Летом 1810 года мистер Эдуард Нуаро сбежал в Гретна-Грин с мисс Кэтрин Делюси.

Мистер Нуаро считал, что его избранница — английская наследница, немалое состояние которой в результате этого поспешного действа перейдет к нему. Тайное бегство исключало длительные и чрезвычайно утомительные приготовления с участием родителей и адвокатов, неизменно предшествующие брачной церемонии. Решившись на тайный брак с богатой и высокородной англичанкой, Эдуард Нуаро следовал древней семейной традиции. Его мать и бабушка тоже были англичанками.

К сожалению, он был введен в заблуждение своей нареченной, которая оказалась такой же превосходной обманщицей, как ее возлюбленный, — правда, надо признать, очаровательной обманщицей. Состояние действительно было. В прошлом. Оно принадлежало ее матери, которую Джон Делюси соблазнил и отвез в известную шотландскую деревушку, как это было принято в его семье.

Состояние уже давно растаяло без следа. И теперь мисс Делюси намеревалась исправить свое финансовое положение, как это делали многие женщины ее семьи, заманив в брачную ловушку ничего не подозревающего джентльмена, обладающего голубой кровью, глубокими карманами и любвеобильным сердцем.

Она тоже пребывала в заблуждении, поскольку Эдуард Нуаро был ничуть не богаче, чем его невеста. Отпрыск французского графа (по крайней мере, так он утверждал), он лишился состояния, как и некоторых родственников, во время революции.

Благодаря этой комедии ошибок, имеющая самую сомнительную репутацию ветвь одного из знатных французских семейств оказалась связанной со своим английским аналогом — семьей, которую на Британских островах называли не иначе как Ужасные Делюси.

Нетрудно представить себе досаду молодоженов, когда обнаружилась правда.

Читатель, несомненно, ожидает криков, ссор, взаимных упреков, обычных в подобных ситуациях. Однако все получилось совершенно иначе. Мошенник и плутовка — а молодожены, несомненно, были таковыми — искренне любили друг друга и, когда тайное стало явным, смеялись до колик. А потом объединили свои силы. И принялись соблазнять и обманывать каждого простака, которому не повезло оказаться у них на пути.

А путь этот был долгим и запутанным. Он вился между Британскими островами и континентом — в зависимости от того, где положение оказывалось слишком опасным для комфортного существования.

В процессе своих скитаний Эдуард и Кэтрин Нуаро произвели на свет трех дочерей.

Марселина, София и Леони Нуаро, сестры и владелицы торгового дома на углу Флит-стрит и Уэст-Чансери-лейн, находились в торговом зале, когда леди Ренфрю, супруга сэра Джозефа Ренфрю, сообщила сногсшибательную новость.

Темноволосая Марселина прилаживала к шляпке очаровательный бантик в форме бабочки, рассчитывая, что ее светлость не устоит перед этим творением. Блондинка София наводила порядок в ящике, из которого незадолго до этого вытряхнула все содержимое, чтобы найти какую-то мелочь, совершенно необходимую их предыдущей клиентке. Рыженькая Леони подшивала подол платья ближайшей подруги ее светлости — леди Шарп.

И хотя это был всего лишь слух, сплетня, случайно оброненная во время разговора, леди Шарп взвизгнула — как будто в комнате разорвалась бомба — споткнулась и наступила на руку Леони.

Та не выругалась вслух, хотя Марселина видела, как шевельнулись губы сестры, еле слышно произнося слово, явно непривычное для ушей высокородных дам.

Не обратив никакого внимания на травму, которую она нанесла какой-то ничтожной портнихе, леди Шарп переспросила:

— Герцог Кливдон действительно возвращается?

— Да, — чопорно ответствовала леди Ренфрю.

— В Лондон?

— Ну конечно. Я это знаю из компетентного источника.

— Но что случилось? Лорд Лонгмор пригрозил, что застрелит его?

Все портнихи, одевающие дам из высшего общества, неизменно хорошо информированы. Они всегда в курсе событий, происходящих в свете. Поэтому Марселина и ее сестры хорошо знали эту историю. Им было известно, что Жерве Анжье, седьмой герцог Кливдон, когда-то находился под опекой маркиза Уорфорда, отца графа Лонгмора. Они знали, что Лонгмор и Кливдон были лучшими друзьями, а Кливдон и леди Клара Фэрфакс, старшая из трех сестер Лонгмора, с рождения были предназначены друг для друга. Кливдон обожал ее с раннего детства и никогда не выказывал намерения поухаживать за кем-то другим, хотя, разумеется, имел множество необременительных связей на стороне, особенно во время своего трехлетнего пребывания на континенте.

Пара не была официально помолвлена, но это считалось пустой формальностью. В свете все знали, что герцог женится на ней, как только вернется вместе с Лонгмором из поездки по Европе. Общество было в шоке, когда год назад Лонгмор вернулся один, а Кливдон остался вести разгульную жизнь на континенте.

Вероятно, терпение семьи истощилось, потому что две недели назад лорд Лонгмор отправился в Париж, судя по слухам, чтобы потребовать от друга исполнения своих обязательств. Сколько же можно откладывать свадьбу?

— Думаю, он пригрозил, что отхлещет его хлыстом, — доверительно сообщила леди Ренфрю, — но это лишь мои догадки. Доподлинно известно, что лорд Лонгмор ездил в Париж и вернулся с обещанием его светлости быть в Лондоне еще до дня рождения короля.

Его величество родился в августе, но в этом году его день рождения отмечали 28 мая.

Поскольку ни одна из сестер Нуаро не вскрикнула, не споткнулась и даже не подняла удивленно брови, посторонние наблюдатели не смогли бы догадаться, что они сочли эту новость чрезвычайно важной.

Они продолжали заниматься своими делами, уделяя все внимание леди Ренфрю и леди Шарп, а потом и другим дамам, посетившим их заведение. Вечером они в обычное время отправили домой швею и закрыли магазин. После этого сестры поднялись наверх в свои уютные комнаты и съели легкий ужин. Марселина рассказала своей шестилетней дочери Люси сказку и уложила ее в постель.

Люси быстро уснула, и сестры тихо спустились вниз — в мастерскую, расположенную в задней части дома.

Каждый день неряшливый мальчишка приносил к задней двери магазина полный комплект скандальных газет — обычно на них еще не успевала высохнуть краска. Вот и сегодня Леони забрала их и разложила на рабочем столе. Сестры начали просматривать колонки.

— Вот оно, — через несколько мгновений сказала Марселина. — Лорд Л. вчера вечером вернулся из Парижа. Нам стало известно, что некоему герцогу, в настоящее время проживающему во французской столице, было сказано, что леди К. уже давно устала ждать, когда он исполнит свои обязательства. Ожидается, что его светлость вернется в Лондон ко дню рождения короля. О помолвке будет объявлено на балу у Уорфордов в конце сезона. Свадьба состоится до конца лета.

Марселина передала газету Леони, которая продолжила читать:

— Если джентльмен не выполнит эту договоренность, леди будет весьма обескуражена. — Девушка засмеялась. — Дальше идут некоторые догадки относительно того, кто займет место герцога.

Она передала газету Софи, которая только покачала головой.

— Она будет дурой, если откажется от него. Подумать только! Герцог! Сколько их в Англии? А если говорить о герцоге, который молод, не женат, здоров и красив как бог, то такой вообще один. Он. — И девушка ткнула указательным пальцем в колонку светских сплетен.

— Интересно, — задумчиво протянула Марселина, — к чему такая спешка? Ей же только двадцать один год.

— И чем она занимается? — подхватила Леони. — Ходит в оперу, на балы, пикники, рауты и все такое. Аристократка, у которой есть все — внешность, титул, приданое. Ей ли волноваться о женихах? Этой девушке стоит…

Леони могла и не договаривать. Сестры несколько раз видели леди Клару Фэрфакс. Она была потрясающе красива классической английской красотой — светлые волосы, голубые глаза, молочно-белая кожа. А поскольку среди ее многочисленных достоинств имели место высокое положение, безупречная родословная и большое приданое, поклонники ходили за ней толпами.

— У этой девушки больше никогда не будет такой власти над мужчинами, — сказала Марселина. — Она вполне могла бы себе позволить погулять еще несколько лет, прежде чем остепениться.

— Бьюсь об заклад, лорд Уорфорд не ожидал, что герцог останется вдали от дома надолго, — предположила Софи.

— Говорят, маркиз всегда держал его в кулаке, — улыбнулась Леони, — тем более когда его отец совсем спился. Так что вряд ли можно винить его светлость за желание насладиться свободой.

— Интересно, может быть, это леди Клара стала проявлять нетерпение? Ведь никого вроде бы не тревожило отсутствие Кливдона, даже когда Лонгмор вернулся в Англию без него.

— Не о чем беспокоиться. — Марселина пожала плечами. — В сущности, они помолвлены. Разрыв с леди Кларой означал бы разрыв со всей семьей.

— Возможно, на сцене появился другой красавчик, который не пришелся по душе лорду Уорфорду? — заметила Леони.

— Скорее, все прочие красавчики не по душе леди Уорфорд, — усмехнулась Софи. — Эта дама не допустит, чтобы герцогство проскользнуло сквозь пальцы.

— Интересно, чем Лонгмор мог ему пригрозить? — спросила Софи. — У обоих молодых людей репутация вспыльчивых и задиристых драчунов. Но ведь он не мог вызвать герцога на дуэль? Убийство противоречит его планам. Возможно, он обещал избить герцога до бесчувствия?

— Хотела бы я на это посмотреть, — усмехнулась Марселина.

— И я, — сообщила Софи.

— И я, — добавила Леони.

— Пара молодых красивых аристократов сцепилась в драке, — сказала Марселина и засмеялась. Кливдон покинул Лондон за несколько недель до того, как сестры приехали из Парижа, так что они его ни разу не видели и только знали, что в обществе его считают красавцем. — На это стоит посмотреть. Жаль, что мы никогда не увидим ничего подобного.

— С другой стороны, свадьба герцога случается не каждый день, и если она состоится… — мечтательно проговорила Софи.

— Да… Это будет свадьба года… или десятилетия, — подхватила Леони. — Платье невесты — только начало. Она захочет приданое и полный гардероб, соответствующий ее новому положению. Все будет только высшего качества. Кружева. Тончайшие шелка. Легкий, словно воздух, муслин. Она потратит на все это тысячи.

Какое-то время три сестры сидели молча, представляя себе это зрелище, как благочестивые души грезят о рае.

Марселина знала, что Леони могла бы рассчитать все затраты до последнего фартинга. Непокорная рыжая шевелюра покрывала голову настоящей деловой женщины, обладавшей острым расчетливым умом. Она очень любила деньги и все, что с ними связано, со всей возможной тщательностью вела конторские книги и занималась счетами. А вот Марселина предпочла бы чистить туалеты, чем хотя бы раз взглянуть на колонку цифр.

У каждой сестры были свои сильные стороны. Марселина, старшая, была копией своего отца. Она унаследовала от него чувство стиля, воображение, талант к рисованию. А главное — страсть к прекрасному. Благодаря годам, проведенным в Париже, и обучению портновскому делу у кузины Эммы, пристрастия Марселины несколько изменились. То, что начиналось как тяжелая монотонная работа — ремесло, изученное еще в детстве ради выживания, — стало жизнью Марселины, ее любовью, ее призванием. Она стала не только модельером торгового дома Нуаро — она была его душой.

У Софии был талант к лицедейству, который она обратила на пользу делу. Белокурая голубоглазая милашка снаружи и зубастая акула внутри, Софи могла продать песок бедуинам. Ей ничего не стоило заставить рыдать ростовщиков с каменными сердцами, а прижимистых матрон — покупать самые дорогие безделушки.

— Вы только подумайте о престиже, — проговорила Софи. — Герцогиня Кливдон станет законодательницей мод. Куда бы она ни пошла, все последуют за ней.

— Она будет законодательницей мод в хороших руках, — сказала Марселина, — а сейчас…

Сестры дружно вздохнули.

— У нее не слишком хороший вкус, — сказала Леони.

— Ее мать… — начала Софи.

— Портниха ее матери, если быть точной… — добавила Леони.

— Гортензия Ужасная, — проговорили сестры хором.

Гортензия Даунс владела магазином женской одежды и пошивочной мастерской, которые были единственным препятствием на пути сестер к монопольному господству в этом бизнесе в Лондоне.

В семье Нуаро ненавистную соперницу называли Госпожой Безвкусицей.

— Переманить ее у Госпожи Безвкусицы — это, по сути, акт милосердия, — сказала Марселина.

В комнате повисло молчание. Сестры углубились в свои мысли.

Как только им удастся переманить одну покупательницу, тем более такую именитую, остальные повалят валом.

Женщины высшего общества — как овцы. И это могло бы принести большую выгоду — надо только заставить овец двигаться в нужном направлении. Проблема сестер Нуаро заключалась в том, что слишком мало женщин из высшего общества были их клиентками. Леди из общества — герцогини, маркизы, графини и иже с ними — все еще одевались у Гортензии Даунс.

Хотя работа сестер была во всех отношениях лучше, чем у конкурентки, в их магазин упорно не шли первые красавицы света.

— Нам потребовалось десять месяцев, чтобы заполучить леди Ренфрю, — вздохнула Софи.

Честно говоря, им просто повезло: ее светлость случайно услышала, как закройщица Госпожи Безвкусицы мисс Оукс сказала, что очень трудно подгонять лифы платьев ее дочери, потому что у нее груди разные и находятся не на месте.

Исполненная праведного негодования леди Ренфрю немедленно отменила все свои заказы и явилась в магазин сестер Нуаро, который ей порекомендовала ее приятельница — леди Шарп.

Во время примерки Софи объяснила плачущей девушке, что ни у одной женщины на свете нет абсолютно одинаковых грудей. После этого она сказала мисс Ренфрю, что у нее кожа, как шелк, и половина женщин высшего общества почувствуют жгучую зависть, взглянув на ее декольте. Когда сестры Нуаро закончили процесс одевания молодой девушки, она уже нетерпеливо приплясывала и буквально светилась от радости. Позднее ее очень довольная мать сообщила, что красивая фигура дочери, умело подчеркнутая платьем, не осталась незамеченной потенциальными женихами.

— Теперь у нас нет десяти месяцев, — печально вздохнула Леони. — И мы не можем рассчитывать, что эта злобная кошка мисс Оукс оскорбит еще и леди Уорфорд. Она все же маркиза, а не скромная супруга простого рыцаря.

— Леди Клару Фэрфакс надо поймать в наши сети очень быстро, иначе шанс будет упущен навсегда, — сказала Софи. — Если Безвкусица получит заказ на свадебное платье будущей герцогини, она получит и все остальное.

— Надеюсь, что я буду первой, — сказала Марселина.

Кливдон тщетно пытался не замечать ее.

Потрясающая брюнетка поняла, что завладела его вниманием. Она появилась в ложе, расположенной напротив его ложи, когда уже заиграла музыка.

Она выбрала крайне неудачное время.

Герцог обещал подробно описать Кларе сегодняшнее представление «Севильского цирюльника». Он знал, что Кларе очень хотелось побывать в Париже, хотя она пока довольствовалась его письмами. Через месяц или около того он вернется в Лондон и возобновит жизнь, которую вел прежде. Он решил, ради Клары, разумеется, стать хорошим. Он ни за что не будет таким мужем и отцом, каким был его собственный отец. После свадьбы он увезет жену за границу. А пока они переписывались — с тех самых пор, как она научилась писать.

Но в настоящий момент Кливдон был намерен использовать наилучшим образом каждое оставшееся мгновение свободы. И письмо Кларе было не единственным делом, которым он собирался заняться сегодня.

Он явился в театр вслед за мадам Сен-Пьер, которая сидела в соседней ложе с друзьями и периодически бросала на него совсем не враждебные взгляды. Кливдон поспорил с Гаспаром Арондуилом. Герцог поставил двести фунтов на то, что мадам пригласит его после оперы на суаре, а потом он собирался побывать в ее постели.

Но таинственная брюнетка…

На нее посматривали все мужчины в опере.

Ни один из них не обращал ни малейшего внимания на спектакль.

Французская публика, в отличие от англичан и итальянцев, как правило, хранит во время спектакля уважительное молчание. Но его спутники не умолкали ни на минуту. Мужчинам хотелось знать, что за восхитительное создание сидит в ложе вместе с актрисой Сильвией Фонтенэ.

Герцог покосился на мадам Сен-Пьер, потом перевел взгляд на таинственную брюнетку.

Через некоторое время он встал и вышел из ложи.

Кливдон остановился, обернулся и взглянул на безмятежно улыбающуюся женщину. Его глаза превратились в зеленые щелочки, чувственные губы были плотно сжаты. На лице у правого уха дергалась мышца.

Он — большой сильный человек.

Он — английский герцог, которые, как известно, легко сокрушают мелких надоедливых людишек, если те рискуют оказаться у него на пути. Его осанка и выражение лица испугали бы кого угодно.

Только Марселина — не кто угодно.

Она отдавала себе отчет в том, что помахала красной тряпкой перед носом быка, но сделала это намеренно, как опытный матадор. Теперь, как и бык, он не видел вокруг никого, кроме нее.

— Вот дьявол, — буркнул он, — теперь я не могу сбежать.

— Ну почему же? Бегите, если хотите, — улыбнулась Марселина. — Не стану вас за это винить. Я же сама вас спровоцировала. Но спешу вас заверить, ваша светлость, я самый упорный человек из всех, с кем вам доводилось сталкиваться. И я твердо намерена одевать вашу герцогиню.

— Значит ли это, что вы сделаете абсолютно все, что надо для вашего бизнеса?

— Понимаю, о чем вы думаете, — вздохнула она. — Но этого как раз и не нужно. Сами подумайте, ваша светлость, какая уважающая себя дама возьмет под свое покровительство портниху, которая совратила ее мужа?

— А, значит, в этом деле есть своя специфика?

— Разумеется. Вы, как никто другой, должны знать: обольщение — это искусство; одни в этом деле более опытны и умелы, другие — менее, — сказала Марселина. — Лично я решила употребить все мои таланты на то, чтобы красиво одевать дам. Женщины капризны, им трудно угодить — да, это так. Мужчинам легко угодить, но зато они намного более непостоянны.

Марселина была женщиной проницательной, и ей доставляло большое удовольствие наблюдать за выразительным и очень красивым лицом своего собеседника. Она восхищенно следила, как задумчивое выражение сменило гримасу ярости. Герцог явно был озадачен и спешно пересматривал свою первоначальную оценку, а значит, и тактику.

Он умный человек. Ей следует соблюдать повышенную осторожность.

— Фраскатти? Вы упомянули это место, — поинтересовался он. — Вы играете?

— О да. Азартные игры — мое любимое занятие, — сказала Марселина, и ее глаза блеснули. — Рисковать, ставить на кон деньги, людей, будущее — это образ жизни всех членов моей семьи. Особенно меня привлекает рулетка. Игра случая, не более того.

— Возможно, это объясняет ваше рискованное поведение с мужчинами, которых вы не знаете, — проговорил герцог.

— Портновское искусство — ремесло не для слабых духом, — сказала она.

В его глазах снова заплясали смешинки, уголки губ поползли вверх. У любого другого мужчины такое выражение лица можно было бы посчитать чарующим. У герцога Кливдона оно было разрушительным — в полном смысле сбивало с ног. Смеющиеся зеленые глаза, искривленные в слабой улыбке губы — все это наносило женщине удар прямо в сердце, от которого она потом редко могла оправиться.

— Похоже на то, — согласился он. — Судя по всему, это ремесло более опасное, чем я предполагал.

— Вы просто ничего о нем не знали, — сказала Марселина.

— Признаюсь честно, все это обещает быть интересным, — задумчиво сказал герцог. — Что ж, увидимся у Фраскатти, если вам угодно.

Он поклонился, продемонстрировав чисто мужскую грацию. Это было легкое и уверенное движение мужчины, превосходно владеющего своим могучим телом.

Герцог удалился. Марселина проводила его взглядом. Она заметила, что сделала это не одна. Много очаровательных головок повернулось ему вслед.

Что ж, она бросила вызов, и герцог его принял. На этом, собственно, и строился ее расчет. Теперь главное — не оказаться с ним в постели.

Это будет непросто.

Но то, что просто, не так забавно.

Миссис Даунс ожидала в экипаже недалеко от дома швеи. Около девяти часов вечера швея наконец прошла мимо. Она окинула взглядом экипаж, но не остановилась. Мгновением позже миссис Даунс выбралась на улицу и окликнула молодую женщину. Со стороны можно было подумать, что встретились две старые знакомые. Они поинтересовались здоровьем друг друга и вместе прошли несколько шагов до дома, где жила швея, остановились, обменялись еще несколькими фразами, и швея достала из кармана сложенный листок бумаги.

Миссис Даунс потянулась к нему, но швея отвела руку.

— Сначала деньги, — сказала она.

— Сначала покажи мне, что это, — потребовала миссис Даунс. — Возможно, там нет ничего особенного.

Швея подошла к фонарю и развернула листок. Миссис Даунс тихо ахнула, но тут же постаралась скрыть изумление презрительным фырканьем.

— И это все? Мои девочки сделают то же самое за час. Это не стоит и полкроны, не говоря уже о целом соверене.

Швея аккуратно сложила листок.

— Что ж, пусть делают, — сказала она. — Я записала на обороте последовательность операций, но у ваших умных девочек наверняка не будет никаких трудностей ни с этими складками, ни с бантами. И вам, конечно же, совершенно не интересно, какие ленты использует мадам и где их берет. Понимаю, вам все это не нужно, поэтому я заберу этот листок с собой и брошу в огонь. Лично я знаю, как все это делается. Мадам тоже. И даже наши девочки — не самые неуклюжие — тоже знают.

Швея весьма пренебрежительно отзывалась о своих коллегах. Она искренне считала, что намного превосходит их всех, но ее не ценят по достоинству. Разумеется, она не стала бы выдавать профессиональные секреты конкурентам, если бы некоторые личности ценили ее должным образом.

— Нет, мадам, вам все это не нужно. Даже странно, что вы приехали сюда в такой поздний час и потеряли свое драгоценное время.

— Да, я потеряла достаточно времени. — Миссис Даунс полезла в ридикюль. — Вот твои деньги. Но если ты хочешь больше, то принеси мне что-нибудь получше.

— Насколько больше? — поинтересовалась швея, убирая деньги в карман.

— Ты же понимаешь, нельзя добиться многого, имея только обрывки. Каждый раз по одному платью — этого мало. Вот целый альбом — это уже ценность.

— Не сомневаюсь, но это будет стоить мне места, — сказала швея. — Одно дело — скопировать рисунок или выкройку, а другое — альбом. Мадам сразу заметит пропажу. Имейте в виду, хозяйки очень умны, все три.

— Лишившись альбома с рисунками, они лишатся всего, — злорадно проговорила миссис Даунс. — Да, тебе придется искать другое место. Но, уверяю тебя, поиски будут намного более приятными, когда в кармане двадцать гиней.

Горничная в аристократической семье зарабатывает двадцать гиней в год. Опытная швея получает намного меньше.

— Пятьдесят, — сказала швея, — и ни центом меньше. Я знаю, что вы хотите убрать хозяек с дороги, и не стану рисковать за меньшую сумму.

Миссис Даунс глубоко вздохнула и произвела в уме быстрые подсчеты.

— Хорошо, пусть будет пятьдесят. Но это должно быть все, до мельчайших деталей. Если я не смогу сделать точную копию, ты не получишь ничего. — И она поспешила к экипажу.

Швея проводила женщину неприязненным взглядом и проворчала:

— Как будто ты сейчас можешь сделать точную копию, глупая старая карга, если я не сообщу тебе все до мельчайших деталей.

Она звякнула монетами в кармане и вошла в дом.

Поскольку Итальянская опера по средам закрыта, Кливдон после недолгих раздумий направился в театр варьете, где он рассчитывал приятно провести время и посмотреть хороший спектакль. Возможно, он там встретится с мадам Нуаро.

Очаровательная портниха, к сожалению, не появилась. Герцогу стало скучно, и он стал подумывать, не отправиться ли прямо к Фраскатти, махнув рукой на представление.

Но Клара ждала от него подробных писем, а он уже не описал ей «Севильского цирюльника» — ее любимую оперу. А теперь он сообразил, что и из Лоншана ушел ни с чем — сообщить Кларе было нечего. Поэтому он остался и даже, чтобы ничего не забыть, стал прилежно делать заметки в блокноте.

На его страницах не было замечаний мадам Нуаро о стиле Клары или отсутствии такового. Он решительно выбросил их из головы. По крайней мере он так думал. Оказалось, что они все остались в памяти, как будто портниха вшила их ему в мозги.

Когда он в последний раз видела Клару, та была в глубоком трауре по бабушке. А ее стиль… Да черт с ним, со стилем! Она страдала! И ей было все равно, отвечает ее траурное платье последним веяниям моды или нет. Она очень красива, сказал себе герцог, а красивая девушка может носить все что угодно. Ему все равно. Он ее любит такой, какая она есть, и так было с тех пор, как он себя помнит.

Но если бы Клара одевалась так, как приведшая его в ярость портниха…

Эта назойливая мысль поселилась в его мозгу и помешала насладиться последними сценами спектакля. Мысленным взором он видел Клару, великолепно одетую, не обращающую внимания на восхищенные мужские взгляды и завистливые женские… Еще он видел себя, гордого обладателя этого шедевра. Все мужчины мечтали оказаться на его месте.

Потом герцог осознал, о чем думает, и досадливо поморщился.

— Черт бы ее побрал, — пробормотал он. — Эта ведьма отравила мой разум.

— В чем дело, друг мой?

Кливдон обернулся и увидел Гаспара Арондуила, который смотрел на него с искренним участием.

— Скажи, действительно ли имеет значение, во что женщина одета? — спросил герцог.

Глаза француза изумленно округлились.

— Бог мой, конечно!

— Так мог ответить только француз, — заключил Кливдон.

— И я тебе объясню почему.

Спектакль закончился, но разговор об одежде продолжался. Арондуил призвал на помощь подкрепление, и французы обсудили проблему со всех возможных философских точек зрения. Вероятно, поэтому герцог и заметить не успел, как они добрались до игорного дома Фраскатти.

Там группа разделилась — мужчины направились к разным столам, где уже шла игра.

Вокруг стола для игры в рулетку было, как всегда, многолюдно. Мужчины окружили его плотным кольцом в три ряда. Женщин Кливдон не заметил. Но когда он стал медленно обходить стол, стена из мужских тел вокруг стола стала тоньше.

И мир перевернулся.

Герцог увидел знакомую спину. Ее прическа снова показалась ему слегка небрежной, как будто лишь минуту назад она находилась в объятиях любовника. Несколько тугих темных завитков упало на шею. Непослушные локоны притягивали мужские взоры, заставляли их скользить по совершенным плечам и изящным рукам. На мадам Нуаро было рубиново-красное платье, шокирующе простое и со смелым декольте. Кливдон пожалел, что у него нет знакомого художника, способного запечатлеть эту восхитительную картину на полотне.

Он бы назвал ее «Воплощенный грех».

Ему хотелось остановиться рядом, достаточно близко, чтобы вдохнуть ее запах, почувствовать прикосновение мягкого шелка ее платья. Но рулеточный стол — не место для флирта, и, судя по всему, мадам Нуаро следила за вращением колеса так же напряженно, как и все остальные игроки.

Он занял место напротив нее и, только присмотревшись, узнал стоящего за ее спиной мужчину. Это был маркиз д’Эмильен, известный донжуан.

— Двадцать один — красное, — объявил первый крупье. Другой лопаточкой подвинул к мадам Нуаро груду монет.

Д'Эмильен наклонился и что-то шепнул ей на ухо.

Кливдон стиснул зубы. Его взгляд скользнул по столу. Перед мадам Нуаро высились стопки золотых монет.

— Господа, делайте ваши ставки, — предложил крупье. Через несколько мгновений он бросил шарик из слоновой кости и раскрутил колесо.

На этот раз она проиграла. Но, даже лишившись большого числа золотых монет, вовсе не выглядела обескураженной. Рассмеявшись, она снова сделала ставку.

В следующий раз Кливдон тоже сделал ставку — на красное. Шарик запрыгал. Черное — чет — проиграл.

А мадам Нуаро выиграла. Кливдон внимательно следил, как крупье передвигает к ней лопаточками золотые монеты — его и других игроков.

Маркиз расхохотался и наклонил голову, чтобы сказать ей несколько слов. Его губы оказались в непозволительной близости к ее ушку. Она ответила улыбкой.

Кливдон направился от рулетки к столу, где играли в «красное и черное». При этом он твердил себе, что пришел бы сюда в любом случае, так что его появление никак не связано с присутствием мадам Нуаро. Еще он старался себя убедить, что она здесь занята охотой за женами и любовницами других мужчин, ведь он не единственный обеспеченный человек в Париже, исправно оплачивающий счета. У д'Эмильена тоже далеко не пустые карманы, и есть жена, давняя любовница и три любимые куртизанки.

Следующие полчаса Кливдон играл. Он выиграл больше, чем проиграл, и, возможно, по этой причине игра ему быстро наскучила. Он отошел от столов, нашел Арондуила и сказал:

— Здесь сегодня чертовски скучно. Я иду в Пале-Рояль.

— Я с тобой, — воскликнул Арондуил. — Давай посмотрим, может быть, к нам присоединится кто-нибудь еще.

Почти вся их обычная компания столпилась у рулеточного стола.

Мадам Нуаро все еще была там, одетая в красный шелк, который нельзя было не заметить. Маркиз стоял за ее спиной. В тот самый момент, когда Кливдон тщетно убеждал себя смотреть в другую сторону, она подняла глаза. Их взгляды встретились. Прошло бесконечно много времени, прежде чем она поманила его веером.

Он бы пришел сюда независимо от того, рассчитывал встретить здесь соблазнительную портниху или нет, заверил себя герцог. Он пришел и увидел рядом с ней другого мужчину. Какого черта его к ней так влечет? В конце концов, она абсолютно ничего для него не значит. В Париже полно очаровательных женщин. Он мог просто кивнуть, поклониться или улыбнуться ей и уйти.

Но он не мог шевельнуться и только смотрел на нее во все глаза. Потрясающая женщина, бросившая ему вызов. Воплощение греха.

А рядом с ней д'Эмильен. Какого черта?

Герцог Кливдон никогда не отдавал женщину, которую желал, другому мужчине.

Он подошел к ним.

— Ах, это ты, Кливдон, — сказал д'Эмильен. — Полагаю, ты уже познакомился с мадам Нуаро.

— Да, я имел эту честь, — сказал герцог и одарил женщину самой чарующей улыбкой из всех, имеющихся в его арсенале.

— Она опустошила мои карманы, — пожаловался д'Эмильен.

— Это колесо рулетки опустошило ваши карманы, — сказала она.

— Нет, это вы. Вы смотрите на колесо, и оно останавливается там, где вы хотите.

Марселина отмахнулась веером.

— С ним нет смысла спорить, — сказала она Кливдону. — Но я обещала дать ему шанс вернуть свои деньги. Поэтому мы идем играть в карты.

— Может быть, ты присоединишься к нам? — спросил д'Эмильен. — И твои друзья тоже.

Это было не подчинение. Поцелуй больше походил на пощечину.

Ее рот был требовательным, сильным и уверенным. Напор оказался таким неожиданным, что Кливдон едва устоял на ногах. Создавалось впечатление, что они давние любовники, которые ненавидят друг друга, и в результате две страсти слились в одну. Они могли сражаться или любить друг друга — большой разницы не было.

Марселина держала его крепко. У герцога промелькнула мысль, что теперь она должна впиться ногтями в его физиономию — такое развитие событий показалось ему естественным.

Вместо этого она сокрушила его своим мягким чувственным ртом. Настойчивость ее губ, игра языка — все это было похоже на дуэль. Но больше всего Кливдона поразил ее вкус — он был словно дорогой бренди, богатый, глубокий и темный. Этот вкус наводил на мысль о сладостном запретном плоде.

Короче говоря, это был вкус больших проблем.

В первый момент герцог среагировал инстинктивно и ответил на поцелуй в той же манере — уверенно и напористо. Его тело напряглось и одновременно ослабело — в разных местах. Самыми слабыми в одночасье стали колени — так и норовили подогнуться. Женщина была восхитительно красивой и изумительно теплой, и герцог почувствовал, что перестает соображать. Ее вкус, тонкий запах кожи, ощущение прижатых к нему грудей и шелест шелковой юбки… Все это туманило разум и пробуждало физическое желание, настолько сильное, что бороться с ним не было никакой возможности.

Его сердце забилось быстро и мощно, по венам растекся жар. Кливдон крепко обнял женщину, его руки скользнули по затянутой в шелк спине вверх, нащупали кружевную отделку декольте, а затем и бархатистую кожу над ней.

Потом его руки опустились ниже и обхватили ягодицы. Конечно, очень мешали многочисленные слои одежды, но герцог сильно прижал ее к себе, дав почувствовать животом твердость его мужского естества, и женщина издала какой-то невнятный глубокий звук, очень похожий на стон удовольствия.

Ее руки, прежде обнимавшие мужчину за шею, пришли в движение. Они скользнули по его шейному платку, затем по жилету, опускаясь все ниже и ниже.

У герцога перехватило дыхание.

Марселина оттолкнула его, вложив в это движение немалую силу. Хотя в обычной ситуации этой силы было бы недостаточно, чтобы сдвинуть мужчину с места, но тут он был застигнут врасплох и слегка ослабил объятия. Она вырвалась из его рук, и герцог, потеряв равновесие, покачнулся и налетел на стену.

Мадам Нуаро коротко хохотнула, наклонилась и подняла ридикюль. Она элегантным движением поправила прическу и плотнее завернулась в шаль.

— Это будет чрезвычайно забавно, — сообщила она. — Сейчас, как следует подумав, я в полной мере оценила идею, и она мне очень нравится. Не могу дождаться, ваша светлость, когда вы отвезете меня на бал к графине де Ширак. Вы можете заехать за мной в девять к мадемуазель Фонтенэ. Прощайте.

И женщина ушла, с холодной улыбкой на лице, храня полное самообладание.

Герцог не последовал за ней. Это был великолепный уход, и он не хотел портить сцену.

Так он сказал себе.

Он простоял на месте еще несколько минут, собираясь с мыслями и старательно игнорируя дрожь внутри. Так бывает, когда бежишь и останавливаешься на самом краю обрыва, а до падения в бездну остается всего один шаг.

Но, конечно же, рядом не было ни обрыва, ни пропасти, и падать было некуда. Абсурд! Мадам Нуаро — всего лишь женщина, хотя и горячая штучка. А он лишь… слегка озадачен, поскольку давно не встречал таких.

Герцог направился в другую сторону, чтобы найти своих друзей — так сказать, подобрать тела павших. Он потратил довольно много времени на отправку их по домам, убеждая себя, что нет более важного дела, чем доставка по месту жительства нескольких мертвецки пьяных аристократов.

Позднее, когда он остался один в своей комнате и принялся за письмо Кларе, поскольку уснуть не мог, оказалось, что писать он не может тоже. Да и что писать? Выяснилось, что он ровным счетом ничего не помнит о спектакле. Вроде прошла целая жизнь с тех пор, как он сидел в театральной ложе, предвкушая новую встречу с мадам Нуаро. Несколько строк, которые он заставил себя нацарапать, оказались настолько бессвязными, что герцог со вздохом отложил перо.

Он мог думать только о приближающемся бале у мадам де Ширак, дурацком пари и нерешаемой проблеме, которую он взялся решить: как провести на него проклятую портниху, не принеся в жертву свое достоинство, тщеславие и репутацию.

Марселина направилась к выходу в коридор, а потом к лестнице.

Неожиданно за спиной она услышала знакомый голос.

Она оглянулась и столкнулась с Кливдоном. Споткнувшись, она покачнулась, но герцог поддержал ее, схватив за локоть.

— Прекрасный уход, — сказал он, — но мы с вами еще не закончили.

— Думаю, закончили, — сказала она. — Я сегодня уже насмотрелась на все, что хотела. Завтра моя карточка попадет хотя бы к одному репортеру вместе с описанием моего наряда. Две или три дамы напишут своим знакомым в Лондоне о моем магазине. Кроме того, мы с вами сегодня вызвали намного больше разговоров, чем нужно. Сейчас я не испытываю абсолютной уверенности в том, что смогу использовать их к собственной выгоде. И то, как вы хватаете меня за руки, ваша светлость, не делает ситуацию лучше. Могу заметить, что вы в довершение всего мнете мои кружева.

Герцог отпустил ее, и в какой-то безумный миг Марселина пожалела об этом. Ей не хватало тепла и надежности его руки.

— Сами виноваты. Я вас вовсе не искал. Но я привез вас сюда, — сквозь зубы процедил герцог, — и отвезу обратно в отель.

— У вас нет причин уходить с бала, — сказала она. — Я найму фиакр.

— Здесь скучно, — буркнул герцог. — Единственный интересный человек — это вы. Не успели вы выйти, как все вокруг сдулось, как пробитый воздушный шарик. Переступая порог, я слышал звук выходящего воздуха. А пока я советую вам собраться с мыслями. По крайней мере пока мы спускаемся по лестнице. Если вы споткнетесь и сломаете шею, подозрение определенно падет на меня.

Марселине действительно необходимо было собраться с мыслями, но вовсе не потому, что она боялась свалиться с лестницы. Она еще не пришла в себя после вальса с этим человеком. Жар, головокружение, почти непреодолимое влечение — все это будоражило, горячило кровь, заставляло сердце биться чаще и, что самое неприятное, ослабляло решимость держать этого восхитительного мужчину на расстоянии. Может быть, она ненароком выпила какой-нибудь отравы?

Она неторопливо пошла вниз по лестнице.

Шум бала стал тише, и Марселина слышала — или чувствовала — его шаги за спиной. В этой части дома было пусто.

Мадам Нуаро не боялась рисковать — это было у нее в крови, и традиционная мораль не стала частью ее воспитания. Если бы это был другой мужчина, она бы ни секунды не колебалась, затащила его в темный угол или под лестницу и взяла бы все, чего ей так хотелось. Она бы легко подняла юбки, получила удовольствие — у стены, у двери или на подоконнике, и выбросила его из головы.

Но это не был другой мужчина, и она уже позволила гордости и характеру взять верх над доводами рассудка.

Леони, провожая ее, говорила:

— У нас не будет другого шанса. Постарайся не испортить все дело.

Дьявол! Марселина не осознавала, что все портит, пока не стало слишком поздно.

Герцог молчал, и женщина подумала, что он, вероятно, тоже думает о слухах, которые через день-два разлетятся по Лондону, и прикидывает, как ему лучше выпутаться из всей этой истории.

Хотя почему его должны тревожить сплетни? Он мужчина, а мужчины всегда волочатся за женщинами, тем более в Париже. Можно сказать, это их патриотический долг. Леди Клара не слишком интересуется его времяпрепровождением. Если бы интересовалась, все бы знали. А поскольку Лонгмор вел себя примерно так же, как его друг, Марселина сомневалась, что он о чем-то рассказывал сестре.

Что же касается других связей герцога в Париже, это дамы или популярные представительницы полусвета. А такого рода завоевания считаются престижными.

Но портниха… простая лавочница не принадлежала к обычному кругу общения герцога, а все необычное всегда привлекает особое внимание.

За размышлениями Марселина и не заметила, как спустилась на первый этаж. Положение было тревожным.

Она остановилась в стороне, и герцог приказал швейцару подать его экипаж.

Когда Кливдон повернулся к ней, она спросила:

— Как вы предполагаете преподнести сегодняшний вечер леди Кларе? Или вы не считаете своим долгом объяснять ей подобное?

— Я собирался, — ровно сказал герцог, — написать Кларе, как всегда. Хотел пересказать самые бессмысленные разговоры, в которых был вынужден принять участие, описать свое впечатление о компании, подчеркнуть, как страдал от скуки, потому что ее со мной не было.

— Как благородно с вашей стороны!

В его зеленых глазах что-то сверкнуло — словно проблеск маяка в шторм.

Марселина знала, что входит в опасные воды, но если она не возьмет ситуацию под контроль, ее бизнес рухнет.

— И вы полностью умолчите о моей роли в событиях? — спросила она. — Впрочем, глупый вопрос. Бестактно упоминать о встрече во время своих путешествий и развлечений с сомнительной женщиной. Хотя в данной ситуации я бы рекомендовала поступить иначе. Слухи о нашем, скажем так, необычном появлении на самом консервативном балу сезона довольно скоро переберутся через канал и, думаю, не позднее вторника уже будут циркулировать по Лондону. Вам стоит опередить события. Напишите невесте, что привезли меня на бал, чтобы выиграть пари. Или представьте все дело как шутку.

— Теперь я убедился, что вы деловая женщина! — воскликнул герцог.

— Я пытаюсь устроить свое будущее, — сказала она и услышала в собственном голосе легкую дрожь. Встревоженная этим ненужным проявлением чувств, она сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться. Герцог опустил глаза и, судя по всему, уставился на ее шею. Реакция Марселины на это проявление внимания была весьма далекой от желанной невозмутимости.

Черт бы его побрал! Ему надо надеть поводок, а не ей.

Она быстро направилась к воротам. Швейцар поспешно распахнул их перед ней.

— Экипаж еще не подали, — сказал Кливдон. — Вы собираетесь ждать его на улице, как мелкий клерк ожидает омнибуса?

— Я не поеду ни в вашем, ни в каком-либо другом экипаже вместе с вами, — отрезала Марселина. — Сегодня нам не по пути.

— Я не могу вам позволить путешествовать в одиночестве, — сказал герцог. — Это может быть опасно.

А разве путешествовать с ним в экипаже посреди ночи при ее душевном состоянии не опасно? Она просто обязана немедленно оказаться как можно дальше от этого мужчины, причем не ради приличий, а чтобы привести в порядок мысли и чувства. Надо подумать и найти способ спасти положение.

— Я вовсе не изнеженная мисс, — сообщила она, — и уже много лет езжу в Париж одна.

— Даже без горничной?

Ей хотелось иметь под рукой что-нибудь тяжелое, чтобы швырнуть в его тупую башку.

Марселина выросла на улицах Лондона, Парижа и других городов. Ее семье всегда приходилось кое-как изворачиваться, чтобы выжить. Многие не выдерживали и погибали. Единственным врагом, которого ее родственники не смогли перехитрить, оказалась холера.

— Да, без горничной, — сказала она. — Шокированы? Понимаю. Делать что бы то ни было без слуг — немыслимо.

— А вот и нет, — усмехнулся герцог. — Я могу назвать сразу несколько занятий, для которых слуги не нужны.

— Вы очень изобретательны.

— В любом случае говорить больше не о чем. Вот мой экипаж.

Пока Марселина изо всех сил старалась не думать о том, в каких занятиях помощь слуг не нужна, экипаж герцога подъехал к входу.

— Тогда прощайте, — решительно заявила она. — Я найду фиакр на соседней улице.

— Идет дождь, — заметил Кливдон.

— Нет никакого дождя, — упрямо воскликнула она и почувствовала, как одна крупная капля упала ей на плечо, другая на голову.

Лакей спрыгнул с запяток, открыл зонт и поспешил к ним. Когда он подбежал, дождь лил уже потоком. Марселина почувствовала руку Кливдона на своей спине. Он подталкивал ее под зонтик и одновременно к экипажу.

Прикосновение его руки — собственническое, покровительственное — лишило ее сил.

Она уверяла себя, что не сахарная и не растает под дождем. Она напоминала себе, что много раз гуляла под дождем, и все было в порядке. Но при этом не слышала сама себя.

Марселина оказалась во власти чувств. Теплая ладонь на спине, сильное тело рядом. Ночь была темной, дождь лил как из ведра. Она — сильная и независимая женщина, полжизни прожившая на улицах. Тем не менее она, как и любое живое существо, нуждалась в убежище… в защите.

В этом отношении она была слабой. Все-таки самопожертвование не является основным инстинктом.

Она не могла расстаться с мужчиной, отвернуться от распахнутой двери экипажа — там ее ожидало убежище. Марселина не хотела мокнуть и мерзнуть, не желала в одиночестве бродить по темным улицам Парижа.

Поэтому она забралась в экипаж и с удовольствием расположилась на мягком сиденье, сказав себе, что если она простудится под холодным дождем насмерть, или на нее нападет где-нибудь в темной аллее грабитель, ни ее дочери, ни ее сестрам от этого легче не станет.

Герцог сел напротив.

Дверца захлопнулась.

Марселина почувствовала, как экипаж слегка качнулся — это лакей вернулся на свое место. Она слышала, как он постучал по крыше, сообщая кучеру, что можно ехать.

Экипаж тронулся с места плавно, но дороги были неровными, поэтому, несмотря на мягкие сиденья и хорошие рессоры, пассажиров изрядно подбрасывало. Тишина в экипаже казалась затишьем перед бурей. Марселина слышала стук колес по булыжной мостовой, дробь, выбиваемую дождем по крыше, и грохот своего сердца.

— А вы собирались найти фиакр, — нарушил молчание Кливдон.

Именно это она и должна была сделать. Конечно, ей пришлось бы проделать изрядный путь в темноте и под дождем, но в фиакре она по крайней мере могла подумать.

— Я была идиоткой, согласившись отправиться на бал с вами, — сказала она.

— А мне казалось, вы хорошо провели время, — удивился герцог. — По крайней мере недостатка в партнерах для танцев у вас не было.

— Совершенно верно. Все было хорошо до тех пор, пока вы не решили проявить средневековые замашки…

— Что вы имеете в виду?

— Ваше властолюбие. Прочь с дороги, плебеи. Девчонка принадлежит мне! — Она довольно похоже передразнила тон Кливдона. — Я думала, бедный месье Турнадр с испугу описается, когда вы показали ему клыки.

— У вас весьма образное воображение.

— Вы — человек большой и высокомерный. Думаю, вам хорошо известно, каким грозным вы можете быть.

— Увы, не для вас.

— Возможно, еще не все потеряно, — улыбнулась Марселина. — У таких людей, как вы, сильно развиты собственнические инстинкты. Более того, я — ваша диковина. Вы привезли меня на бал для развлечения. А я дала ясно понять всей компании, что думаю только о бизнесе, и для этой цели использовала вас.

— Но ведь все было не так, — сказал герцог. — Мы вальсировали, и всем вокруг было ясно, чем мы занимаемся, по крайней мере мысленно, хотя мы оба были полностью одеты.

— Ах, вот вы о чем, — вздохнула она. — Я так действую на каждого мужчину, с которым танцую.

— Не делайте вид, что вы остались равнодушной.

— Конечно, нет. Я никогда раньше не танцевала с герцогом. Это было самое замечательное событие в моей заурядной жизни мелкой лавочницы.

— Жаль, что сейчас не средние века, — буркнул герцог. — В этом случае я бы постарался сделать вашу заурядную жизнь еще труднее.

— Возможно, мне стоит поместить объявление, — подумала вслух Марселина. — Знатные и модные леди приглашаются на показ мод в магазин мадам Нуаро, Флит-стрит, Уэст-Чансери-лейн, чтобы увидеть совершенно новые платья и аксессуары, сделанные с таким мастерством и вкусом, что их нельзя сравнить с товарами других торговых домов. Мадам Нуаро часто подражают, но ее еще никому не удалось превзойти. И она единственная из хозяек магазинов имела честь танцевать на балу с герцогом.

Экипаж остановился.

— Мы уже приехали в отель? — спросила она. — Как быстро летит время в компании вашей светлости! — И женщина начала вставать.

— Мы еще довольно далеко от вашего отеля, мадам, — сообщил герцог. — А остановились, потому что на дороге что-то случилось. Все стоят.

Марселина потянулась к окну, желая увидеть, что произошло. Разглядеть что-нибудь, кроме стены дождя, было практически невозможно.

— Я ничего не вижу…

Она скорее почувствовала, чем заметила его движение, но герцог оказался настолько быстрым и ловким, что застал ее врасплох. Вот она привстала, стараясь разглядеть что-нибудь в окне, а уже в следующий момент его сильные руки подняли ее — легко, словно шляпную коробку — и усадили к нему на колени.

В первое мгновение Марселина была слишком потрясена, чтобы отреагировать должным образом. Но это длилось всего лишь кратчайший миг, один удар сердца. Но когда она начала вырываться, герцог уверенно положил руку ей на затылок и приблизил ее лицо к своему.

— Говоря деловым языком — а вы прибегаете к нему постоянно, — нам необходимо кое-что урегулировать. — Его голос был тихим и опасным. — Мы с вами отнюдь не закончили наши дела, мадам. Мы их даже не начинали.

— Не глупите, — проговорила Марселина дрожащим голосом. Ее сердце отчаянно колотилось, как будто она висела над пропастью.

Она сказала себе, что Кливдон — всего лишь мужчина, а мужчин она всегда понимала и умела ими манипулировать. Но легче от этого не стало.

Он был сильным и очень теплым. Его красота завораживала. Его сила и надменность волновали. В этом и заключалась проблема. Всегда сильная и уверенная, Марселина перед ним чувствовала себя слабой. Ее воля и доводы рассудка не выдерживали натиска чувств.

Сквозь одежду она ощущала тепло его тела, ее охватил жар, вызывая желания, справиться с которыми она была бессильна.

— Я не хочу вас, — солгала она. — Мне нужна только ваша…

Его жадный рот не дал ей договорить.

Его поцелуй был твердым и решительным. Много веков назад предки герцога брали то, что хотели: земли, богатства, женщин. Они говорили: «Это мое», и так и было.

Его властный рот завладел ее губами, словно утверждая свои права на нее. Поцелуй был жадным и настойчивым. И она сдалась. Ее губы открылись, чтобы принять его, почувствовать его вкус и насладиться им. Ничего подобного она уже бесконечно давно себе не позволяла. Он имел вкус тысячи грехов, и эти грехи были медово-сладкими.

Ее руки, еще недавно упиравшиеся в грудь мужчины, чтобы освободиться от его объятий, теперь обвивали его шею, безжалостно смяв шейный платок с невидимым в темноте экипажа изумрудом. Она отбросила его шляпу и запустила пальцы в густые шелковистые волосы, что ей хотелось сделать с того самого момента, как он склонился к ее руке в Итальянской опере.

Поцелуй был не таким, как предыдущий. Кливдон был зол на женщину, а она на него. Но между ними существовало нечто намного большее, чем просто злость. На этот раз Марселина не контролировала ситуацию. Она утонула в водовороте чувств, его вкуса, запаха его кожи, ощущения его мощного тела, собственнического прикосновения его рук.

Уже целую жизнь ее никто так не целовал.

Она знала — какая-то часть ее знала, — что должна немедленно высвободиться. Но… еще только немножечко… Она прижалась к мужчине и почувствовала торжество, поскольку его эрекция ощущалась даже сквозь многочисленные слои одежды. Когда его отвердевшее мужское естество прижалось к ее бедру, Марселину бросило в жар.

Кливдон издал утробный звук и прервал поцелуй. Ей следовало отстраниться, но она еще не была готова. А его губы тем временем скользнули по ее щекам, шее, плечам… Марселина едва не замурлыкала от удовольствия и откинула голову, всецело отдавшись великолепным ощущениям. Его руки жадно шарили по ее телу, пробуждая желания, которые она много лет держала в узде. Каждое прикосновение его губ рождало маленький пожар. Кожа горела, и пламя быстро распространялось внутрь.

Но не только она так сильно возбудилась. Марселина чувствовала, как участилось его дыхание, а когда теплая ладонь накрыла ее грудь, герцог издал низкий рык, словно хищник, готовящийся сожрать добычу. Звуки, которые они издавали, сливались в темноте, и женщина подумала о пантерах, спаривающихся в тени деревьев. Образ показался ей на удивление точным.

Он — хищник, она тоже.

Его губы снова оказались рядом. Каждым своим движением Кливдон, казалось, утверждал свою собственность. Он словно заявлял всему свету: эта женщина моя. Но и она не отставала. Ее руки гладили мускулистые плечи и грудь. Было восхитительно чувствовать, как напрягается под ее руками мужское тело. Самоконтроль явно покидал его, и это безмерно радовало Марселину, хотя ее этот пресловутый контроль покинул тоже.

Она изменила позу и опустила руку вниз, туда, где пульсировал твердый и очень большой — у герцога иного и быть не могло — фаллос. У нее голова пошла кругом, в возбужденном мозгу замелькали соблазнительные образы: обнаженные потные тела, смятые простыни, и она, кричащая от удовольствия.

Не прерывая поцелуя, Марселина приподнялась и оседлала его колени. В ограниченном пространстве экипажа шорох ее юбок прозвучал громко, как гром.

Кливдон положил руки ей на плечи и принялся стягивать вниз платье. Она услышала звук рвущегося шелка, но ей уже было все равно. Мужчина опустил до талии ее платье и корсет. Марселина успела почувствовать, как свежий воздух коснулся ее обнаженных грудей, прежде чем Кливдон прервал поцелуй и, наклонив голову, стал покусывать и посасывать ее сосок. В первый момент у нее перехватило дыхание. Потом она рассмеялась, прижала его голову к груди и принялась лихорадочно целовать его шелковистые волосы. Ощущения передавались от грудей сразу в нижнюю часть живота, и Марселина поняла, что не может больше ждать.

Она схватила свои юбки, подняла их, и большая мужская рука сразу легла на ее бедро…

Вспыхнул яркий свет, и в экипаже стало светло. Это длилось всего одно мгновение. Свет был ослепительно ярким; он испугал Марселину и избавил от охватившего ее безумия даже раньше, чем оглушительный грохот потряс экипаж.

Она оттолкнула руку мужчины, опустила юбки и, как могла, натянула лиф платья, после чего поспешно пересела на противоположное сиденье.

— Проклятие! — тихо выругался герцог. — Мы только подошли к самому интересному.

Еще одна ослепительная вспышка. Пауза. Гром.

Марселина лихорадочно пыталась привести в порядок платье.

— Ничего не должно было произойти, черт меня побери. Я же знала, что не должна садиться с вами в экипаж. Откройте дверцу. Вы обязаны меня немедленно выпустить.

Снова молния. И гром. Создавалось впечатление, что началась война.

— Вы никуда не пойдете в такую погоду.

Она попыталась открыть окно, чтобы добраться до дверной ручки снаружи. Но тут экипаж резко дернулся, и она полетела вперед. Герцог поймал ее, но женщина впилась ногтями в его руки.

Он все равно не выпустил ее.

— Это был всего лишь поцелуй, — тихо сказал он.

— Это было нечто большее, чем простой поцелуй, — возразила Марселина. — Если бы не молния, мы бы сделали именно то, что, как я вам говорила, я не должна, не могу и не стану делать.

— Вы говорили мне другое. Вы лишь весьма многословно объяснили, что ваши будущие лондонские покровители ничего не должны узнать.

Марселина вырвалась, и в этот самый момент экипаж резко тронулся с места, и она рухнула прямо на герцога. Она ничего так не желала, как остаться в экипаже. Ей хотелось снова забраться к нему на колени, насладиться его прикосновением, его силой и теплом. Но она заставила себя оттолкнуть его руки и сесть напротив. Это потребовало немалых усилий.

Оказывается, противиться искушению невероятно тяжело! Ничего не должно было произойти. Один случайный поцелуй, и ее покинуло обычное благоразумие. Она никак не могла этого ожидать. Она недооценила герцога или переоценила себя, и теперь ей хотелось кого-нибудь убить, потому что невозможно было придумать способ получить этого восхитительного мужчину и не испортить все дело.

Если она уже все не испортила.

Экипаж остановился, и Марселине захотелось плакать. Неужели это путешествие никогда не закончится? Неужели оно закончилось?

Открылась дверца, и в проеме возник зонтик в руке насквозь промокшего лакея.

Кливдон встал.

— Нет! — воскликнула Марселина.

— Я не привык вышвыривать женщин из экипажа и позволять им идти до дверей в одиночестве.

— Не сомневаюсь, что на свете есть множество вещей, к которым вы не привыкли, ваша светлость, — сказала она.

Но герцог уже вышел из экипажа, и спор с ним не сделал бы его лакея суше.

Игнорируя руку, предложенную Кливдоном, Марселина выскочила из экипажа и побежала к портику отеля. Кливдон не отставал.

— Нам надо поговорить.

— Не сейчас. Ваши лакеи простудятся.

— Я не собирался с вами спорить, — сказал герцог, — но забыл, что любой разговор с вами превращается в спор.

— Мы можем побеседовать в воскресенье.

— Сегодня днем, — возразил Кливдон.

— Сегодня у меня дело с Сильвией.

— Так отмените.

— Я не смогу освободиться до воскресенья, — повысила голос Марселина. — Но в воскресенье вы можете отвезти меня в Булонский лес. После Лоншана там относительно спокойно.

— Я подумывал о месте, где не так много народа, — сказал герцог.

— А я нет. Но давайте не будем спорить сейчас. Пошлите мне записку в субботу, и в воскресенье встретимся, где пожелаете, если только выбранное вами место не будет иметь сомнительной репутации. Есть такие места, которых избегают даже ничтожные лавочницы.

— Где я пожелаю, — повторил герцог.

— Но мы будем только говорить.

— Да, конечно, — с готовностью согласился герцог. — Мы обсудим наши дела.

Марселина отлично понимала, что то, о чем он хочет поговорить, не имеет никакого отношения к ее магазину и покровительству леди Клары. Она была дурой, вообразив, что сможет управлять этим человеком. Ей следовало понимать, что герцог привык всегда и во всем поступать по-своему. Вероятно, все дело в том, что раньше ей не приходилось общаться с герцогами. Это люди другой породы, не такие, как все.

Иными словами, она бы поступила разумнее, держась от него подальше и предоставив Софи завоевывать его будущую невесту.

Но всего этого она, увы, не понимала, и теперь оставалось только попытаться спасти ситуацию. Ей был известен только один способ сделать это.

— Я знаю, что слуги для вас — механические устройства, — сказала она, — но ведь они простудятся, стоя под дождем.

Кливдон снова оглянулся.

Один лакей стоял на почтительном расстоянии с зонтом, ожидая его светлость. Другой оставался на запятках. Оба надели плащи, которые к этому времени уже, должно быть, промокли насквозь, несмотря на зонтики.

— До воскресенья, — сказала Марселина.

Она улыбнулась и вошла в дверь отеля, которую швейцар открыл для нее.

Она стояла неподвижно, только перья и кружева на ее шляпке покачивались на ветру. Внешне Кливдон тоже сохранял спокойствие, хотя его сердце рвалось из груди от возбуждения, уже ставшего знакомым.

Он сделал несколько шагов навстречу и с улыбкой произнес:

— Сюрприз.

Марселина прищурилась. Ее лицо казалось бледным, и герцог сомневался, что только из-за лунного света. Она была совершенно измучена, и в этом не было ничего удивительного. Он был потрясен скоростью, с которой она покинула Париж. Вероятнее всего, она не сомкнула глаз после бала. А учитывая, как быстро она добралась до Кале, она не отдыхала всю дорогу и останавливалась, только чтобы сменить лошадей.

Он не понимал, как ей это удалось. Чтобы подписать все бумаги среди ночи, надо потратить целое состояние на взятки. Наверное, на это пошли деньги, выигранные в карты и рулетку.

Даже он, несмотря на свой высочайший ранг, с изрядным трудом преодолел все бюрократические препоны и выехал на много часов позже, чем она, когда бюрократы наконец проснулись и конторы открылись.

Не будь он герцогом Кливдоном, и, более того, не употреби он все свое герцогское влияние, пакетбот отплыл бы уже час назад, и он, прибыв в Кале, мог бы только увидеть корму парохода, удалившегося довольно далеко от берега. А он стоял бы на берегу, ругая себя, на чем свет стоит.

— Сюрприз? — повторила она. — Мягко сказано. Вы сошли с ума?

— Я беспокоился о вас, — ответил герцог. — Вы так спешно покинули Париж… Я решил, что произошла катастрофа. Или убийство. Кстати, вы случайно никого не убили? Не то чтобы я намеревался вас критиковать, но все же…

— Я покинула Париж, чтобы быть подальше от вас, — сообщила Марселина.

— Ну, значит, это не сработало.

— Как, черт возьми, вы успели? — спросила она. — Откуда узнали? Как сумели — о нет, я не стану спрашивать, как вы справились с французской бюрократией. Все же вы герцог, а они в этом столетии не отрубают головы аристократам. Теперь они стараются им потакать.

Кливдон улыбнулся:

— Но ведь вам нужна моя аристократическая голова, мадам. Вы же сами сказали, что я должен заплатить по счетам.

— Как вы узнали, что я уехала? — снова спросила Марселина.

— Я успел заметить, что вы человек целеустремленный.

— Как вы узнали? — повторила она.

Герцог ощутил прилив крови к щекам, но все же ответил честно:

— Я послал человека проследить за вами. Он как раз прогуливался возле вашего отеля, когда увидел, что вы рано утром отбыли из него вместе с горничной в фиакре. Сначала он решил, что вы отправились на раннюю встречу с мадемуазель де Фонтенэ. Но сосчитав чемоданы и дорожные сумки, он встревожился. У служащего отеля он узнал, что вы покинули отель и отправились на почтовую станцию, а там — что вы едете в гости к родственникам. Кстати, как вы сумели выбраться из Франции? Вы же уехали раньше, чем открылись конторы, в которых вы обязаны были подписать бумаги перед отъездом?

— И вам не пришло в голову, что я сделала все приготовления заранее?

— А как вам это удалось? — спросил герцог.

— Ах, значит, ваш шпион это не выяснил? Как жаль! Потому что я не стану удовлетворять ваше любопытство. Я больше суток ехала по ужасным французским дорогам и очень устала. Спокойной ночи, ваша светлость. — Марселина сделала реверанс и ушла.

Кливдон подавил желание последовать за ней. Он и так совершил достаточно глупостей. И главное — зачем? Чего он намеревался достичь на переполненном пакетботе? Ему еще повезло, что это оказалось английское судно. Французы не стали бы задерживать ради него отплытие. Он выбросил на ветер черт знает сколько денег, чтобы поменяться местами с другими пассажирами. И все равно, будь он ниже рангом, остался бы в Кале дожидаться следующего парохода.

Именно это ему и следовало сделать — остаться в Кале. Точнее, он вообще не должен был уезжать из Парижа. Получается, что он отказался от шести недель свободы. Ради чего?

Но он сделал это и, проскакав верхом полтора дня по отвратительным французским дорогам, не собирался смирно стоять на причале, провожая взглядом пароход.

Герцог оставался на палубе, пока пакетбот не вышел в канал. Он заметил темные облака, постепенно закрывавшие луну и звезды, но не обратил на них особого внимания. В конце концов, небо над Английским каналом никогда не бывало совершенно ясным.

Он пошел вниз, где Сондерс помог его светлости снять сюртук, жилет и ботинки. Потом Кливдон рухнул на койку и моментально уснул.

Не прошло и часа, как начался шторм.

Ребенок.

У нее есть ребенок.

Маленькая девочка с темными волнистыми волосами, смеясь, бежала к ней. Руки Нуаро нежно обняли ее.

— Ты моя радость, моя любовь, — сказала она, и у герцога почему-то заныло сердце.

Он слышал другие женские голоса, но все его внимание было приковано к трогательной сцене. Женщина, сидящая на корточках на тротуаре, нежно обнимающая ребенка. Герцог отлично видел лицо девочки: глаза зажмурены, щечки нежно-розовые — само воплощение радости.

Он не отдавал себе отчета, как долго простоял на месте, забытый всеми. Он не мог отвести глаз от матери и дочери, которых обходили спешащие по своим делам пешеходы, но большая женщина и маленькая этого не замечали. Герцог даже не обратил внимания, что слуги выгрузили вещи мадам Нуаро и уже давно вернулись к экипажу. Он лишь краем глаза заметил двух женщин, которые вышли из магазина вслед за девочкой.

Кливдон стоял и смотрел на мать и дитя, потому что не мог уйти, потому что ничего не понимал и не мог поверить своим чувствам.

Через некоторое время мадам Нуаро встала, взяла дочь за руку и пошла с ней к магазину. Тогда малышка спросила:

— Кто это, мама?

Марселина оглянулась и увидела герцога. Он был околдован зрелищем незнакомого для него мира и не мог уйти.

Сделав над собой усилие, Кливдон все же сумел собраться с мыслями и сделал шаг к ним.

— Миссис Нуаро, возможно, вы соблаговолите представить меня юной леди?

Малышка рассматривала его широко открытыми глазенкам. В отличие от глаз ее матери, они были голубыми и очень яркими. Они показались ему смутно знакомыми, и Кливдон задумался, где он мог видеть такие глаза раньше. Но где это могло быть? Где угодно. Или нигде. Не имеет значения.

Марселина несколько мгновений растерянно переводила глаза с дочери на герцога и обратно. Она совершенно забыла о его существовании.

— Кто это, мама? — повторила девочка. — Это король?

— Нет, он не король, детка.

Девочка склонила головку и взглянула мимо герцога на экипаж.

— Я бы хотела покататься в такой карете, — сообщила она.

— Не сомневаюсь, — вмешалась ее мама. — Ваша светлость, позвольте вам представить мою дочь мисс Люси Корделию Нуаро.

— Извини, мама, — серьезно сказала девочка, — но ты разве забыла, что это не мое имя?

Женщина сморщила лоб.

— Разве?

— Меня теперь зовут Эррол. Э-р-р-о-л.

— Да, конечно. — Нуаро начала снова. — Ваша светлость, позвольте вам представить мою дочь… — Она замолчала и вопросительно взглянула на девочку. — Надеюсь, ты все еще моя дочь?

— Да, — сказала Эррол. — Твоя.

— Рада это слышать. Итак, ваша светлость, это моя дочь Эррол. Эррол, это его светлость герцог Кливдон.

— Мисс… Эррол, — проговорил герцог и вежливо поклонился.

— Ваша светлость, — сказала девочка и сделала реверанс. Он был совершенно не похож на реверанс ее матери, но это не делало его менее грациозным. Герцог молча восхитился удивительным самообладанием ребенка.

Ребенок. У этой женщины есть ребенок!

Как она могла ни разу не упомянуть об этом? Хотя… наверное, это с ним что-то не так. Иначе он бы не был так шокирован. Она назвалась «миссис» Нуаро, и хотя незамужние лавочницы, актрисы и куртизанки часто называют себя «миссис», ему не следовало заранее предполагать, что она не замужем. Муж, правда, нигде не наблюдается. Умер? Или, может быть, никакого мужа и не было, а был только негодяй, сделавший ей ребенка и бросивший ее?

— Вы когда-нибудь катаете детей в этой карете? — спросила Эррол, оторвав его от размышлений. — Я имею в виду, не малышей, а хороших взрослых девочек, которые будут сидеть спокойно и не пачкать грязными туфлями красивые сиденья и липкими пальцами — стекла. Хорошие девочки сидят, положив руки на колени, и смотрят в окно. — На герцога внимательно глядели серьезные голубые глаза.

— Я…

— Нет, он не катает детей, любовь моя, — поспешила успокоить ее мать. — Его светлость очень занят. Вот и сейчас у него назначена встреча, на которую он уже опаздывает.

— Правда?

Марселина бросила на него предостерегающий взгляд.

— Да, разумеется, — подтвердила она.

Кливдон достал из кармана часы и взглянул на них. Он понятия не имел, куда показывают стрелки. Его вниманием целиком завладела маленькая девочка с большими голубыми, не по-детски серьезными глазами.

— Я едва не забыл, — пробормотал он и убрал часы. — Ну что ж, Эррол, очень рад знакомству.

— Я тоже, ваша светлость. Приезжайте к нам в гости, когда не будете так заняты.

Герцог что-то ответил — сам не понял, что именно — и простился.

Он забрался в экипаж, сел и посмотрел в окно. Только теперь он рассмотрел двух других женщин — блондинку и рыжую. Даже на большом расстоянии было видно фамильное сходство, в основном в осанке, в манере держаться.

Он ошибся в ней, все понял неправильно.

Ее магазин не крошечная лавчонка, а красивое современное предприятие. У нее есть семья. И ребенок.

Но ей нельзя доверять. В этом Кливдон был совершенно уверен.

Что касается всего остального, он все понял и оценил неправильно. Теперь он оказался снова в море, и это море было неспокойным.

Кливдон помог Кларе сесть в коляску. Усилием воли подавляя желание оглянуться на магазин — все равно он ничего не увидит, кроме витрин и вывески, он неожиданно почувствовал, как кто-то тронул его за полу сюртука. Он резко обернулся, готовый схватить за шиворот карманника. И никого не увидел.

Потом посмотрел вниз.

На него уставилась пара невероятных ярко-голубых глаз.

— Добрый вечер, ваша светлость, — сказала Эррол.

Ее няня, задыхаясь, бежала к экипажу.

— Мисс, вы не должны, пойдемте скорее! — Она схватила девочку за руку и, бормоча извинения, попыталась ее увести.

На лице Эррол появилось упрямое выражение. Она вырвалась и для верности отскочила в сторону.

— Я только хотела поздороваться с его светлостью, — громко заявила она. — Было бы проявлением невоспитанности, если бы я прошла мимо, не сказав ни слова.

— Вы не проходили мимо, мисс, а пробежали пол-улицы, чтобы подойти к его светлости.

— Добрый вечер, Эррол, — улыбнулся Кливдон.

Девочка обернулась и окинула няню победным взглядом. Но, когда герцог ответил, лицо девочки волшебным образом изменилось, теперь оно сияло такой чистой незамутненной радостью, что ему захотелось отвести глаза.

Когда-то давным-давно… его маленькая сестренка Элис… взгляд — что теплое летнее солнышко…

— Прекрасный день, не правда ли? — сказала девочка. — Замечательная погода для поездки в открытой коляске. Будь у меня такая коляска, я бы непременно в такую погоду покаталась в Гайд-парке.

Кливдон с трудом вернулся к действительности.

Малышка была красиво одета, впрочем, иначе и быть не могло. Маленькая соломенная шляпка, украшенная лентами и кружевами, отлично дополняла уменьшенную копию женского платья для прогулок. Как это называется? Кажется, есть еще такой мужской сюртук… Редингот, вот как! Редингот Эррол был розовым. Длинный ряд застежек впереди придавал одежде некоторое сходство с военной формой. На маленькой девочке это выглядело забавно.

— Да, мисс, — сказала няня, — но джентльмен уже собирался уехать, когда вы его остановили. И если вы не заметили, с ним уже есть дама.

— Я заметила, Милли, — заявила Эррол, сверкнув глазами. — Я не слепая. Но я не могу заговорить с леди первой. Мы незнакомы. Это было бы верхом неприличия. Неужели непонятно?

Физиономия Милли стала пунцовой.

Кливдон не одобрял, когда дети не подчинялись тем, кто за них отвечал, но точно не знал, как следует себя вести в подобных обстоятельствах. Поэтому предпочел не вмешиваться.

— Кливдон, почему ты молчишь? — удивилась Клара. — Насколько я поняла, это мисс Нуаро, дочка портнихи, да?

Няня кивнула и прикусила губу.

— Да, — подтвердил он и снова изумился тому, что девочка — дочь мадам Нуаро. Надо же, мадам Нуаро — любящая мать. А где, черт возьми, отец? Как он мог бросить семью? Но, с другой стороны, мужчины делают это постоянно. Они беззаботно производят детей на свет и забывают об этом. К тому же не исключено, что бедный малый умер.

— Ну, тогда миссис Нуаро знает тебя, — сказала Клара. — И не станет возражать, если ты на несколько минут посадишь девочку в коляску и позволишь ей подержать вожжи.

Она обернулась к Милли, которая бросала панические взгляды в сторону магазина.

— Не волнуйтесь! С мисс Нуаро все будет в порядке. Его светлость разрешал мне подержать вожжи, когда я была совсем маленькой. С ней ничего не случится.

На мгновение вернулся старый кошмар, страшная сцена, которую воображение нарисовало еще в детстве. Экипаж, перевернувшийся в придорожную канаву, крики матери и сестры, потом зловещее молчание.

Что с ним? Призраки прошлого? Глупо.

Клара всегда была с ним в безопасности. Безрассудство отца научило его быть осторожным.

Пусть так, но этот ребенок…

Выражение лица Эррол снова изменилось. Теперь оно выражало только пылкое желание.

— Можно, ваша светлость? Правда можно? Вы не шутите?

— Леди Клара говорит, что можно, значит, так оно и есть. Не могу же я ей противоречить, — улыбнулся он.

Кливдон не совсем понимал, чем руководствовалась Клара. Ему было известно, что она любит детей и имеет какое-то понятие о том, как с ними обращаться. В письмах она описывала многочисленные забавные эпизоды с участием своих маленьких кузенов и кузин.

Герцог не привык к детям. Точнее, уже отвык. Да и эта девочка не была обычным ребенком. Но все равно выбора у него не было. Лошадей держал его лучший грум, Форд: ему можно было доверять.

Да и как Кливдон мог отказать ребенку, который дрожит от нетерпения?

Он поднял девочку — маленькое трепещущее тельце — и посадил рядом с Кларой. Потом сам забрался в коляску, взял ребенка на колени и показал ей, как держать вожжи, чтобы ехать прямо. Она наблюдала и слушала очень внимательно. Довольно скоро она перестала дрожать и уже спокойно держала вожжи пальчиками, затянутыми в крошечные перчатки. Девочка гордо улыбнулась герцогу, и он не мог не ответить на ее очаровательную улыбку.

— Как ты быстро схватываешь, — сказала Клара. — Мгновенно поняла, что надо делать. Молодец.

Эррол отвернулась от герцога и одарила Клару своей самой милой улыбкой, чем сразу растопила ее сердце. Впрочем, это было нетрудно. Клара всегда была добросердечной, а Эррол, как стало очевидно герцогу, такое же расчетливое создание, как ее мать.

— А что надо сделать, чтобы лошадки пошли? — невинным тоном спросила девочка.

Герцог не успел придумать, что ответить, поскольку из магазина выбежала мадам Нуаро.

— Несносный ребенок, — воскликнула женщина. — Я вижу, она уговорила вас посадить ее в коляску. Чего доброго, она убедит вас отвезти ее в Брайтон. Спускайся, Эррол. Его светлость и ее светлость уже опаздывают. — Она протянула руки. Разрываясь между нежеланием отдавать матери ребенка и облегчением, герцог передал ей девочку. Он отвык от детей и находит их утомительными. Но эта маленькая плутовка…

Кливдон отметил, что Эррол не стала спорить с матерью. А та ей явно не доверяла, потому что не поставила девочку на тротуар, а отнесла на руках в магазин.

Он проводил их взглядом. Эррол махала ему рукой через плечо матери.

Герцог тоже помахал ей, хотя больше внимания обратил на покачивание бедер мадам Нуаро, которая быстро шла к магазину, с удивительной легкостью неся на руках ребенка. По его мнению, девочка почти ничего не весила, но мадам Нуаро все же не была здоровым мужчиной, как он, и не обладала телосложением Юноны, как Клара… о которой он совсем забыл.

Он поспешно схватил вожжи, и уже через мгновение коляска тронулась.

— Ее светлость дома, но она занята, ваша милость, — доложил дворецкий Тиммс.

— Занята? — переспросил удивленный Кливдон. — Разве сегодня не вторник?

По вторникам Уорфорды не принимали, именно поэтому Кливдон явился в этот день, а не накануне или на следующий день. По вторникам ему не приходилось пробиваться сквозь толпу поклонников Клары, жалких щенков, стаями круживших вокруг нее на всех светских мероприятиях. Чем бы они ни занимались, ему всегда казалось, что он лишний. Впрочем, чем они могли заниматься рядом с Кларой? Слагать оды ее глазам? Спорить о том, кто будет ее партнером в следующем танце? И конечно, все они старались превзойти друг друга в нарядах, что было в высшей степени забавно, потому что Клара вовсе не интересовалась модой. Она не знала, что такое лацкан, и уж тем более не была способна оценить качество жилета.

Вероятнее всего, он все же перепутал день. Накануне он выпил больше, чем обычно, и голова болела до сих пор. Быть может, лучше сейчас уйти и вернуться в другой день… который будет вторником.

Заверив герцога, что вторник сегодня, Тиммс проводил его в маленькую гостиную и отправил лакея сообщить леди Кларе о его приходе.

Не привыкший ждать, тем более в Уорфорд-Хаусе, Кливдон принялся нетерпеливо мерить шагами комнату.

Все это было странно, очень странно. Клара занята во вторник? Он ведь сообщил ей — кажется, это было в субботу, — что во вторник повезет ее на прогулку.

Необходимо наконец уладить вопрос с женитьбой. Прошла уже неделя с тех пор, как он решил навести порядок в своей жизни и сделать официальное предложение. А потом они начнут готовиться к свадьбе.

Поездка к портнихе выбила его из колеи. Увидеть опять Нуаро… и девочку…

Он не мог собраться с мыслями и напрочь забыл, что собирался сказать Кларе. В конце концов, куда спешить? Им с Кларой необходимо привыкнуть друг к другу после долгой разлуки. И Лонгмор говорил то же самое.

Но теперь, судя по всему, им придется привыкать друг к другу уже после свадьбы. Официальное предложение и короткая помолвка — лучший способ положить конец слухам.

Он слышал безумную историю, перекочевавшую из Парижа, в которой не было ни слова правды. Ну и что? Очень скоро о ней узнают в Уорфорд-Хаусе. Раньше он был уверен в Кларе — ну, до определенной степени. Он знал, что она слишком разумна, чтобы верить слухам. В письмах она часто высмеивала скандальные сплетни, неделями занимавшие общество. Но ее мать — совсем другое дело.

Услышав слухи, леди Уорфорд непременно нанесет удар. Она ничего не скажет прямо Кливдону, но начнет третировать свою семью, говоря о стыде, который навсегда покроет Клару, если жених предпочел ей портниху, модистку, ничтожную лавочницу. Она будет донимать их все больше и больше, пока один из мужчин семейства не потеряет терпение и не призовет Кливдона к ответу.

В Париже только в прошлом месяце ему пришлось пережить неприятный визит Лонгмора, безусловно, инициированный леди Уорфорд. Кливдон сомневался, что его другу, равно как и ему самому, хочется повторения пройденного.

Ему не о чем беспокоиться, заверил себя Кливдон, и нет причины испытывать чувство вины. После возвращения в Лондон он не сделал ничего неподобающего. А что было до этого — не считается.

За мечты, пусть даже страстные, не наказывают. А фантазии — у кого их нет? Мужчины часто фантазируют о женщинах, самых разных женщинах, подходящих и не очень. Вполне нормальная практика.

Что же касается не покидающего его недовольства, это пройдет после свадьбы.

Кливдон никогда не был робким или стеснительным, но его разум наотрез отказывался представлять себе первую брачную ночь.

Куда, к черту, подевался лакей? Почему Тиммс сам не пошел за Кларой? Что с ней? С кем она занята во вторник? Может быть, он забыл предупредить ее о своем визите? Нет, вроде бы говорил. Или нет? Как можно что-то вспомнить, когда так отчаянно болит голова?

Осознав, что ходит взад-вперед по комнате, герцог остановился. Что происходит?

У нее какое-то дело. Наверняка он забыл сообщить ей о сегодняшней прогулке. Или она забыла.

Завтра они увидятся на балу. Тогда он и договорится с ней о встрече для серьезного разговора.

Хотя нет. Сначала он должен все обсудить с ее отцом. Так будет правильно. Он вернется сюда в другой день, когда лорд Уорфорд будет принимать. По вторникам он, как правило, посещал одну из многочисленных благотворительных организаций, членом которых являлся.

Кливдон вышел из гостиной. Он воспитывался в этом доме и знал каждый его уголок. Лучше уйти отсюда незамеченным, пока не наткнулся на кого-нибудь из членов семьи.

Он направился в вестибюль, где рассчитывал найти свою шляпу, перчатки и трость.

Войдя туда, он почувствовал, как сильно забилось сердце.

Это произошло раньше, чем он осознал, что послужило тому причиной.

Шляпка. Нелепое хитросплетение лент, цветов и перьев. Она лежала на столе, куда слуги обычно кладут почту, шляпы гостей и всякие мелочи.

Несколько мгновений он смотрел на шляпку, потом направился к двери.

Что-то было… в воздухе.

У двери он остановился, повернулся и пошел к шляпке. Он взял ее и поднес к лицу. И сразу почувствовал запах — легкий, знакомый, вызывающий мучительные воспоминания. Слабый аромат жасмина, смешанный с запахом ее кожи… волос…

Нуаро.

Кливдон положил шляпку на место и пошел в коридор.

Мимо пробежала горничная, неся груду одежды.

Он взглянул туда, откуда она появилась.

И услышал громкий вопль.

Клара. Ну что там еще?

Он побежал на звук.

Марселина пробежала по коридору, ведущему в заднюю часть здания, распахнула дверь и ворвалась в мастерскую швей.

Здесь царил хаос.

Стол был усыпан лоскутками, обрывками лент, булавками, подушечками, выкройками. Пол ненамного отличался от стола. Стулья были сдвинуты с мест. Создавалось впечатление, что швеи поспешно бежали или за ними кто-то гнался.

У Марселины не было времени удивляться или задумываться. Состояние комнаты стало еще одним испытанием долгого утомительного дня, в течение которого ей приходилось прикусывать язык и вежливо улыбаться, сталкиваясь с грубостью, глупостью и высокомерием. Весь день она отодвигала на задний план свои мысли и чувства, отдавая всю свою энергию бизнесу.

Но с последним раздражающим фактором она разберется позже.

Сначала Кливдон.

Марселина всегда гордилась безукоризненным порядком в своем магазине, являвшим разительный контраст с жизнью в доме ее родителей, ну, или в том, что считалось домом. Но она сказала себе, что ей не важна его реакция на беспорядок. Он все равно не знает, какой должна быть мастерская, где работают швеи.

— Вы не должны больше сюда приходить, — заявила она. — Никогда.

— Это меня устраивает, — сказал герцог. — Ваш магазин — последнее место, где мне хотелось бы находиться.

— Вы больше не должны покупать моей дочери подарки, — тем же тоном проговорила она. — Никогда.

— Почему вы считаете, что я не должен этого делать?

— Потому что она коварная маленькая кокетка, которая знает, как обвести мужчину вокруг пальца.

— Вся в мать, — усмехнулся герцог.

— Да, я строила коварные планы, но теперь с меня хватит. Разве когда-нибудь я требовала от вас чего-то, кроме возможности служить вашей невесте?

Лгунья.

— Она мне не невеста, благодаря вам, между прочим. А ведь я люблю ее, — заявил герцог, впрочем, в его голосе не слышалось уверенности. — Я любил ее еще с тех пор, как мы были детьми. Но вы…

— Во всем виновата я, не правда ли? — Теперь усмешка Марселины стала злой. — Я — демон, уничтожающий ваше счастье. Вас сводит с ума то, что вы не можете чего-то получить.

Лицо Кливдона потемнело, кулаки сжались.

— Если вы считаете, что это «что-то» — вы, подумайте еще раз, — сказал он. — Я вовсе не хочу вас. Но вы хотите меня, а мне вас жаль.

Марселине показалось, что она налетела на каменную стену. Сердце забилось чаще, все ее существо пронзила боль.

Она хочет его. Она хочет быть ослепительно красивой девушкой, которую он любит. Она хочет быть другим человеком — женщиной, которая много значит для него и для всех, кто имеет вес в обществе, а не ничтожной лавочницей, которую можно использовать и выбросить за ненадобностью. Она хочет все то, что отобрала у нее семья: все состояния разбазарены, возможности упущены… в общем, весь вред ее будущему был нанесен задолго до ее рождения.

Но внешне Марселина осталась невозмутимой. Она и глазом не моргнула.

— Тогда направьте ко мне больше покупателей, — сказала она. — Деньги для меня большое утешение в любой беде.

Она услышала, как Кливдон громко втянул в себя воздух.

— Черт возьми, — прохрипел он. — Вы дьяволица.

— А вы ангел? — Марселина расхохоталась.

Герцог быстро пошел к ней, и в ту же секунду она поняла, что сейчас произойдет. Пусть она — дьяволица, но он тоже далеко не ангел, поэтому она осталась на месте, вцепившись пальцами в край стола, бросая вызов ему. Бросая вызов себе, приближая собственный крах.

Как и его теперешний владелец, Кливдон-Хаус был чужд условностей. В то время как другие знатные семейства покидали жилища своих предков на берегу реки и перебирались западнее — на Мейфэр, а коммерческие предприятия брали то, что бросила знать, графы и герцоги Кливдоны упрямо оставались на одном и том же месте. Один из последних дворцов на берегу реки, Кливдон-Хаус разместился в юго-западном конце улицы, неподалеку от Чаринг-Кросс. Это был огромный особняк, построенный в стиле Якова I, с башенками и богато украшенным входом. Над воротами находился эркер, а еще выше — арка, на которой стоял лев, поднявший голову к небу. Марселина много раз проезжала мимо во время различных деловых поездок.

Внутри особняк оказался еще внушительнее, чем снаружи. За выложенным мраморными плитами вестибюлем находился огромный зал, в противоположном конце которого — предположительно в миле от входа — виднелась устланная темно-красным ковром мраморная лестница, медная балюстрада которой издалека казалась сделанной из золотого кружева. Черные, увенчанные бронзовыми капителями колонны выделялись на фоне желтых мраморных стен.

Когда Марселина и ее семейство, испытывая изрядную неловкость, прошли вслед за Кливдоном мимо разинувшего рот швейцара в зал, им навстречу вышел величавый, державшийся очень прямо человек, на котором, в отличие от прочих слуг, не было ливреи. Точнее, он не вышел, а возник перед ними, материализовался из воздуха.

— А вот и Холидей, — сказал Кливдон, — мой дворецкий.

Холидей, очевидно, приученный к эксцентричным поступкам герцога, лишь на мгновение широко раскрыл глаза, глядя на измазанное лицо хозяина, его рваную и почерневшую одежду, на грязного оборванного ребенка у него на руках.

— Был пожар, — кратко объяснил Кливдон, — эти леди остались без крова.

— Понимаю, ваша светлость.

Все еще держа Люси на руках, герцог знаком отозвал дворецкого в сторону, и они тихо заговорили. Марселина не слышала ни слова и из-за крайней усталости решила не вмешиваться. Она только заметила, что Холидей ушел — разговор окончился. По пути он сделал знак державшемуся в отдалении лакею, который приблизился, выслушал приказ и поспешил прочь. Прошло не более двух минут и повсюду забегали слуги.

Подошел Кливдон.

— Скоро все будет готово, — сказал он. — Холидей и миссис Майклс, моя домоправительница, позаботятся о вас. Ну а я вынужден, как вы сами понимаете, вас покинуть. — Он вернул Люси матери и исчез в одной из боковых комнат.

У Марселины даже не было времени удивиться его внезапному уходу — впрочем, чему тут было удивляться? Она понимала, что герцог должен отделиться от них, показать, что он всего лишь предоставил погорельцам убежище. Это филантропия. Ничего личного.

Вероятно, поэтому слуги отнеслись к ним с такой добротой, предположила Марселина.

Провожая женщин вверх по лестнице, экономка миссис Майклс успевала все: рассказывать гостям о родственниках герцога, показывать наиболее примечательные предметы мебели и произведения искусства, отдавать приказы горничным и слугам. Вскоре в комнатах уже весело горели камины, была принесена чистая одежда, над горячими ваннами поднимался ароматный парок.

Конечно, слуги не могли скрыть любопытство относительно очень уж необычных гостей его светлости, но все же приняли их достаточно спокойно.

А когда Марселина запротестовала, объяснив, что предназначенная для нее комната вполне подойдет им всем — тем более что она была такого же размера, как весь их погибший магазин, — миссис Майклс была откровенно шокирована.

— Мы не хотим причинять неудобства, — объяснила Марселина. — Это же всего на одну ночь. — Кровать была огромной. А все три сестры вместе с Люси нередко спали на значительно меньшем ложе.

— Мы не обсуждаем приказы его светлости, — сообщила миссис Майклс. — Все комнаты готовы. Там всего лишь разводят огонь. Его светлость особо подчеркнул, что простуда после перенесенных вами испытаний, была бы чрезвычайно опасна. Стрессовые ситуации, вроде той, что вам пришлось пережить, ослабляют организм. Герцог особенно беспокоился о маленькой девочке.

Взгляд экономки переместился на Люси, которая, забыв о робости, ходила по комнате, разглядывая обстановку.

— Его светлость сказал, что вам потребуется няня для девочки.

Милли исчезла сразу после того, как Кливдон вынес Люси из горящего дома. Поскольку именно няня позволила Люси сбежать, она, вероятно, решила ускользнуть, опасаясь последствий.

— В этом нет никакой необходимости, — снова запротестовала Марселина. — Я справлюсь сама.

Миссис Майкл вздернула брови.

— Мне известно, мадам, что вам сегодня пришлось многое пережить. А у нас есть Мэри и Сара. — Она сделала знак рукой. От толпы слуг отделились две молодые девушки, подошли и сделали реверанс, словно Марселина была не жалкой лавочницей, а важной персоной. — Они прекрасно умеют обращаться с детьми, поверьте мне. Мэри и Сара позаботятся о мисс Нуаро, а вы тем временем немного отдохнете. Кроме того, его светлость особенно подчеркнул, что юная леди должна увидеть кукольный домик леди Элис. — Понизив голос, она добавила: — Его светлость сказал, что кукольный домик поможет ребенку отвлечься от воспоминаний о катастрофе.

Женщина подошла к Люси и, склонившись к ней, спросила:

— Разве его светлость не обещал вам кукольный домик, мисс?

— Кукольный домик? Да, его светлость говорил о нем, — серьезно ответствовала Люси и показала экономке измазанную куклу, которая едва ее не погубила. — А Сюзанне необходима ванна.

— Значит, она ее получит, — невозмутимо проговорила экономка. — Может быть, и вы хотели бы принять ванну? А потом съесть легкий ужин? Для этого вам следует пройти с Сарой и Мэри. Они о вас позаботятся.

Люси покосилась на Марселину.

— Можно мне пойти с ними, мама? — Марселина внимательно посмотрела на горничных. Она не сомневалась, что девушки позаботятся о Люси. Малышка уже оправилась от пережитого. К ней вернулась детская непосредственность. И хотя она была грязной и оборванной, большие голубые глаза сияли, производя обычное чарующее впечатление на окружающих. Очень скоро эти две девушки станут с радостью выполнять любой ее каприз.

— Да, иди, — вздохнула Марселина.

Она хотела сказать горничным, что не следует потакать всем прихотям маленькой хитрюги, но решила, что это будет пустым сотрясанием воздуха. Они все равно станут нянчиться с Люси и во всем потакать ей, а она — поступать как ей вздумается. Но все же ей сегодня пришлось многое пережить, так что пускай ее чуть-чуть побалуют. А кукольный домик отвлечет ее от мыслей о случившемся. В любом случае ведь все это только на одну ночь, сказала себе Марселина, провожая глазами Люси и горничных. А пока Люси поиграет в принцессу, она воспользуется передышкой и подумает, как ей жить дальше.

Было бы проще, не будь она сейчас под крышей Кливдона, где все окружающее напоминало о том, кем он был… не считая того, что он был самым желанным в мире мужчиной, который, пусть всего на один краткий миг, принадлежал ей.

Все это ерунда, убеждала себя Марселина. Похоть и ничего больше. С самого начала, с их первой встречи она хотела его, а он — ее. И вот она получила его, но результат оказался не таким, как она надеялась.

Впрочем, какая разница, на что она надеялась. Кливдон не просто желанный мужчина. Он — герцог, а она — лавочница. Она никогда не станет для него кем-то большим, чем простой любовницей. И следует отметить, что все ее предки — женщины — с радостью бы заняли это положение. Но кроме семьи, о которой следует заботиться, у нее есть стремления. Все, чего она достигла, она добилась сама, и намеревалась достичь еще большего. Она должна вернуться к работе, которую любила.

А все, что было между ней и герцогом, кончено. Осталось в прошлом.

Ей надо думать о будущем.

Им необходимо найти жилье и место для работы. Софи придется немедленно разобраться с газетчиками. Их история — сенсация, и ее необходимо постараться обратить на пользу делу. Хотя, может быть, уже поздно. Марселина подумала о газетных заголовках, которые вполне может увидеть уже завтра, и тяжело вздохнула. Героический поступок герцога — да, конечно, он ворвался в горящий дом, чтобы спасти ребенка. Но потом газеты начнут гадать, как он там оказался в такой час… с какой стати отвез их всех к себе домой… и что подумает об этом его невеста…

— Боже мой! — громко вскрикнула Марселина и схватилась за голову.

— Что? — встрепенулась Софи. — Беспокоишься о Люси? Но мне кажется…

— Люси здесь ни при чем, — воскликнула Марселина. — Леди Клара! Ее платье! Что мы будем делать?

Марселина подъехала к Уорфорд-Хаусу без пяти минут семь. Она прибыла в экипаже Кливдона с герцогским гербом на дверцах, но не пошла к парадному входу. Она обошла дом и постучала в заднюю дверь, через которую ходили слуги и торговцы. Там ей предложили подождать. Она подумала, что ее вполне могут не впустить в дом и даже не сообщить о ее прибытии леди Кларе, но решила не переживать заранее. Леди Клара, должно быть, поняла, что попала в руки настоящего мастера, иначе она отослала бы Марселину, как только та начала опустошать ее гардероб.

Наконец явилась горничная леди Клары и, храня на лице мрачное выражение, повела Марселину мимо глазеющих слуг вверх по черной лестнице.

Мрачный вид горничной Дэвис вскоре объяснился. В комнате леди Клары она обнаружила не только свою клиентку, но и ее мать. Они явно ссорились, причем давно, потому что лица обеих были раскрасневшимися, а глаза шальными. Но когда Дэвис сообщила:

— Портниха здесь, миледи, — в комнате повисла тишина.

Леди Уорфорд, почти такая же высокая, как Клара, явно в молодости была так же красива. Она никоим образом не походила на старую сварливую мегеру, хотя именно этими словами ее за глаза называли в обществе. Маркиза Уорфорд была красивой женщиной средних лет, лишь чуть-чуть более полной, чем ее дочь.

Но боевого духа ей было не занимать, и она немедленно бросилась в атаку.

— Вы! — обрушилась она на Марселину. — Как вы посмели сюда явиться!

— Мама, перестань, — воскликнула Клара, не сводя глаз с объемистого свертка, который держала Марселина. — Боже правый, я не поверила, когда мне сказали, что вы принесли платье. Ваш магазин — я читала, что он сгорел дотла.

— Да, ваша светлость. Но я обещала вам платье к сегодняшнему балу и привыкла выполнять свои обещания.

— С платьем или нет, но я не могу поверить, что это создание имело наглость показаться…

— Это мое платье? — перебила мать Клара. — То, что вы держите в руках — мое платье? Правда?

Марселина кивнула. Положив сверток на низкий столик, она развязала ленты, развернула муслин, сбросила оберточную бумагу и подняла платье. Она услышала, как три женщины за ее спиной тихо ахнули.

— Боже мой, — прошептала леди Клара, и в ее голосе звучало благоговение. — Это мое платье!

— Возмутительно! — воскликнула леди Уорфорд, но в ее тоне было уже гораздо меньше уверенности, чем раньше. — О, Клара, как ты можешь брать что-то из рук этого создания?

— Мне больше нечего надеть, — отмахнулась Клара.

— Нечего надеть? Как это понимать?

Леди Клара перестала обращать внимание на кипящую возмущением мать и сделала знак Дэвис, чтобы та помогла ей снять домашнее платье и надеть новое. Леди Уорфорд опустилась на стул и на время замолчала, а Марселина и Дэвис начали одевать леди Клару.

Через несколько минут девушка получила возможность посмотреть на себя в зеркало.

— Ой! — только и могла сказать она.

Служанка застыла, зажав рот рукой.

Леди Уорфорд молча смотрела на дочь.

Творение Марселины состояло из белого сатинового чехла и белого крепового верхнего платья. Низкий вырез выгодно подчеркивал изящные плечи и высокую грудь леди Клары, а мягкий белый цвет усиливал сияние кожи. Марселина обошлась почти без украшений, впрочем, платье в них не нуждалось. Его украшал великолепный крой и тщательно продуманные элегантные складки. Только несколько маленьких бантиков украшали очень короткие и очень пышные рукава и край юбки верхнего платья в том месте, где она заканчивалась над сатиновым чехлом. На платье была очень тонкая вышивка золотыми, серебряными и черными нитями. Стиль не был французским, но назвать его чисто английским тоже не поворачивался язык.

Но, самое главное, платье очень шло Кларе. Нет, не просто шло. Оно подчеркивало ее красоту, и теперь на очаровательную девушку было даже больно смотреть — как на солнце.

Это видела леди Клара.

Это видела ее горничная.

Даже ее мать это видела.

В комнате повисла звенящая тишина.

Марселина позволила им рассмотреть платье, а сама придирчиво изучала свою работу. Благодаря тому, что она всегда очень тщательно обмеривала клиенток, платье сидело на девушке почти идеально. Даже подол не придется подшивать. Надо будет чуть-чуть поправить вырез, чтобы лиф лучше прилегал на спине. Возможно, буфы могли бы быть чуть больше. Но все эти мелкие недоделки было очень легко исправить, чем Марселина и занялась, не теряя времени.

Когда все было сделано, она помогла Дэвис внести несколько дополнительных штрихов для полноты впечатления. Золотые и серебряные заколки поддерживали идеально уложенные волосы. Тяжелые золотые серьги. Тончайший газовый шарф. Белые шелковые туфельки. Ансамбль довершали белые лайковые перчатки, вышитые золотыми, серебряными и шелковыми нитями.

На эти приготовления ушло около часа, и все это время леди Уорфорд кружила по комнате и, не умолкая, зудела. Она даже не позволила Марселине полюбоваться своим творением. Из-за нее они опоздают на ужин, сообщила она и утащила Клару из комнаты.

Естественно, никакой благодарности.

И только Дэвис буркнула, что ее хозяйка сегодня выглядит очень здорово, и проводила Марселину к выходу для слуг.

Выйдя в ночь, Марселина сказала себе, что счастлива, очень счастлива.

Она сделала то, что должна была сделать. Леди Клара никогда в жизни не выглядела такой потрясающей красавицей. Она сама это знала, и ее горничная тоже. И даже ее мать это знала. Теперь это увидят все в «Олмаке». И Кливдон. И его чувства к Кларе вспыхнут с новой силой.

Почему-то Марселина чувствовала не триумф, а боль. Где-то очень глубоко.

Она знала, что это. Она всегда была отличной лгуньей. Но лгать себе не всегда удается.

А истина заключалась в том, что она хотела быть на месте леди Клары. Или другой представительницы высшего общества. Она хотела стать ему равной, той, кого он может полюбить открыто, не скрываясь.

Ничего страшного, подумала она. У нее тоже все еще будет хорошо. Ее дочь жива, уцелела во время страшного пожара. Ее сестры живы. Значит, все в порядке. Они начнут все заново, а после сегодняшней ночи клиентки из высшего общества повалят к ней толпой.

Слезы никогда не давались ей легко. Узнав, что холера унесла ее родителей, она сожалела об упущенных возможностях и о том, что всегда надеялась от них получить, но никогда не получала. Когда болезнь убила кузину Эмму, которая всегда заботилась о Марселине, Софи и Леони, в очередной раз брошенных мамой и папой, она была глубоко опечалена. Она горевала и о Чарли, которому отдала свое молодое сердце.

Но и тогда Марселина так не рыдала. У нее никогда не было времени на то, чтобы предаваться горю. Каждая утрата означала, что ей необходимо действовать еще энергичнее, чтобы спасти семью.

Не плакала Марселина и тогда, когда холера поразила Люси. Для слез не было времени. Надо было работать — каждую минуту, каждую секунду, чтобы сохранить малышке жизнь. И когда она едва не погибла в огне, ее мать не проронила ни слезинки.

Но теперь…

Это была последняя капля. Марселина сломалась и заплакала.

— Прошу тебя, не надо, — всполошился Кливдон. — Неужели все так плохо? А я-то льстил себе, что обладаю вкусом. Хотя бы каким-нибудь. Выходит, что нет. Ну, с тобой тягаться я и не собирался, но все же… все же… Черт побери! Прекрати рыдать, Нуаро!

Марселина непременно рассмеялась бы, если бы смогла. Но внутри нее прорвалась какая-то плотина. Слезы лились градом. Она оплакивала то, что сама не могла выразить словами.

— Чтоб тебя… — пробормотал герцог. — Знай я, что ты устроишь такую истерику, повез бы тебя прямо домой — я имел в виду, в Кливдон-Хаус.

Дом. Его дом. Кливдон дал ей дом, когда она лишилась своего. А сегодня, когда она не думала ни о чем, кроме бизнеса, он создал для нее новый дом. Марселина почувствовала себя совершенно несчастной, и плечи затряслись с новой силой.

— Вообще-то я намеревался сделать тебе приятный сюрприз, — сообщил он. — Знаешь, клиенты не должны тебя видеть плачущей. Они перестанут тебя уважать. Тогда у тебя ничего не получится. Ты должна править ими железной рукой, иначе они… — Герцог чертыхнулся и сдался. — Нуаро, что случилось?

Ты. Ты случился. Только ты.

Но шторм уже стихал. Марселина отняла руки от лица и с изумлением обнаружила, что они дрожат. Она отыскала платок, тщательно вытерла лицо и только тогда обратила внимание, что Кливдон стоит в стороне, не двигаясь и сжав кулаки.

Он хотел сделать вполне естественную вещь, подумала она. Подойти к ней, обнять и успокоить. Но не позволил себе этой вольности. Что он для этого сделал? Вызвал в памяти образ леди Клары? Подумал о ней и о своих обязательствах перед ней?

Теперь Марселине захотелось рассмеяться. Ирония была слишком очевидна.

В тот самый момент, когда Кливдон уничтожил последние рубежи ее обороны, он нашел в себе моральные силы остаться в стороне.

— Т-ты не п-понимаешь, — все еще всхлипывая, прошептала она.

— Ты даже сама не знаешь, насколько права, — вздохнул он. — Ни черта не понимаю.

— Никто, — сказала она, и ее голос снова задрожал. — Никто и никогда… — Она громко всхлипнула, прикусила губу и махнула мокрым платочком, показывая на окружающую обстановку. — Никогда в жизни… Никто… Дом. Ты создал для меня дом.

Это была правда. Никто за всю ее жизнь даже не подумал о том, чтобы создать для нее дом. Ее родители никогда не задерживались долго на одном месте. У них были жилища, места, где они прятались или разбивали лагерь, как цыгане. Но никогда не было дома. Даже когда кузина Эмма взяла их к себе, у них появилось место, где они ели, спали и работали. Но в нем ничего не принадлежало Марселине и ее сестрам. Там ничего не делалось специально для них. Маленькие комнаты на верхнем этаже здания на Флит-стрит стали их первым настоящим домом.

А теперь Кливдон создал дом для нее. Он сделал это без всякого шума, пока она была занята неотложными проблемами. Он хотел преподнести ей сюрприз.

— Ох, Кливдон, что же мне делать?

— Жить, — просто сказал он.

Она заглянула в колдовские зеленые глаза, в которых видела дьявольские огоньки и жар желания, смех и ярость. И любовь, конечно. К Люси.

— Кто-то же должен был подумать об этом. — Кливдон пожал плечами. — Ты была так занята. Магазин был — и есть — для тебя самое важное. Без него у тебя нет ничего. Но тебе от меня требовалось лишь одно: чтобы я стоял рядом и надувал щеки, то есть выглядел настоящим герцогом. И мне стало скучно.

Да, теперь он, безусловно, понимал, что для нее значит бизнес. За несколько коротких недель он прошел путь от полного отрицания — нет, пожалуй, от презрения к ее бизнесу — до понимания.

— Мне показалось неправильным отвлекать тебя на обычные домашние дела, — продолжил герцог. — Ведь ты старалась сотворить невозможное. Но это так похоже на тебя — браться за невозможное. Платье Клары. Выслеживание меня в Париже. Кому, скажи на милость, могла прийти в голову такая безумная идея? Если ты спросишь мое мнение, отвечу: у тебя был один шанс на успех из миллиона.

— И будешь прав, — вздохнула Марселина. — Это был безумный план.

— Но он оказался успешным.

— Да. Господь был милостив.

В него вкрался лишь один маленький просчет. Марселина почувствовала, что глаза снова наполняются слезами, и поспешно заморгала. Убедившись, что слезы сдержать удалось, она вымученно улыбнулась.

— Я счастлива, — сообщила она. — Быть счастливее невозможно. У меня есть все, что я хотела. — Она всплеснула руками. — Даже больше. Прекрасный магазин на Сент-Джеймс-стрит. Неограниченный простор для реализации моих планов.

Она покачала головой, отошла, опустилась на стул, сложила на коленях руки и уставилась в пол. Любопытный ковер выбрал Кливдон для ее спальни. Красные маки, сплетенные с черными завитками и листьями на бледно-золотистом фоне… с оттенком розового…

Цвета платья, в котором она была на балу у графини Ширак.

И тут Марселина все поняла. Дом, который он создал для нее, был скорее всего его прощальным подарком.

Ирония судьбы. Потрясающая ирония.

Она преследовала его, настигла и получила все, что хотела.

И сама же все испортила.

Чем не шутка?

Она влюбилась.

А герцог попрощался с ней, как принято прощаться с любовницей у людей его класса — сделал ей экстравагантный подарок.

У них нет будущего.

Учитывая, кто он такой, она могла стать только его любовницей. А этого не будет никогда. И вовсе не из-за моральных принципов. Они для нее ничего не значили. А по соображениям бизнеса, который давал средства существования ее семье. Этот бизнес она любила — он стал великой страстью ее жизни.

Она должна оставить чувства при себе и страдать в одиночестве. Но ведь самая главная проблема — нет, не проблема — несчастье, катастрофа — заключалась в том, что Марселина полюбила этого мужчину.

И она быстро составила план. Она сразу увидела его мысленным взором — как и все другие свои планы. Она знала, что и как сделает. Это было единственным правильным решением.

Марселина подошла к кровати и указала на нее пальцем.

— Я хочу, чтобы ты сел сюда.

— Не глупи, — поморщился Кливдон.

Она развязала ленты шляпки.

— Нуаро, вероятно, ты не поняла, почему я так спешил убрать вас из своего дома, — сказал он. — Лично мне наплевать на все сплетни и пересуды, когда они касаются лично меня. Но ты же знаешь, что эти разговоры задевают кое-кого еще.

— Ты мужчина, — сказала Марселина, — а мужчине прощают то, что никогда не простят женщине.

— Я обещал себе, что не сделаю ничего, за что меня надо прощать.

— Ты будешь не первым мужчиной, нарушившим обещание.

Держа шляпку за ленты, она взглянула в глаза мужчине. Она ничего не скрывала. Ее сердце было в глазах, и ее не волновало, что он это видит.

Она полюбила, и будет любить его всего один раз открыто, ни от кого не скрываясь. Это будет ее последний подарок ему. И себе.

Кливдон подошел к кровати и сел.

Марселина позволила лентам выскользнуть из пальцев. Шляпка мягко упала на ковер, который герцог выбрал для ее спальни.

Он проследил за полетом шляпки.

— Я благодарна тебе за все, что ты сделал, — сказала она. — Я благодарю тебя от всего своего холодного черного сердца. Кое-что я, конечно, смогу вернуть, но значительно больше я не смогу возместить никогда. Я хочу, чтобы ты понял, насколько я тебе благодарна, потому что после сегодняшней ночи ты никогда не должен сюда приходить. Ты никогда не должен появляться в моем магазине. Когда твоя супруга или любовница придет в торговый дом Нуаро, ты должен остаться дома. Ты не будешь заговаривать со мной на улице или в других общественных местах. После этой ночи ты станешь мужчиной, роль которого я всегда предназначала тебе — кошелек которого я буду активно опустошать. Ты понимаешь?

Его глаза потемнели, и Марселина увидела в них огонь — злость и разочарование, и кто знает, что еще? Она приподнялась.

— Но этой ночью, — сказала она, — я люблю тебя.

Что-то сверкнуло в глазах Кливдона. Он нахмурился, и на мгновение его красивое лицо исказила судорога. Все очень быстро прошло, но было невозможно не распознать выражение горечи и сожаления. И Марселина поняла, что ее решение было правильным.

Она начала раздеваться. На ней было то же платье, что и в ночь пожара. Хотя горничные Кливдона вычистили его и отгладили, оно все равно больше не отвечало ее обычным требованиям. Но, поговорив с сестрами, она пришла к выводу, что сначала необходимо решить самые срочные задачи бизнеса, а уж потом заниматься пополнением своего гардероба.

Платье застегивалось на спине, но с этим трудностей никаких не было. Марселина одевалась и раздевалась сама еще с тех пор, как была маленькой девочкой. Она расстегнула рукава, а потом крючки на лифе платья. Под ним оказалась вышитая муслиновая шемизетка, которая завязывалась на талии. Она отвязала ее, сняла и позволила упасть на ковер.

Дыхание Кливдона участилось.

Потом она высвободила руки из рукавов, стянула платье через голову и бросила его на ковер.

Груда одежды у ее ног стала весьма внушительной. А Марселина стояла перед ним в сорочке, нижних юбках, корсете, чулках и туфлях.

Несколько секунд она оставалась неподвижной, позволяя Кливдону впитать то, что он видит. Она не знала, что он чувствует, за исключением того, что мужчины обычно ощущают в подобных ситуациях, но надеялась, что он, как и она, старается навечно запечатлеть в памяти этот момент. Момент расставания.

Она опустилась на колени.

— Марселина, — прошептал герцог. Он впервые назвал ее по имени, и звук его голоса показался ей нежнейшей лаской.

О, она будет это помнить.

— Ты создал для меня дом, — сказала она. — Позволь мне в нашу последнюю ночь вместе делать то, что хочу я. Предоставь все мне. Хорошо?

Она стянула с него один сапог, потом другой и аккуратно поставила рядом с грудой своей одежды.

Женщина встала. Она подошла вплотную и сверху вниз посмотрела на его черные волосы, блестящие в свете лампы словно шелк. Мужчина тоже смотрел на нее — глаза горят, рот чуть приоткрыт, дыхание громкое и частое.

Марселина наклонилась и расстегнула сюртук. Она сняла его легко и бережно, как это делает его лакей, и аккуратно положила на стул. Потом она сняла с Кливдона жилет, и ее рука лишь на мгновение задержалась, любовно погладив великолепную шелковую ткань. Вслед за этим настала очередь шейного платка.

Голова Кливдона была на одном уровне с ее грудью, и она чувствовала его горячее дыхание на коже поверх кружев сорочки. Он шумно втянул в себя воздух.

— Твой запах, — пробормотал он. — Да поможет мне Бог!

Рука Марселины замерла, коснувшись тонкого муслина. Она вспомнила, как в первый вечер их знакомства взяла его бриллиантовую булавку и вместо нее заколола свою — жемчужную. Вздохнув, она развязала платок и положила его поверх сюртука.

Она расстегнула пуговицы на его рубашке и положила прохладную ладонь на шею мужчины, затем ее рука скользнула ниже и замерла на груди. Одновременно она наклонилась к нему и прижалась щекой к его щеке, наслаждаясь его неповторимым запахом, теплым и кружащим голову, как коньяк.

После этого Марселина отошла, наклонилась и сняла свои туфельки. Она завела руки назад и развязала шнурок корсета, затем быстро расшнуровала его, так что он съехал на бедра, обнажив одну грудь. Мужчина судорожно вздохнул. Марселина сняла корсет и отбросила его в сторону, развязала нижние юбки и позволила им соскользнуть вниз, после чего приподняла сорочку, развязала панталоны и тоже позволила им упасть на пол. После этого она просто шагнула из упавшей одежды.

Теперь она осталась только в сорочке и чулках. Она дала ему несколько секунд, чтобы посмотреть на нее, а себе, чтобы насладиться его взглядом, жаром в глазах, волнением.

— Ты убиваешь меня, — прохрипел Кливдон. — Убиваешь.

— Зато ты умрешь красиво, — улыбнулась Марселина.

Она поставила ногу на край кровати, совсем рядом с его бедром, и подняла подол сорочки, обнажив колено. Герцог издал сдавленный звук.

Она развязала подвязку, бросила ее на ковер и начала скатывать чулок — очень медленно — с колена, икры, лодыжки, и спустя несколько мучительно долгих мгновений сняла его. Кливдон, казалось, на какое-то время перестал дышать. Марселина отбросила чулок, но нога ее осталась прижатой к его бедру. Она позволила ему насладиться зрелищем, а себе — его взглядом и выражением его красивого лица.

Потом она убрала ногу с края кровати и таким же образом избавилась от второго чулка. К этому моменту сорочка уже опустилась почти до талии и висела на сгибах локтей.

Марселина опустила руки, и ее тело чуть изогнулось. Сорочка соскользнула на пол и осталась у ее ног горкой тонкого муслина.

Больше на ней не было одежды.

Дыхание герцога стало частым и хриплым, как у долго бежавшей собаки.

— Иди ко мне, — прохрипел он.

Марселина подошла ближе. Герцог застонал и потянулся к ней. Его губы сразу нашли затвердевший сосок и принялись его сосать. Марселина негромко рассмеялась, взъерошила его шевелюру, обеими руками прижала его голову к себе и поцеловала в макушку. Плоть ныла от желания, а сердце — от любви.

Она позволила себе отдаться во власть восхитительных ощущений, но когда Кливдон хотел уложить ее на кровать, она отстранилась.

— Еще не все, — сказала она.

— Надеюсь, что нет, — простонал герцог.

Слегка отодвинувшись, Марселина расстегнула панталоны Кливдона и высвободила рубашку.

— Подними руки, — попросила она.

Он закрыл глаза и сделал, как она просила.

Она стянула через голову его рубашку и, не теряя ни минуты, ухватилась за пояс панталон и потащила их вниз, попутно приподняв его бедра, чтобы было удобнее. Затем настала очередь нижнего белья, с которым тоже проблем не возникло.

Освобожденный от стеснявшей его одежды фаллос так и просился в руки. Марселина нежно погладила его — он был восхитительно гладкий, теплый, большой и красивый — как и все тело герцога.

— Боже правый, Марселина!

Улыбнувшись, она поцеловала бархатистый кончик. Она должна была сделать больше. Она могла сделать больше. И желала этого. Но еще она хотела, чтобы все продлилось как можно дольше. Поэтому она выпустила из рук фаллос, наклонилась и сняла с мужчины чулки.

Ее движения были уже не такими медленными и уверенными, как раньше. Его руки и губы зажгли в ней огонь. Ему легко удавалось ее возбудить — так было в Париже, и потом в Лондоне, в маленькой мастерской. Подумать только, она, всегда контролировавшая себя, знавшая о мужчинах все — ей казалось, что она даже родилась с этим знанием, — вспыхивала в его руках, словно бумага, к которой прикоснулся огонь.

Марселина забралась на кровать и села верхом ему на колени. Она взглянула вниз, а он — вверх. Он взял ее лицо в ладони и замер. В течение нескольких бесконечно долгих мгновений он не шевелился — только держал ее и смотрел — пожирал глазами. Она ждала, что он что-нибудь скажет, но он молчал. Потом он потянулся к ней и поцеловал.

Нежно, как нежно!

И с жадностью.

Она тоже чувствовала голод. И ответила на поцелуй, вложив в него все желание, которое скрывала долгие недели, все мечты и фантазии, мешавшие ей спать ночами, всю страсть, которую она научилась обращать на работу, сделав ее любовью всей ее жизни.

Но появился этот мужчина, который все изменил и заставил ее полюбить себя.

Он целовал ее, и этот поцелуй был не только нежным, но и глубоким. Его язык познавал все тайны ее рта и ласкал его, проникая все глубже. Его вкус и запах были везде, теплое море, в котором она плыла, нежилась, тонула.

Марселина гладила его широкие плечи, спину, наслаждалась прикосновением к его обнаженной коже. А ощущение того, как напрягаются под ее ладонями его мышцы, кружило голову. Она трогала его тело, стараясь запомнить каждую мельчайшую черточку, чтобы можно было вызвать в памяти его образ потом, когда ей отчаянно захочется любви, а его рядом уже не будет.

Его тело было твердым и мускулистым. Это не было тело праздного джентльмена. С самого начала ей было ясно, что под элегантной внешней оболочкой таится большой, сильный и очень красивый зверь.

Марселина ощутила, что Кливдон прервал поцелуй, и ей захотелось плакать, так велико было чувство потери, но его губы заскользили по ее щеке, шее, плечам. Потом его язык коснулся ключицы, и она застонала, откинув голову назад. Он стал лизать ее, словно большая кошка, пантера, с которой она нередко мысленно его сравнивала. Реакция последовала необычайная. Все ее тело напряглось, стало средоточием потрясающих ощущений, наполнилось ими, как воздух грозовыми разрядами перед бурей. Обжигающее наслаждение волнами прокатывалось по телу, концентрируясь в нижней части живота. Ее тело содрогалось, а восставший фаллос прижимался к ноющему животу, пульсируя желанием.

Марселина хотела, чтобы все это продолжалось бесконечно, но самоконтроль, в конце концов, покинул ее. Она приподнялась и впустила его в себя. Ее движения были мучительно медленными. Кливдон издал какой-то звук — нечто среднее между стоном и смешком. Она снова приподнялась и опустилась, приняв его в себя целиком.

— Господи! — рыкнул герцог. — Помоги мне!

Медленно… вверх-вниз… вверх вниз… Марселина продолжала восхитительную пытку, мучая их обоих, доставляя им обоим непередаваемое наслаждение. Кливдон впился пальцами в ее бедра.

— Марселина, ради всего святого!

Но она была неумолима. Она знала, что никогда не насытится, но была намерена получить все, что сможет. Одновременно в ней поднималась дикая безумная радость. Ощущение было сильным, как физический удар, и, в конце концов, лишило ее самоконтроля.

Она слышала его голос — тихий и низкий. Никаких слов — только стоны, рычание, сдавленный смех. Кливдон держал ее за бедра, но позволял ей устанавливать ритм. Марселина изо всех сил старалась сдерживаться, продлить мгновение, если можно, даже остановить его. Но желание оказалось сильнее. Кровь гремела в ушах, разум затуманился. Ею владело только желание — дикое, примитивное, первобытное. Она чувствовала себя зверем, со всех ног бегущим к концу, к тому, что он должен увидеть, понять, познать.

Марселина не могла остановиться, не могла сдержаться и замедлить темп. Ее тело ритмично поднималось и опускалось, и его бедра поднимались ей навстречу. Кливдон крепко держал ее за бедра и смеялся — низким хриплым смехом. И она тоже смеялась — прерывисто, задыхаясь. Трудно сказать, что, в конце концов, подтолкнуло ее к краю — этот смех или охватившее ее безумие, да это и не важно. Она только ощутила радостное возбуждение, которое быстро нарастало и закончилось взрывом. Ее тело забилось в сладких судорогах страсти. Волна счастья захлестнула ее и понесла все выше и выше до тех пор, когда уже некуда было больше идти, и тогда она рухнула вниз, словно утлое суденышко с гребня волны в бушующем море, и погрузилась в бездонную темноту.

В Кливдон-Хаусе было угнетающе тихо, даже для воскресенья. Коридоры оставались пустынными, слуги вернулись к прежним обязанностям, а значит, снова стали невидимыми — сливались с окружающей обстановкой или бесшумно исчезали на черной лестнице. Никто не бегал из комнаты в комнату, и ни одна из сестер Нуаро ни разу не появилась на пороге библиотеки.

Кливдон стоял у стола, заваленного дамскими журналами и скандальными газетами. Из последних самой примечательной была «Морнинг спектакл» Фокса. На первой странице этой газетенки герцог прочитал большое объявление о новом «венецианском корсете» мадам Нуаро.

Герцог ощутил боль, потом гнев, и устало подумал, когда же все это кончится.

Он сказал себе, что должен выбросить проклятые журналы в огонь и бульварные газетенки вслед за ними. Но вместо этого устроился за столом и стал внимательно изучать их, делать выписки, обдумывать идеи.

Это дело прогоняло скуку.

Оно было занимательнее, чем просматривать гору корреспонденции, в основном состоящую из приглашений.

Это занятие было пустой тратой времени.

Он позвал лакея и велел прислать к нему Холидея.

Тремя минутами позже Холидей вошел в библиотеку.

Кливдон отодвинул неподобающую литературу на край стола.

— Холидей, я хочу отправить кукольный домик мисс Нуаро.

Последовала кратчайшая, почти неуловимая пауза, прежде чем Холидей ответил:

— Да, ваша светлость.

Герцог с удивлением поднял глаза на дворецкого.

— Есть проблема? Мне кажется, эта вещь вполне выдержит двадцатиминутный переезд на Сент-Джеймс-стрит. Разве нет? Домик, конечно, старый, но мне казалось, он в хорошем состоянии.

— Прощу прощения, ваша светлость, — сказал Холидей. — Никаких проблем нет. Я немедленно все устрою. Но…

— Но?

Герцог устремил на него вопросительный взгляд и дворецкий, понурившись, сказал:

— У нас создалось впечатление, что мисс Нуаро будет нас навещать.

Кливдон выпрямился.

— С чего вы взяли?

— Возможно, это было не впечатление, а надежда, — сказал Холидей. — Мы считаем малышку очаровательной.

Мы — значит слуги. Кливдон удивился.

— Интересно, что в этих Нуаро необычного? Они очаровывают всех. — Горничная Сара с радостью согласилась пожить в комнатах над магазином, пока Нуаро не найдут подходящую няню для ребенка. А мисс София сумела положить на обе лопатки даже Лонгмора.

— Они действительно обладают определенным шармом, — сказал Холидей. — Но на миссис Майклс и меня особенное впечатление произвели их манеры. Миссис Майклс уверена, что все они — леди.

— Леди?

— Да, она убеждена, что все они леди, попавшие в трудные обстоятельства. Чего в жизни не бывает?

Кливдон вспомнил свое первое впечатление о Марселине. Тогда он был в недоумении. Она говорила и вела себя, как дамы из его окружения. Но ведь она не леди. Так она сама сказала.

Или?

— Очень романтично, — фыркнул Кливдон. — Мне известно, что миссис Майклс увлекается романами.

— Не знаю, — пожал плечами Холидей. — В любом случае они не такие, как можно было ожидать. Миссис Майклс была откровенно шокирована, когда я сказал, что мы ждем в гости модисток. Но потом она призналась, что изменила свое мнение, когда познакомилась с ними. Они не такие, как бывают модистки.

Слуги чувствительнее к рангу, чем их хозяева. Они способны учуять торговца за пятьдесят шагов и распознают самозванца, лишь только он откроет рот.

И вот, его слуги, дорожащие своим положением на службе у герцога, считают, что Нуаро — леди.

Что ж, это показывает, что эти женщины умны и являются великолепными актрисами. Очаровательные, соблазнительные. Ева в трех разных ипостасях.

Дьявол! Да что это с ним? Видимо, на него повлияло чтение проклятых журналов.

— Вы все видели их в работе, — напомнил Кливдон. — Они знают свое ремесло.

— Именно поэтому миссис Майклс посчитала, что они знатные дамы, попавшие в тяжелое положение, — сказал Холидей. — Признаюсь, сначала я решил, что это одна из ваших шуток. Прошу меня простить, сэр, но мне пришло в голову, что эти женщины — ваши дальние родственницы из-за границы, и вы нас, таким образом, проверяете. Но это было только на мгновение, поверьте мне, сэр. Потом я узнал, что действительно был пожар, и никто и не думал шутить.

В дверях появился лакей Томас.

— Прошу прощения, ваша светлость, но прибыл лорд Лонгмор и желает…

Лонгмор отпихнул Томаса и ворвался в библиотеку. Холидей предусмотрительно отошел в сторону, чтобы его не сшибли.

— Ты — негодяй, — заявил Лонгмор, размахнулся, и его далеко не маленький кулак устремился прямо в челюсть герцогу.

Люси расположилась на подоконнике и смотрела на улицу.

Она там сидела уже несколько часов.

Марселина знала, кого она высматривает, и очень боялась того, что может произойти.

— Пора пить чай, — сказала она. — Сара подала чай на твоем красивом столике, все куклы сидят на своих местах и ждут.

Люси не ответила.

— А потом Сара отведет тебя на прогулку в Грин-парк, где ты сможешь посмотреть на красивых леди и джентльменов.

— Я никуда не пойду, — заявила девочка. — А вдруг он придет, а меня не будет? Он будет разочарован.

У Марселины заныло сердце.

Она села на подоконник рядом с Люси.

— Дорогая, его светлость сюда не придет. Да, он заботился о нас некоторое время, но он очень занят и…

— Он не занят для меня.

— Мы не его семья, малышка.

Люси прищурилась и упрямо сжала губы.

— Он создал для нас очень красивый дом, — сделав над собой усилие, продолжила Марселина. — Только посмотри, сколько замечательных вещей он тебе купил: изящный чайный сервиз, столик и стулья, самую прекрасную в мире кроватку. Но в его жизни есть много проблем, никак не связанных с нами.

— Нет! — закричала Люси и спрыгнула с подоконника. — Нет! Нет!

— Люси Корделия!

— Я не Люси! Я Эррол! И никогда больше не буду Люси! Он вернется! Обязательно вернется! Он меня любит! Он меня любит! Он любит Эррол!

Она бросилась на ковер, принялась визжать, плакать и дрыгать ногами.

В комнату вбежали Софи и Леони. За ними Сара, на симпатичном личике которой был написан ужас. Она впервые столкнулась с капризами Люси.

И бросилась к беснующемуся ребенку.

Марселина остановила ее движением руки.

— Люси Корделия, хватит, — спокойно проговорила она. — Ты же знаешь, что воспитанные леди не бросаются на пол и не визжат.

— Я не леди! — завопила Люси. — И я тебя ненавижу!

Сара испуганно ахнула.

— Перестань, Эррол, — сказала Софи, тоже сохраняя каменное спокойствие. — У тебя только заболит голова.

— Он вернется! — рыдала Люси. — Он меня любит!

Марселина расправила плечи, подошла к девочке, подняла ее и крепко прижала к себе, не обращая внимания на вопли и весьма активные телодвижения. Она принялась укачивать ее, как будто та была грудным ребенком.

— Перестань, — шептала Марселина, — не надо. Ты уже взрослая девочка, так докажи это.

Мало-помалу Люси прекратила размахивать руками и ногами, а визг перешел в тихий плач.

— Почему мы не могли остаться там? — всхлипывая, спросила она. — Почему он не оставил хотя бы меня?

Марселина отошла к подоконнику и села, продолжая успокаивать малышку:

— Подумай, дорогая, если бы все, кто тебя любит, оставляли тебя у себя дома, где бы ты жила? И где бы жила мама? Разве ты не хочешь жить с мамой, тетей Софи и тетей Леони? Думаешь, ты слишком хороша для нас? Хочешь уйти от нас и жить в замке? Да? Как ты думаешь, тетя Софи, может быть, нам стоит нарядить Эррол в платье принцессы и отправить жить в замок?

Марселина говорила первое, что приходило в голову, но девочка постепенно успокоилась. Обхватив маму за шею, она прижалась к ней и, продолжая всхлипывать, сказала.

— Я могу жить и здесь, но почему он не приходит?

— Он очень большой человек, детка, — напомнила Марселина, — и должен заниматься своими делами. У него есть семья. Очень скоро он женится, и у него будут свои дети. Невозможно получить каждого джентльмена, который тебе понравился.

Эррол успокоилась. Судя по выражению ее лица, девочка напряженно думала. Ей только шесть лет, и с логикой у нее явные нелады, но перспектива стать принцессой должна была отвлечь ее.

Буря миновала. Подошла Сара и протянула малышке руку.

— Вот что я вам скажу, мисс Эррол. Давайте устроим чай с куклами. А потом отведем их на прогулку в Грин-парк. Возможно, там мы увидим принцессу Викторию. Знаете, кто это? Она племянница короля, и когда-нибудь станет английской королевой.

— Если вы ее увидите, — сказала Марселина, — обратите самое пристальное внимание на ее одежду. Потом расскажете нам очень подробно, что на ней было надето.

Кливдон повел ее в сад. Их было отлично видно из всех окон, выходящих на четырехугольный двор. Отличное место для беседы. Зная, что любопытные слуги обязательно станут наблюдать, ему волей-неволей придется держаться в рамках.

И он не почувствует ее запах, мешающий соображать и сокрушающий решимость.

Они остановились в центре четырехугольного двора, где сходилось несколько дорожек.

— Я не должен был соглашаться на твое условие не видеться с тобой снова, — сказал он. — Мне следовало подумать, как это воспримет Люси.

— Люси — не твоя забота, — ответила Нуаро.

— Ей пришлось многое пережить.

— Дети легче забывают обо всех неприятностях, чем взрослые. Она, конечно, будет капризничать и показывать характер, но, в конце концов, привыкнет.

— Она часто убегает?

— Нет, и это больше не повторится.

— Ты не можешь быть в этом уверена, — сказал Кливдон. — С ее стороны это был акт отчаяния. А вовсе не каприз. Должно быть, она была очень сильно расстроена.

— Она была расстроена лишь тем, что мир не вращается вокруг нее, — отрезала Марселина. — Ей известно, что улицы города опасны, но она была слишком зла на нас, чтобы вспомнить об этом. А Сара, к сожалению, ее слишком плохо знает, чтобы заметить признаки надвигающегося бунта.

Герцог видел, что Марселина натянута как струна. Она смертельно устала, побледнела и осунулась. Сейчас, когда у нее больше не было основания опасаться за Люси, она, вероятнее всего, начала чувствовать изнеможение, на которое прежде не обращала внимания. Так что ему лучше быть кратким и не отвлекаться. Она торопится как можно скорее закончить разговор. Эта женщина твердо решила вычеркнуть его из своей жизни и из жизни Люси.

Конечно, она мать Люси. Но Кливдон точно знал, что родители далеко не всегда правы, и она совершает ошибку, вычеркивая его из жизни девочки.

— Ты ошибаешься.

— Думаю, следует предоставить мне право судить, — вскинулась Нуаро.

И тогда Кливдон заставил себя все ей сказать. Он не видел другого выхода.

— Когда моя мать и сестренка погибли, — медленно проговорил он, — мне очень нужен был отец. — Ему пришлось перевести дух, прежде чем продолжать. Он никогда и ни с кем не говорил о своих детских несчастьях, даже с Кларой, и сейчас оказалось, что это даже труднее, чем он ожидал. — Это был несчастный случай. Карета перевернулась. Отец был пьян и не справился с управлением. Он выжил. Я… я не знал, как справиться с горем. Мне было девять лет. Только помню, как отчаянно мне хотелось, чтобы он был рядом. Но он отослал меня к тетушкам, а сам допился до смерти. Все знали, что он горький пьяница. Все знали, что он убил жену и дочь. Но я был слишком мал, чтобы это понять. Я знал лишь одно: он мне нужен. А он меня бросил.

Герцог замолчал, собираясь с мыслями.

— Люси много пережила, и я не хочу, чтобы она чувствовала, что я ее бросил. Полагаю, мы можем сделать для нее исключение. Думаю, я мог бы приходить к ней, скажем, раз в неделю, по воскресеньям.

Последовала долгая пауза.

— Нет, — ответила Нуаро тихо и очень спокойно. Ее бледное лицо оставалось непроницаемым.

С таким выражением лица она играла в карты. И Кливдон почувствовал ярость. Он сказал ей то, чего не говорил никому, а она дала ему от ворот поворот.

— Ты нужен Люси, — неожиданно сказала Марселина. — Она испугана, многое пережила. Но я должна с этим справиться сама. Предположим, ты будешь к ней приходить по воскресеньям. И как долго? Ты же не сможешь делать это всегда. Если она будет тебя видеть регулярно, то быстро привыкнет, и уверится, что ты ей принадлежишь. Но даже если не говорить о Люси и ее чувствах, сколько еще неприятностей ты намерен доставить леди Кларе? О ней ты подумал? Ты же поставишь ее в неловкое положение перед всеми!

Герцог отшатнулся.

— С чего это ты начала беспокоиться о чувствах леди Клары? — язвительно вопросил он.

Марселина издала короткий смешок и направилась к дому.

— Я беспокоюсь о ее гардеробе, ваша светлость. И если это до сих пор до вас не дошло, вы не так умны, как все считают.

Что она говорит? Господи, что она несет? Она же обратилась к нему, когда исчезла Люси. Они вместе вели поиски, опасались худшего и надеялись на лучшее. Кливдон заботился о малышке, и она это знала.

— Два дня назад ты сказала, что любишь меня, — проговорил он ей вслед.

— Это ничего не меняет, — ответила Марселина. Она обернулась, вздернула подбородок и уверенно встретила его взгляд. — У меня есть магазин, которым я должна заниматься. Если ты не в состоянии поступать разумно, мне придется покинуть Англию. Я не смогу спокойно работать, если рядом будешь ты, а значит, сплетни и совершенно не нужные разговоры. Одним только своим присутствием рядом ты подрываешь мое положение. И всему виной твое наплевательское отношение ко всему, кроме собственных желаний. Подумай о том, что ты делаешь. И начни с того момента, как бросился в погоню за мной из Парижа, оцени последствия каждого своего поступка. Прошу тебя, подумай о ком-нибудь, кроме себя любимого.

С этими словами Марселина ушла, не оглядываясь, а герцог остался на месте, словно громом пораженный.

Он почти ничего не видел сквозь застилавшую глаза красную пелену. В его душе боролись ярость, стыд и горе. Ему хотелось ответить ей ударом на удар. Так же грубо и безжалостно.

Но он стоял, сжав кулаки, и ненавидел ее. И себя.

Прошло довольно много времени, прежде чем гнев начал стихать. А когда он окончательно исчез, Кливдон ощутил полное успокоение. Вся ложь, которую он говорил, сгорела дотла, и стало ясно: Марселина не сказала ему ничего, кроме простой, хотя и горькой правды.

Софи пришла к завтраку лишь на несколько минут позже, чем сестры, несмотря на то, что легла спать только пару часов назад. В руке у нее был утренний выпуск «Морнинг спектакл». Девушка довольно улыбалась.

— Я же сказала, что все будет как надо, — сообщила она. — Можете сами посмотреть. Здесь целая колонка посвящена только платью леди Клары. — Она села и с выражением прочитала несколько предложений. — Я справилась!

Марселина медленно поднесла к губам чашку кофе и сделала глоток. Ей был необходим кофе, поскольку уснуть она так и не смогла.

— Надо полагать, ты предоставила Тому Фоксу то, что он хотел.

— А он отрядил мне целую колонку на первой полосе! — торжествующе воскликнула Софи.

Леони взяла у нее из рук газету.

— Читай отсюда, — подсказала Софи.

Леони прочитала:

— Читатель может удивиться, зачем мы так подробно описываем одеяние белокурой гостьи бала. Но это наименьшая дань восхищения, которую мы можем отдать платью, вселившему в ту, на ком оно было надето, достаточную уверенность в себе, чтобы отклонить предложение герцога. Ничуть не меньшего внимания достойна ее полная огня и поэзии речь.

Далее следовала вдохновенная речь леди Клары. В контексте она читалась, как сцена из романа леди Морган.

Марселина поставила чашку и потерла лоб.

— Он — герцог Кливдон. Она — его любит. Он — известный соблазнитель женщин. И он все испортил? Что ж, прощай, герцогиня Кливдон.

— Тут ты права, — сказала Софи. — Теперь ему потребуется время, чтобы найти другую кандидатуру. Но смотри на дело с другой стороны. Леди Клара вернется в магазин Нуаро. Она понимает, что мы для нее сделали и делаем. Она же ему сказала: я изменилась.

— Ее подруги тоже придут, — сказала Леони. — Все женщины, которые были на балу, видели ее платье и слышали речь, придут, чтобы увидеть творения, вселяющие в женщину достаточную уверенность, чтобы отвергнуть самого герцога. Софи, ты превзошла себя.

— Леони права, — сказала Марселина. — Отличная работа. Блестящая. Я бы стояла там, разинув рот и без единой мысли в голове. Но ты сразу поняла, как обратить происшедшее нам на пользу.

— У тебя в голове никогда не бывает ни единой мысли, — усмехнулась Софи. — Нас всех жизнь научила соображать очень быстро. К тому же это не так уж и сложно. Но теперь мы должны что-то показать публике. Какое платье выставим?

— Предоставь это мне и Марселине, дорогая, — сказала Леони. — А тебе необходимо еще отдохнуть. Ночью произошел самый настоящий большой скандал, и твою статью к вечеру перепечатают все лондонские газеты. День будет хлопотным. А ты почти не спала.

Марселина тоже не спала, но сестрам об этом вовсе не обязательно знать. Она лежала в постели, твердя себе, что все сделала правильно. Альтернативы не было. Она и ее сестры поставили перед собой цель завоевать лояльность леди Клары. Они всячески старались показать ее в самом выигрышном свете, сделать ее природную красоту ослепительной.

После этого Кливдон должен был на ней жениться. В этом заключался главный пункт плана.

Поэтому Марселина отправилась за ним в Париж. Герцогиня Кливдон была прямым путем к успеху. С ее помощью они должны были покончить с любой конкуренцией.

Таков был план. Его целью была блестящая герцогиня Кливдон.

Теперь леди Клара Фэрфакс ею не станет. Уж точно не после пламенной речи, произнесенной ею перед изумленной публикой. Но Софи спасла положение, и это означало, что план занять главенствующее место среди лондонских торговых домов, продающих женскую одежду, остается в силе.

А чувства Марселины не являются частью плана. Они — ее личная проблема.

Софи провела на ногах почти всю ночь — она трудилась, и это после того, как она весь день накануне работала в магазине.

— Должна признать, ночь оказалась несколько более волнующей, чем я рассчитывала, — призналась Софи. — Я уже говорила, что протиснулась к окну, откуда могла все видеть и слышать. Меня никто не заметил. Никто не замечает слуг. Но когда я выбиралась обратно, то наткнулась на лорда Лонгмора.

Марселина и Софи переглянулись.

— Ну, не совсем наткнулась, — пояснила Софи. — Но он проходил совсем рядом. Я ожидала, что он посмотрит сквозь меня и пойдет дальше. Слуги, как и лавочницы, для аристократов никто. Но он резко остановился, словно налетел на стену, и спросил, что я там делаю. Я чуть не упала, но постаралась ничем не выдать своего изумления и ответила, что работаю. Кажется, я неплохо вжилась в роль исполнительной служанки. Внезапно послышался визг его матери, он закатил глаза, вздохнул и ушел.

— Тебе лучше соблюдать осторожность с ним, — предупредила Марселина. — Он не такой дурак, каким кажется, и нам совершенно не нужно, чтобы еще одна из нас имела что-то общее с аристократом.

— Не думаю, что он хочет иметь со мной что-то общее, — сказала Софи. — Скорее, он страстно желает от нас избавиться.

— Будем надеяться, леди из бомонда с ним не согласны, — сказала Леони.

— Не сомневаюсь, — сказала Софи. Она встала из-за стола и направилась к двери. — Пожалуй, я еще немного посплю. Но вы должны обязательно разбудить меня, когда откроете магазин. Не хочу пропустить самое интересное. Кстати, на вашем месте я бы выставила серое платье.

Миссис Даунс мрачно смотрела на платье, брошенное на прилавок.

— Это которое по счету? — спросила она у закройщицы Оукс.

— Шестое.

— Леди Горелл швырнула его мне в лицо, — сказала миссис Даунс.

— Ужасно, мадам, — вздохнула Оукс, которая видела, как это было, и вовсе не пришла в ужас. Узнай она, что заплатила сумасшедшие деньги за платье, в точности такое же, как ее подруги видели в Ковент-Гарден в прошлом году, вела бы себя так же.

Оукс честно предупреждала свою нанимательницу. Она говорила, что рукава, которые она увидела на модели, якобы присланной мадам приятельницей из Парижа, были в моде в прошлом году. Но миссис Даунс или решила, что Оукс — идиотка, или что покупательницы, привыкшие во всем ей доверять, слепые и ничего не заметят. Некоторые из них действительно ничего не заметили. Вначале. Но быстро прозрели.

Только одна портниха в Лондоне создавала такие одеяния для женщин, и это была не миссис Даунс. Ее покупательницам быстро открыли глаза более наблюдательные знакомые и родственники, припомнившие, что уже видели такое платье на банкете, в театре, Гайд-Парке и других местах. Из дюжины заказов шесть уже вернулись к ней, причем покупательницы были в бешенстве, заплатив немалую сумму не просто за копии, а за копии прошлых лет.

Оукс было любопытно, сколько мадам заплатила за старые модели и скольких покупательниц она потеряет, когда тайное станет явным.

Пожалуй, решила закройщица, пора искать новое место.

Герцог Кливдон заморгал и прищурился. Свет был невыносимо ярким. Сондерс — садист проклятый — стоял и смотрел на него. Он раздвинул шторы, и солнечный свет слепил не хуже блеска молнии. А когда Кливдон повернул голову, в ней раздался гром.

— Мне очень жаль, что пришлось потревожить вас, ваша светлость.

— Тебе вовсе не жаль, не ври, — прохрипел Кливдон.

— Но мистер Холидей был чрезвычайно настойчив. Он сказал, что вы не простите, если я вас не разбужу. Приехала миссис Нуаро.

Кливдон резко сел. Лучше бы он этого не делал. Его мозг с размаху наткнулся на что-то твердое и острое. Вероятнее всего, внутри его черепа появились шипы.

— Люси! — воскликнул он. — Девочка заболела? Потерялась? Черт, я же говорил ей… — Герцог умолк, его отравленный алкоголем мозг никак не поспевал за языком.

— Миссис Нуаро велела нам заверить вашу светлость, что с принцессой Эррол из Албании все в полном порядке, она дома и занимается математикой с тетушками. Мистер Холидей позволил себе провести миссис Нуаро в библиотеку и попросить ее подождать. А поскольку он предполагал, что вам потребуется время, чтобы одеться и привести себя в порядок, он приказал принести ей закуски и чай. Вам я принес кофе, сэр.

У герцога сильно и часто стучало сердце. Стук слышался и в голове, но скорость ударов была разной.

Кливдон не вскочил с кровати, но встал намного быстрее, чем хотелось бы человеку в его состоянии. Он поспешно проглотил кофе, после чего умылся и оделся в рекордно короткий срок, который все равно показался ему слишком долгим, хотя он решил не заморачиваться с бритьем.

Просто взгляд в зеркало сказал ему, что бритье вряд ли поможет улучшить его внешний вид. Он выглядел, как внезапно оживший труп. Вздохнув, герцог кое-как завязал шейный платок, влез в сюртук и поспешил вон из комнаты, на ходу застегивая пуговицы.

Герцог Кливдон женился на миссис Чарлз Нуаро в Кливдон-Хаусе в субботу 16 мая. На церемонии присутствовали сестры невесты, тетушки жениха, лорд Лонгмор и леди Клара Фэрфакс.

Двое последних явились вопреки воле родителей — но Лонгмор никогда не отличался сыновним послушанием, а леди Клара в последнее время настолько воодушевилась, что стала открыто противиться воле матери. Во вторник на приеме в королевской гостиной на ней было очередное творение Нуаро, которое вызвало всеобщее восхищение.

Когда брат слишком утомил ее занудством относительно умопомешательства Кливдона, она заявила:

— Он мой друг, и у меня нет повода испытывать к нему неприязнь. Я не стану вредить себе, желая навредить другому. Ты отлично знаешь, что никто и никогда не делал меня такой красивой, как миссис Нуаро. Так что перестань вести себя, как мама.

Последнее замечание заставило Лонгмора замолчать.

Тетушки герцога являли собой более серьезное препятствие. Получив сообщение о предстоящем мероприятии, они поспешили в город и заняли оборону в лондонском доме герцога, исполненные решимости привести его в чувство. В среду вечером они как раз пили чай и сокрушались по поводу временного помешательства их дорогого племянника, когда дворецкий Холидей привел будущую супругу его светлости, которая захватила в качестве тяжелой артиллерии Люси. Возможно, тетушки и сумели бы противостоять чарам одной только Марселины. Но ее шарм вкупе с умопомрачительным платьем ослабили оборону, а Люси сломила ее окончательно и бесповоротно.

В понедельник, на следующий день после церемонии, самая молодая из тетушек — леди Аделаида Лэдли посетила королеву, с которой была в теплых отношениях. Ее светлость всячески превозносила утонченные манеры и великолепный вкус новой герцогини. Узнав, что королеве очень понравилось платье леди Клары Фэрфакс, леди Аделаида отметила, что торговый дом Нуаро поддерживает британскую торговлю, что не могло не понравиться Их Величествам. Она также упомянула, что сестры Нуаро основали «Общество портных», в котором есть приют для нуждающихся женщин, что тоже, безусловно, говорило в их пользу.

Леди Аделаида согласилась с королевой, сказавшей, что герцогиня Кливдон, намереваясь сохранить свой магазин, поставила двор перед социальной дилеммой. С другой стороны, герцогиня действует исключительно из добрых побуждений, не желая бросать своих покупателей, равно как и молодых женщин, которых она обучила швейному делу. В любом случае, как указал герцог своим тетушкам, никто не может требовать, чтобы художник отказался от искусства.

В конце леди Аделаида получила разрешение представить новую герцогиню королеве, что она и сделала на приеме по случаю дня рождения короля, отмечавшегося 28 мая. Во время приема король подозвал к себе герцога, и они о чем-то поговорили. Все приглашенные видели, как Его Величество смеялся.

Когда герцог вернулся к жене, она спросила, о чем шла речь.

— О принцессе Эррол из Албании, — ответил Кливдон. — Король спрашивал о ней. — Его улыбка стала заговорщической. — Я думаю, мы сделали это. Королевская семья решила, что я эксцентричен, а ты неотразима.

Вскоре после этого во время прогулки в Сент-Джеймс-парке мисс Люси Корделия Нуаро позволила принцессе Виктории полюбоваться Сюзанной. Кукла, как и следовало ожидать, была одета в высшей степени изысканно: в сиреневую мантилью и шляпку из рисовой соломки, отделанную белыми лентами и двумя белыми перышками.

Дамский журнал, основанный Джоном Беллом. Выходил с 1806 по 1837 гг.

Закон об охране общественного порядка (the Riot Act) был принят в 1715 г. в целях борьбы с мятежами и общественными беспорядками. В нём предусматривалось чтение перед толпой бунтовщиков текста закона о грозящих им наказаниях в случае, если они не прекратят бесчинства. Предполагалось, что, получив напоминание о возможных серьёзных последствиях, бунтовщики сразу же успокоятся и мирно разойдутся. Зачитать the Riot Act значит предупредить кого-либо о неприятных последствиях его поступков.