогу. И с этой шпаной, я клянусь здоровьем матери и сестренки, якшаться больше не буду. Только не сажайте меня в тюрьму, только не сажайте! Я Вам буду стирать белье, готовить еду, учить английскому. Я… я буду делать все, что Вы мне прикажете… Если, конечно, это Вам нужно. Только я неопытная и ничего не умею.
И она вновь расплакалась.
— Встань с колен и сядь. Слушай меня внимательно.
Голос Ярослава приобрел металлические нотки.
— Спастись от тюрьмы ты можешь только сама. С сегодняшнего дня ты будешь делать то, что я тебе буду говорить. А делать ты будешь вот что: ты будешь продолжать встречаться со своими друзьями. И все рассказывать мне. Вместо Снегиря может появиться другой человек, который будет его замещать какое-то время. Из этой шпаны бандиты подбирают себе в шайки новых людей. И я должен знать все, что происходит. Ты поняла?
— Да, поняла.
— А теперь иди домой. Приведи себя в порядок, вытри слезы. Матери и сестре ничего не говори о нашем уговоре, проболтаешься — грош тебе цена. Скажи, что занимались английским. Все, иди. Спокойной ночи. Завтра в девять вечера я тебя жду с учебником английского.
Так завершилась вербовка нового источника информации одним из районных отделений Московского Уголовного Розыска. На следующий день Галя пришла, как обычно, в соседний двор. Все возбужденно обсуждали ограбление квартиры Пашенной, арест шайки и исчезновение Снегиря. Он был не из болтливых, поэтому никто, кроме Гали, не знал, что он участвовал с какого-то края в этом налете. Когда Галя подошла, все головы повернулись в ее сторону.
— Ты не знаешь, где Снегирь?
— Нет, а что случилось? — как можно спокойнее спросила Галя.
— Ты что, не знаешь, что «мусора» замели ребят на Неждановой?
— Нет, я ничего не знаю. Я весь день вчера была дома. И сегодня вот только вышла.
— А когда ты видела Снегиря последний раз?
— Три дня назад, здесь, когда он нас угощал. А что?
Как будто удовлетворившись ответами Гали, компания снова стала обсуждать последние события.
Прошло еще три дня. От матери Снегиря стало известно, что он арестован и сидит в КПЗ (камере предварительного заключения). Это известие было встречено, как удар грома. Несколько человек сразу отвалились, исчезли и затихли. Осталось четверо — пятеро наиболее стойких, которые продолжали встречаться, подбадривая друг друга.
Вечерами Галя заглядывала к Ярославу на огонек и рассказывала все, что его интересовало. Через пару недель она совсем освоилась, успокоилась, и ей даже стала нравиться эта двойная жизнь. Ярослав как будто знал, что происходит с Галей, не торопил события и только внимательно слушал то, что она рассказывала. А она была в курсе многих событий, больших и маленьких, происходящих в арбатских переулках. Из этих событий, как из мелких кусочков мозаики, в уголовном розыске собиралась общая картина криминальной жизни большого города.
Наступил март. Приближался праздник 8 Марта. После долгой холодной морозной зимы, наконец, пришли дни, наполненные солнечным светом, криком воробьиных стай, шумом тающих сугробов. Просыпалась природа. Просыпались и люди от зимней спячки. Каждую весну, как только начинало пригревать солнышко, Галя чувствовала, как какая-то сила наполняет ее молодое тело. Иногда ей казалось, что стоит только посильнее разбежаться — и можно взлететь над тротуаром и медленно парить над крышами домов. Как это бывало иногда с нею во сне. Этот сон она видела почти каждую весну. Галя видела себя где-то на Ленинских горах. Она стоит на высоком берегу реки, и перед ней открывается панорама Москвы. Воздух чистый и прозрачный, и все видно далеко-далеко. Даже там, у самого горизонта, она отчетливо видит контуры домов. Слабый ветерок приятно играет с ее распущенными волосами. Она делает глубокий вдох, поднимает руки, легко отталкивается от земли и плавно взмывает вверх. Веса тела она не чувствует совсем. Зато внутри нее растет ощущение восторга и неописуемой радости. Галя легко управляет своим телом. Стоит только наклониться влево, и неведомая сила разворачивает тебя в эту сторону. Самое главное — не задеть провода, которых она очень боялась. Совсем нет страха высоты. Она опускает голову вниз и видит людей, прогуливающихся по набережной. Хочется крикнуть: «Эй, смотрите! Я лечу!» Но что-то удерживает ее от этого. Обычно Галя летала вдоль берега, но однажды она рискнула и перелетела через реку. Самое удивительное, что полет совсем не отнимал сил. Наоборот, казалось, что во время этих воздушных путешествий тело наполнялось новой неведомой силой, присутствие которой чувствовалось еще несколько дней.
Ее сверстницы, прячась от матерей и вездесущих соседей, уже вовсю крутили любовь с местными ухажерами. По вечерам то там, то здесь в укромных местах двора Галя натыкалась на парочки, которые, тесно прижавшись друг к другу, давали волю своим рукам. Ей иногда хотелось так же смело, как ее подружка Светка, раскачивая бедрами, с независимым видом, пройти мимо стайки ребят. А затем, завернув за угол, зайти в темный подъезд с разбитыми лампочками и ждать, когда кто-то из них придет вслед за ней… Но все-таки самое сильное волнение она испытывала в присутствии Ярослава. Казалось, от него исходят какие-то теплые волны, которые, достигая ее тела, вызывали мелкую дрожь. В висках начинало стучать, рот пересыхал, соски набухали, и начинал ныть низ живота. Все это происходило помимо ее воли и желания. Иногда ей казалось, что внутри ее тела сидит какое-то неизвестное ей женское существо, которое так реагирует на присутствие мужчины. Галя старалась скрыть свои переживания от Ярослава, но это ей не всегда удавалось. Все чаще и чаще она замечала на себе его изучающий взгляд.
8 Марта, может быть, впервые с момента поселения, Ярослав пришел домой «под шафе». Везде царило веселье, кавалеры поздравляли дам, которые по такому случаю нарядились в свои самые любимые наряды. Споткнувшись об ящик, Ярослав начал падать, но удержался, вовремя подхваченный Галей. Она обхватила его за талию и довела до двери. Не спрашивая разрешения, Галя, как заправская хозяйка, положила обмякшее тело на кровать, сняла с него сапоги, галифе и гимнастерку. Напоив Ярослава горячим сладким чаем, она присела на край кровати. Только теперь Галя заметила, что он тихо плачет. Так плачут иногда сильные мужчины — тихо, без всхлипываний и заламывания рук. Просто из закрытых глаз текут слезы.
— Что с тобой? Тебе плохо?
— ……………….
— Да скажи, наконец, что с тобой случилось?
— Тебе лучше уйти, — невнятно сказал Ярослав.
— Никуда я не уйду, пока ты не скажешь, что случилось.
— Как хочешь, — он отвернулся к стене и моментально заснул.
Ладно, пусть поспит. Галя встала, вычистила сапоги, залепленные грязью, пришила болтающиеся пуговицы к гимнастерке и пошла к себе. Через пару часов она без стука открыла дверь. Ярослав не спал. Он лежал на кровати с широко открытыми глазами. Его взгляд был устремлен в потолок.
— На, поешь, — она протянула ему на тарелке два бутерброда с колбасой. — Сейчас поставлю чай.
— Подожди, иди сюда.
Он взял ее за руку и усадил на кровать.
— Со мной случилось несчастье. Даже хуже. У меня не будет детей.
— Тебе что, воры в перестрелке елду отстрелили?
Он пропустил ее замечание мимо ушей.
— Последний раз, когда мы возвращались с нейтральной полосы, фрицы нас обстреляли из минометов. Меня контузило, один из осколков пробил подсумок, шинель и угодил мне в крестец. В госпитале осколок вытащили, меня заштопали. Невропатолог сказал мне, что задет какой-то нерв, который отвечает… ну, за то, чтобы у мужика стояло, понимаешь? Все это со временем должно восстановиться, но нужно лечение и хорошие лекарства. Порошки, которые он мне дал, я пью, но они не помогают. До войны в Ленинграде у меня была подруга, которую я очень любил. После войны мы хотели пожениться. Она писала мне такие письма! В них было столько чувств, любви и тепла, что нестерпимые боли проходили, как по волшебству. Она училась в консерватории, жила недалеко от Невского проспекта. Ее отец — конструктор подводных лодок. Его даже не забрали в армию. Когда я попал в госпиталь, я решил написать ей письмо и все объяснить, что со мной случилось. Ответное письмо шло долго, больше двух месяцев. Она писала, что любит меня, и я ей нужен любым, лишь бы был живым, что она вылечит меня своей любовью. У меня выросли крылья. Я быстро шел на поправку. После демобилизации я сразу поехал в Ленинград, разыскал ее. Квартира моих родителей, к счастью, уцелела от бомбежек, даже сохранились обстановка и вещи. Пробыли вместе мы трое суток. В первую же ночь стало ясно, что все ее попытки расшевелить… моего «приятеля» оказались безрезультатными. На третий день она сказала мне, что ей нужно возвращаться домой, ее родители не хотят, чтобы мы встречались. Она полностью зависит от них и не может ослушаться. Она еще продолжала говорить, что любит меня, что будет помогать мне, но в ее глазах я уже прочитал приговор. Через месяц она перестала подходить к телефону. А последний раз ее отец поднял трубку и сказал, что если я не отстану, он сдаст меня милиции. Было так тошно, что хотелось утопиться. В конце концов, она права. Какая от меня польза молодой женщине? Ни детей, ни работы, ни постельных утех… Через пару лет я узнал, что она вышла замуж за известного скрипача и родила ему двойню. Все эти годы в башке стучала одна и та же мысль: зачем жить? Ради чего? Просто так коптить небо и ждать старости не по мне. Многомесячные и неоднократные курсы лечения в госпиталях существенных результатов не дали. Ты даже не представляешь, как это тяжело — хотеть женщину и не мочь!
Ярослав замолчал, закрыл глаза и как будто опять провалился в забытье. Галя все это время сидела молча. Она нежно гладила его по ежику волос, по лицу, по груди, закрытой байковым одеялом. Ходики с кукушкой, висевшие на противоположной стене, показывали одиннадцатый час. Надо было возвращаться домой. Галя осторожно встала, выключила настольную лампу и прикрыла за собой дверь. Теперь ей было ясно, что нужно делать. Она вспомнила, что в школе классом старше учился Сюй, сын политэммигранта из Китая, который лечил больных иглоукалыванием. Сюй, в отличие от своего отца, бегло говорил по-русски, показывал разные фокусы, умел дружить, хорошо дрался ногами и защищал слабых. Вокруг него всегда крутилась малышня, которую он обучал приемам кунг-фу и всяким смешным фокусам. Все звали Сюя Сашей, и он привык к своему новому имени.
Саша, на лице которого всегда блуждала улыбка дружелюбия, внимательно выслушал сбивчивый рассказ Гали о Ярославе и пообещал поговорить с отцом. Чан-Ху — сорокапятилетний китаец, среднего роста, сухонький, рано поседевший. Он жил в Москве уже третий год и учился в Школе Коминтерна, куда был направлен из Пекина самим Мао-Дзе-Дуном. Чан-Ху был потомственным врачом. Искусством исцеления владели его отец и девяностолетний дед. Дед был знаменит тем, что имел десятилетнего сына от третьей жены. Уже утром следующего дня Саша сообщил Гале, что отец ждет ее приятеля у себя дома после шести вечера. Галя, не ожидавшая такой скорости, немного растерялась, так как еще ничего не сказала Ярославу. Рабочего телефона Ярослава Галя не знала, когда он сегодня придет с работы — тоже. Она просто стала молить Бога, чтобы старшина пришел не позднее 17 часов. Галя даже вышла на улицу, чтобы встретить его на пороге. «Бог все-таки есть», — решила она, когда увидела крепкую фигуру Ярослава. Не давая ему опомниться, Галя перешла в наступление:
— Что ты готов отдать, чтобы он у тебя заработал?
— Богатства пока не накопил, но ничего не пожалею, а что?
— Тогда идем со мной, и воспользуйся счастливым случаем.
Она потянула его за рукав в сторону автобусной остановки.
— Да подожди ты, куда ты меня тащишь? Я голодный, есть хочу, как волк!
Галя крепко держала Ярослава за руку.
— Успеешь. Надо к шести часам успеть на прием к целителю.
Она рассказала, куда и к кому его ведет.
— А что ты меня раньше не предупредила?
— Не успела.
— А сколько это стоит? У меня и денег может не хватить на лечение.
— Сначала он тебя осмотрит, а потом видно будет.
Галя говорила так спокойно и уверенно, как будто ей уже был известен весь ход дальнейших событий.
Чан-Ху встретил Ярослава и провел его в большую комнату с занавешенным окном. Галя осталась ждать возле дома. В комнате воздух был насыщен незнакомыми приятными запахами, на стенах висели какие-то старинные гравюры с изображениями людей, на телах которых были отмечены десятки, если не сотни точек. Минут через сорок Ярослав вышел из подъезда.
— Ну, что? — кинулась к нему Галя.
— Сказал, что попробует мне помочь. Колол меня иголками. Дал какие-то шарики, которые надо держать под языком.
— А сколько это стоит?
— О деньгах ничего не говорил. Просил прийти завтра в это же время. Дома нужно делать массаж спины. А кто мне его будет делать?
— Я буду, пусть он меня только научит и покажет, — выпалила Галя.
— Слушай, тебе что, делать больше нечего, кроме как заниматься инвалидом?
— Перестань говорить глупости. Какой же ты инвалид? Смотри, какой ты сильный. Я так рада, что он будет тебя лечить.
Дни становились длиннее, ночи короче. Снег почти сошел. Пошли дожди. Весна полностью захватила город. Лопались почки, появилась молодая зеленая травка. В воздухе носились запахи подожженной прошлогодней травы и еще чего-то непонятного, но точно весеннего.
Китаец, узнав, что Ярослав — фронтовик, орденоносец и сотрудник уголовного розыска, наотрез отказался брать плату за лечение. «Китай помогает СССР восстанавливать здоровье героев, — патетически заключил он. — Ты должен родить трех сыновей. Тогда я буду считать лечение законченным». Он рассмеялся, довольный быстрым восстановлением Ярослава. После некоторых колебаний Ярослав привел Галю к Чан-Ху. Китаец посмотрел внимательно на ее руки, пощупал пальцы, ладони, запястья.
— Хорошо. Руки чисто мой мылом. Ногти стриги коротко. Жми пальцами резиновые мячики. Поняла?
Он положил почти раздетого Ярослава ничком на широкую высокую скамью, подозвал Галю и начал работать. «Смотри и запоминай», — велел он ей. Через десять минут лицо китайца покрылось потом, который он вытирал висевшим на поясе полотенцем. Спустя две недели Галя, освоившись, разминала спину старшины, как заправский массажист в бане.
Так прошло еще два месяца. Однажды рано утром Ярослав проснулся от необычного ощущения. Как ошпаренный, он вскочил с кровати и снял трусы. Его мужское достоинство, горделиво подняв голову, раскачивалось из стороны в сторону. Он ожил! Он весь наполнился силой! Ярослав взял его в руки и начал мять и гнуть из стороны в сторону. Он сопротивлялся! Неужели это победа?! Через некоторое время Ярослав немного успокоился и снова заснул. Вечером, когда Галя пришла к нему, старшина уже лежал на полу, готовый к процедуре. Обычно она в это время рассказывала ему всякие истории и сплетни, которые слышала днем. Ярослав слушал в пол уха, постепенно погружаясь в приятное сонное состояние. Пальцы Гали все увереннее разминали его мышцы. Особенно ей нравилось тискать его ягодицы, сильные и упругие. Она уже хорошо знала, какие точки следует массировать особенно тщательно. Галя нежно давила на них подушечками пальцев и чувствовала ответную реакцию. Заканчивая массаж, Галя некоторое время держала обе ладони на его пояснице. Ярослав чувствовал тепло ее рук, и в его душе поднималась волна благодарности к этой девчонке. Он вставал, надевал брюки, закутывал поясницу мягкой шалью, и они пили чай с вареньем и печеньем. На этот раз старшина, весь сияющий, повернулся на спину, и Галя увидела торчащий член! «Смотри! Он встал, встал!» — закричала она, обхватив его обеими руками. Это произошло так инстинктивно и естественно, что Ярослав даже не обратил на это внимание. Он приподнялся, схватил Галю за плечи и повалил ее на себя. «Я его чувствую, я чувствую, как в нем пульсирует кровь!» Они катались по полу и визжали, позабыв о том, что дом полон соседей. Наконец, эйфория уступила место отрезвлению. Галя лежала под Ярославом, скрестив ноги у него за спиной. От тяжести его тела ей было хорошо и приятно. Они тяжело дышали. Наконец, старшина скомандовал: «Закрой глаза и отпусти меня». Она безропотно повиновалась. Ярослав натянул брюки, застегнул ремень и сел на табурет. Галя подошла сзади и обняла его за плечи.
— Я так рада за тебя, — произнесла она почти шепотом, наклонившись к его уху. — Чур, я буду первая, которая попробует его в деле… Я это заслужила, разве не так?
Он посадил ее к себе на колени и чувственно поцеловал в губы.
— А ты что, уже женихаешься с ребятами?
— Да нет, просто балуемся. Мне нравится, когда парень прижимается ко мне и целует в губы. И я могу сравнить, у кого это лучше получается, и кто меня хочет больше. Все, больше ничего…
Прошло еще три недели. Чан-Ху сказал, что «благородный муж» может уже проверить себя в общении с женщиной. Лучше, если она будет в курсе его проблемы, так как от ее поведения многое зависит. Во время очередного массажа Галя, впервые в жизни, поддавшись внутреннему порыву, взяла инициативу на себя, и Ярослав, не веря самому себе, почувствовал сначала ее горячий язык, а потом губы… Не прошло и минуты, как «гейзер», наконец, нашел выход и вырвался наружу! Накопившейся энергии было так много, что Галя едва не захлебнулась. Ярослава била мелкая дрожь. Чтобы не закричать, он прикусил губу и так крепко схватил подругу за плечи, что ей стало больно. Несколько минут, а может, им только так показалось, они лежали рядом на полу, тяжело дыша. Первой пришла в себя Галя: «Вставай, ложись на кровать и ни о чем не думай. Не нужно никаких слов, обещаний и прочей ерунды. Я пошла домой, завтра увидимся. Спи». И она тихо закрыла за собой дверь. Ярослав долго не мог заснуть. Он никогда не чувствовал себя так необыкновенно хорошо. Неужели к нему вернулась его прежняя мужская сила? Наверное, так чувствует себя пантера, которой, наконец, удалось вытащить из лапы занозу, мешавшую ей жить. Ему захотелось тут же побежать к китайцу и поделиться радостью. Уже почти одевшись, он бросил взгляд на ходики — было уже слишком поздно.
Это был самый жаркий день московского лета 1977 года: красные столбики термометров взметнулись до тридцати четырех градусов по Цельсию и застыли там до позднего вечера. В десятом часу зной все еще стойко держался над Москвой. Город не раздвигал портьер, но распахнул окна. Впрочем, и это не помогало томящимся от зноя москвичам: форточки напоминали духовки, вместо прохлады и свежести из них струились волны горячего воздуха. Было тихо: ничто не могло нарушить царственной неподвижности и покоя этого дня.
Ветер гулял лишь по взлетной полосе Шереметьево. Крылья самолетов, отправляющихся и прибывающих со всех концов мира в столицу одной шестой части суши, резали плотный горячий воздух. Ветер теребил одежду, ерошил волосы пилотов и пассажиров, портил высокие шиньоны стюардесс и аккуратные укладки иностранных туристок…
По радио сообщили: «Самолет рейсом 1265 «Осло-Москва» задерживается». Самуил Моисеевич минут сорок томился в раскалившемся зале. Его большой полосатый носовой платок, которым он то и дело стирал крупные капли пота с высокого лба, можно было выжимать. Человек был уже не молод — жаркие летние месяцы давались ему нелегко. Слегка дряблые щеки покраснели, нос с горбинкой, доставшийся владельцу явно не по росту, лоснился от пота, около глаз обозначились синие прожилки сосудов. Влажными от пота были и пепельно-седые завитки волос, окаймляющие блестящую лысину. В общем, он был далеко не красавцем: однако всякий, кто встречался с ним, проникался к этому человеку симпатией и расположением. Ведь в его черных, слегка на выкате глазах, окаймленных морщинистыми веками, светился тонкий, проницательный ум и печальная доброта.
Уставшее лицо его оживилось, когда он услышал долгожданное объявление:
Сначала из чрева самолета вышли на свет божий сотрудники посольств и консульств, московских представительств крупных фирм. Несмотря на жару, они были облачены в строгие костюмы и галстуки. Их быстро увез с поля аэродрома заранее ожидавший их микроавтобус. Затем пестрой массой выкатилась веселая многочисленная туристическая группа. Скандинавы (советских граждан на этом борту не оказалось) на затекших ногах спустились по трапу и погрузились в большой вместительный автобус.
Мужчина отошел от окна и сменил «пункт наблюдения», передислоцировавшись поближе к линии таможенного контроля. С человеком, которого он ожидал в этот день в Шереметьево, он не виделся уже год. Знал он его плохо, и черты лица гостя расплылись в его памяти в некий невнятный, смутный и усредненный образ. Встречавший опасался, что они просто не узнают друг друга, и на поиски уйдет много времени. Потому-то встречающий так напряженно и вглядывался в каждое новое лицо, появляющееся по ту сторону таможенного терминала. Среди прибывших, выстроившихся длинной узкой вереницей в зоне погранконтроля, мелькала рыжая голова, невольно привлекающая внимание. Длинные, слегка ниже плеч, волнистые, распущенные волосы были яркого рыжего цвета.
Самуил Моисеевич рассеянно перевел взгляд с «Рыжего» на его спутника: и сразу же узнал в нем своего приятеля! Зрительная память, вопреки тревогам и сомнениям, его не подвела. Когда иностранец заметил встречающего, он приветливо махнул рукой и вместе со своим рыжеголовым приятелем, миновав таможню, быстрым шагом направился к нему.
Визит этих людей в Москву не носил ни официального, ни делового характера. Норвежские океанологи не были крупными учеными с мировым именем: даже в академических кругах не было известно более-менее значимых публикаций или монографий Кнута Скоглунда или Руна Киркебена. Ученые приехали в Москву как туристы-индивидуалы, по крайней мере, такова была их «официальная версия» при получении советских виз. Встречал и опекал иностранных гостей их коллега, сотрудник Института океанологии АН СССР имени академика Ширшова Самуил Бронштейн.
— Самуил! Дружище, как же я рад тебя видеть! — устало, но искренне поприветствовал Скоглунд встречавшего.
— Добро пожаловать в Москву, Кнут, — они крепко пожали друг другу руки.
Самуил украдкой, но с немалым удивлением разглядывал его приятеля. Этого высокого молодого человека в пижонском костюме Самуил видел впервые.
Новый знакомый был красив: его правильное, с холеной белой кожей и нежным девичьим румянцем лицо портил разве что мягкий, несколько безвольный подбородок и капризный, женственный изгиб пухлого рта. Рядом с ним Кнут казался усталым и неприметным. Элегантный светлый костюм помялся в дороге и утратил свой шик. Белая рубашка на жаре быстро потеряла свежесть, узел галстука съехал набок. Коротко стриженные волосы намокли и взъерошились.
— Это тебе, Самуил. В знак моей благодарности! — сказал Кнут на сносном английском и вручил Самуилу небольшой тубус, завернутый в яркую упаковочную бумагу.
— Что ты, Кнут! Это уже лишнее. Спасибо тебе! — Самуил смущенно принял подарок. — А что там?
— Карта Северного моря второй половины XVIII века.
— Не может быть. Это же очень дорогая вещь!
— Пусть это тебя не беспокоит. Все документы на карту внутри тубуса.
Самуил Моисеевич, обуреваемый нахлынувшими чувствами, принялся тискать Скоглунда. Наконец, избавившись от объятий русского, Кнут представил своего спутника:
— Рун Киркебен, наш коллега, мой старый друг, давний ученик и надежный помощник.
— Самуил Бронштейн, — встречавший протянул ему руку. Рун, перехватив черный атташе-кейс из правой руки в левую, ответил вялым рукопожатием и делано улыбнулся одними губами. Его прозрачные травянисто-зеленые глаза рассеянно блуждали по суетливой толпе…
Бронштейн был озадачен: он ожидал встретить одного человека и был не готов к появлению этого экстравагантного персонажа.
— Что ж, еще раз с приездом. В какой гостинице Вы заказали номер?
— Будем жить в «России», рядом с Красной площадью и Кремлем.
— Давайте я провожу вас до стоянки такси?
— Спасибо, не нужно. Нас встречает знакомый из посольства.
— Ну, что ж, тогда будем прощаться. До завтра… Вот мои координаты, — Бронштейн протянул Кнуту сложенный вдвое лист с адресом и телефоном и направился к выходу.
Попрощавшись с Бронштейном, Кнут и Рун не пошли к выходу. Через минуту Рун кому-то заулыбался и помахал рукой. Пружинистой походкой к ним приближался высокий светловолосый человек в сером строгом костюме. Иностранцы обменялись рукопожатиями.
Рун представил Скоглунда встречавшему дипломату.
— А это — мой добрый друг, Кнут Скоглунд.
— Торвальд Йоргенсен, — улыбнувшись, представился дипломат и тут же добавил: Атташе по науке и культуре.
— Рад знакомству, господин атташе.
— Можно просто Торвальд, — предложил дипломат.
Втроем они вышли из здания аэропорта к ожидающей их черной «Volvo» с дипломатическими номерами. На улице Рун поморщился от яркого солнца и водрузил на нос большие солнцезащитные очки. Они проследовали до автомобиля, оживленно беседуя.
Самолет из Осло ждали в Шереметьево не только Бронштейн и Йоргенсен: Скоглунду было оказано гораздо большее внимание, чем это могло показаться на первый взгляд. В небольшом служебном помещении, где размещались пограничники, двое человек в штатском потягивали чай, заботливо предложенный дежурным. Несмотря на «партикулярное платье», профессиональная принадлежность этих лиц не оставляла ни малейших сомнений: это были люди с Лубянки. Оба они были сдержанны, молчаливы. Один из них был уже далеко не молод, но его годы выдавали лишь резкие глубокие морщины около глаз и на высоком выпуклом лбу. Осанка и движения этого поджарого, жилистого человека выдавали силу и энергию, которые, благодаря аскетизму и самодисциплине, остались с ним даже в его возрасте. Второй был значительно моложе, лет тридцати-тридцати пяти. У него были крупный прямой нос, рельефные скулы, жесткие складки по краям губ, высокий лоб и волевой подбородок. Короткая стрижка, офицерская выправка и пронизывающий, цепкий взгляд холодных серых глаз придавали ему сходство с древнеримским центурионом.
Наконец, таможенники аэропорта принесли багаж Скоглунда: компактный серый чемодан. Специалисту по запорным устройствам Оперативно-технического управления КГБ не составило труда справиться с простыми чемоданными замками, но, как выяснилось несколько минут спустя, в чемодане были только свежие сорочки, электробритва, бульварный роман, пузырек снотворного, трусы, носки и носовые платки… Никакого «двойного дна», тайников под подкладкой и ничего, даже отдаленно напоминающего научно-техническую документацию. В кармане крышки чемодана завалялись несколько машинописных листков, вызвавших было интерес чекистов — но не надолго.
Серый чемодан отправился к своему хозяину, а разочарованные чекисты покинули служебное помещение.
Несколько минут спустя Анатолий связался по рации со старшим бригады наружного наблюдения.
–
–
–
«Все ясно, — Анатолий сразу понял, почему багаж Скоглунда оказался пустым, — он прихватил с собой «грузчика». Бронштейну он ничего не сообщил, мы узнаем о нем только сейчас, и багаж досмотреть уже не успеем. Предусмотрительный, черт» — Анатолий был раздосадован. Кроме контрразведчика и специалиста ОТУ, Скоглунда встречали две машины бригады наружного наблюдения. Одна из них была замаскирована под такси: если повезет, ее можно будет подставить норвежцу. Но не повезло и тут.
–
–
–
–
–
Секретно
Экз. № 1
7 Управление КГБ СССР.
Сводка наружного наблюдения за объектом «Гукас».
Все ясно, — досадовал Николай Соболев, просматривая сводку наружного наблюдения, — норвежец оказался гораздо умней, чем нам бы того хотелось.
Подполковник Николай Соболев, старший оперативный уполномоченный 2-го управления КГБ, вел работу по посольству Норвегии в Москве. К изучению Скоглунда были подключены майор Анатолий Барков и подполковник Эдуард Круглов. Утром 14 июля в кабинете Соболева проходило совещание.
— Как будем действовать дальше? — спросил Анатолий, морщась от едкого дыма любимых Соболевым «Столичных».
— Как, как… Будем выполнять план мероприятий, утвержденный руководством Главка. Сейчас главный «забойщик» — «Ихтиандр». Ты, Эдик, отвечаешь за то, чтобы он вывел скандинава на нашего вербовщика. Скоглунд ему должен что-то показать, какие-то бумаги, чертежи. Мы их попробуем пометить, чтобы наверняка знать, где он хранит то, что привез. Главная задача — это понять, что за птица вообще прилетела к нам из Норвегии. Не стоят ли за ним американцы? Может они хотят спровоцировать очередной международный скандал? Если же он умелец-одиночка, то надо его прощупать на предмет возможного сотрудничества. Наши дальнейшие планы будут зависеть от того, удастся ли нам выцыганить у него максимум информации о «Посейдоне», чтобы понять, стоит ли это железо такую кучу денег. Вот ты, Анатолий, можешь себе представить пятьсот тысяч долларов вживую? И чтобы ты с ними сделал, окажись они у тебя?
— Четыреста пятьдесят тысяч я бы тут же отдал на подъем революционного движения в капиталистических странах. Остальные поделил бы среди своих друзей.
Присутствующие одобрительно заулыбались.
— Нет, я серьезно.
— Ну, а если серьезно — давай заниматься делом. Потому что уже пора идти в столовую, иначе нам ничего не достанется.
— Хорошо, продолжим. На «Филина» у меня заведено дело оперативной разработки. Я его пасу и создаю условия для захода в квартиру, если бумаги будут храниться у него дома. Если «Филин» увезет их в посольство…. Тогда — пиши пропало, шансов у нас останется очень мало. Посольство — это все-таки не ювелирный магазин, большой международный скандал может случиться, однако…
— Ты, Анатолий, берешь на себя анализ материалов «наружки», подготовку агента и хаты на Поварской. Каждую пятницу в шестнадцать часов собираемся у меня здесь для подведения итогов и подготовки информации руководству управления. На том и порешили.
История дружбы Самуила Бронштейна и Кнута Скоглунда, столь разных людей, началась почти год назад. 14 июля 1976 года международный симпозиум океанологов свел на Калифорнийском побережье советского профессора и норвежского инженера-конструктора.
Симпозиум собрал представителей нескольких десятков стран. От великих держав, торговые флотилии и боевые армады которых уже не первую сотню лет хозяйничали во владениях Посейдона, до маленьких стран, чьи каботажные суденышки издревле закидывали неводы в соленые прибрежные воды.
Три дня, с 14 по 17 июля, жизнь в «Президент-Отеле» не замирала, и далеко за полночь в огромных окнах здания из стекла и бетона не гас свет. Почтеннейшее сообщество разрывали противоречия между политической конфронтацией и научной солидарностью. Делегации сверхдержав СССР и США обвиняли друг друга во всех возможных грехах, и научные диспуты в таких случаях переходили в политические дебаты. Впрочем, противники в конференц-залах быстро мирились в кулуарах, а глубоко за полночь в номерах гостиницы за «рюмкой чая» становились на время приятелями. Но на утреннем заседании следующего дня все начиналось сначала.
Что, тем не менее, не мешало им выуживать друг у друга новые оригинальные идеи. Контрразведки стран-участниц старались изо всех сил удержать секреты своих ученых от утечки к противнику, но это удавалось далеко не всегда. Есть еще одно немаловажное обстоятельство, которое просто толкало некоторых крупных ученых на раскрытие секретов своим противникам — их огромные амбиции. В научном мире идет жестокая борьба за приоритеты — кто первый запустит в космос самый тяжелый спутник; кто первый создаст бесшумную атомную подводную лодку; кто первый с одного выстрела попадет с расстояния в десять тысяч миль в «бочку с солёными огурцами»; кто первый создаст невидимый для радаров самолет. И почти нет никаких сил, которые могут закрыть рот гению, кричащему на всю планету: «Это сделал Я!». Мировое научное сообщество жило и развивалось по своим органическим законам. Иногда какая-нибудь химическая формула ракетного топлива, написанная нетвердой рукой на ресторанной салфетке и переданная соседу, в одночасье уравнивала соотношение сил НАТО и стран Варшавского договора.
За русскими на Западе закрепилась стойкая репутация народа, склонного к буйному веселью, широким жестам, роскошному угощению и обильным возлияниям. И советская делегация стремилась не разочаровать своих иностранных коллег, еще в Москве позаботившись о стратегическом запасе икры и водки. Последняя с наступлением вечера становилась одним из самых веских аргументов разрешения научных споров: даже вина и коньяки французской делегации не могли стать ей достойным противником. Делегация СССР была немногочисленной: в Сан-Диего приехало всего четверо ученых. Почти все они достаточно свободно владели английским, специального переводчика не потребовалось. Не было в ней и «океанолога в штатском» — контрразведчику было бы почти невозможно «затеряться» в столь небольшой группе. Комитету государственной безопасности на этот раз пришлось положиться на бдительность и патриотизм советских ученых.
Итак, нашим соотечественником пришлось действовать «по-суворовски»: брать не числом, а умением. Что ж — они оказались на высоте и в залах заседаний, и в кулуарах, и в номерах. Заместитель директора научно-исследовательского института Океанологии Александр Беляев и Алексей Кошелев, новая восходящая звезда, активно участвовали в возлияниях, радушно подливали в бокалы своих коллег из-за бугра.
Только лишь один представитель делегации был вынужденным трезвенником — сотрудник НИИ Океанологии профессор Бронштейн. Почтенный возраст и застарелая язва мешали Самуилу Моисеевичу участвовать на равных в подобных застольях. Однако, даже несмотря на слабое здоровье, Самуил играл важную роль в делегации: он был назначен ответственным хранителем стратегического запаса водки. Но, как ни странно, именно этого спокойного и добродушного человека, даже далеко за полночь оставшегося трезвым, выбрал себе в собеседники Кнут Скоглунд.
Каждый из постояльцев «Президент-Отеля» чувствовал свою значимость в мире науки. Участие в научных собраниях такого ранга было очень престижным и говорило о признании достижений ученого международной научной общественностью. А выступление на пленарном заседании с докладом выводило ученого в ранг научной звезды. Но, как заметил Бронштейн, Кнут Скоглунд был явным исключением из этого правила. На докладах и круглых столах норвежец был невнимателен, безучастен и откровенно скучал.
В отеле на одном этаже с москвичами поселили представителей скандинавских стран. Так случилось, что норвежский ученый Скоглунд проживал напротив Самуила Моисеевича.
На банкете в честь открытия симпозиума Скоглунд был задумчив и немногословен. Он осторожно разглядывал советских ученых, как будто выбирая одного из них. Через два дня, когда Бронштейн, по своему обыкновению, рано отправился в свой номер, он с удивлением обнаружил, что сосед поднялся вместе с ним. У двери номера Скоглунд прямо и недвусмысленно напросился в гости. Бронштейн не смог ему отказать — пожалеть об этом ему придется не один раз за эту короткую летнюю южную ночь.
— Я хочу выразить Вам свое восхищение, Самуил, — Скоглунд был из породы людей, которых даже легкое опьянение делает сентиментальными. Стрелки часов подползали к первому часу ночи: время летело быстро, и Бронштейн уже открывал вторую бутылку «Лимонной».
— Мы знакомы всего несколько часов, когда я смог успеть заслужить ваше доброе отношение?
— На круглом столе, во время обсуждения доклада «Влияние подводных судов на экологию океанских глубин». Вы дали достойный отпор англичанам с их обвинениями.
— Кстати, это были американцы: речь шла о Кубе. Но спасибо за поддержку, она особенно приятна там, где ее не ждут.
— А насколько голословны их обвинения?
— Уверен, что на сто процентов, — Бронштейн насторожился, — но никакой более исчерпывающей информации предоставить не могу, хотя бы потому, что таковой не владею. Я не занимаюсь техногенными объектами, моя епархия — течения. Влияние глубинных течений на температуру поверхностных слоев океанов.
— Я понимаю. Что ж, если разделить вашу стопроцентную уверенность, приходишь к убеждению, что руководство НАТО — неисправимые перестраховщики. Я как раз в курсе, какие средства вкладываются в охрану наших территориальных вод от ваших подводных лодок.
— Руководство НАТО можно понять: после Берлинского и Карибского кризисов люди стали бояться внезапного начала войны между Востоком и Западом, — Бронштейн делал долгие паузы, стараясь дать возможность гостю высказать, что у него на душе. Откровенность соседа могла быть пустой пьяной болтовней, но могла быть и провокацией.
— Могу вам твердо сказать одно — Советский Союз не хочет войны и мы не собираемся ни на кого нападать.
— Наши политики думают иначе… Больше всего они боятся ваших атомных подводных лодок и поэтому тратят огромные средства на создание систем защиты от них.
Бронштейн невольно внутренне напрягся. Скоглунд сказал «они боятся», а не «мы боимся», то есть он себя уже отделил от своих соотечественников. Скандинав явно направлял беседу в какое-то нужное ему русло.
— По секрету могу вам сказать, что в этом деле мы здорово в последнее время преуспели.
Язык норвежца начал заплетаться, однако фразы были логичны и до конца продуманны. Он явно готовился к этому разговору заранее.
— Давайте подышим свежим воздухом, — предложил Бронштейн. Он встал с кресла и открыл дверь балкона. Прихватив бутылку и свой бокал, норвежец последовал за ним.
— Самуил, вы у меня вызываете большое доверие. У меня есть куда более веская причина поговорить с вами, нежели убить свое и ваше время. Я — один из разработчиков системы противолодочной защиты «Посейдон». Вы о ней что-нибудь слышали?
— К сожалению, нет. Вы уверены, что вы можете со мной о ней говорить?
Кнут внимательно посмотрел мгновенно протрезвевшими глазами на Бронштейна и твердо произнес:
— Я так решил… Эта система почти абсолютно аналогична английскому «Крабу», принятому на вооружение НАТО. Как вы думаете, в Москве кто-нибудь из военных может проявить интерес к ней?
Бронштейн сосредоточенно молчал: такой поворот событий насторожил его. «О, боже мой. Провокация, это, несомненно, провокация… Американцы вели себя особенно агрессивно, видимо, их эскапада на круглом столе была лишь прелюдией. «Советский шпионаж на научном симпозиуме» — хороший заголовок для газетных статей и телевизионных передач, в разгар холодной войны. Как же его поскорее выставить? А вдруг он это всерьез?»
— Скоглунд! Я, конечно, патриот своей страны, но… Дорогой Кнут, ты, наверное, переживаешь какой-то тяжелый кризис, еще и устал с дороги, да и перебрали мы с тобой. — Бронштейн придвинулся ближе к Скоглунду и отставил бокалы с водкой в сторону.
Минуту они стояли, оглядывая залитую ярким лунным светом прибрежную полосу океана, живописный вид на которую открывался с балкона «Президент-Отеля».
Мозг Бронштейна, как раскаленной иглой, пронзила дерзкая мысль: вдруг он действительно готов продать проект? Система, над которой ломают в Москве и Ленинграде головы три крупнейших оборонных научных центра и еще десяток институтов, сама идет в руки — и пройдет мимо из-за нерешительности какого-то завлаба. И как назло, не с кем посоветоваться.
— Это — не минутный порыв — продолжал говорить Скоглунд — Это решение пришло ко мне полгода назад, когда техническая комиссия НАТО незаслуженно отклонила моего «Посейдона»: у меня было время на сомнения и раздумья. Я не знаю, буду ли я жалеть, сделав это. Но уверен, что буду жалеть, если не сделаю, ведь у меня нет другого выхода! Послушай… ты должен меня выслушать, Самуил…
Каждый из нас в этой жизни обречен в чем-то добиться успеха. Один прекрасно вырезает снежинки из бумажных салфеток. Другой выводит новый сорт орхидей. Третий открывает новые галактики. Кнут Скоглунд не принадлежал ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим.
Природа наделила его внешней привлекательностью щедро, но не избыточно: ровно настолько, чтобы Кнут нравился женщинам, но при этом и на мужчин производил достаточно благоприятное впечатление. Создатель подарил ему талант. Несколько минут Он размышлял, какими бы способностями его наделить: «искусство… литература…. Нет, все это расшатывает нервы и приводит в дурные компании. Пусть лучше станет ученым!».
В 18 лет он отправился совершенствовать образование в Университет Осло, избрав океанологию и физику. По своему обыкновению, Кнут с первого семестра начал делать быстрые успехи. Декан факультета, на котором учился Скоглунд, быстро заметил и оценил яркий талант. Старый профессор легко убедил Кнута, что в эпоху противостояния сверхдержав победителя определит не количество солдат и талант генералов, а развитие нанотехнологий на базе фундаментальных наук. Что ученые становятся — да уже и стали — главными людьми в обществе, солью земли. Что грех зарывать, вернее, топить в соленой воде фьордов талант ученого, который принесет ему денег больше, чем семейный рыболовецкий бизнес. И эти доходы будут поданы в блестящей оболочке социального престижа: он будет не какой-нибудь мелкий буржуа, а жрец науки…. Вернувшись домой на рождественские каникулы, Кнут воспроизвел перед отцом речь Учителя. На стареющего Кристиана выступление произвело нужное впечатление. А вот имя «великого ученого» так украсит семейную историю! Ради этого он готов был оплачивать дальнейшее обучение сына. Тем более, что артель работает, как хорошо отлаженный механизм, с которым справится и толковый управляющий.
Дальнейшие годы Кнут, по своему обыкновению, никого не огорчал, но и не удивлял. Он выпустил монографию, встреченную благосклонно, но фурора не произведшую.
Занимался преподавательской деятельностью — без провалов, но и без высоких взлетов. К тридцати годам окончательно оформилась отличительная черта Кнута: он всегда добивался своего, хотя на это у него уходило иногда слишком много времени.
В его рабочем кабинете на столе в рамочке под стеклом красовался портрет Авраама Линкольна и его знаменитое высказывание: «Я иду очень медленно, но зато никогда не двигаюсь назад». По окончании университета Кнут Скоглунд корпел над второй монографией, успешно защитил диссертацию, и его имя стало известно в университетских кругах.
Его будущая жена Гедда Хельсинг была одной из популярных студенток университета. Правда, известность она приобрела в студенческих клубах и на вечеринках. Гедда была дочерью состоятельных людей. Она подрабатывала как модель в одном из ведущих агентств. Все гонорары отдавала в фонд радикальной феминистской организации, на митингах которой стояла в первых рядах… Гедда Хельсинг была самой общительной, веселой и жизнерадостной студенткой в университете. Стоя за кафедрой, молодой преподаватель не мог отвести глаз от яркой и пышущей здоровьем платиновой блондинки. Иногда их глаза встречались: ее взгляд светло-голубых глаз, лучащийся из-под длинной челки, ослеплял Кнута. Эта хрупкая, удивительно грациозная девушка несколько месяцев демонстрировала к нему снисходительно-презрительное отношение, но однажды, под Рождество…
В тот промозглый и холодный вечер Кнут наслаждался бренди в приятном обществе самого себя. Рождественская неделя шла к концу, и все уже устали от шумных карнавалов, чинных семейных праздников и безалаберных пирушек. Стук в дверь не обрадовал Скоглунда: ему необходимо было закончить статью. Только он выкроил для этого время, привел себя в почти рабочие состояние, кого-то принесла нелегкая… На пороге стояла Гедда.
— Гер Скоглунд, у меня для вас рождественский подарок, — войдя, она бросила дорогое норковое манто на стул с такой небрежностью, будто это были лохмотья, выброшенные старьевщиком. Не дослушав его дежурных приветствий, Гедда с шокирующей легкостью объяснила цель своего визита:
— Я пришла, чтобы переспать с тобой. Если ты не против, конечно, — произнесла она, оценивающе рассматривая его жилище. Кнут ошарашенно молчал. Гедда подошла к нему и положила руки ему на бедра.
— Когда Вы, герр профессор, читаете лекцию, а сами раздеваете меня глазами, я… я вся становлюсь мокрая. Вот и сейчас, чувствуешь? — Она осторожно взяла его руку и мягко прижала к низу своего живота.
Какая-то неведомая сила оторвала Кнута от пола, и он медленно поплыл вверх, к потолку, совершенно не чувствуя веса своего тела. Пространство вокруг него вдруг сузилось и превратилось в огромные, невероятно красивые глаза Гедды, в которые здесь и сейчас он тихо вплывал…
Гедда и Кнут стали мужем и женой через четыре с половиной месяца. Несколько лет они жили в кредит блестящего будущего Скоглунда. Жили весело. Кнуту и Гедде повезло: их молодость выпала на шестидесятые, пронесшиеся по Европе стремительным и шумным карнавалом. Казалось, в едком дыму марихуаны, под звуки рок-н-ролла весь мир был перевернут с ног на голову. Успехи, регалии власти и банковские счета на миг потеряли значение. А растрепанные, одетые в живописные лохмотья, увешанные варварскими бусами одержимые мечтатели и беззаботные бродяги вдруг стали властителями умов и сердец. Достаточно было быть молодым, безумным, любящим и любимым, чтобы чувствовать себя властелином мира. Кнут и Гедда были молоды, влюблены и обладали самым ценным в те годы капиталом — будущим. Они жили отчаянно и стремительно: предавались любви между рок-концертами и левацкими собраниями, переходившими в веселые пирушки. Время на работу отводилось по остаточному принципу.
Неожиданно, в 68–69 году закончился этот самый долгий в истории Европы праздник. Они с удивлением обнаружили, что все надежды их поколения рассыпались, как карточные домики. Что старые друзья превратились из странников в бродяг, из бунтарей — в люмпенов, из пророков — в опустившихся наркоманов. Либо стали преуспевающими предпринимателями и «белыми воротничками». Что прежние радости и развлечения наводят скуку, а новые стоят немалых денег. Когда дым рассеялся и музыка смолкла, они обнаружили мир, разделенный по прежним социальным нишам: нужно было поспешить занять ту, что получше. Впервые за очень много лет на столике Гедды снова появились глянцевые журналы, знаменуя приход эпохи яппи и в их маленький мир.
Гедда оставила работу, решив, что это повредит имиджу Кнута в респектабельных кругах, в которые она, оставив левацки-феминистские убеждения, была намерена непременно прорваться. Из имиджевых соображений Гедда настаивала, чтобы Скоглунд каждые пару-тройку лет менял автомобиль. Ей хотелось, чтобы личный автомобиль появился и у нее: так утомительно ждать, пока муж выкроит время отвезти ее за покупками. Она любила путешествовать, но романтика автостопа ее больше не волновала, отныне Гедда предпочитала бизнес-класс. Экзотические страны с их альтернативными учениями тоже больше не манили: госпожа Скоглунд мечтала о юге Франции или Италии. Кроме того, Гедда задалась целью непременно посетить Каннский фестиваль и Венскую оперу и завести в своем шкафу те платья «от кутюр», которые некогда демонстрировала на подиуме. Деревянные бусы и бисерные браслеты пылились в дальних ящиках, но на золото и бриллианты денег еще не было. Сначала Скоглунду льстило, что он кажется своей любимой человеком, способным реализовать самые смелые мечты и желания. Очень быстро гордость уступила место страху: не обеспечить Гедде желаемый образ жизни означало потерять ее. А своей жизни без Гедды Кнут больше не представлял. Эта женщина привносила в его жизнь стиль, игру, праздник, которые Кнут так любил, но не умел создавать сам из-за пассивной созерцательности, присущей его натуре.
Харизма и большие надежды, увы, не могут служить приемлемым банковским покрытием. Выплаты по процентам съедали львиную долю преподавательского жалования, академическая карьера Скоглунда уже давно не подавала признаков жизни. Кнут трезво оценил свои возможности — глубокого и оригинального теоретика из него не выйдет: «Я эмпирик, практик, академические круги — не моя среда. Я умею воплощать теории, делать их работающими, придавать им жизнь». С этой мыслью он оставил преподавание, приняв предложение крупной фирмы, выполняющей заказы министерства обороны Норвегии. «И главное — это даст мне средства, с которыми я смогу удержать Гедду, дать ей достойную жизнь…».
Работа в фирме «Нереида» позволила супругам Скоглундам удачно вписаться в новую эпоху. В начале семидесятых супруги приобрели дом в одном из лучших пригородов Осло. Удалось завести приличный счет в банке и даже пару раз съездить на Ривьеру. Кнут Скоглунд быстро стал ведущим инженером-конструктором, которому доверили работу над сонарной электронной системой защиты западного побережья, особенно фиордов, от захода советских атомных подводных лодок. Проект предназначался для НАТО: это значит, его автор становится фигурой международного масштаба.
Подзабытое пророчество его декана начало, вроде бы, сбываться.
Кнут Скоглунд с головой погрузился в работу над своим «Посейдоном»: «Подготовка проекта потребует нескольких лет: но дело того стоит». Скоглунд рассчитывал на крупное финансовое вознаграждение, которое позволит не только расплатиться за дом. Он уже видел себя директором собственной аналогичной фирмы, работающей на правительство. Гедда (и ее кредиторы) согласились терпеть и ждать. Они даже решили повременить с заведением детей. Cогласие Гедды досталось Кнуту очень тяжело. Жена хотела ребенка, она мечтала о малыше, которого будет кормить своей грудью. Походы на вечеринки и к друзьям-одногодкам, у которых дети уже кто еще ползал, а кто и уже бегал на своих двоих, заканчивались истерикой. Родители Гедды добавляли перца. Они тоже уже давно мечтали о том времени, когда кто-то будет называть их дедом и бабушкой. Скоглунд был в центре всеобщего внимания — от него ждали Чуда.
Он его совершил: создал «Посейдона» за пять лет. Это было трудное, но прекрасное время. Он был еще молод, любил свое дело и предвкушал грядущий успех: «ожидание счастья лучше самого счастья»… Жена в него верила и им гордилась. Коллеги смотрели на него с завистью и восхищением. Один из участников аналогичного английского проекта, Невил Гарднер, давно набивался к нему в друзья, частенько бывал на фирме Кнута. По-союзнически интересовался успехами норвежцев.
Но настал день, когда работа, наконец, была завершена.
После успешных испытаний Министерство обороны Норвегии приняло систему «Посейдон». В специальном послании в адрес руководства фирмы, особо были отмечены заслуги автора проекта. Проект направили в штаб — квартиру НАТО в Брюсселе. Ни разу с момента завершения работы и до конца сравнительных испытаний Кнут не услышал ни одной осторожной или пессимистической оценки. Он не сомневался в успехе своего детища. Осталось преодолеть последний рубеж до заветной цели — сравнительные испытания «Посейдона» и английского «Краба».
Результат испытаний поразил его, как гром среди ясного неба. НАТО приняло решение в пользу системы, предложенной англичанами…
Его юношеский кризис конца шестидесятых был ничто перед этой катастрофой. Что гибель идеалов перед крахом реальности? Планы рухнули, как небоскреб, построенный на песчаной отмели. И, что самое страшное, он больше не мог утешаться тем, что «все еще впереди». Во время работы над «Посейдоном» к нему незаметно подкрался сорок пятый год: карьерный провал совпал с самым тяжелым возрастным кризисом. А хрупкая, моложавая от природы Гедда в свои тридцать пять по-прежнему казалась почти что подростком… Она не упрекала его, не пилила, но от ее дежурных слов утешения становилось еще хуже, чем от любой истерики.
Тот знаковый, кульминационный день облагодетельствовал Осло дивной, сказочной погодой. Медленно кружили нежные, легкие снежинки — как на рождественских открытках или иллюстрациях к сказкам Андерсена. В пригороде царила тишина, а в окнах домов уже мерцали разноцветными огнями елки. Гирляндами и розетками из сосны и остролиста соседи уже украсили двери или козырьки над крыльцом. Завтра — сочельник. С раннего утра Гедда с удовольствием отправилась за рождественскими покупками. Она любила Рождество, эту прекрасную возможность снова побыть балованной дочкой, любимицей большой и богатой семьи. Кнут остался один. Глядя в окно, он думал о Гедде, (которая «теперь его бросит, и правильно сделает»), о «Посейдоне» («Неужели он действительно хуже английского? Нужно было не скупиться и ставить ЭВМ третьего поколения…»), о своем отце («Надеюсь, он не присматривает за мной с неба. Не сомневаюсь в том, что никакого неба нет!»). Из одного из ящиков стола он достал растрепанную папку с фотографиями и вырезками из журналов… Вот разворот норвежского «Космополитена»: платиновая блондинка в каком-то целлофановом платье. Длинные, прямые как карандаши ноги с худоватыми коленками обтянуты колготками цвета «электрик»: тогда, в шестьдесят четвертом, Гедда была лицом «Курреж» в Норвегии. Черно-белая фотография, сделанная любительским «Kodak’ом»: 66 год, когда Кнут и Гедда выбрались в Вудсток. Худого, но мускулистого юношу в рваных джинсах обнимает высокая девушка-топлес. На Гедде — только короткие шорты и узкий бисерный шнурок, которым перехвачены ее длинные серебряные волосы. Маленькие острые груди вызывающее смотрят в объектив, в длинных пальцах — косячок… За час легкие хлопья укрыли землю белоснежной периной. «Или саваном», — подумал Скоглунд. Смеркалось. К вечеру небо очистилось, показав алмазную россыпь звезд, с которой перемигивался искрящийся в свете фонарей снег. Гедда не возвращалась: Кнут был уверен, что она не придет больше никогда, исчезнув из его жизни так же внезапно, как появилась на Рождество, пятнадцать лет назад.
Голый пьяный мужчина стоит на холодном кафельном полу просторной ванной и разглядывает себя в высокое зеркало… Впалая грудь. На когда-то поджаром, мускулистом животе обозначилась дряблая жировая складка. В одежде, а тем более в дорогих костюмах, выбранных Геддой, он выглядел молодым, поджарым, спортивным. Но от зеркала в ванной и от жены в постели не скроешь беспощадных примет возраста. В слуховое окошко под самым потолком (ванная находилась в мансарде) заглядывал тонкий серп новорожденной луны: ее лучи разбивались о бутылку прозрачного белого рома, предназначенную для рождественского пунша. На стеклянном столике, среди баночек с омолаживающими чудо-кремами и гелями для бритья, рассыпаны разноцветные таблетки. Мужчина плачет, сгребая их в горсть: реланиум, выписанный модным психотерапевтом, к которому его отвела жена после провала «Посейдона». Люминал, что принимает страдающая бессонницей домохозяйка — Гедда. Калипсол, амфитамины и марка с улыбающейся рожицей — три дня назад Скоглунд достал это, подняв старые связи бурной молодости…. На столе — черный фломастер и чистый листок бумаги: он так и не смог написать для нее ни слова… Кнут глотает горсть таблеток, запивая ромом. Потом кладет под язык марку ЛСД. Опускается на пол, уронив пустой бокал. Ничего не происходит: плача уже навзрыд, самоубийца смотрит на серпик луны в слуховом окошке. Режет руку осколками разбившегося бокала, чтобы хоть как-то притупить звериный страх перед близящейся смертью.
Серп луны задрожал, ее очертания начали растекаться. Слуховое окошко начало стремительно увеличиваться, затягивая Скоглунда, как черная дыра. Вылетев в окно, Скоглунд оказался в темно-синем небе, подсвеченным холодным светом звезд. Среди них покачивался планктон, стремительно проплывали косяки селедки, трески и еще каких-то мелких рыбешек, их серебристо-перламутровые бока изысканно переливались. Луна маячила впереди, время от времени превращаясь в капюшон огромной синей медузы. Кнут отправился в погоню за медузой-луной, когда догнал, она превратилась в стальной локатор, в центре которого клубилась черная воронка. Кнута начало затягивать в эту воронку: ему стало очень страшно, он пытался было сопротивляться, но сила притяжения была очень велика. Затянув его, воронка оказалась белым снежным смерчем, который вскоре сменился серебряным коридором. Скоглунд летел по нему под ослепительный звон. На минуту полет прекратился, он вернулся на пол своей ванной: над ним склонилась Гедда, хлеставшая его по щекам. Видение пропало через долю секунды, он вернулся в серебряный коридор и продолжил полет…
Как бы женщина не опаздывала, она всегда является вовремя. Приди Гедда Скоглунд на пару часов пораньше, и ее муж не решился бы на этот психоделический опыт. Появись она хотя бы на полчаса позже, Кнут из этого «trip’а» уже не вернулся бы. Рождество и новый год Скоглунд встретил в бреду на больничной койке, утром первого января пришел в сознание, а к концу рождественских каникул окончательно выздоровел. Гедда привезла Кнута домой на его Фольксвагене. Дорожку к крыльцу припорошил свежий, чистый снег, ослепительно сверкавший под зимним солнцем и весело скрипевший под ногами. Однако хвойная гирлянда, украшавшая дверь, начала осыпаться, яркие ленты обтрепались и выцвели…
В напряженном молчании супруги вошли в дом. Кнут был все еще слаб, поездка вымотала его. Пока Гедда бережно вешала свою песцовую шубку на плечики, он бросил куртку на первый попавшийся стул и рухнул на диван в гостиной. Кружилась голова.
— Боже, какой ты бледный. Совсем плохо? Бренди или кофе? — захлопотала над ним жена.
— Кофе. Бренди. Ничего не нужно. Зачем ты это сделала? — Скоглунд сел, откинувшись на подушки.
— Ах, это… Прости меня, Кнут. Я уже собиралась ехать домой, купив все, что нужно, и тут столкнулась с Гудрид в отделе парфюмерии. Помнишь ту рыжую художницу, которая была моей любимой подружкой? Потом она уехала то ли в Гоа, то ли в Христианию, села на героин и сошла там с ума… Так вот, оказывается, она вылечилась, успела выйти замуж, у нее трое с половиной детей…
— Сколько-сколько?
— Она на пятом месяце четвертым ребенком. Короче, как только я увидела ее живой, здоровой, в своем уме и даже растолстевшей, я отдала покупки посыльному, и мы завернули в ближайшее кафе: десять лет ведь не виделись! Выпили и заболтались. Когда я позвонила домой, ты уже не брал трубку…
— Я не об этом. Зачем ты вернулась?
— Что? — голубые глаза Гедды превратились в ледышки, сверкающие в узких щелочках, — Это ведь и мой дом, Скоглунд. Помни об этом, если решил меня бросить.
— Я? Тебя? Бросить? Гедда, Гедда…
— Кнут, Кнут…. Вот ты о чем. М-да, если меня вдруг собьет машина на улице, я сгнию в безымянной могиле, как бродяжка. Потому что мой муж-пессимист и не подумает подать в розыск и обзвонить морги. И всю оставшуюся жизнь он будет уверен, что я сбежала с любовником: нет повести печальнее на свете! Скоглунд, я сидела в кофейне с Гудрид! Завтра она придет на обед, если ты не против. Она так меня поддержала, когда ты был в клинике. Представляешь, она замужем за пастором и толстая, как бочонок — наша инфернальная Гудрид! Кнут, да пойми же, наконец, в моей жизни нет и не будет другого мужчины, Кнут.
— Гедда, зачем….Почему ты не провела с Гудрид еще часок? Зачем ты вызвала «скорую», зачем…
— Затем, что я тебя люблю. Да даже если бы я тебя не любила, если бы я тебя в первый раз видела — как я могла дать человеку подохнуть на полу, рядом с унитазом?
— Если бы любила, дала бы мне подохнуть на полу. Если ты меня любишь, нет нужды изображать добрую самаритянку. Не нужно мне дежурное милосердие из поучительных викторианских книжек. Любишь? А сколько ты еще собираешь меня любить? Месяц? Полгода? Неужели год? Через сколько времени ты бросишь меня и заставишь пережить этот ад сначала? Я не могу жить без тебя, Гедда, а ты не сможешь жить со мной. Ну, признайся же себе честно: сколько еще ты сможешь любить такого жалкого неудачника? Скажи, я должен подготовиться, — голос Скоглунда сорвался на крик.
— Мы переплатили, — произнесла Гедда с ироничной улыбкой, — пойду, налью нам по бокалу бренди.
— Что-что? Кому переплатили?
— Доктору Сигурдсену. Его репутация явно завышена: «Сколько ты сможешь любить такого жалкого неудачника?» — и это после пяти сеансов, за 800 крон каждый.
— Гедда. Сам Фрейд не вернет мне двадцати пяти лет жизни. Четверти века, ушедших на занятия не своим делом, к которому я не имею ни настоящих способностей, ни глубокого интереса. Я бездарь, Гедда! Пять лет я не разгибался над этим проклятым «Посейдоном». И максимум, на что я оказался способен — это несостоятельный, провальный проект. Даже тупица Гарднер смог сделать лучший.
— Тупица Гарднер, милый, использовал в своем проекте все, что у тебя плохо лежало. Только поэтому «Краб» показал себя не хуже «Посейдона» на боевых испытаниях.
— Тогда почему же они… Гедда, откуда ты можешь это знать? Результаты испытаний строго засекречены. Даже в нашей компании этой информацией владеет только высшее руководство и то из неформальных источников.
— Из тех же неформальных источников. Не забывай, что и у высшего руководства, и у генералитета есть жены и любовницы, с которыми они подчас забывают про гриф «секретно». А мы общаемся друг с другом, порой наплевав на этот секретный гриф. Так вот, пока ты развлекался пьянством, психоанализом и психоделическим суицидом, я наводила справки по своим каналам…
— И много выведала? — Скоглунд был потрясен осведомленностью жены. — Почему они выбрали англичан?
— Паркетные генералы, штабные крысы, — произнесла Гедда тоном жены какого-нибудь старого колониального полковника, — и их интриги. К сожалению, там, где пахнет большими деньгами, победителя определить не так просто, как в школьном матче по теннису. Впрочем, ты сам же мне об этом и рассказывал. Твой проект показал себя не хуже, отнюдь не хуже. «Пойседон» лучше определяет цели, зато английский дешевле в эксплуатации, что при натовских объемах финансирования совсем не принципиально. Однако, англичане подключили своего министра обороны и даже премьер-министра, с помощью которых и задвинули «Посейдон». Так что не прибедняйся, не говори мне больше про свою бесталанность.
— Да, представитель Норвегии в штабе НАТО получил за это хорошую головомойку от начальника нашего генштаба. Помню, как он тогда напился. — Скоглунд почти физически почувствовал, как шкала его самооценки стремительно поползла вверх, — но ты не говорила об этом раньше.
— Все разговоры о «Посейдоне» заканчивались твоими пьяными истериками.
— О-кей. Но что это теперь меняет? Английский проект принят. Представляешь, этот везунчик позвонил из Портленда и пригласил меня с тобой отдохнуть недельку-другую на его вилле. Говорил со мной таким тоном, как будто извинялся, что родился «с серебряной ложной во рту». Гарднер получил деньги, а я остался «с носом» и со своим талантом. Что мне с ним делать? Поместить в дубовую рамочку и повесить в кабинете?
— Продай проект русским, — спокойно сказала она, как будто разговор шел о подержанном автомобиле.
— Что-что?
— Продай «Посейдон» русским, — невозмутимо повторила Гедда, — Кроме НАТО, есть еще Варшавский блок, ты не забыл? У них-то еще нет ничего подобного.
— Это тебе тоже полковничиха рассказала?
— Неважно. Как сказала Маргарет Тетчер, «паритет — основа мира». Я думаю, за вклад в дело мира трехсот тысяч баксов нам хватит?
— Но ведь меня могут посадить за шпионаж!
— Ну, буду тебя ждать, как Сольвейг, мой Пер Гюнт. Только ты же ведь мальчик смышленый — все сделаешь так, чтобы мы получили деньги, а не романтику. Это наш с тобой последний шанс, милый. Она сделала ударение на слове «наш». Через два — три года все это устареет и не будет стоить ломаного гроша.
— И ты не будешь считать меня предателем?
— Нет. Это тебя надули твои союзники по НАТО! Это тебя предали! Это они нас с тобой предали! А сколько раз ты, не дождавшись, пока я кончу, ты, не доласкав меня, срывался из спальни к своему чертову компьютеру? Потому, что ты все время опаздывал с подготовкой месячных и квартальных отчетов! И мне пришлось при живом, здоровом муже купить себе вибратор. Ты вложил в «Посейдона» интеллект, знания, силы, время! Его у тебя не хотят покупать одни, тогда продай его другим. И неважно, что они русские, китайцы, или эскимосы. Нильса Бора почитают как великого ученого и на Западе, и в России. А ведь он, как теперь стало известно, консультировал русских ученых по атомной бомбе. Правда, бесплатно. Но тогда и времена были другие.
— И как ты себе это представляешь? Дать объявление: «продается система сонарной противолодочной защиты. Цены снижены! Расчет наличный, деньги — вперед». Или пойти на прием в советское посольство, за которым ведется наблюдение 24 часа в сутки? Боюсь, что это будет несколько труднее, чем сплавить подержанный «Buick».
— Вообще-то, ты можешь подойти с этим предложением к любому русскому туристу на улице и оставить свою визитку. Каждую более-менее крупную делегацию советских граждан сопровождает их фэбээровец. Можешь не сомневаться, что с тобой свяжутся раньше, чем через двадцать четыре часа. Но я придумала вариант надежнее и безопаснее…
— Да ты не теряла времени! Но, честно говоря, я своим ушам не верю…
— Глупец. Зануда-меланхолик. Слушай дальше: ты же сам добивался поездки на симпозиум океанологов в Сан-Диего. Без русской делегации он еще ни разу ни проходил. А добиться направления на симпозиум в этом году тебе будет легко. Руководство фирмы попытается подсластить пилюлю и выполнит парочку-другую твоих маленьких просьб… Там ты сможешь потереться носами с русскими, которые тоже занимаются этими дурацкими сонарами.
— Я готов ознакомить ваших специалистов с основными характеристиками моей системы. Если это их заинтересует, я готов предложить им документацию и результаты боевых испытаний, — Скоглунд нервно курил, облокотившись на прохладный парапет балкона.
Занимался рассвет: вот-вот свежевымытое солнце вынырнет из океана, а экзотические птицы уже заливались хором странных, незнакомых голосов.
Бронштейн молча слушал. Хмель быстро выветрился из головы Самуила Моисеевича. Да и выпил он совсем чуть-чуть: возраст и старая язва желудка надежно охраняли его от излишеств. «Нет, на подставу Кнут не похож» — решил Бронштейн. Он даже проникся сочувствием и симпатией к этому «молодому человеку». По возрасту Скоглунд и Бронштейн были почти ровесниками, но разница в их «психологическом возрасте» составляла целое поколение. Скоглунд был из породы вечных мальчишек, а Бронштейна уже в детстве называли «старичком».
Самуил, еще раз посетовав на отсутствие сотрудника КГБ, решил действовать на свой страх и риск.
— Что ж, Кнут. Я постараюсь тебе помочь. Моя работа никогда не была связана с обороной, и выходов на военных и КГБ у меня нет. Не обижайся, если у меня ничего не получится, но я сделаю все, что в моих силах.
Через два дня симпозиум закрылся, и делегации разъехались по домам. У русских водки и икры хватило только-только. Перед разъездом делегаций Самуил и Кнут обменялись координатами: они договорились, что, если в Москве найдутся покупатели, Бронштейн позвонит Кнуту и пригласит его в гости. Это будет означать, что Кнут может брать билет и везти в Москву основную документацию.
Международный симпозиум закончился, и его участники вернулись к своим исследованиям. Особенно был рад вернуться в свою лабораторию к размеренной, уединенной жизни Самуил Моисеевич, не привыкший к столь насыщенному общению и бурным событиям. Круг его общения, в основном, составляли коллеги-ученые, но даже среди них он слыл замкнутым нелюдимом, хоть и добряком. Один из честолюбивых коллег, жаждущих попасть на симпозиум в Сан-Диего, глядя на Бронштейна, вспоминал старую французскую поговорку: «Милосердный боженька дает штаны тем, у кого нет задницы». Профессор Бронштейн уже 15 лет занимался исследованием влияния глубинных течений океанов на температуру поверхностных слоев. Докторская диссертация давно была подготовлена к защите, но на организацию самой процедуры у Бронштейна хронически не хватало времени. В свои пятьдесят он занимал более чем скромную должность завлаба, однако даже руководство маленьким коллективом лаборатории он считал слишком хлопотным занятием. Только лишь время, проведенное в командировках на исследовательских судах и за обработкой результатов опытов, он не считал потерянным. Он был прежде всего ученым, истинным ученым: карьера и регалии его мало интересовали. 19 июля, ровно в 9 часов утра, Бронштейн вошел в свою лабораторию. Он уже был готов к тому, что сегодняшним днем придется пожертвовать. Кто бы сомневался, что человеческое любопытство куда сильнее научной любознательности: коллеги не оставят его в покое, пока не получат подробный и обстоятельный рассказ о жизни во «вражеской» Америке. Утро пришлось посвятить сотрудникам: ему казалось, что самого Колумба, вернувшегося из Нового Света, слушали с куда меньшим интересом.
Наконец, удовлетворив всеобщее любопытство, раздав сувениры лаборанткам, обещав приятелям вечером выставить бутылку виски, Бронштейн вырвался на третий этаж.
Самуил Моисеевич кривил душой, убеждая Скоглунда в том, что сфера его деятельности далека от военной темы. Да, Институт океанологии АН СССР им. академика Шершова был открытой научной организацией, занимающейся фундаментальными исследованиями мирового океана. Однако результатами этих исследований пользовались научно-исследовательские институты и конструкторские бюро Минобороны СССР, проектирующие атомные подводные лодки. Несмотря на то, что разрядка была в самом разгаре, программы по наращиванию боевой мощи вооруженных сил страны строго выполнялись по заведенным еще в сталинские времена правилам. Научно-исследовательский институт, деятельность которого имеет столь стратегически важное значение, находился под пристальным вниманием Комитета Государственной Безопасности. На третьем этаже, рядом с отделом кадров, разместился небольшой кабинет подполковника Эдуарда Круглова. Именно к этому человеку Бронштейн и направился.
— Здравствуйте, Эдуард Николаевич, — Бронштейн обрадовался, что сразу застал куратора на месте.
— А-а-а… наконец-то. С возвращением на Родину, Самуил Моисеевич. Присаживайтесь, — хозяин кабинета указал на добротный дубовый стул, стоявший напротив его стола. — Как съездили? Как там поживает загнивающая Америка? Было ли что интересного на конгрессе? Как здоровье?
— Какое здоровье в моем возрасте? Все три дня меня мучила язва, так что если и было что интересное, я не заметил. Что ж, я уже в таких годах, что ни мне от этих конференций, ни от меня на них — никакой пользы. Пора, пора давать дорогу молодым…
— Я вижу, вы не в духе. Жара вас доконала или перелет? Или вы просто неисправимый мизантроп, который страдает и злится, когда его что-то вытаскивает из «кельи»?
— Нет. Кое-что интересное я привез: и для науки, и для вас.
Самуил Моисеевич открыл портфель и поставил на стол бутылку виски.
— О! Какой роскошный сувенир! Спасибо! Может, по рюмашке?
— Нет, нет. Это лично для вас. На здоровье.
— Ну, а что для конторы?
Бронштейн непроизвольно выдержал паузу. Уж очень фантастично выглядело то, что он собирался сейчас сообщить.
— Норвежский ученый Кнут Скоглунд хочет продать нам секретный проект сонарной противолодочной защиты, — медленно, с расстановкой произнес Бронштейн.
— Так, так, так. Это интересно, продолжайте, — в глазах Круглова зажглись и удивление, и недоверие, и азарт одновременно, — с самого начала и в подробностях.
Куратор внимательно выслушал рассказ Бронштейна, лишь изредка прерывая его уточняющими вопросами.
— Когда Скоглунд закончил, я ответил ему, что постараюсь передать эту информацию заинтересованным ведомствам. И что это все, что я могу сделать.
— Самуил Моисеевич, вы все сделали правильно. Вы решительный и мудрый человек. От себя я обещаю вам, что не забуду ваших заслуг. — Круглов даже и не пытался скрыть впечатления, произведенного на него рассказом Бронштейна.
— Я польщен вашей высокой оценкой. Эдуард Николаевич, что мне делать дальше?
— Пока ничего особенного. Спокойно занимайтесь своей работой, готовьте отчет для руководства о результатах поездки. Если у вас есть время, подготовьте сообщение о Кнуте прямо сейчас. Хорошо? Вот вам бумага. Ручка нужна?
Через час Бронштейн закончил писать. «Место на следующий симпозиум я, видимо, уже забронировал» — подумал Самуил Моисеевич, ставя точку. В этот день Круглов прощался с ним особенно тепло и долго тряс его руку: «До свидания. И спасибо!»
Приехав на Лубянку, Круглов, прежде чем идти к начальнику отделения, быстро отпечатал документ, написанный рукой Самуила Моисеевича:
СССР
УПРАВЛЕНИЕ КОМИТЕТА ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ
при СОВЕТЕ МИНИСТРОВ СССР
по городу МОСКВЕ и МОСКОВСКОЙ области
экз. № 1
«20» июля 1976 г.
источник: «Ихтиандр», л.д. 12631
принял: п-п/к Круглов Э.Н.
Утром следующего дня в приемной заместителя министра обороны СССР раздался телефонный звонок. Звонил аппарат АТС-1 «кремлевка», прямая защищенная телефонная связь для высшего руководства страны. Помощник заместителя министра поднял трубку: на проводе была Лубянка. Комитет государственной безопасности СССР сообщал, что на имя начальника секретариата Министерства обороны направлена информация, требующая срочного ответа министра обороны. Через полчаса сообщение уже лежало на столе замминистра, курирующего Военно-морской флот:
Быстро прочитав сообщение, адмирал распечатал пачку крепких отечественных папирос (другого табака он не признавал). Затягиваясь едким дымом, еще раз перечитал сообщение с Лубянки. Утреннее солнце засверкало ярче: двадцать первый день июля, не успев начаться, уже удался. Послание от КГБ почти освободило его от давней головной боли. Генерал знал об успехе Северо-Атлантического альянса, он знал, что запуск системы сонарной защиты на северном побережье «не за горами». Главное разведывательное управление Генштаба Минобороны СССР тоже не зря ест хлеб. А вот дела в его «епархии» оставляли желать лучшего: уже несколько лет НИИ ВМФ занимается разработкой аналогичной системы. Но она второй год не может пройти госприемку.
«Пять лет, пять лет этот генеральский сынок топчет воду в ступе», — с нарастающим раздражением подумал старый адмирал. Уже давно при воспоминании об этом толковом, подтянутом офицере его охватывала досада, и самое грустное заключалось в том, что придраться было не к чему.
Полковник Алексей Коробов, занимающий высокую генеральскую должность начальника Научно-исследовательского института, был образцовым администратором. В его военно-научном «хозяйстве» царил почти идеальный порядок. Каждый шаг был спланирован, каждый план — выполнен в мельчайших деталях. Все отчеты предоставлялись точно в срок. Сотрудники не позволяли себе ни минуты опоздания. Будь Коробов начальником управления тыла, он бы соответствовал своей должности. Однако для научно-исследовательского института требуется нечто большее, чем просто дисциплина и порядок. Он был отличным военным, но не ученым. Он не был наделен креативным, творческим мышлением. Да, это не каждому дано: одни рождаются творцами, другие — управленцами и организаторами, третьи — превосходными исполнителями. Однако те, что наделены административным талантом, обычно получают еще и огромное честолюбие. И это честолюбие заставляло Коробова доминировать даже в тех областях деятельности, в которых он не был одарен ни на йоту. В результате, институт под его руководством почти не рождал новых идей и оригинальных разработок.
«Пишут «изучаем возможность»… Значит, возможность у них почти в кармане. Эти материалы — бесценное подспорье нашим ученым, ломающим головы над системами, которые делают наши лодки невидимыми для янки».
Адмирал вышел из-за рабочего стола и подошел к широкому окну. Город, как огромный муравейник, тихо шумел за толстыми стеклами. «Все-таки странно устроен этот мир, — размышлял хозяин кабинета. — За украденный батон колбасы человека по закону могут посадить в тюрьму. А за украденную систему вооружения, стоящую миллионы долларов, «рыцари плаща и кинжала» с Лубянки получат ордена, квартиры и личные авто». Он потянулся, повертел плечами, разминая мышцы, покрутил головой и вернулся за стол. Нажал кнопку переговорного устройства:
— Ксения Григорьевна, зайдите, пожалуйста. — У адмирала была самая толковая секретарша в министерстве. Уже два года он никак не решался отпустить ее на пенсию. — Давайте подготовим письмо на имя Андропова.
Пальцы Ксении Григорьевны перестали стучать по клавишам пишущей машинки почти в тот же момент, когда адмирал произнес последнее слово.
— Я к Главному, — адмирал положил в папку сообщение из КГБ и проект ответа министра, — а вы пока свободны. Спасибо, Ксения Григорьевна.
Визит адмирала к министру был недолгим. Быстро пробежав глазами сообщение с Лубянки, Министр обороны СССР поставил под ответом короткий росчерк подписи:
Год спустя после симпозиума, в июле 1977, Самуил Моисеевич снова засобирался в командировку. Впрочем, на этот раз ему предстояло не столь далекое и престижное путешествие. Путь его лежал не на запад, а в совершенно противоположный край — на Дальний Восток. Чуть ли не четверть своей жизни Бронштейн проводил на исследовательских судах, и потому его двухнедельное исчезновение не вызывало особой тревоги у домочадцев. На работе ему выдали командировочные и суточные, а привыкшая к частым, но коротким разлукам жена собрала чемоданчик.
— Сема, смотри, не простудись, — повторяла Римма Ильинична привычное напутствие, провожая мужа до станции метро. — И не обращай внимания, что жарко. Климат там морской, сырой, ветреный, хуже, чем в Ленинграде. Никогда не забывай брать плащ и поддевать теплое белье. И вообще, завязывал бы ты с этим. Защитил бы докторскую и досиживал бы спокойно в лаборатории. У тебя артрит прогрессирует — с этими командировками ты к шестидесяти уже превратишься в развалину.
— Римма, я так и поступлю. Защита уже скоро, — Самуил Моисеевич был мудрым мужем: он соглашался со всем и поступал по-своему.
На Войковской Самуил Моисеевич нежно обнял жену и поцеловал в губы. «Прости, что обманываю тебя, а ты мне веришь, — подумал он. — Но так будет лучше, иначе ты загонишь свое больное сердце».
— Ну, ни пуха, ни пера, милый. Позвони мне, когда доберешься до места.
— К черту, Римма, к черту. Обязательно, только не волнуйся.
Постояв несколько минут у входа в метро, Римма Ильинична промокнула глаза платочком и поспешила домой выгуливать собаку. Бронштейн прожил с Риммой более четверти века.
Самуил Моисеевич сел в полупустой вагон, на Белорусской пересел на кольцевую, однако, там его маршрут неожиданно изменился. Вместо того, чтобы отправится на Павелецкую, откуда легче всего поймать такси до аэропорта Домодедово, он вышел на Краснопресненской. Вынырнув на свет божий, Бронштейн остановился около палатки «Мороженое» и посмотрел на часы: неисправимый педантизм привел его на пять минут раньше назначенного времени.
Минуты через три к нему подошел уже знакомый нам Эдуард Круглов.
— Точность — вежливость королей.
— Номер квартиры помните? Через 10 минут я вас жду. Дверь будет открыта. Не звоните.
И не оборачиваясь, Круглов пошел к дому.
Бронштейн вошел в подъезд пятиэтажного кирпичного дома напротив знаменитой сталинской «высотки» и поднялся на третий этаж. Эдуард Николаевич открыл дверь, впустил Самуила в просторную прихожую и провел в гостиную. «Вот, осваивайтесь. Здесь вы найдете все необходимое. Ну, мне пора, спокойной ночи. Ключи от квартиры лежат на тумбочке, у входной двери. В случае чего, звоните в любое время суток», — Круглов заспешил домой. Рабочий день сегодня растянулся на целых 15 часов. Хотелось есть и спать. Дубовые настенные часы пробили половину двенадцатого ночи.
Соседи квартиры № 74 уже давно привыкли к частым появлениям гостей, порой даже в отсутствие хозяев. Привыкли, что обитатели семьдесят четвертой подолгу живут на даче, охотно предоставляя многочисленным родственникам и друзьям свою жилплощадь в полное распоряжение. Больше ничего об этой квартире соседи не знали. Даже все ведающие московские старушки, которые по умению считывать информацию легко «сделают» Штирлица в придачу с Джеймсом Бондом, на этот раз не могли похвастаться осведомленностью. Впрочем, ни хозяева этого дома, ни их многочисленные гости не доставляли соседям неприятностей, не шумели, не мусорили, и потому дружная община жильцов относилась к ним с благожелательно-безразличным нейтралитетом. Что ж, с их стороны это было очень разумно, ведь никаких «хозяев на даче» не существовало: истинным хозяином квартиры № 74 была Лубянка. Это была одна из «кукушек» — конспиративных квартир КГБ. Три комнаты, кухня, ванная и даже туалет были оборудованы техникой негласного контроля: ничто из происходящего не должно было укрыться от электронных ушей и глаз Лубянки.
Самуил Бронштейн задернул тяжелые плюшевые портьеры на высоких окнах. Он любил уединение и полумрак. Три из четырех окон выходили на оживленную улицу, но добротные, толстые стены гасили уличный шум. В просторной комнате было достаточно места для солидного орехового гарнитура. В больших кожаных креслах можно было утонуть: это были старые кресла, не чета модным маломеркам из ДСП. Пол устилали мягкие ковры с длинным ворсом, по которым можно было ступать неслышно, как лиса по лесному мху… Под высоким потолком красовалась огромная хрустальная люстра. Самуилу Моисеевичу было не по себе: «Слишком велики для меня одного эти апартаменты!». Он зябко поежился, отправившись на детальное и обстоятельное исследование своего временного пристанища. Каждый шаг гулко отдавался в широком коридоре, и Бронштейну казалось, что в квартире находится кто-то еще.
Широкий коридор вел в кабинет, три стены которого были заняты высокими, до потолка, стеллажами. Но библиотека была подобрана так, чтобы даже самый проницательный гость не смог бы определить профессию и интересы хозяина этого жилища. В основном это были избранные творения классиков: от Толстого и Достоевского до Бальзака и Хемингуэя. Немного научно-популярной литературы на самые разные темы и вездесущие классики научного коммунизма — короче, все, чем может интересоваться образованный советский человек, будь он хоть математиком, хоть поэтом, хоть военным.
Академических трудов по океанологии в квартире не было, а все остальное мало интересовало Самуила Моисеевича. Его познания в художественной литературе были достаточными для того, чтобы поддержать разговор в компании старых добрых друзей, перед которыми не нужно было выпендриваться и распускать павлиний хвост.
Почему его с детства тянуло изучать океан, он не мог объяснить даже самому себе. Уже не говоря об аспирантах и младших научных сотрудниках, которые специально собирались на неформальные семинары, чтобы послушать его живые рассказы о тайнах океанов. И агентурный псевдоним «Ихтиандр» он выбрал не случайно. Скорее всего, в своих мечтах он видел себя этим удивительным существом, живущим под водой. Океан тоже любил Самуила Моисеевича и поэтому отдавал ему то, что тщательно скрывал от других.
Ходила легенда, что океанолог, которому перевалило за сорок, набросился с кулаками на матроса, который высморкался за борт корабля.
— Лучше бы ты мне в лицо плюнул, — сказал он опешившему парню. — Океан же живой, он все помнит и тебе отплатит.
Через два дня, во время шторма, этого матроса смыло за борт, и его еле спасли. После этого вся команда корабля, да и члены научной экспедиции, не верящие ни в Бога, ни в черта, стали побаиваться Бронштейна.
Бронштейн не был убежденным коммунистом, но и диссидентам не сочувствовал. Холодная война была где-то рядом, но впервые он почувствовал ее ледяное дыхание на себе на конгрессе в Сан-Диего. И все-таки, его сердце принадлежало Мировому океану, которому он служил вот уже около тридцати лет. Как ни странно, такое отношение к миру сделало его весьма добропорядочным гражданином: пока он мог спокойно и свободно заниматься в Москве своим любимым делом, Советский Союз оставался для него лучшей страной в мире. Когда-то, еще в аспирантуре, Бронштейн думал, что спокойный мир океанических течений, подводных вулканов и шельфов, останется в стороне от беспощадной войны разведок. Теперь он знал, что у его страны есть враги, которые не сидят без дела. Что океаны прячут в своих глубинах не только китов, касаток и акул, но и подводные флота США и СССР, не спускающие глаз друг с друга.
Коридор упирался в небольшую спальню, окна которой выходили в тихий московский дворик. Огромной кухне позавидовала бы любая хозяйка. А чулан и антресоли смогли бы вместить старые вещи, которые годами было жалко выбросить. Но они были пусты…. Впрочем, достаточно проницательному гостю не нужно было бы заглядывать в чулан, дабы понять, что этот дом — нежилой. Это бросалось в глаза на кухне, где никогда не готовили супы или жаркое, довольствуясь чаем, кофе и бутербродами. Не было ни застиранных полотенец, ни ажурных салфеточек, ни стопок старых газет, которые всегда могут пригодиться в хозяйстве. На книжных полках не обитало ни одной статуэтки-безделушки, колонии которых обычно в изобилии плодятся в каждом доме. Квартира не напоминала ни уютное гнездышко, обихоженное заботливой хозяйкой, ни неприбранный холостяцкий угол. Эти апартаменты были сродни казенным гостиничным номерам. Однако, Бронштейну предстояло вжиться в роль хозяина и две недели поддерживать эту легенду. Эдуард Николаевич особенно просил запомнить, а еще лучше потренироваться, чтобы знать, где находятся все выключатели и розетки. Были случаи, когда операции, которые готовились профессионалами месяцами, проваливались только лишь потому, что «хозяин» при «гостях» не мог найти выключатель, чтобы включить свет в гостиной или туалете. Устав от хождения по комнатам, Самуил Моисеевич раздобыл на кухне кусочек ветоши и принялся протирать пыль, чтобы «подружиться» с этим домом, привыкнуть к нему. Скоглунд приезжает завтра — ровно через сутки.
— Возьми трубку, это, наверно, Густавсоны насчет пикника, — высокий, все еще девичий голос жены пытался перекричать шумные струи душа и звонок телефона.
Неспешно текло субботнее утро: такие дни обычно начинаются с радостного предвкушения ничегонеделания. Кнут Скоглунд, поджаривающий на кухне тосты, поплелся к телефонному аппарату: он не сомневался, что это звонит многословная госпожа Густавсон. С этой мыслью он снял трубку.
— Алло. Я могу поговорить с герром Скоглундом? — трубка заговорила по-английски каким-то смутно знакомым голосом.
— Я вас слушаю.
— Здравствуй, Кнут. Это Самуил Бронштейн из Москвы, — от неожиданности Скоглунд чуть не выронил трубку из рук. Вот он — этот звонок, которого он давно уже устал ждать, однако боялся расстаться с последней надеждой.
— Да, Самуил! Очень рад тебя слышать.
— В Сан-Диего ты обещал приехать в Москву. Ты не передумал?
— Нет, что ты! Я с удовольствием приеду к тебе в гости, Самуил. Когда тебе удобно меня принять?
— Как только ты сможешь собраться, Кнут.
— Замечательно. Мне потребуется две-три недели, максимум — месяц. Но я обязательно извещу тебя перед отъездом. Какой подарок тебе привезти?
— Я говорил тебе, я собираю старинные морские карты.
— Постараюсь что-нибудь разыскать.
— Да. До скорой встречи, Кнут.
Кнут в прострации стоял посреди кухни с телефонной трубкой в руках. Запахло подгоревшим хлебом.
— Так что они планируют на сегодняшний вечер? — в кухню вплыла Гедда в одном лишь махровом полотенце, небрежно повязанном вокруг бедер.
Они частенько любили ходить по дому нагишом.
— О, боже, опять сгорели? Эта звонила Хельга? Кнут, да ты же не выключил тостер! — сокрушалась госпожа Скоглунд.
— Гедда, это были не Густавсоны.
— Что? Кто же это был? Кнут, что-то случилось? Неприятности?
— Это был Бронштейн.
— А…, — Гедда облегченно вздохнула, — мы опять задолжали дантисту.
— Да нет. Русский Бронштейн. С которым я подружился в Сан-Диего.
— А, вот оно что… — повисла пауза.
Гедда потянулась к пачке сигарет, Кнут поднес ей зажигалку.
— Я еду в Москву. Гедда, ты слышишь? Я еду в Москву!
— Да? Ну, а я разливаю джин! — Гедда потянулась за бокалами, но тут раздался еще один звонок, и Скоглунд кинулся к аппарату.
— Расслабься, на этот раз Густовсоны. Пошли их к черту с этим пикником, — как бы невзначай, Гедда уронила свою махровую набедренную повязку…
К полудню Кнут и Гедда наконец-то позавтракали и оделись. Окна гостиной были распахнуты в сад, где бесчинствовал май. Фруктовые деревья в белой пене цветов, а молодая травка газонов — яркая, как будто кто-то покрасил ее люминесцентной краской.
Скоглунд стоял у окна, чувствуя себя на двадцать лет моложе. Даже на тридцать: ему казалось, что он — снова пятнадцатилетний мальчишка, и все происходящее — его дурацкие грезы, навеянные фильмами про Джеймса Бонда.
— Надо же, — Гедда по-турецки устроилась на диване, потягивая коктейль, — мы — герои шпионского романа. Причем, отрицательные. Что ж, отрицательные персонажи мне всегда нравились больше. Наверное, зла в мире было бы куда меньше, если бы авторы умели хорошо выписывать главных положительных героев. А то, получается, что единственное возможное обаяние — отрицательное…
— Гедда, я боюсь.
— Я тоже. Но что бы ни случилось, знай — я на твоей стороне. Боже мой, никогда не думала, что такие истории происходят на самом деле. И что это произойдет с нами.
— Так ты первая подала идею?
— Я бы никогда не решилась это тебе предложить, если бы хоть чуть верила, что такое может выгореть.
— Но тогда почему?
— Дурачок. Я хотела тебя хоть чем-то увлечь. Чтобы ты не спился и не спрыгнул с ума. Думала, эта мысль поможет тебе пережить пару-тройку тяжелых месяцев. А там… Время все лечит! Мне абсолютно не улыбалось стать вдовой самоубийцы. Кнут, — Гедда залпом осушила бокал, — пошли ты к чертям этого Бронштейна, всех шпионов всех стран и военно-морской флот ее величества! Махнем на побережье…. Знаешь, я уже давно привыкла к мысли, что мне никогда не обставить Джекки Онасис.
— Нет, милая. Джекки Онасис ты, конечно, не обставишь, а вот жену нашего генерального директора — в ближайшее время. Я не из тех, кто останавливается на половине дороги: надеюсь, ты это заметила.
— Заметила, когда решила выйти за тебя замуж! Что ж, если ты так крут, значит, уже знаешь, как протащишь через границу своего «Посейдона»?
— Мне нужен помощник.
— Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой?
— Нет, что ты. Я не могу тобой рисковать, моя Сольвейг. Кто же будет ходить ко мне на свидания?
— Тогда придется делиться.
— Скупой платит дважды…
В один из воскресных дней, когда солнце уже приближалось к зениту, Рун Киркебен, наконец, решился покинуть свое широкое, покрытое лиловыми атласными простынями ложе. Профессор университета Осло, объект безнадежных воздыханий молоденьких студенток, щедрый благодетель хорошеньких студентов, двоюродный племянник ее величества королевы, Рун Киркебен питал в этой жизни одну единственную страсть: к своему отражению в зеркале. Потому покрытых амальгамой стеклянных поверхностей в его небольшой, но с шиком обставленной квартире в центре Осло было больше, чем в борделе времен Мопассана. Напротив его двуспальной кровати, этого полигона для исследования сексуальных возможностей человеческого тела, целую стену занимал зеркальный шкаф-купе. И первое, что увидел открывший глаза Рун — пробившийся в щель между тяжелыми портьерами луч, ласкающий его лицо и волосы. В этом свете шевелюра Руна полыхала огнем, а лицо и точеное, правда, слегка худоватое тело отливали алебастровой белизной. Он по-детски заулыбался отражению и сладко потянулся под простынями. Еще с полчаса он пребывал в сладкой неге, созерцая свой образ и игнорируя столь же рыжую, как сам Рун, кошку: это была единственная представительница женского пола, за последние 20 лет появлявшаяся в его постели. Наконец, Рун вылез из кровати, чтобы увидеть себя в каком-нибудь ином ракурсе. Озираясь на зеркала, в которых мелькала его молочно-белая задница, озаренная полуденным солнцем, он раздвинул портьеры и влез в сиреневый атласный пеньюар. Быстро кинув Розе ее порцию завтрака — Рун с детства был добрым мальчиком и никогда не обижал зверюшек, он направился в зеркальную душевую кабину, где еще минут двадцать наслаждался своим обликом, живописно расплывшимся в клубах пара и сверкающих брызгах. Только после этого он выпил стакан апельсинового сока, составлявшего его завтрак.
Еще три года назад он любил с утра подкрепиться гренками с сыром или джемом, либо парой сэндвичей с отличной жирной ветчиной, завершая трапезу крепчайшим кофе. Перед завтраком и после него он выкуривал длинную ямайскую сигариллу. Но сейчас Руну было 34 года, и хоть он все еще казался двадцатилетним, в его сердце уже поселился тоскливый страх перед временем.
Медленно потягивая сок, Рун передислоцировался к третьему зеркалу — над старинным, в стиле модерн, туалетным столиком. Этот предмет интерьера вопреки всем правилам обитал не в спальне, а в кабинете. Рун бережно расчесывал мягкой массажной щеткой свои тициановские волосы: перед ним, в овале зеркала, разворачивалось восхитительное зрелище, напоминающее оживший портрет эпохи возрождения. Однако от этого занятия Руна оторвал звонок в дверь. «Кого принесла нелегкая в такую рань, да еще и без предварительного телефонного звонка? — раздраженно подумал Рун, открывая дверь. — Приятные посетители не появляются раньше пяти часов».
Однако этот визит составлял исключение: на пороге стоял Кнут Скоглунд, и черт возьми, Рун был рад его видеть!
— Привет! — Рун протянул руку. Ему хотелось расцеловать старого товарища, но он понимал, что с его стороны это бы выглядело двусмысленно…
— Привет! — в прихожей Кнут крепко пожал его руку, — В два часа дня ты еще в халате? Рун, Рун — ты неисправимый мальчишка-разгильдяй.
— Ты сам неисправим. Ворчишь, не успев войти в дверь: десять лет не можешь привыкнуть к тому, что я уже не твой студент. Ладно, если тебя смущает мой вид, старый ханжа, я переоденусь.
— Да уж, пожалуйста.
— Но сначала приготовлю тебе кофе.
— Я сам приготовлю кофе. И даже тосты поджарю.
— С джемом!
Размахивая полами халата, Рун поспешил в спальню, оставив Кнута хозяйничать на кухне. Они были друзьями: друзьями! Не подумайте дурного. Как это ни удивительно, и гомосексуалисты бывают способны на «настоящую мужскую дружбу» — вопреки наивному страху гомофобов, они отнюдь не к каждому представителю собственного пола питают любовную страсть. Впрочем, когда-то много лет назад студент Рун питал платоническую любовь к молодому преподавателю. Рун понимал всю безнадежность своей страсти, знал, что Кнут был стопроцентным натуралом, еще и женатым на красивой девушке, но тем не менее, стремился быть к нему поближе. Для этого он даже подружился с его женой, сопровождая Гедду на вечеринках, провожая домой, составляя компании в долгих походах по бутикам. Кнут был прекрасно осведомлен о предпочтениях Руна, потому не ревновал и очень ценил эти бескорыстные услуги молодого приятеля. У них оказалось много общих интересов, но ни одного общего желания: Рун не был честолюбцем, женщины его не интересовали, и все возможные причины для крупной ссоры отсутствовали. А непохожесть этих двух людей делала их крайне интересными друг для друга, поэтому, когда «увлечение» Руна прошло, дружба осталась.
Натянув джинсы и майку, прихватив парочку сигарет с марихуаной, Рун вернулся к своему приятелю, который ждал его с ароматным кофе. Чувствуя себя великим грешником, он захрустел сладкой гренкой. Рун включил радио — передавали последние известия.
— Рун, а я пришел к тебе по очень важному делу, — произнес Кнут.
— Еще бы… В последнее время ты иначе, чем по делу, нигде и не появляешься. Это, наверно, очень важное дело, если привело тебя в воскресенье днем.
— Важное. На четыреста пятьдесят тысяч баксов.
— Неужели? Тебе предложили поднять со дна судно с испанским золотом или открыть ресторан на борту затонувшего «Титаника»?
— Послушай меня внимательно, Рун. Ты меня давно знаешь, не так ли? — в голосе Скоглунда было что-то такое, что заставило Руна поставить недопитую чашку кофе на стол.
— Ты это к чему?
— Если через полгода я не рассчитаюсь с банком по ссуде и не погашу другие долги, меня объявят банкротом. Гедда от меня уйдет, дети будут стесняться своей фамилии. К своему стыду, я уже второй год ношу одни и те же костюмы. Родители Гедды косятся на меня и поджимают губы, когда мы их навещаем. У меня есть только два выхода: или выброситься из окна, или продать «Посейдон». С первым я решил повременить… пока.
— Кто хочет его купить? Канадцы, французы?
— Нет, Рун… русские, — почти прохрипел Скоглунд.
От неожиданности Рун поперхнулся гренкой и закашлялся. Он резко вскочил и опрокинул на себя чашку кофе.
— Черт! Ты! Ты с ума сошел! Ты о чем говоришь? Ты же остаток жизни проведешь в тюрьме! Зачем ты мне все это рассказал? Я слышать ничего не хочу! — и он, как ребенок, закрыл уши ладонями. Затем, немного успокоившись, плюхнулся на софу. — Ну, вот видишь, испортил свои любимые джинсы. Пойду застираю.
Скоглунд молчал, ожидая, когда можно будет продолжить разговор. Через некоторое время Рун вернулся, одетый в пижаму.
— Поможешь перевезти через границу — 30 % твои.
Сто тридцать тысяч долларов США — автоматически сосчитал Рун. Да, таких денег ему и за три жизни не заработать. А здесь — всего за месяц, ну, от силы — два. Но на карту поставлена свобода. Несколько минут он сидел, не шевелясь: «Господи, дай мне силы проскользнуть живым между Сциллой и Харибдой».
Категорическое «нет» стало таять, как кусочек сливочного масла на горячей сковороде. Вдруг он поймал себя на том, что прислушивается к песенке, тихо раздающейся из радиоприемника.
«А почему бы и нет? А почему бы и нет?» — пела в ритме самбы американская певица.
«А почему бы и нет?» — подпевал ей мужской квартет.
«Действительно, а почему бы и нет?» — подумал Рун.
— Рассказывай все с самого начала, — Рун налил себе кофе.
Когда Скоглунд закончил рассказ, повисло тягостное молчание.
— Это провокация, Кнут. Этот Бронштейн — ты уверен, что он не связан с КГБ?
— Уверен. Я сам подошел к нему и предложил «Посейдон». Да и видел я, как он перепугался, сочтя меня самого агентом ЦРУ или ФБР. Не будь параноиком. А если и связан? Так это хорошо! Мы прямо загоняем шар в лузу.
— КГБ нас надует. В Москве им не составит труда выкрасть чертежи.
— Мы не идиоты, чтобы оставлять их без присмотра.
Рун надолго задумался, нервно барабаня пальцами по столу.
— О-кей. Но зачем тебе нужен я?
— Чтобы нас не надули. Меня беспокоит не только погранконтроль в аэропорту, но и гостиница. Не могу же я держать документы в гостиничной тумбочке? Люди КГБ ежедневно обыскивают номера, где останавливаются иностранцы, в поисках информации.
— Я думаю, представление о силе КГБ сильно преувеличено пропагандой дяди Сэма. Или ты обчитался Оруэла: «The Big Brother is watching you». [4]
— Ничего подобного, — возразил Скоглунд, — если уж с кем и иметь дело, так это или с ЦРУ или с КГБ. Они друг друга стоят, но у меня нет выбора. Если КГБ или их военные не купят «Посейдон» — я банкрот. На второго «Посейдона» у меня уже не хватит сил. Ты это понимаешь? Даже если они начнут сбивать цену, я поломаюсь для приличия, но сдамся. Я его, любимого, продам и за сто тысяч $, лишь бы рассчитаться с долгами. И еще о КГБ. Один мой знакомый два года назад был в Москве с группой туристов. Остановились они в какой-то гостинице, кажется, «Минск», на улице Горького. Номер ему не понравился, но свободных номеров больше не было. К нему зашел коллега и сразу же пал жертвой его брюзжания насчет грязных полотенец и пыли на раме картины. Так вот, ровно через десять минут пришла горничная, чтобы сменить полотенца в ванной, и мокрой тряпкой стала вытирать картину! The Big Brother is watching you.
— Я подумаю, Кнут. Мне нужно подумать.
— Извини, Рун. Если эта идея тебе не нравится, просто скажи «нет». Между нами все останется по-прежнему. Решай.
— Ты меня не понял, Кнут. Мне просто нужно подумать. Давай увидимся завтра вечером?
Руну было не по себе: его разрывали противоречивые чувства — страх и алчность. Киркебен никогда не был смельчаком, не испытывая на сей счет ни малейших угрызений совести. Его нетрадиционная сексуальная ориентация делала вполне логичным и выбор альтернативных ценностей. Быть храбрецом, тем более «героем», Рун никогда не хотел, считая себя украшением этого мира, с которым нужно обращаться трепетно и бережно. Ему нравились покой, созерцание, нега, игры в бисер и тонкие переживания, а отнюдь не «прямое действие», не погоня за деньгами и успехами, неизбежно сопровождающаяся если не физическим, то психологическим насилием. Рун представил себя в тюрьме, и его даже затошнило от страха и тоски.
Однако тут же он отчетливо вспомнил голос Скоглунда, произносящий: «Четыреста пятьдесят тысяч». Магнетизм шестизначного числа был непреодолим. Что случается с «прекрасными мальчиками», когда они вырастают? Вопреки распространенному мнению, они вовсе не превращаются в «любителей мальчиков», занимая место своих прежних покровителей. В сильных мускулистых и волосатых телах взрослых мужчин, в темнице дряблой и жирной плоти похотливых стариков по-прежнему живут испорченные, капризные и ранимые дети. Рун вырос уже давно: он был красивым мужчиной и уже далеко не подростком. А совсем скоро, лет через пять-десять, его прекрасное лицо обрюзгнет, тело расплывется или высохнет, волосы вылезут, обнажив уродливые проплешины… И в жизни не останется ничего, чем он бы дорожил. И никого, кто дорожил бы им. То был тоскливый, панический страх перед временем. Неизвестный мужчинам, хорошо знакомый женщинам старше тридцати и сводящий с ума педерастов. Стареющие мужчины сокрушаются лишь из-за стремительного сокращения жизненных возможностей и увеличения несделанных дел, а отнюдь не из-за непривлекательности тела. Женщины же, чувствуя наступление старости, спешно обзаводятся семейным гнездом, вживаясь в образы своих мам, а потом и бабушек. У пассивного гея нет ни одного сценария для того, как прожить старость. Когда он перестает быть юным и прекрасным, он становится парией даже в своем кругу: время обрекает его на одиночество. Если он, конечно, не богат.
Уже сейчас тридцатилетний Рун больше не будил страстей богатых, самостоятельных «активов». А молодые студенты, танцовщики и манекенщики стоили дорого. Еще немалая часть его доходов улетала на ветер в марихуановом дыму… Нет, он совсем не был беден: перед отпрыском одной из самых влиятельных семей в Норвегии открывались значительные карьерные перспективы. Но сами слова «карьера» и «работа» заставляли Руна морщиться, как от зубной боли. Образ жизни буржуа и «белых воротничков» вызывал у него отвращение. Нет, Рун не был патологически ленив — просто все «взрослые игры», кроме постельных, вызывали у него чисто эстетическое неприятие. Рун был пассивен не только в любви, но и во всех своих экзистенциальных проявлениях. Идея друга позволяла ему решить все финансовые вопросы, почти не прилагая к этому усилий. Согласившись на предложение Скоглунда, он сможет остаться собой, проведя еще пять лет жизни в неге и созерцании.
Кнут снял трубку и набрал номер: как бы трудно ему это ни далось, он принял решение. «Алло… Соедините, пожалуйста, с Москвой. С посольством Норвегии».
Вечером следующего дня Скоглунд уже направлялся в бар «Четыре Вороны», где Киркебен назначил ему встречу. Утренний звонок Руна удивил Скоглунда: уходя от друга, он подумал, что тот струхнул не на шутку, благодаря чему проявил не свойственную ему осторожность и здравый смысл. Однако тот мало того, что решился на авантюру без долгих раздумий, так еще и в считанные часы нашел нужного человека. Кнут был встревожен: не успел ли наделать глупостей его рыжий приятель? Спустившись в погребок, Кнут снова удивился: обычно склонный опаздывать Киркебен уже ждал его за одним из столиков.
— Привет! Я уже успел заказать тебе кофе.
— Спасибо. Итак?
— Итак, я нашел надежное место для твоего «царя морей», — Рун загадочно молчал, дожидаясь, пока Скоглунд начнет его нетерпеливо расспрашивать.
— Так ты умудрился за 12 часов организовать тайник в столице коммунистов, под носом у КГБ? Если этот план еще и надежен, то я снимаю шляпу.
— Дорогой Кнут! Проблемы или решаются быстро, или не решаются вообще.
— Так как ты решил проблему? Надеюсь, больше никого не надо будет брать в долю?
— Проблема решается элементарно. Где, даже в Москве, не может хозяйничать КГБ? На территории охраняемого посольства иностранного государства. Например, нашего. Там и будем держать кейс.
— Рун, перестань выпендриваться и выкладывай, что ты придумал.
— Лишь то, о чем ты просил. Документы будут храниться в посольстве Норвегии.
— Повтори.
— В посольстве Норвегии. Или, на худой конец, в квартире атташе по науке. Я думаю, туда КГБ уж точно не сунет свой нос.
— А сам атташе не сунет нос в наши дела? И не арестуют ли нас в ближайшие полчаса? Рун, я знал, что ты сумасшедший, но не думал, что до такой степени.
— Кнут, Кнут… Торвальд понятия не имеет, что будет лежать у него в сейфе. И с какой целью я это привез. Я, конечно, наплел, что там — перевод на русский романов Жана Жене, которым предстоит ходить в самиздате среди угнетенных и преследуемых русских геев, но он даже не слушал. Ему это абсолютно безразлично.
— И он такой наивный, что оказывает тебе эту услугу?
— Ага. Он мой старый приятель…. Нет, не подумай дурного, он, как и ты, бегает исключительно за девочками. Просто его впечатляет, что я родственник ее величества. Так что тебе осталось только взять билет. Я должен сообщить Йоргенсену, когда нас встречать в аэропорту.
— Спасибо, Рун. Прости меня за предубежденность.
— Ерунда, я сам виноват. Хотел тебя чуть-чуть подразнить. Так когда едем?
— В июле. Тринадцатого! — с минуту подумав, решил Скоглунд. Четырнадцатого июля исполнится ровно год с тех пор, как начался тот симпозиум в Сан-Диего: Скоглунд любил символические жесты и знаковые совпадения.
— Отлично. Перед отъездом привози ко мне на квартиру своего «Посейдона», будем готовить его к путешествию.
Ранним июльским утром Скоглунд и Киркебен, без больших хлопот выправившие себе туристические визы в Советский Союз, дожидались рейса в аэропорту Осло. На шее Скоглунда повисла его прекрасная жена, а Киркебен крепко сжимал в руке черный кейс. Там, переложенные десятком научных статей, не представляющих интерес для военных и их разведок, покоились чертежи и пояснительные записки с секретной информацией о «Посейдоне».
Наконец, объявили посадку: Скоглунд тепло попрощался с женой. Кто знает, может на этот раз фортуна повернется к нему лицом. Рубикон перейден.
Маляву от Снегиря из Бутырки незнакомец принес через несколько дней. Галя прочла записку прямо в булочной, куда направлялась.
«Привет, Ласточка! Ты в отмазке. Помогай моей матери и сеструхе. Слушай Беспалого. Снегирь».
Она прочла записку несколько раз, точно предполагала найти в этом обрывке бумаги что-то еще. Кто такой Беспалый? Может быть, тот самый «Флотский»?
Старшине она ничего не сказала, хотя в тот день он расспрашивал Галю особенно дотошно.
Утром ей позвонили, и хрипловатый голос — она сразу же узнала человека, доставившего послание от Снегиря — распорядился по-хозяйски:
— В двенадцать канай в булочную, купи какой-нибудь крендель и жди у выхода.
Так появился Беспалый. Это был именно тот самый «Флотский», только одетый иначе. Галя увидела его через витрину булочной. Он курил папиросу и выглядел этаким праздным гулякой…
Она непринужденно прошла мимо, он кивнул и двинулся следом. Галя свернула в арку, щеголь — за ней.
— Молодец, лохматка, — похвалил ее «Флотский». — Наше вам с кисточкой.
— Здравствуйте, — ответила она, после чего вопросительно подняла глаза.
— Зови меня Константин Иванович.
Галя чуть было не улыбнулась, но успела сообразить, что это было бы неуместно. Одновременно заметила, что на правой руке собеседника не хватает двух пальцев — мизинца и безымянного. Все руки были в наколках, видимо сидел — и не раз.
«Кто ему отрезал их?» — машинально подумала она. Какие-либо увечья и физические изъяны были ей неприятны с детства. Она, порой, презирала даже свою сестру Изольду только за то, что та не была красавицей, как она сама.
Они уселись на первую попавшуюся скамью.
— Я вчера ездила в Бутырку, притаранила Снегирю жрачку, — сказала она просто так, чтобы не молчать.
«Флотский» как будто не слышал.
— А ну-ка, прижми ноги к груди и обхвати их руками.
Галя повиновалась без всяких вопросов, тут же усевшись на скамье. Похоже, Снегирь перед этим мужиком представил дело так, что она его давняя и верная помощница.
— Отлично, калган, калган нагни, — «Флотский» пригнул ей голову. — Слушай, а сколько ты весишь? Килограммов шестьдесят?
— Намного меньше, — недоуменно ответила Галя. — А что вам от меня надо? Что со Снегирем? Я собралась отнести ему передачу.
— Это лишнее, — отмахнулся щеголь. — Он не пропадет.
Сейчас Галя боялась и Снегиря, и этого парня, и всю дворовую компанию, несколько дней назад разлетевшуюся от страха, как ворох сухих листьев.
— А что я-то должна теперь делать? — спросила она. — И что маме дома говорить?
— Матери скажешь, что едешь к подруге и вернешься поздно. Ну, или соври что-нибудь другое. Будешь работать… как в прошлый раз. А это доля за прошлую работу. Фишки, разумеется, оставь дома. Закуркуй куда подальше.
Он протянул небольшой сверток.
— Здесь триста знаков.
Галя взяла деньги с легким недоумением. Собеседник заметил ее реакцию.
— Бери, чего там, бери. Ты свое отработала, — сказал он поощрительно.
Сверток с деньгами Галя спрятала на огромном шифоньере в коробке со старыми туфлями. Черкнула записку матери, на ходу соображая, у кого из подруг лучше переночевать сегодня. Перед тем, как выйти, окинула комнату взглядом, чувствуя себя то ли обманщицей, то ли воровкой.
«Будь, что будет, — с тоской подумала она. — По крайней мере, это даже интересно».
Когда она вернулась во двор, где только что разговаривала с «Флотским», там не было вообще никого, кроме большой собаки, взявшейся невесть откуда.
— Галка! — услышала она незнакомый голос за спиной.
В десяти шагах разворачивалась старая «Волга» с фигуркой бегущего оленя на капоте. Галю окликнул шофер, усатый мужик в потертой кожанке. Беспалого она увидела, открыв заднюю дверцу.
— Шевелись, — сказал он ей без всякого выражения. — Трогай.
Поехали куда-то в район Сокольников, долго петляли, пока не остановились во дворе какого-то склада.
— Что сказала дома? — спросил Беспалый.
— Никого не было. Я оставила записку, что поехала в гости к подруге, в Немецкую слободу.
— Нормально, — одобрительно усмехнулся Беспалый. — Сейчас тебя заколотят в пустой ящик из-под табака.
— Я же задохнусь, — испугалась Галя, ничего не понимая.
— О тебе позаботились, — успокоил он, — в ящике сделаны отверстия, дышать можно, хоть я и не пробовал. Крышка будет держаться на двух гвоздях, ты ее легко снимешь.
— Это надолго? — отрешенно спросила Гали.
Тюрьма, которая так живо представилась ей недавно под ледяным взглядом старшины Никишина, сейчас сжалась до размеров пыльного ящика из-под чая, чтобы вскоре явиться во всей ее устрашающей громаде. Отвертеться, судя по всему, невозможно. Галю, как и Снегиря, эти люди используют сходу, в явочном порядке.
— Тебя погрузят вон в ту машину. Ящики притаранят в один магазин. Грузчики, вон они стоят. Эти фраера поставят твой ящик последним, чтобы ты легко могла вылезти. Когда магазин закроют и все уйдут, ты осторожно, без всякого лишнего шума вылезешь. Не чихай, не кашляй, понятно, подойдешь к двери и откроешь засовы. Снаружи тебя буду ждать я, так что, до встречи. На этой же «Волге» тебя отвезут домой, как принцессу.
«Почему все это происходит со мной?» — с ужасом думала Галя.
«Моссельпромовский дом», детство, мать, соседей она видела теперь как бы с большой высоты. Москва превратилась в карту, которую пересекала змеевидная лента реки.
«Флотский», казалось, догадался, о чем она думает. Он наклонился к ней, положил мозолистую руку на колено и шепнул на ухо:
— Все получится, не бзди. К двенадцати ты будешь дома и забудешь обо всем.
Галю начала трясти мелкая дрожь, зуб на зуб не попадал. Ей казалось, что все слышат, как у нее стучат зубы. Она обхватила себя руками, чтобы согреться.
— Сверим часы, — буркнул «Флотский», — Так, сейчас без десяти семь. Откроешь засовы в восемь тридцать. Держи фонарик.
В руках Гали оказался трофейный фонарь фирмы «Диамант» с красным, зеленым и синим светофильтрами. — А сейчас иди за мной.
Вскоре они оказались в какой-то выцветшей, желто-серой каптерке. Трое грузчиков курили папиросы «Казбек», расположившись вокруг раскрытого ящика из-под табака. Как показалось Гале, они не обратили на нее никакого внимания. «Флотский» куда-то делся.
— Я хочу пить, мне… мне надо сходить в туалет, — начала канючить она, точно надеясь на то, что все как-то переменится.
Один из грузчиков махнул рукой куда-то за ящики.
— Ступай туда, красючка, справляй свою нужду, а вода вон в ведре, где кружка. Давай, живо.
А когда ей пришлось паковаться в ящик из-под табака, шофер то ли насмешливо, то ли поощрительно, «Флотского» не было рядом, произнес:
— Давай, быстрее! Смотри только громко не пукай, когда будешь в ящике. Сторож снаружи услышит и испугается.
И они весело заржали.
Галя мгновенно возненавидела все и вся — этот двор, внезапно зарядивший дождь, себя, наконец, «большого кобыльего недоноска», как с похмелья величал ее вечно пьяный сосед Вовчик (сказать по правде, он адресовал это выражение едва ли не всем подряд). Но деваться было некуда. Вскоре она уже оказалась в полной темноте в позе, от которой быстро начала неметь спина.
— Если я выйду отсюда, — в отчаянии несколько раз повторила она, — если я только выйду отсюда…
Но кому она угрожала, сжав кулачки, скрючившись в пыльном ящике, ответить Галя не могла…
— Черт, тяжелая, что у нее задница из чугуна? — удивился один из грузчиков, когда троица подняла ящик. — А вроде тощая.
— Тихо, она же все слышит, — ответил третий. — Бросьте вы, нормальная девка… Ящик поставили в кузов у правого борта, как догадалась Галя.
В этот момент она решила окончательно и бесповоротно, что обо всем расскажет старшине. Что из этого выйдет? Да все равно.
Между тем машина уже ни шатко, ни валко катилась по улицам Москвы.
«Куда они едут? Что за магазин? Ну, после кражи, Никишин будет знать эту точку. Гале останется только… А что же ей останется? Как она объяснит старшине, почему влипла в эту историю? Да ничего она не сможет объяснить. Галя вспомнила деньги, спрятанные в коробке со старыми туфлями, одновременно подумав о дензнаках, судя по всему, причитающиеся ей, вот за это временное неудобство. Она сможет купить книги, серьги, новые туфли, что-нибудь для матери… Как объяснит появление денег? Да как-нибудь. Думать об этом не хотелось, ноги затекли и стали гудеть.
Примерно через полчаса машина остановилась, ящики и, в последнюю очередь, тот, где тряслась от страха Галя, выгрузили. По каким-то неуловимым приметам минут через двадцать она поняла, что в складском помещении никого нет. Она посветила фонариком на циферблат часов фирмы «Заря». Пятнадцать минут девятого. Ждать осталось совсем немного. Опять захотелось в туалет, но надо было терпеть.
В назначенное время она попыталась поднять крышку ящика и на мгновение испытала смертельный страх — крышка не поддавалась. Галя в отчаянии скорчилась в полной темноте, потом включила фонарик, лампочка тускло мерцала сквозь зеленый фильтр. Галя попробовала толкнуть головой крышку с другого края и облегченно вздохнула. Ящик открылся. Она оказалась на свободе. А вдруг не удастся справиться с засовами? А если где-то здесь притаился вооруженный сторож?
Двигаясь на ощупь, как лунатик, она приблизилась к двери. Посветила, различив два бруса на крепежных скобах. Справилась с засовами довольно легко, хотя руки предательски дрожали. Одновременно она услышала глухие голоса с той стороны, лязг железа.
Вскоре двери открылись, и она увидела фигуру «Флотского». Он едва глянул на нее, бросив на ходу:
— Дай фонарь, иди вправо, по стенке, в заборе увидишь щель, там тебя ждет машина. Смотри, никому ни слова, проболтаешься — убью.
Он легонько подтолкнул ее к выходу.
На ватных ногах она добралась до дыры в заборе, с ужасом думая, что сейчас услышит окрик людей из МУРа:
— Стоять! Стреляем без предупреждения!
Но все было тихо. Вот и машина.
— Быстро на заднее сидение, — прошипел шофер.
Она не смогла разобрать, откуда они выскочили вскоре на Ленинградский проспект, к станции метро «Динамо».
Шофер не сдержал обещания доставить ее прямо на Арбат и высадил Галю у северного входа в метро.
— Дальше сама, — буркнул он, не поворачивая головы.
Галя, вне себя от радости, что ей удалось вырваться, наконец, на свободу, с наслаждением вдыхала свежий воздух. Запах табачной пыли, которой ей пришлось пару часов дышать, навсегда отбил у нее охоту к курению. В разные периоды жизни она несколько раз пробовала начать курить, но тут же бросала. Она не жалела об этом, даже наоборот. Спустившись в метро, она подошла к платформе и стала думать, куда ехать.
Позднее возвращение не сулило ничего хорошего. Галя почему-то была уверена, что Никишин тут же начнет допытываться, откуда она явилась. А она не сможет вести себя нормально, уж он-то все поймет сразу. Ей казалось, что даже ее одежда пропахла запахом табака.
Но все обошлось. Старшины не было дома.
Проснувшись рано утром, Галя поклялась, что никогда больше в жизни, ни за какие деньги, не согласиться на участие в бандитских вылазках. В их комнате не было икон, но ей почему-то захотелось эту клятву произнести перед чем-то священным. Она открыла старую лакированную шкатулку, в которой хранились семейные реликвии — старые фотографии, какие-то документы. Она достала серебряный нательный крестик бабушки, взяла его в руки и произнесла клятву.
Пока она чистила зубы, ей вспомнился сон, который оставил в душе неприятный осадок.
Она убегала от каких-то страшных людей, одетых в лохмотья, которые гнались за ней по темным улицам незнакомого города. Почему-то Галя знала, что спасение в лесу, который начинается сразу же на окраине города. Галя напрягала все свои силы, чтобы убежать от преследователей. Но ноги с огромным трудом отрывались от земли — как будто подошвы магнитом притягивались к тротуару. За ее спиной слышался шум тяжело дышащих преследователей. Вдруг она увидела впереди себя «эмку», за рулем которой сидел Ярослав. Он ехал медленно, почти рядом с ней, но не обращал никакого внимания на ее крики о помощи. Затем он неожиданно куда-то исчез, и она проснулась.
— Что с тобой? — спросила Софья Григорьевна, разливая кофе. — Дурно спала?
— Спала превосходно, — соврала Галя. — Мам, ты веришь снам?
— Нет, и тебе не советую.
— Напрасно, — буркнула Галя, — а у меня, что ни сон, то — вещий.
— Тебе что-то приснилось нехорошее?
— Да так, ерунда какая-то. Меня никто не спрашивал?
— А кто должен тобой интересоваться? — удивилась Софья Григорьевна.
— Сыщик, например?
— Сегодня я его не видела, — отмахнулась мать. — Бандюг ловит. Никак не могут даже в Москве навести порядок.
«А вдруг его убьют в перестрелке?» — содрогнулась Гали. Московское радио чуть ли не каждый день сообщало о ликвидации то одной, то другой банды и о гибели милиционеров. Да, МУР был реальной и мощной силой. Для прошедших жестокую школу штыковых атак солдат и старшин усмирение разбойников не представляло большого труда. Убийц, грабителей, насильников, казнокрадов в обществе презирали. С ними, действительно, боролись всем миром, и эта борьба приносила свои плоды. Сотрудников уголовного розыска уважали, знакомством с ними гордились. О них писали книги и снимали кинофильмы. Бандиты, действительно, сидели в тюрьме, а всякая прочая воровская шушера, которая в принципе неистребима в больших городах, милицию боялась, как огня.
Часто урки оказывали ожесточенное сопротивление муровцам. Особенно те, за кем числились убийства, им все равно грозила ВМН (высшая мера наказания). Галя тяжело вздохнула и отогнала эти мысли прочь.
— И английский забросил, — сказала она и смешно спародировала, как ее ученик мучается с произношением сложных звуков.
— Какая-то ты сегодня все-таки нервная, дочь, — с тревогой в голосе сказала Софья Григорьевна. — Вчера Толкачев пришел на бровях и такое тут творил. Хорошо, что тебя не было.
— Где он только деньги берет? — удивилась Галя.
— Вор — он и есть — вор, — махнула рукой мать. — Его не забирают только потому, что у него есть справка из психдиспансера.
Толкачев, с утра похмелившийся, ни к кому не приставал, но, завидев в коридоре Галю, вперил в нее добродушно-пустынный взгляд и погрозил пальцем, мол, все про тебя знаю, девонька.
— Снегирь твой хоть и в Бутырке, но все видит, — внезапно угрожающе произнес сосед. Поняла?
Больше всего Галя хотела сейчас исчезнуть из этого проклятого гадюшника. Она догадалась, что люди «Флотского» или кого-то еще, более страшного, не далее, как вчера, расспрашивали Вовчика. А уж тот, верно, доложил, что она в приятельских отношениях с муровцем. Что нагородил Толкачев, об этом можно было только догадываться.
Сестра Изольда вечером подтвердила ее догадку — какой-то хмырь на кухне расспрашивал о ней соседей.
Первым делом Галя решила избавиться от денег, спрятанных на шкафу. Куда их деть — она решительно не знала. Ладно, об этом она подумает завтра. А сегодня вечером, судя по всему, предстоит урок английского с Никишиным.
Но Никишин не появился и в этот вечер.
Галя забеспокоилась. Вдруг он со своими людьми брал какую-нибудь банду и получил пулю в живот? Хорошо, если он только ранен, а если…
Старшина пришел рано утром с приятелем.
— Здравствуй, Галя, — бросил он на ходу. — Извини за пропущенный урок. Поговорим позже.
— Что-то случилось? — спросила она.
— Случилось. После, потом… Я страшно устал.
Она слышала, как напарник старшины вышел в магазин и вскоре вернулся с авоськой продуктов. Голодные и усталые, они набросились на еду.
Человек от «Флотского» (Галя называла Беспалого именно так) позвонил через пару дней.
— Тебе привет от старых друзей, — услышала она знакомый голос парня, который передал ей записку от Снегиря. Он назвал место, где подберет ее на лайбу.
— Никому не говори, куда собралась.
У Киевского вокзала ее ждали двое. Быстро и довольно грубо они втолкнули Галю в автомобиль и положили на пол между передним и задним сидениями, сверху набросив какую-то мешковину.
— Так надо, — прошипел один. — Не вздумай орать, придушу… — Он больно придавил ее к полу коленом.
Машина рванулась с места. Ничего хорошего от этой поездки ждать не приходилось.
Минут через сорок они прибыли в дачную местность. Сопровождающие помогли пленнице выбраться из машины. Обвитый плющом старый бревенчатый дом с мансардой и заросший крапивой и лопухами участок встретили ее хмуро.
— Канай в хату, — скомандовал парень в бежевом костюме, — тебя ждут. Топай.
Она ожидала увидеть «Флотского» и не ошиблась.
— Догадываешься, о чем будем базарить?
— Я не знаю, — простодушно пожала плечами Галя.
— Да-а-а… — протянул «Флотский», и ее тут же ударили сзади, не слишком сильно, но этого оказалось довольно, чтобы она упала на затоптанный ковер, на котором валялись окурки.
— За что? — спросила она.
— Заткнись, мандавошка, настучала на нас легавому? — Кажется, он был «намарафеченный», а потому пощады ждать не приходилось.
— Я ничего никому не рассказывала, — она встала на колени и собралась подняться.
Но «Флотский» кивком головы дал команду, и она получила еще один удар стильным ботинком «бежевого». Уткнувшись лицом в грязный ковер, она боялась поднять голову.
— Почему нам не сказала, что «фараон» живет в твоей коммуналке? О чем ты с ним часами базаришь? Когда успела ссучиться и накатить на нас?
— Если бы я накатила, вас бы повязали еще в магазине. А вы же на причале расслабляетесь целую неделю, и ничего!
«Флотский» молча стоял перед ней. Гудящая от кокаина голова тяжело переваривала ее слова. Похоже, что камса говорила правду. Действительно, грунтовка в магазине прошла тихо, и мусора не замели никого из его кодлы. «Ладно, — решил он — пусть это будет ей уроком».
Галя не знала, что сказать дальше, совершенно потеряв контроль над происходящим. Оставалась странная надежда, что должно произойти нечто необыкновенное. Вот здесь, сейчас все немедленно разъяснится. Ведь не может она просто так умереть в какой-то дурацкой комнате с дешевой копией картины Левитана «Март» на голой стене. Ее ударили еще раз. Галя услышала приглушенное мычание коровы за окном и потеряла сознание.
Очнулась она на кожаном диване, стоявшем в углу мансарды. Никакого «бежевого» рядом не было. Куда-то делся и «Флотский». Болела голова, ребра и низ живота.
Красивая женщина в наброшенном на плечи цветастом платке, похожая на цыганку или молдаванку, терла ей виски нашатырем.
— Не распускай слюни… как тебя зовут… Галка, что ли… Костя потерял друзей, потому и бесится. Понятно, что ты ни при чем… Терпи…
— Я ничего не знаю, — промычала Галя. — Ничего. Вы, пожалуйста, не бейте меня… Мне больно. Я пригожусь…
— Да на что ты годишься? — насмешливо бросила женщина. — Что ты умеешь? — Галя поняла, что она отсюда не выберется, если не произойдет какого-нибудь чуда.
— Долго я была в отключке? — спросила она.
— Нет, — усмехнулась женщина. — А ты-то как во все это вляпалась? Давно?
— Нет, — ответила Галя, вспомнив свои мучения в заколоченном ящике.
Кружилась голова и подташнивало. Через какое-то время Галя снова провалилась в темноту. Придя в себя, она лихорадочно подумала: «Главное запомнить это место, главное запомнить». Ее впервые в жизни так сильно избили. Мелкие стычки с пацанами во дворе дома были не в счет. Это надругательство над ее телом вызвало в душе жуткую ненависть к обидчикам. Она сейчас, как могла, скрывала эти чувства. «Пусть они думают, что я их испугалась. Главное — выбраться отсюда». Галя была готова зубами перегрызть глотку «Флотскому».
Она вспомнила слова и руки одного бандита, обхватывающие ее сзади. «Смотри, молодая, а какую задницу отъела. Может быть, по дороге назад в Москву завафлимся?».
Господи, скорее бы вырваться от них. Так хочется жить.
В этот момент в комнату вошла женщина, которая натирала ей виски нашатырем. Она сочувственно посмотрела на Галю.
— Везет же дурам, — задумчиво произнесла она. — Ты хоть знаешь, что ты — красавица?
— Нет, — ответила Галя.
— Когда узнаешь, — усмехнулась женщина, — будет еще хуже, если у тебя в башке что-то не переменится.
Ее голос чем-то напомнил Гале голос матери, Софьи Григорьевны. Она снова начала сомневаться в реальности происходящего.
— Закуривай, — предложила женщина.
— Да не курю я, — виновато ответила Галя. — А что — надо? Тогда давайте.
Она решила подладиться к этой цыганке, судя по всему, любовнице «Флотского», догадываясь, что чем-то симпатична ей.
Галя взяла сигарету из небрежно протянутой пачки, кое-как зажгла спичку, но прикурить не успела. На пороге комнаты стоял «Флотский». Похоже, что-то изменилось в его отношении к девушке.
— Мои пацаны просят устроить с тобой перепихнин с повторином. А потом хотят придушить тебя и закопать в овраге.
От этих слов у Гали внутри все похолодело.
— Но я тебя отпускаю, целой и невредимой… почти, — он улыбнулся одной половинкой лица. Ты права, мы на воле, а значит, ты нас не сдала. Да и потом, ты теперь с нами повязана на всю жизнь. Если что, сидеть на нарах будем вместе. Вот твоя честно заработанная доля. Смотри, не сори деньгами. Лучше припрячь где-нибудь у подруги. Повторяю, дома не держи. А может, оставишь часть у меня? Банк сохранность вклада гарантирует, — он громко рассмеялся своей шутке.
— Нет, если можно, отдайте мне все сразу. Мне нужны деньги.
— Кому они не нужны. Ладно, бери, — он протянул завернутую в обрывок газеты пачку «красненьких». — Сейчас тебя отвезут в Москву.
— А можно, я уеду на электричке? Меня… укачивает в машине, и потом они… они ко мне приставали.
— Я два раза не люблю повторять. А их я предупрежу, ничего не бойся. Прощай.
Галя взяла деньги, поискала глазами свою сумочку, которую тут же обнаружила на диване. Сумка была вывернута наизнанку и выпотрошена. Но кроме ключа от дома, носового платка и десяти рублей мелочью, в ней ничего не было. Видимо, когда она была без сознания, пацаны искали телефоны МУРа или еще что-либо, уличающее ее в связи с Угрозыском.
— Проводи ее, Катя, — устало произнес Флотский, — Постой! Обиды на нас не держи, в следующий раз ты снова нам можешь понадобиться.
— Да-да, конечно, я помогу. Только больше не бейте.
— Мы никогда, никому, ничего не обещаем.
По дороге из этого страшного дома в Москву Галя старательно делал вид, что спит. Этот извилистый путь отпечатался в ее памяти навсегда.
— Не спи, брызгалка, — пытался шутить шофер. — Слушай, у тебя чувихи есть, ну, такие же как ты… а?
— Таких не-е-т, — ответила Галя, проваливаясь в полузабытье.
Как ни странно, мозг продолжал работать четко, как будто избитое тело добавило ему неведомой ей энергии. Решение, что делать дальше, пришло без всяких мучительных усилий и раздумий. Она ничего не расскажет Ярославу — ни о краже в магазине, ни об ее избиении на даче, ни о допросе с пристрастием.
Естественное желание девочки отомстить обидчикам руками Ярослава и его людей вдруг ушло куда-то в сторону. В мозгу Гали сейчас выкристаллизовывалось одно из золотых правил, которым она руководствовалась всю жизнь — никогда не идти на поводу у обиды и немедленного желания отомстить. Нельзя принимать решения и действовать, руководствуясь эмоциями. Эта дорога ведет в пропасть. Второе золотое правило — обидчиков никогда не прощать и наказывать жестоко. Но по прошествии нескольких лет, когда они уже и не помнили casus belly (повод к войне).
На эти мысли ее натолкнула пьеса Фридриха Дюрремантта «Визит старой дамы», где героиня расправилась со своими обидчиками через 30 лет. Героиня пьесы потрясла Галю силой характера и неженской выдержкой.
Галя очнулась. Они ехали по Ленинградскому шоссе.
— Тебе куда? — спросил шофер.
— К стадиону «Динамо», — автоматически ответила она, еще толком не приняв никакого решения.
— Вылезай, приехали, пишите письма, — водитель хмыкнул и дал газу.
Она мучительно решала, как скрыть от матери следы побоев, а главное, свое состояние человека, пропущенного через мясорубку. Сестра Изольда хитрым глазом все приметит, полезет с расспросами, ведь в таком виде Галя домой еще никогда не являлась. Она вынула из сумочки маленькое зеркало и стала внимательно изучать себя. На нее глядели незнакомые глаза — холодные, затаившие обиду, готовые мстить. Она испугалась своего взгляда. Невольно зажмурившись, снова открыла глаза. Наверное, так смотрит кобра, которой за мгновение до броска наступили на хвост.
Галя не знала, где сейчас ее подруга Варька. Да это и не имело значения. Домой сейчас было нельзя идти, сначала нужно привести себя в порядок.
Галя позвонила и замерла перед высоченной коричневой дверью.
Дверь отворила мать подруги, Галина Александровна.
— Здравствуйте, — приветливо улыбнулась Галя.
— Заходи… здравствуй, красавица, — ответила хозяйка, пропуская ее в дом. — Варька тебя потеряла.
— Да ну, пустое, — ответила Галя, — она всегда что-нибудь да придумает.
— Варька сейчас придет, располагайся. Тебя покормить? — спросила Галина Александровна.
— О, спасибо, я голодная как собака.
Галя подошла к большому зеркалу и покрутилась.
— Я что-то располнела, пора худеть, а то ведь на новые платья сколько денег надо. Правда, мне стали неплохо платить за уроки, которые я даю.
Она соврала настолько естественно и неожиданно для себя, что чуть было не рассмеялась. Но деньги, полученные от Флотского, нужно было как-то легализовать, и она уже была занята этим процессом.
— Молодец, девочка, — раздался из кухни голос Галины Александровны. — Втолкуй моей дурехе, что пора самой зарабатывать. Иди на кухню, поешь жареной картошки.
— Варвара отлично шьет, — заступилась Галя за подругу. — Хорошие деньги получать можно.
— Что ж, разумно, — согласилась мать Варвары, думая о чем-то своем. — Ты что же это — прихрамываешь?
— Ногу натерла, — соврала Галя.
— Все бегаете, — пожурила Галина Александровна. — Я пока схожу в магазин.
«Знали бы вы, где и как я бегаю», — подумала Галя, закрывая дверь. И тут же, стянув с себя платье, облачилась в Варькин зеленый халатик.
Подойдя к книжному шкафу, Галя стала искать карту Москвы и окрестностей. Она была уверена, что видела ее здесь когда-то. Ей хотелось найти на карте и запомнить место, где она натерпелась страха. Почему-то ей показалось, что проверка на «вшивость» проводилась где-то в окрестностях Звенигорода.
Никакой карты Галя, к сожалению, не нашла и махнула рукой. Потом подошла к зеркалу, сбросила халатик и стала внимательно рассматривать ссадины и кровоподтеки, «украшавшие» спину и бедра. Картина была ужасная, тело ныло и гудело. Она не заметила, как тихо отворилась дверь, и в комнату вошла Варя. От неожиданности подруга вскрикнула и прикрыла рот рукой.
— Какой ужас, — прошептала Варвара, — кто это тебя так?
— Неважно, — ответила Галя, — это произошло под Москвой. Я пострадала за Родину.
— Она еще и смеется, — развела руками Варвара, — да у тебя же ребра переломаны.
— Ничего у меня не переломано, — возразила Галя, — только не говори ничего моей маме. Она запаникует. Лучше намажь йодом, что ли… На мне все заживет быстро, как на кошке…
Варя быстро сбегала на кухню, взяла спичку с намотанной ваткой и обмакнула в баночку с йодом.
— Мне неудобно мазать тебя стоя. Лучше сними халат и ложись на кровать лицом вниз.
Галя послушно растянулась на кровати. Боли она уже почти не чувствовала, только сильно начинало щипать, когда йод попадал на ссадины.
— Ну и фигура у тебя, Бережковская, — тихо сказала Варвара, — мне бы такую.
Варвара, даже сама не зная почему, присела на край кровати и стала нежно гладить спину Гали. Осторожные прикосновения к атласной коже подруги странно возбудили ее. Галя, зарывшись с головой в подушку, дышала глубоко и спокойно. Она мгновенно заснула и уже ничего не слышала и не чувствовала.
— Ты спишь? — тихо спросила Варя.
Ответа не последовало. Она наклонилась и стала осторожно обцеловывать большую ссадину на бедре подруги. Тихий стук в дверь раздался так неожиданно, что Варя вскочила, как будто была застигнута на месте преступления.
— Что вы там притихли? Идите ужинать, — в проеме двери показалось лицо матери.
— Она заснула, пусть часок поспит. Ты иди, кушай, я поем с Галей потом. — Дверь закрылась.
Галя проснулась с какой-то тревогой внутри. Москва сделалась незнакомой и страшной, Гале не было в ней места, а бегство отсюда казалось совершенно безнадежным предприятием.
Она почему-то вспомнила отца, навсегда оставившего столицу со всеми ее прелестями. О, как она понимала его теперь! Все недоумение по поводу этого странного для нее человека мгновенно рассыпались. Этот жестокий, безжалостный город надрывал сейчас ее сердце.
А что, если «Флотский» опять заставит ее участвовать в их делах? А вдруг они убьют кого-нибудь при этом? Или ее саму? Они же уже собирались… Надо куда-нибудь уехать, хотя бы на некоторое время. Пока они не потеряют и забудут ее. Но куда? Все родные и близкие жили в Москве. Уехать просто так, куда глаза глядят? Вообще-то, денег, которые у нее сейчас были, могло хватить надолго. Но одной… страшно. Так в голове Гали впервые зародилась идея бегства, которая через несколько лет превратится в реальность. Но сейчас она об этом даже не догадывалась.
Милая и уютная комната на Арбате стала теперь чем-то вроде западни. Бедные Софья Григорьевна и глупенькая Изольда, они не знают и никогда не узнают, что с ней происходит сейчас.
Подъезжая к дому на автобусе, она в окно увидела ювелирный магазин. Галя решила сделать Софье Григорьевне какой-нибудь подарок, например, красивые серьги.
Происхождение денег можно было объяснить просто — заработала уроками французского и английского, с этим не было вопросов.
Город принял привычный вид, с той лишь разницей, что вместо опасностей, грозивших ей из-за каждого угла, возник выход.
Конечно же, она непременно исчезнет отсюда, растворится в мире. Но жить будет во Франции. Галя утвердительно кивнула, потом перевела дыхание, отметив, что на ходу забывает, как это ни странно, о вчерашней истории. Рано или поздно она уедет отсюда, как же она не подумала об этом раньше? Эта смелая и неожиданная мысль, завладев сознанием Гали, покорила ее.
«Кто же тебя отпустит туда?» — перед Галей неожиданно возникло лицо Софьи Григорьевны.
«Я выйду замуж за француза», — усмехнулась Галя, мысленно убирая лицо матери и представив молодого усатого господина.
Но Софья Григорьевна тут проявилась снова, почему-то молодая и веселая.
— Кто же отпустит тебя с ним? Я не смогу. А где же ты найдешь его?
— Отпустят, да еще как, — мысленно ответила Галя.
— А как же я? Изольда?
— Я буду жить в Париже или в Марселе, — прошептала Галя, — а вы будете приезжать в гости. Я вам покажу… все покажу… княжество Монако, Лион, Восточную Францию.
Неожиданно простое, как ей казалось, решение проблемы омрачалось любовью к матери, прежде красивой женщине, легкой на подъем и веселой, а теперь грузной и потухшей.
Рассеянно бросая взгляды на москвичей, которые пробегали мимо, Галя реально представила, что значила для нее мать. А заодно и то, что значила она сама для мамы.
В ювелирном магазине Галя купила, почти не выбирая, дорогие серьги с золотистым сердоликом… Более всего ей понравился золотой продолговатый столбик, который шел от камня вверх, он как бы должен был все объяснить матери — раз, два, три, и мы в дамках, мы счастливы…
Так подумала она, примерив одну из сережек к еще не проколотому уху…
Вчерашний телефонный разговор с Софьей Григорьевной гарантировал отсутствие лишних вопросов, но все же…
Не дай Бог, она заметит следы побоев… Как быть тогда? Можно соврать что-нибудь насчет уличной драки, в центре которой она оказалась. Поверит ли мать? Да она, к несчастью, готова верить во что угодно, только бы видеть Галю умной и удачливой девочкой.
Красивые серьги, подаренные Софье Григорьевне, избавили от каких-либо объяснений, цену Галя существенно занизила.
— Ты — растратчица, — всплеснула руками крайне довольная мать, — надо же копить деньги, складывать на черный день, а ты… а ты…
— Мама, — протянула Галя, сделав вид, что несколько обижена и даже шокирована такой реакцией, — я давно хотела сделать тебе хоть какой-то подарок. Тебе не нравится? Так и скажи мне, я в следующий раз с кем-нибудь проконсультируюсь. Это сердолик, камень теплый, такой как бы домашний бог.
— Да, — согласилась польщенная мать, — к тому же это символ противоречивого сердца.
— Ну и что же из этого следует? — развела руками Галя.
— Да что ты, милая, — улыбнулась мать, — сердце всегда противоречиво. Спасибо, дай я тебя поцелую, моя гениальная доченька.
Изольда мрачно смотрела на сестру из противоположного угла.
— Я про тебя помню, не грусти, — успокоила она сестру, — я просто не успела подобрать нечто достойное тебя. Хотела купить ноты, но что-то засомневалась и передумала. Завтра пойдем покупать платье.
Как видно, это вранье подействовало на Изольду успокаивающее, она быстро закивала, развеселилась, и они сели вместе обедать. Кусок ветчины, свежий белый хлеб и душистый чай внезапно укрепили довольно-таки зыбкий и непрочный мир в этой комнате.
— Хоть сегодня и нет никакого праздника, — говорила Галя, разливая чай, но этот день я назначаю особенным, ведь сегодня мне пришла в голову очень умная мысль.
— Это поразительно, — улыбнулась Софья Григорьевна, поворачивая голову и разглядывая себя и новые серьги в небольшом старинном зеркале, несколько затуманенном. В нем Галя всегда видела себя взрослее, чем была на самом деле, сдержанной и таинственной.
— Они тебе очень к лицу. Ты даже помолодела, мам.
— Да нет, — отмахнулась та, — я в том смысле, что тебе пришла в голову мысль, да еще и умная. И чем же она замечательна?
— Всем, — ответила Галя, — ты ведь не можешь не согласиться, что у меня особое отношение к Франции.
— Да-да, — послушно согласилась мать. — По-русски ты говоришь порой чудовищные вещи. А французский тебя худо-бедно организует.
Никишин в этот вечер домой не пришел, что несколько разочаровало Галю. Она подумала, что однажды старшина просто исчезнет из этой квартиры так же внезапно, как появился, и что она будет делать без него?
Оказалось, что слишком многое связано каким-то таинственным образом с ним. Рядом с Ярославом она чувствовала себя одновременно и слабой, и защищенной. Его твердые, устоявшиеся взгляды на окружающий мир освобождали старшину от колебаний и сомнений.
Она несколько раз выбегала на шум в коридоре, решив, что пришел муровец. Но всякий раз возвращалась ни с чем.
Утром произошел скандал из-за очереди в туалет. Улучив момент, когда армянин вышел из него, на ходу застегивая пуговицы на ширинке, Ольга Витольдовна, оттолкнув Галю, проскользнула в туалет и закрыла щеколду. Это уже было пределом наглости.
— Открой дверь, дешевка, куда полезла без очереди? Попробуй только выйди, утоплю тебя в собственном дерьме! — Галя пришла в неистовство.
— Не выйду, пока не позовете милицию.
— Заткни хлебало, лахудра, — прошипела Галя, сделав «козу» Ольге Витольдовне.
Никишин поймал ее за руку в коридоре, когда она шла, ничего не видя перед собой.
— Ты что бунтуешь? — сурово спросил он. — Сейчас я тебя привяжу к креслу и допрошу с пристрастием.
— Да уж, пожалуйста, — разъяренно кричала Галя.
Услышав Ярослава, Шемякина осторожно открыла дверь.
— Хулиганка задержана, — насмешливо бросил он Шемякиной. — С ней будет проведена разъяснительная работа.
Бережно втолкнув Галю в свою комнату, Никишин аккуратно закрыл дверь и только после ткнул пальцем в сторону кресла.
— Садись, а привязать себя можешь сама. Ты зачем на певицу набросилась? Она и так не в себе.
— А что она себе позволяет? — Галя наигранно возмутилась, — примадонна хренова, ну вот кто она такая, черт побери? Я видеть ее не могу.
— Все ее видеть не могут, — примирительно произнес Никишин. — И друг друга тоже, но такова международная обстановка в коммуналке.
— Какая муха тебя укусила? Жених, ссора, разрыв, депрессия, — прищурился он, доставая из шкафа какие-то консервы, стеклянные банки, несколько шоколадок, коробку конфет, вилки, ножи, бутылку красного вина и «Белую головку».
Еще минута — и она рассказала бы старшине о всех своих приключениях, случившихся на прошлой неделе. Но какая-то сила сдавила ее горло, да так, что она поперхнулась и закашлялась. Никишин налил ей воды.
— На, выпей, — он легонько похлопал ее между лопатками.
— Ну, как? Полегчало?
— Да, спасибо. Ты боишься смерти? — неожиданно для себя спросила Галя.
— А что ее бояться? Профессор философии, который читает нам лекции, изрек: «Когда я жив, смерти нет, а когда она здесь, меня здесь уже нет». Так что ее бояться?
— Ты знаешь, — помедлив, сказала Галя, — мне недавно привиделось, что тебя могут убить. И мне стало страшно за тебя и… и за себя тоже. Когда ты в доме, в своей комнате, мне хорошо и спокойно. А когда ты не приходишь ночевать, мне становится очень тревожно.
Никишин внимательно посмотрел на девчонку, налил себе в стакан водки, а ей в рюмку красного вина.
— Давай выпьем за Жизнь, за Любовь к жизни. И, если эта любовь заполнит тебя всю от корней волос до пяток, для страха Смерти не останется в тебе места. А за меня не бойся, я заговоренный. Сколько раз попадал в переделки, но, вот видишь, жив и здоров! А тебе, милая, огромное спасибо, до гробовой доски помнить буду, как ты меня силком затащила к китайцу. Ничего и никого не бойся, я тебя в обиду не дам.
— И вот еще что, — продолжил муровец, — тебе пора заняться каким-то полезным делом. Познакомиться с новыми людьми, побывать в новых местах, иначе в этой коммуналке закиснешь окончательно.
— Да где же я их найду, новых знакомых?
— Они тебя найдут сами, — тонко улыбнулся Никишин, — раньше тебя тоже находили… правда, другого пошиба… Отправляйся, например, завтра же к Дому Кино… там публика роскошная.
Галя вскинула брови, точно собиралась рассердиться, но вовремя вспомнила, кто перед ней.
— Вот-вот, — рассмеялся старшина, — ты сама поняла, о чем речь. Тебе нужны светские знакомства. С кремлевскими сынками пообщалась — изучай стиляг, художников, артистов, их женщин, все в дело пойдет… Нас очень интересует один человек, видный такой, стильный…
Гале показалось, что Никишин что-то не договаривает, но в чем дело, не могла понять.
— Да как же я с ним познакомлюсь?
— Говорю же, он сам с тобой сведет знакомство, — загадочно ответил Ярослав.
— Я заинтригована, — бодро ответила Галя, — а могу я с ним… пофлиртовать…?
— Все, что тебе угодно, — Никишин пододвинул коробку конфет, — пробуй.
— Что ж, попробую, — она взяла одну.
— Да нет, я не об этом.
Галя впервые подумала, что муровец хоть немного, но ревнует ее к другим мужчинам.
— Этот человек, — как бы угадав ее мысли, продолжил Никишин, — чтобы ты знала, вовсе не красавец, напротив, он такой неказистый, лысоватый. Близорукий…
— Хромой, однорукий? — смеясь, переспросила Галя.
— Нет, с руками, ногами, а особенно с головой у него все в полном порядке. Познакомишься и войдешь в его круг… Он богат, необыкновенно умен и всячески даровит. Настоящий художник, мастер… Портреты, обнаженная натура…
— Здорово, — ответила Галя, — обнаженная натура — это я.
— Не обязательно. Но можно попробовать.
— А можно я малость передохну, — заныла Галя, — недельку, одну только…
— Это деловой разговор, — одобрил Никишин. — Конечно, можно. И даже нужно. Только не теряйся. Завтра увидимся, если мне кто-нибудь не саданет нож под ребро. Шутка, Галя, шутка. На самом деле все очень серьезно. Всегда. Потому есть одна идея. Ты хотела идею? Ты должна какое-то время пожить в другом месте, в другой квартире. Остоженка тебя устроит?
— Конечно, — ответила Галя, — а как же тут дела, домашние? Это надолго?
— Да ты все равно ничего не делаешь, — весело отмахнулся Никишин. — Надолго, Галя, надолго.
— А пушка мне положена?
— Да зачем тебе, — удивился старшина, — ты владеешь более совершенным оружием. И забери с собой все эти нераспечатанные банки, шоколад, конфеты. Это мой маленький подарок.
— Да Вам пригодится самому, — по-хозяйски возразила Галя.
— Меня здесь скоро не будет, — глухо ответил он.
— Как так? — растерялась Галя.
— Все когда-то кончается, — усмехнулся старшина. — После расскажу. У тебя есть мой рабочий телефон?
— Да нет. Откуда же?..
Никишин вырвал листок из маленькой записной книжки и быстро написал несколько цифр. Потом добавил что-то еще.
— Второй телефон — моего друга Павла… в общем, если что — он вместо меня…
— Вы что, умирать собрались?
— Умирать нам рановато, — пропел и подмигнул ей Никишин.
Старшина, к несчастью, ошибся…
Ранним прохладным утром, когда родители собирали детей в школу, на обитателей коммуналки обрушилась, как снежная лавина, весть. Убили старшину!
Его нашли дворники, недалеко от дома, под аркой проходного двора. Тело Ярослава обнаружили в полусидячем положении. Как будто он, уставший, присел, да так и заснул, не дойдя до теплой постели.
— Смотри, мужик, видимо, крепко набрался. Давай разбудим, простудится ведь.
Когда дворники попытались поднять тяжелое тело, оно распласталось у них под ногами. Перевернув тело, они в страхе отпрянули назад.
Под левой лопаткой, аккурат в районе сердца, торчал большой гвоздь «двухсотка». Кто-то очень сильный, подкравшись сзади, резким ударом натренированной ладони вогнал его в сердце старшины.
Один из дворников бросился на улицу, нещадно свистя. Уже посиневшее лицо старшины было спокойным и как будто удивленным. Крови нигде не было. Даже под торчащей шляпкой гвоздя.
Убийство милиционера в те годы считалось особо тяжким преступлением, за которое полагалась смертная казнь. Тело старшины увезли в морг. Сыщики с собакой обошли все близлежащие дворы, но на след убийцы не вышли.
Старшину похоронили со всеми почестями, положенными орденоносцу и фронтовику. Друзья по угрозыску поклялись найти бандитов и отомстить.
На поминках, на которые никого не приглашали, но все жильцы собрались, выпили за упокой души раба Божьего Ярослава, погоревали сообща, женщины поплакали, да и разошлись по своим жилищам.
Уже через два дня муровцы получили сведения, что старшину «приговорили» домушники, сидевшие за ограбление дома Пашенной. Через неделю арестовали исполнителя по кличке «Верзила», у которого при аресте и обыске нашли трофейный нож «Solingen», принадлежавший старшине. На правой ладони, которая больше походила на совковую лопату, удивленные следователи обнаружили мозоль сантиметровой толщины, видимо специально натертую для подобных дел.
«Верзила» до суда не дожил. Судмедэксперт МУРа констатировал, что смерть наступила в камере, ночью, в результате неосторожного падения с верхней шконки во время сна. Несчастный упал головой вниз, сломал шею и был таков.
Муровцы свято блюли закон «око за око, зуб за зуб».
Смерть Ярослава потрясла Галю. Она понимала, что его больше никогда не будет. Не будет уроков английского, длинных бесед за чашкой чая. Не будет ощущения каких-то токов, идущих от него к ее телу.
Но сердце не могло это принять. Оно ныло, не переставая, с первой секунды, когда она услышала за дверью нервный крик — старшину убили!
Она села около окна и так и просидела несколько часов, закрыв рот руками. Она не плакала. Это была первая в ее жизни смерть близкого человека. Она чувствовала прикосновения ладони матери к ее плечу, видела шевелившиеся губы, но ничего не слышала. Она не могла ни есть, ни пить. Внутри все сжалось и омертвело.
Она не пошла на похороны — не хотела видеть его мертвым. Она так его и запомнила — внимательно смотрящим ей в глаза, держащим в руках гнутую алюминиевую армейскую кружку с чаем, с которой он никогда не расставался.
Что значил для нее этот, как потом оказалось, ее первый учитель жизни, она поняла только после его смерти. Когда его не стало. Так тонущий человек, захлебываясь, вдруг осознает, что без воздуха он не проживет и нескольких минут. Галя еще несколько месяцев мысленно продолжала беседовать со старшиной, когда ей нужно было посоветоваться.
После поминок вещи старшины из его комнаты постепенно стали расползаться по соседям. Галя взяла себе на память англо-русский словарь под редакцией Миллера, который и сейчас стоит на видном месте в ее библиотеке. Его страницы до сих пор пахнут махоркой, обгоревшие углы твердой обложки свидетельствуют о перенесенном пожаре. Стоящие рядом на полке книги с золотым тиснением терпят соседство пришельца из России, не в силах от него отодвинуться.
К десятому классу Галя стала настоящей красавицей, правда, она по-прежнему сомневалась в том, что это так. Она чувствовала в себе какой-то тайный изъян, точно и сама приятная внешность (как она осторожно думала) была чем-то временным и изменчивым, грозящим обернуться внезапным безобразием. Несколько сморщенных старух, которых она часто видела на соседних улицах, поселили в душе сомнения.
Что знала она о красоте вообще? Она с легкой руки матери неплохо разбиралась в живописи, иногда любуясь восковыми перстами юных красавиц и зрелых дам, чеканными профилями, прекрасными лицами молодых людей. В Москве не было таких лиц, как думала Галя. Да и на картинах — не иллюзия ли это? Не затянувшееся ли прощание с идеалами прошлого?
Женщины Боттичелли, например, казались ей неприятными, всего лишь гладкими чухонками, которые разве что втроем могли составить приличную компанию, изысканно дополняя друг друга расположением фигур, полуулыбками, склоненными головками.
— Красивыми не были, но молодыми были, — так говорила Софья Григорьевна, по взглядам которой Галя только и могла судить с достоверностью, что действительно на редкость красива. Но она считала: красота должна быть вызывающей, возбуждающей желания мужчин, завораживающей гипнотической силой греческих богинь.
Ее интриговали мужские взгляды, раздевающие и оценивающие. Она ждала эти взгляды, даже сама искала в толпе прохожих. Старшина? Но он смотрел на нее, как на подростка, иногда как старший брат.
Да, мужчины на нее поглядывали порой. Да ей-то что? Ведь она — не женщина еще, она еще только готовится ею стать.
Как-то дочь осмелилась, начав разговор издалека, расспросить мать… О любви, о страсти. Она только что прочла «Кармен» Мериме, конечно же, в оригинале и несколько по-детски примеряла этот очаровательный образ к себе. Галя хотела понять: любила ли Софья Григорьевна отца и по любви ли родилась она? Она была уверена, что ответ будет положительным.
— Ну, знаешь, дочь, — быстро ответила немного смущенная мать, — конечно, я любила твоего отца. А как же его было не любить-то? Каким он был? Ты видела фото. Элегантный, сильный, правда, несколько плутоватый, последнее почему-то с возрастом возобладало.
— И все-таки, мама…
— Я понимаю тебя, — произнесла Софья Григорьевна после короткой заминки. — Я любила его, а твой папа всего лишь пылал ко мне страстью. Боюсь, что он испытывал страсть не только ко мне.
— Так ты подозревала его в других… связях?
— Да что ты, — отмахнулась мать, — я знала про его увлечения. Но время-то какое было, ты просто представить себе не можешь. Мы все жили в ожидании «черного воронка», это такие машины, которые увозили людей ночью навсегда. Мы были, доченька, немного ненормальными, потому что верили в великого Сталина, в светлое счастливое будущее и ради этого были готовы идти на любые лишения. Что касается твоего папы, то он очень любил Толстого, Достоевского, а они оба были азартными игроками. И очень скоро карты стали его единственной страстью.
— А ты откуда знаешь? Он тебе сам говорил?
— Нет, это у него было на лбу написано. А лоб у него был такой же, как у тебя. Но не сомневаюсь, что ты скоро встретишь замечательного молодого человека. К тому же из богатой семьи.
— И он испортит мне жизнь.
— Фу, — ответила Софья Григорьевна, — разве что ты испортишь ему эту жизнь и будущую заодно.
— Ты думаешь?
— Уверена, — ответила мать, грузно садясь в кресло. — В том, что встретишь. А все прочее будет зависеть только от тебя, верь в это.
Мать как в воду глядела. Примерно через неделю Варвара пригласила ее на вечер в знаменитую сто десятую школу, которую заканчивала сама. Подруга и раньше кое-что рассказывала об этом заведении, где вместе с ней учились отпрыски больших партийных бонз — приемная дочь Никиты Сергеевича Хрущева, дети маршалов — Буденного, Захарова, Ротмистрова, один из птенцов михалковского гнезда и множество других счастливчиков.
Список Варвары, как Галя насмешливо называла этот перечень знаменитых фамилий, не слишком волновал Галю, но то, что в этой школе преподавали едва ли не лучшие педагоги Москвы, это вызывало зависть и уважение к незнакомым сверстникам.
— А что я там делать-то буду? — изумилась Галя. — Ты там своя, а я кто? Это же какой-то заповедник.
— Послушай, — перебила Варвара, — ты будешь украшением вечера. А то, что эти школьники мнят о себе — дело третье. Рассказала бы я тебе про одного такого сыночка, ха-ха… Да он передо мной знаешь как извивался перед тем, как залезть в трусики… да как червь презренный… А толку от него — никакого.
— Я же говорю, — упорствовала Галя, — ты своя там.
— Пустое, — отмахнулась та, — времена меняются. И вовсе не факт, что каждому из этих пижонов уготовлено место наверху.
— Но посредине-то уж точно, — горько усмехнулась Галя, вспомнив убогую комнату на Арбате, которая представлялась когда-то в детстве по меньшей мере хоромами.
И тут же у нее возникло ощущение, что Варвара собирается как-то использовать ее в своих целях. Вечер, на который позвала подруга, был своеобразной репетицией грандиозного выпускного. Вскоре после этого разговора с подругой, Галя поняла, что готовится к этому вечеру особенно тщательно, как будто заранее интуитивно чувствуя, что от него будет многое зависеть в ее будущем.
Утром она встала раньше всех и, закрывшись в ванной комнате, долго терла намыленной мочалкой угловатые плечи и плоский живот, как-то по-детски разговаривая с собственным телом. Потом насухо вытерлась новым полотенцем и тут же чуть не расплакалась, представив, что вскоре «всю эту красоту», как Галя подумала о себе, придется облечь в довольно-таки скромный ситец, хотя и превращенный хорошим портным в миленькое платьице.
«Он ничего не заметит, он будет смотреть не на тряпки, а на меня», — решила она, представляя в своем воображении молодого «царевича», с которым будет общаться на вечере.
Знакомству с Максимом, а избранника звали именно так, и это имя мгновенно сделалось любимым, предшествовали разнообразные размышления. Для начала она задумалась над вопросом, что такое «интересный мужчина». Тот, кто нравится многим женщинам или тот, пусть не красавец, но с которым ей будет спокойно и хорошо.
Избранник, в первую очередь, должен нравиться ей, быть выше ее ростом, с широкими плечами, открытым приятным лицом, с красиво уложенными волосами. Во-вторых, он не должен быть трепачом, не оглядываться в ее присутствии на других девчонок, и конечно, провожать ее до самого дома. Этот образ идеального «царевича» сохранился у нее на всю жизнь.
Впрочем, когда она увидела его, вся эта шелуха разом облетела. Максим Зотов, несомненно, был интересным молодым человеком (хотя где-то рядом с ним мелькали другие, не менее стильные фигуры), в сущности, еще мальчишка, не отягощенный чертами важности, присущими кругу, к которому он принадлежал.
Он сам нашел ее в толпе танцующих, точно был одарен прямым знанием или просто почувствовал, что возлюбленная непременно должна была появиться в этот день и час. Неожиданно у Гали мелькнула мысль, что все это подстроено Варварой, которая тут же возникла невесть откуда, подмигнула и снова исчезла.
Максим сразу же заговорил с ней по-французски о всяких пустяках, как будто знал с самого детства, а потом они расстались на пару лет и вот снова вместе. Она растерялась — откуда он знает, что она владеет французским. Но тут же решила, что это божий промысел и успокоилась.
Видать, тут принято беседовать на иноземных языках, и ей это на руку. Возможно, Варвара что-то говорила о ней и, несомненно, делала комплименты, что же в этом дурного-то? А как же иначе, на месте подруги она поступила бы точно так же.
Она приветливо ответила и вскоре закружилась с ним в вальсе, чувствуя уверенную руку на спине.
Вечер прошел на одном дыхании, правда, к концу Галя немного устала. Она украдкой смотрела на красивое лицо юноши, иногда даже прямо в его глаза — то веселые, то серьезные. От него веяло силой и надежностью. От его невинных прикосновений по ее телу пробегала приятная дрожь. Неужели она встретила свою судьбу? Ей так хотелось поверить в это, что если бы сейчас кто-то сказал ей, что Максим однажды нанесет ей смертельную обиду, она бы бросилась на этого человека с кулаками. Они договорились встретиться на следующий день, если не произойдет чего-нибудь экстраординарного.
Утром она проснулась в прекрасном настроении: произошло что-то очень важное в ее жизни. Мир, как будто по мановению волшебной палочки, преобразился. Вчерашние поцелуи порхали вокруг Гали, как бабочки. Ничего подобного она еще не испытывала, даже с ушедшим в мир иной старшиной. Поначалу она не смогла вспомнить, как ни силилась, лица своего избранника. Был ли этот строгий юноша, умевший внезапно рассмешить ее точной и едкой характеристикой кого-то из одноклассников? Не сон ли это все? Она даже потерла лоб, смутно надеясь избежать некой новой ответственности — вдруг все останется по-старому. Но внезапно лицо Максима возникло перед ней с такой ясностью, что она вздрогнула. Назад дороги не было. Но всего удивительнее, что в чертах нового друга сошлись без всяких швов два облика — придуманный ею заранее и реальный. Это видение, мелькнувшее перед ней, было даже болезненным.
Галя по старинной детской привычке попыталась вспомнить, что ей приснилось сегодня. И внезапно забеспокоилась. Это был очень странный сон. Пустынный пляж, серебристый песок, на котором она лежит. Потом ниоткуда возник некий подросток, худой и загорелый, с какими-то белесыми волосами — от постоянного пребывания под солнцем. Он приблизился к ней легкой походкой, лишь кое-где проваливаясь в песок и смешно морщась. И, о ужас, тут же беспрепятственно овладел ею, точно делал с ней это всегда. Без помех добившись своего, он вскочил, отряхнул песок с ладоней и пошел дальше, не сказав ни единого слова.
Картинка мгновенно исчезла, точно подростка унесло вихрем, Галя снова была в комнате на Арбате, с мыслями о Максиме. Привкус горечи, появившийся при этих мыслях, она списала на убожество своего жилища, из которого нужно будет выбраться, приложив неимоверные усилия. Что ж, она это сделает.
Но проклятый сон, который не имел никакого отношения к ее новому другу… Она тут же поняла, что снился ей вовсе не морской берег, а полоска песка на Яузе, недалеко от старинного акведука. Короче говоря, она почувствовала себя падающей с гигантской высоты. Причем тут какой-то неизвестный ей подросток? Ведь она думает только о Максиме Зотове. Ах, вот что — она ведь не слишком много знает о нем. Сказал, что собирается стать дипломатом, будет учиться в институте международных отношений.
— Сношений, — насмешливо произнесла она, выбираясь из-под одеяла. — Изольда, не обращай на меня внимания, дай что-нибудь поесть, и я помогу тебе выбраться из этой дыры. Усекла?
— Сама.
— Что сама? — не поняла Галя. — Да ты отсюда никуда не выползешь, даже ели будешь жить тысячу лет.
— Сама приготовь яичницу, — обиженно промычала та, — я не хочу никуда выбираться. А ты дерзай, безумство храбрых — вот мудрость жизни. Ты что, напилась вчера?
— Да, отравленного вина, — съязвила Галя, — и вот я умираю от неразделенной любви. Ты у нас корифей по толкованию снов, Изольда. Я тебе рассказывать ничего не стану, скажи только, что надо сделать, чтобы сон не сбылся.
— Запиши его на листке, порви и забудь. Можешь еще в окно посмотреть….
— Это-то зачем?
— Может, что-нибудь забавное увидишь. Кота облезлого, например, его вид тебя утихомирит. Только не делай вид, будто ты готовишься к свадьбе.
— С этим придется погодить, — усмехнулась Галя, — сначала я тебя, кукумба, выдать должна за какого-нибудь аборигена. Иначе мне счастья не видать, как бы я ни старалась. Думаешь, мне легко и приятно было вчера на этом, черт бы его побрал, светском рауте?
— А что такое, сестра?
— Так все такие надутые, важные, меня чуть не вытошнило. Все товарища Буденного видели и даже за рукав трогали, и все талдычат: «Когда я выступал на заводе имени мене»…
Она решила говорить Изольде все с точностью до наоборот, но помешала Софья Григорьевна, которая пришла с рынка.
— Ну что, покорила и завоевала?
Галя задумалась, глядя то на Изольду, которая хихикнула, то на мать, внимательно изучающую гримасу, которую Галя потешно скорчила.
— Я только что все пересказала Изольдочке, — дипломатично ответила она, — ты ее порасспроси. Но особо не грусти, я приглашена на главный выпускной в качестве необходимого зла.
— Не верю ни одному твоему слову, — погрозила пальцем Софья Григорьевна. А на кухне через несколько минут она спросила заговорщически:
— У тебя сегодня свидание?
— Как догадалась-то?
— Да я тебя еще такой не видела.
— Да, вечером, — ответила Галя, — я после расскажу тебе обо всем. Но пока ничего такого особенного.
После этих слов она стала присматриваться к матери, смекая, не по просьбе ли Софьи Григорьевны, Варвара познакомила ее с Зотовым. Ведь подруга пользовалась ее особой и странной благосклонностью. Неужели, и кандидатура была утверждена заранее? Если так, то они у меня доиграются.
— Думаю, что все будет, как ты хочешь, — капризно надула она губы. — Но мне поначалу так трудно, так трудно. Весь вечер пришлось говорить по-французски. С ума сойти, точно из Парижа вернулась.
— Привыкай, — улыбнулась мать. — Думаю, что тебе все-таки понравился вечер в обществе интеллигентных молодых людей.
Они встретились в четыре часа на Арбате, возле дома номер тридцать. Это на ходу, уже прощаясь, придумала Галя, не собираясь давать номер телефона этой чудовищной коммуналки. Почему тридцатый? С ним было связано что-то хорошее, детское, может, вкусное мороженое, купленное матерью во время прогулки, может, еще что-то.
Зотов, как заправский кавалер, вежливо поклонился и поцеловал ей руку. В это время откуда-то сверху долетели звуки фортепиано, причем исполнение было мастерским. Точно ее ангел все устроил так, чтобы Галя навсегда запомнила эту встречу. Ей еще никто не целовал руку — и это было очень необычно и приятно. Они гуляли по Москве до поздней ночи. Возлюбленный был при деньгах, в которых, как видно, никогда не имел недостатка. Это было просто удивительно. Уже скоро она знала о нем довольно много, задавая вопросы простодушно и невпопад, чем приводила друга в восхищение. Она хотела знать все об этом юноше из высшего общества. О семье своей Максим слишком не распространялся, сказал только, как бы невзначай, что старому генералу не было никакого дела до планов сына. Когда-то старик хотел видеть его военным, но после как-то разом передумал.
— По-моему, его переубедил Константин Рокоссовский, — заметил Володя. — А для отца это, что господь Бог.
Тут же, без перехода, он стал говорить что-то о будущей карьере, как о чем-то само собой разумеющемся. А будущее он связывал с Европой, именно — с Францией. Галя точно ждала этого естественного признания, но немного смутилась, потому что совпадение мыслей и желаний тут было абсолютным. Она и Максим как бы сблизились — и раньше, чем нужно.
— А почему ты не хочешь стать военным? — спросила она. — Ты ведь такой — ну, мушкетер.
— Мне говорили друзья, — отмахнулся он. — Мы в сто десятой все — как бы мушкетеры. Это внешнее, Галка. Мы с моими приятелями с четвертого класса больше всего любим, ты сейчас удивишься, да, кардинала Ришелье, Талейрана. Не знаю, как так вышло. Войны бывают всякие, но только тайная война решает все.
— Это-то конечно, — согласилась Галя охотно.
— В четвертом классе я перестал мечтать о славе, — рассмеялся Максим. — О славе в обычном смысле. Вся слава в этом веке, как бы точнее сказать, распределена. С одной стороны — вожди, с другой — их приближенные, кому по случаю повезло, что на глаза попались. А подлинная слава приходит к тем, кто остается в памяти народа навсегда.
— Я думала так же, — ответила Галя, — если это позволительно для глупенькой девчонки. А потом как-то перестала забивать себе голову такими материями.
Она старалась говорить в манере Софьи Григорьевны.
— Как-то я заметила, что перестала читать. Видать, переусердствовала однажды.
— Ну, Галка, ты типичная отличница, — прямо в глаза ей посмотрел Максим. — А это надолго, солнышко.
— Так называет меня мама, — улыбнулась Галя. — А еще вот так — «шонцэ».
— О как же она права, «шонцэ» — обрадовался Максим. — А она кто у тебя?
— Гм, — серьезно задумалась Галя, — говоря просто — француженка, англичанка, такой литературный спец. Я с детства замучена Прустом, Шекспиром, Беном Джонсоном…
Невинное вранье нисколько ее не смутило. Ведь по сути она была права. Образование матери, полученное до войны, давало право поставить ее, по крайней мере, наравне с генералом. То, что Софья Григорьевна не стала профессором, дело случая, рок, вторжение отца и дочерей. Но ничего, она поквитается за мать со всеми.
— А я хочу стать кардиналом Ришелье, но в равной степени и королем Людовиком четырнадцатым.
— Король — Солнце? — удивилась Галя. — Он был такой странный и милый.
— Да, он принимал министров и решал великие вопросы, сидя на горшке. Извини, что я так говорю. Но это исторический факт огромного значения — для меня. Глаза возлюбленного смеялись, мол, мы-то с тобой все понимаем.
— Это ничего, — кивнула Галя, — и ты хочешь жить за границей?
Она вдруг похолодела от этого вопроса.
— Ну, это же не скоро, — развел он руками, — придется мучиться здесь пять лет. А то не выпустят. Но рядом с тобой эти годы пролетят незаметно.
— Да что я из себя представляю, — грустно, со вздохом, сказала Галя, — так, кочка на ровном месте.
— Таких как ты, я не встречал, — серьезно ответил Максим. — Мне оглушительно повезло.
Они поглядели друг на друга и смутились.
— Ну, тогда мне повезло точно так же, — ответила она быстро и весело, сама удивляясь такой наглости. Кажется, она владела ситуацией.
Они зашли в какое-то кафе, где принялись болтать о французской живописи, в которой Галя разбиралась довольно прилично. А по ходу добрать то, что было упущено, не составит никакого труда. Возлюбленный будет щедро делиться своими познаниями, а взаимопонимание между ними установилось едва ли не совершенное. Они сошлись даже на том, что более всего из живописцев любят Камиля Коро.
— Божественный художник, — подытожил Максим, — Что ты делаешь завтра?
— Как захотим, так и поступим, — ответила Галя.
— Если ты не возражаешь, поедем завтра… ко мне… в Барвиху. Там есть дерево около нашего дома, ну точно сошло с картины Коро.
— Я устал от Москвы, не знаю, как ты, а я…
— Ужасно устала, — ответила Галя. — Вообще-то, я Москву не люблю…
— Ты не права, — усмехнулся он, — я покажу тебе настоящую Москву. А там здорово, поверь мне.
— Где? В настоящей Москве?
— Ну да, и в Барвихе…
— Занятно, — протянула Галя, догадываясь уже, что эта поездка просто так не закончится. — А грозу тоже закажешь?
— Как тебе будет угодно, — улыбнулся он.
Вторая встреча прошла без поцелуев, что немного раздосадовало Галю. Вот о чем думала она, пробираясь по длинному захламленному коридору в убогую комнату — Ришелье в четвертом классе? Когда же он своих одноклассниц начал зажимать в углах? Наверняка тогда же. Настроение было немного подпорчено этими размышлениями. Но обрадовало, что под настоящей Москвой Максим подразумевал то, что любил и хорошо знал.
— Мама, — раздраженно потребовала она вечером, — я ничего не знаю о Людовике номер четырнадцать. Как ты могла, мама, лишить меня этого уникального человека? Я чуть было не опростоволосилась. К тому же, немедленно должна влюбить себя в Ришелье. Он такой изящный, у него такой нос и такой роскошный воротник. Но я ничего не помню, кроме картинки.
— Ах, да, я все собиралась перейти к сложным материям, но ты такая занятая, доченька.
— Макс, — без всякого перехода объявила Галя, точно мать давно знает ее нового друга, — приглашает меня на свою дачу, в Барвиху. Завтра.
— Вот как? — удивилась мать. — Что это он?
— А ты знаешь, кто это? — нарочито рассеянно поинтересовалась Галя.
— Нет, — честно призналась та, — наверное тот, с кем ты недавно познакомилась в сто десятой.
— В точку, — важно кивнула Галя.
— А родители будут? — спросила мать.
— Вряд ли, — пожала плечами дочь, — по крайней мере, на вечере я их что-то не видела. Родители отдельно, Макс — сам по себе. Он такой взрослый, умный, ты не бойся, ничего такого со мной не случится.
— Я не боюсь, кормилица, — саркастически ответила Софья Григорьевна. — Ришелье, говоришь?
— Талейран, — Галя подняла вверх указательный палец и прыснула от смеха.
— Дети-дети, — покачала головой мать.
— Я пошутила, — отрезала Галя.
Под деревом, действительно, как бы сошедшим с картины знаменитого француза, Галя и потеряла девственность, в чем никогда не раскаивалась. Это великое событие совершилось по ее желанию, просто и без всякой боли. Новые ощущения были полной и совершенной неожиданностью. Казалось, что с Гали сняли невидимый покров, и она, как лопнувший бутон, радостно подставила благоухающие лепестки лучам заходящего солнца. Вдобавок ко всему, она чувствовала себя охотницей, победительницей, ничуть не умаляя в эти мгновения желания возлюбленного.
— Что это было? — спросила она любовника, который бережно держал ее в объятиях, с трудом переводя дыхание.
— Совместный полет в космос, — ответил Максим.
— Как-то ловко у тебя все получилось, — удивленно сказала Галя, не зная, что говорить сейчас еще.
Любовник, а она мысленно уже называла его именно так, говорил о себе, а должен был как-нибудь высокопарно объяснить, что произошло с ними.
Она огляделась. По трусикам, которые несколько минут назад стянул с нее Максим, полз мохнатый шмель.
— Вот, — загадочно сказала она, — я же знала.
— Очевидец, — улыбнулся Максим.
— Очевидец чего?
— Грехопадения. А теперь — гроза. Как я и обещал. Пойдем скорее в дом.
В дом они вбегали уже при блеске молний. Вскоре могучий удар грома потряс стены, а потом начался поистине библейский дождь.
— Это для нас, — сказал он, наконец-то угодив Гале.
— Спасибо тебе, — ответила она и поцеловала его в лоб, — ты ведь знал?
— Конечно.
— И часто ты это устраиваешь?
— Грозу-то? — рассмеялся он.
— А что еще? Да ладно, ладно, я ничего такого не имела в виду.
То ли от охватившего ее озноба, то ли от сопутствующего ему острого и всепоглощающего удовольствия, Галя внезапно почувствовала себя жалкой и даже опустошенной. Красивый дом, в котором они теперь оказались, показался ей неприветливым.
— Я боюсь, Максим. Здесь кто-то есть?
— Да никого, Я же тебе говорил.
— Когда говорил?
— Отец и мать в Ливадии. А мне этот Крым до лампочки. Я тебя люблю, и ты лучше всех.
— Правда? — спросила она, точно не веря сказанному.
— А то, — ответил он рассеянно, точно о чем-то вдруг задумался.
— Что с тобой, милый? — все еще беспомощно спросила она, тут же подумав, что впервые говорит так, и в этом была какая-то особенная грусть, возвращающая силы и уверенность в себе.
— Да ничего, — смущенно произнес он, — ты что-то сделала со мной.
С этими словами он обнял ее, но движением, как Гале показалось, привычным, словно бы отрепетированным.
— Тебе противно? — спросила она не без лукавства.
— Думаю, что это тебе противно, — ответил он. — Привез тебя в этот заповедник и…
— Это было на воле, — возразила Галя, но ей почему-то сделалось тошно. — А, знаю. Всякий зверь после любви печален. Вернее — после соития.
— Это не было соитием, — возразил Максим. — Я тебе точно говорю. Хватит этого диспута, моя Гали. Я буду называть тебя так, на французский манер. Если хочешь выкупаться — выкупайся, ванная комната там. Не удивляйся, что там все такое огромное, безразмерное. Это делалось для того, верно, чтобы купать нескольких детей сразу.
Параметры ванной действительно поразили Галю, с детства привыкшую к иным масштабам и размерам. О каком таком количестве детей могла идти речь, если Максим — единственный сын генерала и генеральши. Может быть, все это делалось с прицелом на будущее? И вот ей предстоит рожать бесчисленных наследников, о нет!
Она даже взвизгнула от комического возмущения, но тут же решила использовать представившиеся возможности для полного и абсолютного отдыха.
На следующее утро в дом заявилась пестрая и шумная компания сверстников. Это были, в основном, одноклассники Максима и прочие юные представители советского истэблишмента. Казалось, они приехали потому, что были заранее предупреждены молодым хозяином.
Галю поразило, что эти недомерки, как она их сразу окрестила, чувствуют себя в полной мере господами. Но, заглянув в себя, она поняла, что к хорошему привыкаешь быстро, и уютно расположилась в центре этой странной стихии — беззаботности и довольства, ведь к ней все отнеслись не иначе, как к владычице дома и сада, а также и «председательнице оргий».
Количество прямых и скрытых комплиментов, выпавших на ее долю, было сказочным. Галя понимала, что это, отчасти, рикошет, но все же лестно было осознавать себя чем-то значительно большим, чем ты есть сейчас на самом деле.
Все это мадам Легаре с ностальгической улыбкой вспомнила сейчас, оглядывая просторы милого сердцу замка. Что ж, тогда она была совершенством, прекрасной девчонкой с кристально ясными помыслами — победить житейский хаос, в котором была укоренена с детства.
Мадам поймала себя на мысли, что прекрасно помнит и момент желанного грехопадения под «деревом Коро», и дни циничного изгнания из рая.
Только после выпускного Максим Зотов решил познакомить ее со своими родителями. Галя была благодарна этой царственной медлительности, сулящей размеренность и порядок в будущем. Она уже видела себя его женой, правда, как в зеркале, поделенном надвое, в одной половине любимый отражался в полный рост, а в другой она возлежала на диване в позе рембрандтовской Данаи… Он, между тем, умудрился показать ей «свою» Москву, которую любил и превосходно знал. Оказалось, что Галя до сей поры жила в незнакомом городе.
Донской монастырь и кладбище, на котором покоились разные знаменитости и прочие знатные мертвецы, о которых все уже забыли, необыкновенно взволновали ее.
— Смотри, — показала она на провал около одной из тяжелых могильных плит, — здесь такая темнота, которая уводит куда-то глубже самой земли.
— Пропасть, — кивнул он и внимательно посмотрел на Галю.
— Да нет, — возразила она, — тут что-то от вечности. Не знаю, как объяснить. «Покойся, милый прах, в земных недрах, а душа пари в лазурных небесах, но я остаюсь здесь по тебе в слезах…» — продекламировала она эпитафию.
— Все, на кладбища я тебя больше не вожу, — подытожил Максим, — да и мне тут делать нечего.
— Навевает что-то не то…
— Чепуха, — возразила Галя, — тут есть все, кроме смерти. Это я точно знаю. Камни-то теплые, потрогай.
Но Максим был, как видно, другого мнения. Напоследок, Галя запомнила могилу знаменитой Салтычихи, угробившей когда-то множество крепостных, и диковинный каменный крест, отдаленно напоминающий саксаул с надписью «поручик Баскаков», тут же красовалась дата 1794 и некий причудливый знак.
— Кто такой? Что это за символ? — недоуменно спросила Галя.
— Это масонский знак, Гали, — весело ответил Максим. — Символ подлинной, хотя и тайной власти, как я думаю.
— Ты в своем стиле, — усмехнулась она, но запомнила эту экзотическую могилу навсегда.
— Да никакой это не мой стиль, — возразил он, — в мире все обстоит совсем не так, как нас учат. Ты думаешь, что сейчас происходит битва между двумя идеологиями? Да плевать на них с большой колокольни умным людям.
— Тише, — попросила Галя, — услышит кто-нибудь.
— Они все и без меня знают, — Максим сделал круг рукой, точно поднимая в воздух все эти кресты и надгробья вместе. — А говорить не станут никому. В мире просто идет большая драка, с древности до времен строительства коммунизма.
Он что-то говорил еще, но голос сливался с шумом широких крон, а сам возлюбленный превратился в порыв ветра, в игру теней и света.
— Ты не слушаешь? — спросил он, — Что-то не так?
— Все так, Макс, — ответила она, — но ты прав, мне страшно на этом кладбище. Поедем куда-нибудь. — Она прижалась к нему.
— Я хочу почувствовать тебя внутри себя.
Ей показалось, что этот мальчишка, сам того не зная, посягает на ее личность. А она хотела быть хозяйкой положения. Какую цену придется заплатить за это, не имеет значения. Домой она вернулась поздно. Они нашли укромное место на берегу Яузы, заросшее кустами. Максим снял пиджак и усадил на него Галю. Она прижалась к нему всем телом, казалось, ей уже этого было достаточно, чтобы почувствовать себя счастливой. Он нежно гладил ее грудь, зарывшись носом в пахучие волосы. Неожиданно Максим и Галя услышали справа от себя какие-то шорохи и тихий смех. Приглядевшись, сквозь кусты они увидели другую пару, которой помешали своим появлением.
— Пошли отсюда, — сказала Галя, — неудобно все-таки, они сюда пришли первыми.
Не солоно хлебавши они отправились домой.
— Где тебя носило? — спросила мать, снимая очки. — Ты провалишь все экзамены, если так будет продолжаться.
Галя обняла Софью Григорьевну, чувствуя прилив какой-то вселенской жалости.
— Мама, я была на кладбище… Готовилась к экзамену по истории. Там так интересно. А мой любимый… извини, что я так его называю… он собирается стать знаешь кем? Дипломатом или разведчиком.
— И ты с ним за компанию, — улыбнулась мать. — Это у него пройдет… А кто его отец?
— Генерал, — ответила Галя и почему-то смутилась.
Но Софья Григорьевна к этому сообщению отнеслась спокойно.
— Тогда тем более пройдет.
— Что ты имеешь в виду?
— Сейчас я имею в виду свою растрепанную дочь, которая очень сильно проголодалась.
— Мама, на ночь есть вредно, кошмары будут сниться. Ты сама говорила.
— Иногда неплохо увидеть превосходный кошмар. Это прочищает мозги, госпожа разведчица кладбищ, — ответила мать, внимательно разглядывая Галю.
— Да мы на Донском были, — виновата пожала плечами Галя. — Что такого?
— Ты идешь по моим стопам, — ответила мать, — твой отец выгуливал меня на Немецком…
Выпускные экзамены она сдала легко и свободно, механически думая о том, в какой ВУЗ податься, на самом же деле учеба волновала ее мало. Она все схватывала на лету и довольствовалась стремительно поглощаемыми книгами, беседами с умным и талантливым другом. С Максимом они встречались регулярно, число тайных свиданий росло не по дням, а по часам. Он уже не мог жить без нее, Галя прекрасно сознавала, что навсегда покорила этого юного мужчину. Она и мыслила именно такими словесными клише, точно уже была важной дамой. Такое положение вещей вполне устраивало ее, как бы она порой не корила себя за легкомыслие и нежелание реально подумать о том, что будет дальше.
«Как-нибудь все устроится без меня, — решила она. — Провидение руководит мной и ладно. Небось ничего дурного не случится».
Как-то раз, в одно из посещений Барвихи, она даже умудрилась ответить на звонок матери Максима с юга и, судя по всему, заочно понравилась той. По крайней мере, молодой Зотов с хитрой улыбкой на лице как-то доложил ей об этом.
Мадам Легаре посмотрела в окно и вспомнила последний визит в Барвиху, ведь уже тогда она что-то заподозрила, нет, не в поведении любовника, она заметила какой-то изъян во всем, что уже произошло.
«Пожалуй, ты стала тогда героиней готической повести, ну или что-то там о вампирах. Вот дурак-то. Сам нагородил черт знает что». Мадам Легаре до сих пор не могла рационально объяснить эту историю. В ней было слишком много мистики… А все прочее было предельно ясно.
До места они добрались только в сумерках. Усадьба стояла, как фрегат, под высоким грозовым небом.
Зотов коротко переговорил с охранником.
— Какая чудесная усадьба, — говорила она. — Все у тебя есть, и вкус, и чувство большого стиля, и я, наконец.
Войдя в спальню, Максим не стал включать свет, а нажал кнопку магнитофона, и в комнату полились волнующие звуки восточной музыки. Он усадил Гали на кровать и, присев на корточки, осторожно снял с ног подруги легкие туфельки. Потер теплыми ладонями ступни ног, потрогал каждый пальчик. Каждое прикосновение к ее телу наполняло его сладостным напряжением: дыхание становилось прерывистым, по спине прокатывалась приятная волна ожидания волшебства. Тонкая, нежная кожа Гали источала запах молодого девичьего тела, который он вдыхал с наслаждением. Ему нравилось, не торопясь, освобождать свою подругу от одежды. Из этого он делал целое представление, даже если на ней была всего лишь блузка и короткая летняя юбочка. Сегодня Максим играл роль раба в услужении шамаханской княжны. Сняв полупрозрачную блузку, он, низко опустив голову, чтобы своим взглядом не потревожить красавицу, смешно пятился назад, всем своим видом изображая глубочайшее почтение. Очередь постепенно доходила до юбки, бюстгальтера и трусиков. Но это было еще не все. Положив обнаженную Гали на спину, «раб» начинал натирать ее ароматическими маслами, не пропуская ни одной ложбинки ее тела. К этому моменту бедная девочка от возбуждения готова была сама броситься на «мучителя». Но «раб» жестом останавливал ее, как бы говоря — еще не время. Наконец, когда, казалось, еще немного, и их души полетят в космос раздельно, он с силой входил в нее. Так повторялось с короткими перерывами три-четыре раза, пока они, обессиленные и счастливые, не проваливались в глубокий сон.
Прогуливающегося по подоконнику голубя с задорным хохолком на голове заинтересовало происходящее за стеклом. Он остановился и стал всматриваться вглубь комнаты. Молодой парень полулежал на кровати, широко расставив мускулистые ноги. Девушка устроилась на полу, голубь видел только ее красиво изогнутую спину и мерно покачивающуюся голову. Разглядеть, чем они занимались, голубю мешал цветочный горшок, закрывающий собой треть обзора. Ничего интересного — решила любопытная птица. Хорошо, пора заниматься своими делами — и, заложив крутой вираж, голубь устремился к своей стае, расположившейся недалеко от дома на ночлег.
Поздний ужин они устроили на веранде.
— Откуда эти гастрономические чудеса? — спросила Галина, сделав большие глаза.
— Да из ресторана, спецзаказ. Я ведь отлично знаю, что ты не только кувыркаться любишь. Помнишь, как я признался тебе в любви.
— Да, — грустно ответила она. — Это были наши лучшие дни. Мы только-только узнали друг друга.
— Чепуха, — ответил он, — сейчас в два раза лучше.
— Почему в два?
— Потому что нас стало двое. Ты и я, один и один.
— Ну, ладно, уговорил. Я женщина слабая, уступчивая, — улыбнулась Галя.
— Ты — слабая? — возмутился Зотов. — Я вообще не понимаю, как ты умудряешься терпеть все мои заморочки?
— А как это я умудряюсь любить тебя? А ведь я тебя люблю. Это я-то, которую иные мужики боятся.
— Пусть боятся, — ответил он, — правильно, я считаю, делают. Мудро поступают. Я тоже боюсь тебя, только по-другому.
— А как это? — прищурилась она. — А, знаю, ты боишься меня потерять. Потому что только ты владеешь мной.
— Не только это, я боюсь, как бы это сказать — сыграть в ящик раньше времени, поняла? Потому что у меня есть ты. Ну что ты будешь без меня делать?
— Я поняла, — ответила Галина. — Это нечеловеческая страсть. Бывает же такое на свете. Кстати, я хочу тебе прочесть одну старинную поучительную ирландскую сказку. Сейчас книжку принесу, она в моей сумочке.
Она посмотрела за окно.
— Какая чудесная гроза.
Галя пошла через зал в прихожую. Потом оглянулась и помахала рукой. Копаясь в сумочке, прислушалась к шуму дождя, который внезапно обрушился на дом и сад.
«Прекрасное ненастье, — подумала она, — шум времени».
От сильного порыва ветра задребезжали стекла. В саду заметался свет от дальних зарниц. Гроза откатилась куда-то к югу. Дождь лил как из ведра, из-за потоков воды нельзя была различить отдельных деревьев, сад превратился в огромный туманный шар. Эта живая картина заворожила Галю.
Она уже возвращалась, нагая, с торжествующей улыбкой на губах, когда в доме все затряслось. Это был резкий удар грома, после которого установилась редкостная тишина. Над особняком клубилось небо и сверкали молнии. Освещение в комнатах непрерывно менялось, воздух то фосфоресцировал от небесных вспышек, то расползался сумеречной пеленой.
— Ты снова печален после любви, мое счастье? — спрашивала она.
— Нет, — возразил он, — но я давно собираюсь рассказать тебе что-то, а не знаю, как приступить.
— Какую-нибудь историю про твою первую любовь в восьмом классе? — съехидничала она.
— Почему в восьмом? — сурово ответил Максим. — И почему любовь? В десятом и Бог знает что, уж ты мне поверь. Я думаю, что это тебя не травмирует, а, напротив, мы сблизимся еще больше.
— Куда уж больше, — сказала она и игриво просунула руку между его ног. И приготовилась слушать, как она догадалась, страшную или неприятную историю.
— Подожди, ненасытная.
Максим начал что-то говорить о поездке в Ленинград осенью прошлого года, когда они еще не были знакомы. Она вяло и неохотно слушала, завернувшись в плед.
Возможно, он думает о том, что будет дальше. А думает ли она? Да нет, конечно. Что ей надо от него сейчас, завтра, послезавтра? Да все того же — вот этих соитий где угодно, в любом углу Москвы. На кухне каких-то его друзей, на заднем сидении авто, в этой огромной лохани, предназначенной, как он говорил, для купания многих детей сразу. Но следует все-таки подумать, как вести себя дальше.
Она должна остаться сильней его, как была хитрей и смекалистей сверстников с арбатских улочек, более похожих на волчью стаю, жестоких и по-своему справедливых. «Мы деремся честно, по уличным правилам — трое на одного», — был их лозунг.
Кто он на самом деле, ее первый мужчина? Ну, всегда хорошо одет, умен, талантлив, образован… Он не посягает на ее личность — это да. То есть, он любит ее. Это как сказать. Ведь они пока еще на берегу и ни в какое плавание пуститься не в силах. Какой там Париж, если вдуматься. Но вот что ей удалось в полной мере — так это «бомбежка любовью», она же из Максима уже всю душу вытрясла. А ей было все мало.
— Я не первая у тебя в этих хоромах? — неуверенно спросила Галя, ненароком перебив его рассказ, который почти не слушала.
— Да брось ты, — отмахнулся он. — У меня не было времени на эти глупости, неужели ты ничего не поняла?
— Что будет с нами дальше, как ты думаешь? Ты перевернул мою жизнь, я теряюсь в догадках теперь — как быть.
Максим с удивлением посмотрел на нее. А Галя в очередной раз испугалась, что поведет себя как-нибудь не так и потеряет его. Гале было странно, что ее герой ни разу не поинтересовался, где и как она живет. Его устраивала эта игра в одностороннюю тайну, она-то знала о нем довольно много. Или ей так казалось. Может быть, так принято в этих кругах? Все примерно равны и что ж тут расспросы, как не рутинные подозрения? Вполне сносное объяснение.
К тому же, Софья Григорьевна постоянно убеждала дочь, что времена, в которые она живет, совсем не те, что были прежде. В общем и целом это утверждение выглядело спорным, но в частностях… Почему бы нет? Например, в судьбе отдельно взятой юной еврейки, красавицы, к тому же умной и артистичной. Да, теперь уже юной женщины. Она с гордостью подумала об этом. Ведь даже грехопадение она совершила в объятиях идеального мужчины, которому все нипочем, ведь он заранее видит будущее.
— Это все не мое, — внезапно с ожесточением произнес он, сделав рукой большой полукруг в сторону обеденного стола, камина, дорогой мебели и стен в коврах. — Но у меня будет лучше. Так что вся эта крепость — всего лишь декорации для нас с тобой.
— Для нашей любви, — она потянулась к нему губами, — какие у тебя вкусные губы.
— Ну где ты была раньше? — неожиданно спросил Максим.
— Я росла и развивалась, милый, — усмехнулась Галя, чувствуя, что разговор приобретает нежелательный поворот.
— Если бы ты появилась чуть раньше, я бы меньше страдал.
— У тебя была несчастная любовь? — спросила она.
— Я уже сказал, что нет, но… Ничего особенного, но меня вся эта история раздавила. Я должен тебе рассказать…
— Я внимательно слушала начало истории, — серьезно ответила Галя. — Ты стоишь на Дворцовом мосту, его разводят… Что тебя занесло в Ленинград?
— Не что, а кто, — поправил он. — \' Никакой любви у меня не было, но вот невеста была. На Дворцовом мосту я встретил девушку, такую изящную, бледную, нервную. Мост разводили, и я помог ей в последний момент перепрыгнуть… позвал на свою сторону… Я почему-то решил, что это моя невеста. Мы до утра бродили по городу. Я все помню так же отчетливо, словно это было вчера.
— Пожалуйста, все сначала, — взмолилась она, — а то мне страшно.
— Однажды я оказался на одной из главных улиц Ленинграда возле старинного дома. Показалось, что это сооружение что-то напоминает мне. Фасад, изысканная старая лепнина, даже эта смесь черного и зеленого, как у Камиля Коро, точно это вовсе не городской дом, а усадьба, оторванная от всего.
— Так, понимаю, — кивнула она. — Потом ты познакомился с этой девушкой.
— Да, она перелетела с противоположной стороны Дворцового моста, когда его разводили, и оказалась рядом со мной…
— Перелетела? — повторила Галя. — Это сильно сказано. Может быть, она хотела покончить с собой? А ты позвал ее и спас?
— Может быть, — усмехнулся Максим. — Потом мы гуляли с ней до самого утра. И она сказала на прощание, что никогда не забудет эту ночь. Там было красиво и даже слишком, это правда. Ну, представляешь — туманная громада Исакиевского собора, Таврический сад, по которому бродили еще десятки таких вот молчаливых пар. Как будто на том свете. Она жила в доме напротив Таврического сада, это тот самый, о котором я говорил в начале рассказа. Еще одно совпадение, понимаешь?
— Как в романе, — развела руками Галя. — Но я не представляю. Я в Ленинграде не была. И вы о чем-то говорили…
— Не помню, кажется, нет, — сокрушенно ответил Максим, — по всей вероятности, совсем немного. Потом я проводил ее до двери в квартиру и быстро ушел, не прощаясь. Мне казалось, что я встретил свою судьбу.
— Мне кажется, ты тогда встретил меня, — сказала Галя.
— Перед подъездом она сказала, что боится и что эта ночь — нечто невозможное, и такого уже не будет никогда.
Как выяснилось, Зотов еще раз ездил в Ленинград за несколько дней до знакомства с Галей. Он хотел увидеть эту таинственную незнакомку. Неизвестно почему. Сначала он долго не мог найти тот старинный дом, который помнил только в тонкой грезе белой ночи. Потом, когда уже хотел бросить эти поиски, оказался перед ним. Галя живо представила, как возлюбленный стоит перед высокой дубовой дверью, которая почему-то сразу же напугала его.
— Я стоял, спрятав за спиной букет роз. Мне открыла красивая женщина, очень похожая на девушку — настолько, точно это и была Лиза, только сильно постаревшая и смертельно уставшая. Мне показалось сначала, что женщина узнала меня, хотя мы никогда не встречались. Скорее всего, она приняла меня за кого-то другого, но смотрела, тем не менее, с легким недоумением. Внезапно я все понял — в коридоре, прислоненная к стене, громоздилась лакированная крышка гроба. «Наверно, вы из Москвы? — спросила женщина. — Вы опоздали». Я понял, что мне здесь делать нечего.
— Довольно, — прервала его Галя. — Но причем здесь я?
— Не знаю, — честно признался Максим. — Но я думал, что ты отнесешься к этому рассказу как-то по-другому.
— А я и отнеслась по-другому, откуда ты знаешь. А я хочу в Ленинград, я там ни разу не была.
Поездка в северную столицу запомнилась ей впервые испытанными совместными оргазмами и простынями, которые были надушены одеколоном «Красная Москва». Тогда она еще не знала, что это называется оргазмом. Впервые она это состояние испытала в ночном поезде Москва-Ленинград. Им повезло — в купе они были только вдвоем. Максим, видимо, тоже никогда не занимался сексом в поезде, и их это здорово завело. Как только поезд тронулся и проводница сказала, что больше пассажиров в их купе не будет, влюбленные, не сговариваясь, бросились в объятия друг к другу. Накопившееся желание было таким сильным, что они даже не стали раздеваться. Максим посадил ее к себе на колени и вошел так глубоко, что Галя содрогнулась от новых несказанно приятных ощущений. Казалось, он весь целиком погрузился и растворился в ней… Через несколько минут, наконец, освободившись от одежды, они устроились на полке и продолжили любовные игры. Утром Галю разбудили нежные поцелуи в ухо:
— Знаешь, мне еще никогда не было так хорошо. Я тебя никому не отдам. Если ты уйдешь от меня — зарежу.
Ей было приятно это слышать. Ни о какой Лизе он больше не вспоминал. В Ленинграде они пробыли три дня, которые пролетели как один миг. В Москве они расстались прямо на вокзале, Максим должен был спешить по каким-то важным делам, к тому же, скоро возвращались из Крыма родители. Он был необыкновенно нежен, обещал познакомить ее с предками.
Вернувшись домой, она стала вспоминать события последних дней. Но не могла вспомнить ничего — ни Невского проспекта, ни Стрелки, ни великолепных церквей, кроме сладостных минут, которые подарил ей этот мальчик. Она закрывала глаза и погружалась в воспоминания…
Через несколько дней Максим позвонил ей — впервые, видимо, выспросив номер у Варвары. Это было не слишком приятно, ведь он мог догадаться, что она живет отнюдь не во дворце. Или же он знал об этом всегда?
— Привет, любимая, — бодро произнес он, — хватит скрываться от своей судьбы.
— Да я и не собиралась, — в тон ему ответила Галя.
— Если ты не возражаешь, встречаемся возле тридцатого дома, как прежде. С тобой хотят познакомиться мои родители.
— Зачем? — как бы небрежно спросила Галя, чувствуя, как падает сердце. Ведь тут могло быть два выхода. И оба равно ужасны для нее. Пришла в голову история Ромео и Джульетты, всегда поражавшая ее своим финалом.
— Все от тебя в восторге, я имею в виду… мой круг… ну и дошла информация до родительских ушей. Да все будет хорошо, — обнадеживающе закончил жених.
— Тебе виднее, — согласилась Галя, — я уже одеваюсь. Где ты был раньше? Я без тебя тут чуть с ума не сошла.
— Да маневры всякие, — насмешливо ответил Максим. — Я-то без тебя точно свихнулся. Так что сначала проведем военный совет.
— Идет.
В воскресенье, в час дня, на углу улицы Воровского и Мерзляковского переулка Максим встретил Галю. В этот солнечный воскресный день она была совершенно обворожительна в своем дешевеньком, но красиво облегающем ее фигуру свежевыглаженном ситцевом платье в горошек. Дом Зотовых был рядом, в двух шагах.
Дверь им открыла мать. Широко улыбаясь, она всем своим видом старалась продемонстрировать радушие и гостеприимство. Вместе они вошли в гостиную, где им навстречу с кресла поднялся генерал, отложив недочитанную газету «Правда».
— А, молодежь! — с непринужденностью прогудел он. — Милости просим! Ну, сын, представь нам свою даму. Или нет, мы уж сами, по-простому…
Мать уже стояла рядом с генералом и с придирчивым интересом вглядывалась в Галино лицо. Отец с не меньшим вниманием изучал девушку, осматривая ее ладную зрелую фигуру. Он одобрительно посмотрел на Максима и протянул Гале руку: «Александр Николаевич». «Надежда Ивановна», — хорошо поставленным голосом произнесла его жена. Застенчиво и вместе с тем радостно улыбаясь, гостья негромко произнесла: «Галя».
— А по батюшке? — поинтересовался генерал.
— Галина Наумовна, — ответила Галя. И тут же заметила легкую тень, скользнувшую по лицу генерала. Зотов в это мгновение пытался понять, кто из обитателей дачной Барвихи мог носить такое странно звучащее имя — Наум. То, что девушка не из их «спецпоселения», почему-то не приходило ему в голову.
Молчание затянулось.
На выручку пришла Надежда Ивановна, от которой, конечно, тоже не ускользнула эта деталь:
— Ну что же, дети, прошу всех к столу. Чем богаты…
Галя, пройдя в столовую, так и обомлела от роскошного убранства квартиры, буквально напичканной антиквариатом. А уж за столом стало окончательно понятно, «чем богаты» генеральские семьи. Сервировка была воистину королевской, а блюда… Осетрину Галя еще узнала, но название большинства разложенных по тарелкам яств она тогда услышала и попробовала впервые.
…Через много лет она, сидя вечерами в своем замке за изысканной трапезой, не раз мысленно будет возвращаться к своему первому «званому обеду» и вспоминать о своем неподдельном волнении. Тогда она испуганно смотрела на весь этот музейный фарфор и столовое серебро. И изо всех сил старалась вести себя непринужденно, пытаясь скрыть нарастающее волнение. «Самое главное — ничего не разбить на столе!» — повторяла она про себя.
Максим видел ее неловкость и старался отвлечь на себя внимание родителей забавными рассказами и шутками. Однако, Надежда Ивановна решила не упустить возможность выяснить как можно больше о подружке сына. Вопросы сыпались один за другим. «А где вы живете, Галя? Кто ваши родители? Куда собираетесь поступать?» Галя отвечала вполне исчерпывающе. Врать она не собиралась. Да и какой смысл? Разве так уж сложно будет перепроверить историю ее нехитрой жизни? Она сама должна понравиться этим строгим людям. Максим впервые услышал, что отец Гали, Наум Иосифович Бережковский, погиб под Сталинградом, как говорила ей мать, что мама у нее — учительница французского языка, а сама она мечтает поступить в институт иностранных языков имени Мориса Тореза. Последнее Галя придумала тут же.
То, что Галя живет в известном на всю Москву доме, на котором начертан рекламный стишок Маяковского — «Нигде кроме, как в Моссельпроме» — Максим, конечно, знал. Не знал он только то, что жила она не в отдельной квартире, как у него, а в перенаселенной коммуналке.
Обед прошел гладко и чинно. После кофе с маленькими пирожными родители тактично удалились в одну из многочисленных комнат, оставив молодых наедине.
— Ну, мои предки от тебя в восторге! — тут же убежденно заявил Максим. — Да по-другому и быть не могло!
Галя же прекрасно понимала, что битва ее проиграна. Она отлично почувствовала и скрытую фальшь в голосе матери, и ее хорошо маскируемую неприязнь. В глазах генерала Галя столь же безошибочно прочитала обычное мужское восхищение ее внешними данными. А заодно, и едва заметные сожаление и разочарование. Что ж, она догадывалась о причинах такого отношения.
Подтверждение своим догадкам она получила через три дня, когда они встретились с Максимом, как обычно, на Арбатской площади под часами, у магазина «Молоко».
Парень был сдержан и молчалив. В его глазах была грусть и какая-то безысходность. На Галины расспросы он долго отмалчивался, пока она, устав от недомолвок, не задала ему вопрос в лоб:
— Что, не показалась я твоим родителям? Не пришлась им ко двору? А что же им во мне не понравилось? — она все больше заводилась. — Мое, увы, не дворянское происхождение, вот что! Ведь так? Говори! Лучше, если это ты скажешь сам, а не будешь лицемерить, как твои родители… По тому, как Максим отвел глаза, Галя поняла, что не ошиблась… Вздохнув, он произнес:
— Ты права… Мать с отцом категорически против наших серьезных отношений. Ты же знаешь, что я никогда не придавал никакого значения национальности. — Замявшись, он продолжил: — Мне и в голову не приходило, что ты еврейка. По правде говоря, я никогда не слышал раньше твоего отчества. Он помолчал, набрал в грудь воздух, словно запасаясь храбростью:
— К тому же, твой отец… В общем, через свои связи мои навели справки и узнали, что он сидел в тюрьме….
Максим осекся, увидев, как у Гали гневно сверкнули глаза.
— Да мне-то все равно, пойми ты! — горячо заговорил он. — Только вот… папа сказал, что если мы поженимся, не видать мне МГИМО как своих ушей. И дипломатической карьеры тоже… Они с мамой настаивают, чтоб я себе в жены выбрал девушку из нашего круга. Хотя бы Светку Микоян, чья дача рядом с нашей…
Максим осекся. Галя молчала, глядя на него так, словно видела впервые. Под ее взглядом, таким непривычно жестким, он поежился и продолжал говорить, хотя голос его звучал все тише и тише:
— Папа с мамой не возражают против наших встреч, но они только против моей женитьбы. Папа с мамой считают, что жениться надо перед окончанием института… Гали, ведь впереди еще пять лет… Многое может измениться, — умоляюще закончил он почти шепотом.
Помолчав, она холодно процедила:
— Ты закончил? «Папа с мамой сказали», «папа с мамой считают»… Я поняла, что считают твои драгоценные родители. Я только не знаю, что считаешь ты?! Но мне уже нет до этого никакого дела. Беги налаживать отношения со своей соседкой по даче. А мне больше не звони. Может, ты и будешь дипломатом, но никогда, слышишь, никогда ты не станешь настоящим мужиком. Прощай!
Она резко повернулась на каблуках и зашагала к метро. Никогда Галя не даст ему понять, как больно он ее ранил… Хоть на это-то гордости у нее хватит. Злые, горькие слезы катились у нее по щекам. Ей ясно указали на ее место в этой жизни — да, девочка, ты хорошенькая, но и только. «Черта с два!» — яростно кричала Галя про себя. «Я вам всем докажу, чего стою! Всем!». Больше Галя не плакала. Усилием воли она заставляла себя не думать о случившемся. Слава Богу, память умеет глубоко упрятывать в свои бездонные подвалы особенно болезненные удары судьбы. Она еще не успела сильно и по-настоящему полюбить Максима. Да и бушевавший в ней вулкан желаний выбросил наружу только первые волны раскаленной лавы. Но то, что с ней так жестоко обошлись, осталось в душе навсегда.
Это был жестокий урок, преподнесенный ей столичной жизнью. Она впервые осознала наличие социальной лестницы, и свое место на ней, и свою незаслуженную «ущербность», о которой открыто говорить в обществе было не принято. Вот эту травму она забудет нескоро. Если вообще забудет. А Максим… Что Максим?
Он, конечно, остро переживал разрыв с Галей. Но даже в минуты переживаний он вполне понимал разумный практицизм отца, прошедшего суровую школу жизни, уцелевшего в жестоких и безжалостных предвоенных чистках, на полях сражений и в последние годы правления Сталина.
Здоровый юношеский организм берет свое — скоро он не то, чтобы забыл Галю Бережковскую, но как-то приглушил воспоминания о ней. А с первого сентября у него были уже совсем другие заботы и волнения. С МГИМО папа не подвел. К тому времени, как младший Зотов получил диплом, в его паспорте уже стоял штамп о браке. А перед распределением ему сделали предложение, от принятия которого его долго отговаривал отец. Генерал, как это иногда встречается у армейских офицеров, питал глубокую неприязнь даже к аббревиатуре ведомства, куда его сына «пригласили» работать. Однако, на этот раз Максим отца не послушал.
После окончания 101-ой школы КГБ, лейтенант Зотов М.А. был распределен в 5-ый отдел Первого главного управления КГБ, который занимался странами Западной, Центральной, Юго-Восточной и Южной Европы. Направление, куда попал Максим, работало по Франции. Некоторые мечты сбываются. Конечно, иногда он вспоминал Галю. Изредка. Почему бы не поиграть в игру «А что, если…»? Если бы пошел наперекор отцу… Если бы настоял на своем… Если бы женился на той девочке в ситцевом платье в синий горошек…
Впрочем, долго Зотов-младший в такие игры не играл.
С художником Виктором Храповым она познакомилась через несколько дней у входа в Дом кино, как и предполагал муровец. Храпов был эстетом, бабником, настоящим художником, человеком, которого, кажется, знало пол-Москвы. Знакомство произошло так.
Как ни странно, человека, о котором говорил старшина, она вычислила легко и свободно именно по описанию Ярослава. Она сразу увидела его. Но раньше Галю, несмотря на близорукость, о которой говорил старшина, заприметил он — невысокого роста человек, стремительно приближавшийся к входу. Вокруг него теснились какие-то вызывающе одетые женщины, несколько высокорослых и эффектных мужчин как-то терялись рядом с ним, напоминая статистов. «Это с ним какие-то финны или норвежцы», — подумала Галя. Человек, только что внимательно посмотревший на нее, оказался с ней рядом.
— Красивые девушки не должны скучать, — поклонился он ей как знакомой и, элегантным движением руки придержав дверь, пригласил следовать за собой.
К этому отнеслись как к должному. Небольшая толпа расступилась, приняв ее, и снова сомкнулась. Теперь неожиданно счастливая Галя была окружена живым кольцом шумных, словно бы постоянно празднующих что-то, гуляк. Это было ново, любопытно, как обещание другой жизни. Может быть, это и есть та самая дверь, за которой скрывается совершенно другой неизвестный ей волшебный мир. Где нет «флотских», фраеров, марух и «малин». А люди там умные, открытые, честные, добрые, которых не нужно бояться и ждать от них удара в спину.
Спутники динамичного и остроумного человека отнеслись к ней сразу как к равной. Галя толком не понимала, что происходит сегодня в Доме кино, но скоро все оказались в ресторане. А она рядом с новым знакомым, который ни на мгновение не упускал ее из поля зрения.
— О! Я едва к вам протолкался, — первым делом сказал он, провожая Галю к одному из столиков. — Виктор, Виктор Храпов.
— Гали, — ответила она, — Бережковская. — А я знаю, кто вы.
— А Бережковская — это моя любимая набережная, — добродушно проворчал он, — вы, верно, там и живете?
Он посмотрел на нее, как естествоиспытатель, добродушно и хищно одновременно. Так подумала Гали.
— Почти, — ответила Гали с улыбкой, — Но я не скажу, где… Нас могут подслушать.
— О, да, — согласился он, потешно озираясь по сторонам, — тут все только и делают, что смотрят и слушают. А потом говорят, говорят… Такие дела тут творятся. Все искусство проклятое. Предлагаю выпить за знакомство. Вы ведь от… Он снова посмотрел на нее необыкновенно.
— Да, — улыбнулась Гали, — я — от… Но не будем об этом.
— Да, тем более, что…
Он не стал договаривать, махнув кому-то рукой и небрежно поприветствовав по-французски. Казалось, что этот изысканный и славный Храпов заранее определил ее место в своем окружении. Это было немного странно, но все же соответствовало духу праздника, который здесь царил. Гали вскоре поняла, однако, что придуманные Виктором ее родственные или дружеские связи не играют решающей роли. Он просто увлекся ею.
— За наш долговременный союз, — поднял он тост. — Я никогда не ошибаюсь. Мы всегда будем друзьями.
— Всегда, — согласилась Гали, — правда, это придется как-то осмыслить.
— Ничего нет проще, красавица, — улыбнулся Храпов, — вы просто готовая модель для студии.
Кажется, она поняла, за кого принял ее модный художник. Но в очередной раз ошиблась.
— Я несколько раз встречал вас на Арбате, — проговорил он. — А потом мне говорит мой лучший друг…
— Это была не я, — возразила Гали, между тем чувствуя, что обаяние собеседника и некая тайна, окружающая это знакомство, пьянят ее.
— Пяточка, — улыбнулся собеседник, — и такой чудесный упор стопы, царский и одновременно домашний, так может ходить только юная владычица средневекового замка. Знаете, на кого вы похожи?
— Я не думала об этом, — ответила Гали, — на арбатскую девчонку, нас много…
— Вы похожи, красавица, на Беатрикс, прекрасную невесту, а потом жену знаменитого Фридриха Барбароссы, если вам что-то говорит имя этого рыжебородого рыцаря…
— Да говорит, говорит, — быстро ответила Гали, — правда, она сама сочиняла баллады, подражая трубадурам. А я лишена этого, да и прочих талантов.
— Не говорите о том, чего не можете знать, — серьезно произнес Храпов. — Вы должны шлифовать свой ум…
Этот душистый ворох комплиментов покорил Гали настолько, что она уже не помнила, кто и зачем направил ее сюда, к Дому кино, возле которого она только что стояла сирота-сиротой, а вот теперь неожиданно оказалась среди людей, с которыми ей было так хорошо. И она была тут своей. Это читалось в глазах, в улыбке, в интонации некрасивого, но великолепного человека.
«Где он живет? Где его мастерская? — думала Гали. — Интересно, что чувствуют натурщицы под софитами, когда их со всех сторон рассматривают начинающие художники? Вот бы попробовать». Однако, после этих шальных мыслей она вспомнила о квартире на Остоженке, обещанной старшиной Никишиным.
«Все не так просто, — решила она, — тут есть какой-то подвох, но говорил же хитроумный муровец, что ей и делать-то ничего не надо — только шевельнись… и все исполнится». Насколько шустро придется шевелиться, Гали нисколько не волновало.
— У них тут тра-ля-ля, — с тонкой усмешкой обратилась одновременно к Гале и Храпову красивая сероглазая женщина в агатовых бусах, которые ужасно понравились Гале. — С вашего позволения, я похищу у вас на пару минут этого милого Казанову.
Гали улыбнулась и на хорошем французском высказалась в том смысле, что даже полчаса ничего не решают в столь замечательный день. Храпов рассмеялся, очевидно, сообразив, о чем речь, а женщина посмотрела на Гали с большим интересом.
Нового знакомого не было минут сорок, сначала Гали развлекал как мог некий Леша, приятный молодой человек в модных роговых очках. Скорее всего, к ней отправил его сам Храпов. Лешка болтал что-то о Татарово, куда они непременно на днях поедут, о Николиной горе… А Гали не покидало ощущение, что в этой обширной компании она заняла место, которое пустовало, вот только об этом никто не знал.
— Какие вы тут все интересные, — улыбнулась Гали.
— Вы правы, — согласился Леша, — так все оно и есть. Но все это дело рук вашего Виктора.
— Тсс, — возразила Гали, — вы не знаете себе цены, мон ами… Желая завести со мной роман, не преуменьшайте своих возможностей. Но пусть это останется между нами.
— «Yes», — кивнул Леша и вскоре испарился.
Молодой художник Игорь Хмельницкий, тут же подсевший к ней, понравился Гале сразу…
«Шляхтич», — мысленно окрестила она его. Они мило поболтали о всякой чепухе. Договорились, что пересекутся в обозримом будущем.
— Ты будешь моей, — уверенно сказал он на прощанье, сжав руку Гали выше запястья, на котором красовался бабкин серебряный браслет.
Она внимательно посмотрела на молодого человека и рассмеялась.
— Ну, тогда до встречи… где-нибудь…
А вечером Гали, естественно, оказалась в мастерской Храпова. Несмотря на разницу в возрасте, она прежде всего увидела в нем сорви-голову, озорника, баловня судьбы, не отягощенного никакими узами, кроме дружеских и любовных. То, что Виктор говорил о товарищеских отношениях между ними, тут же было исправлено, сходу.
Он овладел Гали прямо в коридоре мастерской, открыв дверь огромного шкафа, чтобы стало немного просторнее. Она держалась за шею художника, обвив его ногами. А за спиной колыхались какие-то шубы, кожаные пальто, но это не имело значения. Она получила ни с чем не сравнимое удовольствие… С таким человеком, и в самом деле, близкие отношения начинать нужно было именно так. Как оказалось, Храпов изысканно повторил «подвиг» Андрея Белого, описанный в каких-то дамских мемуарах.
— Считай, что мы с тобой теперь познакомились по-настоящему, — смеялся он, открывая бутылку шампанского. — Я не жадный и не ревнивый.
— Я восхищена, — ответила Гали, нисколько не покривив душой. — Только не надо шампанского, у меня с ним связаны плохие воспоминания.
— Иди, выбери сама, что захочешь, — махнул он в сторону шкафа, похожего на броневик. — Здесь все твое сегодня… И завтра тоже.
Она выбрала здоровенную бутылку шотландского виски.
— Славная лошадка Уайт-хорс, серебряная грива, белый хвост, — сверкнув глазами, пробасил Храпов. — Думаешь, что я надерусь, и ты свободна? Ошибаешься. После импортного самогона мой дружок стоит, как солдат с ружьем в карауле.
Храпов оказался любовником и авантюрным, и неутомимым, и, на редкость, искусным. Будучи необыкновенно умным, он понял, что имеет дело с родственной душой. Она догадалась, что попала в сети одного из обаятельных бабников Москвы. Это было замечательной удачей, потому что открывало двери едва ли не всех столичных салонов.
— Знаю, что ты бросишь меня и очень скоро, — говорил Храпов во время нехитрой кофейной церемонии. — Заранее вижу, как топорщат усы мои любимые конкуренты. Да ты увидишь их буквально сегодня.
— А почему не ты меня бросишь? — спросила она.
— Подрастешь — поймешь, — отмахнулся он, закуривая.
— Ты лучше всех, Виктор, — улыбнулась Гали, — ты — мой первый настоящий мужчина, да сам знаешь. Какие еще конкуренты!
— Девочка, ты только начинаешь славный путь, который будет усеян… телами. Кстати, тебя дома не потеряют?
— Теперь уж точно нет, — усмехнулась она и уставилась на Храпова, как будто увидела его впервые.
— Ты удивлена, — спросил Храпов, — что я столь откровенен с тобой? А что такого? Я — циник, но говоря точнее — киник, знаешь, что это?
— Я отягчена интеллектом, — улыбнулась Гали, — не в такой степени, как ты, но две-три сотни книг и несколько альбомов по живописи я все же освоила.
— Обиделась, моя радость, — сокрушенно произнес Храпов.
— Да что ты, Виктор, — отмахнулась Гали, — после того, что ты со мной делал сегодня ночью… Кстати, что это было?
— Господи, как ты улыбаешься, — он смотрел на нее одновременно и ласково, и хищно. — Я должен написать вот это…
— А ты хороший художник? — спросила Гали.
— Черт его знает, — махнул рукой Храпов, — я отличный рисовальщик…
— Что это значит? — удивилась Гали.
— В принципе — все, — ответил он. — Я могу нарисовать идеальный круг. Карандашом, не отрываясь, как циркулем…
— Я поняла, — быстро ответила Гали, почему-то смутившись.
Может быть, впервые и явно она столкнулась с тем, что называлось даром, который дается ни за что, ни про что… А спросила Виктора — хороший ли он художник — просто так, нужно же было сказать что-то серьезное. Ведь из множества людей, с которыми она сталкивалась, было не так уж много тех, кто делал свое дело по-настоящему превосходно. Себя Гали заранее относила к «немногим».
Но то, что Виктор — очень хороший художник, она поняла сразу, увидев его работы.
Утром, выбираясь из постели, Гали сначала встала на корточки, выгнула спину, чтобы как-то прийти в себя, и тут же увидела несколько чудесных эскизов именно в той стороне, куда случайно посмотрела. Обнаженные женские фигуры точно парили в воздухе, как бы прикрываясь тончайшим туманом, но не скрываясь в нем полностью.
Эти мгновенные штрихи, из которых составлялось целое, не имели никакого, казалось, отношения к тому, что было предметом изображения — изящное женское ухо, маленькая крепкая грудь, бесстыдно раздвинутые ноги с темным треугольником курчавых волос.
— Вот это, — она показала в сторону эскизов, так понравившихся ей, — ты сделал недавно?
— Тебе понравилось? — с некоторым недоумением спросил он.
— Это гениально, — ответила Гали, — но ведь они или она — не столь красивы…
— Да ничего, — ответил Виктор, — для меня натура не имеет значения. Настоящей красоты в мире не так много… — он посмотрел на Гали. — А к этим, — он махнул рукой, — ты не ревнуй. Помнишь, у Гогена есть картина с таким названием?
— Да, помню, — ответила Гали. — Там такая дама с плоским коричневым лицом, у нее нос картошкой. А что, ты мне за ночь сплющил мой великолепный нос?
— Да нет, — Храпов всмотрелся в лицо Гали, точно впервые видел ее. — Ничего я не сплющил. А вот ты напомнила мне о том, что время летит стрелой.
— Ты про что? — простодушно спросила она. — Я здесь, вот она я… ты ведь любишь меня.
— Да, — крайне серьезно ответил он, — это не обсуждается. Черт, я и не думал вчера, куда вляпался. Я скажу тебе одну вещь, пока не забыл: никогда не связывайся с такими, как я. Понятно?
— Почему?
— Я же говорил, что мы с тобой похожи… Ну, смекай, моя радость.
— Я о чем-то догадываюсь, но смутно.
— Ну и правильно, что смутно. Темны воды.
Храпов с самого начала поставил себя так, что никаких шансов управлять этим человеком Гали не имела. Это немного обидело ее, ведь вместе с Храповым в ее жизнь пришло нечто необыкновенное — приближение зрелости, о которой она думала с радостью, трепетом и инстинктивным страхом рано состариться. Откуда взялись такие мысли? Может быть, это уроки Софьи Григорьевны, может быть что-то другое… Верно, стены арбатской коммуналки были пропитаны каким-то духом, делающим блеклыми и молодость, и блеск, и прелесть… А вот с этим Гали согласиться не могла никак.
Подружка ее, Варвара, как-то обмолвилась, в очередной раз восхищаясь фигурой Гали:
— На твоем месте я обдирала бы московских художников, как липку. Понимаю, что натурщицей быть противно, но для тебя — это семечки… как я думаю. Двадцать минут унижения и полный карман…
— Мелочи, — фыркнула Гали. — Они же бедные, как церковные мыши.
— Не все, — парировала подруга. — Хочешь, сосватаем тебе богатенького творца?
— Только молодого, — съязвила Гали, — старые греховодники меня интересуют мало. Разве что в виде исключения. Она тут же вспомнила про Хмельницкого.
— Неделя прошла, а до нас не дошла, — резюмировал Храпов, просыпаясь в объятиях Гали.
— Почему неделя? — спросила она. — Намного больше.
— Такая пословица, — ответил он.
— Что это за агрегат? — спросила Гали, показывая на старинное сооружение с большим колесом и какими-то металлическими пластинами.
— Это станок, — ответил Храпов, — деньги печатать.
— Ты серьезно? — испугалась она.
— Да что ты, — успокоил ее художник, наливая себе виски. — Картинки всякие печатать, офорты, автолитографии. Я когда-то занимался этим. А сейчас что-то лень. Уж больно кропотливая работенка.
— А мне покажешь?
— Нет.
— Почему? Я хочу знать.
— Разумно, — неожиданно согласился Храпов. — Ты смышленая и можешь много добиться, ну, например, в искусствоведении.
— Ты серьезно так считаешь? — изумилась Гали, впервые подумав, что, действительно, могла бы стать специалистом в этой сфере. Только в Москве неофициальной, потому что ее интересовала Москва другая. Другую Москву ей когда-то открыл Макс Зотов.
— Вот черт, совсем забыл, — внезапно нахмурился Храпов, — давненько не был я в «Национале».
Она поняла, что милый Виктор шутит, он просто собрался выгулять ее.
— Нас туда не пропустят, — заныла Гали, подыгрывая ему, — там же вечное спецобслуживание.
— А мы представимся какими-нибудь специалистами, — рассмеялся Виктор, натягивая штаны. — Выбери мне пиджак и галстук. Кстати, а как у тебя со вкусом?
— Да никак, — ответила Гали, — ты мне больше нравишься голым.
— Ты даже не представляешь, дорогая, насколько изменилась Москва за последние несколько лет, — говорил Храпов, усевшись за руль автомобиля и мягко трогаясь с места.
— Куда мне, — ответила Гали.
— Ты — ласточка перемен, — рассмеялся Храпов. — Только не осознаешь это. У Рэмбо есть элегия, она называется «Париж заселяется вновь», если захочешь, я прочту ее тебе… в переводе этого, вашего певца евреев, Эдуарда Багрицкого. Ох, роскошная и циничная вещь… Так вот, сейчас с Москвой происходит то же самое…
— Кем же она заселяется, Виктор? — спросила Гали. — Ты знаешь, иногда я не люблю Москву. Да и ты мечтаешь увидеть Париж и умереть.
— А ты посмотри вокруг, — голос его приобрел менторские нотки. Гали уже знала, что сейчас пойдет возвышенный монолог.
— Иностранные туристы, появились проститутки, представляешь, кинозвезды из-за бугра ошиваются, вон тот хмырь в шляпе, — он махнул рукой в сторону какого-то мужика, — явно валютчик… лепота, радость моя. Сегодня, например, я познакомлю тебя с самим Грегори Пеком…
— Да ну? — удивилась Гали. — Он что, приехал в Москву?
— Нет, это Грегори Пек отечественного разлива, но хорош, хорош, не хуже натурального.
— Ты мой Пигмалион, — вдохновенно воскликнула Гали, — с твоей помощью я стану Галатеей.
— Хм, — с уважением посмотрел на нее один из лучших художников Москвы, — в этом, несомненно, есть зерно истины. Не зря же мы встретились. Кстати, а на кой ты приперлась тогда к Дому кино?
— Пришла защитить тебя от порчи и сглаза. Смотри, сколько людей вокруг тебя питаются твоей энергией.
— А ты что, это видишь?
— Скорее чувствую. А если честно, то чтобы помочь тебе расстаться с жизнью безболезненно.
Храпов несколько раз говорил ей — и вполне серьезно, что не проживет долго. «Но ты же здоров, как бык-производитель, Виктор, — возражала она, — ты — победитель».
«В том-то все и дело, — цинично отвечал он, — добавь еще, что у меня есть все. Но пойми, что мне это не нужно… А другого нет… кроме тебя… Но мне будет очень больно расставаться с тобой, когда придет время».
Храпов притормозил у пересечения улицы Горького с площадью, и вскоре они, праздно и весело болтая на гастрономические темы, направились в кафе «Националь», культовое место Москвы времен «оттепели».
Как и во многих других злачных местах столицы, Храпова здесь прекрасно знали. Швейцар чуть ли не под козырек взял, издали увидев его с новой спутницей.
— С дороги, шестерки, туз идет, — улыбнулся он, мгновенно оценив достоинства новой пассии.
Гали была немного уязвлена, почувствовав себя на секунду очередной роскошной декорацией или рекламным щитом, который Храпов сварганил на ходу, не прилагая особых усилий.
— Начнем обряд инициации, — улыбнулся Храпов, открывая бутылку шампанского.
— Чего-чего?
— Посвящения…
— Во что, интересно знать…
— Да кто его знает… там видно будет. Я пью за тебя, а ты за все, что хочешь.
— За тебя, Виктор, — с пафосом произнесла Гали, — похоже, что это второй твой дом…
— Вроде того, третий — четвертый, — ответил Храпов. — Только не думай, что я от этого в восторге.
— Да что мне до них, — усмехнулась Гали, имея в виду красивых молодых людей, которых в кафе было полно. Это был молодняк, детки партийной номенклатуры. Она с брезгливостью подумала, что все еще идет той же самой дорогой, которая началась на вечере в 110-й элитной школе, когда она познакомилась с генеральским сыном. Но, похоже, что другой дороги нет и в помине. Внезапно ей стало предельно ясно, почему так скучно талантливому Храпову. Да он же вертится, как белка в колесе, без всякой надежды вырваться из этого круга.
— Слушай, Виктор, — неожиданно для себя спросила она, — а ты вообще не был за границей?
— Нет, — пожал он плечами, — даже в Улан-Баторе не был. Да на хрен он мне нужен. А без Монголии, голуба моя, Франции не видать, как своих ушей.
— Да нет же, почему?
— Я не член КПСС, милая, — усмехнулся Храпов. — Да и не сочувствую, говоря по правде. На мои партвзносы они могли бы построить еще пару-тройку психушек для инакомыслящих.
— Не надо так громко, — взмолилась Гали.
— А! — отмахнулся Храпов. — Эту хохму еще год назад высоко оценили на Лубянке. А для пользы дела они же пустили слушок, что я с ними… хм… связан…
— Там работают очень остроумные люди? — удивилась Гали.
— Конечно, — ответил Храпов, — но только их великолепное остроумие неизвестно никому.
— А кто настучал на тебя?
— Сейчас увидишь, — подмигнул он. — Шучу… Познакомишься с героем «Римских каникул».
Двое молодых людей довольно-таки бесцеремонно, как показалось Гали, уселись на свободные стулья за их столиком.
— Привет, — сказал один, обращаясь к Храпову.
— Добрый день, мисс, — поздоровался с Гали второй, одновременно поклонившись Храпову, а первый повторил это движение в сторону Гали.
Эта мизансцена была разыграна безупречно.
— Салют, конкуренты, — приветствовал их Храпов, привычно обрадовавшись.
— Два мушкетера, — обратился он к Гале. — Имена подбери сама.
Все трое тут же рассмеялись, точно вспомнив что-то приятное, но известное только им.
— Гали Бережковская, — представил ее Виктор, — дитя арбатских дворов, осторожно, ей покровительствует Диана Римская.
Красавец, действительно, похожий на Грегори Пека, поднял вверх большой палец, после чего представился:
— Феликс Воробьев.
— Юрий Пайчадзе, — отрекомендовал второго Храпов, — Мы знакомы, почитай, с детства. И все еще терпим друг друга.
— Игорек, — позвал Храпов официанта, — еще пару шампанского.
— Я пью «Столичную» сегодня, под настроение, — признался Феликс.
Феликс показался ей на редкость милым и смышленым. Она догадалась, что он сразу же стал играть — для нее. Это было приятно.
— Налетают мрачные мысли, Виктор, — говорил он через несколько минут, опрокинув одну за другой пару рюмок. — В этой кафешке любил выпивать Юрий Олеша. И вот какой сон он рассказал однажды. Просыпается он на чердаке, паутина, летучие мыши, тоска… И тут приходит смерть. Посмотрела на него и спрашивает: «Ты кто такой?». Он, соответственно, представился. «А что умеешь?» «Я все умею называть другими словами». Во как. «Ну, назови меня…»
Храпов усмехнулся.
— Ну и что? Другие называли.
— Кто? — удивился Феликс.
— Баратынский, например. «Смерть дщерью тьмы не назову я» и так далее…
— Хм, — задумался Феликс, — старик, спиши слова, а то я точно свихнусь…
Пайчадзе и Воробьев, как видно, забрели сюда только похмелиться и вскоре откланялись.
Феликс на прощание посмотрел на Гали как-то особенно и пригласил Храпова вместе с ней в гости к себе на дачу.
В бурном вихре новой московской жизни Гали пришла в себя не сразу. Как она объяснит свое долгое отсутствие матери? Врать не хотелось. Но, к счастью, и не пришлось. Все устроилось весьма странным образом.
Как только она появилась в «моссельпромовском доме», Софья Григорьевна, ни о чем не спрашивая, с порога заявила:
— Боже, какая ты жестокая, дочь!
— А в чем дело? — изумилась Гали, понимая, что она виновата перед матерью.
— Нельзя же так обращаться с женихом, милочка, — продолжала Софья Григорьевна. — Он же без тебя и дня прожить не может. Есть хочешь?
— Нет, — пожала плечами Гали, — Макс, что ли, нарисовался?
— Звонила его мама, — с пафосом произнесла Софья Григорьевна, — чудесная женщина, царственная, как она тебя любит! Просила быть понежнее с ее сыном, что-то с ним сейчас не то…
— Где он? — растерянно спросила Гали, мгновенно забыв о Храпове, о «новой» Москве.
— Сейчас на даче, — ответила мать. — Помирись с ним. Его мама говорит, что вы поссорились… И что с ним сделалось!
— Да я не против, — согласилась Гали. — Я хоть сейчас поеду. Она была счастлива, что ничего не надо объяснять матери.
— Я ведь предупреждала, что ты можешь испортить ему жизнь, — нахмурилась она. — Ты себя еще не знаешь.
— Не знаю, — кивнула Гали, — не дано. Ты хочешь, чтобы я поехала немедленно?
— Ну, конечно же, нет, — отмахнулась Софья Григорьевна, — а ты как считаешь?
— Поеду, пожалуй, но не сейчас, — сказала Гали.
Храпов, потеряв ее из поля зрения на несколько дней, казалось, исчезновения не заметил, а возвращение принял как должное. Она появилась у него утром, а к вечеру они уже катили в авто на дачу Феликса Воробьева.
Московский «Грегори Пек» обрадовался ее приезду. А Храпов в тот вечер все внимание сосредоточил на какой-то длинноногой блондинке.
— Чисто деловые отношения, — подмигнул он Гали, — после все объясню.
С этой дамочкой он вскоре растворился в живописных сумерках старой дачи. А неутомимый Феликс увел совершенно обескураженную Гали и как-то незаметно овладел ею.
Гали проходила свои университеты. Храпов преподал ей урок общения в постели с «человеком-быком», «буйволом», удовлетворявшим, прежде всего, свою страсть и уже по ходу дела ее страсть. Он никогда не спрашивал ее, что и как она хочет. Он просто брал ее, когда и где ему хотелось. Гали училась безропотно следовать мужской воле, полностью растворяя свое Я в его желаниях.
Феликс был полной противоположностью. Только в самом начале он проявил качества «мачо», легко сломив ее слабое сопротивление. Но далее она почувствовала себя царицей — любое легкое движение, любое ее желание, даже не произнесенное вслух, удовлетворялось с особым изяществом и обожанием. На обнаженном теле Гали не осталось ни одного дюйма, к которому бы не прикоснулись губы и руки Феликса. Он был неутомим, и Гали чувствовала, что доставляет ему огромное удовольствие.
Наутро она с изумлением смотрела на двух мужчин, которые вели себя так, будто ничего не произошло.
«Ты дождешься, — сказала себе Гали, — в следующий раз Виктор предложит кувыркаться втроем с этой белокурой стервой. Но этого не будет никогда». Никогда?…
Так получилось, что следующим в ее «списке» оказался настоящий иностранец, после мнимого Грегори Пека настоящий, хоть и мелкотравчатый — Мишель Готье, корреспондент журнала «Пари Матч». С ним Гали познакомила в том же самом «Национале» Валентина Кустинская, какая-то там кузина ее старинной подруги Варвары.
Двери в кафе «Националь» для Гали теперь были открыты всегда. Кустинская, встретив ее там, поначалу удивилась, но тут же сделала вид, что ничего такого у нее и в мыслях не было.
— Как там Варька? — спросила Гали, поздоровавшись. — Есть хочу смертельно. Замуж не собирается?
— Зачем? — усмехнулась Кустинская. — Да ты сама знаешь. Она очень переменилась…
Что она должна была знать, Гали как-то не заинтересовало. Может, Варвара стала лесбиянкой, какая разница. Но то, что Валентина ждала француза, Гали подкупило.
— Да так, ничего особенного, — поморщилась откровенная Кустинская, — журналист, но не демон. Галантный мужик, правда, в остальном — тьфу. Зато всегда надушен, накрахмален.
— Французский шпион, — ответила Гали, налегая на антрекот.
— Завербованный нашими, — усмехнулась циничная Кустинская. — Хочешь его?
— Нет, — ответила Гали, — у меня есть…
— Француз всегда на что-нибудь сгодится. Ну, духи подарит, на авто прокатит. Машина у него — песня.
Готье появился минут через тридцать. Гали уже собиралась уходить, но милостиво согласилась задержаться еще на полчаса, заметив, что француз просто остолбенел, только посмотрев на нее.
«Он мой, — решила Гали, — но только по расписанию. Черт, как много нужных мужиков».
С Мишелем она переспала на следующий день, в квартире этого милого француза, иногда по-детски трогательного. Он оказался внимательным, заботливым и щедрым любовником. Уже на третий день знакомства француз принес несколько журналов-каталогов, которые получали западные дипломаты в Москве для того, чтобы заказывать кое-какие вещи, пользуясь значительными скидками. Гали провела совершенно волшебный вечер в объятиях Мишеля, выбирая для себя красивые вещи. Все это было весьма своеобразной местью и Виктору, и Феликсу. А то, что француз — вовсе не половой гигант, как Виктор Храпов или Феликс Воробьев, а так сказать — «скромный клерк», не имело никакого значения.
Как журналист популярного западного издания Готье автоматически получал приглашения на все сколько-нибудь выдающиеся театральные премьеры, концерты, выставки. Мишель стал для нее прообразом «настоящего француза», которого она непременно однажды встретит. История с Феликсом, которому «прекрасный возлюбленный», «гуpy» Храпов передал ее просто так, на одну ночь, изменило её представление о семье, браке и верности. Наблюдая отношения мужчин и женщин, она начинала понимать, что женщины в большинстве своем хитрее и циничнее мужчин. Они сначала заманивают их в свои сети, а затем используют. Ей нужно было научиться этому искусству.
— Сегодня ты увидишь один из самых красивых московских домов, — небрежно бросил Храпов.
— В каком смысле? — спросила Гали, — Для чего мне видеть его?
— Я как-то рассказывал тебе о русском модерне.
— Да, помню — и что?
Гали чувствовал себя крайне утомленной, и в тот момент не была расположена к каким-либо поездкам.
— Мне кажется, тебе будет более чем интересно, — загадочно ответил Храпов. — Ты плохо себя чувствуешь? Я тоже, говоря честно. Вот вместе и развеемся. Мы едем к Бутману.
— Да? — обрадовалась Гали. — Сразу бы так и сказал.
Она много слышала об этом коллекционере. Храпов давно собирался познакомить Гали с одним из своих приятелей, но почему-то все откладывал.
Настроение Гали заметно улучшилось. Даже звучание этой смешной фамилии «Бутман» показалось живым и теплым.
— А где он работает? — спросила Гали по дороге. Храпов легко вел «Волгу», пробок в Москве в то время не было вообще.
— Да как бы нигде, — рассмеялся он. — Числится искусствоведом в каком-то третьесортном московском музее. Но Эдик — очень богатый человек.
— Богаче тебя? — удивилась Гали.
— Я — другой, — строго ответил Храпов. — Деньги пришли — деньги ушли. Ты меня знаешь. А Бутман — это штучка. Он вроде Скупого рыцаря, помнишь у Пушкина?
— Еще бы, — улыбнулась Гали, — он такой основательный, правда Пушкин из него монстра сделал. Бутман — тоже монстр?
— Я этого не говорил, — отмахнулся Храпов. — Очень милый человек, внешне похож на британского лорда. Не то, что я.
— Зато ты прекрасный любовник, — дипломатично ответила Гали, — и мой самый любимый. Но где же этот модерновый дом?
— Вон, впереди, — махнул рукой Храпов.
— Дом — ничего особенного, — сказала Гали, — таких в Москве множество.
— Сейчас ты заговоришь по-другому.
— Что за прелесть, восхитилась Гали, — показывая на высокую металлическую решетку, которой был обнесен двор дома. — Какой великолепный орнамент… Даже не верится, что вся эта красота сделана кузнецом из железа. Мне кажется, я видела это когда-то…
— В этом орнаменте зашифрована полная и сакральная формула оргазма, — таинственно произнес Храпов.
— Может быть, ты прав, — помедлив, серьезно ответила Гали.
— Хочешь сказать, что ты жила в век модерн?..
— А что? — оживилась она. — Я немножечко верю в переселение душ. Правда, тело у меня тогда было почти такое же… А ты против?
— Да что ты, — ответил Виктор, чем-то озабоченный. — А ты уверена, что у тебя — твое тело?
— Нет, — рассмеялась она, — было другое, но очень похожее.
Бутман жил на шестом этаже. Туда они поднялись в просторной деревянной кабине лифта. Позвонив в дверь, они услышали, как хозяин открывает бесчисленные запоры, точно это была вовсе не квартира, а какой-то подвал, набитый сокровищами. Так думала Гали.
Бутман сразу понравился ей. Настолько, что мелькнула шальная мысль — умный Храпов все просчитал и хочет избавиться от нее, передав с рук на руки этому «лорду». Может быть, она была недалека от истины.
Картины известных русских мастеров, чудесные старинные иконы, средневековое холодное оружие, мечи, алебарды, шпаги, совершенно роскошный отреставрированный арбалет, прелестные фарфоровые статуэтки, китайские вазы, элегантная мебель из карельской березы. Гали не представляла, сколько может стоить какая-либо из этих вещей.
— Этой Диане, — восхитилась она, разглядывая статуэтку своей покровительницы, — просто нет цены.
— Всему есть цена, — с холодным достоинством произнес «лорд», чем подкупил Гали. Она считала так же.
Богатый, талантливый, но размашистый и задиристый Храпов показался ей антиподом Бутмана. Она подумала, что в Храпове доминирует подчас «комплекс Наполеона», ахиллесова пята всякого ярко талантливого человека, с детства чем-то обиженного.
Она имела в виду только рост и внешность. Мысленно извинившись перед Виктором, она обратила все внимание на хозяина квартиры.
А через два дня Гали сама позвонила Бутману, решив не слишком церемониться. Он нисколько не удивился и, как она решила, не очень-то обрадовался. Хотя, может быть, в этот день у него были какие-то иные дела.
— Вас устроит грузинская кухня? — спросил он.
— Да, — кротко согласилась Гали, у которой в этот день вообще не было никакого аппетита.
Она заранее чувствовала, что в жизни грядут большие перемены. Храпов отдалялся от нее, как некий берег. А прибьется ли она к другому, было не вполне понятно.
Они встретились с Бутманом вечером у ресторана «Арагви», в котором Гали бывала несколько раз с Виктором. Но от Бутмана она этот факт решила скрыть, предполагая, что «лорд» будет держать марку и не стоит мешать ему.
— Я слышала об этом заведении, — несколько рассеянно и даже равнодушно произнесла она. — А почему мы встретились именно здесь?
— Это культовое место, — охотно объяснил Бутман. — Тут перебывали все знаменитости.
— Эти призраки, случаем, не навредят нам? — спросила Гали.
— Ну что вы, — рассмеялся Бутман, — разве может вам навредить Лион Фейхтвангер?
— Он — нет, — простодушно обрадовалась Гали, с трудом подбирая подходящую маску для этого вечера.
Та, «храповская», Гали только отчасти соответствовала новым условиям и обстоятельствам.
Стол был заказан Бутманом заранее.
— Не уверен, что именно за этим столом автор «Гойи» пьянствовал с Валентином Катаевым, но…
— За этим, — твердо возразила Гали. — За каким же еще?
Гали обратила внимание, что ее зрелость и самостоятельность удивили его. Подошел официант, Бутман сделал заказ.
— У меня появился аппетит, — улыбнулась Гали, — вы так роскошно заказывали, так произносили названия этих грузинских блюд…
Бутман тут же прочел что-то вроде трактата на эту тему.
— Талантливый человек талантлив во всем, — восхитилась она.
— Вы мне льстите, — ответил Бутман, — но знание «мировой кухни» — это тоже вроде как моя специальность. К тому же, сейчас все смешивается в едином тигле, вы не заметили? Как изменилась Москва, например… Какое-то иное дыхание…
— Да, — согласилась Гали чисто механически, тут же прикинув, действительно ли хоть что-то стало выглядеть иначе.
Но ей было трудно судить об этих материях. С ней что-то произошло, спору нет.
— Вы знаете, Эдуард, — вскоре заговорила она, выдержав идеальную паузу, — меня очень интересует ваша специальность.
И она попала в точку. Бутман не считал то, чем он занимался, увлечением, это была профессия, не признанная в стране, где он жил.
— Мне кажется, я была бы совершенно счастлива, занимаясь только этим, но желания мало, необходимы и знания, и чутье…
— И большие деньги, — улыбнулся Эдуард.
В этот момент официант принес бутылку коллекционного «Цинандали». Но слово было сказано. «Большие деньги». Пока официант открывал бутылку и изящными движениями наполнял бокалы, за столом сохранялось благоговейное молчание.
— Я вижу, что вы немного смущены, — разрядил он паузу, поднимая бокал. — Но почему бы вам не начать деятельность на этом… поприще… с того, чтобы поучиться у меня? Если вы решили со временем заняться антиквариатом, то от меня узнаете много полезного…
— Я с радостью, — Гали сверкнула глазами, — но я-то чем могу быть полезной вам?
— Об этом поговорим после, — ответил он, рассматривая на свет вино в бокале.
— Что ж, виват, грузинская кухня, — улыбнулась Гали, пригубив прекрасного вина.
Эту ночь она провела в спальне Эдуарда, оказавшегося пылким и изобретательным любовником.
«Храпов — скотина», — со злостью подумала Гали утром, выбираясь из постели. Первым делом она заметила прелестный бюст Юноны в углу комнаты. Бутмана нигде не было. «Виктор дрых бы еще без задних ног», — она почему-то второй раз вспомнила Храпова.
Гали решила, что знаменитый художник проявил удивительную легкость, расставаясь с ней. Поменяться женщинами на одну ночь с московским «Грегори Пеком» — это одно. С ее стороны не было особых возражений.
«Интересно, все, что со мной происходит, случайно или нет? — подумала она. — Надо будет допросить с пристрастием милого Виктора». Эти размышления прервал Бутман, который возник в дверях. Гали, приветливо глянув на Бутмана, спросила, может ли она позвонить домой.
— Куда угодно, — добродушно разрешил Бутман.
— Мама, я в гостях, — весело щебетала Гали через несколько секунд. — Я сейчас же приеду, не волнуйся.
— Что стряслось? — спросил Бутман.
— Да у сестры проблемы в школе, — соврала Гали. — Дело в том, что для Изольды лучший педагог — это я.
— Не сомневаюсь, — согласился Бутман, как бы заново разглядывая «невинную жертву», которая вовсе не собиралась у него задерживаться. А потерять эту девчонку сразу коллекционер не хотел. Это и было написано на его холеном лице. Гали заметила, что «лорд» несколько смутился, почувствовав, что она собирается без долгих проволочек покинуть его квартиру. Словно не было вчера намеков на возможное ученичество. Заметив, что он собирается что-то сказать, Гали опередила «лорда». Она взяла его за руку и нежно прошептала на ухо:
— Эдик, ты еще не показал мне свою коллекцию.
— Позвони мне завтра, — пробормотал он, — я буду… около пяти… Поговорим о будущем. У меня есть неплохая идея — и не одна…
— Заранее благодарна, — улыбнулась Гали. — Какие чудные часы!
Большие напольные часы заполнили комнату мелодичным звоном. О происхождении этих часов, как и многого другого в его коллекции, Бутман готов был рассказывать прямо сейчас.
— Это чудо сделано в Швейцарии почти сто лет тому назад и принадлежало знаменитому купцу Елисееву.
— Да? — удивилась Гали, точно не поверив сразу. — И откуда же это известно? Бросив взгляд на зеркало, висевшее в коридоре, она направилась к выходу.
На следующий день Гали позвонила ровно в пять. Бутман был на месте и несказанно обрадовался.
— Ты дома? — спросил он. — Хочешь, пришлю машину.
— Я была в библиотеке, — ответила она, — звоню из автомата. Скоро и сама приеду, как договаривались.
«Вводный урок» начался с того, что Бутман легко поднял ее на руки и увлек на диван.
— Я не против, — смеялась она, шутливо отбиваясь. — Но ведь так я ничему и никогда не научусь…
— Основное в нашем деле — постоянно учиться, — минут через тридцать Эдуард вещал, как лектор с кафедры.
— А это что? — Гали ткнула пальцем в длинный, метров в пять, кусок какой-то узорной ткани.
— Это? — нахмурился Бутман. — Шкура питона из Африки.
— Ты сам его подстрелил? — спросила она.
— Да нет, — удивился Бутман, — кто же мне позволит стрелять в Африке питонов? Его убили аборигены, съели, а шкуру привез один мой приятель. Прекрасно, что ты столь любознательна, но сегодня у нас другая тема.
— Ну, Эдик, — надула губки Гали, — ты сам начал занятия совсем с другого.
— Да, ты права. Я не с того начал. О технологиях, которыми пользовались старые мастера-ювелиры, я расскажу после. А начать следует вот с чего: нужны обширные связи в нашем замкнутом мирке. Надо хорошо знать коллекционеров, их характеры, финансовые и прочие возможности. Так что, позволь представиться — это я. Меня ты успела немного узнать и уже пользуешься этим знанием. Ты — хороший психолог, я уже понял и оценил это. Так что для начала я приготовлю список литературы, которую ты должна будешь изучить капитально. Эти книги доступны, разве что никому особенно не нужны. Кроме избранных.
— Ты думаешь, я способна быть избранной?
— Да, — ответил Бутман, — у тебя есть два преимущества перед остальными — молодость, стремление завоевать мир и… хороший учитель.
Бутман замолчал, внимательно рассматривая Гали.
— Я знаю, — кивнула она, — придется много читать — это для меня привычное дело. И слушать я умею. У меня такое чувство, что я выросла среди людей, которые не привыкли делиться знаниями.
— Это верно, — подхватил Бутман, — знаю по себе.
— Серьезно, Эдик? — спросила она, — По тебе не скажешь. У меня, Эдик, неплохая память. Вот если ты поможешь мне погрузиться в мир искусства, в котором ты, как рыба в воде…
— Помогу, моя волшебница.
— Обещаю запоминать все, сказанное тобой. Она молитвенно сложила руки на груди. Похоже, что именно это признание стало ключевым в начале их отношений. Еще три дня назад Бутман не мог представить, что у него появится очаровательное второе «я» в женском облике, схватывающее все на лету.
Однажды он признался Гале, что с детства более всего страшится своего физического исчезновения. Отсюда страсть к коллекционированию дорогих вещей, которые одержали победу над временем.
— Я боюсь стремительного бега времени, — говорил он ей, вернувшись однажды изрядно выпившим. — С каждым прожитым днем уходит часть моей жизни. Нет, ты не понимаешь. Но ты однажды вспомнишь меня… потом… и все оценишь. Я в тебе не сомневаюсь.
Впрочем, какие бы мотивы не двигали Бутманом (может быть, он смертельно боялся одиночества), Гали пользовалась ими в полной мере. Она точно чувствовала, когда именно должна была оставить этот «дом-музей», когда вернуться…
Эдуард платил за это щедро. Гали была его светлой тенью. Но однажды он завел разговор, оказавшийся для нее весьма неприятным. Он был как никогда участлив и в то же время необычайно собран.
— Гали, — мягко и даже вкрадчиво начал он, — я хочу поговорить о тебе.
— Я ни на что не жалуюсь, Эдик, — ответила она. — Наоборот, я тебе так благодарна.
— Тебе, — важно произнес он, — пора обзавестись каким-либо социальным статусом.
Гали осторожно закрыла альбом с работами Врубеля.
— Мой статус меня вполне устраивает. Я — юная «дама с камелиями». Будем называть вещи своими именами. Это, может быть, и скверно. Не спорю. А хуже всего, что я этого вовсе не стыжусь. Я не чувствую себя жертвой и спокойно сплю по ночам.
Бутман почесал кончик носа, потрогал горбинку, которая делала его похожим на ассирийца.
— А я ночей не сплю, стараюсь хоть что-то придумать… для тебя…
— Я рада, — ответила Гали.
— Это я рад, Гали, что у тебя столь крепкая психика и независимый ум. А в анкетах ты тоже пишешь «дама с камелиями»? Дело в том, что образ жизни, который ты ведешь, уголовно наказуем. Послушай, вертушка, ты должна где-то числиться на работе.
— Да, вот это я упустила. А что, есть какие-то идеи? Я не против того, чтобы числиться, но высиживать день за днем в конторе я не собираюсь…
— Есть простая и эффективная идея, — продолжил Бутман. — Как ты относишься к факультету искусствоведения?
Гали вскочила с дивана, на котором возлежала в позе киплинговской пантеры.
— Эдик, и это говоришь мне ты, лучший из профессоров. Что может мне дать этот факультет после тебя? Научный коммунизм, историю КПСС?
— Совершенно верно, дитя, — ответил Бутман. — В этой стране все должны пройти через научный коммунизм. В той или иной форме. Лучше выбрать наиболее безопасный вариант. Не забывай, что для большинства я обыкновенный музейный работник.
— Эдик, с чего ты взял, что я буду заниматься нашим делом именно в этой стране? Я надеюсь, что когда-нибудь мне посчастливится уехать отсюда. Ты ведь знаешь, что советских евреев скоро станут выпускать в Израиль… Разве не ты говорил мне об этом? Да и другие пути есть…
— Что ж, тогда советский диплом тебе вряд ли понадобится. Но быть студентом — это так замечательно…
— Ну, тогда наливай, Эдик, — всплеснула руками Гали, — я выпью за твою прозорливость.
Эдуард медленно поднялся с кресла, в котором сидел, подобно древнему императору, достал из шкафа бутылку французского коньяка…
— Пристрой меня смотрительницей в твой музей… но я хотела бы появляться там не чаще двух раз в месяц. И только в бухгалтерии.
— Ты не можешь знать, — задумчиво изрек он, открывая бутылку, — что такое пытка упущенными возможностями. Лет в сорок начинает казаться, что отвергнутые дороги, то есть те, которыми мы в двадцать пренебрегли, были самыми что ни на есть перспективными.
— Что ж, тогда я все равно обречена о чем-то жалеть, — возразила Гали. — Вот уж не знаю — о чем. Желаний все равно намного больше, чем сил и времени. А потом, Эдик, я где-то вычитала фразу, которая меня просто очаровала. Скорее, не фраза, а мудрая просьба — «берегите желания». Как бы сам Господь Бог просит.
— Ты права, детка, — согласился Бутман. — Меня радует твоя ранняя зрелость. Я читаю лекции в Суриковке. Тебе стоит походить туда хоть полгода. За это время ты усвоишь весь шестилетний курс. С твоей памятью, с твоей интуицией. Конечно, это не даст тебе официального статуса, но…
Шли дни, недели, месяцы. Она ходила в Суриковское училище, где порой сталкивалась с Хмельницким. Но тот, видя ее рядом с Бутманом, «кривил рожу». Она чувствовала себя едва ли не Манон Леско, в чудесном облике которой все же было для Гали нечто отталкивающее. Спецкурс Бутмана был одним из самых интересных событий в семестре, а сам «лорд», стараясь блеснуть, прежде всего, перед своей любимой ученицей, очаровывал многих. Даже заядлые снобы и прогульщики старались не пропустить лекций Бутмана. Для Игоря Хмельницкого все это было пыткой.
— Прощальный концерт, — как-то вспылил он в разговоре с Гали. — Он на полных парах катится к закату. Еще немного — и абзац.
— Он — Мефистофель, — улыбнулась Гали, — о каком закате ты говоришь, милый?
Она поддразнивала Хмельницкого, прекрасно понимая, что тот злится на соперника.
Бутман понимал, что все больше привязывается к этой, в сущности подобранной на улице, девчонке. Разница в возрасте его вовсе не смущала, в своей сексуальной валидности он был абсолютно уверен. Гали подходила ему и по темпераменту, и по готовности экспериментировать в постели, а ее молодое, пахнущее лесными ягодами тело заводило его донельзя. Он обладал огромным по советским меркам состоянием — во-первых, имел бесценную коллекцию, а во-вторых, долларовую наличность.
В Гали удивительно сочетались обаяние и дерзость, аристократическая изысканность и вульгарность, безрассудство и расчет, женственность, мягкость и жестокость, которой мог бы позавидовать морской пират.
Однажды, возвращаясь домой, Бутман стал свидетелем сцены, зрелище которой изумило его. Подходя к подъезду, он услышал дворовую перепалку, причем солировал голос его возлюбленной. Два парня перегородили Гали дорогу, закрыв возможность проскочить в подъезд.
— Смотри, какие желуди у кадра в ушах. Рано тебе их носить, оставь нам на хранение, подрастешь — отдадим.
— Ты на кого письку дрочишь, зелень зачуханная? — заорала Гали. — Шило тебе в жопу вместо укропу и желудей впридачу на сдачу. Сейчас напарафиню тебе хлебало так, что до утра рыгать будешь.
— А ты, гондон полированный, что зенки вылупил? — она угрожающе повернулась ко второму, который с вытаращенными от неожиданности глазами, неловко попятился назад, и, оступившись, повалился на спину.
Гали наклонилась над парнем и каблуком ударила в пах.
— Я тебе сейчас яйца вырву, падла, сдристни на скорости, пока я добрая! Через секунду их и след простыл.
— Что это было? — спросил Бутман. — Кто тебя этому научил?
— Привет, — зло прошипела Гали. — А ты что, стоял за углом и от страха обоссался? — с издевкой добавила она, разглядывая его брюки.
— Да нет же, я просто не успел подбежать к тебе, прости. С тобой все в порядке? — и он инстинктивно провел рукой по ширинке.
— У шпаны хороший вкус, они оценили сережки, которые ты мне подарил. Пришлось вспомнить приемы и язык родного двора.
Гали было неприятно, что Эдуард стал невольным свидетелем этой сцены.
Вполне возможно, что этот случай сказался на его отношении к ней. Эдуард Бутман поостерегся жениться на этом чудесном «дичке», в котором доминировали расчет и коварство. Примерно так она сформулировала для себя то, что смутно ощущала прежде. После нескольких месяцев совместной жизни Гали почувствовала, что любовник ведет двойную жизнь.
Любопытная Гали старалась первой брать трубку телефона и знала почти всех звонящих по голосам. Один из них, например, все время звонил только из телефона-автомата. Для разговора с ним Бутман всегда уходил в другую комнату, где был второй телефон, после чего быстро собирался и пропадал до позднего вечера. В сырую погоду на башмаках коллекционера всегда оставалась загородная грязь. Эту загадку ей хотелось разгадать во что бы то ни стало. Однажды ей повезло. После короткого телефонного разговора Эдуард ушел все с тем же портфелем, но вернулся почти сразу — через час.
— В такую погоду добрый хозяин и собаку из дому не выгонит, — ворчала Гали, отправляя продрогшего Бутмана в душ.
Она забралась в кресло, укрылась пледом и принялась изучать книгу по гемологии, новой для нее науке о драгоценных камнях. Но через минуту сбросила клетчатый плед и прошмыгнула в гостиную, где Бутман только что поставил портфель. Было слышно, как шумит вода в ванной, как «лорд» плещется и фыркает. Она открыла портфель. Сверху обнаружила белье, мочалку и другие банные принадлежности.
«Странно, он никогда не говорил, что ходит в баню», — подумала Гали и тут же нащупала плотный бумажный пакет. Достала, развернула и увидела две толстые пачки иностранных банкнот зеленого цвета, скрепленных белой резинкой. Она положила все на место и закрыла портфель. Ясно, что «лорд» занимается валютными операциями, а доллары, скорее всего, хранит где-нибудь в тайнике на даче. Она тут же милостиво простила Большого Эда, как мысленно назвала его, за то, что он скрывал тайную жизнь от нее. Ведь он старается и для нее. А то, что любимый «ходит под статьей», только придает их отношениям особый шарм.
Как-то раз Гали встретила Игоря Хмельницкого на Малом Каретном. Она не могла забыть, что он сам нашел ее в Доме кино. Высокий, красивый, мощный, он еще тогда запомнился ей на фоне довольно невзрачного, но зато блистательного и уникального Храпова, богача, эстета и коварного изменщика.
— Привет, Гала, — пробасил он.
— Кто позволил тебе так называть меня? — строго спросила она. — Я не Гала, не Галатея, я — другая. Можешь называть меня Гали.
— Ух ты, — удивился Игорь, — идеальная вариация на заданную тему.
— Что — что? — насмешливо спросила Гали. — Ты что возомнил о себе?
— Нет, — ответил он, — у Праксителя была Фрина… А ведь я тоже какой-никакой гений…
— Ладно, так и быть, мой милый гений, — ответила Гали, — считай, что у тебя есть я… Вот она — я…
— Холодно и мерзко, — поежилась Гали, — пошли куда-нибудь, сбросимся по денежке, по чарочке выпьем.
Хмельницкий оказался при деньгах, и они допоздна просидели в кафе. «Шляхтич» сходу признался в любви. А не поверить ему было нельзя.
— Мама давно хочет иметь мой хороший портрет. Кстати, тебя не смущает, что я еврейка?
— Кого? Меня? — изумился Хмельницкий. — Да я это сразу понял. А вот ничего, любуюсь тобой. Поехали ко мне прямо сейчас. Я сделаю наброски.
— Ты же вина выпил, — нежно погладила его по руке Гали, — у тебя ничего не получится.
— Ха! — взмахнул он длинной гениальной рукой. — Все у нас получится, Гали…
Она позвонила Софье Григорьевне, а потом вынуждена была звонить Бутману и сказать тому, что поехала к матери. Хмельницкий стоял рядом, но не вслушивался в то, что она говорит.
Дом на Поварской, в котором размещалась мастерская Игоря (мастерская, подаренная ему дедом — скульптором), восхитил Гали.
— Ты хочешь, чтобы я позировала обнаженной?
— Нет— нет, только не сегодня, только не сейчас… Мне нужно привыкнуть к твоей красоте.
Гали забавляло, что художник облизывает ее глазами с головы до ног, еле сдерживая себя. Работал он быстро, лихорадочно, как будто боялся, что еще мгновение — и восхитительная фигура Гали растворится в воздухе мастерской.
То, что Хмельницкий ни за что, ни про что одарен огромным талантом, она поняла сразу. Он тут же сделал несколько набросков, которые привели ее сначала в замешательство, а потом в восторг.
— Я немного устала, давай сделаем перерыв, — промурлыкала Гали. — У тебя есть что-нибудь выпить, чтобы расслабить девушку?
Гали неторопливо подошла к нему и характерными кошачьими движениями потерлась о его бок… «Шляхтич» так был взволнован, что в самый ответственный момент произошла осечка. Он готов был высечь своего проштрафившегося дружка. Готов был провалиться сквозь землю, но это вряд ли бы ему помогло. Гали, несмотря на свою молодость, вместо того чтобы начать подтрунивать над художником, повела себя мудро, как опытная женщина.
— Видишь, ты так сильно меня хочешь, что даже не можешь. Это не страшно. Ты слишком взволнован ожиданием близости со мной. Ты торопишься, дорогой, а этого не следует делать. Да и я еще не совсем готова — я тоже волнуюсь. Куда нам спешить, впереди еще целая ночь. Смотри, какой он у тебя красивый, большой и горячий, как приятно держать его в руке… Скольким женщинам он уже доставил радость, а теперь готовится войти в меня.
Она стала осторожно покусывать соски «Шляхтича». Потом начала тихо шептать ему на ухо такое и в таких откровенных выражениях, из которых позволительно только «…я хочу, чтобы ты меня… стоя… а потом повалил… и изо всех сил…»
Издревле известно: «вовремя сказанное верное слово и мертвого поднимет». Ночь пролетела на одном дыхании.
Рано утром следующего дня Гали разбудила художника легкими поцелуями в шею.
— Ты уже уходишь? Так рано? Мне так хочется полежать еще пару часиков с тобой. Ну, пожалуйста…
— Мне нужно идти по делам, — ответила она. — Ты напоминаешь мне ребенка, который впервые попробовал мороженое и просит еще, а ему его не дают родители.
Уходить ей совсем не хотелось, но Эдуард Натанович Бутман (так мысленно назвала она сейчас «лорда») ждал ее.
— Пока, — проворковала Гали и упорхнула. Так начался их роман с Хмельницким.
«Все рушится, — думала она по дороге в «дом памяти русского модерна». — Что я ему скажу? Он же не дурак».
Без лишнего шума открыв дверь, она поняла, что Бутман скорее всего спит. «Или застрелился», — почему-то подумала она.
В квартире стояла мертвая тишина. Она нырнула в боковую комнату, быстро переоделась. Потом расположилась на кухне, сварила кофе себе и ему. Большой Эд представлялся ей теперь совсем иным, чем вчера. Он как бы создан был из всех предметов его коллекции. Уши — это дорогой фарфор, нос — чудесный золотой стакан, туловище же изготовлено из табакерок, усыпанных драгоценными камнями, массивных перстней, ваз, статуэток. Где был этот Хмельницкий раньше? Вдруг Гале сделалось страшно, что ее загребут вместе с Бутманом. А как же Игорь и ее красота, которая не найдет достойного воплощения на полотнах?
Примерно через полчаса на кухню заглянул Эдуард, хмурый и невыспавшийся.
— Что случилось? — одновременно спросили они друг друга и рассмеялись.
— Я перепил вчера, — признался Бутман, — или недопил.
— Ты пил один? — поинтересовалась Гали.
— Да, — кивнул он. — Я лечился от простуды. Всего-то одна бутылка коньяка.
— А вот я сейчас посмотрю, сколько ты принял на грудь, — вскочила Гали, радуясь, что «лорд» не собирается ее тискать.
— Ты вылакал почти две бутыли, Эд, — звенящим голоском произнесла она, — там была початая. Что происходит? Может, объяснишь?
— Не знаешь, что сказать? — спросила Гали.
— Знаю, — ответил Бутман, — я знаю одно: что очень люблю тебя. А ты стремительно меняешься, и я не всегда успеваю разглядеть тебя.
Она уже решила, что вместо музея отправится домой, подкормить Изольду и новой порцией вранья утешить мать. Ведь та уверена, что Гали скоро выйдет замуж за человека солидного, богатого и положительного во всех отношениях.
— До вечера, я вернусь поздно.
— Я буду ждать тебя на диване, в позе Ады Рубинштейн.
С тех пор, как похоронили Ярослава, Галю стали тяготить визиты домой. Она чувствовала себя неуютно в этой, уже «сидящей в печенке» коммуналке, и даже Арбат, с его незыблемым житейским укладом, стал ее часто раздражать. Время от времени ее охватывала острая жалость к матери и сестре. Гали была уверена, что никакого будущего у них нет без нее, без того, что скоро сделает она. Но что же она сделает? А вот этого Гали пока еще не знала. Но чувствовала, что вот-вот что-то произойдет. «По крайней мере, ты изрядно поумнела, — сказала она себе, — вот только женщине не стоит быть такой умной. Все равно заклюют. Так о чем же это говорит?»
Ответить Гали предполагала потом, надеясь на авось да на случай. По дороге она прикупила подарков, в основном, запаслась провиантом, чтобы порадовать сестру.
Дверь открыла Изольда, глядя на Галю с восхищением, которое тут же сменилось некоторой таинственностью.
— Здравствуй, золотце мое, — поцеловала ее Гали. — Ты знаешь, что такое джаз? — спросила она Изольду.
— Конечно, — надулась та, — я же музыкант…
— Ни черта ты не знаешь, — рассмеялась Гали. — Но у меня есть для тебя подарок. Знакомый журналист, француз, иногда водит нас на чудесные джазовые концерты. Скоро приезжает Бени Гудмен. Мы пойдем вместе, ты рада?
— Это знаменитый кларнетист, — Изольда сделала важный вид. — Я тебе так благодарна. Если только ты не врешь…
— Да что ты, золотце, — умилилась Гали. — У тебя такой вид, точно не я, а ты куда-то собираешься меня пригласить.
— Собираюсь, — серьезно ответила Изольда. — Ты накупила всего, и теперь долго будешь сидеть на мели. Я хочу помочь тебе.
— Что? — удивилась Гали. — Ты — мне?
— Я — тебе, — Изольда произнесла это вызывающе, но тут же загадочно улыбнулась.
— Честно говоря, сестра, я не отказалась бы от кругленькой суммы. Давно жаба душит — хочу кое-что купить, а не могу…
— Нет ничего проще, — ответила Изольда. — Могу дать тебе пятьсот долларов? Изольда проворно полезла на антресоли. Через минуту на столе перед Галей лежали пять стодолларовых банкнот.
— Ну, раз ты такая щедрая, — развеселилась Гали, — может быть, ты дашь мне еще пятьсот…
— А ты не стесняйся, — улыбнулась Изольда, — проси, сколько хочешь…
И деньги, и разговор, который происходил между старшей и младшей Бережковскими, все казалось сюрреалистичным. Но тысяча долларов США уже лежали на столе, рядом с белым пузатым чайником и маленькой сахарницей с серебряным ободком.
— Нас с тобой расстреляют, детка, — довольно жестко произнесла Гали, не понимая, что происходит. — Но если ты расскажешь мне, что случилось, мы как-нибудь выкрутимся. Во-первых, кто еще знает про эти деньги?
— Да о них все забыли, — обиделась Изольда. — Эти деньги нашел отец Нинки Калачевой, когда его бригада сносила дом недалеко отсюда, на Арбате, помнишь, такой бледно-розовый… Он принес целый портфель долларов.
— Что? — Гали не верила своим ушам. — А дальше?
— Я выпросила у Калачевой немного этих бумажек, ну, вроде бы поиграть. А еще она отдала немного Нюрке и Женьке. Это же доллары, Галка. Только я поняла, что они стоят столько, сколько стоят. И ничего, что они старые.
Гали повертела в руках одну из сотенных банкнот, рассмотрела. Взяла вторую, третью.
— Молодец, — похвалила она, — ценю за сообразительность. Денежки не новые, но целенькие. Давай, гони остальные и молчи в тряпочку. Мама знает?
— Да что ты, — всплеснула руками Изольда. — Я же не враг себе.
— Вот-вот, — похвалила Гали сестренку. — Это наш с тобой секрет. Давай мне все до последней бумажки…
— Всего двадцать сотенных, — сразу предупредила Изольда. — Наверху ровно половина.
— Прекрасно.
Гали завернула деньги в газету и спрятала в сумку.
— Слушай, — нахмурилась она, — не знаю, как ты Нинке все объяснишь, но забери у нее все. Наври что-нибудь. Вот же черт, не знаю, что тебе посоветовать. Придумай сама, ты же умная, а потом, это твоя подруга, а не моя. Хорошо, что я пришла именно сегодня.
— Почему? — Изольда была и польщена похвалой, и озадачена.
— Да так, — отмахнулась Гали, — хорошо — и все…
Бутману она решила рассказать про «арбатский клад» все, как есть. Конечно, он заинтересуется долларами. Она так и сделала, выбрав подходящий момент. Все подала как бы невзначай и, между прочим, отслеживая реакцию «лорда».
— Интересная история, — прищурился Бутман, — когда-то это были очень большие деньги.
— Да? — удивилась Гали. — И что же теперь?
— Бедный хозяин. Куда же это он делся?
— Да я-то почем знаю, — ответила Гали, не вполне понимая, что имеет в виду Эдуард.
— Знаешь, дай-ка их мне все. Я поговорю с людьми, которые коллекционируют… старые банкноты… узнаю, сколько они могут стоить… Вдруг удастся более или менее выгодно продать. Деньги я отдам тебе.
«Деньги он отдаст мне, так я тебе и поверила, — подумала Гали. — Черт, надо было узнать цену этих фантиков в другом месте. Как это я забыла про «двухцветного?»
Так она называла своего знакомца, корреспондента журнала «Пари Матч» Мишеля Готье. Он разъезжал на редкостной для Москвы автомашине марки «Импала», верх у авто был светло-кофейный, а низ — лазурный. Готье был тоже двойственным. Какой-никакой мужик, но слишком уж в себе неуверенный. Нарцисс, страдающий от того, что никогда не сможет стать отпетым бабником.
— Хорошо, милый, — зевнула она, — я уже забыла об этих долларах. Хотя немного жаль. Я там себе платье присмотрела. Бутман рассмеялся и тут же выложил пятьсот рублей.
— Не расстраивайся, это такие пустяки. Он даже не спросил, почему она в тот день не пошла в музей имени Пушкина, а отправилась к матери. Значит, что-то Эдика зацепило. Что ж, она умеет выгодно продавать драгоценные безделушки. Бутман даже считает, что она просто гипнотизирует покупателей. Нет, сейчас Эдик темнит.
Она решила сегодня же позвонить Готье. Примерный ответ она знала. Из квартиры они с Бутманом ушли вместе. Она сразу же позвонила Готье, нельзя было терять ни минуты. Но француза не было на месте. Гали внезапно поняла, что влипла в историю, которая просто так не закончится. Незачем было обращаться к Эдуарду.
«Бес попутал, — подумала она, — маленький такой бесенок».
На следующий день она встретилась с Готье и, как бы между делом, заикнулась об этих долларах, якобы принадлежащих подруге и доставшихся той от бабки. Она заторопила Мишеля с ответом. Готье подошел к делу основательно и через пару дней подтвердил ее догадку. Коллекционные доллары отнюдь не были фантиками. Стало быть, «лорд» подло обманывал ее. А это было невыносимо. Подумалось даже, что ее обманывали все. Кроме Никишина, который всегда оказывался в нужное время в нужном месте, начиная с его приезда на Арбат, в квартиру, где она жила, и до последних дней его стремительной жизни.
А ночевать она поехала домой, Эдуарду объявив, что прихворнула Софья Григорьевна.
— Я из-за тебя, мой милый, совсем от дома отбилась, — сказала она на прощание, погладив Бутмана по щеке. — Я без тебя жить не могу, но это… как-то неправильно…
Последняя фраза прозвучала многозначительно. Бутман глянул на Галю с подозрением, как ей показалось. «Надо же! Зря я умничаю, — подумала Гали. — Еще решит, что я отправилась к любовнику».
— Только не напивайся, мой Большой Эд, я тебя умоляю.
— Не больше трех рюмок, — улыбнулся Бутман, который не мог долго сердиться на нее. — Что с тобой?
— Ты какая-то бледная.
— Да так, — ответила Гали, — низ живота болит. Сам понимаешь…
Она попрощалась с «лордом» и спокойно ушла. Потом часа три бесцельно гуляла по Москве, устала, успокоилась. Мать заметила, что с дочерью творится что-то серьезное.
— Поссорилась с другом? — спросила она.
— Нет.
— У тебя что-то болит?
— Нет, — монотонно отвечала Гали.
— Просто не выспалась, душечка?
— Нет, отстань, мама, — отмахнулась она, — как говорил один умный человек — то видений час… Гали оказалась права.
Она заснула на удивление быстро и тут же увидела сон, в котором поначалу не было людей. Была Москва, причудливо расходящаяся во все стороны от трех вокзалов. Потом возник тот, кого она ждала — старшина Никишин.
— Ты жив, — обрадовалась она, — я же знала, знала…
— Конечно, — ответил он, усмехнувшись.
Потом рядом притормозил автомобиль, за рулем которого сидел Павел, друг Никишина.
«Что же вы?» — хотела она спросить, но передумала.
— Прокатимся? — спросил Никишин.
— Ну да, — простодушно согласилась она, после чего за стеклом замелькали московские улочки, особняки, дома с башенками, пруды, парки.
Машина почти не касалась колесами земли.
— Это другая Москва, — с удивлением воскликнула Гали, — я ее не знаю. Что это за зданьице?
— Неважно, — ответил Никишин, — а вон тот дом может быть интересен тебе. Это особняк генерал-губернатора Растопчина.
— Ну и что? — удивилась Гали.
— Да ничего, — развел руками Никишин и рассмеялся, — особняк как особняк.
Через мгновение автомобиль и оба сотрудника уголовного розыска исчезли. Гали осталось одна. Она проснулась. Странный сон. Но куда все подевались? Почему она осталась одна? Поглядев на часы, Гали встала. Одна, так одна. Она и сама может много в жизни добиться.
В Москве по адресу Большая Лубянка, дом № 14, за кованными железными воротами расположен зеленый двухэтажный особняк с небольшим живописным внутренним двором, построенный московским губернатором, офицером, писателем и публицистом, графом Федором Васильевичем Растопчиным. Достопримечательностью этого мало ухоженного сегодня дворика является красивый ветвистый дуб, растущий с левой стороны от центрального входа в особняк. Возраст дуба, как утверждают московские летописцы, составляет около двухсот лет. Многое изменилось до неузнаваемости в интерьере особняка, но все же кое-какие реликвии сохранились и по сегодняшний день.
В конце широкой мраморной лестницы, ведущей на второй этаж особняка, где размещался градоначальник, сохранилось прикрепленное к стене большое старинное зеркало, дающее возможность всяк мимо проходящему оценить свой внешний вид, прежде чем предстать пред начальственные очи. Во времена Растопчина, когда не было камер слежения, помощники графа могли в это зеркало видеть поднимающегося по лестнице визитера и вовремя сообщить графу о его личности, чтобы его превосходительство успел принять соответствующий начальственный облик.
В настоящее время в этом здании находятся офисы какого-то банка. Во время описываемых нами событий в особняке размещалось Управление КГБ по г. Москве и Московской области. В левой пристройке к особняку, возведенной во времена графа Растопчина для прислуги, находился КПП. Сотрудники проходили через КПП направо в дверь, ведущую через дворик к центральному входу. Налево был проход, где сразу с правой стороны располагалась небольшая комната — метров десять площадью, в которую, по необходимости, заходил помощник дежурного для приема граждан. Граждане о такой заманчивой возможности могли узнать из приметной черной вывески, прикрепленной у входа в пристройку. На ней золотыми буквами было написано: «Приемная Управления КГБ по г. Москве и Московской области». Очередей здесь не было.
В конце 60-х годов в Московском управлении еще работали люди, прошедшие жестокое испытание войной. Это были, как правило, скромные, мужественные, честные, доказавшие на деле свою любовь к Родине чекисты. У них не было институтских дипломов, они не знали иностранных языков. Но их знания жизни и огромного агентурно-оперативного опыта с лихвой хватало для успешной работы. Они были беспредельно преданы своему делу, и именно об этом поколении чекистов можно было сказать, что их жизнь без остатка отдана борьбе со спецслужбами США и стран НАТО. Слово «карьера» в те годы было бранным словом. Многие фронтовики из-за отсутствия высшего образования не могли подняться выше капитанских должностей. В редких случаях, за особые заслуги, им присваивали перед уходом на пенсию звание майора. Они не скулили, не любили прогибаться перед начальством, не имели ни дач, ни машин, жили на зарплату. Их любили женщины. Анатолий тянулся к ним, впитывал, как губка, их рассказы о боевых операциях. Особенно Анатолий любил ночные дежурства в приемной начальника Управления. Постоянными дежурными по Управлению, как правило, назначались опытные сотрудники, хорошо знавшие структуру подразделений Управления и Главков, а главное, кому звонить и кого поднимать ночью в случае чрезвычайных происшествий. За ночь раздавалось 5–6 звонков, не более. В то время Москва жила спокойной, размеренной жизнью. Больше всего Анатолий радовался, когда попадал помощником к Хромову Петру Николаевичу. Руководство разъезжалось по домам после 21.00. Бывший дивизионный разведчик, награжденный орденом Славы и медалью «За Отвагу», Петр Николаевич заваривал крепкий чай, наливал его в граненые стаканы, доставал вкусные домашние соленые сухарики и начинал рассказ. Он был прекрасным рассказчиком, делал это с удовольствием и не торопясь.
— Однажды, когда мы уже погнали фрица со Смоленщины, наша дивизия готовилась к наступлению. Было холодно. Мороз, снег по пояс. Окопы фрицев в четырехстах метрах от наших. Получаем приказ: достать «языка». Нейтральная полоса простреливается и с нашей, и с их стороны. Немчура каждые 2–3 минуты пуляет осветительные ракеты в небо. Начальник дивизионной разведки назначает меня старшим группы из трех человек. Одеваем белые маскхалаты, сидим в блиндаже, пока саперы делают проход в минном поле. По опыту знаем, лучшее время для ходки «в гости» — 4–5 утра. К этому времени даже у самых бдительных фрицев начинают слипаться глаза. Ракеты взлетают все реже и реже. Пора. Еще вчера днем в бинокль заприметили на их левом фланге двух Гансов с пулеметом. Решили попытать счастья у них. 400 метров преодолеваем спокойно. Вот и окоп. Видим уже их каски, сидят суки к нам спиной. Ветер дует с нашей стороны, вот они и не хотят подставлять свои рыла под ветер. Слева, cпpaвa — никого. Повезло. Действуем одновременно по заранее отрепетированному варианту. Я тихо, ужом сползаю к спящим немцам в окоп и выбираю, кого из них потащим к своим. Останавливаюсь на том, кто меньше ростом — тащить будет легче. Слышу их дыхание, каски полностью закрывают лица, носы уткнули в шарфы, сидят на корточках в обнимку со шмайсерами.
В это время на столе оперативного дежурного зазвонил телефон. Анатолий, поглощенный рассказом, даже вздрогнул от неожиданности. Петр Николаевич перевел взгляд на каминные часы: 22.30.
— Подними трубку, послушай, — разрешает он.
Звонит дежурный Октябрьского райотдела Управления, докладывает, что у них во дворе дома, примыкающего к Первой градской больнице, обнаружена черная «Волга» с дипломатическими номерами посольства США. Пассажиров в машине нет. Какие будут указания?
Хромов сообщает о машине дежурному 1 отдела Второго Управления, который занимается американским посольством.
— Спасибо, наша «наружка» ее потеряла. Час назад янки оторвались от наблюдения. С нас бутылка! Привет.
— Петр Николаевич, а что было дальше? Давай рассказывай.
— Что дальше? Правой рукой достаю саперную лопатку с заточенным лезвием, левой рукой осторожно беру второго фрица за подбородок и резко откидываю ему голову назад. Бью лезвием в шею. Опускаю его мертвую голову вниз, чтобы не забрызгаться пульсирующей из раны, дымящейся кровью. Все. В это время мои ребята пеленают второго, которому, может быть, повезло больше. На дорогу назад уходит больше часа. На этот раз обошлось без выстрелов и шума… Пойду покурю в коридоре. Если зазвонит прямой телефон Председателя КГБ, вот этот, видишь, с золотым гербом, трубку не поднимай, крикни меня.
— Хорошо.
Анатолий сидел за столом дежурного, но мыслями и чувствами был там, на заснеженном поле. Его воображение рисовало картины, одну ярче другой. Интересно, а он смог бы вот так, как Хромов? «А вообще, если подумать, как сложится моя жизнь? Какие испытания мне предстоят? Смогу ли я оправдать доверие партии и правительства? А вдруг я трус? И в самый ответственный момент дрогнет рука? И из-за меня погибнут мои друзья, и меня с позором выгонят на гражданку? И все меня будут презирать»…
Вернулся Хромов. От него пахло крепким табаком и еще чем-то очень мужским. Анатолий посмотрел на его руки: широкая ладонь, короткие крепкие пальцы, грубая кожа, никогда не знавшая лосьонов.
— Петр Николаевич, а скольких вы вот так, как этого немца?
— Да всех не упомнишь, но с десяток наберется, это точно. Должен сказать тебе, Толя, занятие это не из приятных. И каждый раз, когда это приходилось делать, хотя я и не верующий, шептал про себя: «Прости меня, Господи». Убивать — даже ненавистного тебе фашиста, пришедшего на нашу землю — удовольствия мало…
Эти ночные беседы за чаем были вторым университетом для Анатолия, и он запомнил их на всю жизнь.
Был еще один наставник, у которого Анатолий учился жизни, — старший оперуполномоченный Миронов Володя. Это был светлый человек, молодой, красивый, с русыми вьющимися волосами, голубоглазый и с неизменной улыбкой. Володя знал массу анекдотов, умел их рассказывать в лицах. В него были влюблены все молоденькие машинистки и секретарши. Володя был непревзойденным специалистом по розыгрышам. Если Вы думаете, уважаемый читатель, что чекисты только и занимались ловлей шпионов и их допросами, то Вы глубоко заблуждаетесь. Была интересная жизнь, насыщенная массой событий. Были дни рождения, обмывания очередных звездочек на погонах, реже — обмывания государственных наград. Были поездки на подшефные овощные базы, где капитаны, майоры, подполковники перебирали гнилую картошку, капусту, морковь. Были партийные собрания, заседания партийных комитетов, где «заслушивали» проштрафившихся членов КПСС. Наконец, был спорт: футбол, волейбол, кроссы, соревнования по стрельбе. Были коллективные посещения театральных премьер, студии Мосфильма и многое другое.
И были розыгрыши. И Володя считался в этом деле непревзойденным мастером. Вот пример. В одно из дежурств Анатолий попал помощником к Миронову. Было раннее летнее теплое, солнечное утро. Володя принял дежурство, доложился начальнику Управления, просмотрел в книге записей оперативную информацию, полученную за ночь, и подошел к широким окнам приемной. Приемная, как и кабинет руководства Управления, располагалась на втором этаже голубого особняка на улице Дзержинского. Анатолий просматривал передовицу газеты «Правда». С этого всегда начинался рабочий день. Нужно было знать, что ЦК КПСС считает важным и какие дает установки.
— Толя, ну-ка подойди сюда, — заговорщически начал Володя. Анатолий подошел к окну.
— Вон видишь, у ворот стоит Игорь?
Действительно, у вечно закрытых кованных ворот, ведущих на улицу Дзержинского, стоял Игорек и о чем-то оживленно беседовал с красавицей Олей. Она недавно появилась в машинописном бюро. Высокая, стройная, с вьющимися волосами, прямым носиком, пухлыми губами и высокой грудью, она часто ловила на себе взгляды и матерых, и еще зеленых оперов.
— Ну-ка, быстро сбегай вниз и скажи этому Казанове, чтобы он немедленно поднялся к дежурному.
— А зачем?
— Исполняй, — не поворачивая головы, прошелестел Володя.
— Через пару минут встревоженный вызовом Игорь стоял, тяжело дыша, перед дежурным по Управлению.
— За тобой уже десять минут из окна своего кабинета наблюдает начальник Управления. Он приказал тебе явиться к нему немедленно. Вон там, в тумбочке, лежит сапожная щетка и бархотка, почисти ботинки и вперед, — с нарастающим напряжением в голосе изрек Володя. — Да поправь галстук и одерни пиджак.
— А что случилось?
— Ты что, не нашел более подходящего места охмурять сисястую девицу, как только под окнами генерала? Я тебе не завидую. Он рвет и мечет! Все Управление вкалывает, обеспечивая безопасность празднования 1 Мая. А ты!
У Игоря вытянулось лицо и пошло красными пятнами. Кадык заходил, как будто ему стало трудно дышать.
— Володя, миленький, выручай. Мне же через неделю в отпуск, у меня путевка в дом отдыха. Сходи и сам объясни как-нибудь. Век буду тебе обязан. Анатолий стоял и не верил своим ушам. В кабинет генерала Володя не входил, сам генерал дежурного не вызывал.
— Ну, хорошо, — наконец, смилостивился дежурный, — попробую за тебя замолвить словечко. Если получится, с тебя столик в «Ласточке». («Ласточка» — небольшое кафе в ста метрах от Управления, часто посещаемое чекистами.)
— Да хоть сегодня!
— Нет, сегодня я на дежурстве, а вот в пятницу можем посидеть.
Увидев вытаращенные глаза ничего не понимающего Анатолия, Володя незаметно подмигнул ему.
— Остаешься за меня, я к генералу.
Он подошел к огромному зеркалу, поправил галстук, одернул пиджак и решительным шагом направился к белой двери, ведущей в кабинет начальника. Игорь платком вытирал выступивший пот. Действительно, черт его дернул остановиться прямо под окнами генеральского кабинета.
— Как ты думаешь, пронесет? — обратился он к Анатолию.
Анатолий уже понял, что к чему, и многозначительно произнес:
— Готовься к худшему, надейся на лучшее. Через минуту Миронов вышел из кабинета.
— Смотри, чтоб это было в последний раз. Иди работай и постарайся какое-то время не попадаться на глаза генералу.
— Володя! — запричитал Игорь. — Спасибо тебе, век не забуду. Сына назову твоим именем!
— Ладно-ладно, иди. Не забудь про «Ласточку». Игорь пулей вылетел из приемной.
Начинался рабочий день. Приемная постепенно наполнялась руководителями райгоротделов, вызванными на доклад к начальнику Управления. Не замолкая, звонили телефоны на столе оперативного дежурного. Их было около двух десятков. Иногда не хватало и четырех рук, чтобы поднять гудевшие трубки. К обеду напряжение спало. Улучив минуту, Анатолий спросил:
— Послушай, а что это было?
— Ничего, просто в пятницу мы с тобой идем кушать шашлыки.
— Нет, а вот начальник Управления… он что, на самом деле видел Игоря?
— Да нет, что ты. Есть у него время стоять у окна. Это просто был розыгрыш.
— Но ты же входил в кабинет к генералу!
— Кто тебе сказал? Смотри, — он подвел Анатолия к двери в кабинет начальника Управления. — Видишь, она двойная. Я осторожно открыл первую дверь, закрыл ее и пару минут постоял в тамбуре. Правда, я рисковал. Вдруг генерал решит выйти и натолкнется на меня. Но, кто не рискует…
— Тот не ест шашлыки! И они громко рассмеялись.
Только через полгода за очередным застольем в той же «Ласточке» Игорь узнал, как его разыграли друзья. Его изумлению, а потом деланному негодованию не было предела. Окна «Ласточки» звенели от хохота дюжины молодых глоток.
Среди друзей Анатолия был еще один замечательный человек — Владимир Трошкин. Воспитанный в семье московских интеллигентов, окончивший музыкальную школу по классу фортепиано, он отличался изысканным вкусом в одежде и хорошими манерами. Владимир следил за модой. Костюмы, которые он носил, всегда были подогнаны по фигуре. Каждый день он менял галстуки, которые украшали заколки. В его присутствии даже закоренелые матершинники старались подбирать более благопристойные выражения. Владимир работал в отделе на канале выезда советских граждан за границу из Москвы и Московской области. Информация от агентуры и доверенных лиц после их возвращения в Москву из загранпоездок проходила через руки Трошкина. Он внимательно прочитывал сотни, а может быть, тысячи бумаг, а потом готовил на их основе аналитические документы для руководства Управления и Главка. В первоисточниках попадались иногда такие перлы, что, как говорится, хоть стой, хоть падай. Со временем он стал собирать эти «изюминки», которые можно было бы озаглавить: «нарочно не придумаешь».
У Владимира было еще одно достоинство — он не курил, поэтому в его кабинете всегда был чистый воздух. Анатолий Барков, тоже некурящий, иногда заходил к нему подышать чистым воздухом. В кабинете, где работал Анатолий, сидело еще трое заядлых курильщиков, каждый из них выкуривал по пачке сигарет в день. Дым стоял коромыслом. Молодой опер тогда еще не знал, что по медицинской терминологии является пассивным курильщиком.
Однажды утром Анатолий встретился с Владимиром в лифте.
— Заходи ко мне через полчаса, покажу кое-что. Анатолий, предвкушая удовольствие, не вытерпел и пришел на 10 минут раньше.
— Слушай. — Трошкин начал читать выписанные в тетрадь «шедевры».
— Ну, как?
Анатолий хохотал так, что заслезились глаза.
–
— Каково?
Да, все это было забавно читать и слушать. Но после таких встреч с Владимиром Анатолий стал по-другому относиться к подготовке своих оперативных документов. На составление справок, отчетов, докладных записок, оформление агентурных сообщений уходила уйма времени. О компьютерах тогда никто и не слышал. Кто умел печатать на машинках, стучали пальцами по клавишам, остальные писали от руки и отдавали материалы машинисткам. Через два — три дня оперработник получал отпечатанный на машинке документ и докладывал, если было что-то важное, начальнику отделения. Так они и жили.
Стоявший на посту немолодой подтянутый старшина в форме с голубыми петлицами и строгим выражением лица внимательно осмотрел вошедшую молодую девушку — ну, прямо иллюстрация из рекламного кино-проспекта. Она, не робея, направилась к старшине:
— Мне надо поговорить с кем-либо из сотрудников по очень важному вопросу.
Старшина, продолжая разглядывать столь необычную посетительницу, снял трубку внутреннего телефона и сообщил дежурному о подошедшей гражданке. Через некоторое время появился молодой человек и, доброжелательно улыбнувшись, пригласил девушку пройти с ним в кабинет.
Комната разочаровывала своей спартанской простотой. Вот тебе и всемогущий Комитет! Глазу не за что зацепиться. К столу, за который уселся молодой человек, буквой «Т» был приставлен маленький столик. По обе его стороны стояли стулья. Слева от хозяина лежала папка с листами писчей бумаги. Посредине стола, рядом с папкой — письменный прибор, из которого торчали остро отточенные карандаши. Ансамбль завершали два черных телефона, черная же лампа из тяжелого массивного пластика, графин с водой и два стакана. Вот и всё.
Молодой человек доброжелательно улыбался посетительнице: он готов слушать, ему можно, просто необходимо рассказать всё. Он пытался выглядеть этаким простецким малым, но холодные внимательные глаза постоянно следили за лицом девушки. Пауза затянулась.
— Я вас слушаю… — сотрудник вопросительно посмотрел на Гали, ожидая, что она назовет свое имя.
— Гали Бережковская… Галина Наумовна Бережковская, — поправилась Гали. — А вас как я могу называть?
— Петр Андреевич, — ответил молодой человек. — Так что вас привело к нам?
Гали открыла сумочку и, выложив на стол стодолларовую купюру, невинно улыбнулась оперу. Не моргнув глазом, она повела обстоятельный рассказ, отрепетированный и отточенный ею до мельчайших деталей. Гали заранее проработала вопросы, которые, как она полагала, мог задать ей комитетчик. Молодой человек очень быстро понял: прелестная посетительница пришла не зря, ее история имеет определенный оперативный интерес. Извинившись, он прервал рассказ Гали, снял трубку телефона внутренней связи и набрал четырехзначный номер.
— Виктор Федорович, у нас в приемной находится одна гражданка. К нам ее привело дело, которое относится к вашей епархии. Да, хорошо. Он дружелюбно взглянул на Гали и сказал:
— Мы сейчас немножко подождем, придет товарищ, и вы подробно расскажете ему все с самого начала…
Через три часа, отпустив «гражданку Бережковскую», капитан госбезопасности Виктор Федорович Скобелев зашел в кабинет начальника отделения 2-го отдела Управления, майора Крупкина Николая Марковича.
— Бутман — довольно известная личность. Проверил его по нашим учетам. На него ничего не имеется. Бутмана хорошо знают в кругах московской интеллигенции, особенно среди коллекционеров, художников и других богемных деятелей. Считается одним из лучших экспертов по части антиквариата. К его услугам прибегали Третьяковка и Пушкинский музей. На Петровке, правда, кое-что есть. Проходил у них как свидетель по делу о пропаже картин русского авангарда у коллекционера Георгия Костаки, — закончил сообщение Виктор.
— Что у нас есть на Бережковскую? — спросил Николай Маркович Крупкин.
— Довольно занятная дамочка. Начну с внешних данных, так как они многое определяют в ее поведении и судьбе. Очень красивая. Прекрасная фигура. Можно сказать, внешность без недостатков, — Крупкин поморщился и хмуро посмотрел на Виктора. Он не одобрял, когда при нем поднимали женскую тему. Да еще начинали смаковать. Сам он, если бы не жена и дочь, мог бы сойти за девственника. Виктор понял, что слегка увлекся. — Короче, можно сказать, что лицо у нее без заметных уродств… — закончил он описательную часть.
— Ей неполных двадцать лет. Прописана в одной комнате с матерью и младшей сестрой. Отец с семьей не живет. Мать — Софья Григорьевна Бережковская — учительница французского языка. Галина Бережковская закончила 10 классов. В настоящее время нигде не учится и не работает. И не работала никогда. Умна, эрудированна и начитана. Знает хорошо французский язык, владеет разговорным английским. Вертелась в компаниях «золотой молодежи». Сейчас живет за счет состоятельных любовников. Можно сказать, профессиональная содержанка. В последнее время ее часто можно видеть на различных культурных мероприятиях с журналистом французского журнала «Пари Матч», советским гражданином Мишелем Готье. Парень он наш, — Виктор недвусмысленно сделал ударение на последнем слове. — Общается с французским дипломатом Морисом Дуверже, который тоже на нее не ровно дышит. Дуверже представляет для нас оперативный интерес. Им уже занимаются ребята из 3-го отдела 2 Главка.
— Ты мне скажи самое главное. Почему Бережковская пришла к нам по собственной инициативе? Что-то я не припомню такого случая, чтобы к нам так запросто на огонек заходили, кроме шизиков, граждане, у которых не было бы «рыльца в пушку». Что ее заставило прийти на Лубянку? Где и кто наступил ей на хвост? С Петровкой связывался?
— Николай Маркович, это — первое, что я постарался выяснить. Нет никаких зацепок.
— На Петровке все чисто. Она твердо стоит на своем: к валюте никакого отношения не имела, никогда этим не занималась. Случайно узнала, что Эдуард занимается валютными операциями. Как честный советский человек решила сообщить об этом в компетентные органы… Все.
— Нелогично — она рубит сук, на котором сидит. Бутман ее содержит. Здесь что-то не так… Ну ничего, выясним. Сейчас нужно срочно по горячим следам заняться этой строительной бригадой. Что и сколько они там нашли. Свяжитесь с Минфином. Что они нам скажут об этих долларах. Может это, действительно, макулатура, а может…
Гали прекрасно понимала, что самое слабое место в ее добровольном приходе в Приемную КГБ — это, собственно, мотивация поступка. На двух прошедших встречах с Виктором Федоровичем тот постоянно в той или иной форме возвращался к этому вопросу: в версию искреннего чувства гражданского долга отказывался верить. Однако Гали также понимала и силу своей позиции. А что плохого она сделала? Чего ей бояться? В чем ее можно обвинить и уличить? Нет, пока все шло нормально. Гали убедила «дядю Витю», как она про себя окрестила комитетчика, в том, что сдала Эдуарда из женской мстительности и уязвленной гордыни. Как бы нехотя она рассказала Виктору о последнем разговоре с Эдуардом, когда он категорически отказался официально оформить их отношения, на что она так рассчитывала.
— Эдик сказал, что он счастлив жить со мной, содержать меня, но брак не входит в его планы. А мне надоело менять мужчин и квартиры. Я очень хорошо относилась к Эдуарду: он много для меня сделал, многое открыл. Помог найти себя. Я думала, что мы поженимся, и мне больше не придется врать матери о том, как я живу. Все рухнуло в одночасье. А тут эти таинственные звонки, внезапные отъезды на целый день, история с портфелем, набитым валютой. Может быть, это и нехорошо, что я пришла к вам, но то, как он повел себя со мною, еще хуже… Ему наплевать на мою жизнь! Пусть он теперь за всё, за всё заплатит…
— Вы поступили совершенно правильно. Ну, а как вы собираетесь жить дальше? На какие деньги? Устраиваться на работу вы, Гали, кажется, не собираетесь.
— Почему, если работа будет по мне — интересная, захватывающая… Я готова работать. К тому ж у меня есть сейчас человек, который меня любит. Он холост. Хотя серьезного разговора у нас еще не было, но он хочет, чтобы я жила у него на квартире. А там, что будет — то будет. Бог дал день, бог даст пищу…
— Ну вот, это больше походит на правду. Значит, дамочка у нас униженная и оскорбленная, — Крупкин отодвинул запись беседы и посмотрел на Виктора. — Хочет устраиваться на работу. Похвально. А ведь с другой стороны — острая деваха. Я почитал сообщения источников. Смотри, как использует мужиков. Ей всего двадцать лет, а какой расчет! Бьет без промаха. Неординарная личность. Знает языки. Авантюристка. Поработать с ней — отличный агент получится. Давай назначай встречу в гостинице «Центральная». Хватит ей шастать в приемную. Надо привлечь ее к разработке Бутмана. Посмотрим ее в деле. Пусть повременит с уходом от него. Подождет наш французик.
Планы Гали совпадали с планом Лубянки — она совершенно не собиралась уходить от Эдуарда на этой стадии задуманной ею операции. Наоборот, пользуясь отъездом Мишеля, она проводила с Бутманом почти все его свободное время, демонстрируя благодарную заботу о нем и восхищение его знаниями и умом. Какой мужчина устоит перед такими чувствами, да еще если это исходит от умной, молодой и красивой девушки с сексуальностью опытной и зрелой женщины. И Эдуард расслаблялся. Ему не раз приходило в голову серьезно поговорить с Гали об их дальнейшей жизни. Однако что-то его каждый раз останавливало.
Абсолютная способность к мимикрии, скрывающаяся за ней фальшь и холодный расчет, вероятно, были теми причинами, которые сдерживали Эдуарда от серьезного шага. Эти сигналы поступали в его мозг и оседали где-то на уровне подсознания; смутные ощущения и подозрения блокировались там более сильными эмоциями: сексуальным влечением к Гали, обаянием ее неординарной личности, чувством собственной значимости и неуязвимости. Эдуард еще не знал и о других скрытых качествах Гали: о ее безжалостности и коварстве. Расплата за эту слепоту неумолимо приближалась.
Итак, в 9 часов утра, как только Эдуард покинул квартиру, раздался телефонный звонок. В трубке зазвучал голос «дяди Вити»:
— Гали, нужно поговорить. Давайте встретимся сегодня в 11 часов в гостинице «Центральная». Вы знаете, где она находится? Вот и хорошо. Третий этаж, номер 325. Жду. В трубке раздались короткие гудки.
«Забавно, — подумала Гали, — только Эдик за дверь, а они уже звонят. Значит, за ним следят. Уверены, что я дома и одна».
Гали решила пройтись пешком и без пяти минут одиннадцать вошла в подъезд гостиницы «Центральная». Она с вызовом миновала бдительного швейцара с его ответственным и решительным видом, как будто он стоял на страже ракетной шахты, вошла в лифт и поднялась на третий этаж. Поравнявшись с администратором, Гали, не останавливаясь, небрежно бросила: «Я в 325-ый». Постучавшись в дверь номера, она тут же услышала: «Войдите!». Голос был не «дяди Витин». Войдя в номер, Гали увидела там Виктора Федоровича и еще какого-то типа, вид которого даже в парилке общественной бани не оставил бы сомнений в его ведомственной принадлежности. Мужчины поднялись с дивана, поздоровались и пригласили Гали присесть, указав на стоящее рядом со столом кресло. Она грациозно и непринужденно села напротив мужчин. Лицо ее было спокойно, никакой робости в ее поведении не наблюдалось. Напротив, держалась она с достоинством и уверенно. Гали внимательно смотрела на чекистов, молча ожидая начала разговора.
Новый «Илья Муромец» сразу не понравился Гали по одному существенному для нее признаку. Она всегда при первой же встрече делила мужчин на две категории: «мужиков» и «евнухов». «Мужики», по ее градации, были нормальными особями мужского пола со всеми соответствующими реакциями. С «мужиками» проще разговаривать, они всегда учитывали, что она женщина и к тому же прехорошенькая. На «мужиков», в большинстве случаев, можно было как-то воздействовать известными ей способами. Однако, даже если такого воздействия и не происходило (в крайне редких случаях), с «мужиками» все равно легче иметь дело. Что касается «евнухов», то она их глубоко презирала, считая ущербными людьми. «Евнухи» в своем большинстве — нудные и скучные особи. Для нее они были не удобны. На «евнухов» не действовали её чары. Чекист был явно из этой породы. Да и видом не вышел: среднего роста, сутулый, с плоским бледным лицом с глубоко утопленными карими глазами. Хищный с горбинкой нос, опущенные книзу тонкие губы придавали их обладателю вид недоброго и подозрительного человека. Руки его лежали сцепленными на коленях. Он вращал свободными большими пальцами, описывая в воздухе маленькое вертящееся колесико. Темно-коричневый костюм, темно-синяя рубашка и серый галстук, которые никак не вписывались в общую цветовую гамму.
— Меня зовут Валерием Александровичем, — заговорил он, бесцеремонно разглядывая Гали, устремив на нее свой холодный взгляд. Он был явно старшим. Сделав небольшую паузу, он монотонно, как бы зачитывая передовицу на политзанятии, заговорил.
— Гали, от имени Комитета Государственной Безопасности мы благодарим вас за ваш поступок. Вы честно выполнили свой гражданский долг. Благодаря вашей информации была задержана группа спекулянтов. Казна получила несколько килограммов золота, которое так нужно нашему народному хозяйству…
Гали спокойно слушала его речь вполуха, в ожидании главного. Это главное Гали сама определила, сама запланировала и вот сейчас она ожидала его услышать.
— Комитет Госбезопасности обратил серьезное внимание и на валютчиков, которые наносят нашей стране, помимо значительного материального ущерба, еще и политический вред. Эдуард Бутман — валютчик. И, как нам стало известно, его операции достигают особо крупных размеров. Вы, Гали, на деле проявили свою гражданскую позицию, и поэтому мы рассчитываем на помощь от вас и в дальнейшем. По крайней мере, до тех пор, пока мы не закончим дело Бутмана.
Гали молча слушала монолог «евнуха», изредка кивала головой, всем своим видом давая понять, что во всем согласна с чекистом. Валерий Александрович, увидев реакцию Гали, понял, что она согласна помогать в разработке Бутмана (иного он и не ждал) и далее продолжил свой монолог в тоне инструктажа.
— Мы бы попросили вас не обострять сейчас отношения с Бутманом. Вести себя с ним так, как будто ничего не случилось. Подождать с уходом к Мишелю Готье, тем паче, что Мишель находится сейчас во Франции и, по всей вероятности, там немного задержится. — «Евнух» опять внимательно посмотрел на Гали, пытаясь увидеть ее реакцию на его посыл: «Комитет знает ВСЁ!». — Вы должны будете замечать все в поведении Бутмана. Сообщать нам о его контактах — старых и новых, разговорах, которые он будет вести. Присматривайтесь ко всем изменениям в его настроении, если таковые будут. Фиксируйте их. Постарайтесь узнать, чем эти перемены вызваны. Однако, делайте это ненавязчиво. Вот вам номера телефонов, по которым вы можете связаться со мной и Виктором Федоровичем. Если вдруг произойдет что-то экстраординарное, звоните по третьему телефону в любое время. Это дежурный по отделу. Назовите свою фамилию и попросите связаться с нами. Меня или Виктора Федоровича разыщут… Телефоны не переписывайте в записную книжку. Возьмите их, запомните, а бумажку потом порвите. Гали взглянула на бумажку и тут же порвала ее, положив клочки в стоящую на столике пепельницу.
— Уже запомнили? — удивленно спросил «Евнух».
Тут только вступил в разговор Виктор, который был Гали симпатичен.
— Валерий Александрович, у Гали редкая память. Можно только позавидовать. Вы знаете, она меньше чем за полгода прошла курс «истории зарубежного искусства», которую студенты Суриковки мусолят шесть лет. Задайте любой вопрос по теме — ответит! «Опять демонстрация всевидящего комитетского ока», — отметила про себя Гали. Она действительно была удивлена информированностью чекистов и одновременно польщена такой лестной оценкой своих способностей. «Однако надо быть повнимательнее и обязательно разобраться, кто стучит».
— У вас, Гали, есть к нам вопросы?
— Пока нет, но со временем, я думаю, появятся, — ответила она.
— Это верно. Не стесняйтесь, задавайте их нам. Мы всегда разъясним и поможем. Мы вам тоже будем звонить по мере необходимости, — закончил «дядя Витя».
— Ну, желаем вам успеха. До свидания! — торжественно добавил «Евнух» и первым поднялся со стула, давая понять, что разговор закончен.
— Да, любопытная особа. Хладнокровна. Прекрасно владеет собой. Чувствуется уверенность, даже какая-то внутренняя сила. Не по годам… Ты был прав — внешне она просто красавица, — закончил Буров. Последняя фраза очень удивила Виктора: на товарища Бурова это было совсем не похоже. Уж если и он отметил ее внешние данные, то что уж там говорить… «Других мужчин она, видно, просто сводит с ума, заставляя их плясать под свою дудку, да так, что они этого и не замечают, — подумал Виктор».
— Что с тобой? У тебя неприятности? — Гали все чаще задавала эти вопросы Бутману. Ей было стыдно перед стариком. А Бутмана она видела сейчас именно таким.
Еще недавно тот казался ей чуть ли не натуральным британским лордом, человеком удивительным во всех отношениях. А теперь он был голым королем, и таким сделала его она сама, пользуясь знаниями Бутмана, которые достались ей почти даром, если не считать мелких затруднений, вроде вранья матери, которая надеялась увидеть дочь женой какого-то солидного москвича, искусствоведа. Софья Григорьевна всегда мечтала о таком браке, ставя себя на место дочери и тайно вздыхая по доле, которая не выпала ей самой.
Ладно, матери она ничего объяснять не станет. Прикинется невинной жертвой, глупой девчонкой, которую обвел вокруг пальца человек, который намного ее старше.
— Нет, — небрежно возразил Бутман, — я просто немного устал.
— Но ведь прежде я могла помочь тебе… А теперь чувствую, что это выше моих сил… Ты что-то таишь от меня. Может быть, ты заболел?
— Я здоров, как буйвол, — протестовал Бутман, обнимая Галю. — Кому, как не тебе знать об этом?
— Да, милый, — смеялась она, — в постели ты неутомим, но как только выбираешься из нее… я просто тебя не узнаю…
Она догадывалась, насколько это было возможно для молодой женщины, что Бутман не очень-то уверен в своих силах и знает, что рано или поздно ему придется проститься с блистательной ученицей, в которой с некоторых пор видел соперницу. И все же надеется на то, что эти сложные отношения будут продолжаться необозримо долго. На что надеялась она, одному богу известно. Она догадывалась, что на Лубянке приняты все необходимые меры, чтобы ни одно движение ее учителя не осталось без внимания.
— Эдик, — заныла она, — ведь ты встречался со своим другом — доктором. Как у тебя с сердцем? Он что-нибудь говорил тебе?
— Говорил, — усмехнулся Бутман, глядя ей прямо в глаза. — Он сказал, что очаровательная Гали нескоро, ох как нескоро, станет богатой вдовой…
— Вдовой? — переспросила она, — Но сначала нужно стать женой…
Возникла пауза, которая повисла в воздухе, как тяжелый туман над утренней рекой. Серьезно Гали не думала о замужестве. Хитроумный Храпов, «сосватавший» ее Бутману, и то догадывался, что эти отношения могут претерпеть метаморфозы, но уж никак не ограничатся рутинным браком. Жестокая игра, которую с некоторых пор она вынуждена была вести, что-то сделала с Галей. Она боялась, что внимательный и хитрый Эдуард заподозрит ее. Да в чем же? Единственное, до чего он мог додуматься — это измена.
Но он не был ревнивым по определению. Он прекрасно знал, кто такие Виктор Храпов и Феликс Воробьев, но то, что девочка пришла к нему из их «кузницы», не имело для коллекционера особого значения. Она была еще одной драгоценной составляющей его Большой Коллекции. Не больше, но и не меньше.
Зачем ей дожидаться, когда он увлечется очередной юной ученицей и начнет обдумывать, как бы поинтеллигентнее отделаться от Гали. По своей сути, Бутман, кроме своей коллекции больше ничего и никого не любил. Это было и не плохо, и не хорошо — просто это была его суть. Гали же еще никто не бросал. И она не знала, что бы она чувствовала и как переживала, случись это наяву.
Она посмотрела на Бутмана с нежностью.
— Что, Эдик? — спросила она. — Дать лекарство? Я могу сходить в аптеку.
— Не стоит, — отмахнулся он, перелистывая тяжелую старинную книгу «Гаргантюа и Пантагруэль», удачно приобретенную совсем недавно в букинистическом магазине. Может быть, он просто хочет казаться больным? А вдруг он что-то почувствовал? Эта мысль уже становилась навязчивой. «Воровка на доверии, — мрачновато подумала о себе Гали, — но сам хорош, непредсказуемый Эдик».
Она вдруг подумала о том, что могло бы с ней произойти, будь она менее бдительна и любопытна.
— Может, померить тебе давление? — участливо спросила Гали.
— Обыкновенный английский «сплин», — ответил Эдуард, — не обращай внимания.
Наступали сумерки. Солнце как бы нехотя клонилось к горизонту. Бутман чего-то ждал, удалившись в кабинет, но не закрывая дверь. Ждала и Гали. Звонок раздался в десять вечера. Гали лениво подняла трубку и произнесла привычное «хеллоу». Незнакомец, голос которого она узнала бы из сотни подобных, вежливо спросил Эдуарда. Звонок, судя по всему, был с улицы, как и предыдущие звонки.
— Не буду тебе мешать, — шепнула Гали, передавая трубку Бутману, и пошла на кухню.
Но когда он плотно закрыл за собой дверь, Гали прильнула ухом к замочной скважине.
— Завтра в два я буду в центре, — глухо говорил Бутман, Гали слышала каждое слово. — Давайте встретимся в том же ресторане. Захвати все, как договаривались. В три часа?
Гали отпрянула от двери, выскочила в прихожую и быстро надела плащ. Пусть думает, что она ушла гулять раньше, чем он завершил разговор. Но Бутман уже стоял у двери, бледный, но совершенно спокойный.
— Не хочешь ли прогуляться? — спросила Гали. — Твой сплин моментально выветрится.
— Не хочу, — ответил Бутман. — Только возвращайся скорее.
— Ладно, — милостиво согласилась Гали, — я немного пройдусь. Голова болит.
— Виктор Федорович, — говорила она минут через пятнадцать, выбрав телефон-автомат подальше от красивого дома, с которым скоро придется проститься. Гали слово в слово передала все, что говорил Бутман.
— Что? Забрать все вещи и не возвращаться? Но сейчас поздно. Не беспокойтесь, он ничего не подозревает. Хорошо, я уйду утром.
Бутман встретил ее на пороге с легким недоумением.
— Ты вернулась? Я думал, что ты погуляешь еще.
— Мне что-то нехорошо, Эдик, — нервно ответила она. — Я так за тебя волнуюсь. У меня какие-то нехорошие предчувствия. Мне кажется, за нашим домом следят. Я второй раз вижу машину напротив нашего подъезда, и в ней сидят какие-то люди. А когда я сейчас выходила, кто-то стоял около нашей двери и стремглав бросился бежать по лестнице, стоило мне приоткрыть дверь. Эдик, я боюсь! Может быть, ты мне что-то недоговариваешь? Тебе ничто не угрожает, милый? — она подошла к Бутману, обняла его, положила голову на плечо.
В общем-то, Гали была искренней в эти мгновения.
— Пустое, — возразил Эдуард. — Это просто погода меняется.
Когда она проснулась, Бутман собирался уходить. Достал из шкафа портфель, надел шляпу.
— Я пока не буду вставать, хорошо? — спросила Гали. — Можно, я еще немного поваляюсь в постели?
— Как хочешь, — ответил он.
Вскоре он вышел из квартиры. Гали, выждав полчаса, приступила к сборам.
— Без паники, — говорила она себе. Вещи поместились в два небольших клетчатых чемодана.
— Все, — сказал она себе и присела на диван. В это время напольные часы пробили десять. Сердце Гали сжалось… Она уходила отсюда навсегда. Это чувство было новым и поразительным. А следом за ним возникло зыбкое ощущение, которому не было названия. Она почувствовала себя никому не нужной. Ведь каждая вещь в этой большой квартире была любовно исследована Галей, каждой мелочи она знала цену.
Прелестная княжна глянула со старинной картины, как живая, точно Гали бросила взгляд на туманное зеркало. «Здесь нас любили, подруга, — подумала она, — здесь меня научили, о! многому здесь научили меня. Но вот в чем дело, как объяснить весь этот карамболь со старыми американскими бумажками… Я чего-то не понимаю в этой жизни, Мари…»
Она прекрасно понимала, что сюда, в этот волшебный интерьер скоро нагрянут с обыском. Опишут каждую вещицу… не пропустят даже ни одной чайной ложки. Ведь они чуть ли не с царского стола. «Стоп, — пресекла свои размышления Гали, — не надо лирики».
Только Гали знала все тайники, сооруженные Бутманом. Кое-чем из своей коллекции он не хвалился даже перед близкими друзьями.
Гали быстро подошла к письменному столу и, взяв из верхнего правого ящика связку ключей, одним из них открыла дверцу стоящего в углу комнаты шкафа. Затем вынула ящики и, не раздумывая, с точностью опытного хирурга просунула руку вглубь, предварительно повернув голову бронзового орла, гордо восседавшего на массивных золоченых часах. Часы были прикреплены к мраморной верхней панели и служили декоративным украшением. Тут же внутри, на задней стенке, раскрылась створка, за которой находился небольшой тайник. Гали вытащила из тайника завернутый в бархатную материю тяжелый предмет. Она знала, что держит в руках бесценный шедевр работы самого Андрея Рублева. Когда-то, через несколько столетий после смерти великого Рублева, в Санкт-Петербурге на фабрике Фаберже мастером Михаилом Перхиным для этой иконы был сделан роскошный золотой оклад с венчиком, усыпанным драгоценными камнями и покрытым цветной эмалью с чудесной росписью. Однажды, расслабленный обильной выпивкой, Эдуард в приступе хвастливой откровенности показал это сокровище Гали.
Гали была уверена, что Бутман на следствии сам не скажет о существовании иконы. Вероятно, с ней была связана какая-то темная история. Да о ней его никто и не спросит. Поэтому он посчитает, что тайник в шкафу не был обнаружен и икона по-прежнему находится на своем месте.
Вот и все. Дело сделано. Нужно навести порядок и быстро уходить.
Гали навсегда оставила красивый дом в стиле модерн. Он служил ей приютом почти год. Ей было здесь хорошо и спокойно. По сравнению с коммуналкой на Арбате, Гали жила почти в музее. Она привыкла за это время к майсенскому фарфору, белью из тончайшего натурального японского шелка, французским духам, красивой, удобной и очень дорогой одежде. За этот год она приобрела такие познания в истории живописи, антиквариата, церковных реликвий, какие не дают университеты. Гали была благодарна Бутману за все это. Но теперь их пути расходились. Вернее, она впервые попробовала «перевести стрелки» на чужой железнодорожной колее и изменила маршрут движения Бутмана. Он теперь, не снижая скорости, несся в тупик. Ей вспомнилась африканская пословица: «Если вы видите, что река течет снизу вверх в гору — это значит, что кто-то за добро отплатил добром».
Считала ли Гали себя предательницей, воткнувшей нож в спину Бутмана?! Да, считала. Ну и что? Она просто опередила его, как на дуэли, где даже доля секунды может сохранить жизнь.
В ресторан Ярославского вокзала Бутман вошел бочком, на ходу оглядываясь. Человек, с которым у него была назначена встреча, уже сидел за столиком. Внешность этот гражданин имел обыкновенную, вот разве что во взгляде у него было что-то удивительное. У этого сказочно богатого человека была кличка «Косой», не вполне точно, но все-таки ему соответствующая.
Два года назад Бутмана и Яна Рокотова свел старый приятель Эдуарда Миша Чачанашвили, «цеховик» и только по совместительству коллекционер. Он-то и посоветовал «сверхприбыли» Бутмана превращать в доллары. А вскоре познакомил с Косым.
Ян Тимофеевич Рокотов оперировал огромными суммами в долларах и фунтах, но подлинной страстью Косого было золото. Приобретал не только монеты, но перстни, кольца, большие золотые кресты, принадлежавшие когда-то высшим церковным иерархам. Богатство свое Рокотов хранил в особом чемоданчике, специально заказанном через знакомого дипломата в Нью-Йорке. Кейс был оснащен системой хитроумных замков. Этот «ручной клад» Косой постоянно перемещал из квартиры в квартиру, иногда сдавал в привокзальные камеры хранения.
Трудно было представить двух более не совместимых людей. Бутман презирал Косого, как низкого торгаша, а тот, в свою очередь, ненавидел Бутмана за снобизм. Но как деловые партнеры они подходили друг другу просто идеально. Об их контактах не знала ни одна живая душа. Это была изысканная криминальная игра, в чем-то самодостаточная. Однако, Бутман понимал, что даже самая надежная схема может дать трещину. Накануне этой встречи «лорд» физически ощущал, что ходит по краю пропасти. Один академик, медицинское светило, приятель Бутмана, тоже коллекционер, на днях сообщил ему, что в ближайшее время в Москве будет развернута самая жестокая кампания против фарцовщиков, спекулянтов и других дельцов теневой экономики.
«Лорд» решил, что необходимо срочно сбыть все золото, даже коллекционные монеты. Он решил, что это будет последняя сделка.
Косой заговорил первым. Он посмотрел на «лорда» снизу, как бы заискивая.
— Прошу прощения. Сегодня принес все. Сами понимаете, такую сумму трудно собрать в короткий срок. Капитал должен находиться в обороте…
Он улыбнулся, но это не произвело на Бутмана никакого впечатления. Эдуард полупрезрительно молчал.
Косой между тем доедал шашлык. «Шакал», — подумал «лорд». Трапеза Косого понемногу шла к завершению. Наконец, он выпил стакан минералки, равнодушно посмотрел вокруг и взял один из двух абсолютно одинаковых портфелей, стоявших рядом со столом. Это был портфель Бутмана с золотом. Большой Эд заберет портфель с валютой. Бутман с тоской поглядел на спину Рокотова, стремительно уменьшающегося в размерах. Потом подозвал официанта.
— Судак по-польски, — не глядя в меню, заказал Бутман. — У вас превосходно его готовят.
— Что будем пить?
— Сто граммов водки, — согласился Бутман.
«Лорд» уже чувствовал себя подводной лодкой, которая легла на дно. Правда, что-то не давало покоя. Ах, да, его девочка. Она сегодня плохо спала, ворочалась, что-то бормотала.
— И что тебя заставляет со мной возиться? — сонно произнесла она, обращаясь к Бутману. — Ты мне заменил всех — и мужа, и любовника, и отца. До встречи с тобой на моем жизненном пути попадались какие-то серые бесталанные мужчины. А ты известный на всю страну знаток антиквариата, к которому обращаются за советом маститые профессора.
— Ты говоришь так, будто прощаешься… А я предлагаю поехать в Абхазию на отдых… А, если понравится — там и перезимуем. Чудное место, чистый воздух, пальмы, которые растут на улицах маленьких белых городков.
— Камелии, магнолии, — рассмеялась она, обнимая «лорда».
Она рассмеялась каким-то особым, звонким смехом, это значило, что начиналась любовная игра… Бутман запомнил эту ночь с Гали, как редко случавшееся с ним в последнее время возвращение в бурную юность.
И тут же подумал, что щедро отдарится. В одном из потайных ящиков коллекции лежал свадебный подарок — старинный гарнитур из жемчуга. Три нитки бус, причудливо переплетенные и соединенные серебряным замочком, и длинные серьги-подвески из грушевидных жемчужин.
Официант принес счет. Бутман оставил щедрые чаевые, хотя знал, что больше никогда не придет сюда. Вскоре он вышел из ресторана и медленно пошел к автомобилю. Когда до машины оставалось несколько шагов, как бы ниоткуда возникли двое незнакомцев и крепко схватили его за руки.
— Что такое? — закричал он. — Кто вы такие? Милиция! — Бутмана мгновенно прошиб холодный пот. Ноги стали ватными и плохо слушались. Стало трудно дышать, казалось, что ему кто-то заткнул рот. «Неужели это конец?» — пронеслось у него в голове. Господи, как же ему захотелось сейчас оказаться у себя дома за запертой дверью. Может быть, это сон? Он сейчас проснется, и этот кошмар закончится. Он плохо понимал, что с ним происходит.
— Мы и есть твоя милиция. Не волнуйся, ты в полной безопасности, — почти нежно прошептал ему на ухо третий.
Он взял портфель из рук Бутмана и быстро толкнул его на заднее сиденье подъехавшей черной Волги. Тяжело осев, машина рванула на Лубянку.
Параллельно был взят с поличным Ян Рокотов. Его «прихватили» возле камеры хранения на Ленинградском вокзале, куда тот пришел за своим «кладом». Он собирался положить золото Бутмана в свой чудо-чемодан.
Из того же самого телефона-автомата, по которому вчера «сдала» Бутмана, Гали позвонила Хмельницкому.
— Привет любимому художнику, — весело произнесла она, пытаясь унять нервную дрожь.
— Ты где, прелестное дитя? — обрадовался подвыпивший Хмельницкий. Гали слышала звон стекла.
— Не на твоем застолье, — съязвила она, — ты опять изменяешь мне? «Что я говорю, — с ужасом подумала она. — Но почему его рядом нет?»
— Тебе невозможно изменить, — ответил он, — ты знаешь это не хуже, чем я. Приезжай, увидишь. Мы начали вчера, а сегодня так… по инерции… Я продал кое-какие картинки.
— Моим телом торгуешь, — рассмеялась она, снова понимая, что говорит не то, как будто это произносит за нее другая женщина, дерзкая и вульгарная.
— Ну что ты, Гали, — протрезвевшим голосом ответил «Шляхтич», — ему нет цены…
— В этом мире всему есть цена — и тебе, и мне. И каждый собой торгует, боясь продешевить.
— Ты это о чем?
— Да так, просто вдруг все стало ясно…
Она сейчас же позвонила Мишелю Готье. Два раза неправильно набирала номер и тряслась от непонятного страха. Дважды порывалась поймать такси и поехать на Поварскую, к «Шляхтичу». Но потом все-таки справилась. Мишель ответил. Хмельницкий проиграл.
А через неделю «Шляхтич» принялся искать ее по всей Москве.
Весть об аресте Бутмана быстро распространилась по Суриковскому училищу.
Об этом говорили вполголоса, как в доме покойника. Хмельницкий испугался за Гали. А узнав, когда именно был арестован коллекционер, Хмельницкий задергался. Гали звонила ему именно в тот день, правда была какой-то дерзкой и злой. Что произошло тогда? Откуда она звонила? Кажется, из телефона-автомата.
Никто из девчонок, знавших Гали, не мог сказать ничего определенного. Наконец, он узнал номер ее домашнего телефона. Позвонил, ответил ему какой-то пьяный мужик, который для начала послал Хмельницкого подальше.
— Мужик, я тебе бутылку поставлю, — кричал в трубку Игорь, — если ты мне скажешь, где Галина.
— Да она здесь давно не живет, — ответил подобревший мужик. — Ты заходи, сам убедишься. Сейчас я мамку позову.
— Алло, — через минуту он услышал голос, по тембру отдаленно напоминающий голосок Гали. — Кто ее спрашивает?
— Ее друг, меня зовут Игорь Хмельницкий.
— Очень приятно, — ответила женщина. — А что вы хотите?
— Мне очень нужно ее увидеть, немедленно.
— Это вряд ли возможно. Простите, Игорь, а вы… кто?
— Будущий муж, — не задумываясь, ответил Игорь, — если вы, конечно, не против.
— Это меняет дело, — без всякой иронии ответила мать. — Но разговор не телефонный. Запишите адрес.
Игорь вихрем примчался в «моссельпромовский дом», нашел квартиру.
Хмельницкому показалось, что он уже все знает…
— Здравствуйте, Софья Григорьевна, — с печальной миной на лице произнес он, как только открылась дверь.
— Проходите, — предложила женщина, нисколько не похожая на Гали, вот разве что глаза у нее были, как у дочери, миндалевидные, чудесного зеленого цвета.
В комнате было чисто и уютно. Он бегло окинул взглядом это тесное пространство, пытаясь обнаружить хоть какой-то присутствие Гали, но это были напрасные усилия.
— Галя куда-то пропала, — тревожно сказал он. — Она ведь ходила к нам в «Суриковку» на лекции довольно часто. А потом исчезла.
— Вы — жених? — удивившись, спросила мать. — Так это я у вас должна спросить, где она… Садитесь, я вас чем-нибудь угощу… Как вы думаете, Гали во что-то влипла?
Игорь поразился тону, каким это было сказано.
— Нет, — ответил он, — это исключено.
— Вы так уверены? — произнесла мать. — Она давно не живет дома. Что случилось? Вы меня не обманываете?
— Она жила у меня, — улыбнулся Игорь, — в мастерской. Это не очень далеко, на Поварской улице. Такой двухэтажный особняк.
— Мастерская? — спросила Софья Григорьевна. — Вы — художник?
— Ну да, — небрежно кивнул он.
— Но вы же еще студент, как я понимаю. И уже мастерская…
— Да это не имеет значения, — усмехнулся Игорь. — Во-первых, я в будущем году закончу учиться, а во-вторых — мои картины неплохо продаются.
— Что ж, это, действительно, очень хорошо.
Игорь смутился. С таким признанием своего таланта он еще не сталкивался. Ведь, в сущности, это было мнение Гали.
— Мне вас очень жаль, — внезапно произнесла Софья Григорьевна. — Странно говорить такие вещи о своей дочери, но что я могу сказать еще? Забудьте о ней. Я понимаю, что вы предложили ей руку и сердце. Но это, Игорь, не по адресу. Ей не нужно ни то, ни другое.
— Вы ее плохо знаете, — вспылил Игорь, но тут же осекся.
— Да о чем вы говорите! Ведь на нее стали засматриваться мужчины, когда она была еще ребенком…
— Зачем вы мне это говорите? — спросил Игорь. — А я кто? Ну, посмотрите, какой же я мальчик?
— Возраст, Игорь. Как говорил Антон Чехов, рано женятся только мужики. У нее был такой же, как вы, сын знаменитого генерала. Простите, что я сравниваю…
— Он был здесь, и так же, как я, разговаривал с вами?
— Нет, — улыбнулась она, — я даже не видела его. Но я помню ту Галю.
— Я услышал много интересного.
— А зачем вы сюда пришли? — удивленно подняла брови мать. — Просто так? Узнать, где она? Отвечаю — понятия не имею. Она говорила мне, что скоро выйдет замуж. Но, насколько я понимаю, в роли жениха фигурировали отнюдь не вы.
— Это было давно, — отмахнулся Игорь. — Мало ли, что она когда-то говорила вам… Простите, что я приехал к вам. Не следовало этого делать…
Гали появилась в мастерской Хмельницкого через месяц.
— Привет, — весело бросила она, снимая пальто. — Не ждал? Что же ты меня больше не ищешь? Я тебе надоела? Что ж, я поздравляю всех своих недоброжелателей. Какого парня потеряла, а? Почему ты не целуешь меня уже в дверях? Она была необыкновенно красива в этот день.
— Я справлялся о тебе в Бутырке, — насмешливо ответил Игорь.
— Не ври. Ты был недавно у моей мамы, и она сказала, что со мной все в порядке.
— Да, заходил, — улыбнулся Игорь. — У тебя чудесная мама.
— Зачем ты это сделал?
Гали гневно сверкнула глазами.
— Затем, — ответил он.
— Но я ведь не лезу к твоим родителям.
— Я тоже, — разъярился Хмельницкий. — Просто шел мимо и решил заглянуть на всякий случай.
— Ты шпионил за мной? — хищно оскалилась Гали. — Как это приятно! Ты просто себе не представляешь.
— Нам надо поговорить.
— Да ради Бога.
— Я думал, что ты арестована вместе с Бутманом.
— О, этот бедный Большой Эд, маленький московский лорд! Когда-нибудь он обретет ореол мученика.
— Ну, зачем ты так?
— Брось, Игорь, — поморщилась она. — Кстати, покажи портрет, «Шляхтич». А то ведь я себя забыла. Я настоящая только на твоих картинах.
— Ты вернулась? — спросил он. — Помни, что у тебя есть дом. Вот он.
— Дом? — задумчиво произнесла Гали.
Мечта всей ее жизни — иметь свой дом и быть в нем полноправной хозяйкой.
Игорь стремительно вышел, на прощанье махнув рукой, мол, делай все, что хочешь, ты — дома. Через некоторое время он вернулся. Быстро прошел на кухню, положил в холодильник продукты.
— А чем ты сейчас занимаешься, Гали?
— Ну, так, всякие мелочи, — небрежно сказала она, — люди, Игорь, почему-то любят красивые вещи. Я помогаю им по мере сил.
— Послушай, а как ты надумала прийти ко мне? Случайно?
— Ну да, шла мимо, — усмехнулась гостья. — Да нет, Игорь, я соскучилась. Знала ведь, что ты весь извелся.
— Издеваешься?
— Ни в коем случае. Слушай. Ты, надеюсь, маме не проговорился о Бутмане? Это было бы твоей ошибкой.
Игорь нахмурился.
— Как ты могла такое подумать? — обиделся он. — Нет, я не проговорился.
— Молодец, — нараспев произнесла она, — интересно, Бутман ревновал меня к тебе?
Хмельницкий помрачнел.
— Есть ощущение, — произнес он.
— О как это здорово, — усмехнулась она, — что есть…
— Что ты собираешься делать дальше?
— Ты спросил или что-то предлагаешь?
— Нам надо поговорить, Гали.
— А мы что делаем?
— Да, говорим, конечно, — ответил он. — А где ты жила все это время?
— У подруги, — как-то слишком естественно ответила она. — Я там и живу до сих пор. Но телефона я тебе, Игорь, не дам. Ее родственники не поймут, для чего мне звонит молодой мужик, а если поймут, то выгонят меня. И тогда…
— Ты переберешься сюда, — рассмеялся он. — Может быть, ты уже перебралась?
— Это невозможно.
— Почему?
— Я вне опасности, — холодно ответила Гали. — Да и Бутман… что Бутман? Не думаешь ли ты, что заберут всех, с кем он имел хоть какое-нибудь дело? Там, знаешь ли, какие люди были?
— Догадываюсь, — спокойно ответил он, открывая вторую бутылку. — Но ведь тут банальная уголовщина, этот Бутман — спекулянт.
— Да ну? — изумилась Гали, раздувая ноздри. — Сказать и написать можно все, что угодно. Это тоже политика, что бы ты ни думал. А ты мне нужен свободным, независимым, богатым, а не потенциальным соседом по камере.
— Хорошо, я согласен, — отмахнулся Игорь, — но все равно — тебе лучше перебраться сюда.
— А ты мне все простишь, не так ли? — язвительно спросила она. И вдруг ее прорвало…
— Какие же вы все-таки, мужики… грязные, вонючие свиньи! Неразборчивые, не… брезгливые свиньи! Ты же знаешь, что я трахалась с Бутманом и, может быть, не только с ним? И он меня брал и спереди, и сзади… и во все другие дырки. И вот теперь ты — эстет и чистюля, предлагаешь мне кров. И, если я соглашусь, получишь законное право харить меня… Тебе не будет противно лазить туда, где уже до тебя побывали другие?
Он слушал ее молча, открыв от изумления рот.
Гали ушла от Хмельницкого ровно в полночь, несмотря на все уговоры остаться. На прощание она показала на свой портрет и строго произнесла:
— Ты больше не ищи ее! Она придет сама. Ты меня понял?
— Да, — ответил Хмельницкий, — ты меня уговорила. Тебе далеко ехать?
— Тьфу, — махнула рукой Гали, — об этом вообще ничего не думай.
Они вышли на Поварскую улицу. Хмельницкий обнял Гали, поднял на руки и понес в сторону Бульварного кольца. Она не сопротивлялась…
— Смотри, зеленый огонек, — показала она в темноту, где ни зги не было видно. — И прямо к нам. Скоро такси умчало Гали в темноту. Хмельницкий вернулся в мастерскую, бормоча по дороге:
— Свиньи, свиньи… Мы все — большое стадо свиней.
Вскоре состоялся самый громкий процесс «оттепели». Ян Рокотов по кличке «Косой» оказался человеком невероятно богатым. По представлению советского суда компетентные органы конфисковали у него около двух с половиной миллионов долларов, и это помимо золота и драгоценных камней.
Косой копил богатство ради богатства. Он был настоящим Скупым рыцарем. Правда, судьба его оказалась тоже печальной — суд и смертный приговор. Суд над Бутманом был позже. Ни на следствии, ни на суде коллекционер ни разу не упомянул о Гале. То, что именно она стала первопричиной его краха, Бутману и в голову не пришло. Он был уверен, что погорел на делах с Косым, который давно уже был в разработке КГБ.
Бутман получил десять лет лагерей. Коллекционер благополучно дожил до освобождения и с первой волной эмигрировал в Израиль. Правда, до «исторической родины» гениальный наставник Гали так и не добрался, а обосновался в Германии.
Они с Гали еще встретятся…
Вскоре Гали позвонил Анатолий Барков и, приветливо поздоровавшись, спросил:
— Где пропадаешь? Мы о тебе помним. А ты? Надо встретиться, кое-что обсудить.
— Хорошо. Когда и где? — спросила Гали.
— Встреча там же, — ответил он. — Завтра, в одиннадцать.
Тогда она не догадывалась, что скоро, вместо симпатичного «дяди Вити» и этого «человека в футляре», появится новый куратор, которого она со временем будет считать едва ли не сводным братом. Ну, или, по крайней мере, тем человеком, которому к лицу определение «мой добрый ангел-хранитель».
Гали всегда хотела, чтобы у нее был старший брат.
Еще совсем малышкой, она часто дергала маму за подол и спрашивала, когда родители приведут ей братика. Софья Григорьевна отшучивалась.
Превратившись в 17 лет из гадкого утенка в красивого лебедя, Гали еще острее стала ощущать отсутствие рядом сильной руки брата, который защищал бы ее от обидчиков. После очередной стычки с арбатскими приблатненными она находила какой-нибудь уединенный угол во дворе, садилась на скамью или просто на пенек, закрывала глаза и представляла, как ее братик почти двухметрового роста вышибает дух из обидчиков. Она просто сидела с закрытыми глазами и смотрела фильм, действие которого разворачивалось само по себе, без ее режиссуры. Брата она представляла так четко и ясно, что иногда ей казалось, что он существует на самом деле, только сейчас куда-то уехал. Как ни странно, но после таких фильмов ей становилось гораздо легче на душе.
По мере ее взросления образ брата незаметно трансформировался в молодого мужчину: сильного, смелого, гордого, мудрого, доброго, все понимающего, все прощающего.
Это был, скорее, не конкретный человек, а собирательный образ мужского начала. Это был ее любимый, ее защитник. Он мог проходить сквозь стены, летать по воздуху, плавать как рыба под водой, бегать ночью по горным тропам. Он, конечно, был умнее ее, и она с радостью признавала его превосходство над собой. Она искала его всю жизнь…
Впервые встретившись с Анатолием Барковым, Гали поразилась его внешнему сходству с воображаемым братом.
Боже мой, как это было давно! Сейчас, по прошествии стольких лет обитания на Западе, она не переставала благодарить судьбу за него.
Немногие играли в ее жизни значимую роль. Гали вспомнила ненавидевшего бандитов Ярослава, сотрудника Московского уголовного розыска, потом первых кураторов с Лубянки 14. С ними она чувствовала себя напряженно, невольно торопила время, когда встречалась на явках. А Барков, казалось бы, без особых усилий сразу расположил ее к себе. Скорее всего, сработало его сходство с придуманным братом.
С Барковым было все по-другому. Прежде всего, с ним было интересно. Обсудив на очередной встрече оперативные вопросы, они начинали говорить «за жизнь». Видимо, он находил время для чтения художественной и научной литературы. Делал какие-то выписки в блокнот, который носил с собой, и иногда читал их Гали. Прочитал на английском языке Яна Флеминга, Харолда Робинса и других модных в то время писателей. Потом Анатолий увлекся психологией и религией. Правда, как он объяснял Гали, к религии он относился как к тысячелетнему опыту управления огромными массами людей. Его это очень интересовало.
— Слушай, — наставлял он Гали, — и запоминай.
Анатолий начинал читать из блокнота:
— «
Мысленно Гали вновь перенеслась в Москву, на этот раз в мастерскую художника Хмельницкого.
Хмельницкий, проснувшись около 11 часов утра, соображал, отчего ему так плохо. Поначалу решил, что крепко перебрал вчера. Но, наконец, понял, что дело в другом. Никакое похмелье, даже самое страшное, не шло в сравнение с катастрофой, которая произошла.
Все мгновенно стало черным: и картины на стенах, и мольберт, из-за которого внезапно потянуло ветром — было широко раскрыто окно — и даже чистая белая сорочка, висящая на венском стуле.
«Черт, но ведь можно что-то сделать еще, — думал он, — надо поговорить с ней. Так не бывает, чтобы все рухнуло в одно мгновенье».
Зазвонил телефон. Он бросился к столу и сорвал трубку.
— Гали, Гали, это ты?
Но звонил Слава Трубецкой, замечательный график, живший в Ясенево. Кажется, они договаривались о чем-то на сегодня.
— Заходи, — коротко бросил Хмельницкий, — а то я за себя не ручаюсь. Узнал номер?
— Какие мы нежные, — пробасил Слава. — Ничего, я нарисую несколько бутылок портвейна. Пока.
— Номер телефона узнал? — этими словами Хмельницкий встретил друга.
— Конечно.
До прихода приятеля Хмельницкий успел принять душ и сварить кофе. Потом рассеянно ходил по мастерской, точно что-то искал, но никак не мог найти.
— Сам-то ты как? — спросил он гостя, заглядывая под стол. Тот, ни говоря ни слова, достал из портфеля две бутылки «Столичной».
— Это лучше, — согласился Хмельницкий.
— Ты что-то ищешь?
— Да так, — с отрешенным видом ответил Хмельницкий. — Галкину заколку.
— Это плохо, — констатировал Слава.
— Не знаю, — признался Хмельницкий, поднимая стакан.
— Да пей скорей, — торопил гость, — а то накроет…
Хмельницкий медленно тянул «Столичную», точно боясь пролить хоть каплю.
— Надо повторить, — сказал он, — тогда все обойдется. Она вернется, я точно знаю… Ну, за тебя. Хорошо, что пришел. Несколько минут они молчали.
— Ну, как, ожил? — спросил неожиданно заботливый график. — Нельзя же так…
— Можно, — ответил Хмельницкий, — потому что она сидит во мне, понимаешь? Не знаю, как тебе это объяснить… Это какое-то безумие, но сидит — и все.
— Да с другим она кувыркается, — усмехнулся Вячеслав, — в том-то и дело. Разлюбила — и все. Я, кстати, чувиху для тебя подобрал — закачаешься. Не хуже этой Настасьи Филипповны. Просто ангел в натуральную величину…
— Это как? — удивился Хмельницкий. — Объясни.
— Увидишь — поймешь, — ответил Трубецкой.
— Это меня не утешит, — ответил Хмельницкий, — разве что, наоборот.
— Слушай, она тебя что — загипнотизировала? Ни хрена не пойму.
— В этом что-то есть, — согласился Хмельницкий. — Но не все… Номер телефона раздобыл? Где она?
— У француза, — пожал плечами график.
— Слава, диктуй номер.
Хмельницкий понятия не имел, что он скажет Гали, не думал и о том, надо ли звонить вообще. Он не считал, что она изменила, это «Шляхтича» волновало меньше всего. Виноват был он сам, и чувствовал это он сейчас всем своим существом. Когда «огненная вода» закончилась, Трубецкой, изрядно опьяневший, поехал отсыпаться к своей подруге. Игорь решил позвонить Гали.
— Привет, Гали, — произнес он довольно спокойно, сам себе удивляясь, — это Игорь.
— Игорь? — спросила она. — Какой Игорь?
Голос был веселым, звенящим, летним, точно она сидела под яблоней.
— Хмельницкий, — ответил он почти равнодушно.
— Привет, Игорь, — тем же голосом ответила она, — как ты узнал мой телефон?
— Какая разница, — он старался говорить так же как она, весело и просто.
— Не надо, Игорь, звонить сюда. Нельзя, понятно?
— А куда можно? — спросил он. — Мне нужно тебя увидеть.
— Зачем? — спросила она. — Мишеля нет дома, ты ведь знаешь, кто это, раз тебе известен мой номер. Я могу ответить на все твои вопросы. По-моему, слышимость превосходная. А разговор долгим не будет.
— Приезжай ко мне в мастерскую, Гали, а то я сам к тебе приеду. Я тебе серьезно говорю. Мне терять нечего.
— Вот как, — фыркнула она, — хорошо, я приеду сейчас же. Но ты мне пообещаешь, что забудешь меня и этот телефонный номер.
— Этот телефонный номер — да, а тебя — никогда.
— Черт с тобой. Я приеду.
— Когда тебя ждать? Ты же все врешь.
— Я приеду через час, — ответила она. — Ты уже с утра на взводе?
После этого вопроса она положила трубку, не дожидаясь ответа.
Гали вошла, бросила пальто, сначала побродив по мастерской, думая, как это сделать наиболее эффектно. Потом села на венский стул, как-то издевательски положив ногу на ногу. Острый французский каблук, безупречная серая блуза с белоснежным воротником, красивые продолговатые серьги.
— Ты что-то хотел спросить?
— Да, — начал Игорь, не понимая, кто у кого в гостях. — Ты меня любишь?
— Нет, — холодно улыбнулась она, — я могу идти?
— Нет.
— О, ты мне подражаешь. Как это трогательно. Есть еще вопросы?
— Да. Что-то не сходится. Я тебе не верю. Этого не может быть.
— Отчего же? — как-то по-детски улыбнулась она. — Диспозиция такова. Я встретила другого мужчину. Он молод, красив, умен, богат. Это, конечно, дело десятое. Но появился в нужное время в нужном месте. Когда мне было необыкновенно трудно.
— А как же мы с тобой…
— Все имеет начало, имеет и конец.
— Когда ты исчезала и надолго, мне тоже встречались женщины… хм… горячие и холодные… Но это ничего не значило.
— Да что ты, — улыбнулась она, — как это здорово…
— А ты не гордись. Это я тебя люблю, а не ты меня. Чуешь разницу?
— Я тебя никогда не любила, — гостья встала, — мне с тобой просто было хорошо… и все.
— А ты садись, — спокойно предложил Хмельницкий. — Я должен понять, что с нами произошло. Иначе я сойду с ума.
— Вряд ли, — ответила она, — потому что все довольно-таки банально. Не сойдешь. От этого не умирают. Сейчас ты услышишь развернутый ответ. Конспектировать будешь? Итак, когда я познакомилась с тобой, и мы резвились всю ночь, я жила с Бутманом. Деньги, связи, крыша над головой, универсальное образование, которое он мне дал… Но!
Хмельницкий поискал глазами бутылку «Столичной», которую перед уходом Славки спрятал то ли за мольберт, то ли засунул в карман пальто, которое висело около двери.
— Я умерла бы со скуки, Игорь, если бы жила только с Бутманом. Поэтому появился ты, молодой, красивый, умный, необыкновенный.
— Это правда?
— Что правда? О тебе? А ты сам не знаешь?
— А потом появился Мишель, молодой, как Игорь, богатый, как Бутман.
Хмельницкий встал и пошел за бутылкой, которая все-таки оказалась за мольбертом.
— Не увлекайся, — менторским голосом произнесла Гали, неизвестно что имея в виду. — Но Мишель как мужчина меня почти не интересует, ты понял? Дело в том, что тебя устраивала та ситуация. А когда после ареста Бутмана, великого и ужасного, из-за которого мы с тобой не могли постоянно быть вместе, я пришла к тебе, ты что сделал? Ты согласился ждать. Это же финиш, Игорь. А ты говоришь — Мишель.
— За тебя, — мрачно произнес Хмельницкий и выпил. — Через пару-тройку лет я буду зарабатывать не меньше, чем твой Бутман… Да больше. Для тебя! Нужда — это не так страшно, как может показаться.
— Нет, Игорь, я знаю, что такое нищета. Ты был у меня на Арбате? Ага. А посему разговор закончен.
— Это вряд ли.
— Пока, мне уже пора. Да, напоследок, я тебя умоляю — не надо вешаться…
Хмельницкий открыл перед ней дверь, не говоря ни слова. Гали молча вышла, он подумал о чем-то и оставил дверь полуоткрытой… А вдруг вернется…
Мастерскую тут же просквозило свежим ветром, полетели листы с эскизами, на одном из них мелькнул чудесный профиль Гали, на другом — она же, обнаженная, выбирающаяся из ванной, голова вполоборота, лукавая улыбка, позвонки на изящно изогнутой спине и великолепная античная задница…
«Навсегда, — подумал Хмельницкий. — Надо попросить Трубецкого, чтоб пушку достал. Вешаться или резать вены не хочется. Легче, по крайней мере, застрелиться». Но до этого дело не дошло. Славка появился минут через сорок.
— Была? — спросил он, увидев, что приятель сидит на полу перед акварелью, на которой изображена Гали, совершенно нагая, но в шляпке, стоящая по колено в прозрачной воде.
— Стильно, — похвалил приятель, точно в первый раз увидев этот этюд. — Пусть она теперь это покупает у тебя. Это вы с ней где?
— Это мы с ней — нигде, — ответил Хмельницкий.
— Да ты что, изорвать это собрался?
— На кой? — спросил Хмельницкий. — В общем-то, это не она. Как я сегодня понял. А она никогда не существовала.
— Ты прав, — усмехнулся Трубецкой.
К вечеру жара начала спадать… Лишь тогда Кнут Скоглунд заметил, каким тропическим зноем встретила его Москва. Его била нервная дрожь, и противный липкий холодный пот струился между лопаток. Пограничный контроль при выезде из Норвегии, двухчасовой перелет в Боинге, погранконтроль в Шереметьево… Встреча в аэропорту, путь до квартиры Йоргенсена… Все это время Скоглунда не оставлял страх, который он физически чувствовал где-то в области солнечного сплетения.
Только сейчас, в номере гостиницы «Россия», избавившись от «Посейдона», он смог расслабиться. Словно внезапно отпустила холодная и шершавая рука, сжимавшая его мошонку в кулаке несколько часов. Кнут упал в жесткое гостиничное кресло и, наконец, получил возможность немного передохнуть и собраться с мыслями: «Я сделал это! «Посейдон» в Москве! Фортуна, похоже, поворачивается, наконец, ко мне лицом. «Морской бог» по воздуху доставлен в Москву и надежно спрятан от длинных рук КГБ. Какой же я молодец, что взял Руна. Лубянка, оказывается, тоже допускает ляпы. Проморгала на КПП такую добычу. Будем считать, что первый раунд я выиграл, но главное все еще впереди — надо выгодно продать «Посейдон».
Глубоко в душе Кнуту было жалко расставаться со своим детищем. Это, действительно, был его ребенок, которого он замыслил, родил, научил его слышать за десятки миль едва различимые шумы советских атомных лодок. А теперь… продает чужим людям. Ладно чужим — своим злейшим врагам — коммунистам. В такие минуты он чувствовал себя подонком и мерзавцем. Ему становилось страшно, и он мечтал по мановению волшебной палочки оказаться дома в постели, под теплым бочком дорогой женушки. Вдыхать волнующий запах ее тела, уткнувшись носом в подмышку.
Впрочем, долго рассиживаться было нельзя: скоро должен подойти Рун, чтобы вместе спуститься на ужин, а ведь еще нужно успеть принять душ… Скоглунд надеялся, что струи горячей воды окончательно смоют все тревоги, страхи и усталость с его тела и души. Мылся он долго и с удовольствием. Сначала чуть ли не кипятком, чтобы мышцы распарились и расслабились — только тогда их покинет судорожное напряжение… Сполна насладившись теплом и паром, Кнут охладил воду до комнатной температуры, и прохлада вернула его телу бодрость. Открылось второе дыхание: он снова чувствовал себя победителем, авантюристом, охотником за приключениями и шальными деньгами, а не жертвой, дичью, спасающейся от гончих собак. Впереди его ждал вечер в столице коммунистического мира. Дожидаясь приятеля, Кнут механически переключал каналы телевизора, не понимая ни слова по-русски. Своим зрителям Кремль показывал, как разливают сталь, как муж встречает с цветами жену из роддома, как ремонтируют комбайны, как собирают пшеницу. На другом канале он увидел, как восторженно встречают советскую атомную подводную лодку, возвратившуюся после длительного похода. Но Руна все не было…
Кнут одновременно и радовался, что взял Руна в дело, и жалел об этом. Да, этот юноша был отличной «подстраховкой»: взял на себя опасную роль «курьера», перевозящего через границу «Посейдон». Вывел на дипломата, надежно спрятал документацию — да так, что и сам «сторож» даже не догадывается, какой опасный клад будет держать в своем сейфе. Да и просто, как-то спокойнее, что он не один. Рядом товарищ, понимающий его с полуслова.
Но… бесшабашность Руна могла поставить под смертельный удар деликатное дело, приведшее их в Москву. По своему жизненному опыту Скоглунд знал, что трусость бывает разных видов. Сам он считал себя трусом «глубинным»: ему удавалось загонять куда-то свой страх, а внешне сохранять невозмутимый вид и даже совершать смелые поступки. Руна он тоже считал трусом, его трусость была на поверхности. Решившись на рискованное предприятие, Рун чувствовал и вел себя, как мальчишка, ввязавшийся в опасную, запрещенную родителями игру, не думая о возможных тяжелых последствиях.
«Да где его носит, черт подери? Он что, утонул в ванне?» — раздраженно процедил сквозь зубы Кнут, но тут же подумал, что это отнюдь не худшая неприятность, в которую беззаботный Рун может влипнуть и втянуть его самого. «Еще не хватало, чтобы он здесь вздумал «отрываться». Пора бы промыть мальчишке мозги»… Кнут вышел и постучал в дверь соседнего номера, где разместился приятель. Тишина… «Ну, куда его еще могло понести? Мы же договорились… — с раздражением подумал Кнут. — Но ничего не поделаешь, придется его терпеть».
С этими невеселыми мыслями Кнут спустился на лифте вниз, где и обнаружил Руна, мило беседовавшего с неким смуглым красавцем в дальнем углу холла. Даже у самого неискушенного стороннего наблюдателя не возникло бы сомнений в ориентации сего прекрасного юноши: взгляд карих глаз — с томной поволокой, черные, живописно уложенные кудри обрамляют смазливое личико…
Подойдя, Скоглунд с такой силой сжал локоть Руна, что тот чуть не вскрикнул.
— Ты что?! Мне больно! Ты мне посадил синяк, — обиженно заныл Рун. — Что я такого сделал?
— Какого… тебя понесло вниз? — прошипел Кнут. — Ведь я ждал тебя в номере! Мы же договорились!
— Может быть, ты ревнуешь? — съехидничал Рун.
— Идиот, — выругался Кнут, прибавив еще парочку самых крепких норвежских выражений.
— Но что я такого сделал, Кнут? — Рун все еще не понимал причину такой вспышки. — Извини, что задержал тебя, но… Ты знаешь, когда мы получали ключи на reception, он на меня так посмотрел, что у меня голова закружилась… Дима пригласил меня в знаменитые московские бани — Сандуновские, кажется!
— Я тебе покажу сейчас такие бани, что тебе и без них жарко станет. Я тебя взял в Москву для дела, а не для развлечений. А что если о твоих проделках узнает русская полиция? У них очень строгие законы о гомосексуализме. Захотел в тюрьму, в Сибирь?
— Русская полиция? — Рун деланно рассмеялся. — Я — гражданин европейского государства. Сам подумай, решится ли кто-либо посадить родственника, пусть и дальнего, королевы за то, что у него на родине и преступлением-то не считается?
— Ты что, родственник английской королевы? Или племянник президента США? — съязвил Кнут. — Не преувеличивай свою значимость, Рун. Но и не преуменьшай. Мы сюда не развлекаться приехали. За нами уже в аэропорту наблюдали десятки глаз, хоть мы их и не видели. Ты уверен, что этого черноокого красавца тебе не подставили? В Сибирь тебя, конечно, не пошлют, но пару дней в камере полицейского участка подержать могут и немедленно сообщат в наше посольство.
— И что? Это будет очень интересный опыт…
Новый знакомый Руна, чувствуя по интонациям, что обстановка накаляется, решил потихоньку улизнуть. Рун проводил его долгим взглядом.
— Да, это будет очень интересный опыт, — продолжал Кнут «разъяснительную беседу». Он стремился припугнуть Руна, чтобы приятель держал себя в рамках во время их визита в Москву. — Ты знаешь, как относятся к геям представители русского «дна»? В тюрьме ты будешь парией, обреченным на унижения, издевательства… Представь себе, что тебя посадят в камеру человек на десять, и каждый вечер тебя будет насиловать десяток убийц, воров, садистов… Уродливых, беззубых, сифилитиков.
— Кнут… Ты… ты… хочешь меня запугать… — заикающимся голосом выдавил побледневший Рун. — Успокойся, я буду очень осторожен.
— Да, мальчик мой. Ты будешь очень осторожен, — процедил Кнут, — а то мне придется самому оторвать тебе яйца прежде, чем до тебя доберется полиция и КГБ!
— Да что ты взъелся? — взвизгнул Рун. — Ведь ничего еще не произошло. Хватит, давай оставим это… Пойдем лучше ужинать.
— Еще один шаг без моего ведома, и ты возвращаешься домой, — резюмировал Кнут, отпуская, наконец, руку Руна.
Ужин прошел в напряженном молчании. Рун время от времени украдкой вертел головой, как будто выискивая кого-то. «Да, горбатого могила исправит… Черт меня дернул с ним связаться, — раздосадованно, но уже беззлобно подумал Кнут, — но я ему не дам влипнуть в историю!»
Утром следующего дня Скоглунд уже звонил в дверь квартиры на Краснопресненской. Бронштейн встретил гостя радушно, хотя он не испытывал благодарности к Скоглунду за то, что тот заварил эту кашу. Силы ему придавала мысль о том, что страна получит ценную информацию, которая пригодится нашим военным. А он является одним из участников этой операции. Несмотря на все это, Самуил Моисеевич остался верен традициям гостеприимства. Скоглунда ждал накрытый стол. Так как Самуил Моисеевич обходился без хозяйки, «званый обед» он, естественно, соорудить не смог, что с лихвой компенсировал обилием закусок. Вокруг бутылки «Посольской» и бутылки армянского коньяка теснились тарелочки с дефицитными шпротами, крабами, икрой и печенью трески, а «национальный колорит» придавали соленые огурцы, квашеная капуста и маринованные опята. Когда гость и хозяин опрокинули по первой, в квартире появилось новое лицо.
— Алексей Митрофанович, специалист Министерства обороны, — представил Бронштейн невысокого человека с проседью в густых темно-русых волосах. — Кнут Скоглунд, наш норвежский коллега.
Скоглунд и Алексей Митрофанович пожали друг другу руки. Все трое за столом бегло говорили по-английски.
— Вы имеете дело с сонарами? — поинтересовался Скоглунд, сразу переходя к делу.
— Да, вы правы, — ответил Алексей Митрофанович. — Я занимаюсь электронными системами защиты береговой линии и станциями раннего обнаружения подводных лодок противника.
От алкоголя Алексей Митрофанович вежливо, но решительно отказался.
— Может быть, после разговора, — предложил он.
— Самуил Моисеевич сообщил нам, что вы хотите предложить нам какую-то систему, предназначенную для обнаружения подлодок. Если это так, то я готов вас внимательно выслушать. Я хочу с самого начала предупредить вас, что наша встреча имеет неофициальный, и что особенно важно, конфиденциальный характер. Любые сообщения о ней в западных средствах массовой информации мы будем отвергать самым решительным образом.
— Надеюсь, — продолжал Алексей Митрофанович, — вы понимаете, что я представляю серьезную организацию, которая имеет богатый, полувековой опыт… неофициальных торговых сделок с оружием. Чем вы можете подтвердить свое авторство?
Скоглунд чуть не поперхнулся. Ему даже в голову не приходило, что надо будет кому-то доказывать, что он «отец» «Пойседона».
— У меня нет никаких официальных бумаг с печатями и подписями, свидетельствующих о моем авторстве. Уж не намекаете ли вы на то, что я должен получить такую бумагу в моем посольстве? — он деланно рассмеялся.
— Нет, конечно, я не об этом. Нам довольно часто посредники предлагают купить чужие секреты, которые после проверки ничего общего с секретами не имеют.
— Нет, здесь нет никаких посредников с моей стороны. Я — автор, и в этом вы скоро убедитесь.
— Хорошо. Так что вы хотите от нас?
— Я… я предлагаю вашей стране приобрести новейшую систему обнаружения подводных движущихся объектов в территориальных водах. Система имеет широкий диапазон применения — она способна идентифицировать как подводные, так и надводные суда, определять их скорость, тоннаж и многое другое. «Посейдон» хорошо видит, вернее, слышит большие косяки рыб. Максимальная дальность действия — 150 миль. Но и вероятность ошибок здесь увеличивается. Это вам, надеюсь, понятно.
— Кто был заказчиком системы?
— НАТО.
— Ради чего, простите, вы рискуете своей головой, предлагая ее нам?
— Money, money…
— Сколько вы за нее хотите?
— 500,000 $ — он написал цифру на листке бумаги (в те времена это были довольно большие деньги).
— Скажите, Кнут, — Алексей Митрофанович назвал его по имени, придавая беседе доверительность, — только ли материальные соображения подвигли вас на то, чтобы предложить свои услуги Советскому Союзу?
— Я думаю, в данном случае для покупателя важна эффективность и боеспособность «Посейдона», а не мотивы его создателя, — отрезал Скоглунд.
— Вы ошибаетесь, Кнут, — невозмутимо продолжал Алексей Митрофанович. — Конечно же, качество ваших разработок имеет главную ценность. Однако, исходя из интересов обороноспособности СССР, мы не можем пойти на такой шаг, не доверяя полностью автору системы. Поэтому-то нам так важна ваша откровенность.
— Что ж, это вполне объяснимо, — согласился Скоглунд. Он понял, что от въедливого русского ему легко не отделаться, и решил дать ему себя «прощупать». — Я готов вполне откровенно ответить на ваши вопросы.
— Так что подвигло вас на этот поступок? — продолжал Алексей Митрофанович. Из его дальнейшей речи Скоглунд понял, что вопрос был почти что риторическим. — Насколько я знаю, вы в юности сочувствовали левому движению. А ваш друг и спутник, Рун Киркебен, даже состоял в одной из ультралевых партий. Прежде чем… — он сделал паузу, подбирая наиболее корректные слова для характеристики «личностного развития» Руна, — прежде чем заразился упадническими, декадентскими настроениями.
— А вы неплохо информированы для простого ученого, — съязвил Кнут. Он уже начал сомневаться в ведомственной принадлежности этого человека.
— Да, нам не безразлично, с кем мы вступаем в неофициальные отношения, — невозмутимо парировал Алексей Митрофанович, — к тому же от советского ученого требуется гражданская ответственность. А уж тем более, от ученого, работающего на оборону страны в условиях противостояния с агрессивными капиталистическими блоками. Итак?
— Это был юношеский максимализм, — легко открестился от своего левацкого прошлого Кнут. — В двадцать с небольшим утопии кажутся привлекательными, однако более или менее удачная адаптация в обществе излечивает нас от иллюзий. Синица в руке лучше журавля в небе, а собственное благополучие сегодня куда приятнее счастья всего человечества в неопределенном светлом будущем.
— Однако, насколько мы с Самуилом Моисеевичем знаем из ваших же слов, — смягчив тон, который, впрочем, не менял жесткости смысла речи, продолжал Алексей, — вы адаптировались в буржуазном мире отнюдь не так удачно, как вам бы того хотелось. Если в юности вы были осведомлены о несовершенстве и бесчеловечности капитализма лишь в теории, то совсем недавно вы почувствовали это на собственном опыте.
— Да, это так… — нехотя протянул Скоглунд, — юношеские идеалы отчасти сохранили для меня свое обаяние. Но я пацифист и политикой не интересуюсь.
— Тогда давайте от политики перейдет к технике. Вы же, надеюсь, приехали в Москву не с пустыми руками? Не могли бы вы ознакомить меня с принципиальной схемой «Посейдона» и его основными тактико-техническими данными?
Скоглунд, извинившись, спросил, можно ли воспользоваться туалетом. Хозяин проводил гостя и включил свет в туалете и в ванной комнате. Вернувшись, Скоглунд достал из кармана пиджака какие-то кальки и, за неимением свободного места на столе, разложил их прямо на полу. Алексей Митрофанович, надев очки, ползая на четвереньках, принялся их изучать, удивляясь про себя легкости, с которой иностранец их выложил.
Норвежец буквально впился глазами в русского специалиста по сонарам, отвечая, не задумываясь, на все его вопросы. Только в двух случаях Кнут ушел от прямых ответов. Наконец, удовлетворив свое любопытство, Алексей Митрофанович сел за стол и выпил рюмку коньяка за успех переговоров.
— Сегодня же я доложу руководству о вашем предложении и содержании нашей беседы, господин Скоглунд, — перешел он на официальный тон. — Надеюсь, вы понимаете, что такие дела не делаются за один день? Но, если партнеры по переговорам идут друг другу навстречу, все можно решить гораздо быстрее. Я позвоню вам в гостиницу через пару дней. Желаю удачи и до свидания.
— Я провожу вас, — предложил Самуил Моисеевич.
Как только за ним закрылась дверь, Скоглунд бессильно опустился в кресло, налил себе полную, до краев, рюмку водки и залпом выпил.
— Не забывай закусывать, Кнут. Иначе водка сыграет с тобой злую шутку, — предостерег его Самуил Моисеевич, подкладывая ему на тарелку квашеной капусты.
— Злую шутку, говоришь? Да со мной не только водка шутки шутит! — самообладание покинуло Кнута. Он резко встал, подошел к Бронштейну и, пристально глядя ему в глаза, требовательно спросил:
— Что это за человек? Кого вы привели на встречу?
— Специалиста, — спокойно ответил Самуил Моисеевич. Несмотря на преклонный возраст и безобидный вид, он хорошо владел собой в острых ситуациях.
— Какой он, к черту, специалист? — распалялся Скоглунд. — Да он ни черта не разбирается в нашем деле! Я ему показал чертежи излучателей небольшой мощности 10-летней давности, а он принял их за суперсистему «Посейдон»!
— Специалист, который должен был приехать, в последний момент почувствовал себя плохо, у него резко поднялось давление, и потом, он очень слабо говорит по-английски, — мгновенно придумал Бронштейн. Вот теперь и он начал нервничать, испугавшись, что приятель заподозрит его в нечестной игре. — Кнут, что ты от меня хочешь?
Кнут вытер платком вспотевший лоб. Первый день переговоров, можно считать, прошел впустую: а что еще было ожидать от этих русских? Самуил Моисеевич тяжело встал с кресла, потер вдруг занывшую поясницу ладонью: «Пойду сварю свежий кофе», — и вышел на кухню. Ему нужно побыть одному и подумать, как вывернуться из неприятного положения. «Что они там, на Лубянке, совсем охренели? Кого же они прислали? Что же во всей Москве ЧК не смогла найти нужного специалиста? Ну и дела…»
— Успокойся, Кнут. Поешь, выпей, — мирно начал Самуил Моисеевич. — Сам понимаешь, такие сделки не совершаются при первой же встрече. Ты слышал, я говорил по телефону? По поводу замены мне позвонили позже, когда вы уже начали переговоры. Не удивляйся, мы же не немцы, а русские, поэтому в начале любых дел у нас часто бывают такие накладки. Но если дело доходит до серьезного — надежнее нас вряд ли ты где еще сыщешь.
— Я надеюсь, в следующий раз у настоящего специалиста найдется для меня время! — процедил Скоглунд, но совету Бронштейна «ешь, пей» все-таки последовал. Расстроенный Кнут решил, что этот день еще может спасти ужин в хорошем ресторане. Он позвонил в номер Руна — ему ответили лишь длинные гудки. Ему сейчас очень захотелось, чтобы Рун оказался рядом с ним. Какой-никакой, но он все-таки мог подставить плечо в тяжелую минуту.
Во дворе дома, где проходила встреча продавца, посредника и покупателя, перед открытым люком стоял неприметного цвета «Рафик», окна которого были замазаны серой краской. Надпись на борту — «ремонт городской телефонной сети» маскировала людей с Лубянки, вслушивавшихся в ход беседы. Когда Скоглунд зашел в туалет, автоматически включилась миниатюрная телевизионная камера, спрятанная в цоколе плафона.
— Включай на запись, — тихо сказал один из «ремонтников».
Кнут снял пиджак, аккуратно отделил подкладку на липучках, спрятал какие-то документы, которые он вынул из кармана брюк, и привел пиджак в нормальный вид.
— Смотри, какой хитрец, организовал тайник у себя в пиджаке. Звони в оперативный штаб, опера должны узнать об этом немедленно.
Рабочий день давно закончился, но Николай Соболев все еще сидел в своем кабинете. Впрочем, когда ведешь такое дело, понятия «начало» и «конец» рабочего дня становятся весьма условными. Соболев внимательно перечитал рапорт майора Леонида Никитенко, встречавшегося со Скоглундом под легендой «специалиста по сонарным системам НИИ Минобороны».
Задачей Никитенко было оценить значимость материалов Скоглунда и определить основу возможной в перспективе вербовки иностранца. Впрочем, основа вербовки проглядывалась уже из агентурного сообщения «Ихтиандра»: обида, корысть. А после предложения Советскому Союзу «Посейдона» к этому «букету» добавится еще и страх. А вот оценить значимость материалов Скоглунда было куда труднее: ничего стоящего он так и не показал. Бронштейну удалось прочесть лишь краткую характеристику системы. К тому же, норвежцу, видимо, удалось «раскусить» спеца: сонарные системы оказались слишком «высокими эмпиреями» даже для выпускника Бауманского института.
«Ишь, какой хитрец! — сокрушался Соболев. — Проклятый норвежец подсунул тазик вместо сковороды!» Ему очень не хотелось идти на доклад к руководству, но промедление тоже было смерти подобно. Набравшись духу, Соболев поднял трубку прямого телефона с начальником отдела и поднес ее к уху. «Заходи, — услышал он знакомый голос с характерным грузинским акцентом, — я давно тебя жду». Соболев, как настоящий руководитель, всю вину за неудачное начало операции взял на себя. На Лубянке в те времена считалось крайне неприличным для руководителя любого уровня подставлять своих подчиненных под удар высшего руководства. Получив положенный нагоняй, Соболев, вернувшись в свой кабинет, хлебнул остывший чай из стакана и задумался.
«Что ж, надо готовить к встрече настоящего специалиста — уже успокоившись, размышлял Соболев. — Пусть и армейские ребята внесут свою лепту в общее дело. Нужно послать запрос в НИИ Минобороны с просьбой подготовить специалиста, который занимается аналогичными системами, конечно, лучше если это еще и агент «особого отдела». Его размышления прервала Таисия Сергеевна — секретарь отдела, которая принесла объемистую папку с почтой.
— Что ты такой расстроенный, Коля? — Таисия Сергеевна, проработавшая в управлении секретарем двадцать пять лет, несмотря на звания и должности всех звала по именам, и никто на это не обижался. — Ходил на «ввод шершавого»? — сочувственно спросила она.
— Да еще какого, — тяжело выдохнул Соболев.
— Ничего, не тушуйся, — она подошла к нему и положила ладонь на плечо, — еще до генерала дослужишься.
— Твоими устами да мед пить, — подобрел Соболев. — Ты мне лучше скажи, есть сводки наружного наблюдения по норвежцам?
— Я их положила сверху. Желаю тебе удачи в этом деле, — и она спокойно вышла.
«По сведениям бригады наружного наблюдения, кейс постоянно находится в квартире атташе по науке. «Посейдон» ни разу не покинул квартиры Йоргенсена и явно не собирался этого делать. Так, а что у нас есть на Филина?» — продолжал размышлять Соболев. Он устало снял трубку служебного телефона.
— Анатолий, зайди ко мне. И прихвати Ремизова по дороге…
В уик-энды супруги Йоргенсены отдыхали не только от повседневных хлопот, но и друг от друга. В субботу утром госпожа Йоргенсен с юными отрысками отправлялись в загородную резиденцию посольства, предоставляя гера Йоргенсена-старшего самому себе. Когда-то, в первые годы их брака, Торвальду приходилось вытирать слезы своей юной и хрупкой жены, с профессиональным красноречием убеждая ее в том, что дипломат не принадлежит ни своей семье, ни самому себе. Да и супруге слуги нации пора привыкнуть к тому, что ее жизнь за границей — не только домашний очаг и дети, но и дипломатическая служба мужа. И поэтому ей, Норе Йоргенсен, следует забыть об идиллиях из телесериалов и дамских журналов. Ей необходимо выезжать с другими женами дипломатов за город, даже если дела в посольстве вынуждают его, Торвальда, остаться в столице. Что ей необходимо вести «светскую жизнь», так как от репутации жены во многом зависит карьера мужа… И что ради их совместных целей, планов и надежд можно бы и пожертвовать совместными уик-эндами.
Нора смирилась с «одиночеством вдвоем» после рождения первенца. А, произведя на свет младшего, Кея, почти совсем перестала страдать. Годы, одиночество и постоянный «эмоциональный голод» в этом почти формальном и скучном союзе не испортили внешности Норы. Высокая светловолосая госпожа Йоргенсен оставалась холеной стройной женщиной, манеры и туалеты которой были всегда безупречны. Но вот ее прежнее очарование, тот озорной шарм, вскруживший некогда не одну молодую голову, брак с Йоргенсеном уничтожил. Отчужденность приучила ее относиться к мужу, как к кому-то вроде начальника отдела или работодателя: когда его не было рядом, она чувствовала себя куда легче, спокойнее, свободнее. Наедине с собой ей бывало грустно, но с мужем давно уже стало скучно. Потому на уик-энд Нора быстро собиралась сама, собирала детей и спешила за город — погрустить вволю. Причина грусти была давно уже не в том, что Торвальда нет рядом, а в том, что он вообще появился в ее жизни. Этот человек отучил ее быть счастливой. Она превратилась в холодное и бесполое существо, однако именно такая Нора вполне устраивала своего мужа.
Каждое субботнее утро начиналось обычным ритуалом супругов: Торвальд и Нора достаточно умело изображали взаимные чувства. Дежурный, как бы чувственный поцелуй в губы: «Пока! Хорошенько отдохни, малышка. Я буду скучать по тебе». В такие минуты Нора действительно чувствовала себя малышкой — ей хотелось выкрикнуть: «А я по тебе — нет!». Но она, разумеется, отвечала: «Мне жаль тебя покидать» или что-то в этом роде. Нора Йоргенсен была неисправимо хорошей девочкой.
Торвальд вздыхал с облегчением, когда за ней и детьми закрывалась дверь: он, наконец-то, оставался наедине с собой.
Семья была для него необходимым и весьма приятным приложением к дипкарьере, и он считал вполне логичным отдыхать в уик-энд и от того, и от другого. Он по-своему любил жену — отнюдь не меньше, чем свою работу и свою коллекцию старинной живописи. Ему было хорошо с Норой и детьми, однако время от времени он предпочитал побыть один.
В новые страны, куда Йоргенсена забрасывала судьба дипломата, он влюблялся глубоко и горячо. Особенности национального характера, искусство, местная кухня, незнакомый язык, которым он овладевал за пару лет и даже осваивал жаргоны и диалекты, наполняли его жизнь, помимо работы, смыслом.
И, конечно, короткие, но бурные интрижки с местными красавицами, которые Йоргенсен даже не считал изменами: настолько разными проявлениями собственной природы казались ему отношения с женой и многочисленные романы. Жена была для него, прежде всего, матерью их детей, хозяйкой их дома и олицетворением всех благ и добродетелей, которые он видел в браке сквозь призму своего воспитания. Юная Нора, став его женой, сразу превратилась в существо дорогое, уважаемое, но занимающее только часть его любвеобильного сердца.
Поэтому развлекаться он предпочитал с очаровательными местными красавицами: они делали его жизнь ярче, добавляли ей остроты, давали ощущение праздника — все, кроме привязанностей. Ночь с русской Наташей или Тамарой иногда была для Торвальда мощным шквалом острых ощущений, сродни чувствам, которые испытывает альпинист на краю пропасти. Разумеется, дипломат Йоргенсен был очень осторожен, опасаясь КГБ, однако следовал правилу: «если нельзя, но очень хочется — то можно». Да и риск, с которым были связаны все его приключения, делал их еще острее и увлекательнее.
…В субботу утром, как только за Норой закрывалась дверь, он начинал бодро накручивать диск телефона. Нет, это были отнюдь не деловые звонки: Йоргенсен был достаточно энергичен, организован и работоспособен, чтобы справляться с делами на работе.
В выходные Торвальд старался забыть о посольстве, освободиться от пут дипломатического статуса и «погулять сам по себе». Ему нравилось общаться с представителями московской богемы, среди которой он коротко сошелся с талантливым портретистом Игорем Хмельницким.
Эта дружба началась два года назад. Они познакомились ранней осенью в Измайловском парке, где уже в то время нашел себе пристанище настоящий неформальный вернисаж. Московские живописцы, считавшие себя обделенными выставочными площадями, облюбовали место на острове около Петровского подворья для своих «выставок-продаж». Триста лет тому назад царь Алексей Федорович по прозвищу «Тишайший», отец Петра Первого, облюбовал это место — остров был окружен рвом, заполненным водой. Каждые выходные десятки художников приезжали в Измайлово со своими творениями и выставляли свои работы здесь же, под открытым небом. Портреты, пейзажи, натюрморты… Самые разные направления и школы: от соцреализма до авангарда. Это не было «бунтарством» или полуполитической акцией, вроде злосчастной «бульдозерной выставки» — к «политике партии в области культуры» эти художники относились со спокойным безразличием. Не были они и сплоченным «творческим объединением», вроде первых авангардистов или сюрреалистов: это был «открытый клуб». Художникам нужно было как-то продавать картины, а коллекционеры, да и просто любители украсить интерьер живописным полотном, искали работы себе по сердцу и по карману. Соседство огромного гостиничного комплекса, построенного перед Олимпиадой восьмидесятого года, было как нельзя кстати. Доллары, марки, франки, иены маленькими ручейками текли в карманы художников.
Милиция на первых порах гоняла «несанкционированное сборище», но вскоре оставила их в покое за полной безобидностью. Постепенно к художникам, выставляющим собственные творения, присоединились продавцы икон, спекулянты антиквариатом… Потом появились продавцы военной амуниции, орденов, как советских, так и немецких и всего того, что еще похоронено в Подмосковной земле со времен Отечественной войны. С тех пор вернисаж превратился в огромный рынок, который кормит тысячи людей.
Разумеется, Йоргенсен, страстный коллекционер русского искусства, не мог не посетить вернисаж. В тот день Торвальд Йоргенсен приобрел у Игоря этюд маслом «Старое Замоскворечье»: ему понравилась смелая оригинальная манера художника, сочетающаяся с истинным мастерством. Понравился ему и сам мастер: было в его открытом лице что-то очень располагающее. Да и собеседником Игорь оказался интересным: сам того не заметив, Йоргенсен проболтал с ним минут сорок, забыв про сырость и накрапывающий дождь. Узнав, что его покупатель интересуется не только современным искусством, художник предложил ему икону Николая Чудотворца конца XIX века. Этот образ Игорь не взял в тот день с собой, и Йоргенсен с радостью согласился зайти на досуге в мастерскую Хмельницкого. Торвальд интересовался иконами, но кроме того, оба были рады поводу продолжить общение.
С тех пор Йоргенсен стал частым гостем в мастерской Хмельницкого. Знакомство не разочаровало Торвальда: Игорь оказался хлебосольным хозяином и интересным собеседником. Своим обликом новый приятель больше напоминал художника времен возрождения, нежели тот тип живописца, который оказался столь распространенным среди людей искусства в новое время.
Игорь Хмельницкий был высок, широкоплеч и сам мог бы послужить моделью для скульптуры какого-нибудь Зевса или Посейдона. Красивый, с окладистой бородой еврей предпочитал любой другой одежде джинсы и шерстяной красный свитер на голое тело. Для разнообразия мог надеть льняную рубашку, расписанную славянскими узорами, или полосатую тельняшку. Ну как еще должен одеваться «свободный художник» на любом конце света? Игорь выглядел моложе своих сорока лет. Его глаза излучали интеллект и иронию. Манера поведения была подстать его одежде: Хмельницкий не уставал шутить и дурачиться, не признавал никаких условностей и церемоний, однако врожденная интеллигентность удерживала его от фамильярности.
Мастерская художника располагалась недалеко от Центрального дома литераторов и представляла собой половину двухэтажного старинного дома с отдельно сделанным входом с улицы. Две трети мастерской — пустое пространство, остальное занято мольбертами, ящиками с красками, кистями, мастихинами, растворителями и ветошью. Стены не оштукатурены, здесь и там висят работы художника — портреты известных артистов театра и кино. Узкая деревянная лестница ведет на антресоль, где широченная кровать занимает ее добрую половину. Хозяин любит дерево, поэтому в мастерской все сделано из дуба, сосны, ясеня — ложки, вилки, тарелки, бокалы. Вместо стульев гостям предлагалось устраиваться на удобных сосновых пнях. Устойчивый, насыщенный запах мастерской художника — смесь запахов дерева, смолы, уайт-спирита, масляных красок, табака. Никаких излишеств, никаких дорогих вещей.
Игорь давно обзавелся семьей — мягкой, доброй, всепрощающей красавицей Анной и тремя детьми. На деньги, заработанные на вернисаже, он приобрел двухкомнатную квартиру в обычном блочном доме в районе Филевского парка. В периоды творческой горячки Игорь забывал о времени и иногда работал сутками, оставаясь в мастерской на два-три дня.
Хмельницкий бескорыстно консультировал Йоргенсена, собирающего коллекцию, мог быстро найти и недорого продать старинные иконы и полотна, свести с другими художниками Москвы. Хмельницкий оказывал ему и иные услуги: приглашения в мастерскую заканчивались веселыми пирушками с пышнотелыми натурщицами или хрупкими студентками архитектурного института и Суриковского училища. Хмельницкий не только поставлял дипломату очаровательных девушек, но и обеспечивал ему полную конфиденциальность и надежность. Йоргенсен чувствовал, что здесь, в этом гнездышке, он мог расслабляться, не беспокоясь за свою карьеру.
Неудивительно, что именно телефонный номер Хмельницкого охотнее всего набирал Йоргенсен, когда за Норой закрывалась дверь. И в то время, когда госпожа Йоргенсен укладывала детей спать в загородном доме, в мастерской открывали бутылочку молдавского вина или чего-нибудь покрепче, а отец семейства усаживал себе на колени очередную московскую нимфу.
— Итак, Торвальд, ты сделал свой выбор? — гостеприимный хозяин наполнил до краев бокал Йоргенсена.
— Ты о чем? Или, может быть, о ком? — Йоргенсен иронично взглянул на двух юных созданий — ленинградку Наташу и таджичку Гульнару, устроившихся справа и слева от него. Да, это был, действительно, нелегкий выбор: обе были юными, стройными, молчаливыми… Высокая Наташа была натуральной блондинкой с васильковыми глазами, Йоргенсену редко приходилось встречать столь чистый, насыщенный цвет. Но от экзотической Гульнары с иссине-черной копной густых волос тоже невозможно было оторваться.
— Я о концептуалистах, — пояснил Хмельницкий. — Ты ведь собирался приобрести несколько образцов «Другого искусства»?
— Я все еще думаю, Игорь, — Йоргенсен оторвался от созерцания очаровательных студенток. — Надеюсь, твой здравый совет мне пригодится.
— В этом я тебе не помощник, — вздохнул Хмельницкий. — Я не люблю авангардистов новой волны. Они жалкие эпигоны модернистов двадцатых годов или своих западных современников. Если бы советской власти хватило ума не преследовать всех этих белютинцев и лианозовцев как инакомыслящих, вряд ли их воспринимали бы всерьез западные законодатели арт-моды. Они безнадежно провинциальны.
— К истории неприменимо сослагательное наклонение, Игорь, — ответил Йоргенсен. — «Если бы советская власть не преследовала…» Тем не менее, она их преследовала, благодаря чему «Другое искусство» надежно застолбило себе место в истории. Так пусть и в моей коллекции оно будет кем-нибудь представлено…
— Ну, как знаешь, решай сам, — пожал плечами Хмельницкий. — Но ты пытаешься объять необъятное. Ты собираешь и иконы, и салонную живопись прошлого века, и авангардистов… — Ты копаешь сразу три колодца, и все твои усилия могут оказаться напрасными — до воды ты не доберешься. Советую тебе — копай один колодец, пока не появится вода.
— Я не претендую на профессионализм, Игорь, — улыбнулся Йоргненсен. — Я любитель, и с этим смирился. Мне не хватает силы воли или здравомыслия отказаться от икон и современной живописи. Да и не собираюсь я снискать лавры коллекционера, мне хочется украсить загородный дом под Осло, где надеюсь провести остаток дней, предаваясь воспоминаниям о России…
— Что ж, вольному воля, — вздохнул Хмельницкий. — Как я уже говорил, с авангардистами я тебе не помощник. А вот насчет икон — всегда готов подсказать!
— Спасибо, Игорь, — воодушевился Йоргенсен, — ты знаешь, мне кажется, я слишком увлекся русским барокко, а вот архангельская школа, например, у меня совершенно не представлена. Я бы, пожалуй, отказался от «Двенадцати праздников» конца прошлого века, но приобрел бы кого-то из северных мастеров.
— Ты прав, Торвальд. Без архангельцев обойтись нельзя: они единственные, после шестнадцатого века, сохранили дух Киевской Руси, этот аскетизм раннего Средневековья.
— Насколько я знаю, они не увлекались окладами.
— Да, это правда, — сказал Хмельницкий, — и за это я их очень уважаю. Мне кажется, эти дорогие разукрашенные жестянки как раз и ознаменовали конец иконописи как искусства. Псевдо-византийская пышность возобладала над чистотой замысла художника…
— Кстати, об окладах. «Богоматерь скорбящую» прошлого века я приобрел лишь из-за оклада, — вторил ему Йоргенесен. — Он, действительно, выполнен мастерски. Но он прикрывает, как «фиговый листок», очень слабое мастерство иконописца…
— Я рад, что мы понимаем друг друга, Торвальд, — Хмельницкий поднял свой бокал. — Будет у тебя икона архангельской школы. Кстати, если ты действительно уверен, что «Двенадцать праздников» тебе не нужны, могу свести с покупателем.
— Да, Игорь, уверен. И буду тебе за это очень благодарен, — Йоргенсен наполнил бокал прильнувшей к нему Гульнары: наконец-то, он определился с выбором. — Что ж, тема искусства на сегодня закрыта?
— Мне тоже так кажется, — ответил Хмельницкий, лукаво поглядывая на синеокую Наташу. — Но, может быть, нашим очаровательным гостьям есть что рассказать нам на эту тему? Ведь вы, Наташа и Гуля, будущие искусствоведы?
— Архитекторы! — хором пропели «грации».
Домой в ту ночь Игорь так и не попал. Едва забрезжил рассвет, довольный Йоргенсен уехал на такси домой, а Хмельницкий предпочел остаться в мастерской. Жена и дети успели привыкнуть, что папа часто работает допоздна и ночует в мастерской: не ловить же всякий раз такси до Филевского парка. Даже после самых бурных ночей Игорь легко вставал часов в девять и принимался за работу, стремясь не упустить ни одного утреннего часа: свет — почти соавтор художника. Годам к двадцати пяти Хмельницкий обрел уникальную особенность: он почти не испытывал похмелья. Да и в ночном сне он нуждался куда меньше, чем большинство людей. Но в это утро работа не спорилась, и муза не прилетала.
Он принялся за почти законченный этюд вида на Абрамцевскую церковь. Еще совсем недавно ему казалось, что ракурс найден удачно, и период «творческих мук» закончился. Остался лишь счастливый и приятный завершающий этап, когда не рука водит кистью, а кисть ведет художника… Но, вопреки его ожиданиям, этого не произошло. Он быстро почувствовал, что глаз его «не слушается», образ не захватывает, а рука не приобрела ожидаемой легкости. Около часа простояв над холстом, заставляя себя продолжать работу через силу, он отошел от мольберта.
«Дисциплина дисциплиной, но так можно и испортить картину, замучить… — подумал Игорь. — Видимо, надо мне отдохнуть от этой церкви!» Игорь мрачно закурил, размышляя, на что потратить ему предстоящий день. Самым разумным было бы отправиться домой и посвятить семейству воскресный день: когда родился первый ребенок, Игорь с удовольствием проводил воскресенья дома. Какое-то время покой, умиротворение, тепло, исходящие от семейного очага, были для него вполне сносной заменой счастья.
Он почти сумел убедить себя в том, что воскресные ужины, прогулки с детьми, простой и безыскусный, как ситный хлеб, секс на супружеском ложе — ничуть не хуже того экстаза и полноты бытия, которые он когда-то, студентом, пережил в мастерской. Но на этот раз он с удивлением обнаружил, что свет семейного очага его манит не больше, чем работа над «Абрамцевской церковью». Чтобы как-то заполнить внутреннюю пустоту, которую неожиданно принес ему этот день, он принялся разбирать свои архивы: у каждого творческого человека, даже самого дисциплинированного и упрямого, за годы накапливается немало неоконченных работ. Порой яркий образ или глубокая идея приходят гораздо раньше, чем мастерство, опыт и творческая зрелость позволяют их воплотить. Наброски и эскизы остается лишь засунуть подальше в стол или шкаф, оставляя их дожидаться своего времени… За них и принялся Игорь Хмельницкий, подняв на этот раз самые «глубокие», еще студенческие пласты…
Из дальнего ящика он вытащил старинную черную папку из тисненой кожи, сдул с нее пыль… Эти эскизы были сделаны на последнем курсе, и он даже не взглянул на них с тех пор, как засунул в эту траурную папку более пятнадцати лет назад.
Это была она: Гали обнаженная, Гали задрапированная… Гали — карандашом, углем, пастелью, акварелью, маслом… Гали в стиле ню, в самых откровенных позах. И даже Гали на грани китча: девушка в голубом платьице из панбархата на фоне какой-то цветущей яблони — этот портрет предназначался в подарок ее маме.
То был архив единственной любви Игоря Хмельницкого, и в каждом из набросков была запечатлена одна из ее граней: непреодолимое желание, плотская страсть, но при этом — чистота, нежная привязанность, одержимость телом и жажда проникнуть в потаенные глубины ее души. Радость обретения и страх потери, безмятежный покой, который дарило ему ее присутствие; мучительные метания, потерянность, которые он испытывал без нее, благодать и проклятие…
Хмельницкий понял лишь сейчас, пятнадцать лет спустя, что любовь к Гали не была проклятием: в муках он рождался как художник. «Может быть, и не вышло бы из меня ничего, если б не моя скверная девочка? — растерянно подумал Игорь. — Любовь… Всякая любовь уходит: даже, если человек остается с тобой навсегда… Даже, если не уходит, то теряет свою остроту, свое «жало», заставляющее страдать и творить. Стал бы очередным толковым ремесленником, которые пишут картины для украшения мещанских интерьеров и расписывают залы заседаний… И на искусство смотрят лишь как на способ прокормить жену и детей. Что ж, спасибо тебе, Гали!» Теперь Игорь знал, что делать: сегодня он начнет серию женских портретов… Возможно, это будет лучшее из всего созданного им, Игорем Хмельницким. Его страдания не должны быть напрасными. Он принялся неспешно, с удовольствием, предвкушая долгие часы «настоящей работы», натягивать холст.
Незаметно пролетели три часа. На минуту его оторвал звонок встревоженной жены: воскресный обед остывал, а дети скучали без папы. Без малейших угрызений совести Игорь сослался на «срочный заказ»: что ж, на этот раз он, действительно, работал, а не изменял жене. Впрочем, если бы она узнала, что семейному обеду Игорь предпочел воспоминания о прежней возлюбленной, она бы пережила это куда болезненней, чем «физическую измену» мужа.
Чтобы не мешали, Хмельницкий просто снял трубку и оставил ее лежать рядом с телефоном. Потом поднялся на антресоли, притащил оттуда растрепанную подушку и накрыл ею аппарат, чтобы короткие гудки не действовали ему на нервы. Однако, несмотря на все старания, Игорю в этот день не удалось оградить себя от окружающего мира. Через час после «нейтрализации» телефона, когда грунтовка холста была завершена, Игорь вернул трубку на место. Тотчас же аппарат разразился требовательными звонками… «Опять жена», — вздохнул Хмельницкий и поднял трубку.
— Добрый день, Игорь, — невозмутимо произнес знакомый голос. — У вас неполадки с телефоном? Ваш номер был непрерывно занят в течение часа. Так как вы не склонны к долгим беседам по телефону, я уже начал беспокоиться.
— Здравствуйте, Олег, — виновато ответил Хмельницкий. — С телефоном все в порядке. Я просто снял трубку. Отшельничаю…
— Есть срочное дело.
— Да, да, конечно. Я в вашем распоряжении.
— Давайте встретимся завтра, хорошо бы утром, в известном вам месте.
— Я могу подъехать часам к девяти.
— Хорошо, я к этому времени успею сварить кофе. До завтра.
Судьба свела художника Игоря Хмельницкого и оперработника КГБ Олега Бережного еще на заре их карьер: в то время оба были «начинающими». Десять лет назад молодой Игорь Хмельницкий еще не снискал официального признания, провел всего несколько персональных выставок в каких-то домах культуры, но уже вызывал беспокойство кое-кого из ревнивых коллег.
В его таланте и возможностях уже никто не сомневался: на «сборных» тематических выставках его работы привлекали наибольшее внимание ценителей и критиков. Да и рядовые зрители останавливались около них надолго. Заказы на портреты быстро посыпались на «молодого и раннего», как из рога изобилия. Такая востребованность не снилась иным заслуженным художникам старшего поколения, стоящим куда выше в официальной иерархии Союза художников. Да и молодые коллеги, чей творческий путь больше напоминал тяжелый подъем в гору, чем взлетную полосу, не могли простить Игорю столь быстрого успеха.
Впрочем, было бы ошибкой считать, что Союз художников представлял собой исключительно сборище «пауков в банке». Завистью болеют все сообщества творческих людей, но все-таки не бездарные завистники задают тон. Руководство благоволило Игорю. В 1973 году под эгидой советского посольства и министерства культуры СССР в Хельсинки организовывалась выставка «Русский портрет: от времен Екатерины до наших дней». Из отдела культуры ЦК КПСС в Союз художников пришло письмо о направлении художника-портретиста на выставку портретной живописи в Финляндии. Руководство Союза художников, разумно рассудив, что молодому Хмельницкому уже давно пора бы занять соответствующее его таланту и известности место, включило его фамилию в список делегации художников, картины которых будут представлять современную портретную живопись.
Через некоторое время в почтовый ящик приемной КГБ на улице Дзержинского упало письмо. Автор, по вполне понятным причинам, решил сохранить инкогнито. Оригинальностью неизвестный корреспондент не отличался: текст представлял собой набор избитых штампов, которыми пестрели все анонимки подобного рода. «Художник Игорь Хмельницкий — антисоветчик… Не одобряет политику партии и правительства… Не читает газету «Правда»… Слушает «Радио Свобода»… Внук «врагов народа»… Ведет аморальный образ жизни… И если выедет за границу, то непременно там и останется, несмотря на жену и детей, к которым, будучи абсолютно распущенным и извращенным типом, нисколечко не привязан…»
С подобными делами разбирался отдел по борьбе с идеологическими диверсиями Управления КГБ по г. Москве и Московской области. Этот текст, отпечатанный на старой машинке, лег на стол молодому Олегу Бережному. Лейтенант Бережной совсем недавно оставил поприще художника ради работы в органах. Он тоже окончил Суриковское, правда, на четыре года позже, чем «главный герой» этого дурно пахнущего послания, и прекрасно знал художественную тусовку. Ему приходилось видеть, что делают с людьми зависть, жажда успеха при отсутствии таланта, как страдают люди, которые выбрали свою профессию по ошибке и неверно оценивают меру своего таланта и свои возможности. Поэтому, как только Олег осознал, что он сам далеко не так талантлив, как ему казалось, он принял непростое решение отказаться от профессии живописца. Предложение от КГБ пришло очень кстати и помогло ему выйти из профессионального и жизненного кризиса, в котором он оказался. Очень быстро Олег почувствовал, что нашел свое место в жизни. Нет, он отнюдь не отказался от живописи: в редкие часы отдыха лейтенант Бережной брал этюдник, садился на подмосковную электричку и отправлялся в Звенигород, Загорск, Абрамцево или в любой другой живописный маленький городок, которых так много в Подмосковье. Когда Олег отказался от творческих амбиций, его снова потянуло к кисти и краскам, как в детстве, на занятиях в кружке районного дома пионеров.
Внешне Олег никак не походил на киношный образ чекиста, к которому все привыкли. Чуть выше среднего роста, склонный к полноте, с покатыми плечами. Совсем не офицерская выправка. Длинные, почти до плеч, волнистые волосы и гуцульские усы, а также большие очки в роговой оправе напрочь исключали любые предположения о его принадлежности к органам контрразведки КГБ. Ходил он, в отличие от сослуживцев, в свитере, рубашке без галстука, не глаженных брюках и ботинках на толстой подошве. Руководство спокойно относилось к нарушению им неписанных законов дресскода Лубянки. Когда Олег появился в отделении, начальник жестко потребовал, чтобы он приходил на государственную службу, как все сотрудники — в выглаженном костюме, белой рубашке с галстуком. А всякую «рвань», так он называл его одежду, держал в шкафу и переодевался, когда ему нужно было ехать в Союз Художников или на встречу с агентом. Но потом махнул рукой и оставил его в покое. Среду художников Олег знал очень хорошо, задания выполнял грамотно и в срок. Однажды он зашел покурить к ребятам из отделения активных мероприятий, которое работало по вербовке иностранных ученых и специалистов. Тогда курить в кабинетах Лубянки разрешалось. Он подошел к столу и включился в беседу. Его внимание неожиданно привлекло маленькое блюдце, заполненное окурками. Он взял его в руки, внимательно рассмотрел со всех сторон и неожиданно вышел с ним в коридор. Через некоторое время Олег вернулся. В мокрых руках он бережно держал отмытое от сажи и копоти блюдце, на котором играли солнечные зайчики.
— Идиоты безмозглые, — беззлобно начал он, обращаясь к обитателям кабинета, — вы хоть знаете, обо что вы тушите окурки? Это же финифть, девятнадцатый век! Для тех, кто не понимает — золото и глазурь. Оно же стоит вашу годовую зарплату!
Каждый из присутствующих старался теперь потрогать это сокровище и поцокать языком.
Вы думаете, офицеры спрятали эту драгоценность в сейф или кто-то унес домой? Вы плохо знаете чекистов — так это блюдце не одно поколение переходило из рук в руки как пепельница, но… очень дорогая.
Резолюция начальника отделения на «горчичнике», прикрепленном к письму доброжелателя гласила: «Прошу принять срочные меры к проверке сигнала. Результаты доложить. Срок — 3 дня».
По приказу Председателя КГБ того времени, даже самые заумные анонимки должны были проверяться по принципу: «как бы чего не вышло. А вдруг?».
Олег, забросив текущие дела, принялся за выполнение указания. Поговорив с двумя агентами из числа художников, хорошо знающих Хмельницкого, он подготовил заключение, из которого явствовало, что художник скорее вернется в СССР, чем останется за границей.
Начальник отделения долго сидел с потушенной сигаретой в руке, перечитывая заключение. Потом поднял на Олега в красных прожилках глаза и сказал:
— Рисковый ты парень или дурачок? А если он останется? Что тогда? На твоем месте каждый второй перестраховался бы и послал вместо Хмельницкого своего проверенного агента из числа художников. И спал спокойно. Ну, так что, может, передумаешь?
— Нет, Иван Павлович. Я верю своим источникам, они меня еще ни разу не подводили.
— Ну, смотри, жопой своей отвечаешь, — дипломатично резюмировал начальник и поставил свою подпись.
Когда за Олегом закрылась дверь, Иван Павлович хмыкнул:
— Да, лейтенантом, я тоже ничего не боялся, — и углубился в чтение оперативных сводок.
Когда после возвращения из командировки Игорь узнал, что за его лояльность перед выездным отделом ЦК КПСС поручилась сама Лубянка, он испытал весьма смешанные чувства. С одной стороны, он был рад, что никто в его благонадежности не сомневается. Что спецслужбы не имеют к нему никаких претензий, и его первая командировка «за железный занавес» — явно не последняя. С другой стороны, ему было весьма дискомфортно, оттого что он вообще попал под колпак спецслужб. Игорь не знал, на основании чего чекисты сделали свои выводы, откуда брали информацию… И что они потребуют за этот «аванс доверия»? Тем более, что он, свободный художник и внук репрессированного, государственные органы безопасности не жаловал… Но желание выставляться за границей и спокойно продавать свои картины оказалось сильнее обиды на органы и недоверия к ним. Когда Олег Бережной впервые обратился к нему с просьбой, Игорь Хмельницкий не отказал.
Вопреки мрачным ожиданиям Хмельницкого, сотрудничество с КГБ оказалось весьма плодотворным и отнюдь не хлопотным. Его куратор, Олег Ремизов, никогда не запрашивал информацию о близких друзьях Игоря, и выполнение его просьб не заставляло Хмельницкого нарушать какие-то базовые ценности или идти на сделки с совестью.
Ровно в девять Хмельницкий позвонил в дверь явочной квартиры.
— Доброе утро, Игорь, — Олег улыбнулся своему гостю. — Я уже сварил Вам кофе.
— Да, спасибо. Я плохо спал, и кофе мне не помешает… — Игорь и впрямь чувствовал себя все еще на грани сна и реальности.
— Насколько я знаю, живописцам вредно быть «совами», — продолжал Бережной, разливая в чашки ароматный, крепкий напиток. Толк в кофе он знал. — Просыпать часы дневного света для нас… для вас — почти преступление.
— А я и не «сова». Но в понедельник утром «жаворонков» не бывает, — парировал Хмельницкий, пригубив кофе. — Так чем я могу быть полезен, Олег?
— Вы все еще общаетесь с Йоргенсеном? — он был прекрасно осведомлен о характере отношений этих людей.
— Да, мы с ним в приятельских отношениях. Неужели он оказался шпионом ЦРУ? — съязвил Хмельницкий.
— Не надо с этим шутить, Игорь. Кажется, Торвальд Йоргенсен — чистый дипломат, в связях с американцами не замечен. Вам не о чем беспокоиться, вы можете продолжать поддерживать с ним дружеские отношения.
— Я рад, — ответил Хмельницкий.
— Он до сих пор интересуется иконами? Насколько я знаю, вы помогаете ему собирать коллекцию?
— Да, помогаю, — со вздохом ответил Хмельницкий, — однако, моя помощь совершенно бескорыстна и не связана с нарушением закона.
— Я не сомневаюсь в вашей порядочности, Игорь, — на лице Олега еле заметно промелькнула улыбка. — И я не об этом пришел поговорить. Чем он интересуется сейчас? Что желает приобрести?
— Что-нибудь архангельской школы: она в его коллекции не представлена, — быстро и с облегчением ответил Игорь, — а вот от «Двенадцати праздников» решил отказаться. Я обещал поискать покупателя: меня самого тоже не интересует этот образ.
— Что ж, я могу вам помочь, — ответил после короткой паузы Бережной. — Могу предложить «Спаса Нерукотворного» — архангельская школа, девятнадцатый век. Как вы думаете, наш знакомый заинтересуется?
— Несомненно, заинтересуется… — Хмельницкий с удивлением взглянул на Бережного, ожидая объяснений. Но их не последовало.
— Я рад. На следующей встрече вам ее передам. Вы сможете пригласить Йоргенсена в ближайшую субботу? — последнее было больше похоже на утверждение, чем на вопрос.
— Да, смогу, если это нужно, — охотно согласился Хмельницкий. Он не имел ничего против очередного уик-энда в обществе симпатичного норвежца, чьи взгляды на приятное времяпрепровождение так чудесно совпадали с его собственными. Хмельницкий уже начал раздумывать, пригласить ли ему снова Наташу и Гульнару или заменить их свежими кадрами…
— Вот и ладненько! — подытожил Игорь. — Так вы все дела за меня переделаете. Остается только гадать, почему вы называете это «просьбами».
— Игорь, в прошлый раз вы мне говорили, что к вам в мастерскую заезжала Гали Легаре.
— Да, у нас с ней приятельские отношения. Потом она подала идею выставить некоторые мои работы в ее салоне в Париже. Я хотел спросить, как вы к этому относитесь.
— А что, идея неплохая. Можно съездить в Париж со своими работами и устроить в салоне Гали презентацию. Она знает о ваших отношениях с Йоргенсеном? — поинтересовался Ремизов.
— Да, я ей рассказал о нем. Она собирается взглянуть на его «Двенадцать праздников», да и с ним самим познакомиться.
Не отдавая себе в том отчета, Игорь уже начал снова ревновать Гали и прятать ее от других мужчин, которые могли бы ее заинтересовать.
— Может быть, у вас есть какие-то основания разводить их «по углам»? — по бесстрастному лицу Олега, где-то в уголках рта мелькнула улыбка.
— Нет, отчего же, — смутился Хмельницкий. — Я собирался пригласить ее на ближайшую встречу с Йоргенсеном. Она умеет поддержать компанию, да и норвежец не будет пялить глаза на мою подружку.
— А что, это идея, — улыбнулся Бережной. — Так и поступим. Значит, в эту субботу вы ждете в гости господина Йоргенсена и мадам Гали.
— Похоже, что так, — кивнул головой Игорь.
— Когда получите их согласие, позвоните мне.
— Хорошо.
— В пятницу я вам передам икону.
— Вы мне отдадите ее просто так?
— Конечно. Единственное, что я вас попрошу, это написать расписку о том, что вы получили икону от меня. Расписку в целях конспирации естественно, подпишете своим псевдонимом. Мне нужно будет отчитаться перед нашими финансистами. А они требуют от нас отчетность за каждую потраченную копейку.
— А деньги, которые я получу от Торвальда? Это же очень приличная сумма.
— У вас будет, на что покупать холсты и краски.
— Вы это серьезно?
— Вполне.
Такого щедрого подарка Хмельницкий не ожидал.
— Может… я с вами могу поделиться?
Олег громко и искренне рассмеялся.
— Ну, что вы, Игорь! Как вам это могло прийти в голову? Будем считать, что это скромная помощь КГБ вам — нашему добровольному помощнику.
Выйдя на улицу, Игорь решил прогуляться и разложить все по полочкам.
«Ясно одно, — думал он, — Олег хочет, чтобы Гали встретилась с Торвальдом у меня в мастерской. Зачем? Пока неясно. Хотя, скорее всего, кто-то из них Лубянку интересует. Может быть, дипломат, а может, Гали? А может, оба? Посмотрим, в субботу кое-что прояснится».
Мысль о том, что через несколько дней он существенно пополнит свой кошелек, грела его все больше. Конечно, он в субботу разобьется в лепешку, чтобы все было тип-топ. «Да, Олег отказался от своей законной доли… Что они там, на Лубянке, все такие честные? Ну и дела…»
Георгий Соколов, удобно усевшись за рабочим столом, в последний раз просматривал материалы оперативной разработки «Филин», а также только что утвержденный руководством план мероприятий операции «Уши Посейдона». Каждую из этих бумаг, подшитую в дело, он уже знал почти наизусть, так что процесс больше напоминал медитацию, чем чтение. Слегка раскосые, окруженные ранними «гусиными лапками» морщин глаза, какие бывают у людей либо смешливых, либо наблюдательных, быстро пробегали по строчкам.
План мероприятий был тщательно проработан, свои действия сотрудники знали наизусть.
Итак, в квартире Йоргенсена никого не будет, кроме уборщицы, которая должна прийти в воскресенье в 14 часов. От нее известно, что в кабинете находится небольшой сейф, ключи от которого Йоргенсен всегда носит с собой. Вероятность того, что он неожиданно вернется, невелика. Но если это случится, гаишники получат команду задержать его в дороге. Времени для того, чтобы закончить либо свернуть операцию, хватит. В общем, как обычно: надеяться на лучшее, быть готовыми к худшему…
Накануне, когда план мероприятия был утвержден руководством, Соколов пригласил Анатолия в свой кабинет. Лучи летнего солнца падали на бумаги, разложенные у него на столе. В их свете они казались желтыми, как старинный пергамент. Неожиданно в окно залетел тяжелый шмель, волею случая занесенный в центр Москвы, да еще в контрразведку. Спланировав на край открытой банки с вишневым вареньем, не удержался и свалился внутрь. Беспомощно засучил лапками. Анатолий быстро подцепил его чайной ложкой и вытащил на свет божий, достал платок и стал освобождать его крылья от варенья. Потом опустил пленника на подоконник. Шмель минуту приходил в себя, ползая по давно не крашенному теплому дереву, потом расправил крылья и вылетел в открытое окно. Оперы проводили его взглядом. Он летел неуверенно и как-то скособочившись, но все-таки летел. Соколов и Анатолий долго еще следили за его неровным полетом.
— Почему-то мне жаль стало Скоглунда, — медленно произнес Анатолий и посмотрел на Соколова. — Не знаешь, почему?
Допив чай с вареньем, Барков и Соколов по второму разу начали прослушивать магнитофонную запись беседы Скоглунда и Никитенко.
— В наших действиях будем придерживаться плана мероприятий, утвержденного руководством Главка, — резюмировал Соколов, — сейчас главная фигура — агент «Ихтиандр». Круглов отвечает за то, чтобы «Ихтиандр» вывел на норвежца армейского спеца по этим делам. Кстати, ты знаешь, как «Посейдон» называется по-научному? — обратился он к Анатолию.
— Откуда же мне знать.
— Так вот, слушай и запоминай, — поучительно продолжил Соколов, — береговая стратегическая шумопеленгаторная гидроакустическая система дальнего обнаружения подводных объектов.
— Нет, я это никогда не запомню.
— Армейский специалист должен постараться выудить у Скоглунда хоть какие-то пояснительные чертежи и бумаги. Он должен объяснить иностранцу, что русские никогда не покупают «кота в мешке». Есть еще очень важное обстоятельство: как ты понимаешь, Скоглунда нельзя долго мурыжить. Это как на рыбалке, рыбу нужно сразу подсекать, иначе сорвется с крючка.
— А ты что — рыбак?
— Да нет. Просто слышал от наших рыбаков. Вот и запомнил. Ведь согласись: и в оперативной разработке это правило действует.
— Хватит философствовать. Предлагай идеи.
— Скоглунд должен понять, что мы не купим за такие бешеные пиастры «кота в мешке». Но одновременно ему надо демонстрировать, что каждая его встреча с нами приближает его к заветной цели. Усекаешь?
— Здесь ты говоришь дело.
— Дипломата вытаскиваем к художнику. Там его «закрывает» «Гвоздика». Как ты думаешь, «Гвоздике» удастся его прилепить к себе часа на три-четыре?
— До утра он от нее не отобьется. Это точно, скорее еще попросит добавки. Правда, как она мне поведала, ее рекорд — девятнадцать часов.
— Возьми меня с ней на встречу. Хоть посмотреть, чем же она берет мужиков?
— Ты что, приказ Председателя КГБ забыл об усилении конспирации в работе с агентурой, окучивающей иностранцев?
— Да ладно тебе. Блюститель законности. Сам, поди, под юбку к ней заглядываешь?
Легкий удар, нанесенный Анатолию под дых, поставил точку в этой части разговора.
После небольшого перекура друзья продолжили отработку плана.
— Хорошо бы эти бумаги еще и пометить, чтобы наверняка знать, где он хранит основную документацию. Ведь где-то он ее прячет? Я теперь абсолютно уверен, что на квартире у «Филина». Я беру на себя «Филина» и создаю условия для захода в его квартиру. Нам нужно торопиться, ведь если «Филин» унесет их в посольство, тогда пиши — пропало. Посольство — это все-таки не ювелирный магазин, который мы решили почистить. Большой политический скандал может случиться, однако. Ты, Анатолий, берешь на себя анализ материалов наружного наблюдения и других технических средств контроля. Бережной Олег отвечает за вывод «Филина» из квартиры в мастерскую к художнику. На том и порешили.
На следующий день Гали и Барков беседовали на той самой конспиративной квартире, где встретились когда-то в первый раз.
Ко времени описываемых событий, Гали уже несколько лет активно сотрудничала с УКГБ по Москве и Московской области. Красивая, стройная и умная девушка привлекала к себе внимание мужчин. Выполняя задания кураторов из КГБ, она легко шла на установление интимных отношений с иностранцами. Расслабившись после изрядно выпитого спиртного и обласканные прелестной красоткой, лежа в гостиничном номере, они начинали рассказывать ей о себе, своих друзьях, целях приезда в Москву. Среди информационного мусора, который Гали приносила на встречи с операми, иногда, правда очень редко, проблескивали крупицы золота, ради которых, собственно, и работала гигантская машина КГБ.
Со временем за Гали закрепилась репутация опытного агента, которому было достаточно поставить конечную цель в отношении конкретного объекта. Остальное она додумывала сама, опираясь на невероятно развитую интуицию и цепкий практичный ум. Гали зарабатывала себе эту репутацию добросовестно и методично. Она не совершила ни одного прокола, контролировала каждое свое слово, чему, безусловно, способствовала отлично натренированная память.
Сегодня куратор выглядел как математик, решающий теорему Ферма.
— Ты ведь была знакома с Игорем Хмельницким? Он сейчас в зените славы.
— Да, — кивнула она, — у меня с ним давние приятельские отношения, хотя случались и размолвки.
— А если подробнее, — улыбнулся Барков, — он был в тебя влюблен?
— Кто его знает, — пожала плечами Гали, — тогда он ревновал меня к Бутману.
— В ближайшую субботу у него в гостях будет один иностранец-дипломат, и твоя задача привязать его к себе на три-четыре часа, а если получится, то и подольше.
— Анатолий Иванович, а нельзя ли представить меня иностранцу как совладелицу арт-галереи… в Париже…
Барков задумался.
— Что, не потяну?
— Нет, почему, идея хорошая, — серьезно ответил Барков, — даже очень… Прекрасная идея. Начинай входить в роль. Представляешь, какие дела можно крутить под крышей твоего салона? Аж дух захватывает. Ты же меня спрячешь где-нибудь в подсобке, если за мной в Париже будет гнаться их контрразведка. — И он громко рассмеялся.
— Ну, я думаю, до этого дело не дойдет, хотя чем черт не шутит. На меня можете рассчитывать. Я добро не забываю.
С Хмельницким Гали «случайно» встретилась в баре Дома кино, где впервые появилась когда-то с блистательным Виктором Храповым. Она прошла совсем рядом с Игорем, болтая с подругой.
— Счастлив тебя видеть.
— Да, — улыбнулась она, — решила пройтись по местам нашей общей славы. Рада, что ты в порядке.
— Почему в порядке? — удивился Хмельницкий. — Как раз наоборот.
— По тебе такого не скажешь. Но как тебе угодно. Я рада видеть тебя и таким.
— Да, в общем-то, я тоже, — ответил Хмельницкий, с удивлением разглядывая ее.
— Надеюсь, что обиды похоронены?
— Кто ты теперь, Гали? — улыбнулся он.
— Я все та же, и в то же время — совсем другая.
— Я слышал, ты бываешь в Париже столь же часто, как я в Пскове.
— Псков когда-то был намного красивее Парижа. По крайней мере, так считал Стефан Баторий. А он знал толк в разных городах.
— Сейчас ты скажешь, что в последнее время коллекционируешь русских художников двадцатых и тридцатых?
— Да, скажу, — терпеливо отвечала Гали. — Так что придется мне посетить твою мастерскую. Говорят, что ты занялся иконами.
— Это заманчиво, — мечтательно улыбнулся он. — Я не об иконах… а о твоем визите…
— А ты забудь ту историю…
— Да ты что! Это выше моих сил.
— Ты серьезно?
— Прикажешь смотреть на тебя только как на покупателя?
— У меня к тебе есть деловое предложение. Если ты согласишься, мы можем заработать приличную сумму денег, я не имею ввиду рубли. Над этой идеей я уже работаю целый год. И мне сейчас почти все ясно, что и как делать.
— Так не томи, говори скорее, что за идея?
— Ты будешь здесь, соблюдая осторожность, собирать ценные старинные русские иконы и дореволюционный антиквариат. А я беру на себя миссию вывоза всего этого во Францию и организацию продажи в Париже. Я не хочу действовать через Союз художников. Они рвачи, ты это знаешь лучше, чем я. Союз заменишь ты. Все деньги, заработанные в Париже, будем делить — 30 процентов тебе, 70 мне.
— А почему такая несправедливость? — удивленно спросил Хмельницкий.
— А ты хорошенько подумай, — рассуждала Гали. — Ты всего-навсего скупаешь иконы и картины и хранишь их до поры, до времени. А я ищу негров-дипломатов, вьючу их багажом, на всякий страховочный случай покупаю пару наших таможенников. В Париже арендую помещение под выставочный зал. Даже самый маленький, как ты понимаешь, будет стоить очень дорого. К тому же, обеспечиваю рекламу, устраиваю презентации, привожу журналистов, телевизионщиков и т. д. и т. п. Все это стоит, по сравнению с Москвой, больших денег. Я уже все просчитала. Если ты согласишься, то первый год мы будем работать в убыток. В конце второго года выйдем на небольшую прибыль и только в середине третьего, если не будет никаких форсмажоров, вернем вложенные деньги. Если это тебя не устраивает, что ж — твои проблемы, я найду другого.
— Нет, погоди — погоди. Не греби так резко. Мне нужно тоже время все взвесить, просчитать.
— Ну, вот и думай.
— У тебя есть знакомые дипломаты?
— Да, дипломаты стран третьего мира, всякие там черножопые эфиопы катаются по миру, минуя таможенные досмотры. А за скромную мзду они перевезут все, что угодно…
«Шляхтич» смотрел на Гали с прищуром… Вероятно, прикидывал, сколько получит за участие в этом деле.
— Хорошо, приходи ко мне в субботу в мастерскую часам к пяти. Не ты одна водишься с дипломатами. У меня будет гость из Скандинавии. Там все и обсудим. Думаю, времени будет достаточно.
От встречи с Хмельницким остался неприятный осадок. Но Игорь тут был ни при чем. Она просто вспомнила Бутмана.
Примерно через сорок минут и Гали была дома. Точно так же, как раньше, отворила дверь, подумав, как много лет назад, что нужно смазать замок. Софья Григорьевна еще не спала. Горела горбатая настольная лампа, мать читала толстый журнал.
Гали напрягла память и тут же вспомнила нехитрую комбинацию цифр, имевших для нее когда-то некую притягательную силу. Она позвонила в особняк на Поварской.
Этот «Шляхтич» в то время удачно оттенял величие «лорда» Бутмана, интеллектуальную школу которого она успешно проходила.
Но, как она бесповоротно решила, это будет чисто деловой визит. Она — деловая женщина, он — партнер по бизнесу. Надо держать марку и здесь. «Шляхтич», конечно, успешный художник, но хвалить его она сегодня не станет.
С такими мыслями Гали вошла в дом, где располагалась мастерская бывшего возлюбленного. Отсюда она ушла однажды — навсегда. Почему же возвращается снова?
— Бон жур, мон ами Хмельницки, — улыбнулась она.
— Мое почтение, — добродушно ответил «Шляхтич», настроенный, как видно, так же, как она сама.
Деловая часть прошла безупречно. Хозяйка будущей арт-галереи могла быть довольна.
На прощание она спросила с надеждой:
— У тебя что-то осталось из этюдов со мной?
— В той черной папке, — тут же ответил Хмельницкий. — Я любовался тобой ночь напролет.
Гали подошла к столу, который теперь стоял у другой стены, и развязала тесемки. Она чуть не расплакалась, увидев себя полуголую, одетую только темно-зеленой волной.
— Да, — сказала она, тут же захлопнув папку. — Как же так… Может быть, у тебя сохранилось прелестное греческое платье, в котором я изображала Артемиду?
— Наверху, — спокойно ответил Хмельницкий. — Хочешь забрать?
— Нет, — холодно ответила она.
Хмельницкий настороженно молчал.
— Я должна идти, — наконец, выговорила она.
— Я жду тебя в субботу. Обязательно приходи, кроме тебя будут моя подруга и дипломат. Он приедет за иконой. Обмоем это дело.
Она вышла на Поварскую и вспомнила, как однажды художник трепетно нес ее на руках, на удивление редким прохожим.
Как только за Гали закрылась дверь, зазвонил телефон. Хмельницкий подождал, пока назойливые звонки не прекратятся, после чего снял трубку и засунул ее под плед. Потом снова раскрыл «папку Гали».
Лучи солнца запутались в буйной, давно не знавшей садовых ножниц зелени московских двориков. Солнце стояло все еще высоко, но уже перевалило зенит. Атташе по культуре норвежского посольства Торвальд Йоргенсен припарковал свой автомобиль вблизи Поварской, метров за сто пятьдесят до мастерской Хмельницкого. Йоргенесен любил пешие прогулки. Ему нравилась Поварская, как, впрочем, и Солянка, Воздвиженка, Сретенка…
Он полюбил кривые и горбатые улочки и переулки этого города, столицы такой странной страны. Ему импонировала даже умеренная нерадивость дворников, оставлявших на тротуарах тихих улочек опавшие листья. Ему нравились лепные фасады, на которые городские власти, слава Богу, не успели навести «конфетный» глянец, старинные купеческие особняки вот уже сто лет не походили на торты с виньетками из сливочного крема.
Еще ему полюбился этот удивительный контраст: попасть в такое вот царство патриархального московского уюта можно было, сделав лишь пару шагов в сторону от широкого и шумного проспекта с движением в восемь рядов, застроенного высотками. Как будто в бурной реке жизни мегаполиса встречались омуты и заводи остановившегося времени. В городе мало что осталось от архитектуры допетровских времен, но дух Москвы сохранился почти неизменным со времен Юрия Долгорукова. Даже образцы классического стиля и модерна на московской почве приобретали неуловимые византийские черты.
Любимые Йоргенсеном уголки Москвы были приветливы и спокойны. «Вот такая она — столица самой северной и самой большой империи, которую побаивается весь мир, — размышлял норвежец в такт своим неспешным шагам. — Точка абсолютного покоя в центре циклона». Мысль понравилась Йоргенсену: какая-то часть его памяти была отведена под сборник своих собственных афоризмов. Он запоминал свои интересные мысли и ждал момента, когда можно будет их удачно ввернуть, блеснув в светской беседе.
Сегодня Йоргенсен был в прекрасном расположении духа: «Спас Нерукотворный» ждет его в мастерской Игоря Хмельницкого. Художник позвонил ему дня три — четыре назад и пригласил в мастерскую.
— Я нашел тебе «Спаса», Торвальд. Вторая четверть девятнадцатого века. «Спас Нерукотворный» архангельской школы. Кстати, в прекрасном состоянии, недавно отреставрирован.
Йоргенсен судорожно сглотнул. Телефонная трубка запотела от его жаркого и частого дыхания. Он смог произнести только одно: «Когда увидимся?» — с этой минуты отвлечь от мыслей о «Спасе» его смогло бы лишь что-нибудь, вроде внезапной кончины норвежского короля.
— Давай в субботу. Ближе к вечеру. Думаю, это будет удобно тебе, мне и еще одной персоне…
— Что за персона? — Йоргенсена не покидала профессиональная осторожность.
Чтобы не распрощаться с карьерой, он предпочитал грешить лишь в кругу надежных друзей, имеющих весьма отдаленное отношение к дипломатии, политике и власти.
— Сюрприз. Мы будем пировать, если договоримся о цене. А мы договоримся, так как ты щедр, а я не жаден. Мы будем пировать, и я надеюсь, Бахус останется доволен.
— А…. Это… девочки будут? Игорь таинственно помолчал.
— У меня для тебя есть сюрприз, больше ничего говорить не буду, иначе что же это за сюрприз?
— Очередная натурщица или студентка-архитекторша?
— Она не натурщица. И не студентка. И уж никак не «очередная» — единственная и неповторимая…
Выдержав еще одну мхатовскую паузу и заговорщически понизив голос, Игорь закончил беседу:
— Мы ждем тебя в субботу, в пять часов. Я, икона, и… — он чуть не проговорился или сделал вид, что чуть не проговорился, — и мой сюрприз.
«А может, он боится людей с Петровки или, не дай Бог, с Лубянки?» — подумал дипломат. В другое время Йоргенсен насторожился бы, но сейчас не желал, чтобы подозрения испортили ему радость предвкушения. Про обещанный сюрприз он вспомнил, лишь подходя к потемневшей от дождей и ветров двери мастерской. Он поднялся по широким ступенькам и позвонил в мелодичный звонок.
— Ну, опять. Ровно 5 часов: что с тобой поделаешь! — высокий, ширококостный, но подтянутый, с густой бородкой хозяин настежь распахнул перед гостем дверь, отступил в глубину передней, чтобы появиться у Йоргенсена за спиной и запереть замок. Как ни странно, при своем крупном телосложении Хмельницкий был подвижен, как угорь.
— Игорь, что не так на этот раз? — дипломату нравились дурачества Хмельницкого.
— Точность. Точность дипломата. Торвальд, ну ты мог бы хоть один раз опоздать? Хотя бы на две минуты? А то это уже начинает напоминать профессиональную болезнь, а все болезни, даже профессиональные, удручают.
— Мне очень жаль тебя расстраивать, Игорь. Отныне я всегда буду опаздывать к тебе ровно на две минуты. С точностью до секунды!
Игорь перекосил рот, как будто у него болит зуб. «И почему он художник… Мог бы стать прекрасным театральным актером».
— Дамы, представляю вам господина Йоргенсена.
— Этого иностранца, потомка викингов, зовут Торвальд. Он работает в норвежском посольстве и пытается выяснить, не нужны ли здесь еще варяги…
Дам было две. Одна из них — Хмельницкий представил ее Валентиной — замерла в картинной позе, устроившись на стуле вполоборота, водрузив пухлый локоток на спинку. Она слегка склонила голову, демонстрируя свой классический греческий профиль. Подобное поведение выдавало ее род занятий: картинные позы — такая же профессиональная болезнь натурщиц, как пунктуальность — дипломата. Другую разглядеть было трудно — темная фигура на фоне западного окна. Косые лучи света словно бы ломались о силуэт. Темные волосы собраны на затылке в сложный, причудливый узел.
— А это Гали… Русская в Париже, парижанка в Москве.
Женщина была так поглощена изучением какого-то тяжелого и крупноформатного альбома, что взглянула на гостя мельком. Слегка улыбнулась, когда Игорь назвал ее имя, и снова погрузилась в книгу. Но сейчас Торвальда не интересовали ни Гали, ни девушка-натурщица, и, окажись здесь Мэрилин Монро собственной персоной, Йоргенсен вряд ли проявил бы больше интереса. Вожделенная икона ждала его… «Наверное, вот она, на венском стуле, живописно задрапированная этим любителем эффектов, — раздраженно подумал Йоргенсен, оглядывающий студию в поисках своего «Спаса Нерукотворного». — Сейчас, наболтавшись вволю, он откинет с нее эту тряпку, как вуаль невесты…»
— Торвальд, Торвальд… Ладно, не буду тебя мучить, хоть и очень хотелось бы. Но похоже, пока ты его не увидишь, будешь невыносим.
Игорь быстро, но как-то очень трепетно и даже уважительно снял покрывало с образа. Отошел в сторону… И Йоргенсен увидел архангельского «Спаса». Божий лик, запечатленный на сосновой доске, смотрел не на Йоргенсена, а куда-то дальше, глубже — в его душу. Это был очень печальный Бог: в нем не было ни страдания, ни грозности, он просто «печаловался, видя грехи наши» (Йоргенсен вспомнил отрывок из какого-то старославянского текста). И еще это был радостный Бог: он прощал нам наши грехи и обретал радость в своем прощении. «Спас Нерукотворный», действительно, был в отличном состоянии: бережные руки реставратора вернули ему первозданные краски: шафран, краплак, киноварь и охра — золотисто-светло-коричневая гамма, которую так любят русские. Видимо, эта гамма — результат усталости от долгой континентальной зимы. Русский Бог — теплый Бог, и горний свет греет, как солнце, как огонь в камине…
Йоргенсен оглянулся: окружающее пространство как будто тоже засветилось. Хозяин любил дерево — в мастерской все, кроме гвоздей, было деревянным — и сейчас дерево словно отражало свет иконы. А к характерному аромату мастерской художника вроде бы примешался запах ладана. Йоргенсен был потрясен мастерством и талантом безымянного художника прошлого века, создавшего эту икону. Этот неизвестный мастер вызвал у него новое чувство: лютеранин до мозга костей, уверенный в бессмысленности всяких «образов» и предметов культа, он впервые смотрел на изображение Бога не как на картину, а как на лик Божий. Но вот, наконец, он очнулся:
— Сколько?
Хмельницкий назвал сумму. Торвальд с готовностью закивал головой: его не переставляла удивлять и забавлять стеснительность русских в разговорах о деньгах. «Видимо, коммунизм здесь все-таки построен, пусть только в их головах…»
— Согласен. Пожалуйста, заверни Его… Спасибо тебе, Игорь.
— Тебе спасибо, Торвальд. Я заверну икону прямо сейчас: еще насмотришься. А то, боюсь, пред Его ликом вечер пройдет слишком добродетельно…
— А я хорошо подготовилась к сегодняшнему вечеру, — раздался ясный, чистый голос. Не слишком низкий и не слишком высокий, чувственный. Пока мужчины были заняты иконой, Гали «пряталась», не желая соперничать с произведением искусства, не будучи уверенной, что страсть коллекционера в Йоргенсене уступит чарам красивой женщины. Но теперь, когда лик «Спаса» исчез под холстиной, Гали отложила альбом.
— Это «Мартель» двадцатилетней выдержки, — Гали поставила на стол бутылку: сквозь стекло просвечивало ее темно-янтарное содержимое.
Йоргенсен обернулся к Гали. Хмельницкий разразился какой-то хвалебной речью в честь нее и ее приношения, но Торвальд не расслышал ни слова из речи приятеля. Он просто смотрел на женщину, как минуту назад смотрел на икону. Гали… парижанка в Москве, русская в Париже: Йоргенсен вдруг отчетливо вспомнил фразу, которую несколько минут назад, в предвкушении встречи с долгожданной иконой пропустил мимо ушей. Очарованность — вот состояние, которое охватило его. Как и всех, впервые видевших эту женщину. Темно-каштановые волосы собраны на затылке: даже в этой строгой прическе видно, какие они густые, мягкие и тяжелые. У левого виска вьется как бы случайно выбившаяся из прически озорная прядка. Высокий лоб, крупные, но не вульгарно пухлые, а четко очерченные губы… И глаза — если бы не они, женщина напоминала бы картину или статую, слишком прекрасную, слишком совершенную и лишенную жизни, чтобы волновать. Глаза под темными изогнутыми бровями светились необычным светом, как глубокое горное озеро непроглядно-темной ночью…
Гали не слушала Хмельницкого — она спокойно, открыто смотрела на Йоргенсена, терпеливо дожидаясь, пока словесный поток Игоря иссякнет.
— Я вижу, вас очень впечатлила икона, господин Йоргенсен… Я могу называть вас Торвальд?
— Конечно, я буду рад слышать свое имя из столь прекрасных уст, — даже самые витиеватые комплименты, адресованные Гали, не казались напыщенным преувеличением.
— Я пришла сюда пораньше, только чтобы взглянуть на «Спаса». Торвальд, я ведь тоже за ним охотилась и час назад пыталась увести у вас этот образ. Сулила Игорю золотые горы, готова была чуть ли не обанкротиться, но он непреклонен!
— Игорь смог отказать вам, Гали? Уж не заболел ли он?
— Игорь — настоящий друг, — продолжала Гали, — и его непреклонность спасла вас от разочарования, а меня — от разорения. Так что нам обоим остается только достойно отметить наше чудесное спасение…
Йоргенсен уже вышел из состояния, в которое повергает нормального мужчину столь неожиданное столкновение с совершенством. Он украдкой скользил взглядом по ее фигуре. Светло-палевый облегающий костюм, состоящий из приталенного жакета с обшлагами «ласточкины крылья» и узкой юбки до середины икр, не скрывал очертаний ее тела. Высокая, изящная — но отнюдь не худая. Узкими можно было назвать только ее запястья, щиколотки и талию. Эта женщина словно была создана фантазией кинопродюсера.
К ним приблизился Хмельницкий с двумя бокалами янтарного напитка.
Когда стрелка тяжелых напольных часов остановилась на цифре пять, Самуил Бронштейн закрыл форточку и задернул тяжелые плюшевые портьеры. Окно выходило на Баррикадную, которая наполняла гостиную шумом и пылью. Бронштейн любил тишину, а уж сейчас, когда он участвовал в операции, он особенно в ней нуждался. В ожидании гостей он старался найти себе какое-нибудь дело и стал готовить бутерброды на кухне.
В этот день Бронштейн был как никогда собран: ему предстояло организовать встречу Скоглунда с «настоящим специалистом» и попытаться задержать норвежца часа на два — три. Раздался звонок в дверь. Посмотрев в глазок, Самуил неторопливо впустил нового гостя.
— Лукьянченко Николай Антонович, — представился посетитель, среднего роста, коренастый и крепко сбитый человек.
— Самуил Моисеевич Бронштейн. Здравствуйте.
— Здравствуйте, Самуил Моисеевич, — мужчины пожали друг другу руки.
Рукопожатие гостя было крепким и энергичным, осанка — прямой, движения — мягкими, точными, лаконичными. Манера этого человека держаться с незнакомыми людьми, как будто он знает их уже много лет, снимала естественное напряжение в начале знакомства.
Скоглунду обещали встречу с «настоящим специалистом» и обещание сдержали. Лукьянченко был доктором технических наук из секретного научно-исследовательского института Министерства обороны. Он много лет занимался техническими системами противолодочной защиты. Направление работы Лукьянченко не подлежало обсуждению в широких академических кругах. Сегодня ему предстоял разговор, по понятным причинам тяжелый: Лукьянченко получил задание под угрозой задержки очередного звания найти максимальное количество изъянов и недостатков в системе «Посейдон». И ткнуть в них норвежца носом.
— Чай? Кофе?
— Чайку, пожалуйста. Сахара — одну чайную ложку.
Бронштейн быстро вошел в роль хозяина дома и чувствовал себя в ней весьма естественно, когда «гостями» были военные и чекисты. С подозрительным, упрямым Скоклундом, уже начинающим впадать в депрессию, было тяжелее. После длительных и выматывающих душу переговоров Кнут мрачно напивался в компании Бронштейна, который пил только минеральную воду. А напиваться одному в присутствии непьющего не доставляло Кнуту никакого удовольствия.
Бронштейн приготовил чай, разлил его по стаканам в мельхиоровых подстаканниках. Достал коробку рот-фронтовских конфет. Кстати, к «решающей встрече» все было основательно подготовлено: холодильник «ЗИЛ» ломился от снеди.
— Я вам нужен во время беседы? — спросил Бронштейн.
— Посмотрим, как она пойдет, — ответил гость неопределенно.
Конечно, участие Бронштейна в переговорах ограничивалось только консультированием участников по температурным режимам северных морей и течениям… Основную роль он уже сыграл: свел Скоглунда и покупателей секретов.
Скоглунд опаздывал. В ожидании опоздавшего, как это обычно бывает, завязался непринужденный разговор.
— …Нет такой естественной и точной науки, которая бы могла рассчитать и предсказать все явления природы. Может быть, я и «еретик», но даже прогнозы погоды ставят под сомнение уверенность в познаваемости мира! — к своим пятидесяти годам Бронштейн стал пессимистом.
— Да вы скептик. Что ж, здоровый скептицизм для ученого нормален, но не пессимизм! — возражал Лукьянченко.
— А я не пессимист. Непредсказуемым и непознаваемым кажется мне не какой-то там мистический «фатум», «рок» или «провидение», а природа. Величайшее проявление материи во всем ее совершенстве! Четверть века я изучаю океан, достаточно много о нем знаю. Вы знаете, что древние философы делили окружающий мир на ignoramus и ignorabimus? To есть, на мир, который может быть познан человеческим интеллектом и ту часть природы, несравненно большую по объему, которая не может быть познана никогда. Я отдал океанам уже половину жизни и могу с уверенностью сказать, что я о нем почти ничего не знаю.
— Ну, вы Сократа цитируете, Самуил Моисеевич. Пусть мы природу и не познали, но того, что «знаем», вполне хватает на создание хорошо работающих гипотез, отлично применяемых на практике. Позвольте вам напомнить, уважаемый коллега, что в средние века наши предки подразделяли окружающую действительность на мир, постигаемый разумом, так называемый mundus intellegibilis, и мир, воспринимаемый чувствами — mundus sensibilis. Причем, чувства иногда дают фору всем суперэлектронным приборам. Позвольте вас спросить, коллега, откуда две тысячи лет тому назад индусы знали строение атомного ядра, не имея под рукой даже увеличительного стекла? Надеюсь, вы не верите, что им обо всем этом рассказали инопланетяне.
Звонок в дверь оборвал Лукьянченко на полуслове. Скоглунд опоздал минут на сорок. Но Бронштейн даже слегка расстроился, что Кнут не пошлялся еще часок: новый знакомый оказался на редкость интересным собеседником. Представив своих гостей друг другу, Бронштейн отправился на кухню.
С появлением Скоглунда атмосфера в доме сразу стала напряженной. В начале разговора Лукьянченко предложил сразу перейти к делу и рассказать об основных параметрах «Посейдона».
Лукьянченко и Скоглунд сели за стол, и русский специалист сразу перешел в атаку.
— Господин Скоглунд, на прошлой встрече с представителями компетентных органов СССР вы решили, как бы помягче выразиться, немножко пошутить. Мы считаем, что эта шутка была крайне неудачной. Откровенно говоря, вы посеяли в нас серьезные сомнения в искренности ваших намерений. Не скрою, ваше предложение заинтересовало нас, но вы почему-то решили начать непонятную игру — показали чертежи, не относящиеся к «Посейдону». Как это понимать? А что сегодня вы приготовили для меня? Может быть, схему усовершенствованной ветряной мельницы?
— Я…я…. хотел убедиться, что разговариваю со специалистом, который может по достоинству оценить мое изобретение… Я сделал несколько открытий, получил несколько патентов, мне есть чем гордиться. А здесь…
— Хорошо, хорошо. Так дайте нам возможность оценить ваш талант. Сумма, запрашиваемая вами, не валяется на дороге. У нас плановое хозяйство, все деньги распределяются заранее. Чтобы заплатить вам, мы должны отказаться от чего-то, не менее важного для нашего народного хозяйства.
— Если такая огромная, невероятно богатая страна не может найти 500,000 долларов за стоящую вещь… — Кнут пожал плечами. — Может быть, я зря приехал?
— Это будет зависеть от того, удастся ли нам понять друг друга. Вы нам предлагаете приобрести последнее слово науки и техники. Мы готовы, но сначала покажите нам это чудо, хотя бы в чертежах.
— Хорошо. Вы меня убедили. Извините за… — он замялся.
— Полноте, давайте забудем об этом.
Русский «прижал» Кнута к стене. Тот быстро понял, что перед ним — настоящий профессионал. Русский засыпал его вопросами об уязвимых местах системы. Лоб Кнута покрылся прозрачным бисером пота.
— Вы понимаете, что искренность и серьезность ваших намерений мы будем определять по точности ответов на интересующие нас вопросы? — Лукьянченко был вежлив, но тверд.
— Разумеется, — примирительно произнес Скоглунд.
— Насколько нам известно, аналогичная английская система имеет кодовое название «Краб». Как могло случиться, что вы проморгали момент, когда «Краб», образно говоря, оттяпал клешней уши вашему «богу морей и океанов»?
Было заметно, что слова Лукьянченко больно задели Скоглунда. Он опустил голову, непроизвольно сжал кулаки и, глядя исподлобья, стал медленно чеканить фразы, которые он обдумал еще дома:
— По мощности излучателей, дальности обнаружения подводных целей, точности их идентификации, а главное — cкорости обработки отраженных сигналов и их представления на дисплеях «Посейдон» значительно превосходит «Краба». Недостаток нашей системы — это ее громоздкость и дороговизна. Но эти недостатки после двух — трех лет эксплуатации могут быть устранены.
Лукьянченко скривил губы:
— Так говорят все авторы забракованных проектов. Кстати, у англичан «Краба» обслуживают всего двадцать специалистов, а «Посейдону» требуется в полтора раза больше людей.
«Черт, — выругался про себя Кнут, — черт, откуда у него такие подробности? Как будто он читал натовский отчет о сравнительных испытаниях. А вдруг, правда, читал? Тысяча чертей…» Оправившись от удивления, Скоглунд бросился в атаку:
— В конечном счете, что важнее: обнаружить лодку противника на самых дальних подступах или сэкономить деньги на обороне страны? Два месяца назад, на последних сравнительных испытаниях, «Краб» точно идентифицировал только шесть целей из десяти, а «Посейдон» — восемь…
Бронштейн, удобно устроившись на диване на кухне, прислушивался к доносившимся из гостиной обрывкам разговора и размышлял. Со стороны могло показаться, что в гостиной два мужика горячо торгуются по поводу купли-продажи подержанного «Volkswagen’а» или «Ford’а». Покупатель тычет в ржавые пятна на днище, а продавец убеждает, что это самая экономичная машина на свете и прослужит еще много лет.
Разговор получился тяжелым и долгим. Вопросов у Лукьянченко было больше, чем у продавца «Посейдона» выгодных для себя ответов. Специалист из НИИ Минобороны за все время переговоров сохранял за собой преимущество и оставался «хозяином на поле». Через три часа Скоглунд уже еле ворочал языком и плохо соображал, что происходит. Как-то незаметно для себя он успел ополовинить бутылку «Johnny Walker». Столь ожидаемого положительного развития переговоров пока не предвиделось. Лукьянченко поблагодарил его за «презентацию системы», сказал, что руководство будет обдумывать полученную информацию и вскоре об окончательном решении ему сообщат. На сим и откланялся, оставив норвежца на попечение Бронштейна, а Бронштейна — на растерзание Скоглунду. Бутылка «Johnny Walker» была почата лишь наполовину, а времени у Кнута было достаточно — гораздо больше, чем ему хотелось бы. Кнут мечтал улететь из Москвы на родину богатым человеком, а ему предлагали ждать, ждать, ждать…
«Засекреченный» Лукьянченко впервые получил возможность пообщаться с иностранным ученым. Ему было интересно отметить, что норвежец рассуждает почти так же, как и он сам. Разница состоит только в подходах и способах решения проблем, возникающих при разработке различных систем. Исторически русские ученые привыкли из-за отсутствия в науке мощной технической базы почти все делать «на коленке» из подручных материалов, найденных чуть ли не на свалке.
Отсюда и асимметричные ответы нашим противникам в холодной войне — американцам. Например, янки придумали дорогущую антиракету, чтобы сбивать в космосе стратегические «игрушки» русских. А русские ученые сообразили, как в эту антиракету попасть обыкновенной гайкой от сломанного экскаватора, после удара которой «американка» превращается в кучу космического мусора.
Единственное, о чем сейчас жалел Лукьянченко — это о том, что плохо учил английский язык и в школе, и в академии, и в адъюнктуре.
В мастерской Хмельницкого задернули плотные портьеры и зажгли свечи. Художник любил такое освещение: дневной свет означал для него работу, а полумрак — отдых, релакс. «Спас Нерукотворный» был заботливо укутан в вощеную бумагу и прислонен к стене. Зато со стен смотрели едва различимые в этом освещении портреты кисти Хмельницкого: среди них и «герои своего времени», известные артисты и писатели, и абсолютно неизвестные никому, кроме самого автора, личности. Однако, все они были уравнены высоким мастерством портретиста.
На деревянном столе, украшенном двумя канделябрами, старинным латунным и «модерновым», отлитым из чугуна, на деревянных блюдах теснились закуски — маслины и оливки, горький миндаль, сыры, фигурные ломтики ананасов и прочие экзотические фрукты, названия которых вряд ли были знакомы большинству обитателей большого города.
— Это Гали постаралась для нас, — отметил Хмельницкий. — Твои заслуги перед нашим маленьким сообществом, дорогая, поистине неоценимы!
«Игорек, — Гали уже начинала раздражаться, — сегодня невыносим. Мешает Йоргенсену за мной ухаживать. Тот распускает свой павлиний дипломатический хвост, а Игорь его постоянно перебивает своими дурацкими комплиментами. Даже бессловесная девочка-натурщица, Валя, начала обижаться. Еще лет пятнадцать назад она считалась бы эталоном красоты и для академиков, и для сантехников. В девятнадцатом веке ей бы вообще цены не было. А теперь все, кроме художников, считают ее «толстушкой», да и художники питают к ней исключительно профессиональный интерес. Они набивают руку на мясистых натурщицах, чтобы потом «самовыражаться» через квадраты, разноцветные каракули и еще Бог знает что…»
Гали сняла жакет, небрежно бросив его на свободный стул. Она осталась в узком темно-зеленом топе с глубоким декольте. Ее плечи были настолько совершенны, что Игорь смотрел на них скорее не глазами мужчины, а глазами художника, охотника за совершенством форм. А взгляд Йоргенсена утонул в глубокой ложбинке между грудей.
— Торвальд, вы рассказывали что-то интересное про московские улицы. И про точку абсолютного покоя в центре циклона…
— Ах, да, Гали. Старая Москва — это точка абсолютного покоя, прежде всего. Русские считают главной достопримечательностью своей столицы Красную площадь. Да, эта площадь прекрасна, величественна. Да, она поражает. Но она… как застывший отпечаток прошлого, она неживая. Ею можно восхищаться, как восхищаются археологи, раскопав в вечной мерзлоте хорошо сохранившийся труп мамонта. Она предсказуема: каждый иностранец именно таким представляет сердце «Третьего Рима». А вот эти узкие горбатые переулки, эти тихие дворы… Они наполнены живой энергией жизни: плачем и смехом детей, играющих в песочницах, звуками шумных свадеб, скандалами подвыпивших соседей и похоронной музыкой, наконец. В маленьком московском дворике, окруженном со всех сторон невзрачными домами-хрущобами, за один день ты можешь проследить, если повезет, всю жизнь человека от рождения и до смерти. Sic transit Gloria mundi [7]. To же самое можно сказать и о нравах: такая мягкость, ласковость, такое патриархальное радушие. Трудно представить, что народ с такой традиционной психологией решился на самый грандиозный в истории эксперимент…
На протяжении всего монолога Йоргенсена Гали смотрела ему в глаза. Какой мужчина, будь то застенчивый интеллигент или напористый мачо, устоит перед таким взглядом? Ее миндалевидные глаза были одновременно печальными и озорными, ироничными и восторженными, отталкивающими и зовущими.
Однажды в ресторане Дома журналистов компанией отмечали день рождения Бутмана. За соседним столиком в угрюмом одиночестве сидел [8] знаменитый медиум-экстрасенс. Воспользовавшись моментом, когда около Гали никого не было, он подошел к ней и сходу предложил работать с ним в паре.
— Но я же ничего не умею и никогда этим не занималась, — растерянно ответила она.
— В этом ваше огромное преимущество перед всеми остальными. У вас удивительные глаза и завораживающий взгляд. Вы этого не можете знать, потому что не видите себя со стороны. Сейчас я долго наблюдал за мужчинами, которые кто открыто, а кто украдкой смотрели на вас. Большинство из них впадали в трансовое состояние. Такой гипнотический эффект, как вы знаете, вызывает у человека живой огонь костра, если на него долго смотреть. Бросайте своего старика, через год я сделаю вас знаменитой и богатой. А может быть…
У Гали чуть не сорвалось с языка: «Да, я согласна», но она сдержалась и ответила: «Я пока еще не верю, что у вас это получится. Но вы меня заинтриговали».
На секунду Гали отвела взгляд от Йоргенсена, чтобы оценить обстановку в мастерской. Хорошо разогретый «Martel’ем», Игорь наслаждался жизнью, усадив на колени натурщицу. Валя обиделась и разозлилась на исключительное внимание мужчин к Гали, Хмельницкий пытался ее успокоить, утешить, развеять ее подозрения и тревоги — помириться, одним словом. Хмельницкий был вполне успешен на миротворческой ниве, и сейчас они весьма откровенно лизались в одном из углов, создавая нужный контекст. «Пора бы уже действовать, — подумала Гали, — а то этот норвежец еще решит, что я фригидная женщина. И вместо того чтобы увести меня наверх, поедет домой, чтобы напиться и мастурбировать, вспоминая мой прекрасный и неземной образ».
— Традиционность и патриархальность нравов — да, увы, это есть. Но я отношусь к этому отнюдь не так сентиментально, как ты, Торвальд… Я жила здесь, я здесь родилась и выросла, и я знакома с обратной стороной этой трогательной патриархальности нравов — ханжеством.
В речи Гали появились горькие нотки, которые сыграли так, как и следовало: Торвальд покровительственным жестом взял ее за руку.
— Гали, Гали, я уверен, вам приходилось тяжело. Такие прекрасные женщины, сама красота, увы, часто пробуждают в людях их худшие качества. Похоть, алчность, даже жестокость, — Йоргенсен осушил еще один бокал.
«Он начал пьянеть», — удовлетворенно отметила Гали.
— Но стоит ли, — продолжал Йоргенсен, — винить в этом ваше общество и вашу страну? Я видел мир, видел людей, и они везде одинаковы.
— Видели? Из окна автомобиля с дипломатическими номерами? Нет, по-настоящему вы видели только свою родину. А я свою — и при всей моей любви к ней, злой любви обиженного ребенка, я уехала из этой страны. Где отношение к красоте, пожалуй, самое жестокое. Да, человек хочет обладать тем, что доставляет ему наслаждение. Но русский человек часто желает это разрушить. Унизить. Заклеймить.
— Что вы имеете в виду, Гали? Зачем людям злиться на то, что доставляет радость?
— Зачем? В России процветает культ страдания, а удовольствия кажутся чем-то недостойным. Единственная потребность, которую русский человек может удовлетворять без горького привкуса вины, это, пожалуй, — Гали усмехнулась и кивнула в сторону стола, — чревоугодие и пьянство. А вот секс считается одним из самых греховных удовольствий, и русский испытывает стыд, даже, когда трахает жену в миссионерской позе. Но при всем презрении к плотской любви, ее хотят, желают, и ею занимаются, испытывая комплекс вины. А мужчины обычно переносят свой комплекс вины на объект своего вожделения…
— Неужели, Гали? Может быть, вы предвзяты? И смотрите сквозь призму какого-нибудь негативного юношеского опыта?
«Ага! — чуть было не воскликнула вслух Гали: в глазах Йоргенсена уже зажегся похотливый огонек. — Я снова была права: этих умников разговоры о сексе возбуждают чуть ли не больше, чем сам секс…»
— Отрицательный результат — тоже результат… И все-таки, прежде чем переходить к моему личному опыту… — Гали сделала многозначительную паузу. Взглянула Йоргенсену в глаза, а потом стыдливо потупилась: простой прием, которым пользуются даже школьницы. Но Гали еще не встречала такого умного и проницательного мужчину, который раскусил бы эту детскую уловку.
— Мне всегда было интересно узнавать, что думают мужчины о женщинах, конечно, если их не смущает сама тема. Например, как вы относитесь к «французской любви»? У французов есть такая поговорка: «даже если мужчине восемьдесят лет и у него есть только язык и два пальца на руке, в постели он удовлетворит любую женщину». Случись так, что я присутствовала бы при создании Адама, и от меня что-то зависело, я кое-что подправила бы.
— Что именно?
— Я бы сделала мужчине язык сантиметра на три длиннее. А член — сделала бы покороче, но толще. Конечно, это только мои личные предпочтения, — Гали увидела, как кровь приливает к лицу норвежца, и он судорожно расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке и начинает тяжело дышать.
— Я считаю любовь прекрасным божественным даром. Если бы этого не было, что оставалось бы тогда человеку делать на Земле? Двое любящих, я уверен, могут доставлять удовольствие друг другу всеми возможными и доступными средствами. Конечно, если это не вредит их здоровью.
Далее Йоргенсен не промолвил ни слова… Он уже находился в неком состоянии, близком к трансу. Рука, которой он осторожно прикасался к бедру Гали, стала горячей. Сейчас ему хотелось только одного — ощутить тепло ее нежной кожи, прикоснуться губами к набухшим соскам, бесстыдно выпирающим сквозь тонкую ткань блузки.
Тонкий запах тела сидящей очень близко Гали, смешанный с едва уловимым ароматом дорогих духов, ее завораживающий голос, который он слышал даже тогда, когда она замолкала, уносили его в страну грез. Глаза сами собой закрывались, стремясь оградить обуревающие его чувства от всего постороннего.
Гали не отстранялась от Торвальда, позволяя ему все чаще и чаще прикасаться к себе. Вдруг она услышала внутри себя тихий голос Анатолия: «Если тебе надо обезоружить собеседника, проникнуть за его энергетическую защиту и незаметно сломать сопротивление, начинай дышать в такт с ним. Присоединяйся к нему по дыханию, повторяй его позу, мимику и слова». «Что это я вдруг вспомнила, хотя и весьма кстати, уроки психологии? Правда, немного поздновато. Норвежец, кажется, уже готов».
— Гали, Гали… — вдруг включился в диалог Игорь, уже отодравший один раз свою пышную подружку, — ты здесь не одинока. Сейчас и в Москве стало модным среди студентов рассуждать о теории стакана выпитой воды Колонтай, свободе любви в таких же смелых выражениях. Так лет десять назад разговаривали о политике и социализме с человеческим лицом, а сто лет назад — о вине интеллигенции перед народом. Однако, на деле, каждая вторая девушка сначала предлагает своему возлюбленному заглянуть в ЗАГС, чтобы «расписаться», а потом уже… все остальное.
— Ты хочешь и меня в этом упрекнуть, Игорь? Ты меня подозреваешь в блефе и пустословии? Так… — Гали сделала вид, что немного разозлилась, — Торвальд, налейте мне вина.
Гали продефилировала к магнитофону и поставила запись Гленна Миллера, «Серенаду лунного света». Зазвучали первые такты медленного фокстрота с характерным для оркестра Миллера неповторимым звучанием. Гали сделала глоток из бокала, поставила его у проигрывателя и направилась к центру студии. Она быстро и безошибочно выбрала место, где она будет видна всем в наилучшем ракурсе.
— Когда-то, несколько лет назад, я позировала Игорю. Это был хорошее время… Я хочу поиграть в свои воспоминания…
Под чарующую, чувственную музыку Гали начала свой танец. Пока что это был просто танец — женщина двигалась легко, сливаясь с музыкой в единое целое. Гибкая Гали напоминала змею, извивающуюся под флейту заклинателя… Но вот — легкое, незаметное движение руки, как будто просто погладившей молнию, плавное движение бедер, как в арабском танце, и юбка упала к ее ногам. Под узкой и облегающей юбкой оказалось щегольское белье — такое носят женщины, считающие себя созданными исключительно для любовных утех. Сквозь гипюровые трусики просвечивал подбритый лобок. Черный пояс, поддерживающий чулки с широкой кружевной резинкой, подчеркивал молочную нежность ее кожи. Йоргенсен не мог оторвать глаз от этих ног, плавно движущихся в танце: точеные икры, изящные щиколотки, волнующие бедра…
Руки Гали взмыли вверх, потянулись за спину: Йоргенсена пробила дрожь сладостного предвкушения. Щелкнула застежка, танцовщица опустила руки и грациозно повела плечами — топ медленно соскальзывал. Обнажилась грудь Гали, самая совершенная женская грудь, которую когда-либо встречал этот опытный ценитель женских прелестей. Крупная, развитая, зрелая, но одновременно высокая, с большими розовыми бутонами сосков. Эта женщина не нуждалась ни в каких бюстгальтерах! Молочно-белые полушария покачивались в такт музыке…
Из угла Хмельницкого раздался скрип тахты, который нельзя ни с чем спутать. Игорь, распаленный зрелищем полуобнаженной Гали, набросился на ближайший доступный объект.
Йоргенсен даже не оглянулся, он встал, взял бокал Гали и нетвердой походкой направился к ней. Гали ловко уклонилась от Йоргенсена, быстро собрала одежду (забыв юбку, но почему-то захватив сумочку) и побежала к лестнице, ведущей на антресоли. Женщина в чулках и черных кружевных трусиках, освещенная мерцающим светом свечей, ускользала вверх по лестнице. И сейчас ему было безразлично все, кроме нее, он не хотел ничего, кроме нее. Торвальд кинулся за ней.
Но даже самый проницательный психолог не догадался бы о главном мотиве «стыдливого бегства» Гали. Она стремилась не только «завести» Йоргенсена. Ей не нужен был повод уединиться с ним в укромном уголке.
Расчет Гали оказался верен: времени, которое потребовалось Йоргенсену на преодоление лестницы, вполне хватило и ей. Топ она прихватила с собой лишь ради «художественной убедительности»: ей нужна была только сумочка. Щелкнув застежкой, она достала футляр с губной помадой. Именно под этого постоянного обитателя дамских сумочек был замаскирован импульсный передатчик. Гали нажала на кнопку. Она успела спрятать «тюбик» в сумочку и бросила ее на кресло. Все… «дело в шляпе». Тяжело дышащий норвежец рывком открыл дверь. Гали ждала его, вытянувшись на широком двуспальном ложе. Она лежала на животе — он увидел ее стройную спину и упругие ягодицы, едва прикрытые черным кружевом белья. Йоргенсен рванул душивший его галстук. Гали повернулась на бок, продемонстрировав свою волнующую грудь.
Торвальд лихорадочно дергал застрявшую молнию на брюках. С третьей попытки он дернул так, что почти вырвал ее из брюк. Увидев обезумевшие глаза иностранца, Гали инстинктивно сжала ноги и испуганно прикрыла грудь руками, как бы защищаясь от дикого зверя.
— Торвальд! Торвальд! Спокойно, спокойно, ты меня пугаешь! — он стоял перед ней, закрывая спиной единственный источник света. На какое-то мгновение ей показалось, что перед ней стоит древний человек, низко опустивший голову. Его хриплое дыхание, густо покрытые волосами мощные плечи, мускулистые руки и ноги неожиданно сильно возбудили ее. Свет, пробиваясь через густые волосы, покрывавшие его тело, создавали красивый ореол вокруг приближающейся фигуры. Короткий, толстый, вздыбленный член ритмично вздрагивал…
Через мгновение сорванные кружевные трусики оказались на полу. Такого напора от, казалось бы, холодного скандинава, Гали не ожидала. Тем более, это было вдвойне приятно…
Автомобиль придумали ленивые мужики, которым не хотелось далеко ходить пешком за спиртным. Аппарат сразу многим понравился, и начался бум. Через пятьдесят лет после изобретения, «тачки» превратились из простого средства передвижения в некий символ, ясно указывающий на статус владельца. Почти как звездочки на погонах офицеров. Немцы, блюстители порядка и субординации, дошли до того, что в 30-х годах называли легковые авто «Opel-лейтенант» или «Opel-капитан».
Психоаналитики, скрыто наблюдавшие за поведением покупателей-мужчин в автосалонах, заметили, что при выборе модели будущие владельцы предпочитают авто, по своим формам напоминающие женское тело. И пошло-поехало. Мужчины стали влюбляться в своих железных подруг и вылизывать их в прямом смысле этого слова. Вот почему большинство жен ненавидят своих «соперниц», но терпят, так как все-таки это лучше, чем дышать спертым воздухом метрополитена.
Незадолго до появления Йоргенсена около мастерской художника обосновался покрытый слоем городской пыли автомобиль серого цвета. Машина стояла у одного из домов на этой улице. На бампере покоилась пара листьев, в салоне скучали пассажиры. Порой они опускали стекла, из салона начинал валить табачный дым. На тротуар падали окурки «Столичных», и стекло поднималось снова. Даже самый любопытный дворник не смог бы запомнить их внешность: настолько неприметно они выглядели.
А на Кутузовском проспекте, недалеко от дома, который недавно покинул атташе по вопросам культуры норвежского посольства Торвальд Йоргенсен, припарковалась черная «Волга». Машина стояла в тени старых деревьев: брызги света, пробивающиеся через ажурную крону, холодно бликовали на ее вороных боках.
Пассажиров на заднем сиденье было двое. Один из них, плотный и широкоплечий, был напряжен: на лице его, длинном и узком, явно читались нервное ожидание и нетерпение. Другой был абсолютно спокоен. Жилистый человек, с проседью в темно-русых, коротко стриженных волосах откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Но он не дремал. Он ждал сигнала от Гали, что «птичка в клетке».
Разумеется, поведение Игоря и Валентины ничуть не шокировало Гали. «Хитрая уловка, — подумал Игорь, который был не так увлечен прелестями Валентины, чтобы потерять из виду Гали в неглиже, — провоцирует нашего хера на любовные игры. Она как бы убегает, он преследует. Апполон и Дафна, мать их. Но не слишком ли быстро она бежит: ему сорок лет, одышка, ишемия, а лестница-то крутая!» Он принялся тискать свою подружку со страстью и агрессией, за которыми прятались зависть и обида.
Наконец, долгожданный сигнал от Гали услышали и в «Волге» на Кутузовском, и в «Жигулях» на Поварской. Задачей оперативников в «Жигулях» было «вести» Йоргенсена и подстраховывать Гали. В черной «Волге» на Кутузовском проспекте находился оперативный штаб. Оттуда руководитель операции Соколов управлял всем происходящим и на Поварской, и в квартире на Красной Пресне, ставшей временной вотчиной Бронштейна, и во дворе дома напротив гостиницы «Украина», где в своей машине группа оперативно-технического управления ждала его сигнала.
Соколов в режиме реального времени узнавал, что происходит везде, где действуют его люди. «Устами и ушами» Соколова был капитан Роман Борисов, старший бригады наружного наблюдения. Он поддерживал радиосвязь с группой оперативно-технического управления и сотрудниками, ведущими наблюдение за Йоргенсеном на Поварской улице. «Отушники» дышали свежим воздухом. Кто-то из них распечатал и пустил по кругу пачку дефицитного, «буржуйского» «Camel’а».
Как только сигнал от Гали был принят Борисовым, Соколов дал команду 333. Это означало: «Ребята, вперед!».
Перед заходом старший придирчиво осмотрел и проверил всех участников операции. Кроме спецтехники, не должно быть ничего случайного и лишнего: удостоверений сотрудников КГБ, документов прикрытия, записных книжек, конвертов с адресами, ключей от квартир и машин. Плохо пришитые пуговицы он тут же безжалостно обрывал. Особенно тщательно он проверял ботинки.
Дом охранялся сотрудниками милиции: они не обратили на «гостей» ни малейшего внимания, как будто те были невидимками. Оперативники благополучно поднялись на четвертый этаж и вышли на площадку. В подъезде было тихо. Нигде не хлопали двери, на просторных лестницах не раздавалось шагов, и лифт, выпустивший опергруппу, остался невостребованным. Путь в квартиру преграждала тяжелая высокая дверь, обитая кожей. Поблескивал глазок, над которым красовался начищенный медный номер.
Оперативно — техническое управление КГБ (ОТУ) располагало поистине уникальными кадрами. Если взять для сравнения звания и ученые степени Академии наук СССР, в ОТУ работали доктора наук, члены-корреспонденты и академики; медвежатники из воровского мира им и в подметки не годились. Были, конечно, кандидаты наук, доценты и аспиранты, но они пока только набирались опыта и к серьезным операциям по иностранцам не допускались. Дело свое они делали спокойно, были скромны и своих заслуг не выпячивали. Минуты им хватило на то, чтобы открыть дверной замок. Впрочем, банальный дверной замок был отнюдь не главной задачей этих специалистов. Там, в глубине квартиры, их ждала главная цель — сейф Йоргенсена.
Нарушители международных конвенций вошли в квартиру дипломата в семнадцать тридцать пять. Солнце только начало свой путь за горизонт, и его косые лучи свободно проникали в жилище сквозь широкие окна, задрапированные белоснежным тюлем. Хозяин квартиры был истинным коллекционером: все стены огромной квартиры были увешаны старинными иконами. Лики святых изумленно взирали на таинственных пришельцев, явившихся в отсутствие хозяев и не обращающих на них, главную ценность и гордость этого дома, ни малейшего внимания. Оперативникам не было дела до икон: они быстро, аккуратно и бесшумно двигались к своей цели.
Переступив порог квартиры, они перешли на режим максимального соблюдения тишины: хозяин, уходя, мог оставить включенный на запись спрятанный магнитофон. Опергруппа миновала прихожую, где им под ноги испуганно метнулся черный кот, перебежал им дорогу и побежал вперед по коридору. Люди последовали за ним. В конце широкого и длинного коридора находилась дверь в кабинет хозяина. В кабинете — сейф. В сейфе — «игла Кощея Бессмертного».
Дверь в кабинет была распахнута. Светло-коричневый, с длинным ворсом персидский ковер гасил все звуки, и движения оперативников были столь же бесшумны, как шаги черного кота. Вот, наконец, и долгожданная цель. Корпус сейфа был покрыт черной матовой краской, а ручки и замки холодно мерцали, как будто посылали немой вызов оперативникам.
К сейфу подошел невысокий человек, которому по виду уже перевалило за шестьдесят. Это был Иван Степанович Кругляков, «мастер — золотые руки», одна из живых легенд управления. За два дня до операции он в рот не брал ни грамма спиртного, чтобы быть в форме. Но за десять минут до начала работы с сейфовыми замками делал два-три глотка спирта из плоской фляжки «для просветления мозгов и повышения чувствительности пальцев». Эта «практика» была апробирована годами работы и подтверждена успешными результатами. Но имелся и запасной вариант: если Круглякову не удастся вскрыть сейф, Гали добудет ключи у Йоргенсена и передаст их дежурящим у мастерской ребятам из наружного наблюдения.
Казалось, Иван Степанович никуда не торопился. Достав из сумки большую белую фланелевую салфетку, он положил ее на пол около сейфа и аккуратно разложил необходимый инструмент. Надел очки с толстыми стеклами в роговой оправе, перехваченными для надежности обыкновенной бельевой резинкой. Спокойные серые глаза под густыми седыми бровями внимательно рассматривали произведения немецких мастеров. Наконец, он подошел к сейфу и осторожно, скорее нежно, прикоснулся руками к прохладной стали. О чем он думал в это время, какие чувства его обуревали, никто не знал. Остальные были заняты каждый своим делом — один фотографировал бумаги и письма, небрежно оставленные хозяином в ящиках стола, второй, Константин, молодой и впервые участвовавший в операции, искал записные, телефонные книжки и визитницы. Все могло пригодиться контрразведчикам. Казалось, прежде чем взять инструмент в руки, Степаныч подушечками пальцев через толстую стальную плиту изучал устройство замка и его секреты. Так прошло минут десять. Кот, видимо, преодолев страх, появился в проеме двери, немного помедлил и, освоившись, уселся у ног Степаныча. На него никто не обращал внимания. Наконец, «профессор», перекрестившись три раза на образа, взял в руки отмычки и начал колдовать над замками. Все замерли в ожидании. Несколько минут показались вечностью.
Неожиданно раздался щелчок, и тяжелая дверца медленно открылась. Мастер выпрямился, отошел в сторону. Все вздохнули с облегчением. Этот еле уловимый звук был услышан Кругляковым, для которого он был дороже самых громких аплодисментов и криков «Браво!».
Тяжелая дверь сейфа, хитроумный замок с цифровым кодом больше не преграждали путь в его стальное чрево. Там, внутри, были аккуратно разложены бумаги. Работали молча, каждый хорошо знал, что он должен делать. Один из чекистов сфотографировал материалы по системе «Посейдон». Было очень тихо, лишь шелестели страницы под мягкие щелчки фотоаппарата, да было слышно, как гудит и бьется в стекло шмель. Черный кот, спрятавшись под дубовый стол, не спускал с гостей внимательных, немигающих желтых глаз, как будто старался их всех запомнить.
Через два часа после захода в квартиру материалы по системе «Посейдон» были сфотографированы и аккуратно уложены в той же последовательности в атташе-кейс. Кругляков закрыл сейф за несколько минут и аккуратно, по привычке, стер с замка и ручки следы своих пальцев.
Казалось, дело было сделано — можно испаряться. В этот момент неожиданно скрипнула дверь платяного шкафа в спальне, и послышался стук чего-то падающего на пол. Все замерли, боясь пошевелиться. Головы присутствующих, как по команде, повернулись на звук. Константин стоял около шкафа ни жив, ни мертв. Лицо его побледнело, он хватал воздух открытым ртом. «Твою мать!» — ругнулся про себя Куприянов, старший группы. Он мгновенно все понял. Проклятый норвежец оставил на всякий случай ловушку для незваных гостей. Делалась она очень просто, как и все гениальное. В платяном шкафу из детских пластмассовых цветных кубиков, шариков и треугольников строится пирамидка. Любое открытие двери ведет к разрушению пирамиды. Хозяин квартиры, построив ее перед уходом, записывает на бумаге или запоминает последовательность расположения фигур. Вот и все. Если пирамида упала, значит, кто-то открывал дверь. И даже, если домушник попытается ее восстановить, он никогда не угадает правильную последовательность.
«Да, — подумал старший группы, — хорошее начало для начинающего «медвежатника». Сначала надо привести его в чувство, а потом заняться пирамидой. Если Костя сейчас не преодолеет страх, придется его списывать. А сколько уже на его подготовку затрачено сил и средств». Куприянов молча, условным сигналом дал команду: «всем осмотреться, забрать инструменты и на выход». Подошел к Косте, похлопал по плечу и подбадривающе улыбнулся. Аккуратно за плечи развернул в сторону двери и легонько дал коленом под зад. Сработало лучше нашатырного спирта.
Квартиру покидали по одному — два человека. Последним уходил Степаныч, который должен был закрыть входную дверь. Его страховал старший группы.
Цепким, оценивающим взглядом Куприянов окинул кабинет, коридор, прихожую. Ничто не могло укрыться от его внимания: в кабинете он поставил на место тяжелый стул. Тот мешал фотографу и был отодвинут в сторону сантиметров на десять. Теперь все в порядке. Дубовые стулья и плюшевые портьеры, пепельно-белые салфетки, мягкие ковры, выключатели, пепельницы, портреты и зеркала — все встретит хозяина точно в таком же состоянии, в каком было несколько часов назад, до его ухода. Дом Торвальда Иоргенсена, его крепость, его убежище ничем не сможет выдать исчезнувших «призраков».
Только черный Матти попытается поднять тревогу и рассказать хозяину о таинственных пришельцах. Он будет громко мяукать, глядя Иоргенсену в глаза, метаться по комнатам и виться у его ног, даже попытается запрыгнуть на сейф, но сорвется и шлепнется на пол. Не дотронувшись до любимой говяжьей печенки, он будет продолжать мяукать, но ему так и не удастся сообщить хозяину о незваных гостях.
Пробило одиннадцать. Все оперативные группы, принимавшие участие в операции «Уши «Посейдона», получили сигнал «отбой». Это значит, что они могли, распахнув окно в теплую, как парное молоко, летнюю ночь, позволить себе расслабиться, перекурить, разговорами и шутками помочь друг другу избавиться от напряжения. Поздравить друг друга, пожать руки и похлопать друг друга по плечу. Но их работа еще не была закончена. Предстояло проявить фотопленки, проверить их качество и подготовить докладную записку об успешно проведенном мероприятии. Всю ночь, до первых рассветных лучей, в нескольких окнах здания на Лубянке горел свет. Но главное и самое трудное было позади.
На Краснопресненской Самуил Бронштейн боролся со сном. Тоску наводил на него не столько поздний час, сколько скулеж подвыпившего Скоглунда. Гость засиделся. Веки его набрякли, волосы прилипли к потному, покрасневшему лбу. С тех пор, как ушел Лукьянченко, Скоглунд уже несколько раз пожаловался на участь непризнанного гения и пророка, исчерпав при этом все гневные тирады в адрес НАТО, коварных англичан и недоверчивых русских. Сорок минут назад Скоглунд открыл для себя новую тему и сейчас активно ее развивал: рисовал перед Самуилом радужную картину богатой и вольной жизни в Израиле и научные перспективы исследования Мертвого моря… Бутылка опустела, но норвежец все не уходил.
Сбивчивую речь Кнута прервал телефонный звонок. Скоглунд аж подпрыгнул в кресле и замер в настороженной позе.
— Алло? — Бронштейн поднял трубку. — Нет, вы ошиблись.
Хмельной норвежец вопросительно смотрел на Самуила покрасневшими глазами.
— Ошиблись номером. Дежурную аптеку спрашивали, — ответил Бронштейн на немой вопрос Скоглунда.
Но это был отнюдь не ошибочный звонок. «Дежурная аптека» — это кодовое сообщение, посланное Бронштейну с Лубянки: сигнал означал, что Кнута можно отпустить на все четыре стороны и со спокойной душой лечь спать. Усталый Бронштейн недолго ломал голову над поисками вежливого предлога для выпроваживания иностранного коллеги. Заметив, что тот уже начал посапывать в кресле, Бронштейн махнул рукой на «этикет» и набрал номер заказа такси. «Если сейчас он и обидится, то утром вряд ли об этом вспомнит… Как же он мне надоел, как же надоел!» — ворчал про себя Самуил Моисеевич. Судьба была к нему милостива: такси подъехало через пятнадцать минут.
За час до полуночи серые «Жигули», несколько часов кряду стоявшие на Поварской, двинулись с места. Шум мотора и свет фар на минуту прорезали ночь, и темнота снова сомкнулась. Несколько минут спустя из какой-то подворотни на улицу вывалилась пьяная троица. Нестройным акапелло они выводили «Подмосковные вечера»: не в унисон, зато душевно. Где-то со стуком распахнулось окно, послышался гневный монолог старушки с пронзительным голосом. Нарушители спокойствия продолжали выводить: «Если б знали вы-ы-ы, как мне дороги-и-и…» — звуки этого концерта художественной самодеятельности донеслись до мастерской Хмельницкого.
В эту минуту Гали и Торвальд сплелись в позе «шестьдесят девять». Йоргенсен стонал от наслаждения, почти конвульсивно дрожа в предвкушении разрядки. Гали, склонившаяся над его «нефритовым жезлом», посасывала головку медленно, нежно и с удовольствием: так дети облизывают леденец на палочке. «Подмосковные ве-че-ра…» — донеслось с улицы. Услышав песню в свободном прочтении праздношатающихся гуляк, Гали прервала свое занятие. Всего на долю секунды, которой хватило на улыбку, которая промелькнула быстро, как тень, на ее лице. «Подмосковные вечера» — сигнал отбоя, посланный ей с Лубянки. Это значит, что операция завершена благополучно. Что ей, Гали, можно расслабиться, лечь на бочок и свернуться калачиком. Что Йоргенсена хоть сию минуту можно отпустить домой. Чего она, Гали, разумеется, не сделала. Услышав сигнал, Гали вернулась к своему любимому занятию. Прежде чем взойдет солнце, она подарит Торвальду Йоргенсену, атташе посольства Норвегии, еще не один оргазм. Но уже не для пользы дела, а исключительно для собственного удовольствия.
Гали покинула мастерскую Игоря Хмельницкого на рассвете. Торвальд Йоргенсен, наконец-то, уставший от любви, оглушительно храпел, раскинувшись на широком ложе. На его лице, обычно таком сосредоточенном, задумчивом и немножко усталом днем, сейчас застыло блаженное выражение ребенка, который провел целый день в Диснейленде. Гали не могла заснуть, да и не собиралась. Аккуратно, стараясь не шуметь и не потревожить спящего викинга, Гали соскользнула с кровати. «А ведь это… — вдруг вспомнила Гали, — ведь это та самая кровать! Надо же, она еще пятнадцать лет назад дышала на ладан, и мне казалось, что она когда-нибудь под нами с Игорем развалится!»
Предавшись сладким воспоминаниям, Гали натянула чулки, застегнула топик, достала из сумки щетку и тщательно, не спеша и аккуратно, расчесала волосы. Шпильки остались внизу, но она решила, что распущенные по плечам волосы будут наилучшим вариантом для такого утра после «богемной вечеринки». Кружевные трусики были порваны Йоргенсеном, который готов был сокрушить в прах любую преграду между ним и ей. Усмехнувшись, Гали положила трусики в нагрудный карман его пиджака, где когда-то был щегольской светлый платок. «Если он женат, то такие сувениры, наверно, приходится хранить в сейфе… Вместе с секретными документами», — Гали чуть не рассмеялась вслух, представив себе эту картину. «О, черт! Костюм остался внизу… Ни трусиков, не юбки!» Одну из стен занимало старинное, покрывшееся от времени темными пятнышками зеркало в тяжелой раме. Не без удовольствия Гали оглядела себя с ног до головы: темно-каштановые волосы в живописном беспорядке рассыпаны по плечам. Лицо бледное, как луна, от бессонной ночи, но никаких кругов под глазами нет! А губы — ярко-красные, вспухшие от поцелуев. Длинные стройные ноги обтянуты черными чулками… Темный короткий топ едва прикрывает пупок. «Ничего страшного, — подумала Гали, — Игорь и Валя наверняка еще спят, как убитые. И меня никто не увидит. К сожалению!» — подумала Гали, взяла сумочку и спустилась вниз.
В углу на узком диванчике посапывала Валентина. Хмельницкий не спал. Он сидел на своем любимом месте, на последней ступеньке лестницы, в компании пустой бутылки из-под вина. В левой руке дымилась сигарета.
— Доброй ночи или утра! — приветствовала она его. — Сидишь на своем любимом месте.
— Привет от старых штиблет, — ответил он весело. — Выпить хочешь?
— Подожди, я должна надеть юбку.
— Зачем? — удивился он. — Так лучше.
— Как там у Стерна — «я протянул руку и схватил ее за…» Ты не спал?
— Да нет, — пожал плечами Игорь, — бессонница.
— Так постучался бы… Этот варяг вырубился сразу. Слышишь, как храпит?
— Он никогда не умел пить, — ответил Хмельницкий.
Она села рядом, на ступеньку деревянной лестницы, по которой Игорь когда-то нес ее на руках на их чудесное любовное ложе.
— Что-то хочешь сказать? — спросила она.
— Я не знаю, в какие игры ты сейчас играешь, — сказал он, наконец, отхлебнув вина и передавая бутылку Гали. — Галерейный бизнес, незаконный вывоз ценностей, что-то еще… Не знаю и знать не хочу. Хочу знать только одно: как ты ко мне относишься? Он показал пальцем наверх.
— Что, не дала тебе поспать? По-моему, тебе было с кем развлечься, — усмехнулась она.
— Да нет, — пожал он плечами, — причем тут это?
— Да притом, милый… Я не хотела ничего, — ответила она. — Ничего такого делать, чтобы ты страдал.
— Вот как? — Хмельницкий поднял брови.
— Ты еще не понял, «Шляхтич»?
— Что?
— Как я к тебе отношусь? А как ты сам чувствуешь? Ты же одарен талантом — за формой видеть суть вещей. Помнишь, Папа Римский, увидев свой портрет, где он сидит в кресле, судорожно сжимая руками подлокотники, сказал художнику, сверкнув на него глазами: «Слишком похож».
— Ну, нашла меня с кем сравнивать. Это было время великих мастеров.
— Не в этом дело. Судьба однажды свела нас, и я благодарна ей за это. Ты помог мне пережить кризис с Бутманом. Тогда ты поддержал меня. Пришла моя очередь — я хочу, чтобы тебе жилось чуточку легче. Я ни на что не претендую, тем более не посягаю на святое — твою свободу. У тебя семья, дочери, которых нужно вырастить и выдать замуж. По-моему, мы уже пережили с тобой период обоюдного сексуального насыщения, и сейчас мы можем, оставаясь друзьями, стать партнерами. Как ты на это смотришь?
— Я готов. И охотно включусь в совместный бизнес. Но… иногда мы же можем с тобой устраивать небольшой бэнг-бэнг? Гали обняла его за плечи и прижала к себе.
— А вот с этим придется покончить. Секс будет мешать нашим партнерским отношениям. Давай сразу договоримся об этом, — и они надолго замолчали.
Город за закрытыми окнами мастерской нехотя просыпался. Слышался шум ранних автомобилей, дворники сметали с тротуаров мусор, обмениваясь на ходу какими-то новостями.
— Хорошо, — наконец, подытожил Игорь. — Наверно, ты права. Ну, хоть давай устроим последнюю вечеринку.
— Это можно.
— Обещай, по крайней мере, что не умрешь раньше меня… Мне нужно, чтобы ты была где-то… В Лондоне, Риме, Дрездене, Париже… Все равно — где…
— Ну, ты загнул, — она присела за стол, покосившись в угол, где спала натурщица, — этого я обещать не могу. Но ты же знаешь: я не люблю трагических финалов.
— Мне пора уходить, где моя юбка?
— Я ее положил на стул. Она пахнет тобой.
— А для этого парня, — она ткнула пальцем наверх, — меня больше нет. И не было. Это мираж, как говорил старина Бутман…
Через два дня Гали сама позвонила художнику и предложила встретиться в городе.
— Ну, для начала мы с тобой посмотрим кино. Ты должен посмотреть фильм «Обреченный город». Он — как бы запрещенный! Это дипломная работа одного вгиковца. Я договорилась с ребятами насчет просмотра.
Фильм оказался жестоким и странным. Хмельницкому показалось, что все это он видел когда-то. Вот роскошно снятая вечерняя Москва, город дьявольский, и город небесный — все вместе.
В тумане мелькают прекрасные лица, какое столетие, сказать трудно, да и невозможно, создатели этой ленты постарались смешать несколько веков.
Симпатичный герой оказался сыном земной женщины и некого демона, короче говоря, этот парень постоянно ввязывался в самые странные истории, с трудом отбиваясь от разнообразных чудовищ, которые являлись то в человеческом облике, то прямо-таки в адском. Но закончилось все полным провалом жителей бездны, ибо светлый меч героя разрубил-таки узы древнего проклятия, отравившего жизнь двунадесяти поколений.
— Уф, слава богу, что все это закончилось, — сказал Хмельницкий, когда они вышли из полуподвала, в котором был оборудован небольшой кинозал. — Вот только на кой черт гибнет героиня, и он хоронит ее почему-то на пустыре, около какого-то черного камня? И почему тут же, буквально через час, послушница монастыря сама лезет к нему в постель? Уж не для того, чтобы омыть ему раны?
— Ну, и для этого тоже, — рассмеялась Гали, — зато это все как-то жизнеутверждающе. Это как бы про нас с тобой.
— Но героиня гибнет, — возразил Игорь.
— Зато другая лезет, — рассмеялась Гали. — Да брось, это же кино, специфический вид искусства. Потом, это, как я знаю, экранизация. Может быть, какой-то японской новеллы в московском пейзаже. Я от этого зрелища страшно проголодалась. Куда двинемся? Давай поедем в «Прагу», я там не была вечность, заодно и поговорим.
Они заказали чешского пива «Праздрой», королевских креветок и салат из морской капусты.
— Игорь, через несколько дней я уезжаю домой, в Париж. Остается мало времени, поэтому поговорим сейчас, если не возражаешь.
— Конечно, какие дела.
— Я все уже продумала: во-первых, я оставляю тебе сейчас пять тысяч рублей для начала на приобретение икон. Заведи книгу учета, где записывай все расходы, связанные с этим делом. Должно быть три позиции — стоимость иконы, транспортные расходы и непредвиденные траты. Устрой тайник, лучше дома. В мастерской у тебя бывает слишком много народа. В тайнике храни деньги и бухгалтерию. Деньги не трать попусту, приеду — проверю. Если ты не справишься с соблазном, мы немедленно расстанемся. Я говорю серьезно.
— Второе — начни подыскивать двух-трех помощников, лучше художников, которые со временем освободят тебя от поездок по городам и весям. Но это на перспективу. Их еще надо будет проверить на вшивость. Обо мне им ни слова, они должны знать только тебя. Ты понял?
Связь будет односторонняя — только от меня. Звонить буду два-три раза в месяц, будем обмениваться новостями. Самое главное — за качество икон, их ценность отвечаешь ты. Не кидайся на дешевку, лучше купить одну-две стоящие, чем десять просто досок. На Западе стали хорошо разбираться в русском искусстве. Туфту дорого продать не удастся. Да и рисковать ни к чему. Бизнес в Европе будем делать честно… вначале. Надо еще приобрести имя и известность, на это уйдет не менее трех лет.
Игорь сидел молчаливо и ушам своим не верил. Два дня назад эта мадам трясла своими сиськами и вертела задницей перед дипломатом, и, казалось, это все, на что она способна. А сейчас перед ним сидел прожженный бизнесмен, который с металлом в голосе инструктировал своего менеджера.
— Что-то не так? Ты меня слышишь? — встрепенулась Гали.
— Да, да, продолжай.
— Где ты витаешь? Повтори, о чем я сейчас говорила.
— Ты говорила что-то про известность.
— Нет, ты прослушал, пожалуйста, будь внимателен, повторяю еще раз, от жены трудно будет скрыть масштаб наших операций, поэтому лучше скажи ей, что скупаешь иконы для комиссионного магазина в Москве. Сейчас некоторые магазины потихоньку с черного хода торгуют досками. Тебе все ясно?
— Да, я понял.
— Не обижайся на изменение тональности, но по-другому нельзя, привыкай.
— Тебя проводить? — предложил Игорь после того, как они вышли из ресторана.
— Нет, спасибо. Я заеду к маме, — Гали вынула из сумочки объемистый пакет. — Держи, можешь не пересчитывать. Расписку не беру — верю. Прощай.
Время уже перевалило за полдень, когда Кнут Скоглунд очнулся в своем номере. Голова трещала немилосердно, в сухом, как африканская пустыня, рту стоял отвратительный привкус. Кнут медленно, с усилием приоткрыл глаза, которые сразу же резанул ворвавшийся в комнату, в щель между плохо задернутыми портьерами, луч яркого солнечного света, в котором кружились и сверкали пылинки. Едва взглянув на божий мир, Скоглунд сразу же крепко закрыл веки и натянул простыню на голову: несмотря на жару, его колотил озноб. Похмелье было, но еще сильнее его мучило ощущение неудачи. Он не помнил, как оказался в номере, но беседу с Лукьянченко память восстановила в мельчайших подробностях, вплоть до ухода специалиста. В ушах до сих пор звучала каждая фраза, которую «рубил» въедливый русский. Он вспомнил его вопросы, вспомнил, как легко Лукьянчено удалось сломать его «оборону» и прижать его к стенке. «Лукьянченко удалось навязать мне свою игру… Я ушел с одними обещаниями, а он вытянул из меня еще несколько важных характеристик «Посейдона». Еще две-три такие встречи, и торговать будет нечем», — подумал Скоглунд. Хотелось пить. Еще сильнее хотелось похмелиться. Избавление от мучений находилось совсем рядом — в номере был холодильник, где его ждали вполне сносные напитки. Но чтобы подлечиться чешским пивом или хотя бы утолить жажду апельсиновым соком, нужно было до него добраться. Но пока что даже мысль о малейшем движении отдавалась под черепной коробкой болью. «В конце концов, они же не видели документацию! Что они могут сделать, исходя из одних только разговоров? Пусть даже самых профессиональных?» — утешился Кнут. Однако на фоне похмельной депрессии все мнилось в черном цвете, и даже самые разумные доводы в пользу положительного исхода событий казались надуманными. «Пора признаться самому себе, что игра проиграна», — констатировал Кнут.
Раздался тихий, осторожный стук в дверь. Не дожидаясь ответа, незапертая дверь в номер отворилась, и на пороге появился Рун в своем любимом сиреневом кимоно. Рыжие кудри растрепались по плечам, полы развивались, а на довольной, разрумянившейся физиономии застыла томно-мечтательная мина.
— И ты в таком виде расхаживаешь по коридору? — у Кнута не хватило сил даже на крепкую ругань.
— А ты, оказывается, ханжа, приятель, — лукаво улыбнулся Рун, проигнорировав недовольство приятеля. — Сам где-то бражничал почти всю ночь, таксист и бой доставили твой труп в номер, а после этого ты пытаешься сделать мне выволочку за то, что я вышел в коридор без штанов?
— Черт тебя подери, — беззлобно ругнулся Скоглунд. — Принеси мне пива из холодильника, и я тебе все прощу…
— Мне с детства нравился Добрый Самаритянин, — усмехнулся Рун, поспешив к холодильнику и довольно быстро вернувшись с пивом для друга и соком для себя, — твои мучения разрывают мне сердце, бедный Кнут. Надеюсь, они были не напрасны?
— Я не знаю, Рун, — Кнут ответил не сразу. Лишь наполовину опорожнив бутылку, он оказался способен вести связный диалог. — Не знаю. У меня дурное предчувствие. Этот русский долго мучил меня вопросами… Говорил, что «кота в мешке» никто не покупает, и сначала надо ознакомиться с основными характеристиками… Он прямо спросил меня: «Есть ли у вас полное описание системы и результаты боевых испытаний? Если вы рассчитываете, что мы купим у вас за полмиллиона долларов только ваши слова, то мы не такие наивные».
— Что ты ему сказал? Что документация на «Посейдон» находится в Москве?
— Я уклонился от ответа, но пообещал, если сделка состоится, предоставить все сполна.
— Я надеюсь, ты не собираешься показывать им документы? — встревожено спросил Рун. — Как только мы вынесем кейс за порог дома Торвальда, с ними можно будет попрощаться…
— Да нет, конечно! — усмехнулся Кнут. — Я показал им только «уши и хвост» кота, этого достаточно.
— Но чем все это кончилось? — не унимался Рун.
— Ничем, — отмахнулся Кнут. — Сказал, что доложит информацию руководству, потом позвонит мне и сообщит окончательное решение.
— Мало ли, что они хотят! — зло бросил Рун, подходя к холодильнику за очередной бутылкой пива. — Он хочет увидеть документы, а мы — деньги. Они будут портить тебе нервы в надежде, что у нас кончится терпение, Кнут. Мы ни за что не отдадим «Посейдон», пока они не покажут нам доллары. Не забывай, что ты на него потратил пять лучших своих лет.
— Они на своей территории. Они здесь живут. Они могут ждать годами, а у нас через неделю кончаются отпуска и визы. Что мы тогда будем делать?
— Соберем чемоданы и купим обратный билет, — усмехнулся Киркебен. — Кому из нас нужнее «Посейдон»? Нам с тобой лично не угрожают вражеские подводные лодки. Так что мы можем спокойно уехать с «Посейдоном» обратно. А вот их-то сроки как раз поджимают: с каждым днем приближается час запуска «Краба»… Сам посуди, что мы теряем? Разве можно потерять деньги, которых у нас не было?
— Ты, вроде бы, прав, — вздохнул Скоглунд, — но у меня плохое предчувствие… Как будто они прячут джокера в рукаве…
— Они блефуют, — снова усмехнулся Рун, но в его голосе не было прежней уверенности.
Да и оптимизм Руна начал таять, когда Скоглунд рассказал ему о второй, последней встрече с Лукьянченко. Русский придерживался твердой позиции: он должен увидеть «кота целиком», то есть ни много, ни мало просмотреть документацию по системе «Посейдон». «Позвоните мне, если вы согласны, — любезно предложил Лукьянченко перед уходом, — и мы продолжим наши переговоры». Кнут почувствовал, что в этом случае его «кинут» и решил не рисковать. Он уже не сомневался, что у противника на руках джокер… Или, как минимум, четыре туза… Скоглунд был так деморализован, что даже позволил Руну попарить его в тех самых знаменитых Сандуновских банях. Впрочем, Руну долго пришлось убеждать товарища в том, что это отнюдь не тайный гей-клуб, и на одного педераста там приходится два десятка абсолютно нормальных мужиков, приверженных русским национальным традициям и здоровому образу жизни. Дальнейшие планы друзья обсуждали в номере гостиницы. Распаренному, исхлестанному березовым веником, надраенному волосяным мочалом, влившему в себя пару литров пива и вконец разомлевшему Скоглунду стало как-то легче на душе.
— Ты знаешь, Рун… Я хочу домой, — вздохнув, произнес Скоглунд. — Больше нам здесь делать нечего…
— Разве что получить 500,000 долларов… — вздохнул Рун. — Может быть, подождать еще недельку? Ну, не удалось заработать, так давай хоть отдохнем как следует.
— Я уже сыт по горло местной кухней, — проворчал Скоглунд. — Рун, я соскучился по Гедде! Пора паковать чемоданы.
— Ты уверен? — Киркебен задумчиво облизнул пересохшие губы и сделал еще один глоток охлажденного пива. — Кнут, они не могут так просто отказаться от такого… От такой удачи: готовый проект за какие-то пятьсот тысяч. Почему они так себя повели, а? Может быть, у них уже готов собственный проект? Тогда зачем они вызвали тебя? Просто хотят сравнить свой с «Посейдоном»? А что, тогда все становится на свои места: посмотреть документы интересно, а вот такие деньги платить за одну лишь возможность «сравнительного анализа» — действительно, глупо. Кнут, ты прав, можно заказать билеты на самолет на послезавтра.
— Гедда будет смеяться, когда узнает, что я снова «сел в лужу»! — Кнут смахнул пьяную слезу и грустно улыбнулся. — Она бросит меня, как пить дать.
— Откуда мне знать? — усмехнулся Рун. — У меня не было любимых женщин. Я считаю, что это слишком дорого, даже за парня…
— Жаль, что здесь нет Гедды. Сегодня вечером позвоню ей. Как она там? Наверно, волнуется, а что я ей скажу? Она ведь спросит, как идут дела. Рун, она меня бросит, да?
— Не бросит, — Рун сочувственно посмотрел на товарища.
— Откуда ты знаешь? — подозрительно переспросил его Скоглунд. — Откуда ты так хорошо знаешь мою жену?
— Ты у меня спрашиваешь, — протянул Киркебен, — откуда я так хорошо знаю твою жену? А ты не помнишь, как я ездил с ней по магазинам и кафешкам? Когда был в тебя влюблен? Мне нравилась ее компания: ведь мы могли говорить о тебе часами. Для нас обоих эта тема была волнующей…
Кнут поперхнулся своим пивом.
— Рун! Ты придурок! Зачем ты говоришь мне такие вещи? Зря я не запорол тебя этим, как его… «веником»!
— О, это была бы прекрасная смерть! — еще никогда раньше Рун не позволял себе так дразнить друга, заигрывая с ним даже в шутку. — Расслабься, Кнут. Как мужчина ты не в моем вкусе. Но почему ты так зациклился на одной лишь мысли: «Гедда тебя бросит». Да у нее никогда и любовников-то не было — с чего ей вдруг теперь тебя бросать?
— Я не могу обеспечить ей достойный ее образ жизни… Я не оправдал ее надежд… Я… Я — неудачник!
— Ей на это наплевать. А ее надежды и желания меняются каждые два — три года. Кроме одного желания: быть с тобой. Сначала она хотела стать общественной деятельницей, потом топ-моделью, потом богачкой, потом… Черт ее знает, что она захочет завтра, но в выборе между тобой и очередной целью она сделает выбор в твою пользу. Потому что на самом деле хочет только одного: состариться вместе с тобой в маленьком домике на побережье.
— Ты так уверен? — удивился Скоглунд. Раньше они редко обсуждали личную жизнь. Скоглунд уклонялся от таких разговоров: ему казалось, если он поделится с Руном своими мыслями о женщинах, то взамен ему придется выслушивать рассказы Руна о его мальчиках… — Ладно, даже если это и так, но… Я все равно не могу избавиться от этой навязчивой идеи: слишком неожиданно Гедда вошла в мою жизнь. Просто ни с того, ни с сего постучала в дверь и осталась на ночь. С тех пор мне все время кажется, что она точно так же, не объясняя причин, поднимется и уйдет. Я с ума скоро сойду, Рун. Что мне делать?
— Сделай ей ребенка! — воскликнул Рун. — Ты же еще совсем не старый. Ты родил «Посейдона», теперь роди сына. Кому ты оставишь свое наследство и, если повезет, полмиллиона баксов в швейцарском банке?
— А ты… — Кнут, вдруг как будто что-то вспомнив, схватил Руна за плечо, приставил палец к губам и показал на потолок. — Давай переоденемся и пойдем пообедаем. Там и поговорим.
За обедом в ресторане гостиницы, после того как официант ушел выполнять заказ, разговор продолжился.
— Ты знаешь, — почти шепотом сказал Рун, — вчера в моем номере кто-то копался в вещах.
— Ты уверен? Как ты об этом узнал?
— Вещи уложены не так, как я их оставлял. И пропал мой любимый флакон дезодоранта. Они что-то искали в моих бумагах и в дорожной сумке.
— У тебя мания преследования, кому ты здесь нужен. Уж, если бы они стали копаться, то скорее в моих вещах.
— Здесь ты не прав. Они как раз искали то, что не могут найти у тебя, Кнут. Я в этом уверен. Более того, скорее всего, сначала они копались у тебя, но ты этого не заметил.
Поднявшись на лифте на свой этаж, они направились к дежурной, сидевшей за столом в начале коридора. Увидев иностранцев, она изобразила на лице улыбку.
— Скажите, кто вчера вечером заходил в номер к моему другу, — спросил Кнут по-английски.
— Простите, а как его фамилия и какой у него номер, я же не могу всех гостей упомнить, — ответила она на ломаном английском.
— Рун Киркебен, номер 5112.
Дежурная взяла с полки и открыла журнал заявок.
— Да, в номере 5112 вчера дежурный электрик менял перегоревшие лампочки в прихожей и туалете.
— Но мы не вызывали мастера, и лампочки были исправны! — возбужденно сказал Рун.
— Значит, он проводил профилактические работы, — как по написанному, не растерявшись, отрезала дама.
Иностранцам ничего не оставалось, как поплестись к себе в номера. Шестое чувство подсказывало Скоглунду, что это еще не конец…
Куранты на Спасской башне пробили шесть раз, когда в номере Кнута раздался телефонный звонок.
— Господин Скоглунд, это Никитенко. Я хотел бы с вами встретиться прямо сейчас, если у вас есть время. Извините, что заранее не мог вас предупредить.
— Отлично! Я буду готов через десять минут.
— Я вас жду около церкви, которая стоит у входа в восточное крыло гостиницы. На улице прекрасная погода, предлагаю совершить небольшую прогулку.
— Хорошо, хорошо, — обрадовано зачастил Кнут.
Кнут издали увидел крупную фигуру русского, идущего ему навстречу. Бесшумно закрутились бобины миниатюрного диктофона «Olympus», надежно упрятанного во внутреннем кармане пиджака сотрудника КГБ.
Норвежец поравнялся с представителем Лубянки. Если бы он встретил его где-нибудь на улицах Осло или Хельсинки, то, скорее всего, принял его за француза, но никак не русского. Безупречное лондонское произношение, английский язык, сдобренный в меру идиомами. Дорогой костюм, явно пошитый на заказ, шелковый галстук от «Pierre Cardin», золотая заколка, часы «Quartz 790». Модные очки в золотой оправе. Легкий запах дорогого французского одеколона «Chanel for men» закреплял сложившееся впечатление.
Скоглунд весь дрожал внутри, как застоявшаяся лошадь на старте. Наступал момент истины. Какой на этот раз сюрприз приготовили эти «могильщики капитализма»? Если они вызвали его на встречу, значит не все еще потеряно?
Поздоровавшись, русский сразу перешел к делу.
— Господин Скоглунд, — уверенным голосом начал он. — Ваше предложение сегодня утром было рассмотрено на самом высоком уровне. Оценка наших экспертов системы «Посейдон» даже по тем скромным материалам, которые вы нам предоставили, достаточно высокая. Хотя мы, к сожалению, не получили от вас более детальной информации.
Кнут весь превратился в слух, стараясь не пропустить ни одного слова. Его нервы были напряжены до предела. Он не спускал глаз с лица этого хитрого лиса, стараясь уловить малейшие невербальные сигналы послания, с которым тот пришел на встречу.
— И даже запрашиваемая сумма, — помедлил немного Никитенко, — вполне разумна.
«Святая Дева Мария! Неужели ты услышала мои молитвы?» — чуть не воскликнул Скоглунд.
— Более того, мы готовы даже удвоить ее…
— Простите, я вас не понял. Повторите еще раз, что вы сейчас сказали? — еще минута — и с Кнутом случилась бы истерика. Подумать только — 1,000,000 $!
— Мы можем за ваши труды заплатить двойную цену, если… если… вы согласитесь помочь нам добыть «Краба». Представьте себя на нашем месте, Кнут: зачем нам покупать систему, которая не имеет никакой перспективы? Если вы, к примеру, хотите купить спортивный автомобиль, и вам в магазине предлагают две почти одинаковые модели — правда, говорят продавцы, одна еще не совсем доведена до кондиции. Какую вы купите? То-то…
— Но я не имею к «Крабу» никакого отношения. Я знаю о нем не так уж и много — то, что мне рассказывали англичане и то, что я видел во время испытаний.
— Но и не мало, — многозначительно продолжил покупатель. — Подумайте, может у вас появятся какие-то идеи? Англичане, поди, были очень рады утереть вам нос?
Никитенко надавил на самое больное место — под коронкой заныл зуб, как бы в подтверждение сказанного.
— Мы не будем вас спрашивать, как вы это сделаете. Вы же не спрашиваете у нас, где мы достанем для вас миллион долларов США?
Они сделали почти круг вокруг гостиницы и остановились около западного вестибюля.
— Вот вам телефон крупного книжного магазина в Москве, — русский протянул листок из блокнота. — Если надумаете закончить начатое вами, — на этом слове он сделал ударение, — дело, позвоните по этому телефону и спросите, есть ли у них книга по исследованиям океанических течений, автор Бронштейн. Вам ответят, что да, есть, и спросят, в какую страну и на какой почтовый адрес отправить. Назовите страну, город и адрес, лучше гостиницы, где вы будете ждать нашего представителя.
Никитенко вынул из внутреннего кармана пиджака дорогой кожаный портмоне. Из внушительной пачки стодолларовых купюр длинными пальцами пианиста вытянул одну и медленно разорвал на две одинаковые половинки.
— Одна половинка купюры будет служить паролем. Ее вам предъявит наш связной, вторую держите у себя и спрячьте так, чтобы ее никто не видел, даже ваша жена. Хотя… Если позволите… Она в курсе ваших… устремлений? Если да, и вы ей доверяете, посоветуйтесь с ней. Женщины, лучше нас, мужчин, разбираются в трех вещах — они гораздо раньше нас чувствуют опасность, которая угрожает их любимым; лучше нас знают цену деньгам и непревзойденные виртуозы в устранении соперниц в сексе. Послушайте ее и поступите так, как она вам посоветует.
— Вы что ее… знаете?
He отвечая на вопрос, «купец» продолжил голосом, исключающим всякие возражения.
— Если Гедда скажет вам бросить это дело — бросайте. Я поясню свою мысль — как женщина она уже чувствует угрозу, которая может повиснуть над вашей головой. Значит вы по своим личным качествам, с ее точки зрения, не способны ходить по канату без страховки. Ведь она лучше меня знает вас. А мы же не хотим вам неприятностей. В сущности, вы же хотите нам помочь, предлагая «Посейдон». Мы ценим такие действия, тем более, связанные с риском для жизни. Да, вот еще что. Это, конечно, ваше дело, но позвольте дать добрый совет: никогда больше не привлекайте Руна к серьезным мужским играм. Он для этих затей не подходит — очень болтлив и женственен. Вы очень рискуете. Нашим людям пришлось в экстренном порядке затыкать рты двум его сандуновским… знакомым. Иначе через неделю уже пол-Москвы знало бы о том, что вы привезли секретные материалы на продажу. А здесь уже рукой подать до посольств — норвежского и английского. Видите, мы еще с вами ни о чем не договорились, а одна из сильнейших спецслужб мира — КГБ — уже делает вам услугу, спасает от тюрьмы.
— А этих двух, вы что их… убили?
— Нет, ну что вы. Насмотрелись американских фильмов об ужасных и кровожадных чекистах? У нас есть более действенные методы, чем смерть. Но вернемся к нашим баранам. Простите меня за откровенность, но, перефразируя русскую пословицу, «свет на вас клином не сошелся». «Краба» мы обязательно получим, только деньги достанутся за него другим, а не вам. Подумайте и не спешите с ответом, но и не медлите. Ровно через два месяца телефон, который я вам дал, перестанет отвечать. Прощайте.
Не дожидаясь ответа, Никитенко уверенным шагом направился к поджидавшей его машине. Он вернулся в управление, сдал доллары начальнику финотдела, написал рапорт об использовании стодолларовой банкноты в качестве пароля и с просьбой их списать. Семен Поликарпович, начальник финотдела, долго бурчал по поводу того, что можно было использовать и десятидолларовую банкноту: «На всех на вас валюты не хватит скоро», но рапорт подписал.
В то время по отделам центрального аппарата Лубянки и Московского управления ходила байка о том, как поиздевался над нашим разведчиком некий англичанин. Дело было в Лондоне, «наш» пригласил сына Альбиона на встречу в ресторан. Заказал ужин, напитки. Ужин обошелся в кругленькую сумму, по московским понятиям. Подошел официант и положил перед русским счет. Сотрудник советского посольства, пересчитывая сдачу, уронил монету под стол. И на глазах у изумленной публики полез под стол ее доставать, так как деньги были казенные, и сдачу он должен был вернуть в посольство. Англичанин, видимо, уже разобравшись, с кем имеет дело, достал пятифунтовую купюру, поджег ее зажигалкой и опустил под стол — чтобы русскому было видно, куда закатилась монетка.
За два дня до окончания оговоренного срока из «книжного магазина», единственного в Москве, который работал круглосуточно, синхронно с Лубянкой, пришло сообщение: «Поступил заказ на книгу Бронштейна. Заказ принят».
Гали пора было возвращаться домой. За два дня до отлета Анатолий встретился с «Гвоздикой» на явочной квартире. Трехкомнатная квартира располагалась в старинном кирпичном доме дореволюционной постройки в Камергерском переулке. Очень удобно — пятнадцать минут пешей прогулки от площади Дзержинского, и ты уже на месте. Хозяйка квартиры, почтенная Антонина Феоктистовна, вдова крупного военачальника, не возражала, когда ее попросили предоставить одну из комнат для деловых встреч с тайными помощниками КГБ. Жила она одиноко, дети давно выросли и разъехались по стране. Звонили, правда, часто, справлялись о здоровье, но на душе все равно было пусто. Анатолий Иванович, которого она просто звала Толиком, как своего внука, всегда приносил ей к чаю любимые конфеты «раковые шейки». А если было нужно, по дороге заходил в аптеку за лекарствами. Да и денежки, которые она ежемесячно получала от него, были хорошей прибавкой к пенсии. Антонина Феоктистовна почувствовала, что кому-то еще нужна, и от этого улучшалось настроение, и всякие болячки как будто отступали. Вместе с мужем, до его перевода в Москву в военную академию, они жили на Дальнем востоке. И в библиотеке было много книг по философии и культуре Китая, Японии, Индии. Анатолий Иванович интересовался Востоком, часто брал книги и зачитывался ими.
Гали пришла, как всегда, вовремя. Это была их первая встреча после проведения операции. Гали села, откинувшись на спинку кресла. Букет летних цветов, который на этот раз стоял рядом с ней на журнальном столике, удивительно гармонировал с расцветкой платья Гали.
— Эти цветы — для тебя. Гали наклонилась над букетом:
— Так пахнет, спасибо. Я могу их потом взять с собой?
— Конечно.
— Как мило. А Вы что, Анатолий Иванович, — хитро прищурившись, спросила Гали, — сегодня утром тайно подсматривали в бинокль за мной, когда я одевалась? Посмотрите, живые цветы как будто взяты с моего платья.
— Да я бы с удовольствием, но времени нет совсем, понимаешь, — они весело и от души расхохотались.
Анатолий Иванович вышел на кухню, приготовил кофе и вернулся с подносом в гостиную. В отсутствие куратора Гали сбросила туфельки и дала ногам отдых.
— Ну что, Анатолий Иванович, удалось Вам выловить «Посейдона»?
— Ну, ты же знаешь, что это государственная тайна, и я вынужден буду, если расскажу тебе все, взять у тебя подписку о сохранении секретов.
— А Вы что, мне не доверяете?
— Нет, почему же? Просто каждый должен знать только то, что ему положено. Все прошло хорошо, даже на «хорошо с плюсом».
Он следовал непреложному правилу работы оперативника с агентом — никогда его не захваливать, даже за отлично проведенную операцию.
— Руководство управления просило передать тебе благодарность за участие в сложной чекистской комбинации.
— Спасибо. Служу Советскому Союзу! — Гали вскочила с кресла, встала по стойке смирно и шутливо отдала честь.
— К пустой голове руку не прикладывают, — с усмешкой сказал Анатолий, вспомнив армейскую присказку. — Может быть, у тебя есть какие-нибудь просьбы, не стесняйся.
— Да нет, спасибо. Да и что вы, в сущности, можете — совершать государственные перевороты во вражеских странах, ссорить между собой глав союзных государств, строить социализм в Африке — и все. А вот сделать молодую красивую женщину счастливой… это сложно… это не для вас, — в голосе Гали послышались горькие нотки.
— Чего ты хочешь?
— Вы не обижайтесь, Анатолий Иванович, но по большому счету, какая у меня была роль в этом деле? Пробарахтаться в постели с дипломатом три часа — вот и все?
— А разве этого мало?
— Мало. Это может сделать любая смазливая девчонка, любая «ласточка», которых у вас не перечесть.
— Не скажи. Здесь нужен был стопроцентный результат. Именно поэтому выбор пал на тебя. И только потому, что у тебя за столько лет не было ни одного прокола. Соображай.
— И все-таки, я думаю, мне уже можно поручать более серьезные задания. Ведь, кроме п-ы, у меня есть еще и голова. Вы сами не раз говорили, что она неплохо «варит».
— Да, это так, — Анатолий внимательно посмотрел на Гали. «Что ж, она абсолютно права. И как агентесса быстро набралась опыта». — Да, это так, — продолжал он, — я с тобой согласен, но до Маты Хари тебе еще ой как далеко. Но, как говорил генералиссимус Суворов: «Каждый солдат носит в своем вещмешке жезл Маршала». Согласен, тебе уже по плечу и более сложные задачи, и хорошо, что ты заговорила об этом сама. От руководства я тебя поблагодарил, а от себя — большое тебе спасибо, — он подошел, наклонился и поцеловал Гали в щеку. — Может, выпьем за победу по бокалу шампанского?
— С удовольствием!
Анатолий открыл бутылку шампанского, поставил на стол коробку шоколадных конфет и тарелку с уже приготовленными бутербродами с икрой. Сделав пару глотков, Гали медленно протянула:
— Конечно, после «Bollinger\'a» вкус «Советского», как говорил Райкин, «спесифический».
— Ну, где я тебе достану французское?
— Да нет, я просто так, к слову. А вы знаете, норвежец на самом деле «поплыл», после того как я присоединилась к нему по дыханию. Неужели это работает?
— Да, это придумал американский психотерапевт Милтон Эриксон. Выдающаяся личность. Но ты и без этой техники любого мужика загонишь в транс. Наделил же Господь бестию такой силой!
— Не упоминайте Создателя всуе. Вы что, верите в Бога? И, загримировавшись под нищего, ходите в церковь? Вам же это запрещено, — подначивала Гали.
— Гримироваться долго, а от тепла свечей грим течет. Я сделал лаз в церковь из жилого дома напротив. А если серьезно, часто задумываюсь, что не может существовать этот гигантский космос с мириадами галактик, с черными дырами, звездами-карликами без Высшего Разума. Только вдумайся — миллиарды лет звезды, планеты крутятся по своим орбитам на огромных скоростях и никаких ДТП. А где гаишники? А их нет. Значит, кто-то есть один, который всем этим управляет, в том числе и судьбами людей на планете Земля. Чувствуешь, куда я клоню?
— Однако мы засиделись, — Анатолий посмотрел на часы, — пора прощаться. Ты выходишь первая, я через пять минут за тобой. Спокойной ночи.
Прошел год со дня проведения операции «Уши Посейдона». Ясным ноябрьским утром, когда первый морозец покрыл лужи тонкими, прозрачными льдинками, в кабинете Анатолия Баркова раздался телефонный звонок. Звонил Андрей Бакланов, его старый приятель, оперработник из военной контрразведки, уже давно обслуживающий НИИ Минобороны.
— Ну, как ты после вчерашнего? Голова не болит? Не дождешься конца дня? Я вчера вечером прилетел из Владивостока, поэтому не успел на торжественную часть. И на неторжественную тоже. Но я наслышан… Прихожу сегодня на объект: наше руководство ходит, как раки, с красными глазами.
— Ты о чем, Андрюш? Какие раки? — удивился Анатолий, лихорадочно соображая, какое празднество Андрей мог иметь в виду, но так ничего и не припомнил.
— Ты что, правда, ничего не знаешь? — искренне удивился Андрей.
— Правда, не знаю. Да не темни, говори, в чем дело?
— Ай да Степаныч, верен себе. Победы делить не любит.
— Какой Степанович? — со вздохом спросил Анатолий.
— Как какой? Горюнов Александр Степанович, начальник нашего НИИ.
— Ну и что?
— М-да, случай, конечно, интересный! — Андрей, наконец, понял, что Анатолий, действительно, не в курсе текущих событий, и решил рассказать о них «с толком, с расстановкой». — Утром поговорил с моим источником на объекте. И что же я от него узнаю? Позавчера состоялась госприемка системы по обнаружению АПЛ, разработанной институтом. Прошла на ура. Степаныч второй день ходит гоголем. Конечно, замы, главный инженер, начальники лабораторий и отделов, и еще пара особо приближенных лиц вместе с ним ждут «раздачи слонов»… По сему поводу вчера в Доме офицеров устроили грандиозный банкет. Приехал сам «Папаша». Восседал во главе стола с председателем госкомиссии. Коньяк лился рекой. В общем, событие года! Степаныч уже видит себя при лампасах, а «Папаша» недвусмысленно дал понять, что к двадцать третьему февраля будет повторение сабантуя в расширенном составе. О славных чекистах и их вкладе в общую копилку ни гу-гу. Все сделал институт под чутким руководством Степаныча. Хотя я был уверен, что ты там все же будешь.
— Да нет. Мы уже получили своих «слонов», — со вздохом произнес Анатолий.
— Да ты не расстраивайся по пустякам, — успокаивал Андрей, — ты же знаешь, у нас сейчас в армии обычно после завершения учений, подводя итоги, награждают непричастных и наказывают невиновных.
В 1978 году, когда происходили эти события, Анатолий, да и все бойцы невидимого фронта еще не знали, что трем сотрудникам внешней разведки СССР — Квасникову Л.Р., Феклисову А.С. и Барковскому В.Б., раскрывшим секрет американской атомной бомбы, присвоят звание Героев… через пятьдесят лет после подвига. На том и стоит Матушка-Русь. Тема была исчерпана. Положив трубку, Анатолий отнюдь не был расстроен: он, как никто иной, был осведомлен об истинной мере вклада Горюнова в дело укрепления обороны страны вообще и защите морских рубежей, в частности. Помпа, с которой Горюнов отметил приемку «своей» системы, вызывала не обиду, а ироническую улыбку. «Как и следовало ожидать, — подумал Анатолий, — полковник, по совету «Папаши», «творчески переработал» «Посейдона», потратив на это год, и, наконец, разродился долгожданной системой обнаружения подлодок НАТО у наших берегов. Что ж, главное — результат. А «лавры» пусть забирают те, кто может ими хотя бы похвастаться…». Тем более, что «своих слонов» чекисты, действительно, уже получили. Сотрудники, участвовавшие в операции, были представлены к правительственным наградам. Участие агента «Гвоздики» на заключительной стадии операции также не осталось незамеченным. Мадам Гали Легаре была объявлена личная благодарность руководства Управления КГБ по Москве и Московской области.
…Анатолий встал и подошел к окну, предавшись воспоминаниям об ушедшем «жарком» лете. Он чему-то улыбался.
Подобная система не оказалась бы в наших руках без участия в операции женщины, перед которой не могут устоять ни дипломаты, ни сотрудники спецслужб, ни миллионеры, ни солдаты, ни «джентельмены удачи»…
Самые жестокие становятся сентиментальными, самые расчетливые — щедрыми, самые осторожные — отчаянными, а морально устойчивые забывают о клятвах верности.
«Гвоздика» одержала очередную победу, переиграв Йоргенсена, как еще много раз переиграет самых умных и изощренных противников.
Недалеко от центрального входа на Николо-Архангельское кладбище, справа от огромного, строгого здания крематория, покоятся останки героев, отдавших свою жизнь, защищая Родину. Входящих на кладбище встречает арка с надписью «ПОМНИМ, ЛЮБИМ, СКОРБИМ». Уже издали хорошо виден памятник герою Советского Союза Карпухину, командиру знаменитой группы «Альфа». Здесь же в 2004 году похоронены одиннадцать ребят, погибших при освобождении заложников в Беслане. Чуть поодаль стоит неприметный черный мраморный обелиск, около которого чьей-то заботливой рукой посажен молодой дубок.
Анатолий с букетом алых гвоздик в руке молча ведет Гали по дорожке вдоль скорбного ряда могил.
— Так все-таки, зачем Вы сюда меня привезли?
— Сейчас все поймешь, потерпи минуту.
Анатолий останавливает Гали около одного из надгробий.
— Узнаешь?
На Гали с портрета, выгравированного на матовой поверхности, смотрит Подкопаев Анатолий Борисович.
— Как? Что случилось, почему? — Гали не может поверить своим глазам.
— В 1980 году он геройски погиб при выполнении разведзадания в Берлине.
— Подождите, насколько я помню, газеты писали, что на границе Восточного и Западного Берлина в машине сгорел бельгиец или датчанин.
— Да нет, это он и есть — тот самый датчанин, — Анатолий отдает цветы Гали, которая кладет их на гранитную плиту.
— А почему Вы двадцать пять лет молчали и не говорили мне о его гибели?
— Потому что это перестало быть секретом всего несколько месяцев тому назад. В год его трагической гибели бельгийские власти потребовали вернуть останки подданного их королевы. Волынка тянулась несколько месяцев. Наконец, они получили то, что хотели.
— Как, а кто же лежит здесь?
— Не волнуйтесь, мы вернули им обожженный до неузнаваемости труп неизвестного человека, сгоревшего при пожаре старого заброшенного дома. А Толя лежит здесь. Его родные и друзья, как правило, дважды в году приходят к нему на могилу.
Какие силы движут человеком, сознательно идущим на смерть? Ради чего он жертвует самым ценным, что есть у него? Ради спасения своих любимых детей или престарелых родителей? Это можно понять. Это почти на уровне инстинктов. Во время Великой Отечественной войны миллионы отдали свои жизни ради Родины, нерушимости ее границ и свободы. Ну, а в мирное время? Кто или что заставляет их повторять подвиги солдат и офицеров огненных сороковых годов? Газета «Комсомольская правда», предваряя недавно показ по телевидению фильма «Молодая гвардия», писала: «Коллизия, в нем описанная, кажется никому в мире не нужной. Сейчас так не принято любить Родину. Недолго протянет такая страна, которую никто не закроет от пули или штыка своей грудью».
— Я могу как-то помочь его семье, у него остались дети… может быть, деньги?
— Они давно уже выросли, и у них уже свои детишки подрастают. Но за желание спасибо. У нас есть ассоциация ветеранов внешней разведки России. Они помогают семьям сотрудников, погибших «при исполнении служебных обязанностей». До чего же казенно звучит…
Гравировщик кладбища, Денис, мастерски передал в портрете на камне характер героя. На Гали и Анатолия смотрели умные, чуть насмешливые глаза Анатолия Борисовича. Как будто он говорил им: «Привет, ребята, вы еще там, на Земле, а я уже здесь». Души людей вечны, они просто улетают в другие миры.
Faciant meliora potentes.
г. Москва «Соколиная Гора» 2008 г.
(лат.) Если хочешь мира, готовься к войне. (Вегетий)
Ясенево — штаб-квартира советской разведки.
СНБ — Совет Национальной Безопасности.
Большой брат следит за тобой (англ.)
Что было пороками, то ныне нравы
(Сенека)
224 — коммутатор КГБ
Так проходит мирская слава (лат.)
Мессинг