<p><emphasis>Сезон туманов.</emphasis></p> <p><emphasis>Евгений Гуляковский.</emphasis></p>

Только теперь он понял, как непроста была его задача. Корабль раскручивал четвертый виток над экватором, а в оптических системах по-прежнему тянулась то фиолетовая, то рыже-зеленая полоса непроницаемых лесов...

И тут ему по-настоящему повезло. Одна из редких случайностей, которые выпадают на долю тех, кто не сидит сложа руки. Прямо по курсу в разрывах леса на солидной проплешине, желтой или даже, скорее, коричневой, он увидел город. Увидел настолько ясно, что не оставалось никаких сомнений — это именно город, построенный людьми. И хотя скорость была все-таки слишком велика и город мелькнул в телескопах всего на какую-то долю секунды, он уловил в его облике что-то тревожное. Он не мог с уверенностью сказать, что именно. Пришлось ждать следующего витка. Ротанов еще больше снизился, вокруг корабля теперь то и дело вспыхивали сполохи раскаленных газов. Они мало беспокоили Ротанова, потому что обшивка была рассчитана не на такие температуры, вот только сильно мешали наблюдениям.

Как только впереди показалась знакомая проплешина, рука механически потянулась к тумблеру фиксатора, и, конечно, он не услышал стрекота кинокамер — все никак не мог привыкнуть к тому, что на корабле не работает автоматика. Он вглядывался так, что на глазах выступили слезы. Город промелькнул и исчез. Лицо Ротанова посуровело и будто окаменело. Этого он не ожидал: город покрывали сплошные развалины... «Помощи не дождались, помощи не дождались...» — звучали в ушах слова сообщения. Пятьдесят лет они ее ждали — и не дождались.

Все было напрасно —их ожидание, его полет... Он опоздал. Что здесь произошло? Эпидемия? Война? Стихийное бедствие? Теперь это не имело значения: с вышедшим из строя компьютером на Землю не вернуться... Выбора у него нет, на следующем витке придется садиться поближе к городу, потому что если кто-то и уцелел, то искать их нужно именно в городе. По опыту он знал, что поселения людей на чужих планетах всегда концентрировались в одном месте...

Сел он километрах в двадцати от города, на той самой рыжей проплешине. Пыль от посадки заволокла все вокруг и окончательно испортила небольшой обзор, который давала оптика. Ротанов выключил реактор, перевел в режим консервации все энергетические системы корабля. Теперь оставалось ждать, пока осядет пыль. Если в городе кто-то уцелел, он не мог не заметить его посадку.

Он должен вернуться вопреки всему... Не бывает так, чтобы большие колонии погибали полностью даже во время серьезных катастроф. Они начнут все сначала, если нужно, построят заводы... На корабле достаточно механизмов... Пусть это потребует немало лет, через полгода— если он не вернется в этот контрольный срок — сюда прилетит Олег, а вместе они как-нибудь с этим справятся, только бы здесь уцелели люди...

Когда пыль рассеялась, рядом с кораблем стоял какой-то странный продолговатый экипаж. И два человека... Один оставался за рулем, другой ждал у открытой дверцы и, казалось, не проявлял ни особого нетерпения, ни даже интереса к кораблю... Ротанов растерялся. Он ожидал увидеть все, что угодно, но только не этот прозаичный экипаж с двумя сопровождающими. «Похоже, за двести лет они не очень соскучились.» Или вообще забыли, что такое Земля?» Он наблюдал за ними в перископ минут пять: полное отсутствие любопытства. Даже не переменили поз...

Ветер нес от города к кораблю облако рыжей пыли. Этот экипаж, облако пыли и два человека выглядели слишком буднично, слишком по-земному... Казалось, не было ни пространственного перелета, ни чужой планеты, ни двухсот лет, отделявших его от этих людей... Ротанов вздохнул, расстегнул замки скафандра и пошел к выходу.

Дверь шлюза бесшумно ткнулась в мягкую почву. Те двое так и не сдвинулись с места. Молча ждали, пока он сойдет вниз, и даже тогда не сделали ни шага навстречу, не протянули руки... Настолько забыли обычаи Земли? Ротанов не стал подходить вплотную. Небольшая дистанция могла ему пригодиться.

— Здравствуйте. Моя фамилия Ротанов.

Это звучало глупо, но ничего более умного не пришло ему в голову. Нелепо протекала вся их встреча с самого начала. Важно было услышать, что они скажут в ответ. Может, - уже и язык родной планеты забыли за двести лет?..

Нет, язык они не забыли.

— Мы посланы, чтобы вас встретить. Вас ждут. Просим садиться.

— Кто вас послал?

— Координатор Лор Бэрг. Садитесь.

Не слишком ли настойчиво это «садитесь»? А что ему оставалось? Он сел, все еще чувствуя себя слегка оглушенным от этой встречи. Ровные круглые затылки, одинаковая короткая стрижка. Аккуратные голубоватые рубахи при желании можно принять за форму. Оружия, правда, не видно. Впрочем, его не обязательно выставлять напоказ. Хорошо, хоть уступили заднее сидение. Он терпеть не мог, когда в неясных ситуациях вплотную к нему садился человек, которому он не вполне доверял.

Экипаж плавно тронулся с места. По звуку двигателя Ротанов не мог определить принцип его работы — скорее всего, электрический. Если так, то за двести лет они недалеко ушли. А впрочем, даже поселения, имеющие постоянный контакт с Землей, отстают в развитии. У них тут вообще должно быть натуральное хозяйство, все роботы, наверное, постепенно вышли из строя, едва ли они сумели наладить производство запасных частей... Да, в таком случае с компьютером — точнее, с его ремонтом — дела обстояли не блестяще...

Самое странное — их поведение. Сели на переднем сидении и, как ни в чем не бывало, покатили вперед, словно они каждый день подвозят к координатору космонавтов, прибывающих с Земли, и просто не знают, что с ними делать по дороге. Ни одного вопроса. Что это — полное отсутствие любознательности или такая дисциплина?.. Тогда дело плохо. То, что сохранился старый титул координатора, ровным счетом ничего не значит. За этим понятием может скрываться совсем другой смысл.

Неуклюжий экипаж обладал завидной проходимостью. Он пер вперед без всякой дороги, перепрыгивая через встречные рытвины и кусты. Местное солнце палило нещадно. Его багровый диск занимал добрую четверть горизонта, и, пожалуй, только вид этого непривычного светила напоминал Ротанову о том, где он теперь находится. Дышалось легко, ветерок приятно холодил кожу. «Едем с комфортом. И совершенно ничего нельзя понять»,— со злостью подумал он.

— Что случилось с городом? — резко спросил он.

Его спутники даже не обернулись.

— Обо всем узнаете у координатора.

— А вы сами не умеете говорить или вам запретили?

— Нам поручено только доставить вас к координатору.

Что ж, оставалось дожидаться, когда экипаж въедет на улицы города. Их внешний вид, лица встречных о многом могли рассказать опытному глазу инспектора, но и тут его ждало разочарование. Экипаж остановился у неказистого строения, напоминающего какой-то сарай, километрах в четырех от города.

— Уж не здесь ли резиденция координатора? — с вызовом спросил Ротанов, не собираясь выходить из машины.

— Нет. Это станция подземной городской магистрали.

Он с трудом поверил своим ушам. Но его не обманывали. Двери сарая распахнулись, и он увидел транспортную кабину... Не такую, как на Земле, но все же и это было слишком для города, состоявшего из сплошных развалин. Кабина оказалась узкой. В ней с трудом поместились три человека. Один из сопровождавших его парней набрал на небольшом диске цифровую комбинацию и нажал кнопку. Пол кабины загудел, потом ее понесло вниз и в сторону. Они двигались минут двадцать. У парня, стоявшего напротив Ротанова, были маленькие, словно приклеенные, усики. Ротанов чуть насмешливо разглядывал его в упор, но тот не обращал на это ни малейшего внимания и ни разу не отвел взгляд. Он словно бы смотрел сквозь Ротанова. В кабине пахло сухой пылью, травой и едва заметно плесенью, словно кабиной очень долго не пользовались.

И вдруг Ротановым овладело острое чувство опасности. Он хорошо знал это почти инстинктивное предупреждение, оно его никогда не обманывало и не раз выручало в трудных обстоятельствах. Двое напротив него не шевельнулись. Тем не менее должна была быть какая-то вполне реальная, конкретная причина! Он лихорадочно искал ее и не находил и все же был уверен, что интуиция не могла его подвести. Он бы обязательно в этом разобрался, но кабина неожиданно резко остановилась, двери распахнулись, и у него не осталось времени. Так он и не понял, что там могло быть угрожающего — в этой фанерной, тесной, плохо покрашенной кабине.

Они шли через большой двор, отделенный от улицы высокими каменными стенами, словно здесь была средневековая крепость. Вдоль стен росли колючие кусты, совершенно не похожие на земную растительность, и вновь Ротанов невольно подумал, как далеко он от дома... Попадались какие-то кучи железного хлама, обломки камня. Вообще двор выглядел так, будто его никогда не убирали. Они вошли в коридор, и Ротанов постарался сосредоточиться на предстоящей встрече. У него был большой опыт делового общения с представителями колониальной администрации, он знал, какой своеобразный отпечаток накладывает на людей долгая изоляция и слишком большая власть. Разговор предстоял не из легких.

Кабинет координатора Бэрга выглядел по-спартански просто. В нем вообще ничего не было, кроме стола, двух стульев и самого Бэрга. Стиль спартанской простоты редко сопутствовал людям, развращенным бесконтрольной властью, да и сам Бэрг мало походил на диктатора. Это был круглолицый жизнерадостный человек, пожалуй, чуть слишком простоватый для того, чтобы безоговорочно поверить е эту его простоту. Он вышел из-за стола навстречу, но руки не подал,— скорее всего, этот земной обычай был здесь не в ходу,— однако во всем остальном Бэрг просто излучал любезность. Он усадил Ротанова, достал из ящика стола бутылку какого-то прохладительного напитка и, когда Ротанов отказался, с видимым удовольствием опорожнил подряд два стакана. Казалось, что он никуда не торопится и безмерно рад новому собеседнику.

— Вот уж не ждали! Корабль с Земли — через столько-то лет! Как же вы долетели?! Неужели специально решили нас навестить? Или это, так сказать, вынужденный визит?

Глаза его хитровато щурились, и Ротанов почувствовал прилив раздражения, может быть, от того, что устал за эту долгую и нелегкую дорогу. К тому же сильно хотелось пить, и он жалел, что отказался от предложенного стакана.

— Земля получила часть вашего радиосообщения, в котором вы просили о помощи,— устало сказал Ротанов, все еще не зная, какого стиля придерживаться в разговоре с этим человеком.

— Что вы говорите?! Надо же... Но это было так давно! Пятьдесят лет назад. С тех пор многое изменилось. Боюсь, что вы зря проделали столь долгий путь.

— Вы хотите сказать, что вас не интересует ни Земля, ни контакт с нею?

Видимо, Бэрг понял, что несколько переиграл. Он перестал бегать по кабинету, сел за стол и с минуту молчал, растирая ладонями свою лысую шишковатую голову. Потом заговорил совершенно другим тоном, словно перед Ротановым очутился другой человек.

— В течение двухсот лет Землю не интересовала наша судьба. Мы давно стали самостоятельным обществом и не считаем себя ничем обязанными Земле. Планете, с которой расстались в свое время навсегда. Ваш, так сказать, дипломатический визит несколько запоздал.

— Он мог бы стать не только дипломатическим. Уверен, что у вас возникло немало трудностей. Надеюсь, вы не будете это отрицать?

Бэрг промолчал, и Ротанов подумал, что беседа становится все более сложной.

— За это время Земля накопила большой опыт по освоению новых планет, у нас есть соответствующая техника, знания, и многие ваши проблемы давно уже решены.

— То есть вы хотите меня убедить, что через двести лет, несмотря на расстояние, Земля решила протянуть нам материнскую руку помощи?

— Давайте поговорим откровенно. Что тут стряслось? Эпидемия? Война? Почему разрушен город? Сколько людей осталось?

— Нет. Так дело не пойдет,— Бэрг отрицательно покачал головой.— Сначала я должен все узнать о цели вашего визита, о возможностях, которыми вы располагаете. Поймите меня правильно. За вами стоит колоссальная мощь Земли, за мною — только горстка усталых людей, мечтающих лишь об одном: чтобы их оставили в покое. Поэтому ваш призыв к откровенности не совсем корректен.

Ротанов почувствовал, что разговор окончательно зашел в тупик. Давно нужно было сказать о том, что расстояние перестало быть проблемой и что Земле нужна здесь база, не такая уж и сложная техническая база, для ремонта этих проклятых компьютеров, которые выходят из строя при проколе пространства... Тогда у них пошел бы совершенно другой разговор. Но что-то его все время удерживало, мешало говорить откровенно. Что же это было? То самое непреходящее ощущение опасности, возникшее еще в кабине подземки, или что-то другое? Слишком много странного было в их встрече. Словно он попал куда-то в другое место... Не к людям, двести лет ждавшим помощи, еще полвека назад просившим о ней...

— Ну, хорошо. Допустим, я согласен. Готов первым ответить на любые ваши вопросы. Начинайте.

— У меня не так уж много вопросов. Цель визита?

— Принят сигнал. Нас просят о помощи. Решили выяснить, что случилось.

— Не убедительно. Пятьдесят лет полета только в одну сторону. В лучшем случае вы бы послали автоматический транспорт.

— Но Земля решила послать инспектора! Не транспорт, а инспектора с определенными полномочиями. То есть меня. И, в конце концов, вам придется ответить на все мои вопросы!

Он тут же пожалел, что сорвался, но было уже поздно. Бэрг задумчиво покачал головой.

— Вот это уже ближе к истине. С этого нужно было начинать. С ваших полномочий, с силы, которая за вами стоит.

— Не будем спорить. Каким образом могу я получить интересующую меня информацию?

— Боюсь, я сейчас не готов к беседе в подобном аспекте. Да и вам не мешает отдохнуть с дороги. Она ведь была не близкой. Пятьдесят лет, а выглядите вы всего на сорок, недурно сохранились,— Бэрг вызывающе улыбнулся.

— Послушайте, координатор, я ведь все равно выясню все, что меня интересует.

— Никто не собирается вам препятствовать. Конечно, и на помощь с нашей стороны вы не можете рассчитывать. Все наше небольшое преимущество в данный момент состоит как раз в том, что на Земле не знают некоторых обстоятельств. И мы постараемся сохранить это положение как можно дольше.

— Ну хорошо. Тогда еще один, последний вопрос. Кого вы здесь представляете? Какую часть общества?

Бэрг не торопился с ответом, но было видно по напряженному взгляду, что он решает нелегкую задачу.

— Я представляю, как принято говорить в таких случаях, подавляющее большинство нашего общества. Примерно девяносто шесть процентов. Но вам это ничего не даст. Сила, которой располагает противостоящая нам группа людей, ничтожна. Впрочем, у вас будет возможность лично убедиться в моей правоте. Как я уже сказал, вам не будут препятствовать в получении информации. Я прошу вас подождать всего один день.

На этот раз Ротанова даже не вывели во двор. Коридор в том же самом здании, ощущение жаркой духоты и сознание ошибки. Он проиграл по всем пунктам этому ловкому администратору. Не удалось выяснить самого главного — существует ли принципиальная возможность для создания базы? Не в Бэрге же дело, в конце концов, с Бэргом он как-нибудь справится. Лишь бы у них сохранились достаточные производственные мощности, чтобы наладить выпуск хотя бы простеньких компьютеров и автоматов, способных управлять кораблем в режиме перехода... Неважно, если они не смогут вывести корабль точно к Земле. Его засекут наблюдательные станции на любой из освоенных планет, выйдут навстречу патрульные корабли... Лишь бы пробиться сквозь безмерную толщу пространства, вставшую между ним и Землей... А что касается Бэрга... Одного координатор, пожалуй, все-таки не учел,— того, что передышка, однодневная отсрочка в их переговорах выгодна прежде всего именно ему, Ротанову. Потому что, даже находясь в полной изоляции, он многое узнает к их следующей встрече. Гораздо больше, чем мог бы себе представить этот Бэрг...

Комната, в которой его поместили, оказалась просторной и даже с окном. Ротанов заметил, что окон они здесь не любят. Во всяком случае, в кабинете координатора окна не было, а освещался он сверху, через стеклянную крышу.

Окно закрывала толстая стальная решетка. Хорошо, хоть декоративная. С литыми украшениями. Услышав, как щелкнул дверной замок, Ротанов усмехнулся. Вряд ли они догадывались, что он пробудет здесь ровно столько, сколько сам найдет нужным. Если понадобится, он разогнет эти прутья и даже разорвет. Конечно, стрессовое состояние, вызванное самогипнозом, никогда не проходит бесследно, но если очень уж понадобится... Ладно. Это не к спеху. Один день можно подождать. Он подошел к окну и внимательно осмотрел двор. Ничего нового. Разве что крыша очень старого здания виднелась из-за забора. Когда-то ее покрывали листы лирона, а теперь пластик весь покоробился, съежился грязными рваными валиками. Для этого нужна была солидная температура. Градусов двести, не меньше... Однако здесь у них бывает жарковато...

Он отошел от окна и внимательно осмотрел комнату. Толстые стены — полметра камня. Что они, осаду здесь собираются выдержать? В комнате не было никакой мебели, ничего лишнего. Кровать с тощим матрацем, прикрепленный к полу стул, столик с дымящимся ужином. Они старались быть по возможности вежливы. Ну что же, попробуем разобраться в этом ужине.

Внимательно осмотрел посуду и пищу. Пища говорила, как он и предполагал, о натуральном хозяйстве и отсутствии развитой пищевой индустрии. Посуда тоже, несомненно, кустарного изготовления... Ему пришлось напомнить себе о скоростных подземных магистралях. Как-то одно с другим не вязалось». Есть он не стал. Завтра потребует доставить корабельные консервы и все его личные вещи, а пока лучше подождать...

Ротанов почувствовал, как непроизвольно напряглись мышцы спины. Кто-то за ним наблюдал. Он никогда не ошибался в этом ощущении. Медленно, стараясь ничем не выдать своего открытия, повернулся. В стенах ни единой щели. Такая же дверь... Тогда он закрыл глаза и постарался сосредоточиться. За ним определенно наблюдали. Он решительно подошел к противоположной от окна стене, постучал по ней пальцем. Стена ответила глухим тяжелым звуком. Сплошной камень, так же, как и у окна. Все же это здесь... Он внимательно осмотрел стену. Чуть выше головы отстал кусочек штукатурки. Едва заметно отстал. Стены давно не ремонтировали, кругом мелкие трещинки, подтеки. И все же его заинтересовал именно этот кусочек штукатурки. Ротанов осторожно подцепил его ногтем. Под ним было маленькое углубленьице, не шире вязальной спицы. Оптический датчик, притаившийся в нем, оказался совсем крохотным. Ротанов с трудом выковырнул его из отверстия. Нисколько не беспокоясь о том, что об этом подумают, он разорвал тоненькие проводнички, уходившие от датчика в стену, и, зажав в ладони драгоценную находку, медленно прошел к столу. Он едва сдерживал радость, потому что это был такой подарок, на который он даже не смел рассчитывать... Ротанов разжал ладонь. Да, все правильно. Там не было никаких световодов. Устройство не больше спички содержало в себе оптический интегратор, превращавший световой поток в систему электрических импульсов. Нечто вроде крохотной телекамеры. Это «нечто» и было для Ротанова самым важным. Колония располагала совершенным электронным оборудованием, и не просто располагала таким оборудованием, но могла его производить, потому что датчик был местного производства. Такое узкоспециализированное устройство не могло входить ни в один экспедиционный комплекс, к тому же небольшой срок службы подобных миниатюрных устройств говорил сам за себя — его сделали здесь и недавно. А из всего этого следовало, что теперь проблема ремонта корабельной электроники перестала существовать, и все сразу упростилось, стало почти банальным. Договориться тем или иным путем с этими людьми он всегда сумеет. «Ну что тут у них, диктатура? Рабовладельческое общество? — почти весело думал Ротанов.— Не верю я в это. Люди двадцать второго века не могли до этого докатиться, и даже если предположить самое худшее, все равно в любом человеческом сообществе всегда есть противоборствующие течения. Эти самые «четыре процента» стоит поискать, и я найду тех, кто захочет мне помочь. И раз теперь известно самое главное, принципиальная возможность такой помощи, то беспокоиться просто не о чем. Срок у меня достаточный. Из шести месяцев я пока что израсходовал всего три дня...»

Ротанов лег на кровать, все еще сжимая в руке свою находку. Он заснул почти сразу, спал глубоко и во сне продолжал улыбаться.

Ему снились непрерывные кошмары. В конце концов Ротанов проснулся, но неприятное, похожее на удушье ощущение осталось.

Он слышал, как за темным окном шумит дождь. В комнате было прохладно и сыро. Постарался вспомнить сон. Что-то липкое и вонючее душило его... Потом он куда-то падал. Пытался всплыть с большой глубины, рвался наружу, к поверхности, и все время задыхался от недостатка воздуха. Даже сейчас тело покрывал липкий пот. Впрочем, так всегда бывает на новой планете,

пока не привыкнешь к новому климату. Адаптация. Правда, с удушьем что-то уж больно реально, словно он в самом деле едва не задохнулся.

Ротанов поднялся. Все тело ломило, как после продолжительной болезни. Медленно прошел к окну. Был тот ранний предрассветный час, когда в небе уже можно уловить первые отголоски будущей зари, приглушенные унылым дождем. И еще туман... Он заполнял весь двор белесой мглой, подкрался к самому окну. На секунду Ротанову показалось, что белые полотнища у самой решетки дрогнули, когда он приблизился, и отползли дальше. Не хватало только галлюцинаций. «Надо будет сказать, чтобы с корабля принесли аптечку. Прививки — прививками, но я что-то совсем расклеился...» Постоял у окна минуты три, вдыхая сырой промозглый воздух и постепенно приходя в себя. Потом снова лег. Остаток ночи прошел спокойно. Проснувшись утром, с трудом вспомнил ночные кошмары.

В окно светило бешеное огромное солнце, не было даже намека на дождь. Может быть, он ему приснился вместе с туманом? Ротанов еще раз выглянул в окно. Под самым карнизом темнела узкая полоска влажной почвы; значит, дождь ночью все-таки был... Он пригладил волосы, растер лицо носовым платком, потом решительно постучал в дверь.

Туалет вместе с умывальником и набором бритвенных принадлежностей оказался в соседней комнате. Побрившись, Ротанов почувствовал себя более уверенно, и почти сразу его провели к Бэргу.

На этот раз Бэрг казался чем-то озабоченным. Он не стал тратить время на дипломатические любезности и сразу же перешел к делу.

— Я хочу сделать вам вполне конкретное предложение, но прежде мне нужны некоторые сведения. Они носят, так сказать, чисто теоретический характер, и, я думаю, вы сможете ответить на мои вопросы без всякого риска.

— Давайте попробуем,— ответил Ротанов, улыбнувшись.

— Предположим, вы, вернувшись на Землю, сообщите, что наша колония полностью погибла. Какая-нибудь эпидемия... Вам подберут вполне убедительные материалы... Но что за этим последует? Будет ли организована еще одна экспедиция? Или Земля этим удовлетворится, и нас оставят в покое?

— Трудно сказать... Какое-то время вы, конечно, получите. Но почему вы решили, что я соглашусь на подобную фальсификацию?

— Об этом позже. Давайте сначала рассмотрим второй вариант. От вас никаких известий. Вы ведь можете не вернуться. Несчастный случай на планете или неполадки с двигателем. Неисправность компьютера... Мало ли что?

— Вы осматривали корабль?

— Корабли всегда осматриваются после посадки. Таковы старые правила, и мы не считали нужным их изменять. А вы, что, против досмотра?

Это была правда. Досмотр прибывших кораблей, их технический и медицинский контроль — действительно общепринятая вещь в любой колонии, и спросил Ротанов об этом скорее для того, чтобы выяснить, что они теперь знают...

— Нет, я не против досмотра. Продолжайте.

— Естественно предположить, что через какое-то время будет послана вторая экспедиция. Как велико это время?

— Мне кажется, оно не будет слишком велико.

— Я так и думал. Ну, а если не вернется и вторая экспедиция, что тогда?

— Тогда, скорее всего, сюда вышлют эскадру специально оснащенных кораблей, с которой вы уже ничего не сможете сделать.

— Я так и думал... Постарайтесь меня понять. Вы никому здесь не поможете. Никто и не просит вас о помощи. Никто в ней уже не нуждается. Сообщение, которое вы получили, давно устарело. Сейчас вас просят только об одном—не вмешивайтесь, оставьте нас в покое, хотя бы на время. Поверьте мне, лучше всего, если вы улетите, приняв мое предложение.— В голосе Бэрга звучала неподдельная горечь. Он словно понимал уже всю бесполезность этого разговора и предвидел все, что последует дальше. Почему-то Ротанов не сомневался в его искренности. Наверное, из-за этой горечи.

— Для кого лучше?

— Что? — не понял Бэрг.

— Для кого лучше, если вас оставят в покое? Для вас лично? Для всех колонистов? Для кого?

— Прежде всего — для землян.

— Вот как... Ну земляне в состоянии позаботиться о себе сами.

— Прежде всего — для землян,— настойчиво повторил Бэрг.— Потом уже для нас. Большего я не могу сказать, и вы мне, конечно, не поверите. Вы сейчас броситесь все вынюхивать, выворачивать наизнанку, инспектировать. И пройдет немало времени, пока поймете, что я был прав. Но тогда уже будет поздно... Скорее всего, вам не позволят получить никаких сведений.

— Почему бы вам не попробовать еще один вариант?

— Какой же?

— Поверить в мою доброжелательность. Позволить самому во всем разобраться, самому решить, как поступить. Может быть, я и соглашусь с вашим предложением.

— Наверное, я бы так и поступил. Собственно, вчера так и собирался сделать. Но с тех пор кое-что изменилось. Я убежден, что, получив все данные, вы все равно не сможете правильно их понять. Это неизбежно.

— Мы все время ходим вокруг да около. По-моему, наша беседа давно потеряла всякий смысл.

— Ну что же... Я вас не задерживаю. Жаль, что нам не удалось договориться. То, что последует теперь, будет одинаково трагично для всех. Для вас, для нас, для всех людей. Я вас не задержу, и вы выйдете отсюда, если вам повезет. Это уже будет зависеть не от меня. Но даже если вам повезет...

— Мне повезет.

— Тем хуже, потому что тогда вы сделаете все, чтобы ускорить прилет следующей экспедиции, и это будет главной ошибкой. Попросту катастрофой. У меня к вам последняя просьба — постарайтесь не спешить с выводами.

— Я постараюсь.

Ротанов стиснул зубы, поднялся и вышел.

С минуту Бэрг задумчиво смотрел ему вслед, потом повернулся к скрипнувшей за спиной внутренней двери. В кабинет вошел высокий подтянутый человек, возраст которого, как и возраст Бэрга, трудно было бы определить даже приблизительно. На моложавом, без единой морщинки, лице поблескивали маленькие, глубоко посаженные глаза.

— Ну что?

— Все очень плохо, Лан. Мне пришлось его отпустить.

— Куда он денется, пусть походит.

— Да нет, ты не понимаешь... Он... Видишь ли, он не поддается воздействию...

— То есть как?! Не было воздействия, и ты его отпустил?!

— Воздействие было, но безрезультатно.

— Это невозможно!

— Выходит, возможно... Может быть, иммунитет. Я не знаю, в чем здесь дело.

— Надеюсь, ты понимаешь все последствия?

— Еще бы... Нам не удастся его использовать. Очень скоро этот человек станет для нас серьезной проблемой.

— Ну, это мы еще посмотрим. Проблему можно попросту устранить.— Он рванулся к выходу, но его задержал усталый голос Бэрга.

— Не торопись, Лан. Инспектор с Земли не может исчезнуть бесследно. Вспомни двигатель на его корабле... Боюсь, что его ликвидация только ускорит следующий визит.

— Возможно. Но у нас нет выбора. Надеюсь, ты понимаешь, что будет, если он ускользнет от нас и найдет тех. Что будет, если он узнает?.. И потом, следующий корабль может сесть у них... Нет, Бэрг, убрать его необходимо.

На улице дул сухой ветер. Ротанов стоял, прислонившись спиной к стене дома, из которого только что вышел. Двор лежал перед ним, как огромное пустое ущелье, требовалось определенное усилие, чтобы оторваться от стены и пересечь этот двор. Он еще не понял, почему это так, и потому не спешил. Что-то уж больно легко отпустил его Бэрг и слишком неожиданно. Если вспомнить вчерашнюю встречу, его планы изменились довольно круто... Пожалуй, нужно было потянуть, продолжить дипломатическую игру, собрать побольше информации...

Ну, а он сам? Что с ним такое случилось? Почему он сорвался в кабинете у Бэрга и пошел напролом? Что он там такое почувствовал? Какое ощущение подняло его со стула и повело к двери?

Вдруг он вспомнил руки Бэрга. Они лежали на столе, как два бесполезных предмета, словно бы не принадлежавших хозяину. Кажется, по правому пальцу проползал какой-то жучок, но палец не шевельнулся, не дрогнул, не попытался смахнуть назойливое насекомое... В этом было нечто, заставившее Ротанова на секунду утратить обычную рассудительность, хладнокровие... Он до сих пор не мог подавить в себе ощущение брезгливости и холодного, никогда раньше не испытанного ужаса. Самое неприятное, что он толком не мог разобраться, в чем, собственно, дело...

Наконец, он оторвал спину от стены, совершив над собой почти насилие, и медленно пошел через двор. Сзади что-то неожиданно хлопнуло, и на него посыпалась кирпичная крошка.

Екнуло сердце, и, еще не сообразив, что произошло, Ротанов стремительно бросился вперед и в сторону, за толстую арку ворот. Второй выстрел поднял облако пыли на том месте, где он только что стоял...

Вот, значит, как... Что же, теперь все стало на свои места. Одно оставалось неясным: почему они так долго медлили? Стрелять нужно было гораздо раньше,— когда он шел через двор, а проще было вообще его не выпускать. Что-то у них там не ладилось, не сходилось, не было единого мнения. Они не знали, как поступить, ударились в панику... Он воспользуется этим. И раз уж с первых шагов на этой планете определились его враги, то и друзья тоже найдутся.

Если только удастся уйти отсюда... Они долго медлили, но если впереди, на улице, есть посты, ему несдобровать.

Солнце по-прежнему низко висело над горизонтом. Оно словно не сдвинулось с места с того момента, как Ротанов проснулся...

Сзади сверкнул ослепительный зайчик, и вокруг, царапая кирпичную кладку, противно взвизгнули осколки. Все: оставаться здесь больше нельзя. Ротанов сжался перед броском, и в этот момент ему навстречу с улицы шмыгнул какой-то человек в плотной, облегающей одежде мышиного цвета. Он, видимо, не понимал, что здесь происходит. Растерянно смотрел на Ротанова и нерешительно тянул из футляра на поясе какой-то параллелепипед. Тянул неуверенно, словно не знал, что ему с ним делать. Ротанов ударил его по руке. Человек споткнулся и выронил оружие. Блестящий квадратик упал впереди Ротанова, тот подхватил его и, не останавливаясь, бросился под арку ворот. Над головой свистнуло, в лицо брызнуло каменное крошево. По тому, как был сделан этот выстрел, Ротанов понял: шутки кончились. Он мельком глянул на параллелепипед, зажатый в руке. Это был тепловой пистолет старого образца. В школе их обучали обращаться с музейным оружием и, кажется, не зря... У него солидная мощность, но заряда хватит всего на несколько выстрелов. Придется экономить... Он осторожно выглянул из-за арки. Узкая пустынная улица, горбом взбиралась на небольшой холм. Неряшливые низкие стены строений без единого окна убегали в обе стороны. Никакого транспорта, ни одного пешехода. Спрятаться здесь практически невозможно. Дурацкая ситуация, он даже не знает толком, против кого вынужден будет через секунду применить оружие. Кто бы они ни были — убивать он не имеет права, даже если придется защищать свою жизнь. И значит сейчас ему нужно скрыться во что бы то ни стало. Не устраивать здесь баталии, а скрыться. Вот только куда? В противоположной от подъема стороне улица упиралась в грязную сточную канаву с высоким каменным парапетом. На первый взгляд ему показалось, что там не пройти, но, еще раз внимательно присмотревшись, он понял, что если сумеет добежать до перекрестка, то у него появится шанс.

Давно он так не бегал. Ветер свистел в ушах, то и дело приходилось бросаться из стороны в сторону, чтобы не стать мишенью для очередного выстрела. Стрелять они начали слишком поздно, иначе бы ему несдобровать. И все же нескольких секунд не хватило, чтобы добежать до угла,— пришлось ничком броситься на землю. К счастью, теперь между ним и преследователями оказалась бетонная эстакада, пересекавшая улицу метрах в пяти над мостовой. Он заметил ее сразу, как упал, и тут же понял, что нужно делать. В той стороне улицы, откуда он бежал, уже можно было рассмотреть темные фигуры преследователей,— они жались к заборам... Ротанов дважды выстрелил, подрезая эстакаду тепловым лучом с обеих сторон. Еще в воздухе она разломилась на несколько частей и рухнула со страшным грохотом, перегородив улицу грудой обломков. Все вокруг заволокло пылью и дымом. Теперь у Ротанова появилось достаточно времени, чтобы незаметно, свернув за угол, перелезть через забор и попытаться укрыться в каком-нибудь строении. Если ему повезет и он сразу же наткнется на жилой дом, возможно, удастся выгадать еще полчаса или час, пока они будут прочесывать улицу в обе стороны, и за это время придумать следующий ход.

Забор был довольно низкий. Спрыгнув на усыпанный ржавым железом двор, он прислонился к стене и несколько секунд стоял неподвижно, жадно хватая ртом воздух. Отдышавшись, двинулся вдоль строения, стоявшего почти вплотную к забору. Одноэтажное длинное здание тянулось бесконечно. Он слышал с той стороны забора крики и топот ног. Но здесь, во дворе, все пока было тихо. Кажется, ему повезло: строение ничем не напоминало жилой дом. Скорее, это склад или мастерская, и, похоже, тут никого нет. Окончательно он в этом убедился, когда обнаружил на широких, как ворота, дверях висячий замок. Это последнее препятствие показалось ему непреодолимым. Но тут он вспомнил про тепловой пистолет. Не хотелось оставлять следов, однако другого выхода не было, и, сунув ствол пистолета под самую дужку, он направил его вверх так, чтобы не задеть крышу строения. Потом отвернулся и нажал спуск. Вместо хлопка раздалось протяжное шипение: видимо, он израсходовал на эстакаду слишком много энергии. Все же дужка раскалилась почти добела, он подцепил ее куском ржавого железа и разорвал размягченный металл.

Закрыв за собой дверь, Ротанов очутился в темноте. Постепенно глаза привыкли к полумраку: в вентиляционные отверстия под крышей проникало достаточно света. Широкий проход вел от дверей в глубину. По обеим его сторонам до самого потолка высились ряды полок, довольно беспорядочно заставленных грудами ящиков и бочек. На улице Ротанов успел заметить, что весь квартал застроен одинаковыми бараками. Возможно, этот район отведен под склады. Тогда здесь относительно безопасно.

Пахло гнилью и чем-то незнакомым, пряным, как корица. Он думал о том, что хорошо бы найти в ящиках что-нибудь действительно полезное. Оружие или продовольствие, концентраты не требуют для хранения холодильников. Однако самым необходимым в ближайшее время для него станет вода... Кстати, раз тут есть бочки, наверняка в них какая-нибудь жидкость: вполне возможно, что это продовольственный склад... Прямо перед ним на полке стоял контейнер необычной многогранной формы. Словно кто-то вытесал из пластика фигуру около метра в поперечнике для урока школьной геометрии. Ну что же, с него и начнем...

Контейнер оказался неожиданно легким. Ротанов без всякого труда сдвинул его с места и повернул. Нигде не было видно ни малейшей щели или намека на дверцу. Пластмасса отозвалась на стук глухим звонком и оказалась слишком твердой. Нужно поискать тару попроще, решил Ротанов.

Всю правую половину полок заполняли пластмассовые контейнеры, на левой же стояли бочки и ящики из грубых досок. На Земле дерево берегли, здесь же богатая, еще не освоенная планета, по-видимому, позволяла такое расточительство. Склад словно иллюстрировал состояние общества, в котором высокая техника существовала рядом с кустарным ручным трудом.

«Стоп,— остановил он себя.— О состоянии общества пока не будем. Маловато у тебя информации...»

Он решил вскрыть ближайший деревянный ящик, привлекавший своими размерами. Подцепил крышку все тем же куском железа. Ока отскочила сразу, но внутри не было ничего интересного. Тяжелые слитки блестящего металла. Титан, а может, вольфрам... Он перешел к ряду огромных, под стать ящикам, бочек. Из пробитого отверстия медленно, словно нехотя, ползла струя вязкой смолистой жидкости. От нее шел знакомый пряный аромат, который он чувствовал, когда сюда вошел. По-видимому, сок какого-то местного растения. Без анализа пить его нельзя, и Ротанов с огорчением пошел дальше...

Прошло около десяти часов. За это время Ротанову удалось обследовать лишь небольшую часть склада. Ничего полезного он так и не нашел. Здесь не было технических изделий или продуктов сельского хозяйства, одни только упакованные для отправки или длительного хранения минеральные и сырьевые ресурсы планеты. Возможно, ему не повезло. В конце концов, продукцию должны сортировать по отдельным видам, и если это действительно так...

Он вспомнил про тот пластмассовый контейнер, на который наткнулся в самом начале. Необычная тара могла содержать что-нибудь интересное. Правда, он был слишком легок и, пожалуй, пуст... Ротанов осмотрелся. В дальнем углу склада на отдельной полке стоял еще один такой же контейнер. Ротанов подошел к нему, раздумывая, чем можно вскрыть неподатливую пластмассу, и уже протянул было руку, но вдруг застыл на месте.

Что-то там блеснуло, в темноте за ребром призмы. Что-то едва различимое, тоненькое, как паутинка. Но паутины здесь не было. Целые тонны пыли и ни одного паука... Лучше всего оставить этот контейнер в покое... Но если там действительно сигнализация, значит, в контейнере что-то важное, нуждающееся в охране. Ради того, чтобы выяснить, что они считают достойным такой защиты, стоило рискнуть...

Уже через полчаса кропотливой, осторожной работы он уяснил, насколько сложная система прикрывает контейнер. И хоть он не знал общей схемы и даже не пытался разобраться в управляющем блоке, в конце концов ему удалось обнаружить и обезвредить основной узел сигнализации, снабженный многочисленными датчиками тепловых и механических воздействий.

Ротанов осторожно провел рукой по стенке контейнера. Как будто все в порядке, но если он не обезвредил хоть один датчик... Достал тепловой пистолет, подбросил на ладони, словно проверяя вес. Потом приставил к боковой грани и нажал спуск. В пистолете оказалось достаточно энергии для того, чтобы хорошенько разогреть пластмассу. Она, впрочем, не желала плавиться, даже раскалившись добела... К счастью, он повредил механизм запора, внутри массивной стенки звякнуло, и неожиданно толстая крышка на шарнире выскочила наружу, больно ударив его по руке.

Ротанов не спешил. Потирая ушибленную руку, он задумчиво смотрел на контейнер. Ему не нравилась чрезмерная толщина крышки. «Сантиметров двадцать, при такой-то прочности... Похоже на радиационную защиту. Только этого не хватало...» Он вытянул ладонь и быстро провел над крышкой, При большой интенсивности излучения он почувствовал бы тепло, но ничего не было, хотя это ни о чем еще не говорило, потому что все зависело от характера излучения. Наконец, ему надоело топтаться около контейнера. Он уже не сомневался, что влипнет из-за него в неприятную историю, и именно поэтому следовало поторопиться.

Отшвырнув бесполезный пистолет, в котором не осталось уже ни капли энергии, он сунул руку в контейнер сразу по самое плечо. И ничего не обнаружил. Впрочем, нет, на самом дне было несколько округлых и скользких предметов. Он попытался ухватить один из них и сразу же выпустил, ощутив легкое покалывание.

Осторожно, сантиметр за сантиметром, он снова приблизил руку к неизвестному предмету. Сначала покалывание, как от разряда тока, потом рука заныла, а когда коснулась поверхности предмета, он ее уже не чувствовал. Перед глазами все поплыло. Очень неясно, едва заметными контурами, на стены сарая накладывалась какая-то картина... Чтобы не отвлекаться, он закрыл глаза, и картина стала отчетливей. Комната... Большая комната, залитая солнечным светом, окно распахнуто... И что-то колышется у окна, что-то знакомое, какие-то грязные полотнища... Дым от пожара? Остатки занавесок?.. Онемело уже все плечо. Дальше не стоило рисковать.

Стиснув зубы, одним точно рассчитанным движением он подхватил таинственный предмет и рывком выдернул его из контейнера.

По форме эта штука походила на бутылку Бутлерова, сантиметров двадцати в длину. Она казалась прозрачной и довольно тяжелой. Внутри что-то переливалось. Какое-то жидкое холодное пламя. В такт с его мерцающими переливами Ротанова бросало то в жар, то в холод, все его чувства необычайно обострились. Это был бешеный коктейль из радости, беспричинного смеха, безысходной тоски, острого пряного страха, в голове что-то гремело и грохотало, словно били в древние негритянские тамтамы, казалось, еще секунда, и он не выдержит чудовищного напряжения, а рука намертво вцепилась в эту дьявольскую штуку и не желала разжиматься. Вдруг, словно пройдя через усилитель, в его сознании прогрохотали слова: «Эй, ты! Брось это!» Рука разжалась сама собой, сосуд упал в глубину контейнера. Шатаясь, будто только что выбравшись из-под обвала, Ротанов обернулся. В конце прохода стоял высокий, давно не бритый человек в рваном комбинезоне с тяжелым, блестящим от смазки пистолетом в руках.

Пистолет, направленный в живот Ротанова, медленно двигался, словно отыскивал подходящую точку, чтобы всадить в нее пулю, или чем он там стреляет...

— В чем дело? — как мог осторожнее, спросил Ротанов.— Может, вы сначала объясните?

— Жаль, шума поднимать нельзя, а то бы я тебе объяснил.

— Может, все же поговорим? — предложил Ротанов, не сводя глаз с пистолета.

— О чем можно говорить с синглитом? Лицом к стене!

Ротанов не двигался. Он не собирался терять из виду ствол пистолета.

— Я не синглит.

— Ты повернешься к стене или нет? — Пистолет перестал рыскать из стороны в сторону и замер, словно нашел, наконец, точку, которую искал так долго.

— К стене я не повернусь. Можете стрелять так.

Его противник усмехнулся.

— Первый раз встречаю синглита, который так много говорит. Ладно, можешь не поворачиваться. Иди вперед. Дистанция пять шагов. И запомни, остановишься — выстрелю.

Не следовало перегибать палку, и Ротанов медленно пошел к выходу, надеясь, что, пропуская его вперед, противник допустит ошибку. Но тот отступил в самый конец бокового прохода, пропуская Ротанова, и теперь был у него за спиной. Между тем, нельзя было позволить вывести себя из склада... Ротанов помнил, что в центральном проходе, недалеко от двери, с левой стороны стоял целый штабель тяжелых ящиков. Ящики эти еле держались, и, едва миновав их, Ротанов изо всех сил ударил ногой по нижнему ящику.

Штабель с грохотом рухнул. Противник Ротанова успел увернуться и не выстрелил...

Сейчас их разделяла гора ящиков, можно было спокойно уходить. Склад тянулся метров на семьсот, найти здесь затаившегося человека практически невозможно. Но Ротанов все медлил, стараясь понять, почему не было выстрела... «Он говорил о каких-то синглитах, что это — секта, партия? Люди, захватившие власть? Судя по всему, сам он не принадлежит к этой группе, и уже только поэтому нельзя его упускать... А ведь он тоже может уйти, затаиться...»

— Я сейчас выйду! — громко сказал Ротанов.— Подожди со стрельбой.

Никакого ответа. Но, в конце концов, не выстрелил же он, когда рухнули ящики... Ротанов вышел на середину прохода и остановился.

Несколько секунд стояла напряженная тишина, потом в углу за ящиками шевельнулась неясная тень. Наконец, в проходе показался его противник, впервые — с опущенным пистолетом.

— Ну? Чего тебе?

— Нуждаюсь в собеседнике...— проворчал Ротанов.— Да спрячь ты свою игрушку. Есть серьезный разговор.

Человек сделал шаг, другой навстречу Ротанову, но пистолет все же не убирал.

— Здорово вас здесь запугали.

— Кто ты такой?

— Что, не похож на синглита?

— Синглит давно вызвал бы охрану... Так кто же ты?

— Про корабль что-нибудь слышал?

Человек тихо свистнул, спрятал пистолет, но ближе не подошел.

— А чем ты докажешь, что ты с корабля?

— Вот уж не собирался доказывать... У меня есть документы.

— Документы можно подделать... Ну, хорошо. Меня специально послали, чтобы разузнать про корабль. Двое наших видели посадку, но им не очень-то поверили, думали, какие-то штучки синглитов... Ладно, придется мне тебя забрать на базу. Там у нас хорошие специалисты. Разберутся, и если ты синглит...

— Да не синглит, а пилот с этого корабля! И давай выбираться отсюда. Мы тут нашумели, а меня наверняка ищут. Слышал утром стрельбу?

— Так это из-за тебя?

— Сначала они меня вроде бы отпустили, а потом почему-то передумали. Здесь не очень надежное место.

Словно подтверждая его слова, у наружной двери послышался шум. Шаги, скрип засова.

— Ну вот, дождались...

Видимо, его собеседник принял решение. Он махнул рукой, приглашая Ротанова за собой, и нырнул в боковой проход.

В противоположном от входа конце склада оказался замаскированный хламом лаз. Из него широкая сточная труба вела в соседний двор... В этом городе у его недавнего противника были свои собственные, известные только ему дороги.

Открылась крышка канализационного люка, скрытая под слоем дерна, и они очутились в узком подземелье. К удивлению Ротанова, здесь не ощущалось никаких неприятных запахов и было относительно сухо. Очевидно, канализация давно не работала.

Долгий путь по туннелям, задним дворам и закоулкам вывел их, в конце концов, в маленький тихий дворик. Здесь они впервые остановились и перевели дух. Они стояли вплотную друг к другу, втиснувшись в узкую щель между стеной здания и забором. Почему-то Ротанову вспомнилась кабина подземки. Там пахло пылью, плесенью, чем угодно, только не человеческим потом, он вспомнил об этом, и, может быть, поэтому несвежий запах рваного комбинезона его спутника показался ему приятней любых духов.

— Как тебя зовут?

— Вообще-то Филом. Но наши окрестили Филином. Так и зови.

В щель забора, за которым они прятались, хорошо просматривалась довольно оживленная городская улица. Транспорта не было совсем, наверное, его полностью вытеснила в городе подземка, зато пешеходы шли довольно часто.

— Чтобы выбраться из города, нам придется пересечь здесь улицу. Другого пути нет. А это опасно. Если ты сказал правду, по всему городу объявлена тревога, и здесь нас ждут.

Филин достал пистолет, пересчитал заряды и снова сунул его в карман. Ротанов хмуро слушал его и все никак не мог оторвать взгляд от огромного, в полнеба, красноватого чужого солнца, висевшего над крышами.

— И давно вы так ходите по городу?

— Как?—не понял Филин.

— Да вот так, с оружием.

— Все вас ждали... Когда вы там про нас вспомните, на своей Земле... Лет пятьдесят и ходим. Не больно вы спешили... Мне доктор говорил, что рано или поздно вы прилетите, только я не шибко верил...

Ротанов почувствовал скрытый упрек в его словах, но промолчал. Не пришло еще время для объяснений... Он по-прежнему не знал, чьи интересы отстаивал этот человек, против кого и почему взял в руки оружие...

С того места, где они стояли, хорошо просматривалась улица в обе стороны, и ничего подозрительного на ней не было. Впрочем, Ротанов вообще не знал, что здесь считается подозрительным, и поэтому полностью положился на Филина. А тот все не спешил выходить и продолжал разглядывать одиноких прохожих. Ротанов отметил, что люди шли быстро, не обращая внимания друг на друга, и как-то слишком уж отчужденно. Обычно в таких изолированных маленьких городках толпа разбивается на небольшие, объединенные общим разговором группы. Здесь этого не было... Филин тронул его за рукав.

— Как только выйдем на улицу, ни в коем случае не спеши. Иди быстро, как все здесь ходят, но не спеши. Ни к кому не подходи, ни на кого не обращай внимания, но самое главное—не спеши и не смотри по сторонам, иначе тебя сразу заметят. Ко мне не подходи ближе трех шагов, что бы ни случилось, даже если начнется стрельба. Ну, пошли! Да, и запомни на всякий случай, мало ли что. Если выйдешь из города один, к нашим нужно идти все время на север, километров сорок. Выйдешь на посты — скажешь, тебя Филин прислал. Ну, давай.

— Подожди. Минута дело не решит... Скажи мне сначала, что там было в контейнере на складе?

Из всех вопросов, вертевшихся на языке, Ротанов выбрал этот и теперь с напряжением ждал ответа. Но филин только покачал головой и посмотрел на него неприязненно.

— Этого я тебе не скажу. И у наших ты об этом лучше не спрашивай. Раньше нужно было прилетать, вот что. Пошли! Некогда нам разговаривать!

Он сунул пистолет за пазуху и весь сразу преобразился. Во всем его облике появилась деловая сосредоточенность. Плечи он откинул назад, и в походке обнаружилась та целеустремленность, которая была свойственна большинству прохожих. Стоило ему шагнуть на улицу, и он сразу же затерялся, слился с толпой.

Выждав немного, Ротанов пошел за ним следом, стараясь в меру сил подражать Филину. Но у него получалось плохо, не было многолетней практики, и вообще он не понимал, почему нельзя проскочить улицу с ходу. Филин зачем-то дошел до перекрестка, потоптался на месте и, неожиданно юркнув между прохожими, сразу оказался на той стороне. Боясь потерять его в толпе, Ротанов прибавил шагу, но перед перекрестком ему на плечо легла чья-то тяжелая рука.

— Стой!

Не оборачиваясь, Ротанов пригнулся и резко рванулся в сторону. Почти сразу выстрелил Филин с противоположной стороны улицы, кто-то за спиной Ротанова упал. Сбившаяся на перекрестке толпа бросилась врассыпную. Когда она рассеялась. Филина нигде не было видно. Понимая, что нельзя терять ни секунды, Ротанов шагнул в ближайший подъезд. Не раздумывая, поднялся по лестнице примерно до середины и рванул первую попавшуюся дверь. Он был почти уверен, что никто не заметил в сутолоке, как он исчез. Филин выстрелил специально, чтобы отвлечь внимание на себя...

Дверь подалась без всякого сопротивления, от неожиданности он с силой захлопнул ее за собой. Несколько секунд стоял в полумраке, тяжело дыша и с горечью думая о том, что, пока не разберется здесь во всем, он будет обузой, слепым котенком, и кто-то, вызволяя его из беды, будет вынужден подставлять себя под удар... Он дал себе слово, что это не будет продолжаться слишком долго...

Наконец, глаза немного привыкли к полумраку коридора.

Квартира казалась нежилой, но почти сразу из комнаты женский голос спросил: «Кто здесь?» Ротанов молчал, и женщина вышла в коридор. Какая-то немыслимая пушистая шаль, платье из блестящего материала в обтяжку,— все это выглядело так нелепо на фоне грязных обоев, что Ротанов буквально остолбенел. Она смерила его спокойным, чуть высокомерным взглядом:

— Что вам здесь нужно? Кто вы?

— Ротанов.

— Ах вот как, Ро-та-нов,— ока произнесла его фамилию слегка врастяжку.— И что же дальше?

Он пожал плечами.

— Вы слышали шум на улице?

— Это из-за вас? Он кивнул.

— Хорошо, проходите.— Она не испугалась и даже, кажется, не удивилась. Только плотнее закуталась в свою шаль и пошла вперед, показывая дорогу.

Они вошли в гостиную, если можно было назвать гостиной комнату, где не было даже стульев. Валялись какие-то обломки мебели, книжные полки без книг, рама от картины. Ротанов молча смотрел то на женщину, то на эту кучу хлама.

— Вы здесь живете?

— Конечно. Ах, это...— она перехватила его взгляд.— Это осталось от людей.

— То есть... как это — осталось от... Вы хотите сказать, что вы сами не...— он почувствовал себя так, словно кто-то схватил его за горло. Еще в кабинете у Бэрга он почти догадался... Даже раньше, в транспортной кабине. Но мозг отказался верить очевидным фактам...— Надеюсь, вы догадываетесь, что я...

— Что вы человек? Конечно. Это любопытно. Я уже давно не встречала здесь людей.

— Послушайте! — сказал Ротанов, опускаясь на то, что когда-то было диваном. У него голова шла кругом, он был слишком потрясен, чтобы сказать что-нибудь вразумительное. Но она ждала, и было похоже, что она способна простоять неподвижно целую вечность.— Послушайте... Даже на Земле никто не мог бы предположить, что это возможно... Создание таких совершенных моделей — немыслимо! Таких роботов не существует!

— А кто вам сказал, что я робот?

— Так кто же вы?!

— Просто нечеловек.

— Ах, ну да... конечно... просто нечеловек...

Внутри у Ротанова словно что-то взорвалось. Он вскочил и несколько мгновений не мог протолкнуть в себя ни глотка воздуха.

Нечеловек здесь, в человеческом жилище! В человеческом обличье, в человеческом платье!.. Она перестала кутаться в шаль, и Ротанов вдруг заметил царапину на ее шее. Царапина была довольно глубокой, но вместо засохшей крови под кожей обозначилось что-то белое, и это что-то не было похоже на человеческую плоть—

Ротанов отвернулся, борясь с приступом тошноты.

— Вы хорошо держитесь. Другие обычно выпрыгивали из окна или сразу начинали стрелять.

— Ладно,— сказал Ротанов.— Может, вы объясните, откуда у вас... почему вы так похожи на человека?

— Вы хотели спросить, откуда у меня это тело? Ведь так?

— Ну допустим.

— Этого я, к сожалению, не знаю. Однажды утром я проснулась в лесу такой, какая есть. Что-то я смутно помнила — лицо старой женщины, например. Не знаю, почему именно это лицо я так долго не могла забыть. Какой-то дом... Только это все было так... Ну, неважно, что ли... Когда здесь, в городе, поселились наши, я тоже перешла сюда. Вначале здесь было очень неспокойно, часто приходили люди. Они всегда очень громко кричат и всегда начинают стрелять... И знаете, почему я догадалась, что вы хотите спросить меня об этом теле?

— Нет,— хрипло ответил Ротанов.

— Потому что временами мне кажется, что оно не мое. Словно надеваешь чужое платье, только это сложней... Мне хотелось спросить об этом, узнать, почему. Но наши никогда об этом не говорят. Считается неприличным. А потом мне стало безразлично.

— А эта комната... Как вы тут живете?

— О, мне совершенно все равно, где быть. Здесь или в лесу. Холода я не чувствую. В вещах не нуждаюсь. Иногда меня тянет в лес. Мне нравятся его прохлада и запахи... Не знаю, почему я говорю вам все это...

Может быть, и Филин тоже? Удачная подделка, не больше?.. Ротанов надеялся найти здесь людей, а не чужой враждебный разум. Расчет строился именно на этом, и если людей не осталось, все сразу теряло смысл...

— Чего же вы медлите? — устало спросил он.— Вы ведь, наверное, должны сообщить о моем приходе?

— Это их дело искать вас. Меня это не касается.

— В таком случае, дайте хотя бы напиться.

— Воды?.. Я не знаю... Сейчас посмотрю, но, кажется, водопровод давно не работает...

— Как же вы обходитесь?

— Мне не нужна вода.

Она вышла из комнаты. Ротанов услышал, как заскрипел кран, потом она пошла к двери, вышла на лестницу. У него не было ни малейшего желания выяснять, куда именно она отправилась. Пусть делают, что хотят. Он сбросил с просевшего дивана обрывки старых бумаг, мусор от обвалившейся штукатурки и растянулся, чувствуя, как усталость постепенно овладевает всем телом. Сейчас бы выпить чего-нибудь холодного и заснуть. Может быть, на свежую голову он сумеет разобраться в этой сумасшедшей ситуации...

Женщина вернулась минут через пятнадцать с большой глиняной кружкой, в которой плескалась темная жидкость.

— Я вспомнила, что в подвале остались какие-то бочки. Вот это, по-моему, годится, я видела, как люди это пили.

Он не стал раздумывать. Кружка была огромной, литра на полтора. От жидкости пахло хвоей и по всему телу разливалась теплота, хотя сама жидкость казалась холодной, даже запотела кружка. Он выпил ее всю, до дна, и снова развалился на диване.

— Сядьте куда-нибудь. Что вы маячите перед глазами?

— Я знаю, что «сидеть» — это такая поза. Но для чего ее принимают, не знаю...

— Ну как хотите... Если я засну, постарайтесь меня не будить.

— Хорошо. Я постараюсь,— послушно сказала она и неподвижно застыла в немыслимой для человека позе. Но им уже овладело блаженное безразличие ко всему, глаза закрылись сами собой.

Проснулся он полностью отдохнувшим. И сразу вспомнил все, что с ним произошло.

Он рывком поднялся, прошел на кухню и здесь увидел женщину. Она стояла спиной к окну, широко и как-то неловко расставив ноги. Было в ней все же что-то от механического манекена и еще что-то такое, что невольно вызывало жалость. Он должен был бы чувствовать брезгливость, ужас, но ничего этого не было. Только легкая жалость. И еще ему очень хотелось узнать, откуда она взялась, почему она и все те, другие, так похожи на людей. Он подумал, что теперь самое время заняться этой загадкой.

— Вы что же, никогда не устаете? Почему вы даже не присядете?

— Так вот почему люди так часто садятся... Нет. Усталости я не чувствую.

— И никогда не спите?

— Не знаю, сон ли это. Когда наступит ночной сезон, меня не станет.

— Вы хотите сказать, что ночью...

— Нет, не той ночью, которая сменяется днем, а тогда, когда ночь длится несколько месяцев по вашему времени, когда наступает холод. Вот тогда...

— Ах да, я совсем забыл, что у вас тут даже на экваторе бывают полярные ночи...

Только теперь он рассмотрел ее как следует. Черные, как воронье крыло, с синевой, волосы обрамляли бледное худое лицо с удивительно правильными чертами. Он затруднялся определить, сколько ей лет. Гладкая кожа была неестественно бледной и, пожалуй, чересчур гладкой. Ни одной морщинки. Место, где недавно он видел царапину, теперь было прикрыто высоким воротничком.

Кухня выглядела под стать всей квартире. Ржавые водопроводные трубы, покореженная электрическая плита... Над плитой висел небольшой куб морозильника. Хотя проводка, зачем-то выдернутая из стены, валялась рядом с плитой, к морозильнику она не имела отношения. Эта марка должна была действовать от автономного питания, такими аппаратами до сих пор пользовались в некоторых колониях. Ротанов открыл дверцу, и морозное облачко пара коснулось плеча женщины. Она дернулась, как от боли, и отодвинулась.

— Зачем вы?..

— Я хочу есть. А здесь, кажется, что-то сохранилось. Он испытывал зверский аппетит с той самой минуты, как проснулся. В холодильнике лежали куски покрытого инеем неестественно розового мяса. И еще банки. Именно на них он и рассчитывал. Этикеток не было. Он взял первую попавшуюся. Там оказалось гороховое пюре, он ел его холодным, как едят мороженое. Сейчас ему было не до гастрономических тонкостей. Пережевывая эту ледяную массу, от которой ломило зубы, он продолжал искоса наблюдать за женщиной.

— Весь этот город, его построили люди, ведь так? — он спросил это как можно небрежнее, чтобы она не догадалась, какое значение имел для него следующий, уже подготовленный вопрос.

— Конечно. Они все здесь бросили. Потом несколько раз приходили, но это было очень давно.

— И с тех пор... Я хочу сказать, когда вы в последний раз видели человека?

Ему не удалось полностью скрыть волнение.

— Насколько я знаю, людей здесь больше нет. Они все ушли в лес. Потом много лет была война между ними и нашими. Если кто-то еще и остался, то только там, в лесу.

Если предположить, что Филин сказал правду, у Ротанова оставался шанс найти людей. Но искать их надо не в городе... Он старательно припомнил встречу с Филином. Конечно, можно было подстроить и стрельбу на улице, и все остальное. Но... Когда они стояли в подворотне, что-то такое было... Запах! Запах человеческого пота. Вряд ли и это догадались подделать.

Что ж, нужно найти место, о котором говорил филин. Вероятно, там сохранился последний укрепленный плацдарм, где люди сражаются до последнего с этой враждебной планетой...

— Скажи, почему вы воевали с людьми? Чем они вам мешали?

— Мы? Мы никогда не воевали с ними. Только оборонялись, потому что люди хотели нас уничтожить.

— Вас уничтожить?! Как они могли этого хотеть, когда их была здесь горстка, а вас...

— Нас было еще меньше. Это сейчас нас стало больше, а вначале, когда началась война... Нет, я не знаю, почему она началась, но начали ее люди. Люди, наверное, очень злые.

Он посмотрел на нее, не пытаясь скрыть изумления. Меньше всего он ожидал услышать что-нибудь подобное. По ее неподвижному лицу невозможно было понять, что она чувствует. Даже глаза ничего не говорили, они оставались холодными и пустыми, словно там застыли два кусочка льда.

— Но если все, что ты говоришь, правда, ты должна ненавидеть людей. И меня в том числе. Ведь так?

— Почему? Все это не имеет никакого значения. Наверное, нашим было интересно победить, но на самом деле это совсем неважно. Мы не чувствуем боли. Ненависть, горе, страх — все это чуждо для нас. Мы же не люди, я тебе уже говорила. Только внешне... Поэтому нам было все равно. Дневной сезон слишком короток, за ним приходит ночной, и нас всех не станет. Поэтому мне кажется, что война забавляет наших. Но ненавидеть? Почему? За что я должна ненавидеть? Раз это всего лишь игра...

— Но люди?! Для них это не было игрой! Наверное, они по-настоящему умирали и обливались кровью, которой у тебя нет!

— Это их дело. Они сами начали войну.

Он замолчал. Чувствовал, что все время натыкается на какую-то стену, тупик, за которым всякое понимание обрывалось и начиналось нечто совершенно чуждое ему, какая-то черная яма. Он даже не заметил, когда они перешли на ты. Было совершенно бессмысленно возмущаться и что-то доказывать. Человеческая этика не имела ни малейшего значения в ее мире.

— Тебе, наверное, пора...

— Куда пора?

— Ты же хотел выбраться из города?

Ротанов готов был поклясться, что не говорил ей этого.

— Сейчас самое время. Видишь, солнце почти зашло. Все наши уже на местах, но энергию в подземке еще не выключили, и, если хочешь, я покажу тебе дорогу.

— Это тоже игра? То, что ты решила помочь мне?

— Ты не такой, как остальные люди. Но все равно ты, наверное, прав. Игра — самое точное слово. Все, что происходит вокруг, все это игра. Меняются только правила, иногда сами игроки, суть от этого не меняется... Так ты идешь?

Она провела его по лестнице на задний двор.

Кабина подземки оказалась в соседнем доме. Женщина набрала под схемой линий комбинацию из нескольких цифр. Ротанов ни о чем не спрашивал, решив полностью положиться на нее. Ему хотелось узнать, какое она выберет направление... Они стояли в тесной кабине совсем рядом. Когда она молчала, ее можно было принять за статую. Не шевелился ни один мускул, даже грудь словно не дышала. Почему-то он не решался спросить об этом. В кабине опять пахло старым деревом, машинным маслом, пахло чем угодно, только одного запаха он совершенно не ощущал, как и в первый раз,— человеческого запаха... Он чувствовал, что скоро кабина остановится и начнется, по ее определению, совсем другая игра. Возможно, он ее больше не увидит. Странно, он не испытывал от этой мысли ни малейшего облегчения, словно ее общество не было ему в тягость...

— Как тебя зовут?

— У меня нет имени.

— Как это?

— Когда ко мне обращается кто-нибудь из наших, я и так знаю, что он имеет в виду именно меня. Можешь называть меня как угодно, сам придумай имя, если оно тебе необходимо.

— Это, пожалуй, лишнее. Мы ведь не увидимся больше?— полу утвердительно спросил он.

— Не знаю. Все зависит от того, как сложится игра, которую вы, люди, называете жизнью... Ну вот, мы уже приехали.

Двери кабины распахнулись, и он увидел рыжеватую пыль. Зеленые подушки леса километрах в трех и широкое пустое пространство вокруг. Он сделал шаг к выходу, но, видя, что она не двигается, тоже остановился.

— Ты возвращаешься?

— Конечно. Здесь мне нечего делать.

— Если понадобится... Я хотел бы знать, как мне найти тебя?

— Это невозможно. Я сама не знаю, где буду находиться завтра.

Она повернулась и нажала кнопку. В последний раз мелькнуло перед ним ее лицо, полузакрытое рассыпавшейся волной волос, потом двери кабины захлопнулись, и он услышал глухой шум включившихся механизмов. Он даже не успел попрощаться и только сейчас, когда она уехала, ничего больше не сказав, понял, насколько это неважно.

Он осмотрелся. Фиолетовое солнце наполовину опустилось за горизонт.

Слишком долгий день, подумал Ротанов. Всего один день, но, пожалуй, слишком долгий...

Далеко на юге горные вершины разорвали зеленую шкуру леса и тянулись вверх, словно клыки огромного зверя.

Между лесом и предгорьями пролегла полоса ничейной земли. В редких зарослях усатых перекрученных растений расположились передовые посты колонии. Если смотреть вниз со склона, оттуда, где начинались первые пещеры, пикетов не было видно. Многолетняя повседневная опасность приучила людей к осторожности.

У выхода одной из пещер стоял высокий седой старик. Ветер развевал его длинные спутанные волосы, играл бородой и полами короткой кожаной куртки. Старик думал о том, как много бесполезных для жизни вещей узнали люди за те годы, пока он медленно старился. Он видел, как юноши у соседней пещеры разучивают сложные упражнения, годные лишь в бою, и чувствовал горечь вины за то, что не сможет оставить им лучшего дома... Возможно, завтра кто-то из них не вернется в лагерь: планета требовала все новых жертв.

Порочный круг, из которого не видно выхода, смыкался. Словно безжалостная рука затягивала петлю. Когда он был молод, границы колонии проходили далеко на севере, за лесом... Горько к старости ощутить предел своих сил, истраченных на безнадежное, хотя и справедливое дело. Раньше в колонии ничто не обходилось без его участия, но сейчас, хотя звание председателя совета осталось пока за ним, со всеми вопросами обращались к другому человеку. Он старался не думать об инженере плохо, потому что боялся оказаться несправедливым, и все же невольно укорял его за фанатичность, за спровоцированные и порой ненужные схватки, приводившие к новым потерям. В какой-то роковой миг численность колонии стала сокращаться. Долгие годы они как-то сводили положительный баланс смертей и рождений, но все меньше семей отгораживали в подземных катакомбах свой собственный угол. Никто не жаловался. Молодежь просто не знала другой жизни, и город давно уже стал для них крепостью врага. Если прислушаться, то снизу, со второго яруса, доносится неумолкающий рокот станков, производящих оружие... Оружие — вот и все, что им осталось. Земля о них забыла... Несколько раз, в самом начале, пока еще не были потеряны город, электростанции и корабельная рация, они пытались послать сигнал... Ответа не было. Инженер говорит, что на Земле хватает своих забот, что рассчитывать можно только на себя. Но инженер слишком молод, откуда ему знать, какими были те, кто когда-то отправил их сюда завоевывать новые звезды...

Он глянул на часы. Скоро шесть. Совет назначен на семь. Всегда перед заседанием с тревогой сжималось сердце: какой новый неприятный сюрприз ждет его на этот раз? Инженер не пропускал ни одного случая, чтобы укрепить свои позиции, добиться от совета новых уступок. Зачем ему нужна полная власть? Что он собирается с нею делать? Ускорить их поражение? У председателя не было фактов, только чутье старого, много повидавшего человека. «Этого, в сущности, мало, чтобы осуждать того, кто сменит тебя на посту...»

Он медленно брел по тропинке вверх к седловине совета. Нужно было подняться метров пятьсот, и с каждым годом дорога давалась ему труднее, словно склон становился круче, а расстояние длиннее. Здесь, на большой высоте, растительность поредела, но дышалось так же легко, как внизу. Огромная и плотная атмосфера вдоволь насыщена кислородом... Он часто думал о планете как о хлебосольном доме, с лесами, богатыми деревом, с реками, полными пресноводных креветок, с воздухом, перенасыщенным кислородом... Словно дом этот ждал хозяев долгие годы и дождался... Приходите, живите с миром... Они пришли в этот дом, сели за стол, забыли только, что дом чужой... Забыли... и дорого заплатили за свою доверчивость.

Кольцо пещер кончилось. Тропинка шла теперь через редкую рощу карликовых кустов, сквозь которые тут и там виднелись беспорядочно разбросанные бревенчатые домики молодоженов. Люди постарше считали пустой тратой времени строить дом на один сезон, до прихода туманов. Да и молодежь все реже могла позволить себе такую роскошь. Почти все время отнимали у людей непрестанные дозоры, вылазки в город, забота о хлебе насущном и об оружии... Пожалуй, об оружии прежде всего. Только благодаря оружию так много власти сосредоточилось в руках инженера. По воле этого человека мог остановиться завод — их последняя надежда. Страшно даже подумать, что случится, если завод остановится хоть на сутки. Перестук его автоматических станков долетал до самой седловины. Они привыкли жить под этот стук. Автоматы выплевывали в конце конвейера холодные стальные яйца протонных гранат, капсулы для огнеметов, шрапнельные стаканы реактивных оружий... И получилось, что они жили для смерти, сеяли смерть... Хотя прилетели сюда с совсем другими намерениями. Их вынудили, конечно... Но самое ужасное то, что первопричина, из-за которой все началось, в сущности недосягаема для их оружия. Неизвестно даже, приносят ли какой-нибудь результат все эти схватки, организованные инженером, все эти баталии с огнеметами и протонными гранатами. Может быть, они пытаются поджечь море, а враг так же необъятен и вездесущ, как воздух? До сих пор председатель не терял надежды на то, что они найдут уязвимое место противника, смогут не только сдерживать его, но и уничтожать. Для того и создан был научный центр, на который он возлагал так много надежд... Но центр постепенно хирел, превратился сначала в отдел, потом в группу... А затем, когда пришлось полностью перейти на снабжение охотников, у них словно отрубили руки. Инженер потратил немало сил, доказывая, во что обходится этот отдел, и попросил привести ему цифры, чтобы увидеть отдачу... Что ж, в ближайшей перспективе инженер был, конечно, прав. Они сэкономили много рабочих рук, много сил и средств, зато сейчас уже нельзя даже мечтать о наступлении, и кольцо сжимается все туже...

Как только тропинка перевалила через выступ, перед глазами открылась знакомая картина. Широкая каменная чаша уступами сбегала вниз, и там, среди живописных выветренных глыб, около холодного родника стояли скамьи совета. Здесь все дышало суровой простотой первых лет походной жизни, когда победа казалась делом ближайших месяцев, а эпидемия, как и последовавшая за ней война, всего лишь печальным недоразумением. Старик спустился вниз, к самому ручью. Он пришел сегодня, как всегда, раньше времени, чтобы посидеть одному. Но на скамье уже расположился доктор. Так коротко все звали руководителя научной группы. Может быть — потому, что в его обязанности входил и уход за редкими ранеными, число которых с каждым годом все сокращалось. С поля боя этой странной войны редко возвращались раненые.

Доктор был сухопар, желчен и неряшлив, в руках он вертел суковатую палку, которой рисовал на земле перекошенные рожи, но старик знал, что таким он был не всегда. В молодости это был общительный, подающий надежды ученый, и лишь когда из очередной схватки не вернулся его единственный сын, доктор стал вот таким. Не сразу, постепенно.

Председатель сел рядом с доктором. По давней привычке они не обменялись приветствием, не сказали друг другу ни слова. Доктор продолжал ковырять своей палкой жесткую, словно сделанную из стальной проволоки щетку короткой травы, а председатель смотрел, как со склонов гор рушится вниз голубой водопад плотного густого воздуха.

Подошли еще трое. Заведующие секторами производства, заготовок и охраны. Не было только Филина и инженера. Но Филин редко приходил на заседания: охотники вели кочевой образ жизни и в промежутках между вылазками скрывались в лесах и болотах, окружавших город. Инженер задержался. Так он делал довольно часто, возможно, для того, чтобы лишний раз подчеркнуть, какое огромное бремя дел и ответственности ему приходится нести.

Опоздание стало как бы психологической подготовкой, и председатель пожалел, что на заседании не будет Филина. Мнение Филина значило немало. Производственный сектор подчинялся инженеру; недавно инженер добился, чтобы ему передали фактическое управление охраной. Остаются доктор и заведующий заготовками, подчиненный Филину... Три голоса против трех, если Боран, заведующий заготовками, сохранит нейтралитет... Все зависит от того, что инженеру потребуется на этот раз...

Наконец на тропинке появилась знакомая худощавая фигура. В который раз председатель спросил себя: чем неприятен ему этот человек?

Среднего роста, подвижен и деловит, шрам на левой щеке, темные очки,— в одной из схваток ему обожгло лицо, и теперь он их не снимает. Резкие складки около губ придавали лицу инженера неприятное выражение брезгливости. Но ведь не во внешности дело...

Заседание началось спокойно, с обсуждения обычных текущих вопросов. Долго решали, как переправить очередную партию материалов, захваченную охотниками. Как всегда, очень плохо было с транспортом, не хватало людей... Это послужило для инженера трамплином, с которого он начал свой очередной выпад против научного отдела.

— Сколько у вас человек? — обратился он к доктору.

— Все столько же, как будто вы не знаете? Мы еще не научились создавать гомункулусов.

— Но, может быть, вы добились успехов в какой-нибудь другой области? Я хочу знать, чем занимаются ваши люди и почему мы должны кормить бездельников в то время, как...

Спор разгорелся, и, не слушая, председатель думал о своем: «Хотел бы я знать, чего он хочет на самом деле. Ведь не председательское же место само по себе? Он человек дела и прекрасно понимает, что колония не продержится долго, тут что-то не так... И каждый раз одно и то же. Он грозит остановкой завода. Как дамоклов меч, висит над нами этот завод, и нечего возразить, потому что этот довод неопровержим. Если завод встанет, то колония погибнет. Не завтра, не через год или два, а просто немедленно... Нам так и не удалось ни разу создать достаточный резерв боеприпасов и вооружения, но почему? Почему после каждой небольшой передышки все запасы бесследно исчезают?»

Вот и сейчас разговор вертелся вокруг последней стычки в ущелье. Еще минуту назад председатель не собирался ничего предпринимать, однако совершенно случайно он знал точное количество израсходованных боеприпасов. «Поймать бы его на прямом обмане хоть раз! Но инженер умен, он вовремя сманеврирует, найдет какое-нибудь объяснение...» Все дело в том, что никто не поверит в злой умысел. Председатель и сам в него не верил. Не может человек желать собственной гибели, предательство невозможно, потому что синглитов не интересуют предатели, они, вероятно, даже не понимают, что это такое... Но куда же все-таки делись боеприпасы?

— Скажите, Савицкий,— вдруг сказал председатель,— были в эти два дня еще какие-нибудь бои, где вы расходовали дополнительные припасы? Постарайтесь быть предельно точным. Это очень важно.

«Он и сам понимает, что важно... Ну давай же, давай, ловушка расставлена, рано или поздно это должно было случиться. Кто же ты на самом деле, инженер Савицкий?»

— Расходы... Были, конечно, расходы, у меня все записано, точно я не помню.

— Нет уж, пожалуйста, точно. Где, сколько, когда. Все до последнего ящика.

— Хорошо. Я дам вам полный отчет. Но предупреждаю, я не стану терпеть на совете вместо дела... Я должен сходить за документами.

Инженер ушел, члены совета растерянно молчали. Все понимали, что через несколько минут произойдет окончание многолетнего поединка между председателем и инженером. Доктор пересел к председателю.

— Если он принесет документы — все пропало.

— Я знаю. Но он их не принесет. Или принесет фальшивые.

— Но это еще хуже, потому что он вернется с охраной.

— Слишком рискованно. Этого ему не простят. Однако даже если так, нужно, наконец, все поставить на свои места. Это первый случай, когда я могу поймать его с поличным.

— Нас не поддержат. У него в руках жизненно важные центры, снабжение, охрана, производство...

— Я часто думаю, как это могло случиться?..

— Что именно?

— Как этому человеку, которого все недолюбливали, удалось сосредоточить в своих руках такую власть?

— Он энергичен, жесток, находчив. В сложных условиях, когда идет схватка, у людей нет выбора, они считают, что подчиняются необходимости...

Члены совета по одному покидали свои места, не желая участвовать в том, что должно было произойти через несколько минут. Снизу донесся звук роллера. Было видно, как машина, раскачиваясь на поворотах, стремительно понеслась вниз.

— Инженер уехал!

— Я так и думал, что сейчас он не решится ничего предпринять. Почти все его люди на третьем посту.

— Завтра утром он вернется.

— Да, и если Филин не найдется к тому времени, нам несдобровать.

Закончив работу, Анна торопливо шла к выходу по длинному подземному ходу. Сегодня их десятка дежурила в швейной мастерской. Однообразная работа утомила девушку, и она спешила поскорей выбраться на волю, чтобы не потерять драгоценные часы, оставшиеся до захода солнца.

Вместо ламп на низких подземных сводах были развешаны светящиеся плоды кустарников, которые приносили снизу охотники. Анне еще ни разу не удалось побывать ниже охранного яруса. В колонии не было различий между мужчинами и женщинами, все пользовались одинаковыми правами, у всех были одинаковые обязанности. Но старшие старались уберечь неопытных юнцов от бесчисленных опасностей, которыми грозил синий лес. Еще два бесконечно долгих сезона туманов придется провести Анне в наглухо замурованных подземельях, постигая сложную военную науку, прежде чем она хоть что-то узнает об огромном и ярком мире, широко раскинувшемся вокруг. А пока ее крохотный мирок ограничивался подземными переходами, площадкой возле пещеры да еще тропинкой к высокогорному озеру, в котором они ловили креветок. Скоро и этого не станет... До сезона туманов осталось не больше двух недель... Уже сейчас с наступлением темноты закрывались все входы. Мощные излучатели и силовая защита прикрывали людей, как панцирь. Все длиннее становились ночи, все короче дни... Через две недели солнце в последний раз выглянет из-за горизонта, и здесь, на экваторе, наступит долгая шестимесячная ночь... Сезон туманов.

Узкая тропинка вывела девушку к озеру. Его длинная зеленая чаша лежала перед нею в кольце рыжеватых скал. До захода оставалось часов пять, у Анны было достаточно времени, чтобы наловить креветок и искупаться. Она хорошо плавала и любила короткие купания в обжигающей ледяной воде.

Девушка отвязала пластмассовую плоскодонку, резко оттолкнулась. Лодка шла быстро и легко слушалась двухлопастного весла. Анна направила ее к завалу в самом конце озера, туда, где начинался Белый каньон. Его называли Белым не зря: перевалившая через перемычку вода становилась седой от пены на своем стремительном пути вниз. Шум потока заглушал здесь все другие звуки, и нужно было большое искусство и точный расчет, чтобы удержать легкую лодку на той невидимой грани, где сила устремившейся вниз, в ущелье, воды окажется неодолимой. На сильном течении брали наживку самые крупные креветки. Анна швырнула снасть далеко в сторону, резким толчком весла развернула лодку кормой к перемычке и стала выгребать против потока. Течение отнесло снасть к самому порогу, и вскоре девушка почувствовала первый рывок добычи.

Больше всего креветка походила на толстую колбасу, составленную из находивших друг на друга сегментов. У нее не было ни ног, ни клешней, только мощный хвост и зубастая пасть. Весила такая колбаска не меньше двух килограммов, и стоило немалого труда перетянуть ее через борт, одновременно удерживая лодку на месте. Анна еще дважды забросила снасть, и вскоре на дне лодки забилась вторая креветка. На третьем забросе снасть зацепилась. Девушка ослабила леску и попробовала рывком в сторону освободить крючок, но ничего из этого не вышло.

Еще несколько безрезультатных попыток — и пришлось достать нож, чтобы перерезать леску. В лицо ударил резкий порывистый ветер. Погода портилась. Рыбалка явно не удалась. С досадой Анна перерубила леску. Несколько сильных взмахов, и она вдруг увидела, что лодка осталась почти на месте.

Вначале это ее не встревожило. Девушка ниже пригнулась, чаще заработала веслом. Но для того, чтобы вырваться из стремнины, нужно было пройти по крайней мере метров десять, и она очень скоро поняла, что сил преодолеть эти десять метров у нее не хватит. Анна боролась отчаянно, но теперь это было бесполезно. Лодку начало сносить к завалу... Минута, другая,— и яркое суденышко, мелькнув последний раз на гребне перемычки, понеслось вниз вместе с ревущей водой. Почти сразу Анна поняла, что удержать лодку на поверхности не так уж трудно. Нужно лишь держаться подальше от берегов. Здесь не было ни подводных камней, ни перекатов, слишком велика была сила воды, несущейся по дну каньона.

Она не успела как следует испугаться, не осталось на это времени. Все внимание поглощало управление лодкой. Вспомнила, что некоторые охотники пользовались этим путем, когда очень спешили... Внизу русло потока постепенно распрямлялось. Вода замедляла свое движение, стены ущелья становились не такими крутыми. Если ей удастся удержаться на середине стремнины, все еще может обойтись... Она старалась не думать о том, что Белый каньон кончается далеко внизу, в самом центре Синего леса...

Оставшись один, Ротанов определился по солнцу. Возвращаться к кораблю было бессмысленно — там наверняка засада. Теперь у него оставалась только одна дорога, та, которую указал Филин. Сорок километров, конечно, многовато, к тому же скоро наступит ночь, а он ничего не знает об этом лесе. И нет никакого оружия... По данным автоматических разведчиков, обследовавших планету задолго до первых поселенцев, здесь не было крупных животных. Но Ротанов не привык полностью доверять отчетам, к тому же таким старым. Чужой лес всегда таит в себе опасные неожиданности. Ядовитая плесень, например... Не любил он леса на чужих планетах и, в общем, не зря.

Вот и здесь с первых шагов начались неприятности. Трава подлеска не желала сгибаться под его весом, предпочитала впиваться в подошвы. Он представил, каково по такой травке пробежаться босиком... Подлесок почти целиком составляли знакомые «войлочные» кусты, словно связанные из стальной проволоки. Сами же деревья по своей конструкции напоминали земные пальмы. Короткий чешуйчатый ствол и огромные листья, уходящие далеко вверх. Ротанов задрал голову и долго рассматривал эти листья, похожие на крылья летучих мышей, пронизанные фиолетовыми жилками, с полупрозрачной перепонкой. Солнечный свет, просочившись через них, приобретал неестественный фиолетовый оттенок, и, наверное, от этого все вокруг казалось немного ненастоящим.

Проще всего было двигаться сквозь заросли вдоль реки, у берегов они всегда реже. Отыскать реку при таком обилии влаги нетрудно, нужно только определить общий рельеф местности, найти водораздел. Растительность ограничивала обзор. Тогда Ротанов выбрал дерево покрупнее. Интересно, выдержат ли листья? Он накинул на толстый водянистый черешок пояс и повис на нем всей тяжестью. Лист даже не наклонился. Ну что же, можно попробовать... Чужие деревья иногда выкидывают фокусы, но если соблюдать осторожность... Ротанов поставил ногу на толстую чешуйку ствола, как на ступеньку, и осторожно подтянулся, готовый тут же прыгнуть в сторону. Ничего не случилось. Еще шаг вверх и новая остановка— все шло благополучно. Минут через пять он добрался до нижнего яруса листьев и только тогда почувствовал запах. Пахло чем-то сладковатым, противным, но запах был несильным, и, подумав, Ротанов полез дальше. Еще немного, метра два, и он сможет осмотреться... Запах шел какой-то въедливый, приторный, и все время едва заметно менялся. Ротанов не мог с точностью сказать, чем именно пахло, но пахло чем-то определенно знакомым. Может быть, падалью или порохом, а может быть, кровью... У него слегка закружилась голова. Кажется, пора спускаться, но он уже достиг цели, последнее движение — ив широкой развилке между листьями блеснула справа река, совсем близко. Он засек направление и, стараясь не дышать носом, начал спускаться. Проклятое дерево... Запах проникал сквозь стиснутые зубы, просачивался во все поры его тела. Он видел толстые, как нарывы, узлы на листьях, полные желтоватого сока. Запах шел именно от них. Теперь пахло железом. Ржавым железом. Краской. Металлом и порохом... Запахи шли волной друг за другом в строгом порядке, выстраивались в определенную картину. Словно дерево что-то хотело сказать... Чушь... Просто кружится голова, и нужно скорее вниз, на землю... И тут он увидел... Стальная громада тяжело присела на гусеницах, развернув свою глотку в синее безоблачное небо. Густо смазанное, ухоженное металлическое чудовище, до отказа набитое кровью и смертью... Около него неподвижно застыли маленькие человеческие фигурки...

Порыв ветра, и картина заколыхалась, разлетелась клочьями... Ротанов висел на одной руке, пальцы закостенели, голова гудела. Рванувшись, преодолел последние метры, спрыгнул и отбежал в сторону. Ноги плохо слушались, голова кружилась, и к горлу подступала тошнота. Несколько минут приходил в себя. Картина была слишком четкой, слишком реальной... Картина, нарисованная запахом? Дерево-художник? Или фотограф? Скорее всего, последнее... Для того, чтобы изобразить эту неуклюжую штуку, ее надо было увидеть. Старинная реактивная пушка... Вот, значит, как... Да у них здесь настоящие боевые действия, с применением тяжелой техники... Постой, не могло же дерево видеть, у него же нет глаз! Или могло? Голография, например, и передача видеоинформации с помощью запахов? Для этого нужен сложный приемник, очень сложный... Такой, например, как человеческий мозг, только тогда это дерево имело смысл, и вряд ли оно возникло в результате простой эволюции... Эволюция никогда не создает ничего бесполезного. Все здесь было сложным, слишком сложным, стоило чуть-чуть глубже проникнуть сквозь то, что лежало на поверхности, с виду совсем простое...

Метров через сорок он наткнулся на ржавый искореженный остов реактивной пушки. Судя по толстому слою ржавчины, она стояла здесь не один год, и если бы не картина, увиденная на дереве, он не смог бы даже определить тип этого устройства. Кто-то с ожесточением искромсал его металлическое тело, разбросал во все стороны листы обшивки, расплавил и согнул направляющие полозья... Но, разглядывая эти ржавые останки, Ротанов все еще видел ухоженное металлическое жерло, направленное круто вверх... Похоже, эта планета обладала незаурядной памятью... Кто их поставил, эти деревья, зачем? Он еще раз обошел место давнего боя. Время и влага уничтожили следы... Пройдут годы, и этот остов превратится в желтый порошок, и его развеет ветер, а дерево будет помнить, хранить в своих пахучих недрах некогда полученную информацию... Для кого?

Он пошел дальше. Теперь до берега оставалось совсем немного.

Огромный золотистый жук жужжал слишком громко. И все время назойливо вертелся почти рядом. Анна пыталась отогнать его, но он не обращал ни малейшего внимания на ее усилия, тупо кружась вокруг... Прошло не больше пяти минут, как она выбралась из потока. Ее унесло далеко. Слишком далеко... Она промокла до нитки, и теперь от пронизывающего холодного ветра 'ее колотил озноб. Она стояла у самого берега, рискуя снова свалиться в стремнину и не смея сделать лишнего шага, потому что вплотную к берегу громоздились гигантские, усаженные фиолетовыми листьями деревья... Синий лес. Даже самые опытные охотники не смели нарушать его покой в это время. Никто не возвращался из леса ночью, накануне сезона туманов... Значит, не вернется и она. До заката оставалось не больше двух часов...

Она оглянулась. Нос лодки плотно заклинило в расселине. Весло сломалось. Да и сама лодка треснула от последнего удара. Там должна быть сумка... Нужно разжечь костер, обсушиться и хоть немного согреться.

Пропитанные смолистым соком ветви занялись ровным коптящим пламенем. Охотники говорили, что особенно опасен в лесу огонь,— но она совершенно закостенела от холода... Теперь жаркое пламя высушит ее одежду... Она чувствовала, как живительное тепло постепенно обволакивает ее, и продолжала подбрасывать сучья. В сумке, кроме сухих лепешек и зажигалки, лежали три ребристых стальных цилиндра. Тяжелые и вполне надежные с виду... Протонные гранаты, ее последняя защита. Она подумала, что держится, в общем, неплохо, почти спокойно готовится к неизбежному, и сразу поняла, отчего это. Она просто не верила, что мир для нее может исчезнуть навсегда... Лес стоял совсем рядом, молчаливый и равнодушный, даже жук улетел, отпугнутый дымом костра. Эти деревья стоят здесь, наверное, не меньше тысячи лет. Они появились задолго до того, как люди прилетели на планету. Незваные гости, пришельцы — вот кто люди для этого леса. Он ждет своего часа, и теперь уже скоро... Скоро здесь совсем не останется людей, и все вернется на изначальный круг... Ей вспомнились леса далекой Земли. Она видела их только в кино и была убеждена, что это только красивая выдумка — про земные леса, где можно развести костер и сидеть у него ночь напролет, и никого не надо бояться... Анна подбросила в огонь новые ветки. Пламя костра порождало иллюзию безопасности, отодвигало круг постепенно сгущавшейся темноты.

Красноватое зарево, видное за много километров на открытом берегу реки, встало над лесом, как вызов. Может быть, лес удивился наивной дерзости человека? Или леса не способны удивляться ни на одной планете? Во всяком случае, что-то шевельнулось в его глубине, что-то вязкое и бесформенное, похожее на липкий клубок тумана, дернулось и опало, запутавшись в цепких руках кустов, рванулось раз, другой, снова бессильно опустилось на колючую подушку травы, растеклось по ней, мелкими ручейками просочилось вниз до самой земли и медленно поползло туда, где горел огонь.

Второй час Ротанов шел вдоль берега. Иногда заросли непроходимой стеной подступали к самой воде, и тогда ему приходилось идти в обход, но, в общем, двигаться вдоль реки стало легче. Река все время петляла. Какое-то время она сохраняла общее направление на юг, потом резко свернула в сторону. Ротанов по-прежнему шел вдоль берега, надеясь, что река вновь изменит направление. Но этого но случилось, и он уже совсем было собрался покинуть реку, когда заметил на листьях дальних деревьев красноватые блики, похожие на отблески костра... Он прошел еще немного, осторожно раздвинул колючие кусты и... увидел сидящую у огня девушку. Почти идиллия. Такой мирный земной пейзаж... После той встречи в городе он уже ничему не удивлялся. Если ока ждет его, то прятаться тем более глупо... Ротанов медленно вышел на открытое место. Увидев его, девушка вскочила и прижала к груди маленький черный цилиндр.

— Не подходите!

Он остановился. Смотрел на ее побелевшие пальцы, стиснувшие цилиндр.

— У вас тут так принято? Всех встречать оружием? Отпустите чеку! — почти зло крикнул Ротанов, и она послушалась. Может быть, на нее подействовали усталость и злость в его голосе? Он даже не пытался выяснить, какого дьявола она тут делает одна у этого костра, посреди замершего перед закатом леса. Ему начинали надоедать все эти штучки, все эти девицы, похожие на роботов...

Он прошел прямо к костру, присел на корточки и протянул к огню озябшие руки. По крайней мере, огонь был настоящий, без подделки. Краем глаза он заметил, что девушка попятилась при его приближении, что рука ее вновь напряглась, сжимая цилиндр.

— Не делайте глупостей. Вас же не затем сюда прислали, чтобы устраивать взрывы.

Наконец он оторвал взгляд от огня и посмотрел ей прямо в лицо. Его просто обдало волной ужаса, который исходил от ее побелевших губ и расширенных застывших глаз. Те, кого он встречал в городе, не проявляли подобных эмоций, разве что Филин... Вдруг его взяло сомнение.

— До сих пор меня еще никто здесь не боялся...

— Ну чего вы ждете?! — вдруг крикнула она.— Только у вас ничего не выйдет! Это протонная граната, и я выдерну чеку прежде...

— У вас тут все посходили с ума. Давно. Сумасшедший дом, а не планета. Что у вас с ногой?

Его вопрос сбил ее с толку, он именно этого и добивался. Прежде всего нужно было разрядить обстановку, от страха она и в самом деле в любую секунду могла сорвать чеку.

— Это... Это неважно, царапина, какое это имеет...

— Имеет. Кровь? Ну, конечно... Мне надо было сразу догадаться, чего вы так боитесь! Вот смотрите.

Он встал и показал ей руку, которой только что раздвигал кусты. На коже отчетливо проступали следы свежих царапин... Ее глаза потемнели, безвольно опустились и разжались руки. Граната выпала и покатилась по песку.

— Но этого не может быть... Я всех знаю, всех наших, их не так уж много...

— Меня вы не знаете, потому что я прилетел совсем недавно.

— Прилетели?! Откуда?

Ее голос прерывался от волнения, от желания поверить в чудо. Сейчас только чудо и могло ее спасти.

И тогда, усмехнувшись, он просвистел мотив старой песенки о зеленой планете, песенки, которая была когда-то своеобразным гимном тех, кто улетал завоевывать новые звезды. Она замотала головой, на глазах у нее проступили слезы.

— Не надо! Этого не может быть! Не может!

— Ну вот, наконец-то меня встретили, как надо. Девушки всегда плачут, когда прилетает корабль с Земли, только они плачут от радости...

И вдруг она ему поверила, поверила потому, что, лишенные всего, забитые, загнанные, все еще не сложившие оружия, но почти потерявшие надежду, они мечтали об этом корабле, ждали его, искали вечерами маленькую огненную точку, прокладывающую среди звезд свой собственный маршрут... И сейчас наступила реакция. Анна почувствовала, как слезы хлынули из глаз неудержимым потоком.

— Ну, ну, полно... Расскажите лучше, как вы здесь очутились.

— Я сейчас, подождите...— она всхлипнула еще раза два, отвернулась, вытерла лицо. И вдруг резко, без всякого перехода, спросила: — Постойте! А где ваш корабль, почему вы один?

— Корабль? Корабль далеко. Его захватили те, из города. Я прилетел один.

— А оружие, скафандр? Впрочем, скафандр не поможет... Вы же ничего не знаете! — В голосе ее звучала тревога. Теперь она была по-деловому сосредоточена, готова была встретить опасность лицом к лицу, как умели они все, дети этого жестокого мира.— Потушите костер, скорее... Возьмите гранату, ту, на песке. Вы знаете, как с нею обращаться?

— Может, вы сначала объясните, в чем дело?

— Потом. В сумке есть карта, как я сразу не догадалась... Ведь третий пост совсем близко, километров десять. Туда еще можно добраться. Самое трудное переправиться, нужен плот, потому что от моей лодки почти ничего не осталось.

— Объясните, наконец, что вы задумали, зачем нам плот?

— Наша база далеко, там, в горах,— она махнула рукой в сторону далеких вершин, уже скрытых синевой сумерек.— Меня унесло потоком. Но поблизости есть временная база охотников, мы зовем ее третьим постом. Да не стойте же! Ищите дерево для плота!

Древесина была легкой, как пробка, оказалось достаточно всего двух бревен. Прежде чем оттолкнуть плот, девушка осмотрелась.

— Приготовьте гранату, но кидайте, только если я скажу. Если что-нибудь случится, в сумке карта и компас, азимут я отметила. Через десять километров вы увидите отдельно стоящую скалу, в ней пещера охотников. Будьте осторожны при подходе к пещере. Ночью они стреляют во все, что движется. Вы должны дойти, слышите? Должны!

— Успокойтесь. Мы дойдем вместе.

Он почувствовал, как ее горячая шершавая ладонь сжала ему руку и тут же отпустила.

— Ну, а теперь вперед. И молчите! Мне нужно слышать малейший шорох. Иногда их выдает шум...

Она оттолкнулась шестом, и течение сразу же подхватило плот. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и заря почти сразу поблекла. Чуть слышно журчала вода. Ротанов молчал и думал о том, как много мужества нужно людям на этой планете, чтобы оставаться людьми...

Плот продирался сквозь плотную серую вату, в которую превратилось окружающее пространство. Берегов не было видно, река текла бесшумно и плавно, казалось, они и не движутся вовсе. Но вот резкий толчок едва не сбросил их в воду, и сразу же Ротанов увидел противоположный берег. Девушка спрыгнула и ждала его, повернувшись лицом к реке. Сзади послышалось резкое шипение, словно кто-то стравливал пар под высоким давлением. Ротанов оглянулся, но ничего не увидел, кроме плывущего над рекой плотного тумана. Наверное, все-таки там что-то было, потому что девушка широко размахнулась и бросила в реку гранату. Ослепительный синий протуберанец взметнулся вверх, стало светло, как днем. Но и тогда Ротанов ничего не увидел. Он все еще стоял на плоту. В разные стороны летели разорванные взрывом клочья тумана, клубился пар — и это было все. Горячая волна воздуха толкнула его в грудь. Толчок был гораздо слабее, чем можно было ожидать после такого взрыва.

— Да прыгайте же, наконец! — крикнула девушка, и он тут же очутился на берегу рядом с нею.

— По-моему, ничего не было. Зря израсходовали гранату.

— Скорее!..

Минут тридцать они молча, с ожесточением продирались через колючие заросли. Ротанов чувствовал, что задыхается. Все его силы уходили только на то, чтобы не отстать от нее, а ведь он шел вторым... Он уже хотел, наплевав на мужское самолюбие, попросить ее идти потише, но, к счастью, заросли расступились, выпустив их на небольшую поляну.

Девушка обернулась, и в эту секунду он перестал ее видеть, потому что глаза закрыла мутная завеса. Впечатление было такое, словно ему на голову опрокинули ведро с молоком. Он услышал, как вскрикнула девушка, рванулся к ней, но не смог двинуться с места. Руки и ноги слушались, однако каждое движение стоило огромных усилий, словно на него надели плотный мешок из резины. Он не знал, удалось ли ему продвинуться хоть на метр, потому что больше ничего не слышал и не видел... Потом в ушах раздались ритмичные глухие удары, сдавило виски.

Он вновь изо всех сил рванулся, стараясь вырваться из этой непонятной вязкой массы, облепившей все тело. Ее плотность и давление постоянно менялись. Она пульсировала и то поддавалась его усилиям, то будто застывала в сплошной монолит, и тогда он не мог шевельнуться. Он не знал, сколько времени это продолжалось,— минуту или час. Но после очередной попытки освободиться заметил, что пелена вокруг глаз редеет, и почти сразу увидел звездное небо. Что-то беловатое, похожее на клубы пара, опадало с его плеч на землю, растекалось по ней плотным слоем метровой высоты и уползало прочь. Девушки нигде не было видно. Он вспомнил про гранату. Последние хвосты белесой дряни уползали с поляны в заросли кустов. Он метнул гранату им вслед. На несколько секунд стало светло.

Девушка лежала посреди поляны, неловко подогнув руку. Пульс прослушивался очень слабо, а лицо в отблесках догорающих кустов показалось ему смертельно бледным. Ротанов беспомощно шарил по карманам, заранее зная, что аптечки с ним нет. Потом подхватил девушку на руки, почти автоматически отметил по звездам нужное направление и пошел вперед.

Из города Филин выбрался подозрительно легко, и это его не радовало: после уличной схватки так просто его не могли выпустить. Но он не стал долго над этим раздумывать, потому что привык к действиям, а не к сложным рассуждениям. Вот доберется до своих и вернется в город с отрядом — пилота они выручат.

Скоро должен был показаться четвертый пост.

Такие посты опоясывали весь город, они служили опорной базой для дневных операций. На ночь людей там не оставалось. Четвертый пост поставили совсем недавно. Филин всегда предпочитал выбирать для возвращения такие вот, резервные, наверняка неизвестные синглитам посты. Долгие годы войны научили его осторожности.

Пост представлял собой маленькую бревенчатую хижину в глубине леса. Там должны были дежурить три человека. Всех он не помнил. Только старшего назначил сам, и это был Гэй, молодой парень, которому Филин втайне симпатизировал, хотя и не подавал вида, так как считал всякие сантименты между мужчинами не только излишними, но и вредными для бойца. Хижина показалась среди зарослей, и он предвкушал уже вкусный обед, короткий отдых и откровенную радость Гэя, которую тот не научился еще скрывать.

Однако пора бы часовому обратить на него внимание. Филин нарочно шел, шумно ломая ветки. Пятьдесят метров, сорок... Филин остановился. Что-то было не так. Цепким взглядом он окинул пространство вокруг хижины, отметил про себя полную неподвижность окрестных зарослей, приоткрытую дверь, консервные банки, валявшиеся около самого порога. Гэй никогда не оставил бы здесь банок. Никто из них не оставил бы... Слишком они заметны. Филин медленно и бесшумно опустился в траву, растворился в ней, исчез. Сине-зеленая пятнистая куртка, такая нелепая в городе, здесь совершенно сливалась с окружающей растительностью.

Прошел час.

Золотистый жук-навозник никак не хотел улетать от кустов в трех метрах правее хижины. Он то и дело садился на эти кусты, взлетал, описывал короткие круги и садился снова. Там было для него что-то привлекательное... Сжав кулаки так, что побелели кисти рук, Филин медленно пополз среди зарослей.

Гэй лежал в траве ничком, прикрыв голову руками. Как всегда, на теле не было ни малейшей ранки. Полный упадок сил, потом шок. Они выкачали из него все, что недавно было Гэем, осталось только это — не понадобившаяся оболочка...

Горечь и боль заставили Филина забыть об осторожности. Взяв на руки тело юноши, он вошел в хижину. Никого. Повсюду валялись разбросанные вещи, переломанная мебель. Он беспомощно оглянулся, в конце концов, положил Гэя прямо на пол и долго стоял рядом. Рано или поздно он сам будет лежать точно так же, и хорошо, если кто-то из товарищей сможет с ним проститься. Они редко находили тела погибших.

Постепенно Филин стал выбираться из своей непролазной горечи, потому что мысли непроизвольно все время цеплялись за что-то важное, за что-то такое, о чем он не имел права забывать... Пост, ну, конечно, пост. О нем никто не знал, почти никто. Случайно наткнулись? Нет. Это исключено. Чтобы захватить пост врасплох, надо знать, где его искать, нужны точные сведения о том, когда именно бывают здесь люди. А об этом, кроме него и тех, кто здесь дежурил, знали еще только два человека...

За последнее время все чаще стали погибать их передовые посты. Слишком часто появлялись засады и ловушки именно там, где должны были пройти люди. Слишком часто... Но об этом он подумает потом. Когда похоронит Гэя и отомстит тем, кто убил его...

Он нагнал отряд синглитов незадолго до заката. Времени оставалось в обрез. Двенадцать сгорбленных фигур с тяжелыми заплечными мешками пробирались через заросли. Те, что шли впереди, несли тяжелое реактивное ружье и куб электронного искателя. Нужно было кончить все сразу, одним ударом, потому что если они уцелеют до темноты — ему несдобровать. Филин достал излучатель, опустил предохранитель до отметки максимальной мощности и ударил по ним сзади расширенным до предела лучом. Но прежде, чем он нажал на спуск, тот, что шел впереди с искателем, издал предостерегающий крик. И они стали падать в траву. Он срезал четверых, видел, как они мгновенно обуглились, превратились в пар, но тех, кто лежал на земле, луч не достал — мешали мокрые плотные кусты. И хотя кусты довольно быстро горели, Филин ничего не мог сделать, потому что вокруг него уже все трещало от ответных выстрелов, летели комья вывороченной реактивными снарядами земли, а он не ждал ответной стрельбы и плохо выбрал позицию. Пришлось отступить. И теперь они сами оказались у него за спиной. В искателе наверняка была кассета с образцом его запаха. Ситуация сразу стала для него чрезвычайно опасной. Теперь это походило на поединок зрячих со слепым: они могли контролировать каждый его шаг на расстоянии не менее ста метров, он же в быстро сгущавшихся сумерках терял последние возможности ориентироваться. О преследовании больше не приходилось и думать. Филин вынужден был свернуть к базе,— времени уже не оставалось, вот-вот могли появиться люссы...

Он нырнул в узкую ложбинку, переходившую в глубокий овраг, и побежал по его дну, стараясь оторваться от синглитов. Но овраг вскоре кончился. Прежде чем подняться наверх, он замер, прислушиваясь. Справа от него на краю склона слышался какой-то шорох. Значит, они опередили, и он проиграл еще одно очко в этом поединке, может быть, последнее... Теперь ему придется подниматься под их выстрелами, и если он промедлит еще хотя бы секунду, они его накроют прямо здесь. Он рванулся вверх по левому склону. Только бы успеть выбраться из этого проклятого оврага, прежде чем начнут стрелять... Но он не успел. Первый выстрел настиг его метрах в трех от края. Снаряд реактивного ружья ударил чуть ниже, и волной его подбросило почти до самого верха. К счастью, он не потерял сознания от этого удара. Одним прыжком он перемахнул через край оврага и сразу упал. Оставляя за собой длинный шлейф дыма, над головой с воем пронесся новый снаряд и ударил в деревья где-то в стороне... Теперь его не достать. Теперь им самим придется сначала перебраться через овраг, и они, конечно, не такие дураки, чтобы лезть напролом под его выстрелы. Значит, пойдут в обход.

Он прикинул, что минут пять у него есть в запасе, и расстегнул куртку. Вся правая сторона предплечья превратилась в багровый синяк. Боль только сейчас навалилась на него со всей силой. Он пошарил в своей видавшей виды котомке, достал с самого дна тряпичный узелок с корнем красаны, смешал сухой порошок с горстью воды из фляги и тщательно растер ушибленное место. Боль стала отступать. Красана действовала почти мгновенно, без нее не выходил в путь ни один охотник.

Поздно он ввязался в драку, перед самым закатом... И еще этот искатель с его запахом— Он не ускользнет от них, не сумеет, придется принимать последний бой. Не зря он ждал какой-нибудь пакости, когда так легко ушел из города. У них была кассета, и откуда-то они узнали о его намерениях. Разгромленный пост был хорошей приманкой. Похоже, он попался на этот раз. Не помог весь его опыт.

Филин осторожно приподнялся, осмотрелся, стараясь угадать, с какой стороны они подойдут. Боли не было, но в ушах звенело, подступала тошнота,— контузия не прошла даром. Наверное, из-за этого звона он не услышал шорохов за своей спиной. И когда из кустов на него бросился первый из них, было уже поздно. Его-то он отшвырнул, сбросил с себя, но они все были здесь, подошли раньше, чем он ждал, и теперь на него смотрели со всех сторон ощерившиеся, короткие стволы лучеметов.

Терять было нечего. Единственное, что ему осталось,— спровоцировать их на стрельбу, чтобы не взяли живым, как Гэя. Он прыгнул в сторону, упал и покатился в кусты, каждую секунду ожидая жгущего последнего удара. Но они не стали стрелять, его расчет не оправдался. На наго набросили веревочную сеть и затянули концы. «Все у них предусмотрено. Выходят, как на зверей...» Он рванулся раз, другой, увидел перед лицом терсиловое волокно сети, которое не поддавалось даже автогену, расслабился и закрыл глаза: «Ну, все. Недалеко я от тебя ушел, Гэй. Вот и мой черед настал...»

Каждый вечер из леса выплывали густые облака тумана. Наступало их время пока только ночью. Позже, когда повысится влажность воздуха, понизится температура и наступит шестимесячная зимняя ночь, они станут безраздельными хозяевами планеты. А сейчас, пока сезон туманов полностью не вступил в свои права, им хватало и ночи.

Слоистые полотнища то расползались по земле, то сливались друг с другом. Издали они напоминали огромную голодную амебу, протянувшую во все стороны щупальца своих ложноножек. Знакомый запах давно не давал ей покоя. Он был где-то здесь, совсем близко, он сочился из каждой щели одиноко стоявшей на опушке леса скалы... Амеба окутала своим телом всю скалу снизу доверху. Она искала щель — и, в конце концов, нашла ее. Входная дверь закрывалась недостаточно плотно. Но люди приняли здесь дополнительные меры предосторожности. В коридоре нежное парообразное тело наткнулось на безжалостный поток нейтронов, мгновенно уничтоживший миллиарды живых частиц, проникших в пещеру. Амеба дернулась от боли, на несколько секунд ее тело потеряло устойчивость, расползлось на отдельные, разбегавшиеся в разные стороны клочья... Но вот словно неслышный приказ одновременно остановил их движение. Медленно, точно нехотя, клочья поползли обратно, влились в основную массу тумана, окружавшего скалу. Часа три туман оставался совершенно неподвижным и теперь уже ничем не напоминал живое существо. Необычным было лишь само расположение плотного сгустка, равномерным слоем покрывшего всю скалу от подножия до вершины.

Внутри скалы в небольшой пещере на двух десятках квадратных метров пространства, отвоеванных у каменной тверди, спало вповалку человек двадцать.

Двое дежурных, сидевших за столом у входа напротив распределительного щита генератора нейтронов, сразу же заметили скачок мощности, но не увидели в этом ничего необычного. Нападение повторялось каждую ночь. Проникнуть в скалу снаружи, пока работал генератор, было невозможно. Обязанность дежурных как раз и состояла в том, чтобы следить за его бесперебойной работой. Они хорошо знали, что после неудачной попытки прорваться противник будет ждать до утра. Раньше, когда у них была лишняя энергия, люди могли позволить себе ответную атаку. Сейчас они вынуждены ждать наступления утра, когда солнце загонит люссов обратно в их норы.

Дежурные обменялись взглядом и поудобнее устроились у своих пультов. Ночь едва вступила в свои права, до рассвета не меньше шестнадцати часов, и эта липкая мразь, что растеклась сейчас по поверхности скалы, будет ждать всю эту ночь, и все последующие, ждать бесконечно долго и терпеливо, раз за разом повторяя свои попытки...

— Может, разбудим инженера? Длительная атака сегодня, хорошо бы врезать этой гадине...

— Он все равно не позволит.

— Смотри!

Сигнальная лампа на щите ярко вспыхнула и не гасла: генератор непрерывно забирал из накопителей мощность, превращая ее в жесткое излучение. Обычно хватало секундного укола... Сомнений не оставалось: снаружи происходило что-то из ряда вон выходящее. Не сговариваясь, дежурные вскочили со своих мест и, включив сирену, бросились к выходу.

Узкий проход сворачивал почти под прямым углом, ответвление от основного хода заканчивалось небольшой кабиной. Здесь располагалась аппаратура наружного наблюдения, сюда и спешили сейчас дежурные.

На экранах локаторов плясали одни помехи. Это означало, что люсс полностью экранировал своим телом антенну. На самой вершине скалы были установлены оптический перископ, прожектор и дополнительный излучатель. Дежурным пришлось воспользоваться всей этой аппаратурой, и только через минуту, когда пространство вокруг перископа очистилось, стали видны контуры окружающих предметов. Дежурные не успели включить прожектор, надобность в нем неожиданно отпала: ослепительная вспышка у самого подножья скалы вспорола ночь. Пламя поднялось вверх широким голубым протуберанцем, и в его расширяющемся свете их глазам предстала невиданная доселе картина.

Из ночного леса выходил человек... Он шел медленно, сгибаясь под тяжестью второго, которого нес на руках. В первую минуту они приняли его за синглита. Но синглиты не ходят ночью. Впрочем, и люди тоже...

Атака возникла сама собой, стихийно. Никто не ждал команды. Люди словно вознаграждали себя за долгие ночи бездействия.

От входа до самого подножья скалы пролегла огненная река, выжженная в тумане тепловыми излучателями. В эту ночь не жалели энергии.

Тропинка, ведущая к пещере, так раскалилась, что ее пришлось охлаждать водой. От входа до самого низа протянули энергетическую арочную защиту.

Минут через пятнадцать после взрыва последней гранаты Ротанов увидел вокруг себя смутные, в облаках пара, силуэты людей. Со всех сторон к нему протянулись руки, помогая преодолеть последние метры до защитного коридора.

Комната, куда его ввели, походила на рубку корабля. Небольшая каменная ниша, вырубленная в скале, была сплошь забита аппаратами контроля и наружного наблюдения. Здесь едва умещался крохотный рабочий стол. Человек, вставший ему навстречу, был одет в просторную кожаную куртку. Из-под нее выглядывала парусиновая рубаха очень грубой выделки, несомненно местного производства. Усталому лицу придавали угрюмое выражение розовые пятна от недавних ожогов. Еще больше усиливали неприятное впечатление черные очки. Словно понимая это, он сразу их снял и протянул руку. Ротанов задержал его ладонь чуть больше, чем нужно. Приятно было почувствовать живое человеческое тепло этой руки. Теперь, когда очков не было, лицо человека, казалось, осунулось еще больше. Вместо бровей виднелась запекшаяся корочка недавних шрамов, но воспаленные глаза смотрели зорко и холодно.

— Савицкий. Инженер и руководитель боевых групп.

Возникла пауза. Инженер, очевидно, ждал, что Ротанов представится по всей форма, и тот невольно усмехнулся, поскольку терпеть не мог официальных процедур.

— Ротанов. Пилот корабля И-2.

— Мы получили сведения о вашей посадке. С вами был кто-нибудь еще?

— Нет.

— В таком случае вы, очевидно, не только пилот?

— Если для вас это так важно, то я еще и инспектор главного управления внеземных поселений.

— Нельзя ли познакомиться с официальными документами?

— Вот так сразу начнем с документов?

— Я хотел бы знать, с кем говорю, прежде чем начать беседу.

— А знаете, я здесь новичок, и у меня больше оснований опасаться неожиданных сюрпризов после всего, что я видел в городе... Не нужно делать вид, что вы принимаете меня за кого-то другого. За синглита, например.

— Да, вы правы, но есть одно обстоятельство, которое заставляет меня быть осторожным.

— Можно узнать, что именно?

— Конечно. Дело в том, что ни одному человеку не удавалось ночью пройти через лес. Нас попросту загнали в щели,— он обвел рукой тесное пространство рубки.— А вы свободно разгуливаете по лесу ночью, накануне сезона туманов. Если исходить из нашего опыта, вас не должно быть в живых. Понимаете? Ночью в лесу хозяева — люссы...

Ротанов протянул инженеру небольшой пластиковый квадрат со сложной системой выдавленных на нем знаков. Инженер повертел его в руках и нахмурился.

— Это все?

— Ах, да, простите... Я забыл, сколько лет у вас не было связи с Землей. Это личная карточка, ее нужно вставить в компьютер с идентификационной приставкой. Подделка исключается.

Инженер криво усмехнулся.

— Действительно, так просто. Только у нас тут нет подходящего компьютера. Или вы его захватили с собой?

Ротанову не понравилась его ирония.

— Есть и другая документация,— сухо проговорил он, протягивая инженеру листок элана со светящимися старинными буквами и печатью всемирного совета.— Специально для таких вот случаев.

Инженер долго изучал бумагу. Наконец отложил ее в сторону и смотрел теперь задумчиво, как бы сквозь Ротанова. Казалось, вообще забыл о нем.

— Где же вы были раньше?

Этот вопрос Ротанов слышал сегодня от Филина и отвечать на него вторично не собирался. Вообще решил, что настала пора самому задать некоторые вопросы.

— Что произошло на планете?

Но инженер словно и не слышал его.

— За все эти годы... Две сотни лет... Ни одного корабля, ни одного сообщения, и вдруг к нам присылают инспектора... Вы не находите, что это странно?

— Нет, не нахожу. Как только Земля получила вашу просьбу о помощи, сразу же был послан корабль. До тех пор считалось, что колония погибла, что она не существует. И я попрошу вас, наконец, ответить на мои вопросы. Когда вы впервые столкнулись с люссами? Как все это началось и почему? Откуда появились синглиты и что они собой представляют?

— Слишком много вопросов, и все не простые... Я попробую вам ответить, хотя и сомневаюсь, что вы правильно все поймете...

Он откинулся, усталым жестом протер очки и отложил их в сторону. Было видно, что ему не легко начать, и Ротанов терпеливо ждал.

— Внешне все выглядит довольно просто. Лет шестьдесят назад... Или чуть больше, никто не устанавливал точной даты и никто не знает, когда это случилось впервые... Стали исчезать люди. Планета считалась абсолютно безопасной. Мы были просто уверены в этом, потому что на протяжении почти ста лет ничто не мешало свободному развитию колонии. Фауна здесь не богата, крупных животных на суше нет, только насекомые. О том, что существует еще один вид, мы тогда не подозревали. И не мудрено. Если ночью в лесу появляется туман, вряд ли кому придет в голову принимать его за живое опасное существо,— он устало потянулся, взял очки, снова протер их и надел. Ротанов был ему за это признателен, поскольку все время непроизвольно отводил взгляд, чтобы не видеть его изуродованного лица.— Так вот, около шестидесяти лет назад стали исчезать люди... Вначале все объясняли несчастными случаями, искали и не находили. Не так уж это часто случалось вначале...

— Подождите! Получается, вы тогда еще ни разу не встречались с синглитами?

— А вы не спешите. Дойдем и до синглитов. В то время их на планете просто не было... Пропавших не находили, даже трупов. Это не удивительно. Жара, микрофлора, довольно прожорливые насекомые. А те, кому пришлось встретиться с этой дрянью, уже ничего не могли рассказать.

Он неприятно усмехнулся и снова надолго замолчал. Темные стекла очков холодно мерцали. Ротанов был уверен, что притаившиеся за ними глаза продолжают недоверчиво ощупывать и оценивать его. «Кажется, он меня просто боится,— подумал Ротанов.— Вот только почему? Нападение люсса?.. Он сразу же поверил, что в этом смысле со мной все в порядке. Иначе вообще не стал бы разговаривать...»

— Ну так вот... Однажды люсс напал на группу людей, двое или трое видели все и уцелели. Так нам стало известно, что происходит. Люсс обволакивает человека, несколько минут тот словно задыхается, старается вырваться, потом падает. Кстати, вы не почувствовали удушья?

— Нет.

— Странно... Нападение длится недолго, минут пять, может быть, шесть. Потом люсс уходит... На теле человека после нападения нет никаких следов, вскрытие тоже ничего не дает. Никаких патологических изменений. Общее впечатление такое, словно полностью подавлена активность мозга. Отсутствует альфа-ритм... Человек умирает оттого, что у него погашен мозг.

— То есть как это «погашен»?

— Может быть, это не совсем научное определение, но зато вполне точное. Полностью парализуется деятельность нейтронов, разрываются все связи, исчезает энергетический потенциал мозга.

— Получается, что люсс ничего не берет от своей жертвы, а нападает, так сказать, для развлечения?

— Я этого не говорил. И вообще не спешите с выводами, я вам просто излагаю установленные факты... Люди стали осторожнее, выходили из города только вооруженными группами, надевали защитные скафандры, но все это оказалось неэффективным. Особенно ночью. Днем люссы вообще малоподвижны. Зато ночью... Однажды город подвергся массированной ночной атаке. Можете представить, как это было. Люди метались по улицам, и их обволакивали клочья этой дряни. Там были женщины, дети... Фактически город был уничтожен за одну ночь. Люсс способен менять свою форму, он может просочиться в любую щель... Оставшиеся в живых бежали из города. К счастью, он расположен почти на экваторе, всего несколько километров отделяло его от дневной стороны. Инстинктивно люди бежали к солнцу, и это многих спасло. На дневную сторону люссы не стали выходить, им вполне хватало ночной. Казалось, спасение найдено. Планета движется очень медленно, не представляло большого труда переходить вслед за солнцем с одной стороны экватора на другую... Когда люди смогли вернуться в город, прошло уже шесть месяцев, они не нашли даже останков близких... Было решено строить укрепленные базы, зарываться в землю, в скалы... После всего, что произошло... В общем, люди уже не могли жить в городе... Какое-то время никто нас не трогал. Лет десять, пожалуй... Мы уже начали надеяться, что самое страшное позади. Постепенно забывался весь этот ужас. Начали рождаться новые дети, и вот тогда... Да, так вот, именно тогда группа разведчиков обнаружила при дневной вылазке в город, что там кто-то есть.

Инженер замолчал и долго рассматривал рукоятку какого-то отключенного прибора.

— Это были синглиты? Инженер кивнул.

— С этого момента мы уже не знали покоя ни днем, ни ночью...

— Откуда они взялись?

— У научного отдела есть много теорий на этот счет,— пожал плечами инженер.— Они с вами охотно поделятся.

— Ну, а вы сами что об этом думаете?

— Свои выводы я предпочитаю держать при себе. Готов поделиться фактами, а что касается выводов, то, думаю, очень скоро у вас появятся собственные.

— Вернемся к фактам. Что собой представляют синглиты?

Инженер встал, давая понять, что разговор окончен.

— Я думаю, для первого раза достаточно. Да и времени у нас уже нет. Скоро рассвет, пора готовиться и выходить на основную базу. В научном отделе вам расскажут остальное.

В отряде было сорок человек. Все шли плотной массой, ощетинившись стволами лучеметов. Ступали след в след. Каждый знал свое место, знал, что ему нужно делать. В этой плотной массе слитых в одно целое людей Ротанов оказался инородным телом. Вначале он попытался идти в голове колонны. Но очень скоро понял, что мешает, сбивает строй, лишает его монолитности. И он вернулся в центр группы, туда, где на нескольких карах везли поклажу и где запакованная в целлофановый пластиковый кокон лежала Анна. Она так и не пришла в сознание...

Идти было трудно из-за изнуряющей жары и влажного душного воздуха. Желтовато-фиолетовая расцветка местных растений чем-то напоминала земной лес глубокой осенью, но это впечатление сразу исчезало, стоило взглянуть на дерево вблизи. Собственно, эти пружинистые образования, не имеющие центральных стволов, нельзя было даже назвать деревьями. Бесчисленные тонкие усики беспорядочно росли во все стороны, образуя плотную упругую подушку. Пробираться сквозь подобные заросли было просто невозможно. К счастью, деревья росли довольно редко, между ними оставалось достаточно свободного пространства.

Через четыре часа они сделали первый привал у небольшого ручья. Больше всего Ротанова поражала молчаливость этих людей. Они все делали сосредоточенно, почти угрюмо. Он не раз ловил на себе их изучающие любопытные взгляды, но никто не подошел к нему, не задал ни одного вопроса. Даже теперь, когда все, кроме часовых, позволили себе расслабиться, умыться, отложить оружие. Они словно бы избегали его... Что это — приказ, сила дисциплины? Нет, в них вовсе не было той забитой приниженности перед начальством, которая обычно сопутствует муштре. Может быть, они считают его виновным в несчастье, случившемся с Анной? Или близкое знакомство с люссом наложило на него негласное табу?

Характер местности постепенно менялся. Густые заросли сменились редкими группами отдельных растений, тут и там появились невысокие холмы, поросшие короткой щетиной травы, такой же жесткой и невзрачной, как деревья. Гряда скал, к которой они шли, приблизилась. Ее уже не скрывал лес. Люди приободрились, повеселели. И вдруг в кроне дерева, которое только что начали огибать кары, мелькнуло что-то яркое.

— Ложись! — крикнул инженер.

Ротанов замешкался и увидел, как под деревом распустился огненный цветок, тут же превратившийся в вертящийся шар огня с черными разводами дыма по краям. Хлестнула ударная волна. Ротанов не устоял на ногах, сверху сыпались горящие сучья. Он все ждал гула разрыва, но его не было, только тяжело, со свистом, ухнуло, словно какой-то великан выдохнул воздух, и сразу же справа и слева появились еще два таких же огненных шара. Они вертелись слишком далеко, на них можно было не обращать внимания, важно было понять, откуда стреляют... Но прежде, чем он успел разобраться в обстановке, несколько лучеметов в руках людей выплюнули свои огненные капсулы куда-то вперед и вверх. На вершине ближайшего холма завертелись такие же огненные смерчи, там, пригибаясь, бежали маленькие фигурки. Смерч накрыл одну из них, в воздух полетели черные хлопья. Оттуда, сверху, отряд виден, должно быть, как на ладони. Следующий залп накроет их почти наверняка...

Но шесть огненных шаров развернулись почему-то впереди отряда, почти сразу же несколько капсул лопнули справа и слева. В пыли и дыму трудно было что-нибудь рассмотреть. Когда порыв ветра унес дым в сторону, Ротанов понял, что разрывы берут отряд в кольцо, прижимают его к земле. Но ни одна капсула не ударила вниз, в центр круга, в котором лежали люди. Это его так поразило, что он, забыв об опасности, приподнялся на колено, чтобы лучше видеть. На втором, дальнем холме что-то происходило, что-то, не имеющее отношения ко всей этой огненной кутерьме. Инженер махал ему, предлагая лечь, но Ротанову было не до инженера. Показалось, что он узнал очертания предмета на вершине дальнего холма... Предмет напоминал клок ваты, и вокруг него бегали, суетились маленькие фигурки, похожие на людей. Холм был слишком далеко. Ротанов видел, что несколько стрелков пытаются достать его во что бы то ни стало. Внизу, у подножия холма, кипело огненное озеро, но ни одна капсула не доставала даже до склонов.

Ротанов бросился к инженеру и, выхватив у него бинокль, побежал вверх. Он приметил плоскую каменную глыбу и надеялся добраться до нее прежде, чем его заметят. Впрочем, он уже почти не боялся выстрелов, очень все походило на какую-то странную игру. Огненные хлопушки брали его в кольцо, сбивали с ног, но он добрался-таки до своего камня невредимым. Стоило приставить бинокль к глазам, как окружающее перестало существовать для Ротанова...

Это был, конечно, люсс. Необычно плотный, с какими-то темноватыми полосами и пятнами, он бешено вращался в центре небольшой поляны, то расширялся, то опадал, и с каждой такой пульсацией съеживался все больше. Вокруг неподвижно стояли пять или шесть синглитов. Казалось, они совершают какой-то тайный обряд. Вдруг люсс подскочил, вытянулся вверх и быстро утек в сторону, просочившись сквозь стоящие сзади кусты. На поляне оставалась только группа синглитов и еще что-то на том месте, где только что был люсс...

У Ротанова похолодели пальцы, так сильно он стиснул бинокль. Это был хороший бинокль, с электронным умножителем, и, покрутив регулятор, Ротанов смог рассмотреть, что там такое было, хотя почти уже догадался, прежде чем тронул верньер настройки. На поляне в небольшом углублении лежало яйцо... Точно такое же он видел в том странном контейнере на складе. Форму этого предмета невозможно было спутать с чем-нибудь другим. И хотя яйцо, лежавшее на поляне, было матовым, даже каким-то белесым, а то, с которым довелось ему познакомиться раньше, все переливалось радужным свечением, тем не менее он его узнал...

Из группы синглитов двое отошли в сторону и вскоре вернулись со знакомым шестигранным контейнером, в который осторожно опустили яйцо, аккуратно упакованное в кусок холста. Почти сразу из-за деревьев показался кар, точно такой же, как тот, на котором лежала Анна... Они поставили на него контейнер, водитель долго не мог запустить мотор, что-то у них не ладилось с этим каром. Но вот он тронулся, качнулся последний раз и исчез из поля зрения.

Ротанов опустил бинокль. Бой, по-видимому, закончился несколько минут назад. Отряд собрался у вездеходов, никто больше не прятался и никто не стрелял. Ротанов подошел к инженеру. Тот взял у него бинокль, глядя в сторону, только что не извинился, хотя извиняться нужно было, по существу, самому Ротанову.

— Ну так вот,— сказал Ротанов, потирая ушибленное плечо.— Я хотел бы знать, что это значит.

— Вы видели? Это яйцо.

— Я так и думал. Для чего оно синглитам?

— На Земле был такой вид комара, кажется, анофелес... Прежде чем снести яйцо, он должен был напиться человеческой крови...

— Вы хотите сказать, что люсс... Нет, это невозможно! Здесь не было раньше людей, этот цикл развития не мог возникнуть. Он предполагает сложный симбиоз, комплекс организмов, а мы здесь чужаки!

Инженер пожал плечами.

— Мы не так уж хорошо знаем, что здесь было раньше. И потом, это только мои предположения...

— Мне нужно осмотреть это место.

— Ничего нового вы там не увидите. Но если настаиваете...

Прежде всего Ротанов с двумя сопровождающими поднялся на холм, с которого по ним стреляли. Как он и предполагал, место, где был обстрелян отряд, просматривалось отсюда, как на ладони. Отчетливо виделся выжженный черный круг.

— Могли бы вы отсюда попасть в центр круга? — спросил Ротанов своих сопровождающих.

Высокий человек в потрепанной кожаной куртке, весь обвешанный какими-то фляжками и ящичками, с двумя вещевыми мешками за плечами, хитровато прищурившись, смотрел на Ротанова.

— Это может сделать любой мальчишка.

— Синглиты всегда так плохо стреляют?

— Если бы они плохо стреляли, половины из нас не осталось бы из-за случайных попаданий. Нет, убивать нас им ни к чему... Мы им нужны живыми.

— Вы думаете, они действуют заодно с люссами?

— А они и есть одно. И сейчас напали только затем, чтобы нас задержать. Мы ведь могли помешать...— он кивнул на соседний холм.

Ротанов не стал спорить. Он чувствовал, что в предположении инженера что-то неверно, хотя, казалось, новые факты подтверждали его правоту.

Этот самый анофелес, о котором говорил инженер, прежде чем превратиться в комара, проходит несколько стадий. Из яйца вылупляется не комар, а что-то другое... какая-то личинка... Что, если синглиты... Нет, оборвал он себя. Собирать факты, как можно больше фактов — и никаких предвзятых мнений...

На втором холме действительно не оказалось ничего интересного. Утоптанная, словно на ней танцевали, поляна, небольшое углубление в центре воронки, где лежало яйцо. Следы тяжелых ботинок. Отпечаток платформы кара...

— Этот кар, кто его делал? — спросил Ротанов.

— Синглиты. У нас не осталось заводов и материалов. Едва справляемся с производством зарядов и самого простого оружия.

— Значит, и наши тоже?

— Конечно. Трофейные. Хорошие машины. У синглитов каждый раз бывает что-нибудь новенькое. Заводы им достались сильно потрепанные, но они там все переделали...

Это сообщение не понравилось Ротанову. Выходило, что главной производительной силой на планете в настоящее время являлись не люди и даже не люссы, ее законные хозяева, если признать за ними наличие какого-то интеллекта, а кто-то третий... И если верны его первые впечатления, люди постепенно сдавали позиции, уступали первенство почти во всех областях. Можно было признать и принять временное поражение, отступление человека под давлением обстоятельств. Но ведь произошло что-то совсем другое...

Они начали спускаться с холма, так и не обнаружив ничего интересного. У самого подножья, где совсем недавно рвались их протонные заряды, все обуглилось от высокой температуры. Кое-где дымились и чадили остатки искореженных кустарников. На самой границе обожженной зоны они наткнулись на обломки. Похоже, здесь взрывом разнесло кар или какую-то другую машину. Ротанов заметил на уцелевшем кусте обрывки материи... Больше там ничего не было, только эти обуглившиеся клочки.

— От них никогда ничего не остается,— пояснил хитроватый лучеметчик.— Один туман. Даже если пулей зацепит, синглит сразу начинает распадаться. Только облачко пара поднимется...

Один туман... Ротанов пнул какой-то обломок, железо жалобно скрипнуло. Хоть это осталось... Он решил взять с собой обломок поменьше, толком еще не зная, зачем, просто чтобы что-то противопоставить этому туману, какой-то след, почти улику. Наверное, инженер все-таки был прав, не совсем доверяя ему. Не мог он быть полностью на их стороне, возможно, потому, что у него в ушах до сих пор звучали слова: «Люди, наверное, очень злые...»

Несмотря на то, что у них не было выбора, несмотря на то, что на них предательски напали ночью, несмотря на то, что там были дети,— несмотря на все это, они не имели права ожесточаться, слепо хвататься за оружие и бить без разбору во все, чужое. Именно потому, что они — люди...

На том же кусте, где висели клочки обгоревшей материи, что-то тускло блестело... Почему-то Ротанов не хотел брать на глазах у своих спутников этот кусок металла, и только когда они прошли вперед, он протянул руку и быстрым, почти вороватым движением снял железку с куста. Она оказалась неожиданно ровной. Цепочка гладких квадратиков, похожая на браслет. Не раздумывая, Ротанов сунул ее в карман и догнал спутников. Они шли спокойно, закинув лучеметы за спину. Былого напряжения не было и в помине, словно они знали, что повторного нападения не будет...

Ротанов недовольно осмотрел помещение медицинского сектора. От стен тянуло промозглой сыростью, большинство приборов стояло зачехленными, без проводки. Даже большой диагностический, судя по всему, работал лишь на половине своих блоков. Доктор сидел сгорбившись и что-то торопливо писал на большой желтой карте. Его халат, давно не стиранный и местами прожженный кислотой, был под стать всему кабинету.

Ротанов инстинктивно, как всякий здоровый человек, не любил врачей, старался избегать контакта с ними, но сегодня, впервые за долгие годы, он вошел в этот врачебный кабинет по собственной инициативе.

— Ну, что там? — спросил он как мог равнодушнее.

— Не торопите меня! — вскинулся доктор.— Я не электронно-счетная машина. Сядьте и подождите, мне надо еще обработать данные.

Ротанов вздохнул и уселся на холодную металлическую табуретку перед диагностическим аппаратом, другого стула здесь не было. И задумался: почему все-таки решился на полное медицинское обследование, какому подвергают космонавтов только после возвращения с планет, признанных зараженными опасной микрофлорой? Неужели поверил намекам инженера и всем этим разговорам о том, что человек после контакта с люссом теряет свою индивидуальность? Изменяется психика, мотивы поступков... Нет. Он чувствовал, ничего в нем не изменилось, все осталось прежним. И все же... После посещения города, после того нелепого боя по дороге на базу он не мог полностью разделять точку зрения колонистов на все происходящее на планете.

Создать бы здесь базу для флота и посадить на карантин всю планету, пока ученые не разберутся в этой чертовщине... Взглянув на ржавый корпус диагностического аппарата, он тяжело вздохнул. Судя по всему, создать эту самую базу не так просто... А решение придется принимать уже сегодня на совете. Ему дали два дня на изучение обстановки, но они пролетели слишком быстро. Больше нельзя откладывать, колония находится в чрезвычайном положении. Если немедленно не принять каких-то мер, все люди могут погибнуть... И, следовательно, через несколько часов, вольно или невольно, ему придется принять участие в решении вопросов, связанных с судьбой и колонии, и города. Потому что инженер, как он понял из документов, вот уже второй сезон подбирается именно к городу, вынашивает какой-то план, связанный с «кардинальным решением проблемы» — как было сказано в одном из документов. И то, что он держит в секрете все подробности этого своего «кардинального» плана, тоже не обещало ничего хорошего.

Чтобы быть полностью объективным, ему и понадобился этот кабинет. Он должен был знать совершенно точно, откуда эта двойственность, неуверенность в себе — от недостаточного знания обстановки? Или все же виноват люсс?

Доктор отложил перо и несколько секунд массировал затекшую кисть правой руки. Ротанов терпеливо ждал, ничем не выдавая своего волнения.

— Вы абсолютно нормальны. Абсолютно,— сказал, наконец, доктор и недовольно пожевал губами, словно нормальность Ротанова чем-то его раздражала.— Этого, в принципе, не должно быть, потому что встреча с люссом не может пройти бесследно, и тем не менее это так. Я проверил все три системы. Подсознание, кора, биохимическая регуляция — все в абсолютной норме. Никаких сбоев, разве что утомленность повышена, но это тоже нормально после стрессовых напряжений. Так что даже не знаю, что сказать. Это противоречит всем нашим наблюдениям, всем выводам о природе и характере контакта с люссом.

Ротанов слушал не перебивая. Самое главное он уже знал, и внутреннее напряжение спало, теперь он мог позволить себе не торопиться.

— До сих пор при каждом контакте... Кстати, вы знаете, что собой представляет люсс?

— Наслышан, но вы все-таки объясните еще раз.

— Это молекулярная взвесь сложных небелковых молекул, управляемая и формируемая энергетическим полем, возникающим при достаточно плотном сгустке. Энергию они берут извне. Но не от солнца. Для этого их консистенция слишком разрежена. Больше того, солнечная радиация, как и всякая лучистая энергия, губительна для них, она нарушает сложное и хрупкое взаимодействие молекул сгустка. Отсюда ночной образ жизни... И — ничего похожего на интеллект. У нас тут возникло немало нелепых теорий, их легко объяснить, учитывая все, что натворили люссы, но на самом деле тут нет никакой злой воли. Эта молекулярная взвесь не обладает ни волей, ни разумом. Может быть, есть простейшие инстинкты, примерно такие, как в стае мошкары. Их привлекает запах человека, движение, вообще все, что нарушает привычный фон среды обитания. И тогда происходит контакт. Благодаря своей незначительной величине, молекулы люсса беспрепятственно проникают в человека, на какое-то время они перемешиваются с молекулами, из которых состоит тело человека, его мозг. Энергетическое поле люсса в этот момент взаимодействует со всеми электрическими потенциалами человеческого организма, разрушает связи между нейронами. В результате — мгновенная смерть для человека... А с люссом происходят после контакта вещи более чем странные. Его структура полностью сохраняет структуру объекта, с которым он контактировал. Вся невероятная сложность человеческого организма, вся сумма информации, содержащаяся в нем в момент контакта... Я имею в виду информацию на молекулярном уровне и даже, может быть, еще более тонкую... Все это переносится на структуру люсса, как бы отпечатываясь на ней.

Доктор надолго замолчал. Он взял со стола толстую пачку перфокарт, перетасовал ее и стал раскладывать на столе. Казалось, он забыл о Ротанове.

— Что же дальше происходит с этой информацией? Ведь смерть при этом нельзя считать полной?

— Информация, существующая отдельно от тела, уже не есть жизнь... Хотя, может быть, это и не так. Человек во всяком случае погибает, это бесспорно... Впрочем, и это не бесспорно, если учесть ваш случай и случай с Анной.

— Что с ней?

— Шоковое состояние. Есть надежда на улучшение.

— Послушайте, доктор! Здесь меня очень охотно посвящают во все тайны, связанные с люссами. Но дальше начинается какое-то табу. Все почему-то избегают говорить о том, что собой представляют синглиты. Вот и вы тоже...

— Нас можно понять...— доктор устало вздохнул.— У каждого есть близкие, друзья, превратившиеся в эту самую информацию. Говорить об этом действительно нелегко.

— Согласен. Но чтобы хоть что-то исправить в этой ситуации, надо прежде всего понять...

— Да, конечно.

— Я хотел бы знать все.

— Я представил в ваше распоряжение отчеты нашего отдела за все годы работы.

— Для того, чтобы в них разобраться, чтобы просто их прочитать, нужно несколько недель.

— Ну, хорошо... Тут для нас самих многое неясно. Эксперименты и наблюдения чрезвычайно затруднены, пока идет война... И все же кое-что удалось установить. Лет двадцать назад мой предшественник выяснил, что информация, оставшаяся после контакта с человеком в структуре люсса, не поддается немедленному смешению. Возникают какие-то энергетические потенциалы, сохраняющие эту скопированную, чужую для люсса структуру. Затем она начинает уплотняться...

— И возникает яйцо?

— Так это у нас называют. На самом деле такое яйцо никакого отношения не имеет к размножению самих люссов. Они размножаются простым делением. Ну, а яйцо... Какое-то время оно неактивно. Должен пройти определенный инкубационный период. Как видите, у него действительно много общего с обыкновенным яйцом. Нужна определенная температура, влажность... Наверное, поэтому первые контакты люссов с людьми так долго оставались для нас неизвестными и не привели ни к каким видимым последствиям... После инкубационного периода яйцо созревает и может находиться в таком подготовленном состоянии неопределенно долго. Оно становится чрезвычайно нечувствительным к воздействию среды.

— К чему оно подготовлено? Что происходит дальше?

— Вы нетерпеливы... Со стороны это все выглядит, наверное, чрезвычайно интересно...— доктору не удалось скрыть горечи, и больше Ротанов не перебивал его.— Когда яйцо созрело, оно полностью подготовлено для вторичного контакта с люссом. Если он произойдет, вещество люсса немедленно начинает уплотняться и видоизменяться, перемешиваясь с веществом матрицы. Информация, заложенная в ней, становится основополагающей во вновь образующейся структуре. Примерно через два часа возникает образование, которое мы называем синглитом... Раньше его называли проще и понятней — копией. И это название было неверно, потому что никакая это не копия. Возникший объект даже внешне никогда не похож на человека, с которого была снята первоначальная информация, к тому же очень часто образование расслаивается. Вещества, содержащегося в самом люссе, чаще всего больше, чем нужно для создания одного объекта, и тогда возникают четыре, пять, до десяти... Синглит не является копией и по своей внутренней структуре. У него отсутствуют, например, системы кровообращения, пищеварения. Энергоснабжение ведется через кожу. В отличие от люсса, непосредственно солнечной радиацией. Синглит скорее видоизмененный люсс, чем копия человека. Вещество люсса фактически не меняется, изменяется только его организация, строение...

Ротанову хотелось понять другое, то, о чем доктор упорно избегал говорить. Что происходит с человеческим интеллектом, с разумом, насколько сохраняется во вновь возникшем существе человеческая личность? И что оно собой представляет: мыслящую модель человека, нечто вроде биологического робота, или что-то гораздо более сложное?.. Обладает ли синглит психикой, памятью, может ли он чувствовать боль, радость, страдание?

На некоторые из этих вопросов он мог бы ответить сам, на основании собственного опыта, ответить утвердительно, со всеми выводами и последствиями...

Ротанов поднялся. Крепко пожал доктору руку.

— Спасибо. Мне нужно подумать. Встретимся на совете.

— Вы уверены, что этого достаточно? Что вы правильно все поняли?

— Я ведь был в городе... Насколько я знаю, до меня мало кому удавался непосредственный контакт. А если и удавался... Через прорезь прицела не так уж много можно увидеть.

— Вы несправедливы...

— Возможно. Потому и сказал, что мне нужно подумать.

На этот раз совет собрался точно в назначенное время. Не было только Филина. Даже председатель, два последних дня не отходивший от постели больной дочери, сидел на своем месте. Он еще больше осунулся и постарел за эти два дня, чувствовалось, что присутствие на совете стоит ему немалых сил.

Инженер начал с обычного отчета о положении дел. Все было давно известно присутствующим и говорилось для Ротанова, но тот неожиданно для всех прервал инженера и попросил перейти к утверждению программы действий на ближайший месяц. Сразу же вышла заминка. Инженер не подготовился для решительной атаки, не хотел немедленно раскрывать все карты. Сказал, что программа не разработана и не может быть утверждена здесь без учета того, что предложит Земля. Все повернулись к Ротанову.

— Конечно, я имею в виду не то, что вы сможете предложить нам через пятьдесят лет, когда прибудет очередной корабль. Нас интересует, что вы предложите сегодня, в крайнем случае, завтра,— закончил инженер свое выступление.

И тогда поднялся Ротанов. Он решил, что обязан сказать им все. Здесь он был среди людей, на чью помощь и поддержку рассчитывала Земля, отправляя его в этот экспериментальный полет, и потому, помедлив секунду, он начал рассказ о пространственном двигателе.

Сообщение о том, что расстояние в пятьдесят светолет больше не является проблемой, поразило их, как громом. Доктору показалось, что он ослышался, чего-то не понял. Все смешалось, все вскочили с мест, что-то одновременно кричали. Невозмутимый заведующий отделом заготовок вдруг заплакал и не скрывал своих слез, инженер сорвал очки и уставился на Ротанова. В это мгновение было сметено все, что их разделяло, потому что неожиданно на секунду они поверили в то, что их маленькая колония вдруг перестала быть островом, обреченной крепостью и превратилась в форпост человечества. Они не могли сразу осмыслить всей громадности этого события, но, как только установилась тишина, как только вернулась способность рассуждать трезво, сразу же сам собой вырос из общего молчания основной, главный вопрос: где же они, корабли Земли? Чего они ждут?

И Ротанов ответил:

— Все теперь зависит от вас самих. Во время пространственного перехода полностью разрушаются компьютер и вся электроника в остальных механизмах корабля. Как только вы сможете оснастить прибывший корабль новым управляющим блоком, переход станет немногим сложнее поездки в соседний город.

Тишина после этих слов показала, как велико было разочарование.

— Иными словами, вы сами не можете вернуться, и на новые корабли рассчитывать пока не приходится,— подвел итог инженер.

— Не совсем так,— возразил Ротанов.— В принципе я могу вернуться, и корабли могут быть здесь уже через месяц. Нужен всего лишь компьютер!

— Ну да, всего лишь компьютер...— с горькой иронией подхватил инженер.— Всего лишь корабельный компьютер, с его сложнейшей программой! Да где вы найдете здесь специалистов, способных рассчитать межзвездные трассы? И не просто рассчитать, но перевести эти расчеты в программный машинный язык! Где вы собираетесь делать этот компьютер? На нашем заводике?

— Есть ведь и в городе заводы.

— Их еще надо захватить! И даже если захватим, кто там будет работать? У нас нет техников, не говоря уже о мастерах и программистах этих автоматических комплексов!

— Конечно, их нет, откуда им быть, если все эти годы вы обучали своих людей одной-единственной специальности!

Ротанов не сразу понял, какую сделал ошибку. Тишина, повисшая теперь, была полна отчуждения, почти враждебности. Что он мог знать о том, как они жили здесь все эти годы, какое право имел судить их? Ну да, у них осталась одна-единственная специальность... Словно они этого хотели, словно у них был выбор! Ничего не было сказано. Члены совета молча смотрели на Ротанова. Он попытался исправить ошибку.

— Я ни в чем не хочу упрекнуть вас. Знаю, что не от вас зависит положение, которое сложилось сегодня. Знаю, что люссы напали первыми, что вы должны были защищаться. Но теперь мы вместе отвечаем перед Землей за судьбу базы на этой планете, за принципиальную возможность идти отсюда дальше, к другим звездам! Поэтому так важен этот компьютер. И производственный комплекс, способный его создать. Давайте вместе думать, это сейчас главное, только это! Все ваши проблемы решатся, если удастся наладить регулярное сообщение с Землей.

Ему не удалось убедить их. Они остались равнодушны к его призывам. Теперь он был для них чужим. Они не верили уже ни в этот компьютер, ни в сам переход, ни в скорую помощь Земли. Все его обещания превратились в пустые фразы.

— Все это прекрасно,— сказал председатель.— Давайте все же перейдем к текущим делам. Нам нужно решить вопрос с энергией, иначе защитные комплексы встанут посреди зимы.

— В этот раз мы не сможем обеспечить полный запас. Нужно идти на дневную сторону и там переждать зиму...

Они уже не обращали внимания на Ротанова, целиком уйдя в обсуждение насущных проблем. И он больше не пытался изменить ход совещания. Не вмешивался, не вставлял реплик, только внимательно, нахмурившись, слушал каждого выступавшего. Доктору казалось, что инженер выходит победителем из всей этой неразберихи. Если ему удастся настоять на походе, они лишатся последней стационарной базы. Руководство автоматически перейдет к нему в руки, они целиком попадут в зависимость от охотников, превратятся в кочующее дикое племя... Это будет началом конца... Доктор не пытался возражать, он понимал — в первую очередь такое решение покончит с научным отделом, но он устал бороться в одиночку. На серьезную поддержку со стороны председателя рассчитывать сейчас не приходилось. Оставалось проголосовать за поход, а поскольку все, кроме доктора и Ротанова, высказались именно за это, в результате голосования не приходилось сомневаться... И вдруг, когда инженер поставил вопрос на голосование, снова поднялся Ротанов.

— Поход — это прекрасно. Но... Энергии у нас более чем достаточно. Хватит лет на десять не только для того, чтобы снабдить ваши комплексы. Вы могли бы этой энергией обеспечить сорок таких городов, как тот, что уже потеряли.

— О чем вы говорите? — в тоне инженера впервые прозвучали металлические враждебные ноты.

— О корабле, на котором сюда прилетел. Его энергетические установки в полном порядке. Нужно лишь вернуть корабль. Он стоит в стороне от города, вряд ли за такое короткое время синглиты смогли там организовать серьезную оборону. Надеюсь, с этой операцией ваши отряды справятся?

— Он очень большой, будто железная гора упала с неба. Я не думал, что он может быть таким огромным...

Ротанов молча кивнул. Для него корабль был обыкновенной машиной. Массой хорошо сработанного металла, за которую придется теперь отдать немало жизней. Шесть человек вместе с ним плотно сидели в открытой кабине роллера.

С опушки открывался хороший обзор. Металлическая мачта корабля торчала посреди голой, выжженной при посадке поляны. Теперь опаленная земля сплошь заросла низкой травой. Не было заметно ни малейшего движения внутри этого километрового травяного кольца. Никаких укреплений, никаких построек. Плохо, если охрана ждет их внутри корабля. Внешнюю силиконовую броню не смогут пробить ни излучатели, ни тепловые пистолеты.

Ротанов оторвал бинокль от уставших глаз. До контрольного времени оставалось полчаса. Охотники перекроют подступы к кораблю, окружат его со всех сторон, перережут дороги, идущие к городу,— только тогда придет сигнал, и их маленькая группа захвата вступит в дело.

Невооруженному глазу громада корабля на фоне рыжих холмов представлялась чем-то неживым, посторонним и нереальным. Его нижняя часть в слое разогретого воздуха слегка изгибалась, словно корабль был всего лишь миражом... Стоило сесть на сорок километров южнее, и все сложилось бы иначе...

Рубашка прилипла к телу. В тягучем ожидании, казалось, остановилось само время. Ни шороха... Ни выстрела...

— Что они там, вымерли? Где же ракета?

Ему никто не ответил. Тишина словно придавила лес. Ничто не выдавало присутствия людей в редких его зарослях. Инженер бросил на эту операцию все силы, которыми располагала колония. «...Чересчур щедро. И чересчур охотно ухватился он за предложение' захватить корабль...»

Ротанов не хотел вникать в хитрую, сложную и пока не совсем понятную игру, которую вел этот человек. Если они захватят корабль, положение в колонии сразу изменится. Он сумеет покончить со всеми хитростями инженера и сделает все, чтобы прекратить кровопролитную бессмысленную войну, которая, похоже, нравится инженеру. Не конечная победа, не изменение положения колонистов, а сама война на уничтожение его привлекает, словно мирная жизнь потеряла для этого человека всякий смысл...

Ракета вспыхнула на дневном небе маленьким тусклым шариком. Вспыхнула тогда, когда ее уже перестали ждать.

Этот первый сигнал к ним еще не имел непосредственного отношения, он лишь означал, что дороги, наконец, перекрыты и отряды охотников могут начинать атаку, расчищая путь группе захвата для последнего броска. Ротанов видел, как десятки людей поднялись во весь рост, они бежали к кораблю сразу с трех сторон, на ходу стреляя из лучеметов. Вокруг корабля плясали фонтаны земли, вспыхивали шарики тепловых разрывов. А корабль словно вымер... Вот уже второй раз на глазах Ротанова бой превращался в непонятный фарс. Не могли же они без боя отдать корабль! Что-то здесь было не так, и этот просчет грозил обернуться бедой, потому что бой в обстановке, в которой не все понимаешь, это уже наполовину проигранный бой...

— Вперед! — крикнул Ротанов.

Роллер сорвался с места и понесся на предельной скорости. Машина раскачивалась, перепрыгивая через кусты и неровности почвы, двигатель рычал на предельных оборотах, но Ротанов понимал, что это не поможет, потому что из корабля противник отлично видит происходящее.

Они дождутся, когда роллер подойдет ближе, и тогда уничтожат всех сразу... Секунды растянулись, как в замедленной киносъемке. Ротанов все еще ждал огненного всплеска и вдруг понял, что его не будет. Не будет, как не было выстрелов, трупов вокруг корабля. Словно синглиты лишь играли в войну, которую люди вели так серьезно и обстоятельно.

Дверь шлюзовой камеры оказалась открытой, словно их любезно приглашали войти. До нее было метров десять, потом начиналось мертвое пространство, где им уже не страшны будут двигатели. Ротанов шел эти десять метров медленно, осторожно и слышал за собой тяжелое дыхание пяти человек... Ничего не случилось: они вошли внутрь шлюзовой камеры...

Если так будет продолжаться до самой рубки, он все же уравняет шансы. Вряд ли они смогли изучить корабль за короткий срок так, как знает его он сам. И если они позволят захватить рубку... «А что, если они вообще не собирались защищать корабль? Не считали его своим?» Это было слишком неправдоподобно. Таких подарков не делают во время войны... И тем не менее они беспрепятственно вошли в рубку. Даже дверь не была заблокирована. Кресло перед управляющим пультом чуть развернуто влево к выходу. Именно так он оставил его неделю назад, когда покидал корабль. Да, всего лишь неделю... На приборах толстый слой пыли. Их будто старались убедить в том, что здесь вообще не было посторонних. Никто не собирался захватывать корабль, оборонять его. Словно они не знали, что двигатели главного хода в одну секунду могут смести с лица планеты остатки города или испарить целое море... Словно не понимали, какой грозной и опасной машиной может стать корабль, если его использовать для войны...

Он сел в кресло и секунду сидел неподвижно. Потом руки сами собой потянулись к управляющей панели. Вспыхнуло аварийное освещение приборов, щелкнули страховочные ремни. Правая рука привычно легла на плоскую граненую рукоятку главного выключателя реактора... Возможно, его остановила мысль о том, что все идет слишком уж просто. Например, синглитам могло показаться заманчивым сделать так, чтобы он сам взорвал корабль, своими руками...

Как бы там ни было, прежде всего он должен остаться на корабле один и осмотреть все, что может осмотреть человек в этом металлическом лабиринте. Он один знает корабль и один будет отвечать перед Землей за все, что здесь случится.

Он и сам не знал, что именно нужно искать в бесчисленных помещениях корабля, забитых техникой, предназначавшейся для колонистов. Отсеки, в которых он не бывал с самого старта, встречали его запахом плесени и промозглой сырости: вентиляция не работала с того дня, когда отказала автоматика.

Проверил машинное отделение, отсек реакторов, штурманскую рубку — и не смог найти никаких следов... Ничего постороннего. Часа через четыре, совершенно измученный, он добрался до своей каюты. Швырнул в мусоропровод грязную изодранную одежду и прошел в душ. Стоя в облаке горячих брызг, со всех сторон упругой волной обдававших тело, он думал о том, что, пожалуй, хватит крысиной возни. Сейчас он оденется, пройдет в рубку, включит реактор и начнет обычную стартовую процедуру. Если где и спрятано что-то чужое, ему придется познакомиться с этим по ходу дела...

Рука медленно, миллиметр за миллиметром, сдвинула рукоятку включения реактора. Послышался знакомый щелчок. Вспыхнули огоньки на приборной панели, качнулись стрелки приборов. Реактор входил в рабочий режим... Ротанов вытер пот, заливавший глаза, и чуть тронул стартовую рукоятку, проверяя, пойдет ли топливо к планетарным двигателям. Оно пошло. Корабль мелко задрожал. Ротанов увеличил подачу топлива и включил двигатели. Сейчас внизу бушевало зеленое пламя, сжигая все вокруг. Захотел увидеть, как это выглядит. Потянулся к тумблеру оптического перископа, но и после щелчка линзы остались матово-серыми. Это был первый сюрприз. Не работала оптика, корабль ослеп. Совершенно машинально Ротанов повернул тумблер выключателя локаторов, хотя отлично помнил, что они не работали с того момента, как отказала вся электроника. На стенках рубки мягко вспыхнули голубоватым светом четыре глубоких овала. Это было так неожиданно, что он отдернул руки от рычагов управления, но почти сразу его вдавило в кресло, а на оживших экранах уже проступило изображение. Он увидел, как пламя внизу, под кораблем, сузилось, набрало силу, и поверхность планеты медленно пошла вниз, словно корабль проснулся, обрел собственную волю и выходил теперь на свой, одному ему известный курс. На приборной панели вспыхнуло табло, предупреждающее пилота о включенной автоматике.

На корабле не должно быть никакой автоматики! Она же вышла из строя!.. Уже ничему не удивляясь, он рванул рукоятку, отключавшую автоматику. Рукоятка шла ровно, без всякого сопротивления, и он уже знал, что это бесполезно. Так просто ему не удастся подчинить себе вышедшую из повиновения машину. Начался тот самый поединок, без выстрелов и погонь, который он ждал с самого начала. Поединок, в котором выиграет тот, кто быстрее разберется в обстановке, на мгновение раньше найдет правильное решение...

Значит, в компьютере появилась новая программа? Но для этого им пришлось бы восстановить заново весь компьютер... Нужны десятки специалистов, сотни сложнейших машин. Даже на Земле создание корабельного компьютера требовало не меньше месяца, что-то здесь было не так... Но корабль, словно опровергая все его доводы, продолжал набирать высоту...

Он чувствовал по изменившемуся режиму двигателей, по тяжести, вдавившей в кресло, что перегрузка достигала уже четырех «же» и встать с кресла будет теперь не просто. И все же вставать придется. Надо добраться до компьютера, осмотреть который ему не пришло в голову: слишком хорошо он помнил, что там не было ничего, кроме сгоревших при переходе блоков...

Он вставал медленно, как боксер на ринге, только что получивший нокаут. Шаг, еще шаг. Ноги точно налились свинцом, подгибаются колени. Корабль продолжает набирать скорость: пять «же», шесть... Хорошо, что плавно, с этим еще можно справиться, только бы не было резких толчков... Вот, наконец, перед ним стена рубки. За нею панель компьютера, чтобы ее снять, надо отвернуть четыре винта. Совсем простая задача. Вот только нужна отвертка... Еще несколько секунд, а взбесившийся корабль продолжал набирать скорость... Последние два винта он не стал отворачивать, просто рванул панель на себя...

Четыре светлых небольших куба сразу бросились в глаза. Они притаились среди зеленых блоков компьютера. И не было никаких проводов, никаких крепежных деталей, точно они всегда здесь сидели, эти четыре инородных блока. Их даже не посчитали нужным замаскировать, окрасить под цвет остальных ячеек. Были уверены, что он не полезет в компьютер? Нет, скорее всего, где-то есть дублеры... Даже если он найдет способ справиться с этими, включатся резервные... А кстати, как с ними справиться, отверткой? Нужен инструмент, что-нибудь солидное, плазменный резак, например, но он в другом отсеке. При шести «же» уйдет не меньше двух минут, и тогда уже может быть поздно. Корабль выйдет на курс, отключит двигатели. Неизвестно, включатся ли они снова...

Какое-то время ему казалось, что выхода нет, что он не успеет ничего придумать, что он проиграл и корабль никогда не вернется к людям... Четыре пластмассовых ящичка его доконали... Вдруг он подумал, что они маленькие... Ничтожно маленькие по сравнению с тысячью блоков компьютера, заполнявших всю поверхность ниши за переборкой. Как же они сумели втиснуть в такой объем сложнейшую программу управления кораблем? И он вспомнил, что автоматика включилась только после того, как он случайно повернул рукоятку локаторов... Тут что-то было, какая-то связь. Автоматика и локаторы... Антенны! Ну, конечно, антенны! Как он сразу не догадался! Нет там никакой программы. Приемник команд, вот что там такое! Кораблем управляют снаружи. А если отключить антенны... Он бросился к креслу. Вряд ли его неуклюжие движения под прессом перегрузок походили на бросок. Все же через несколько секунд он втиснулся в кресло, застегнул страховочные ремни. Трудно было предугадать, как поведет себя корабль после отключения антенн. И что они предпримут в ответ?

Щелкнул тумблер, погасли экраны локаторов... И ничего не случилось. Наверное, им потребуется какое-то время, чтобы понять, что произошло, и принять новое решение. Этим надо воспользоваться... Он осторожно потянул на себя рукоятку ручного управления. Корабль слушался! Теперь слушался!.. Он тут же включил боковые двигатели и сразу до отказа повернул рули, заваливая корабль набок, настолько круто, насколько могли выдержать перегрузочные амортизаторы и он сам. Его прижало к креслу, мысленно он видел, как нос машины очерчивает в пространстве пологую кривую параболу, постепенно возвращавшую его к планете. Уже через несколько секунд он начнет снижаться, но сейчас скорость корабля упала, и для них это самое удобное время что-нибудь предпринять... Чего они ждут?

И тут он понял. Для того, чтобы сориентироваться, чтобы правильно закончить маневр и хоть приблизительно направить машину в нужное место, ему придется хотя бы на секунду включить локаторы, не зря его лишили оптики. Этим они и воспользуются.

Выбора у него не было. Как только на альтиметре появилась цифра «восемь тысяч метров», он переключил двигатели и бросил корабль к поверхности планеты по крутой траектории с такой перегрузкой, что в глазах потемнело. Исправлять курс, доворачивать он будет потом, у самой поверхности. Им потребуются считанные секунды, чтобы рассчитать его маневр. Как только они поймут, последует немедленная атака, потому что иначе они вообще не успеют. Он взглянул на секундомер. Все, больше медлить нельзя. Он вырубил двигатели и включил сразу все локаторы. Прежде чем экраны прогрелись, корабль содрогнулся от серии взрывов.

Вокруг него в пространстве лопались металлические хлопушки ракет. Ротанов почувствовал удовлетворение, потому что они растерялись, не смогли выдержать до конца правила игры, которую сами же предложили, не сумели достичь неизвестной ему цели. Теперь они пытались попросту уничтожить корабль и тем самым признавали свое поражение.

Ну, это мы еще посмотрим... Противометеорная защита ближнего действия работает без локаторов, так что прямые попадания не страшны. Только и для них это, конечно, не секрет...

Экраны, наконец, прогрелись, и он увидел стремительно приближавшуюся поверхность планеты. Маневр был рассчитан правильно. Ему нужно выиграть еще минуту, не больше, потом им придется бить по поверхности планеты. Вряд ли они рискнут применить там что-нибудь действительно мощное, а потому постараются врезать ему именно сейчас, в эти считанные секунды. Снизу идут обычные ракеты, целых пять. Эти не страшны. Вон она... Сверху... Эту хорошо бы перехватить на дальних подступах... Он толкнул плечом турель противометеорной пушки и нажал педаль. Экраны горели ровным, немигающим светом. Выстрела не последовало... Тогда вниз, еще круче, это все, что ему остается... Двигатели не включаются!.. К черту локаторы! Ничего с ним не случится, если он не увидит, как врежет по нему эта штука... Вот так, достаточно, импульс был сильным, идущая сверху ракета проскочит над кораблем. Даже если она с самонаведением, не успеет скорректироваться, слишком велика у нее масса, и только потом, развернувшись, снова пойдет на корабль. Но тогда уже будет поздно, он успеет приземлиться...

Он закрыл глаза, чтобы не отвлекаться, и вызвал в памяти изображение поверхности планеты, виденное на экране секунду назад. Мысленно он как бы продолжил ее движение, сам себе пытаясь заменить локатор. Разворачиваться для посадки кормой вперед уже не было времени. Двигатели взревели, и почти в то же мгновение корабль содрогнулся от удара, пробившего поле противометеорной защиты...

Выбросив носовые опоры, Ротанов рванул красную рукоятку аварийной посадки. Почти сразу по бокам хлопнули четыре пиропатрона, открывая дюзы резервных двигателей разового действия.

Они выровняли раскачивающийся корабль, повели его вниз. Но их действия хватит на сто метров, и если до поверхности окажется больше, корабль всей массой навалится на опоры, сомнет их и рухнет набок. Даже десяти метров будет достаточно, чтобы превратить машину в груду металлолома... Однако почти сразу он почувствовал мягкий толчок, двигатели отключились автоматически, как только опоры коснулись поверхности, и все стихло. Еще секунду-другую скрипели амортизаторы, легкая дрожь пробежала по переборкам, потом смолкла и она. Корабль прочно стоял на опорах, и, значит, Ротанову удалась эта немыслимая слепая посадка на искалеченном корабле.

Когда Ротанов распахнул дверь входного шлюза, лес вокруг корабля горел. Он горел как-то нехотя, чадящим красноватым пламенем. Деревья прикрывали только опоры, вся остальная громада корабля вздымалась высоко над ними и была отличной мишенью.

От дыма пожара солнце казалось фиолетовым, почти красным... Оно уже касалось горизонта, когда Ротанов заметил движение на дальних подступах к кораблю. По тому, как свободно, не прячась, шли люди, он понял, что это не синглиты.

Они радовались кораблю, как дети новой большой игрушке. Разошлись по всем отсекам, разглядывали каждый механизм. Пришлось временно перекрыть помещения, где незнакомые с устройством корабля люди могли попасть в опасную ситуацию... Когда немного утихла радость от благополучного исхода сложной операции, стали думать, что делать дальше.

Охотники захватили на окраине города три ракетные установки, обстрелявшие его корабль, и вывели их из строя. Но могли быть другие, еще не известные разведчикам. Поэтому решили подниматься с наступлением полной темноты. До базы оставалось всего десять километров. Ротанов надеялся выполнить этот последний подскок с включенными локаторами.

По сведениям охотников, с наступлением темноты всякая деятельность синглитов прекращалась. Это было как-то связано с их биологией, и в этом еще предстояло разобраться, сейчас же важно было другое: управляющие передатчики синглитов не смогут помешать. Ночью страшны только люссы. Но никакой люсс не сможет пробиться сквозь поле корабельной защиты.

Через час после наступления темноты корабль плавно опустился на площадку совета около основной базы колонии.

...Это было немыслимо! Ротанов отбросил очередной блок... Десятый день он сидит на площадке перед кораблем, стараясь разобраться хотя бы в основном принципе, на котором работала чужая аппаратура, набитая в четыре пластмассовых куба. Примерно девятьсот контактных точек обнаружил он на поверхности. От них вглубь уходили тонкие, как волос, проводники. На экране электронного искателя он мог просматривать все содержимое блока, слой за слоем, и все равно ничего не понимал. Там не было ни одного активного элемента. Ничто не усиливало электрический ток, никуда не подходило питание, и все-таки ток был внутри этой сумасшедшей схемы, Целые потоки электронов шли в различных направлениях, усиливались, ослаблялись, словно бы сами собой, по щучьему велению, меняли направление движения... Мало того, вся схема этого куба не была постоянной. Она менялась, и там, где недавно были накопленные на невидимых емкостях электрические потенциалы, при следующем просмотре он мог обнаружить все, что угодно, начиная от индуктивности и кончая односторонней проводимостью кристалла. Куб и сейчас что-то выдавал из своего непостижимого нутра на все свои выходные точки, дикую смесь непонятных электрических сигналов...

В этом куске кристаллической массы был ключ к основной проблеме. К возвращению домой земных кораблей... Между прочим, и его корабля тоже... Прежде чем разработать план дальнейших действий, он должен был знать, способна ли их электроника заменить земной компьютер... В том, что она способна на многое, он уже не сомневался, но ему нужно было установить порядок сложности задач, которые может разрешить один такой блок, и узнать хоть приблизительно, сколько блоков понадобится для расчета пространственного перехода, возможно ли принципиально решение подобных задач с помощью этой электрической абракадабры...

Два человека спускались к нему по тропинке. Он просил не беспокоить его без крайней необходимости и сейчас с раздражением смотрел на приближавшихся людей. Прежде чем они подошли, он уже взял себя в руки. Само раздражение говорило о том, что пора сделать в работе основательный перерыв.

К нему подошли доктор и председатель совета. После посадки корабля без участия Ротанова не решалось ни одно важное дело. Корабль стал как бы центром, вокруг которого сосредоточились все надежды колонии на ближайшее время...

Обсуждались текущие дела. Заканчивалась прокладка бронированных кабелей из пещер к энергосистемам корабля, велись работы по освоению техники, привезенной Ротановым для колонии. И хоть большинство аппаратуры вышло из строя во время перехода, все же многое сохранилось, и теперь колония располагала хорошим парком станков для литья любых деталей из сверхпрочного пластика. Можно было не беспокоиться о запасных частях для механизмов и оружия. Трудный ночной сезон впервые пройдет без особых проблем... По настоянию Ротанова заканчивалось проведение подземного хода из пещер к корабельному шлюзу. Как только ход будет готов, корабль превратится на всю долгую зиму в главный форпост колонии. Его энергетическими установками и силовыми полями можно будет прикрывать любые опасные участки, если только удастся восстановить хотя бы простейшие функции корабельной электроники. Все упиралось в электронику. Без нее сложнейший организм звездолета превратится словно в старинный паровоз, могучий, но тупой и неуклюжий. Хорошо, что предусмотрели ручное управление главного реактора, сколько ему пришлось за это биться! И вот теперь они располагают энергией...

Когда с делами было покончено, доктор отвел Ротанова в сторону.

— Одна моя пациентка хотела бы поговорить с вами...

— Какая пациентка? — не сразу понял Ротанов,— Неужели Анна пришла в сознание?!

— Вот уже третий день... Просила не говорить вам, ждет, что вы сами догадаетесь о ней спросить...

Дорога вниз, к жилым пещерам, была довольно долгой. Ротанов шел рядом с доктором и думал о том, что повезло только ему да вот еще Анне. Главной проблемой, даже подходов к которой пока не видно, оставалась действенная защита от люссов.

— Как вы считаете, у нас с Анной природный иммунитет?

— Трудно что-нибудь сказать определенно, мы мало знаем о механизме воздействия люсса. То, что я вам рассказал, это только догадки. А что касается иммунитета... Гибернезация ослабляет наследственность, а мы все — потомки тех, кто много лет провел в корабле в замороженном состоянии. Первое время люди сильно болели. Часто рождались калеки. Так что не знаю, с Анной все очень сложно. Может быть, постепенно наследственность стабилизировалась, может быть, она одна из тех, кто пришел в норму.

— Вы хотите сказать, что воздействие люсса на здорового человека с неповрежденной наследственностью безвредно?

— Это только предположение. Пока мы имеем всего два случая. Ваш и Анны. Проще всего их объяснить природным иммунитетом... Как дела с электроникой, удалось в чем-нибудь разобраться?

— Нет.

— Я так и думал. Чужой разум, чужая логика. Чем дальше они развиваются, тем меньше в них человеческого.

— Меня поражает не это... Вот вы говорите, чем дальше, тем меньше в них человеческого. Но возьмите ту же электронику. Ведь это творчество, доктор, и какое! То, что они создавали до сих пор, все эти роллеры, кары, механизмы... Это все они взяли готовым из наших заводов, книг. Но повторять могут и роботы. А вот творчество — это свойство разума!

— Вы меня не поняли. Нельзя же утверждать, что возможен лишь человеческий разум?

— Конечно, с этим невозможно спорить. Они другие.

— А знаете, почему? Надкорка, кора — это они копируют с человека. Все, что есть в самой коре в момент снятия копии, принадлежит конкретной Личности. Но только в момент снятия копии. Дальше все меняется, вновь созданная система динамична.

— То есть появляется свой опыт, свои воспоминания?

— Не только это. Дело в том, что подсознание у них вообще не копируется. Я подозреваю, что эту область они целиком наследуют от люссов. И все инстинкты, их способность телепатического общения, конфликт человеческой психики и подсознания — это все оттуда... В общем, возникает новая личность, и чем дальше она развивается, тем меньше похожа на первоначальную...

— Я все время думаю, что война с ними — результат трагической ошибки.

Доктор с интересом посмотрел на него.

— Вы первый, от кого я это слышу. Но вам легче судить. Над вами не довлеют наши обстоятельства, наши беды.

— Возможно. Не знаю. Знаю, что всякая война преступна. Мы оставляем планету даже в том случае, если не можем ужиться с местной фауной. А здесь — разум! Впервые за всю историю человечества! Пусть даже он возник в такой неожиданной форме, пусть сами люди явились причиной его возникновения.

— Гибель людей.

— Да. Простите. Но это все равно не меняет сути дела. Войну пора прекращать.

— У вас есть какой-то конкретный план?

— А как вы думаете, они способны соблюдать взятые на себя условия?

— То есть можно ли с ними вести дипломатические переговоры? Ну, знаете, у нас это никому не приходило в голову!

— А жаль... Надо бы попробовать.

— Вряд ли они вообще поймут вас. В их представлении люди — только материал для создания новых синглитов. Может, вы и с люссами собираетесь договориться?

Ротанов ничего не ответил. Он думал о том, что война на два фронта не только преступна, но и бесперспективна. Если бы не корабль, предстоящая ночь стала бы для колонии последней.

— Где инженер?

Доктор пожал плечами.

— Последнее время я его редко вижу на базе. Наверное, готовит очередную операцию.

— Без этого ему скучно, что ли?

— У него дочь погибла и жена. Я его понимаю.

— А я нет! — резко сказал Ротанов, и вдруг из охватившего его чувства возмущения и гнева неожиданно родился план. Сразу весь, целиком, со всеми деталями...

В палате, где лежала Анна, тихо гудел кондиционер. Сухой прохладный воздух шевелил колючую рыжую ветку, торчавшую у изголовья постели. Ротанов пожалел, что не догадался захватить с собой семена земных цветов. Вместо всего электронного хлама, который пошел на свалку, нужно было привезти горсточку семян.

Он сидел и молчал. Не хотелось говорить банальные фразы, которые принято говорить больным, а других, нужных слов у него не находилось... Потрогал ветку, точно проверял, остры ли колючки.

— Скоро мне разрешат выйти. Я не хотела, чтобы вы приходили сюда.

— А доктор сказал, что...

— Это ему так кажется. Они все думают, что мне скучно. Но это не так. Мне бывает грустно только оттого, что я боюсь опоздать и не увидеть солнца в эти последние дни.

— Я вам обещаю сделать подарок, когда вы выздоровеете.

Анна улыбнулась.

— Мне все делают подарки. Вот даже инженер раздобыл где-то коробку конфет. Это большая редкость у нас. Почти реликвия...

Ротанов вздрогнул, услышав о конфетах. В плане, который он продумал, спускаясь к Анне, не хватало одной маленькой детали...

— Мой подарок будет совсем другим. Я подарю вам мир.

— Весь, целиком? — Анна словно не поняла его.

— Нет. Пока только дневную половину. Но зато это будет настоящий мир, без подделки! Без войны. Можно будет ловить рыбу, уходить от дома в походы на десятки километров, разжигать костры... и не надо будет бояться...

— Вы шутите...

Он видел, как заледенели, расширились ее глаза.

— Не надо так шутить... Это жестоко...

— Я не шучу, Анна! Чего бы это ни стоило, но так будет!

Слезы застыли у нее в глазах, а сами глаза на бледном лице показались Ротанову двумя огромными черными озерами. И вдруг она ему поверила сразу, без оглядки, как тогда у ночного костра... Что-то дрогнуло у нее в лице, она нашла его руку и сжала.

— Мне трудно представить, как это будет, Ротанов! Никто из наших не сможет даже вообразить такой жизни.

— Ничего. Постепенно привыкнут.— Он поднялся, но оставалось еще одно небольшое дело, и он не знал, как к нему подступиться.— Я хочу попросить вас об одолжении, Аня...

Она смотрела на него выжидательно, чуть удивленно.

— Подарите мне эту вашу коробку конфет. Она мне понадобится...

К счастью, она ничего не спросила. Вряд ли он сумел бы объяснить, для чего ему это нужно.

Солнце стояло в зените, когда Ротанов миновал последний сторожевой пост и вышел на тропинку, ведущую к городу.

Труднее всего было уговорить председателя отпустить его без охраны и оружия. Он и сам понимал, насколько это опасно, хотя синглиты стремились избегать кровопролитных стычек... Но должны же они сообразить, что теперь, после угона звездолета, после восстановления связи колонии с Землей, соотношение сил изменилось не в их пользу.

Может, был и другой выход,— Ротанов его не видел. Он разработал план, который обещал многое в случае удачи, и не собирался от него отказываться, несмотря на мрачные предчувствия...

Горячий ветер догнал его и, подняв облачко пыли, понесся по дороге к городу. Рыжая тропинка, рыжая трава на ее обочинах, даже ветер от пыли кажется здесь рыжим... Стрелять они определенно не собирались. Он дошел до самой окраины, так никого и не заметив, хотя, наверняка, миновал не один их дозорный пост.

Все заброшенные развалины выглядят одинаково, но в облике города было нечто, говорившее о том, что жизнь не окончательно покинула его руины. Наверное, это впечатление создавала белая башня, взметнувшаяся метров на пятьдесят над центральной частью города. Что у них там — локаторные станции? Труба вентиляции от подземных цехов? С исчезновением Филина колония перестала получать сведения о жизни города: он один умел безнаказанно проникать в город...

Интересно представить, как будут выглядеть города на этой планете лет через двести. Если развитие пойдет дальше своим естественным путем без вмешательства людей, то, пожалуй, города исчезнут вовсе. Синглитам не нужны здания, разве что для производственных цехов, где необходим постоянный микроклимат. Но их лучше располагать под землей. Сами же они не нуждаются в домах. И не только в домах, одежда им тоже не нужна, она мешает их коже поглощать энергию солнца, так что одежда и здания для них — атавизм, остатки прошлого. Им все равно, где жить,— здесь или в лесу. И держатся они за город потому, что в нем сосредоточены их производственные ресурсы.

Но как знать, не война ли явилась причиной развития их промышленности? Нужно ли будет им производство в мирных условиях? Есть ли вещи, в которых они нуждаются по-настоящему?.. Даже этого люди не знают, а для успеха его плана было чрезвычайно важно найти малейшую зацепку, предложить что-нибудь, с их точки зрения, стоящее, в обмен на их фантастическую электронику...

Первого синглита он заметил, когда миновал окраину.

Синглит стоял у здания, похожего на то, в котором прошлый раз была резиденция их координатора, назвавшего себя Бэргом... Похоже, это часовой, он стоял у входа в здание неподвижно, положив тяжелый раструб излучателя на сгиб локтя. С виду обыкновенный парень лет двадцати в коротких шортах и без рубахи... Когда Ротанов подошел ближе, он уже так не думал, потому что кожа этого существа вовсе не походила на человеческую. На ней не было ни одной морщинки, ни одного волоска. Атласная ровная поверхность темного, почти шоколадного цвета казалась искусственной, почти неприличной. Так, наверное, будет выглядеть манекен, если его без одежды поставить посреди улицы...

— Мне нужно видеть Бэрга,— произнес Ротанов.

— Бэрг занят.

— Скоро ли он освободится?

Часовой молчал. Не расслышал или не желает отвечать?

— Мне подождать?

— Бэрг занят. Можете говорить со мной.

Это неожиданное предложение Ротанова не устраивало. Возможно, у них так принято, и нет никакого координатора, но к Бэргу он привык, приготовился к беседа именно с ним и не желал решать важные вопросы, стоя посреди улицы, с первым встретившимся синглитом.

— Мне нужен Бэрг.

— Бэрг занят,— часовой даже интонации не переменил. Но Ротанову почудилась в его взгляде скрытая насмешка, и он ощутил глухое раздражение. Тут же напомнил себе, что пришел в чужой дом и, следовательно, нужно было принимать чужие правила...

— Хорошо. Я приду позже.

Он повернулся и пошел по улице, все время ощущая на спине холодок, оттого что излучатель был в боевом положении, и оттого, что не знал, каким будет следующее правило...

Он прошел своей мягкой, но напряженной походкой до ближайшего переулка. Ни звука, ни шороха не раздалось за спиной. По-прежнему нещадно палило солнце, с Ротанова градом катился пот, хотя минуту назад он вовсе не ощущал жары. Нужно было решить, что делать дальше, потому что самым глупым было вот так расхаживать по улицам, где за каждым углом таилась неизвестная опасность. Еще опасней было бы сейчас прятаться, потому что он пришел открыто, без оружия, и не желал без нужды лишать себя этого небольшого преимущества. Часа два нужно чем-то занять, прежде чем попытаться еще раз увидеть Бэрга.

Сзади послышались шаги. Он повернулся и стал ждать, стоя так, чтобы тот, кто выйдет из-за угла, наткнулся на него неожиданно. В то же время он не прятался, просто стал вплотную к углу дома... Все его предосторожности оказались напрасными, потому что тот, кто шел по улице, разгадал его маневр, словно видел сквозь стены, и остановился, не доходя до угла дома.

— Ротанов! — позвал его знакомый голос. И сердце вдруг ударило быстрее, всего два раза, не больше. Наверное, из-за того, что он только что думал о ней... Об этом существе, похожем на земную женщину...

Она стояла за углом, вытянувшись, словно по стойке смирно. Он все никак не мог привыкнуть к их неестественным для человека позам.

— Зачем вы прячетесь? — спросила она.

— Я вовсе не прячусь. Услышал шаги и ждал.

— У вас есть оружие?

— Нет.

— Мне поручено выслушать вас. Зачем вы пришли?

И опять он не знал, что ответить, потому что не хотел сложные вопросы обсуждать на ходу, посреди улицы. «Как сильно они нас боятся и как мало знают»,— с горечью подумал он, мучительно ища выхода из создавшейся нелепой ситуации.

— Неужели обязательно вот так, здесь... Может быть, пройдем к вам? Разговор будет долгим и не простым.

— Нет. Говорите сейчас.

— Но почему, ведь раньше...

— Раньше вы не крали у нас корабли. Теперь вы враг, но мы готовы вас выслушать. Говорите!

— Не забывайте, этот корабль не принадлежал вам!

— Это правильно. Если бы вы улетели на этом корабле. Но вы передали его нашим врагам. Мы этого не забудем.

— Не забывайте также, что ваши враги — мои соотечественники. Но я передал им корабль не для продолжения войны. Только для обороны от люссов. Я обещаю, что корабль не будет использован в войне против твоего народа! Вслед за этим кораблем прилетят другие. Вам все равно придется рано или поздно вести переговоры с людьми. Не лучше ли начать сейчас? Зачем лишние жертвы? Планета большая, здесь хватит места и вам, и людям. Зачем уничтожать друг друга?

— Люди сами начали войну. Людям нравится война, а сейчас ты пытаешься нас убедить, что вы хотите мира. Я не знаю, зачем ты лжешь. Люди любят прятаться за углами и нападать из засад, не надо только считать нас простаками. Мы не верим тебе.

— Проще всего не верить... Думаешь, мне легко было убедить наших согласиться на прекращение войны? Но они согласны. Я принес вам их согласие на мир, они готовы забыть все годы войны, им нелегко это сделать, но они обещают, а люди держат свое слово. Вы ведь ни разу даже не пробовали заключить с ними договор, почему бы не попытаться сейчас?

— Пусть ваши корабли прилетают. Мы сумеем подготовиться. К их прилету здесь не останется людей. Нам не о чем говорить.

Он чувствовал себя так, словно все глубже погружался в трясину. Они не понимали друг друга. Наивно было надеяться на легкий успех. Слишком различны цели, различны критерии в оценке средств, которыми они достигаются. Все напрасно, он проиграл... Груз войны оказался тяжелее, чем он думал. «Ведь мы для них только средство, просто живой материал для размножения им подобных, они даже не знают другого способа, это просто такие вампиры, разновидность люссов!..» Так ему говорили, а он не поверил... Не верил и сейчас, несмотря ни на что, просто дорога оказалась дольше, чем он думал, труднее... Ротанов медленно повернулся, сделал шаг, другой. Обернулся. Протянул ей сверток, неловко зажатый под мышкой с самого начала разговора.

— Это тебе подарок. От одной земной девушки. Она любит солнце, любит разжигать костры, любит бегать по траве босиком, не знаю, можешь ли ты это понять... Однажды ты помогла мне... Я никогда этого не забуду. И все равно не позволю вам убивать друг друга, чего бы это ни стоило.

Она взяла коробку. На запястье у нее блеснуло что-то очень знакомое, какие-то металлические квадратики тусклого матового цвета, почти сливающиеся с кожей.

— Ротанов... Ты не должен больше приходить в город. Больше тебя не пропустят.

Он кивнул ей в знак того, что понял, и пошел прочь, уже не оглядываясь.

Филин проснулся на рассвете. Несколько секунд он тупо рассматривал куст, под которым лежал. Длинная фиолетовая пружина, вся усыпанная холодными каплями росы и ворсистыми пупырышками, раскачивалась над самым его лицом... Он точно помнил, как его несли, завернутого в сетку. Это было вечером, а сейчас утро, и он не знает, когда уснул и как оказался под этим кустом.

С зудящим жужжанием мимо пронеслась стреконожка, похожая на рогатую летающую змею... Было приятно лежать так, лениво расслабившись, смотреть на застылый под росой куст и ждать, когда первые лучи солнца коснутся обнаженной кожи... Эта мысль показалась странной, он чуть шевельнул рукой и убедился, что на нем, кроме коротких шорт, не было никакой одежды. Но ему совершенно не было холодно... Может быть, они бросили его здесь недавно или попросту потеряли? Впрочем, к чему утруждать себя сложными рассуждениями, ему хорошо и так. Вернуться, не вернуться... Какая разница... «Пим»,— сказал кто-то отчетливо. Филин точно знал, что этот звук идет словно бы изнутри. Лежа с закрытыми глазами, он был совершенно уверен, что вокруг никого нет и нечего бояться. А сам этот звук к нему не имеет пока отношения и не будет иметь, прежде чем солнце не коснется его голодной кожи... «Кожа не бывает голодной»,— возразил он себе. Ну хорошо, холодной... Зачем цепляться за какие-то пустяки? Очень хочется спать, он проснулся слишком рано... Нужно было подождать, пока солнце поднимется повыше... Далось ему это солнце... Когда он ел последний раз? Вообще, сколько прошло времени с тех пор, как он так нелепо попался?.. «Спать,— сказал он себе.— Не,- нужно ни о чем думать, нужно только спать и ждать солнце». Но сон не шел. Мешала странная тревога, совершенно неуместная в таком уютном и спокойном месте. Для того, чтобы покончить с нею, он решил пойти на уступки и спросил себя в упор: «В чем дело? Чего тебе надо?» И кто-то маленький внутри него, совершенно маленький и незначительный, но все же дьявольски упрямый, сказал: «Мне надо знать, какого черта ты валяешься посреди леса голый, вместо того чтобы идти на базу, выручать пилота. И вообще, что, собственно, произошло?»

Вопрос требовал ответа, а его не было. Филин ворочал вопрос, как каменную глыбу, и чувствовал, что чем сильнее он хочет ясности, тем больше становится глыба, словно тяжелая рука опускается на лоб, глуша сознание... Тогда он рассвирепел окончательно, и это помогло ему сесть. Солнце поднялось достаточно высоко, он лежал на самой вершине холма и заметил это только сейчас, когда приподнялся.

Теперь его голова и плечи попали в полосу солнечного света, но он не ощутил тепла. Однако гложущий голод стал отпускать, исчезли навязчивые мысли о пище, думать становилось с каждой минутой все легче. Вместе с этим облегчением росла тревога, он будто постепенно приходил в себя после долгого тяжкого забытья. Филин ухватился за эту мысль, потому что она хоть что-то объясняла.

Они могли ударить его и не рассчитали удара. Решили, что с ним все кончено, и бросили здесь в лесу... «Ну да, вечером, накануне сезона...» Он тут же отогнал прочь эту ледяную, хватающую за горло мысль. В конце концов, ему могло повезти, никому не везло, а ему повезло, что ж здесь такого...

«Ведь я же прекрасно чувствую, знаю, что со мной все в порядке...» — успокоил он себя, и потому, что ему приходилось себя успокаивать, ледяная рука на горле сжалась крепче. «Нет, этого не может быть! В этом так просто убедиться!..» Он ощупал голову, потом лицо. Это ему ничего не дало. Ровным счетом ничего он не обнаружил. Не было следов удара и не было бороды. «Выходит, они меня побрили...» Он понимал, что эта последняя дикая мысль его уже не спасет. Брился он последний раз на базе дней десять назад... Чтобы не сойти с ума от нарастающего ужаса, он запретил себе думать об этом, запретил анализировать и выяснять. Решил поступать и действовать так, как должен был действовать сейчас Филин. Словно от того, что он не будет думать о происшедшем, он сможет отодвинуть этот кошмар, уменьшить его последствия...

— Фил,— сказал голос.— Тебе пора. Мы давно тебя ждем.

— Да, да,— ответил он машинально,— я сейчас... Значит, нужно встать. Сориентироваться. Местность незнакомая, но это ничего, если идти на двадцать градусов левее солнца, он так или иначе выйдет к реке, и уж она выведет его к базе...

— Перестань дурить, Фил, тебе надо не на базу, а в город. Работы давно начаты.

— Я знаю. Я иду в город.

Он почти бежал, словно можно было убежать от того, кто притаился у него под черепной коробкой, от этого голоса...

Он бежал минут сорок, все время сверяясь по солнцу, стараясь не ошибиться в отсчете тех двадцати градусов, которые должны были вывести его к реке. И когда взобрался на высокий холм специально, чтобы осмотреться, и увидел прямо перед собой, не больше, чем в трех километрах, город,— он понял, что проиграл. Тогда он сел на вершину холма. Перед глазами все смазалось, поплыло. У него не было даже ножа, чтобы убить себя.

— Не надо, Фил,— сказал голос.— Ты еще ничего не знаешь. Пойдем.

Он встал и медленно пошел к городу.

Выйдя из города, Ротанов первым делом разыскал роллер,— с ним, как он и надеялся, ничего не случилось. Проверил и запустил двигатель. Машина запрыгала по ухабам.

Ротановым овладело тупое безразличие. Ничего не вышло из его дипломатической миссии. Теперь придется искать какие-то другие пути...

Когда до базы оставалось не больше получаса езды, впереди показалась большая поляна, и он совершенно механически затормозил. Сработал рефлекс. На чужой планете, прежде чем выехать на открытое пространство, следовало осмотреться и прислушаться... Почти сразу он обнаружил присутствие посторонних. Кто-то затаился в кустах по бокам и сзади роллера. Он чувствовал присутствие нескольких человек и знал: они слишком близко, чтобы дать задний ход и попробовать прорваться обратно.

Тихо в лесу. Почёму-то здесь всегда становилось тихо в момент напряжения или опасности, словно лес приподнимался на цыпочки, замирал и со злорадством ждал, что будет дальше.

Ротанов понимал, стоит ему двинуть роллер, как они откроют стрельбу, и потому ждал, предпочитая, чтобы они сделали первый шаг. За шумом мотора он ничего не услышит, а так у него все-таки оставался шанс уклониться от выстрела. Передний пластиковый щиток прикрывал его от лобового удара. Хотя и ненадежна эта защита, но все же щиток заставит протонную гранату лопнуть чуть впереди, оставляя доли секунды для броска в сторону... Наконец из раздвинувшихся кустов вышел человек. Он шел слишком уж спокойно, словно знал, что Ротанов не вооружен. Ротанов не удивился, узнав инженера. Рано или поздно этот человек должен был решиться на открытые враждебные действия...

Инженер остановился в двух шагах.

— Я ждал вас.

— Это я понял. Что-нибудь еще?

— Да. Я хотел бы знать, чем закончились ваши переговоры.

— А почему вы надеетесь...

— Не делайте глупостей! Вы отлично знаете, что я здесь не один и что вы не успеете даже встать!

Он был прав, и Ротанов, расслабившись, вновь опустился на сиденье. Собственно, он и не собирался ничего предпринимать, только хотел проверить, как далеко зашел инженер. Что ж, можно было не сомневаться — на попятную он уже не пойдет. И это делало их встречу в лесу особенно опасной...

— Почему вас так интересуют результаты переговоров? — Ротанов тянул время, надеясь найти выход.

— С самого начала вы стали разрушать то, что я создавал так долго и с таким трудом...

— Что же это? — насмешливо спросил Ротанов.— Упоение собственной властью, возможность безнаказанно проливать кровь своих людей и уничтожать синглитов? Что еще у вас было?

— Нет, Ротанов. Не то. Я не поверил доктору с самого начала. Я был убежден, что после контакта с люссом ваша психика повреждена. В ваших действиях появилась скрытая враждебность к людям, опасная для всех нас, и я решил вам воспрепятствовать. Если бы не захват звездолета... На какое-то время я даже усомнился в собственной правоте. Но ваш «миротворческий» поход в город убедил меня окончательно. Ждать больше нельзя, и я решил действовать. У меня давно уже разработан хороший план. Я начал его готовить задолго до вашего появления.

«Он просто маньяк,— подумал Ротанов.— Опасный маньяк. Как я не понял раньше! Нужно было давно изолировать его, обезопасить, а теперь слишком поздно...»

— Одно время мне едва не помешали. Председатель, этот выживший из ума старик, стал подсчитывать израсходованные на операциях боеприпасы, взрывчатку... Но тут появились вы, и всем стало не до меня.

— Зачем вам понадобилась взрывчатка?

— Вы слишком много хотите знать. Последний раз спрашиваю, есть у вас договор?

— А если нет?

— Это было бы печально. Но я надеюсь, что он у вас есть. И постараюсь в этом убедиться. Арон!

Ротанов решил, что инженер позвал кого-то из своих людей. Но это было не так. Из кустов никто не вышел.

Ротанов услышал лишь протяжный свист, и, прежде чем он понял свою ошибку, тонкая металлическая игла вонзилась ему в запястье.

Почти мгновенно он потерял сознание.

Филин стоял у станка. Ему нравилось работать. Он точно знал, что нужно делать, и испытывал удовлетворение от каждого удачного движения. Одновременно он чувствовал состояние всех сорока человек, находившихся в огромном подземном цехе.

В воздухе плыли запахи разогретого пластика. Тихо ворчали моторы автоматических станков. Пластиковый куб появлялся из щели станка, Филин осторожно брал его, вставлял в коробку контроля и тут же словно превращал самого себя в чуткий измерительный прибор. Если все параметры изготовленной детали соответствовали норме, чувство приятного удовлетворения от хорошо сделанной работы усиливалось. Дефект вызывал огорчение — тем сильнее, чем серьезней была неисправность. Но такое случалось редко, потому что все сорок человек, работавших вместе с ним в цехе, прекрасно знали свое дело. Их умение, навыки каждого из них словно бы поступили в распоряжение Филина: в любую минуту он мог получить дельный совет, не произнеся ни слова, лишь испытав надобность в таком совете или просто ощутив затруднение в работе.

День подходил к концу. Филин не чувствовал ни усталости, ни тяжести. Исчезли мелкие боли, всю жизнь гнездящиеся в человеческом организме. Каждый орган, каждая мышца его обновленного тела функционировали четко и слаженно, без единого сбоя. Он мог бы работать несколько суток подряд с небольшими перерывами для облучения и пополнения запасов энергии, но этого не требовалось. После четырех часов работы каждый мог поступать, как ему вздумается. Большинство оставалось в цехе еще часа на два-три, но Филин так мало знал о своем новом мире, что вышел из цеха сразу же, едва истекло его рабочее время.

На улице в этот час было много прохожих. Как только кто-нибудь попадал в его телепатическую зону, он ощущал волну доброжелательства или равнодушия, чаще доброжелательства, потому что встречные каким-то образом узнавали в нем новичка и старались ободрить его, поддержать. Жаль, нельзя было понять, что они думали о нем. Только общий эмоциональный фон. Он мог воспринимать конкретные слова и мысли лишь в том случае, если они были обращены к нему непосредственно...

Пластариум размещался в большом здании бывшего городского театра. Снаружи такое же запущенное, как и остальные здания города, внутри оно поражало строгой рациональностью отделки. Блестел свежий пластик стенных панелей, никелированные поручни лестниц. Ни одного лишнего украшения, ни одной ненужной детали. Только необходимое. Здесь ничто не должно было отвлекать или рассеивать внимание. Эти залы требовали глубокого сосредоточения, собранности, и уже у входа нужно было создать у тех, кто сюда приходил, соответствующее настроение. Из вестибюля в глубину помещений вели два прохода с черной и белой дверями. Филин впервые пришел сюда, но уже знал о назначении дверей, как знал многое другое, не затрудняя себя особенно выяснением источника новых для него сведений. Можно было выбрать только один зал. Слишком сложной оказалась психологическая настройка.

Не представляя толком, что его ждет за дверями, он остановился в вестибюле и стал наблюдать за посетителями. В черный зал входили задумчиво, сосредоточенно и молчаливо, Туда вели два отдельных входа — для мужчин и женщин. Белый зал казался более гостеприимным. Сюда шли вперемежку мужчины и женщины. Шли группами, чаще вдвоем... Филин выбрал белый зал.

Внутри не оказалось мебели. Стены смыкались в большую ровную полусферу, окрашенную в мягкий кремовый цвет. Стояла абсолютная тишина. Филин никак не мог привыкнуть к этому внешнему отсутствию разговоров. Синглиты все время обменивались информацией, но услышать телепатический поток мыслей мог только тот, к кому он был обращен.

Свет в потолочных панелях начал меркнуть, и вскоре зал погрузился в полный мрак.

Какое-то время тишина и темнота были настолько абсолютными, что Филин стал терять представление о том, где находится. Ему стало неприятно, захотелось выйти — удержало лишь любопытство. Он чувствовал, что напряжение в зале возрастает. Все чего-то ждали в этой черной тишине. И вот оно появилось! Это был всплеск, какой-то всполох света. Он родился из темноты, пронизал ее из конца в конец.

Одновременно со световой гаммой зазвучала долгая музыкальная нота. Постепенно Филин становился как бы дирижером невидимого оркестра. Нота превратилась в причудливую мелодию, отразившую его настроение, мелодия стала частью его самого, и, как только он понял это, родилось ощущение полета. Пол словно провалился из-под ног, исчез, и он понесся сквозь обрывки тьмы на певучем красочном змее. Уголком сознания он понимал, что и мелодия, и световые всполохи, и самый полет— всего лишь иллюзия, созданная коллективным творчеством находящихся в зале, а он сам — один из участников этого иллюзиона. Но это знание не мешало ему испытывать огромное, никогда раньше не изведанное наслаждение...

Рисунок мелодии сменился. В ней прозвучали печальные, почти грозные нотки. Сверкающая молния пробила радужные крылья змея в тот момент, когда Филин вспомнил о маленьком робком существе, притаившемся где-то на дне его теперешнего сознания и представлявшем собой часть другого, прежнего Филина... Мелодия становилась все мрачнее. Сполохи света бились, рушились, старались взвиться вверх и бессильно опадали, разрушенные потоком его воспоминаний.

Вот он стоит на пороге пещеры, и за руку его держит незнакомая женщина... Потом он в классе, на доске учитель пишет слово. Он не может вспомнить, какое именно, очень хочет вспомнить — и не может... Сполохи света становятся все слабее и, наконец, гаснут.

Смолкает мелодия. Зажигаются потолочные панели. Публика медленно начинает расходиться.

Уже в вестибюле какая-то женщина с пышной, небрежно взбитой копной волос обратилась к соседу:

— Напряжение было очень высоким, только кто-то все время мешал. Не понимаю, зачем новичкам разрешают посещать общественные места? Вечно одно и то же! На самом высоком взлете они словно нарочно начинают свои занудные воспоминания!

Наверное, она специально сказала это вслух, чтобы услышал Филин. Он постарался скорее смешаться с толпой. И долго еще не мог опомниться от пережитого. Никогда раньше не задумывался он над тем, что человеку, лишенному в силу обстоятельств возможности творчества, приходится всю жизнь тяготиться этим, придумывать какие-то суррогаты, и вдруг сегодня... И тем не менее острая, возникшая в зале тоска стала сильнее.

Притаившийся в нем человечек неожиданно вырос, 'словно то, что произошло в зале, освободило его от невидимых пут. Сразу навалился груз неразрешенных вопросов. Почему он здесь? Почему не вышел к реке, как собирался? Кто привел его в город, и может ли он, как прежде, определять сам свои поступки? Сможет ли увидеть своих ребят? Хотя бы издали?

Он вышел на улицу. Там теперь было пустынно.

Холодные лучи закатного солнца уже не грели. Теперь, выйдя из зала, он вспомнил слово, которое писал на доске учитель. «ЧЕ-ЛО-ВЕК»...

На окраине обломки зданий перегородили улицу. Здесь уже никто не жил. Стиснув зубы, Филин шел все дальше, несмотря на нарастающую тревогу и ощущение опасности. На этот раз они его не остановят. Он обязательно выйдет к реке и найдет базу, найдет во что бы то ни стало. Чем бы ни закончился поход! Голос внутри него молчал.

Предметы постепенно обрели резкость, и Ротанов увидел склоненное над ним лицо доктора.

— Вам лучше? Что с вами произошло? — спросил доктор.

Ротанов хотел приподняться, но из этого ничего не получилось. Мышцы еще не слушались. Зато теперь он смог осмотреться и понять, что лежит в подземной палате базы.

— Давно я здесь?

— Вас привезли полчаса назад. По остаткам в игле я определил наркотик. К счастью, ничего серьезного. Лошадиная доза бруминала из группы барбутантов. Наркотик не имеет остаточных эффектов, но без моей помощи вы бы не смогли прийти в сознание... Синглиты никогда не применяли такого странного оружия.

— Синглиты здесь ни при чем. Кто меня нашел?

— Рация роллера оказалась включенной, но на вызовы не отвечала, и председатель выслал поисковую группу.

— Значит, их подвела рация... Простая случайность. Они сделали все, чтобы я не вернулся.

Доктор медленно упаковал инструменты, смахнул со стола остатки ампул и тяжело вздохнул.

— Судя по всему, ваша миссия не имела успеха?

— Если бы только это...

Тело постепенно наливалось прежней силой, но вместе с тем Ротанов чувствовал странную усталость и безразличие.

Доктор взял свой саквояж и направился к двери.

— Отдыхайте. Вам теперь нужен покой.

— Сядьте, доктор. Давайте поговорим. Я уже в порядке, только не знаю, что делать дальше...

— Чем я могу помочь? Я предвидел, что из переговоров ничего не выйдет. Хорошо еще, что удалось вернуться.

— Да не в переговорах дело! Вернее, не только в них. Я и не ждал, что сразу достигну конкретного результата. Но противодействия, открытой враждебности со стороны людей — тоже не ждал. Получается, мир нужен мне одному...

— Кого вы, собственно, имеете в виду?

— Прежде всего инженера и тех, кто думает так, как он, кто не может жить без войны.

— Инженер представляет группу фанатично настроенных молодых людей, их не так уж много.

— А ему и не надо много. Он задумал что-то серьезное, раз решился на открытое выступление.

— Вот даже как...

— Да, доктор, дела обстоят неважно. Он сжег за собой все мосты. Чтобы решиться на такой шаг, нужны серьезные причины. Не понимаю, что он задумал?

— Ну, это скоро выяснится. Жаль, что с нами нет Филина... Но я думаю, вы преувеличиваете значение инженера. Десять-пятнадцать человек при наших-то методах ведения войны, при современном оружии? Нет. Не верю, чтобы они были способны на что-то серьезное. Я думаю, ваше нынешнее настроение и эти опасения — всего лишь результат действия наркотика. Такая встряска для психики не проходит бесследно.

— Эх, доктор, вашими бы устами...

— Как только вы отдохнете, вы убедитесь в моей правоте...

Вскоре после ухода доктора в палату вошла Анна, катившая перед собой маленький столик на колесах. Из-под салфетки, накрывавшей столик, вырывались ароматные клубы пара. Ротанов только теперь почувствовал, как он голоден.

Уплетая куски хорошо прожаренного мяса и запивая его бульоном, он искоса поглядывал на девушку. Сегодня Анна выглядела печальней обычного. И Ротанов подумал, что вот и это милое существо он успел уже обидеть.

— Я принесла варенье, вы же любите сладкое...— нерешительно сказала она, открывая какую-то баночку.

— Нет, Аня, вы правильно догадались, конфеты я взял не для себя. Только обиделись напрасно.

— А я не обиделась. Я понимаю, вам нужен был подарок. Такой маленький сувенир для мужчины.

— Ого! Вы, оказывается, не такая уж и добрая! — Я совсем не добрая. С чего мне быть доброй? Вы мне ничего не говорите, а я так ждала...

— Ждали? Чего?

Глаза у нее стали совсем круглыми от обиды.

— Вы даже не помните?.. Не помните, что мне обещали?

— Ну, такие обещания не выполняются быстро...

— Я и не ждала быстро... Но мне казалось, мы друзья, и вы расскажете, как там у вас все получилось... А это правда, что на вас напали люди инженера?

— Правда.

— Я так и думала! Понимаете, перед уходом... Там есть один... У нас не так много женщин, и он... Только не подумайте, что я говорю вам это специально!

— Я и не думаю,— ответил Ротанов, пряча улыбку.

— Без этого вы не поймете!.. Ну так вот, этот парень, он со мной говорил перед тем, как инженер ушел со всеми своими людьми. Он словно бы хотел проститься.

— Подождите, Анна, постарайтесь вспомнить все, что он говорил,— Ротанов больше не улыбался.

— Точных слов я не помню. Да он и не говорил ничего определенного. Просто у меня сложилось впечатление, будто он прощается и может не вернуться больше. А еще раньше я слышала от него про какие-то штольни под городом. О них никто не знает, и там они прячут оружие или что-то другое, что-то такое, что им очень скоро понадобится. И еще он сказал, что я о нем услышу, что мы все еще о них услышим и пожалеем... ну, что не ценили их по-настоящему...

— Первый раз слышу об этих штольнях! — Председатель открыл круглый металлический сейф рядом со своим столом и стал доставать какие-то папки.

Ротанов на секунду прикрыл лицо рукой. Он все еще не справился с остатками наркотика, но после разговора с Анной не мог оставаться в постели.

— Инженер говорил мне о конфликте по поводу взрывчатки... Что у вас произошло?

— А вот смотрите сами,— он протянул ему папку.— Здесь у меня анализ расхода. Видите, не хватает почти ста килограммов, это только на одной операции! Я пытался выяснить, что он делает с этой взрывчаткой. Если бы я знал о штольнях...

— Вы думаете, он решится взорвать заводы?

— Не только заводы...

— Сколько же у него... Какова мощность взрывчатки?

— Это старая взрывчатка, ее рецептуру привезли первые колонисты. Они вели с ее помощью горные и подземные работы.— Председатель пожевал губами, что-то подсчитывая.— Если он использует все сразу, от города ничего не останется.

— Неплохой выход, да? — жестко спросил Ротанов.— Одним ударом избавиться от всех проблем!

— Это ничего не даст,— председатель покачал головой.— Появятся новые синглиты. Проблема в люссах, синглиты только производная. И потом, заводы... Если он взорвет и заводы... Ведь наша техника существует, в основном, за счет трофеев...

— Вы еще не все сказали. Если мы лишимся заводов, исчезнет последняя надежда на ремонт прибывших кораблей. Ни один земной звездолет не сможет вернуться обратно. Мы не сможем наладить связь с Землей... В конце концов, это моя задача. Я обязан его остановить.

— Но вы его не догоните! Слишком много времени прошло!

— Я и не собираюсь его догонять.

— Что же тогда?

— Нужно предупредить синглитов.

Он увидел, как побледнел председатель.

— Вы понимаете, что говорите? Узнав об этом, они не остановятся ни перед чем...

— Инженер тоже не остановится.

— С ним еще пятнадцать человек, юнцы, которые слепо ему верят и вряд ли понимают, на что идут. Они все погибнут, синглиты не выпустят их живыми!

— Вы знаете другой способ предотвратить взрыв? — одними губами спросил Ротанов.

Роллер вылетел на знакомую опушку. Дальше до самого города лежало свободное от леса пространство. Отряд сопровождения, выделенный председателем, остался далеко позади.

Ротанов хорошо помнил о предупреждении: больше его не пустят в город. Так она сказала... Ну что же, посмотрим. Может быть, считанные минуты отделяют момент, когда серые полуразрушенные здания города превратит в прах предательский взрыв...

Не раздумывая больше, он двинул роллер вперед. В ту же секунду машина подпрыгнула от удара. Двигатель взорвался сразу, взрывная волна сорвала всю верхнюю часть платформы и подбросила ее вместе с Ротановым,— только это его и спасло... Выбравшись из-под обломков, он несколько секунд разглядывал дымящиеся остатки машины. На этот раз они не шутили...

Не отрываясь он смотрел на город. Казалось, где-то рядом тикает невидимый часовой механизм, отсчитывая последние мгновения жизни города... В хаосе огня и дыма исчезнет все... И вдруг он понял, что в эти секунды ему не жаль города. Потеряли значение мудрые доводы, которые он совсем недавно приводил председателю. Ему все равно, если исчезнут заводы и все эти странные враждебные существа, населяющие серые развалины... В конце концов, он сделал все, что мог, все, что от него зависело... Одного он не мог допустить. Самой мысли: что не увидит ее больше. Женщину, которая укрыла его, вывела из города, ту, что, собственно, и женщиной не была в обычном понимании...

Это открытие потрясло его. Она стояла у него перед глазами такой, какой он видел ее в последний раз. С шоколадной кожей плеч, с тонкими запястьями рук...

— Постой,— сказал он себе.— Там что-то было, что-то знакомое на ее руке...

Он почувствовал, как сохнут губы от внезапного волнения, потому что уже догадался, для чего она носила в качестве браслета сероватые квадратики металла. Рука торопливо шарила во внутренних карманах куртки. Вот они, здесь, на месте, не понадобились никому, даже инженеру. Его маленький талисман, военный трофей... Пальцы лихорадочно ощупывали знакомую до мелочей поверхность. Где-то на третьем квадрате есть выступ. Он уходит вглубь, если его придавить... Раньше он думал, что это просто замок. Но это не только замок. Ничего не случилось, когда он десятки раз придавливал этот выступ. А все дело, может быть, в том, что браслет нужно сначала надеть на руку...

Не может, не должна сложная военно-техническая организация синглитов существовать без дальней связи...

Он ощутил легкое покалывание запястья. Какие-то мелкие искорки забегали внутри сероватой металлической поверхности браслета, а потом Ротанов услышал голос. То был всего лишь дежурный оператор, хотя он надеялся... Впрочем, это не имело значения, потому что теперь он знал уже наверняка — взрыва не будет.

Он начал говорить, выдавливая из себя слова, а перед ним, словно в замедленной киносъемке, проплывали лица тех, кто ушел с инженером и кого он предавал в эту минуту...

За далекими холмами, за лесом, висел у горизонта не заходящий багровый, распухший до чудовищных размеров кусок чужого светила. Все вокруг: скалы, реку и само небо — он окрашивал в неправдоподобный мертвенно-кровавый цвет. Еще двадцать дней он будет висеть над планетой, постепенно уменьшаясь, а потом над всем этим чужим, враждебным человеку миром наступит долгая шестимесячная ночь — сезон туманов.

Несколько дней Ротанов провел в помещении научного сектора, разбирая старые отчеты. Не сумев до сих пор разрешить ни одной проблемы, он теперь вынужден был фактически начинать сначала.

Что искал он в запыленных, пожелтевших от времени кипах бумаги? Ответ на какой вопрос?

Отряд инженера не вернулся. Сама возможность установления мира и ремонта корабельной электроники с помощью синглитов перестала существовать после попытки инженера взорвать город. Предупреждение Ротанова ничего не изменило. Синглиты усилили активность, увеличили количество засад, число нападений. Все больше людей не возвращалось из дозоров.

Через две недели, с наступлением сезона туманов, война закончится сама собой, чтобы вспыхнуть с новой силой следующей весной... А они, люди, все долгие зимние месяцы будут сидеть, как крысы, в своих подземных норах, не смея носа высунуть наружу, и ждать... Чего? Прилета второго корабля? Но что изменится? Ведь и новый корабль попадет в те же условия, в ту же самую ловушку... Земля ничего не узнает, высылка следующей экспедиции может быть задержана на неопределенное количество лет...

Ротанов стоял на площадке перед пещерами. Последнее время он избегал общества колонистов, словно нес незримый груз вины за тех пятнадцать человек, что ушли с инженером и не вернулись... Он мысленно перебирал бесчисленное количество фактов, которыми теперь располагал, искал малейшую зацепку, чтобы сдвинуть с мертвой точки сегодняшнее положение дел, и ничего не находил... Возможно, прав был инженер, и выхода не было никакого, кроме войны до конца, на полное уничтожение? А совместное существование людей и синглитов попросту невозможно из-за биологической сущности синглитов?..

Из отчетов научного отдела он узнал, что люссы размножаются простым делением, как амебы, а синглиты не размножаются вообще... Именно этот факт сводил на нет все его надежды на мир, потому что в таком случае цивилизация синглитов, если данные отчетов верны, могла существовать лишь за счет человеческих жизней, а следовательно, и впрямь должна быть уничтожена... Изолированная, она начнет регрессировать и все равно погибнет через какой-то срок, лишившись смены поколений. Конечно, синглиты понимали все это, какие уж тут переговоры о мире...

Оставалась надежда, что данные о биологической сущности синглитов ошибочны или неполны. Он не встретил ни одного ребенка или подростка — ни в городской толпе, ни в домах. Отчеты говорили о том же. Но, возможно, у них есть все же какой-то скрытый, не известный людям способ размножения?.. Это надо бы выяснить, слишком многое зависит от ответа на этот вопрос, но как выяснить? Вся дневная фаза существования синглитов изучена достаточно хорошо и не оставляет надежды. Зато ночная... Вроде бы на ночь они засыпают, но кто это проверял? Ночью наблюдения невозможны из-за люссов... До сих пор, во всяком случае, были невозможны. Но если у него, Ротанова, действительно иммунитет, то не ему ли и предстоит все это выяснить до конца?..

Ротанов поднимался по тропинке туда, где сквозь пелену тумана проступали неясные контуры корабля.

Если смотреть с тропинки вниз, казалось, где-то у самой кромки леса чуть ниже вершин деревьев колышется фиолетовое озеро. Скала совета, ближайшие холмы да и самый лес плавали в этом огромном озере тумана, словно большие неуклюжие острова. С каждым днем становилось холоднее, воздух пропитывался влагой, капли росы покрывали одежду, холодным дождем слетали с кустов на неосторожного путника, а туман поднимался все выше... Он уже перекрыл тропинки, отрезал друг от друга холмы и лес. Сделал невозможным связь с ближайшими постами. Радиоволны сквозь эту маслянистую густую пелену не проходили, в ней бесследно терялись предметы и люди...

Прежде чем окунуться в это ночное враждебное людям озеро тумана, он обязан был подготовиться к худшему варианту. К тому, что его иммунитет окажется ошибкой или не устоит при повторных встречах с люссами.

Рубка встретила его привычным запахом резины и пластмассы. В воздухе чувствовалась легкая затхлость, слишком долго не включалась система очистки воздуха, слишком редко бывал Ротанов на корабле. А корабль тем временем, соединенный с пещерами туннелем, превратился в часть подземной крепости. Если удастся вернуться, жить он будет в своей каюте. Он старался не думать о том, как мало шансов у него вернуться.

Достал кассету с корабельным журналом и положил ее в аварийный бокс. Так надежнее. Тот, кто прилетит следом за ним, вскроет этот бокс и сможет ознакомиться с обстановкой. Неровным почерком торопливо набросал на двух отдельных листах свои последние наблюдения, предварительные выводы и рекомендации. Потом извлек из нагрудного кармана браслет синглитов. В который уж раз надел его на запястье и пощелкал выключателем. Связи не было. Скорее всего, они выключили его браслет из своей системы... Подумав, он вздохнул и опустил браслет в бокс вслед за документами. Ну вот, теперь, пожалуй, все...

Рядом с аварийным боксом была стальная дверь со специальным кодовым замком. За нею хранилось личное оружие инспектора, пользоваться которым он имел право лишь в чрезвычайных обстоятельствах. Ротанов внимательно осмотрел арсенал, по сравнению с которым лучеметы и тепловые излучатели, бывшие в ходу на планете, казались детскими игрушками. На этот раз ему могло понадобиться что-то по-настоящему мощное.

Он остановился на пульсаторе Максудова. Примерил его черную ребристую ручку, включил активатор. Пульсатор мог выбрасывать мюоны. Эти частицы мгновенно аннигилировали любую материю, встреченную на заданном расстоянии. Ценным в пульсаторе было и то, что при взрыве не выделялось радиации, материя полностью превращалась в тепло и свет. Мощность регулировалась в широких пределах, от заряда ручной гранаты — до нескольких мегатонн. Пожалуй, с помощью этого оружия он справится с люссами. Если понадобится, он уничтожит всю эту пакость в радиусе нескольких километров...

На складе Ротанов подобрал себе просторный брезентовый рюкзак с жесткими широкими лямками, положил в него запас концентратов, флягу с водой и надувную палатку. Оставалось перевести реактор на автоматический режим, чтобы колония могла использовать энергию корабля, даже если Ротанов не вернется.

Последний раз прошел весь корабль сверху донизу. Замок на двери шлюза он перевел на внутренний режим, и теперь в корабль можно было попасть только через подземный ход. Не успел выйти, как за воротник куртки попали первые капли росы. Ветер смахнул их откуда-то сверху, скорее всего — с обшивки. Борт корабля уходил круто вверх, терялся в дымке тумана, он был холодным и влажным на ощупь. Не задерживаясь больше и не оглядываясь, Ротанов пошел прочь.

Навстречу ему по тропинке поднималась толпа. Его поразило, как молчаливо шли люди. Лицо шедшего впереди показалось знакомым. Стало тоскливо от того, что не хватило какого-то получаса. Теперь ему, скорее всего, не дадут уйти, и он ничего не сделает, чтобы им в этом помешать. Человек, который шел впереди, был охотник. Один из тех, что ушли с инженером в его последний поход.

Охотник остановился в двух шагах от Ротанова. «Ну вот,— подумал Ротанов,— вот я и дождался того, кто имеет право судить меня...»

Он окинул взглядом бледный круг человеческих лиц — здесь не было ни доктора, ни председателя, ни Анны. Почему-то от этого ему стало легче.

— Я слушаю вас,— сказал Ротанов и сам не узнал своего казенного официального голоса.

— Не вернулось тринадцать человек.

Повисло долгое тяжелое молчание.

— Но вас было пятнадцать,— сказал наконец Ротанов.

— Инженера я не считаю, он нас обманул. Мне сказали, что ты выдал нас синглитам. Это правда?

— Да, это так,— сказал Ротанов.— И если бы все повторилось, я опять сделал бы то же самое.

Никто ему не ответил. Они старались не смотреть в его сторону.

— Прежде чем вы решите, что делать дальше, я должен знать, как все было. Это мое право.

Охотник кивнул, соглашаясь.

— Мы спустились в шахту, инженер сказал, что нужно забрать там трофейное оружие...

Он рассказывал долго, сбиваясь, останавливаясь и начиная сначала. Ротанов словно видел, как медленно шли эти люди по бесконечному подземному штреку, как метались по стенам тени от их фонарей. Вот дорога, наконец, кончилась. Они забрали оружие, не спеша пошли обратно, сгибаясь под тяжелой ношей. Инженер задержался и что-то сделал с оставшимися ящиками, потом догнал их, и они молча пошли все вместе, потому что о чем говорить, если дело сделано, а дорога известна... Под ногами у них хлюпала вода... Она сочилась из стен штрека... Инженер посмотрел на часы и предложил сделать привал. Он все время смотрел на часы и словно прислушивался, но ничего не происходило. Потом они пошли дальше, инженер то и дело отставал. Он шел, понурив голову, целиком уйдя в свои мысли. Выход из штрека оказался замурованным. Инженер даже не удивился, словно ждал этого. Тогда впервые прозвучали слова о предательстве... Они опять пошли в глубину подземных переходов — искать другой выход. Сворачивали в боковые штреки, теряли дорогу, теряли товарищей... Постепенно гасли фонари, не рассчитанные на такое долгое время работы... Они не знали, сколько времени продолжались блуждания под землей. Когда последняя надежда покинула их, когда погас последний фонарь, они увидели синглита. Он стоял у поворота с ярким фонарем в руке и помахивал им, словно приглашал идти за собой. Они пошли. Шли долго. Не помнили, сколько поворотов было в этом подземном лабиринте. К штрекам и штольням, которые построили люди, прибавились бесчисленные новые горизонты. Им уже было все равно, куда идти, многие отставали или терялись при поворотах. Никто не останавливался, не ждал отставших. К концу пути их осталось пять человек... Инженер первым вышел на поверхность. Может, это было время короткой ночи, а может, остаток солнца прятался за верхушками деревьев, закрывавших горизонт. Тусклый сеет едва пробивал густую дымку тумана, затянувшую все вокруг. Синглит поставил на землю фонарь, повернулся и ушел назад в подземелье... Они остались в лесу одни.

— Именно это они мне обещали...— сквозь зубы пробормотал Ротанов.— Отпустить вас на все четыре стороны...

— Инженер достал излучатель и выстрелил себе в голову. Почти сразу же мы услышали сухой шелест и увидели, что сквозь пелену тумана со всех сторон на нас ползет что-то плотное, белое, как пар. Тот, кто стоял дальше всех, закричал, все бросились врассыпную... Дальше я плохо помню... Бежал через лес... Стрелял... В общем, повезло.

— Другие тоже стреляли?

— Нет. Я не слышал выстрелов.

— Вас преследовали? Была хоть одна попытка нападения?

— Нет. Я почти сразу влез на скалу и стал стрелять вниз. Может быть, поэтому...

— А потом — в дороге? Ни одного нападения?

— Нет. Лес словно вымер... Вы хотите сказать, что я... Что они специально выпустили меня... Чтобы я рассказал?

— Возможно. Теперь это не имеет значения... Так что же вы решили?

На некоторое время после его вопроса вновь повисла гнетущая тишина. Потом охотник заговорил, глядя в сторону:

— У нас тут не бывает суда. Тот, кто совершает преступление или предательство, попросту уходит в лес ночью.

— Собственно, это я и собирался сделать...

Ротанов поправил рюкзак и пошел вниз. Люди расступились, перед ним образовался широкий коридор.

Подошвы тяжелых ботинок скользили по мокрым, поросшим мхом камням. Он шел медленно и с каждым шагом словно все глубже погружался в воду. Сначала в тумане исчезли выступы пещер, площадка, на которой стояли люди, Потом не стало видно корабля, его бортовых огней, которые долго провожали его, словно глаза живого существа. А снизу, из белесого марева, доносились протяжные вопли. Это орали цыки — гигантские перепончатые мухи, похожие на летучих мышей. Всегда они так орут накануне сезона туманов...

Формально синглиты выполнили обещание. Наверное, с их точки зрения, ему не на что обижаться. Он и не обижался. Не чувствовал даже гнева. Только тоску и горечь. И еще — с каждым шагом, удалявшим его от людей, все сильней наваливалось одиночество.

Пройдя с километр, он остановился и отвязал от рюкзака пульсатор. Туман все еще был достаточно прозрачен, чтобы видеть перед собой шагов на десять. Он установил на дистанционной шкале полтора километра, отрегулировал мощность и нажал спуск. В общем-то, ему было наплевать на люссов, но он знал, что в городе, скорее всего, начнет стрелять, чтобы сделать все то, чего не успел инженер. Нужно было проверить, не пострадали ли сложные механизмы пульсатора во время пространственного перехода. После отказа компьютера он не доверял ни одному механизму, взятому с корабля.

Пульсатор оказался в полном порядке. Впереди вырос ослепительный голубой шар, и почти сразу в лицо хлестнуло сухим раскаленным воздухом. Только после этого донесся рев взрыва и треск расходящегося веером пожара.

Он подождал, пока огонь заглохнет в мокром, как губка, лесу, и пошел дальше. От теплового удара грязь высохла и потрескалась. Он шел теперь словно по асфальту. Под ногами хрустели обуглившиеся скелеты деревьев.

Никто не остановил Филина ни в городе, ни потом, в лесу... На этот раз ему удалось выйти к реке. Отсюда уже рукой было подать до базы. Он пошел вдоль берега вверх по течению. Река блестела под солнцем, словно зеркало, она то и дело меняла направление, пробираясь сквозь густые заросли и завалы. Совершенно неожиданно, выбравшись к широкой заводи, он натолкнулся на кучки белья, разложенные на берегу... Филин остановился, чувствуя, что от волнения кружится голова. В реке, в каких-то десяти шагах, купались его недавние товарищи. Забыв обо всем, он побежал к ним, крича что-то неразборчивое, нелепое, и вдруг остановился, словно налетел на стену: они медленно пятились от него в ледяную воду все глубже и глубже, и в глазах у них был ужас.

— Оборотень! — крикнул кто-то.— Это же оборотень! Так называли синглитов, не прошедших целого цикла и больше других походивших на людей.

— А ну, пошел отсюда!

Они махали на него, шикали, плескали водой, и теперь уже он медленно пятился от них, а они так же медленно, осторожно наступали. Он видел взгляды, которые они бросали на лежащее у берега оружие, и понимал, что как только они смогут дотянуться до него, сразу же начнут стрелять. Понимал это и тем не менее продолжал отступать все дальше и дальше, позволяя им с каждым шагом приближаться к оружию. Наверное, он заплакал бы, если бы мог, но в глазах не было ничего, кроме сухого жжения. И вдруг голос в его голове, молчавший с тех пор, как он сбежал из города, впервые пробудился и шепнул: «Беги!» Филин повернулся и побежал. Почти сразу за его спиной раздались первые выстрелы. Стреляли они неточно, и, убегая, он успел заметить и навсегда запомнил, как постепенно страх в их глазах переходил в брезгливое, почти животное отвращение. Оно было хуже всего... Филин бежал по лесу, механически путая след, петляя, как бегал совсем еще недавно, когда его преследовали синглиты. Острые иголки кустарников рвали одежду, вонзались в тело, но он не чувствовал боли, не чувствовал усталости и мог увеличивать скорость все больше и больше, словно не было пределов возможностям его нового тела. Ветер свистел в ушах, густой кустарник он пробивал с ходу, и долго еще в воздухе кружились обрывки веток и листьев.

«Как же сердце выдерживает такое напряжение? — подумал он вдруг, прислушался и не услышал его ритмичных ударов, у него попросту не было сердца.— А легкие? Почему они не разрываются изнутри от натуги, силясь протолкнуть очередную порцию воздуха?—И тут же понял, что дышит по привычке, что может вообще не дышать.— Не удивительно, что они испугались. Я бы и сам испугался, встретив такого монстра...»

— Ты не монстр,— сказал голос.

— Кто же я? Я ведь мыслю так, как будто я и есть прежний Филин. У меня его память, его желания. Но Филина нет. Он погиб, уничтожен люссом... Так кто же я?

— Ты — это ты, и не надо забивать голову чепухой! Тебе хочется жить?

— Да,— честно ответил Филин.

— Вот и живи. Радуйся жизни. У тебя будет долгая жизнь.

— Но ведь этого мало — чувствовать себя здоровым и неутомимым, радоваться солнцу и жизни...— сказал он и сам усомнился в том, что этого так уж мало. Однако голос не стал возражать.

— У тебя будет не только это.

— Что же еще?

— У тебя будет искусство, не доступное людям. У тебя будут друзья настолько близкие, что в человеческом обществе ты не мог бы об этом и мечтать. Люди всю жизнь стремятся к близости и вечно выдумывают себе барьеры, одиночество, тоску — ничего этого не будет у тебя теперь. Ты сможешь жить равным среди своих братьев. Будешь знать все, что знают они.

— Вы отпустили меня к людям... Чтобы я сам убедился в том, что возврата нет?

— Ты можешь поступать так, как хочешь. У нас нет принуждения. Каждый сам решает, как ему поступить, я могу лишь советовать.

— Кто ты?

— Твой наставник. Через много циклов, когда твое знание сравняется с моим, ты сам сможешь стать наставником.

— Что такое цикл?

— Ты хочешь знать все сразу. Цикл — это рубеж времени. Ты не поймешь, если я стану объяснять словами, но очень скоро, как только наступит сезон туманов, ты сам узнаешь, что такое цикл.

Голос умолк. С удивлением Филин вспомнил, что почти забыл о преследователях, перестал думать о направлении,— так увлекла его беседа. Теперь он был далеко от реки. Кустарник встречался все реже, местность стала знакомой. Он знал, что за низкими холмами вскоре откроется город...

«В городе мы работаем и воюем, но живем мы не здесь»,— сказал ему голос невидимого наставника.

И вот теперь он сидел в вагоне странного подземного поезда, о существовании которого раньше не подозревал. Прямой, как стрела, туннель пронизывал планету и выходил на поверхность за много тысяч километров от города, построенного когда-то людьми и превращенного многолетней войной в груду унылых развалин. Закрыв глаза, Филин мог видеть схему туннеля, устройство этого необычного поезда, не нуждавшегося для своего движения ни в какой энергии, кроме притяжения планеты. Мог, не трогаясь с места, как бы переходить из вагона в вагон, участвовать в разговорах, слушать...

В машинном отделении управляющий поездом потянул рычаг. Поезд тронулся, несколько суток он будет теперь лететь в безвоздушном пространстве туннеля все быстрее и быстрее, чтобы потом, минуя середину, ту точку, где он окажется ближе всего к центру планеты, начать замедляться и совсем остановиться у противоположного выхода...

Самым необычным в путешествии были для Филина разговоры с различными собеседниками в противоположных концах поезда. В любой момент он мог отключиться, замкнуться в себе, обдумать услышанное или какую-то собственную мысль. Еще он научился видеть все, что видели его собеседники, как бы смотреть на окружающее их глазами. Однако, попытавшись расширить сферу, в которой мог присутствовать, Филин понял, что она ограничена поездом. Только слова наставника проникали к нему словно бы откуда-то извне. Но сам он не мог ни увидеть его, ни даже обратиться к нему, если тот первым не начал разговор... Способность видеть окружающее чужими глазами забавляла Фила, он не сразу освоился с этой новой особенностью своего существа и всю дорогу развлекался путешествиями по вагонам.

Вылетев на небольшую эстакаду, поезд резко затормозил. С коротким шипением открылись автоматические двери вагонов. Путешествие окончилось. Фил с любопытством огляделся. Первое, что бросалось в глаза, был ослепительно сверкавший на солнце полупрозрачный купол какого-то здания, единственного в этом месте. Здание казалось огромным и занимало, наверное, несколько квадратных километров. Длинная белая дорожка вела к нему от эстакады. Десятки других дорожек ответвлялись в стороны, терялись в зарослях незнакомых мясистых деревьев голубоватого, почти синего цвета. Здание расположилось на самом берегу моря. Фил долго стоял неподвижно, пораженный красотой открывшейся ему местности, он и не подозревал, что на планете могут быть такие уголки. Золотистый песок пляжа, упругое журчание набегавших волн, солнце, высоко висевшее над горизонтом и обдававшее кожу ласковыми сытными лучами...

«Ну вот, даже о солнце я начал думать словами синглитов,— подумал Фил с горечью.— Скоро совсем забуду, что был человеком. К этому они меня и ведут, словно за руку. Контролируют все мои мысли...»

— Ты неправ. Можно научиться полностью закрывать свой мозг от всяких воздействий. У нас считается невежливым надоедать занятому или ушедшему в себя человеку, а на того, кто закрылся, вообще не принято обращать внимание... И ты уже не человек. Чем скорее забудешь о прошлом, тем лучше.

— А если я не хочу забывать? — с вызовом спросил Фил.

— Я выразился неточно. Мы так устроены, что ничего не можем забыть. Но сейчас воспоминания об утраченной человеческой сущности занимают слишком много места в твоем сознании, приводят его в болезненное состояние, оттого ты и не способен объективно воспринимать действительность. Позже ты будешь вспоминать о людях всего лишь с легким сожалением, как иногда вспоминаешь о том, что было в детстве. Помнишь, ты открыл мальчишкой новый цветной мир, посмотрев сквозь осколок стекла? Он ждет тебя здесь.

— Ты и об этом знаешь?..

— Я буду знать о тебе все, пока ты не научишься закрывать свое сознание от посторонних воздействий. Это случится не скоро и будет означать, что ты стал взрослым в нашем, новом для тебя мире.

— Оставь меня сейчас, я хочу посмотреть и подумать, оценить все, что здесь увижу, без твоей помощи.

— Хорошо,— коротко сказал голос

Мысленно Фил позвал его, не голос не отозвался. Фил усмехнулся. Правила игры соблюдались полностью, но он все равно не" верил в то, что наставник ушел совсем.

Мимо него не спеша шли пассажиры, только что сошедшие с поезда. Они шли отдельно друг от друга, не было ни веселых компаний, ни отдельных групп, как это обычно случается в большой человеческой толпе. Фил подумал, что у них нет необходимости близко подходить к собеседнику, чтобы перекинуться парой фраз. Еще его поразило, что в толпе не встречались дети и старики...

Он дождался, пока поезд не спеша втянулся в туннель, и, убедившись, что вокруг никого нет, медленно побрел по дорожке. На вершинах мясистых деревьев он заметил четверых юношей. Они возлежали в расслабленных позах, развалясь в фиолетовой кроне своих живых кресел. Их лица были сосредоточены, почти печальны, а глаза закрыты. Большинство приехавших исчезло в бесчисленных дверях гигантского здания. Фил решил здание оставить напоследок и направился к тем четверым. Недалеко от них росло свободное пятое дерево.

От нагретой на солнце кроны шел дурманящий аромат. Пахло чем-то очень знакомым. Сосредоточившись, он понял, что так могла пахнуть только гипотенуза, квадрат которой равен сумме квадратов катетов... «Что за черт!» — успел возмутиться Фил, с детства ненавидевший математику. Он спал и видел во сне теорему Пифагора, длинные ряды прерывистых четностей, видел, как обычное пространство начало расслаиваться, превращаться в римановское...

Проснулся злой, с гудящей головой. Тех четверых, заманивших его на этот пахучий урок, на деревьях уже не было. «Естественно, я пришел позже и получил полную порцию!..» С досады он пнул дерево и начал спускаться, а спустившись, задумался о том, что параллельные прямые Лобачевского вовсе не обязаны сходиться. Они, как и все в мире, зависели от точки зрения. Вернее, от точки отсчета координат... Необычность рожденной им мысли поразила Фила. Несколько секунд он молча разглядывал дерево. Люди не могли позволить себе такой роскоши — изучать в школах высшую математику. Не хватало времени, нужно было учить детей обращаться с оружием... «А они? — тут же спросил он себя.— Они ведь тоже воюют... Да, но они не учат детей, они получают нас готовенькими, остается только вложить в руки излучатель...» Вот. Все время он этого ждал. Ждал и боялся. Они должны были заставить его взять в руки оружие. Не могли не заставить. «Как им это удается? Конечно, не разговорами, у них наверняка есть другие, более действенные способы. Не может не быть, иначе они давно бы погибли. Как-то же они заставляют воевать на своей стороне недавних врагов? Чего-то я в этом не понимаю... Чего-то очень важного... Будь внимателен, Фил,— сказал он себе.— Будь внимателен и не давай себя провести!..»

Казалось, парку, раскинувшемуся вдоль побережья, нет конца. Кустарников не было, не было и колючих деревьев, похожих на проволочные матрацы. Мясистые здешние растения обходились без листьев, очевидно, им хватало бугристой морщинистой поверхности самих стволов. Людей в парке немного,— он никак не мог привыкнуть называть синглитов иначе,— они ходили по дорожкам, лежали на солнцепеке, сидели под деревьями. Бросалось в глаза отсутствие всевозможных предметов, которыми так любят окружать себя люди даже на отдыхе. Не было ни зонтиков, ни полотенец, ни шезлонгов, ни даже книг... Где они живут? Неужели все вместе, в этом огромном здании?.. И тут он подумал, что приехавший на новое место человек прежде всего ищет места, где он может приткнуться, какой-то своей конуры, пусть небольшой, но его собственной. Места, где можно положить вещи, где есть кровать, чтобы отдохнуть с дороги. «Но мне не нужна кровать, потому что я не устал и вряд ли когда-нибудь устану. У меня нет вещей, похоже, их больше и не будет. И значит, дом мне не нужен...» Однако дом для человека — это не только место, где он укрывается от непогоды и растит детей. Это нечто большее: кусочек пространства, принадлежащий тебе одному, крепость, защищающая от врагов, основа семьи... Дом вплетался в человеческую психологию тысячами незримых нитей, обрастал традициями и неистребимыми привычками, нельзя было человека лишить дома, не нанеся ему глубокой психологической травмы. А раз так, то либо он чего-то не понимает, либо они не все учли в этой хорошо продуманной системе превращения человека в синглита... А может, наоборот? Может быть, как раз отсутствие дома и составляет основу этой системы?

Он вышел на берег, волны накатывались на песок, обдавали его брызгами. Почувствовал привкус соли на губах — наверное, от этих брызг, от чего же еще, раз у него не было даже слез?

Краем глаза заметил, что слева, под большим, скрученным узлами деревом, расположилась компания из нескольких синглитов. Никогда нельзя было понять, чем они заняты. Сосредоточенные лица, блуждающие улыбки, сидят, словно лунатики, каждый сам по себе... Он уже знал, что это не так, что таков их способ общения. И ничего не мог с собой поделать, все время отыскивал в них чужое, враждебное себе... Вдруг женщина из этой группы поднялась и пошла к морю. У нее были рыжие, почти огненные волосы и огромные глаза неправдоподобного изумрудного оттенка. «Как кошка,— подумал Фил.— Рыжая кошка с зелеными глазами!»

— Ну, спасибо! — сказала женщина, не разжимая губ.

Он ощутил мучительную неловкость от того, что каждый мог заглянуть в его черепную коробку, словно она была стеклянной.

— Ладно уж, не стесняйтесь. Я не сразу догадалась, что вы новичок.

Она остановилась рядом, совсем близко от него, и прищурившись смотрела на море. Ветер шевелил ее волосы. Фил изо всех сил старался не думать о ней, вообще ничего не думать, и, чтобы справиться с этой непростой задачей, начал твердить в уме припомнившуюся вдруг детскую песенку: «Жили у бабуси два веселых гуся...»

— Да будет вам! — сердито сказала женщина и вдруг лукаво улыбнулась,— Слушайте, «бабуся», хотите посмотреть наше море?

— Как это — посмотреть? Что я, не вижу его, что ли?

— Ничего вы еще не видели!

Она схватила его за руку и потащила за собой прямо в воду. Фил инстинктивно сопротивлялся, но это было все равно, что пытаться остановить трактор. Его ноги прочертили по песку две глубокие борозды, и почти сразу же он по пояс очутился в воде. Потом их с головой накрыла прибойная волна, женщина нырнула, и, чтобы сохранить остатки мужского достоинства, он нырнул вслед за ней. Фил плохо плавал и знал, что дыхания надолго не хватит, а она уходила от него все дальше в синеватую глубину, и тут он вспомнил, что ему не нужен воздух.

Погружение, стоившее ему на специальных занятиях по плаванию стольких усилий, теперь проходило на редкость свободно. Раскинув руки, он медленно погружался. «Вот сюда, левее, здесь карниз!» — сказала женщина, не оборачиваясь, и Фил подумал, что прямой способ обмена информацией иногда может быть очень удобен. Опустившись рядом с нею на карниз, он осмотрелся. Зрение сохранило под водой свою обычную четкость, словно он нырнул в маске для подводного плавания.

В его комнатке, в далеких и навсегда чужих теперь пещерах, хранилась маленькая старинная статуэтка из прозрачного цветного стекла. Согретая в ладонях, она становилась темно-желтой, почти золотой, прямые лучи солнца рождали в ней глубокий синий цвет, пламя свечи или костра — фиолетовый... Фил вспомнил о ней сейчас, чтобы зацепиться за что-то знакомое в этом фантастическом водопаде красок, обрушившемся на него. Он так и не понял, были то прозрачные водоросли или минералы? Длинные полупрозрачные ленты, нити и целые колонны этих удивительных образований сверкающей анфиладой закрывали дно перед ним и полыхали всеми цветами радуги. Как только вверху проходила волка, тональность окраски резко и ритмично менялась. Филу просто не с чем было сравнить это ощущение огромного простора».

Они стояли молча, забыв обо всем. Женщина взяла его за руку, и не нужно было вспоминать этих глупых гусей, потому что в голове у него ничего не осталось, ни одной мысли, кроме безмерного восхищения совершенной, никогда не виданной красотой. Он не знал, сколько прошло времени — час или два? Ритмичность огненного цветного калейдоскопа завораживала, таила в себе почти магическую, колдовскую силу...

Когда вышли на берег, их уже связывало это совместно пережитое глубокое восхищение, которое, казалось, невозможно выразить словами. «Стоп,— сказал себе Фил.— Остается встать на четвереньки и завыть от восторга. Довольно!»

— Что с тобой? — удивленно спросила женщина.— Что тебя тревожит, чего ты все время боишься?

— Я хотел бы остаться человеком,— тихо сказал Фил,— понимаешь ты это?

Она внимательно посмотрела на него.

— Я слышала, что такое бывает. Очень редко, но все же бывает. Был случай, когда тоска по утраченной человеческой сущности не оставила одного из нас и после третьего цикла... Мой наставник объяснял это тем, что многие из нас слишком рано становятся синглитами, все гораздо легче, если человек приходит к нам в пожилом возрасте. С тобой это тоже случилось слишком рано. Но тоска, скорее всего, пройдет после первого же цикла.

— А если нет? Словно перестать быть человеком — это всего лишь сменить одежду... И потом, этот цикл... Я столько о нем слышал... Можешь ты объяснить, что это значит?

— Здесь нет никакой тайны,— улыбнулась она.— Через месяц начнется сезон туманов, и ты все узнаешь сам. Зачем спешить? Пойми пока лишь одно — никто здесь не собирается тебе навязывать ни своей воли, ни чужих мыслей.

— Да, конечно... Только вот забыли меня спросить, хочу ли я стать синглитом...

Она повернулась и молча пошла прочь. Фил долго смотрел ей вслед, стараясь узнать ее мысли, и ничего не чувствовал, кроме глухой стены. «Придется и мне научиться выращивать эту стену,— с раздражением подумал он.— Вы подождите, ребята... Я научусь. Я здесь многому научусь... Это ничего, что вы меня испугались там, у реки. Будем считать, что у меня задание без права на возвращение... Я должен найти их слабое место... Должно быть такое место, не может его не быть! Жаль, не успел спросить про парня, который не стал предателем и после третьего цикла. Где он сейчас? И вообще... Найти бы среди них тех, кто думает так же, как я...»

Ротанов заметил люсса секунды за две до броска: казалось, верхушку дерева укутала большая снежная шапка. Вот это уплотнение тумана дрогнуло и потекло к Ротанову. Подавив щемящее чувство опасности, он ждал. Иммунитет? Сейчас он это проверит...

Вязкая, плотная, отвратительно пахнущая масса свалилась ему на плечи, окутала непроницаемой мглой и почти сразу же исчезла. Стремительно вытянувшись в длинную вертящуюся трубу, люсс ушел, затерялся среди ветвей отдаленных деревьев. «Значит, я вам не нравлюсь... Не подхожу по вкусовым качествам...» А вдруг это не только иммунитет? Что, если люсс вообще не способен нападать на здорового человека? Тогда прав доктор. Тогда за всеми бедами колонистов, за этой войной, за бредовым обществом синглитов стоит трагическая случайность — наследственные изменения после анабиоза.

Иными словами, все колонисты не вполне здоровы, по крайней мере — с точки зрения люсса... Впрочем, пока это лишь предположение...

Люссы не повторяли нападения до самого города. Как только начались окраины, Ротанов повесил пульсатор на грудь и сдвинул предохранитель. Не хотелось исполнять роль мишени, да и не парламентером шел он на этот раз.

Ротанов решил собрать данные о ночном периоде жизни синглитов, заполнить пробел в наблюдениях, а также выяснить все, что возможно, об их семейном укладе, если такой вообще существовал. С приходом туманов активная деятельность синглитов, судя по отчетам научного отдела, прекращалась. Но Ротанов знал по опыту, как часто ошибаются те, кто пишет такие отчеты, и потому был готов к любой неожиданности...

Первые здания выглядели так, словно их покинули много лет назад. Вероятно, с самого начала войны никто не заглядывал в эти развалины... Нигде не светилось ни огонька, не слышно было ни звука. Туман, забивший улицы, обложивший старые здания слоем клейкой влажной ваты, делал город похожим на театральную декорацию.

Среди охотников существовало поверье, что с наступлением сезона туманов синглиты уходят в лес. Зачем? Этого никто не знал... Напряжение постепенно спадало. Ротанов уже не ждал выстрела из-за каждого угла. Ближе к центру начинались административные и производственные кварталы города. Где-то здесь была и резиденция координатора...

Здание было так же пусто, как и весь город. Старое охотничье поверье оказалось правдой. Что ж, нужно узнать, зачем и куда уходят синглиты... Но это потом, сначала надо воспользоваться случаем и провести тщательную разведку в самом городе.

Несколько часов пробыл он в комнатах со стальными решетками на окнах, с толстыми, в метр толщиной, стенами. Вначале он был осторожен, опасаясь какого-нибудь подвоха, ловушки или даже засады, но синглиты, очевидно, полагали, что в это время люссы — лучшая охрана, и не особенно беспокоились об оставленном имуществе. Имущества было много, самого разнообразного... Вскоре Ротанов понял, что безобидный с виду кабинет Бэрга на самом деле центр управления какого-то сложнейшего комплекса, со скрытой в стенах аппаратурой. К сожалению, на этот раз его интересовала совсем не электроника... Жилых комнат попросту не было. Но не могли же тысячи синглитов все время, свободное от работы, проводить на улицах? Или могли?.. Ротанов надеялся, что, проникнув ночью в неохраняемый город, сможет хоть что-то понять. Но, похоже, запутался еще больше. Вопросов прибавилось, и не было ни одного ответа...

Куда идти дальше? Как найти дорогу или хоть приблизительное направление, по которому ушли синглиты? Где их искать? Ничего этого он не знал.

Фил вошел в здание через одну из дверей. Никто ему не препятствовал. Никто не спросил, что ему здесь надо.

Прямой узкий коридор вел к центру. Справа и слева бесчисленные одинаковые двери без единой надписи... Что там, за ними? Войти? Почему бы нет, раз ему никто не запрещал? Вот хоть сюда...

Огромная комната. Что-то вроде оранжереи: маленькие растения, большие растения... От веток шли провода, на стволах примостились датчики. Было влажно и душно. Под потолком гудел кондиционер. Где-то в глубине двигалось несколько человек в голубых халатах. Они не обратили на Фила ни малейшего внимания...

В соседнем помещении плавали в аквариумах местные чудища. В большом центральном бассейне он увидел кедовота, мясо которого считалось у колонистов лакомством. По огромному количеству проводов, опущенных в бассейн, по многочисленным циферблатам и экранам расставленных на столах и развешанных по стенам приборов Фил уже почти догадался, что это такое... «Центр... Научно-исследовательский центр планеты... О таком мечтал доктор. Только мечтал. Люди не могли себе позволить ничего подобного... Но почему, ведь начинали на равных?» И вдруг он понял — только начинали, а потом людей становилось все меньше, а синглитов все больше...

— Ты не знаешь, почему кедовот ест только голубых креветок? Чем они лучше розовых? — спросил его кто-то из исследователей.

— Не знаю!—угрюмо буркнул Фил и повернулся, чтобы уйти. Совершенно случайно он знал ответ, слышал от доктора, что в крови голубых креветок содержится больше меди, необходимой кедовоту для постройки защитных иголок. И не успел подумать об этом, как голос, только что задавший вопрос, произнес у него в голове короткое «спасибо». Фил вздрогнул, все никак не мог привыкнуть к тому, что каждая его мысль прослушивалась. «Вот так они и узнают про нас все. Все, что им нужно,— подумал он, закрывая за собой дверь.— Неудивительно, что с каждым годом люди все больше проигрывали войну. Все наши знания, любые военные секреты, вот они, пожалуйста, стоит только спросить. Даже если и не захочешь отвечать, никто не станет настаивать, рано или поздно случайно подумаешь — и все сразу станет известно врагу...» Фил мучительно старался вспомнить, не спрашивал ли его кто-нибудь о расположении постов перед базой, о времени патрулирования, о запасе оружия... Но ничего подобного вспомнить не мог и на всякий случай торопливо прогнал эти мысли,— неизвестно, какую шутку выкинет с ним собственный мозг. Нужно быстрее отвлечься...

Он прошел по коридору мимо нескольких дверей. В голове что-то глухо стучало, он чувствовал себя так, словно много часов провел в душном помещении, словно ему теперь не хватало воздуха. Он понимал — дело не в этом, воздух ему не нужен. Сказалось напряжение последних дней: мозг с трудом справлялся с повышенной нагрузкой... Сколько можно идти по этому бесконечному коридору? Вот боковой проход, еще одна дверь... Зал, величиной с футбольное поле. В центре гигантское сооружение из стекла, стали и пластика. Стальные леса помостов вздымались на несколько этажей, и среди этого хаоса копошились крошечные фигурки в оранжевых халатах. Их мысли и фразы, обращенные друг к другу, гудели у Фила в голове, смешивались, уничтожали остатки смысла в том, что он видел.

— Подай сороковку! Левый, левый держи! Опять профуска пошла! Кейф на двадцатом, понял? Вчера старик ему выдал. Не хватает пять мегаватт. Сарданапал... Сарданапал... Сарданапал...— перекрывая все мысли, бормотал чей-то унылый голос.

Прочь! Бред, сумасшедший дом... Новый зал. Тишина и покой, длинные ряды раскаленных печных зевов. Он устал... Дьявольски устал... Тело синглита не знакомо с физической усталостью. Усталость засела у него в голове и грызет, и гложет мозг, как крыса... Даже у собаки есть своя конура. У него — нет...

Еще один зал. Сверкающие шары. Пахнет озоном, прыгают стрелки приборов, прыгают электрические искры, прыгают, скачут, словно взбесившиеся мысли у него в голове... Ему нужно так немного, всего несколько метров пространства. Кровать, чтобы можно было с головой зарыться в подушку, дверь, чтобы можно было ее закрыть. Четыре стены, чтобы можно было остаться одному... Длинный коридор и снова дверь... Распахнув ее, он остановился, словно налетел на стену. Там была комната. Обыкновенная человеческая комната. С картиной на стене, с глиняным горшком на столе. Из горшка веером растопырились зеленые листочки растения, семена которого привезли с Земли сотни лет назад. Знакомая железная кровать с подушкой, в которую можно зарыться...

Секунду он стоял неподвижно, стараясь понять что-то важное, какую-то мысль... Ведь это была не просто комната, знакомы были не только картина и эта кровать, но что-то еще, что-то такое же милое и близкое, как эти зеленые листочки на столе... И вдруг он увидел. На полке у самого изголовья стояла стеклянная статуэтка девушки... Второй такой не было, не могло быть на этой планете... Он взял ее в руки, согрел ладонями. В глубине статуэтки медленно рождались золотые искры... Это была его комната.

Широкое окно во всю стену свободно пропускало солнечный свет и не пропускало взгляда. В пещере, где он жил, не было окон и не было пластиковых голубоватых стен. Но все равно эта комната принадлежала ему, ждала его. Со вздохом глубокого облегчения он опустился на кровать. Не разжимая ладоней, поднес к лицу маленькую вещицу, значившую для него так много, закрыл глаза и вслушался в странную мысль, которая тут же всплыла из глубин его сознания. В этом здании были сотни коридоров, тысячи залов, миллионы комнат; каким же образом безошибочно, без долгих поисков нашел он именно эту, предназначенную для него, в тот момент, когда больше всего в ней нуждался?

Кто этот невидимый слуга или господин, ни на минуту не оставляющий его в покое? Все тот же наставник? «Ну, отзовись же, слышишь! Отзовись! Я сдаюсь. От тебя не спрячешься, не уйдешь, потому что ты сам — часть меня...»

Голос молчал.

Ротанов брел через путаницу улиц, не обращая внимания на бесчисленные повороты, тупики, груды разбитого бетона и тлетворного гниющего хлама. Еще один поворот, покосившаяся стена здания. Знакомый забор... Он вздрогнул, потому что видел уже однажды фасад этого дома и не раз потом вспоминал... Так просто взбежать по лестнице на второй этаж, отыскать дверь под номером шесть... И остановиться перед ней, не в силах повернуть ручку, потому что никого там нет. А все же придется проверить...

Перекошенная дверь никак не хотела отрываться от косяка, но, наконец, подняв целую тучу пыли, уступила его усилиям. Багровые отсветы солнца с трудом продирались сквозь разбитые грязные стекла и окрашивали стены комнаты в неправдоподобный кровавый цвет. Ну вот, он и увидел то, что хотел: грязную, усеянную обломками и заставленную полусгнившей мебелью комнату. Даже место, где они встретились, не стоит того, чтобы о нем помнить, а уж все остальное... Вдруг он услышал шорох. В пустой квартире шорох раздался резко, как грохот, и Ротанов сорвал с плеча пульсатор. Секунда, вторая, третья пронеслись в полной тишине, и снова шорох, звук шагов по коридору, ведущему на кухню. Мороз пробежал по спине. Слишком уж неожиданны были эти шаги

В заброшенном городе, в пустой квартире, слишком уж хотел он их услышать — хотел и боялся одновременно...

Она остановилась у входа в комнату.

— Долго ты, Ротанов... Я уж думала, не дождусь. Все наши давно ушли, а я все жду, жду... Мне хотелось с тобой проститься.

— Как ты могла знать...— голос у него сел, он все никак не мог протолкнуть застрявший в горле предательский комок.

— Да уж знала... Я многое про тебя знаю. Я даже могу смотреть твои сны.

Он отбросил свой дурацкий пульсатор. Медленно, словно в полусне, шагнул к дивану, у которого, не так уж давно, она сторожила его сон... Обхватил голову руками, словно хотел удержать рвущуюся наружу боль. Боль разрасталась толчками, словно внутри кто-то упорно долбил ему череп.

Несколько секунд она молча смотрела на него. Потом подошла и села рядом, чуть в стороне, сохраняя небольшую дистанцию, будто понимая, что случайное прикосновение может быть ему неприятно.

— Вот ведь как все получилось, Ротанов... Если разобраться с помощью вашей человеческой логики во всей этой истории, то ее попросту не может быть. Потому что меня не существовало раньше...

Было заметно, как трудно ей говорить, она выдавливала из себя слова, точно роняла стальные круглые шарики.

— Тебе трудно понять. И еще трудней объяснить. Та девушка... Она ведь была не такой. До встречи с люссом она не была еще мною.

— Ты ее помнишь, ту девушку?

— Я ничего не могу забыть... Хотя иногда это так мучительно и не нужно... Когда-то я была ею, потом стала вот такой, и я — уже не она. Но самое главное... Для тебя главное,— вдруг уточнила она.— И такою я останусь недолго...

— Как это — недолго?

— Время кончается, Ротанов. Собственно, оно уже кончилось. Начнется новый цикл, в нем уже не будет меня... Такой, как ты видишь меня сейчас... Останется только память... Все, что было, все, что ты говорил мне, все, что я думала о тебе, останется, не пропадет. У нас ничего не пропадает, все идет в общую копилку, даже чьи-то чувства — они тоже принадлежат всем... Во время смены циклов все уходит в эту общую память, и из нее возрождаются потом другие личности. Так что я не увижу тебя больше, вот я и хотела дождаться, чтобы ты не искал меня и никого не винил... Потому что я знаю, ты думаешь обо мне иногда... Не нужно, Ротанов, это все бессмысленно. Я не знаю, как найти слова, какие нужны слова, чтобы тебя убедить, чтобы, когда я уйду, у тебя не осталось ни тоски, ни гнева, потому что никто не виноват в том, что так случилось, что мы встретились и полюбили друг друга... Хотя это и невозможно...

В последнюю их встречу она была посланницей врагов— с сухими беспощадными фразами, не оставляющими никакой надежды... И она же, оказывается, могла быть вот такой, какой была сегодня,— попросту влюбленной женщиной...

Вдруг он понял, что это не шутка, не ошибка, что она сейчас уйдет, навсегда уйдет из его жизни... И только поэтому, да еще потому, что она вытащила на свет из потаенных уголков его сознания мысли, в которых он боялся признаться даже самому себе, он понял, как ему нужна эта женщина. И понял, что если ко всей его горечи прибавится еще и эта потеря, он просто не выдержит.

Пульсатор валялся в углу, Ротанов видел, как в полумраке зловеще поблескивает вороненый металл короткого ствола, и думал о том, что инженер, наверное, был близок к его теперешнему состоянию, когда неделю назад ушел в город, чтобы не вернуться. Инженер хоть верил, что может кому-то отомстить за смерть своих близких, она же позаботилась о том, чтобы у Ротанова не осталось даже этой горькой возможности... Потому что ведь это правда: та девушка, которая погибла от люссов, не была ею. И, следовательно, даже за ее гибель он не может мстить, наоборот, только благодаря этой гибели возникло холодное облако тумана, уплотненное, превращенное в эту женщину чьей-то злой волей... Вот опять: как все нелепо, ведь не было никакой злой воли! Какой-то кошмар, и, наверное, единственный выход — уничтожить все это сразу, весь этот бредовый мир... Казалось так просто — сжать в руках тяжелую ребристую рукоятку и утопить в потоках пламени всю свою тоску и горечь...

— Мне уже пора...

— Я не отпущу тебя!

Он протянул руку и нашел ее ледяные пальцы. Прикосновение к ним не вызвало ни отвращения, ни страха. Он чувствовал только глухое глубокое отчаяние. Мягкая, почти безвольная ладонь незаметно, без всякого напряжения, выскользнула из его руки. Она встала и неуверенно пошла к выходу. Остановилась у самой двери.

— Не так уж все безнадежно,— тихо сказала она.— Мы живем очень долго, я могла бы подождать...

— Но ведь тебя не будет!

— Это зависит не от меня... Дело в том, что я смогла бы стать такой же, восстановить все таким, как сейчас, каким ты это видишь и помнишь...

— При чем тут моя память? Объясни же, наконец! — почти закричал он.

— Хорошо, я попробую... Если в наше общество приходит новый человек, его память будет использована и учтена в следующем цикле. У нас нет такой устойчивой индивидуальности и тем более внешности, как у людей. Но именно поэтому возможна наша встреча. После твоего прихода я узнаю, какой ты меня видишь и помнишь, и я захочу стать именно такой, и тогда это так и будет... Твоя память как бы смешается с моей, твоя воля с моей, возникнут два новых существа, дополняющих друг друга, полностью гармоничных — ты и я... Не такие, как прежде, может быть — лучше... Что-то исправится, откорректируется в следующем цикле... Вся наша индивидуальность, черты характера, все будет зависеть от нас самих... Пары у синглитов никогда не расстаются, они совершенствуются, изменяются, растут вместе — от цикла к циклу... Если хочешь, я тебя подожду...

— Вот ты о чем... Нет, даже это невозможно! Даже если бы я захотел, люссы меня не трогают. Но я и сам никогда не соглашусь... Я ведь человек, и даже ради тебя... Нет!

Она кивнула.

— У меня к тебе просьба. Не ходи за мной.

Тихо скрипнула дверь. Тишина навалилась на него, как обвал, только кровь стучала в висках.

Шли дни, и постепенно Фил привыкал к своему новому состоянию. Он по-прежнему не чувствовал себя синглитом, все еще тосковал по товарищам, по всему, что принадлежало ему, когда он был человеком. Но его новый мир был достаточно разнообразным и интересным, каждый день этот мир был к его услугам, и постепенно тоска по прежней жизни становилась глуше. Приспособиться, пережить самые трудные первые дни помогла ему комната, заботливо восстановившая кусочек его старого мира.

Вскоре он заметил, что все реже чувствует необходимость в уединении. Слишком много интересного ждало его снаружи, в многочисленных залах-лабораториях, в зеленой школе деревьев, в огромном красочном парке. Новые знания, которые он мог тут же проверить в лабораториях, постепенно изменяли его интересы, рождали новые мысли. Появились и первые товарищи среди синглитов. Вместе с Эл, как назвал он свою рыжеволосую подругу, они часто посещали зал образных гармоний, и Фил научился не выдавать во время сеансов своих чувств, чтобы не мешать другим. Долгие прогулки по дну моря еще больше сблизили его с Эл... Если бы он мог быть до конца объективным, то, пожалуй, признал бы: его теперешняя жизнь была, по крайней мере, не хуже той, которую он навсегда потерял. Вот только постоянно мучили его мысли о том, что это всего лишь передышка. Подготовка. Рано или поздно из него сделают солдата. И он все время напоминал себе, что за стенами этого прекрасного здания идет жестокая война с его недавними товарищами, со всеми людьми. Война на выживание... Если бы не эти мысли, он бы, наверное, не так тосковал, и его адаптация в мире синглитов прошла бы намного безболезненнее и быстрее. Но с этим он ничего не мог поделать, ему оставалось попросту ждать и стараться сохранить в себе память, остатки прежней ненависти, чтобы в решающий момент не стать предателем. И он старался... Больше всего тяготила неизвестность, связанная с таинственными превращениями, ожидавшими каждого синглита во время перехода в новый цикл. Он подозревал, что именно тогда произойдет с ним то, чего он так боялся...

Судя по всему, день этот приближался. Жизнь огромного города-дома постепенно замедляла свой ритм. Однажды утром Фил обнаружил, что все лаборатории центра прекратили работу. В коридорах и на дорожках парка встречались сосредоточенные, спешащие к вокзалу синглиты. А о Филе словно забыли... Он пошел на станцию и проводил несколько поездов. Никто не пригласил его участвовать в этом массовом исходе, никто не заставлял и оставаться. Словно никому не было до него никакого дела. И он не мог больше уловить ни одной их мысли... Фил подумал, что война, может быть, перешла в какую-то новую фазу. Люди получили подкрепление, связались с Землей, и теперь синглитам грозит полное уничтожение. Его новый мир будет разрушен, и он, перестав быть человеком, не станет и синглитом... Будет существовать без прошлого и будущего... Эта мысль обдала его холодным страхом, и сразу же он сказал себе: «Вот OHО, начинается! Они сумели показать тебе, чего ты можешь лишиться. Еще немного — и ты побежишь спасать свою новую конуру... Ну, нет! Этому не бывать!»

Он повернулся и решительным шагом направился прочь от станции. Нужно попытаться разыскать Эл, пока она не уехала, и узнать, что произошло.

Он вспомнил, как бежал через лес. Вспомнил, как однажды на рассвете стоял в дозоре, и из лесу прямо на него вышел синглит. Вышел и пошел напролом, не останавливаясь, не обращая внимания на окрики. Вспышка пламени прервала его долгий путь... Только теперь Фил понял, как долог и не легок был этот путь...

Обычно они встречались на пляже. У Эл не было своей комнаты, тяга к одиночеству, по ее словам, бывала у синглитов только в первом цикле... На пляже никого. Волны моря набегали на пустынный берег, покрытый шелковистым ласковым песком. Много часов провели они здесь вместе. У них еще не было общих воспоминаний, а своим прошлым она не любила делиться... Как, впрочем, и он сам. Фил заметил, что на все, связанное с человеческой жизнью, накладывается у синглитов своеобразное «табу». Не то, чтобы запрещалось говорить или думать об оставленном человеческом прошлом, но это было невежливо, потому что могло причинить собеседнику невольную боль. Фил понимал уже, что синглиты гораздо более ранимы, чем казались с виду...

Эл работала в биологической лаборатории центра. Она не считала свои занятия там работой. И он понимал ее, сам невольно увлекаясь опытами, которые она ставила. Наверное, этой увлеченности способствовала необязательность занятий, они как бы стали своеобразной игрой, развлечением, а не работой.

Все двери остались открытыми, они и раньше не запирались, кроме тех, что вели в опасные помещения или личные комнаты новичков.

Пока Фил бродил по пляжу, здание полностью опустело. Ему казалось невозможным, чтобы она уехала, не попытавшись его увидеть!

Но все клетки с животными опустели. Вся аппаратура, зачехленная и обесточенная, была подготовлена к длительной остановке и хранению чьими-то заботливыми руками. Казалось, здание уснуло. Фил еще с полчаса бродил по его коридорам и залам, невольно вспоминая день, когда метался из одного перехода в другой, как загнанная бездомная собачонка... Теперь у него есть хоть комната, и ничего другого ему не оставалось, как снова спрятаться за ее дверью от собственного страха и одиночества...

За его столом сидел незнакомый светловолосый синглит и задумчиво вертел в руках стеклянную статуэтку. Фил попятился. У синглитов было не принято без разрешения входить в чужую комнату. Грубое вторжение не предвещало ничего хорошего.

Ротанов словно плыл в расплывчатом море, у которого не видно берегов.

Уходя из города, он на что-то надеялся, что-то искал... Что именно? Этого он уже не помнил. Хотя... Если хорошенько подумать, то вспомнить можно: еще совсем недавно у него была вполне определенная цель — настигнуть синглитов, покинувших город, найти то место, куда они уходят для каких-то неизвестных, тайных от людей дел... Но постепенно, с каждым часом цель становилась все неопределеннее, словно окружающий туман проникал даже в мысли, путал их. Ротанов ведь искал не просто место... Не ответ на загадки планеты... Он искал женщину. Вернее, синглитку. Он выполнил ее последнюю просьбу, позволил уйти, навсегда затеряться в белесом болоте. И, похоже, заплатил за это слишком дорогой ценой. Обрек себя на дорогу, у которой нет конца. Всю жизнь он будет теперь идти вот так, увязая в тумане, не зная — куда и зачем...

Постепенно усталость давала о себе знать. Он все чаще спотыкался, терял представление о времени и пространстве. Иногда ему казалось, что он бредет в этом однообразном сером месиве с самого рождения... Чтобы вернуть ощущение реальности, Ротанов сорвал с плеча пульсатор, перевел его на самую малую мощность и выстрелил.

На секунду ему показалось, что в тумане чужой планеты взошло обыкновенное земное солнце. Его желтоватый жаркий свет разметал враждебные щупальца тумана, горячий ветер ударил в лицо, смел остатки липкой дряни, а отсвет горящих деревьев высветил склон холма, по которому он шел, Сознание вновь обрело четкость, мысли уже не прыгали и не путались, все упростилось, стало до конца ясным. Он инспектор. У него есть инструкции, там можно найти ответ на самые сложные вопросы. Простой и доступный ответ... Уголком сознания Ротанов понимал, что с ним не все в порядке. Он слишком долго шел, слишком устал. Многократные нападения люссов не могли пройти бесследно, велика нагрузка на психику, на весь организм... А руки сами собой цеплялись за рукоятку пульсатора...

Ротанов плотнее затянул лямки рюкзака. Достал флягу с водой — и не успел сделать ни одного глотка. Сверху по склону холма ему навстречу спускалась маленькая фигурка, издали очень похожая на человеческую. По походке он сразу же понял, что это враг. Синглит. Спрятаться? Пойти за ним следом? Попробовать заговорить?.. Сейчас все эти очевидные решения казались ему слишком сложными. Перед ним был враг. Врага следовало уничтожить.

Ствол пульсатора описал короткую дугу, ловя в перекрестье прицела тропинку, по которой спускался синглит. Оставалось подождать, пока он сделает еще шагов двадцать... И нажать спуск.

Посетитель поставил статуэтку на место и поднялся навстречу Филу.

— Ну, вот мы и встретились. Ты ведь хотел этого с самого качала. Раньше это было бессмысленно, теперь ты готов к разговору. Я твой наставник.

«Вот оно — обожгла сознание мысль.— Я знал, что они от меня не отступятся, не оставят в покое! Им нужны солдаты...»

— Подожди, Фил. Не надо спешить с выводами. Я пришел не за тем, о чем ты думаешь. Слишком многое зависит от того, поймешь ли ты меня сейчас, поверишь ли, поэтому не спеши и хорошенько подумай, прежде чем примешь решение. А сейчас сядь и послушай.

Филин почувствовал, как его охватывает знакомое щемящее чувство, которое, как он знал, появляется у него накануне боя или в момент сильного нервного напряжения. Оно длилось недолго, и на смену ему всегда приходили спокойствие и трезвый расчет, не раз выводившие его из сложных ситуаций. Он сел к столу, совсем близко от посетителя, и пристально посмотрел ему в глаза.

— Я слушаю, хотя и не понимаю. Если ты действительно мой наставник, то, наверное, мог бы внушить мне любое желание, любую свою мысль без этих долгих разговоров. Я уже знаю, что такое твой мысленный контроль.

— У нас нет принуждения. Жаль, что ты до сих пор этого не понял. А контроль допустим лишь в начальной стадии обучения, ты ее уже прошел... И даже если бы я мог, того, что мне от тебя нужно сегодня, не заменит никакое внушение. Мне понадобится твоя собственная воля, чтобы добиться успеха.

— Я слушаю.

— Ты помнишь зал пластации?

— Да, я туда не пошел.

— В тот день было еще слишком рано, и ты ничего бы не понял. В этом зале мы можем изменять свою внешность. И не только внешность —все тело. Его строение целиком подчиняется нашей воле... Так вот, мне очень нужно, Фил, просто необходимо, чтобы ты вернул себе прежнюю внешность. Ту, которая была у тебя, когда ты был человеком. Этого никто не сможет сделать, кроме тебя самого, я могу только помочь.

— Зачем это нужно?

— Ты помнишь пилота, Фил?

— Того, на складе? Конечно!

— Мне кажется, этот человек подошел очень близко к решению самой главной задачи...

— Какой задачи?

— Он может предотвратить войну, Фил... И не только войну. Кажется, он может найти способ, который объединит несовместимые вещи — наше общество и общество людей...

— Как же он это сделает?

— Если бы я знал...— в голосе наставника прозвучала неподдельная горечь.— Над этой проблемой работали не один год наши ученые. Было доказано, что выхода нет. Что наше развитие целиком зависит от войны, от захваченных в плен и насильно обращенных в синглитов людей... И все же я никогда до конца в это не верил. Видишь ли, есть древние знания, сохраненные в наследственной памяти самих люссов и переданные теперь нам. Мы не можем разобраться в них полностью, потому что родовая память — это только основные инстинкты, законы поведения, там все страшно запутано, неясно. Множество позднейших наслоений... И все же можно сделать вывод о том, что когда-то, чрезвычайно давно, люссы уже имели контакт с другими мыслящими существами. Похоже, им удалось создать объединенное гармоничное общество, я даже подозреваю, что возникновение самих люссов как-то связано с этими существами, навсегда оставившими планету в глубокой древности. А потом пришли люди, и произошла какая-то трагическая ошибка. Может быть, эволюция исказила первоначально заложенные в люссов инстинкты, они одичали, превратились в тех ужасных вампиров, которых люди так боятся сегодня... Все это мои догадки — не больше. Но они дали мне право подозревать, что какой-то выход из создавшегося положения возможен. Знай мы его, эта война, принесшая так много горя и нам, и людям, давно была бы прекращена.

— Вам-то от нее какое горе? Одна польза...

— Ты несправедлив, Фил. Не забывай, что ты сам давно уже наш, и твое личное горе — трагедия всех тех, кто становится членом нашего общества, сохранив навсегда след насилия над собой, душевного надлома, тоски по оставленному человеческому дому. Это наша общая трагедия. И когда нам приходится брать в руки оружие, чтобы защищаться от людей,— это ведь тоже трагедия, Фил... Не зря же ты больше всего боишься именно этого.

— Я никогда не стану предателем!

— Не ты один, Фил. Не ты один. В том-то и дело. Война порождает неразрешимые противоречия. А ты говоришь — польза... Чудовищная необходимость — вот что такое для нас эта война. До прилета инспектора мы еще могли надеяться, что она кончится нашей победой, превращением всех людей в синглитов. Конечно, это ничего бы не дало, потому что сразу прекратилось бы и развитие нашего общества, не способного к размножению... Теперь же, с установлением контакта с Землей, все противоречия еще больше обострились. Войне не видно конца... Скорее всего, люди нас попросту уничтожат. Или изолируют, что одно и то же...

— Что может с этим сделать пилот?

— Не знаю... Во всяком случае, над ним не тяготеют предрассудки, порожденные во всех колонистах многолетней войной. Он может быть объективен. К тому же он официальный представитель землян на нашей планете. В общем, мне кажется, он имеет право решать. И надо ему в этом помочь. Предоставить все данные, все, что от нас зависит. Во время перехода, или «цикла», как ты его привык называть, наше общество становится практически беспомощным. Если бы не люссы, люди давно уже воспользовались бы этим. Я хочу предоставить пилоту такую возможность.

— Какую именно?

— Возможность выбора, свободу действий и право принять окончательное решение. Почему-то я верю в этого человека. Мне уже приходилось с ним сталкиваться, я ведь не только твой наставник, я выполняю еще и другие функции в нашем обществе. Пилот знает меня как координатора, хотя такой должности у нас не существует... К сожалению, во время нашей встречи у него не возникло по отношению ко мне ни доверия, ни добрых чувств. Поэтому сегодня я вынужден обратиться к тебе. Кое-что связывает вас, пусть немногое, но для человека с его складом характера этого может оказаться достаточно, чтобы тебя выслушать.

— В чем именно мне предстоит убедить пилота?

— Тебе не надо его ни в чем убеждать. Только привести его на поляну, где проходит цикл. Ты ее найдешь автоматически, инстинктивно. Он ее может не найти вообще— лес для него чужой. А если понадобится, станешь посредником между нами, поможешь мне передать пилоту всю необходимую информацию.

— Или завлечь его в ловушку...— чуть слышно пробормотал Фил.

Наставник сделал вид, что не услышал этого, а может быть, и в самом деле не расслышал, занятый своими мыслями.

— Видишь ли, Фил... Я должен тебе сказать и еще кое-что. Встреча с пилотом — это мое личное решение. Очень многие не разделяют моего оптимизма, предпочитают бесконечную войну и теперешнее существование... Пусть уж лучше решает пилот, и если он не найдет выхода — ну что же... Все кончится сразу, без долгой волокиты. Всех нас попросту не станет... Риск того, что это произойдет, очень велик, и я обязан тебя предупредить, чтобы ты мог все сознательно взвесить и решить.

— А если я откажусь?

— Тогда я попробую сам встретиться с пилотом. Скорее всего, из этого ничего не выйдет. Он слишком ожесточен гибелью отряда инженера. Он не знает, что люссы нам не подчиняются и что мы не можем предсказать их поведения...

Что убедило Фила? Откровенность? Она могла быть нарочитой... Нет, скорее горечь и усталость в тоне наставника, в его признании о том, что это его личное решение...

— Почему вы не поговорили со мною раньше?

— Нужно было дождаться, пока наши покинут город. Немало труда стоило мне задержать тебя здесь до этой минуты. Зато теперь, что бы мы с тобой ни решили, нам уже не смогут помешать.

Фил встал, прошел к окну, за которым ничего не было видно. Никто ему не поможет, никто не подскажет решения...

— Что же все-таки я должен буду сказать пилоту?

— Правду, Фил. Только правду.

— Ну, хорошо. Давайте попробуем.

Ротанов выдохнул воздух, задержал дыхание и упер в бедро локоть левой руки, направлявшей ствол пульсатора. Ствол перестал прыгать. Перекрестие оптического прицела замерло. Через несколько секунд существо, спокойно идущее по тропинке, превратится в желтоватый факел... Ротанов уже видел в верхней части прицела его ноги. Они постепенно удлинялись, появились колени, потом живот, грудь, голова... Давно пора было стрелять, а у Ротанова рука словно заледенела на спуске, и никакое желание отомстить ничего не могло с этим поделать...

Время было упущено. Противник уже заметил его и не дрогнул, не сделал ни одного оборонительного жеста, не пытался бежать, он просто продолжал идти по тропинке прямо на Ротанова. С каждым его шагом все ниже опускался ствол пульсатора, потому что нелепо стоять со вскинутым оружием, когда навстречу тебе идет безоружный человек...

Синглит остановился, когда осталось всего шагов пять. Пульсатор болтался у Ротанова на ремне стволом вниз, но это ничего не значило: он успел бы его вскинуть выстрелить, если противник попытается неожиданным рывком преодолеть эти оставшиеся пять шагов. Однако противник ничего не пытался предпринимать, просто стоял и усмехался, и в его ухмылке Ротанов с ужасом находил что-то знакомое.

— Здравствуй, пилот. Мы, кажется, на этот раз поменялись ролями. Помнишь склад?

На секунду все поплыло у Ротанова перед глазами.

— Я ведь чуть было не убил тебя, Филин!

— Ну, и зря не убил, потому что никакой я не Филин, а самый обыкновенный синглит. Был Филин, да весь вышел... Но раз уж все-таки не убил, то, может, побеседуем?

Ротанов сразу поверил ему, потому что не мог Филин пройти ночью через лес и остаться Филином. Не Филин это, а синглит. И странно, это соображение ровным счетом ничего не меняло. Потому что это был все-таки Филин, с его рыжей всклокоченной бородой, с его жуткой ухмылкой, с неровными, изъеденными кариесом зубами... Это лицо всю оставшуюся жизнь стояло бы потом у Ротанова перед глазами, если бы он не удержался, нажал спуск секунду назад...

— Ну что же... Рассказывай. Рассказывай, где пропадал.

Странная это была беседа. Филин рассказывал обстоятельно, не спеша, словно все эти долгие дни копил в себе желание высказаться и вот теперь нашел, наконец, достойного слушателя. Он рассказывал об огромном городе-доме, о своей тоске, о том, как бежал к реке, и о том, как постепенно, с каждым днем, все больше переставал быть человеком. Он рассказывал о своей мечте — отомстить тем, кто изуродовал его жизнь, отняв друзей, будущее, цель... И о том, как постепенно тускнела эта мечта, потому что взамен они сумели предложить других друзей, другое будущее, другую жизнь, чужую и по-своему прекрасную, которую он все же не хотел принимать...

Он давно кончил свой рассказ, и оба они молчали, словно время остановилось, застыло, словно все, только что рассказанное одним из них и услышанное другим, было лишь злой сказкой, дурным сном, у которого нет продолжения. Вот сейчас они проснутся, взойдет солнце, туман рассеется... Но солнце не всходило, в сгустившейся темноте не стало видно лиц, и лишь тогда Ротанов нарушил, наконец, молчание.

— И что же дальше? Зачем ты меня искал?

— А вот этого я и сам как следует не знаю... Поверил наставнику, что ты можешь что-то изменить, исправить... Как будто это возможно... Ну да ладно. Я обещал проводить тебя на поляну, на ту самую, где происходит цикличный переход. Пойдем.

И Ротанов почувствовал острый укол совести, как будто был виноват в том, что ничего не сумел придумать, что сам все еще оставался человеком, в то время как Филин перестал им быть и никогда уже не сможет стать снова... Шагая за светлой, почти нереальной в темноте фигурой синглита, Ротанов мучительно размышлял о том, что право быть человеком остается за каждым, кто им рождается, до самой смерти, и никто не смеет посягнуть на это право, но вот все-таки посягнули... И раз так, его задача, задача инспектора Ротанова, предельно очевидна — он должен раз и навсегда сделать подобное невозможным, а не забивать себе голову сложными проблемами. От этого простого решения ему стало немного легче.

Тропинка вела их на вершину холма. Ветер сносил с вершины туман, поэтому здесь было немного светлее. На несколько секунд в разрыве облаков показались звезды. Снизу тянуло промозглым холодом... Филин замедлил шаги, дождался, пока Ротанов догонит его, и пошел рядом.

— Мы уже пришли. Это где-то здесь, я чувствую... Кружится голова. И еще — мне страшно. Побудь со мной, это скоро начнется...

Ротанов ни о чем не спросил и только подумал, каким же должен быть его ужас перед предстоящим, если такой человек, как Филин, признался в своем страхе... Под ногами хрустела галька и прибитая холодом, но все еще колючая и упругая, как стальная щетина, трава. Теперь они шли медленно, молча, почти торжественно, словно приглашенные на какую-то церемонию, таинственную мистерию этой сумасшедшей планеты. До вершины, на которой уже угадывалось широкое открытое пространство, оставалось всего несколько десятков шагов, и Ротанов почувствовал, что Филин незаметно подвинулся ближе к нему, словно во всем этом враждебном и холодном мире видел в нем единственную защиту.

— Может быть, тебе лучше не ходить дальше?

— Я уже не могу вернуться. Меня ноги не слушаются, тянет, как магнит. Не хочу идти, а все равно иду...

— Что же ты раньше молчал? — Ротанов схватил его за плечо, пытаясь остановить.

Филин печально покачал головой.

— Это тоже не поможет. Уже поздно. Мы давно попали в зону. Да и что мне остается? Я ведь теперь синглит и должен жить, как они... Пойдем. Я и так задержался. Внутри смертельный холод, все словно застыло... Мы не можем жить без солнца так долго...

Ротанов вдруг подумал, что совсем недавно по этой самой тропинке, может быть, сдерживая такой же леденящий, рвущийся наружу страх, прошла и она... Кажется, он начинал понимать, почему она попросила не провожать ее в этот последний путь... Где-то он читал, в глубокой древности была такая дорога... Дорога на эшафот... Чтобы понять, что могли означать эти пустые для человека двадцать третьего века слова, нужно было побывать на этой тропинке... Скоро это кончится. Он никому не позволит больше испытывать здесь смертельный ужас...

В сером жемчужном сумраке они видели довольно далеко вокруг. Здесь никогда не бывает такой полной ночи, как на Земле. Виноваты крупные близкие звезды... Только облака да рваные полотнища тумана мешали рассмотреть, что там делалось впереди — на огромной пологой поляне, покрывавшей всю вершину холма.

Кусты кончились, и оба остановились. На время Ротанов забыл о Филине, пораженный открывшимся зрелищем.

Всю поляну до самого края заполняли какие-то слабо светящиеся голубоватым светом предметы. Их было так много, что поляна походила на звездное ночное небо, сплошь забитое странными холодными звездами. Ближайшие из них лежали у самых ног, и, присмотревшись, Ротанов понял, что это такое... Свет был слабым, мерцающим, и все же его хватало, чтобы высветить травинки вокруг, влажные ветви кустов... Округлые изогнутые бока предметов, словно вылепленные неведомым скульптором, странным образом закручивались, смыкались друг с другом своей утонченной частью. Если смотреть слишком пристально, нельзя было уловить форму предмета. Бутылка Бутлерова, предметы сложной топологии, наружная и внутренняя поверхность не имеют границ, переходят друг в друга...

Сколько их здесь, тысячи? Десятки тысяч? Кто и зачем принес их все сюда? Вдруг он вздрогнул, потому что рядом с ним что-то произошло. Он резко обернулся. На месте, где только что стоял Филин, клубилось плотное бесформенное облако тумана. Оно постепенно расплывалось, меняло форму, вытягивалось вверх грибообразным султаном, наконец, оторвалось от земли и медленно, словно нехотя, потянулось вверх. У" самого подножья этого туманного столба Ротанов увидел еще один светящийся предмет. Он мог бы поклясться, что минуту назад его там не было... Он задрал голову, стараясь рассмотреть, куда уходит туманный хвост, только что бывший Филином. Не так уж высоко над поляной висела плотная туча. Облако втянулось в нее, словно всосалось внутрь... Вся туча чуть заметно колыхалась, слабое мерцание на грани видимости сопровождало! волны зеленоватых, розовых, голубых тонов, они шли друг за другом от края и до края и неслышно исчезали, высвеченные по краям роем искорок... Пожалуй, это было красиво. И еще Ротанов чувствовал странную отрешенность, потому что все происходящее было настолько чуждо, нечеловечно, что утратило тот первозданный оттенок ужаса, который сопровождал их с Филином до самой поляны. Он уже не испытывал ни гнева, ни страха. Только горечь, да еще легкую грусть, какую всегда испытывает человек, случайно попавший на кладбище,— потому что во всех этих гнилушках, рассыпанных по поляне, было что-то от кладбища...

«Ну вот ты и добрался до сгнившего сердца этой проклятой планеты»,— сказал он себе и не почувствовал ни радости, ни удовлетворения. В нем появилась странная двойственность, словно внутри проснулся какой-то новый, не известный ему человек и чуть насмешливо и грустно наблюдал теперь за тем прежним Ротановым, который пришел на эту поляну, сжимая в руках оружие, собираясь кому-то мстить, творить суд и расправу, не имея ни малейшего права ни на то, ни на другое, потому что все происшедшее вообще оказалось за рамками обычных человеческих понятий о морали и логике.

Да и не мог он направить огненный смерч на эти кристаллы, в которых, как в спорах, хранились зародыши жизни. Все, что было и еще станет Филином, ею, Бэргом, десятками других существ, способных огорчаться, радоваться, страдать... Не он подарил им эту странную вторую жизнь, не ему и отбирать ее...

Он повернулся и медленно побрел обратно. Пульсатор на длинном ремне больно колотил его по плечу при каждом шаге. Остановившись, Ротанов с раздражением засунул в рюкзак бесполезное и бессмысленное здесь оружие.

Поляна все еще лежала перед ним, такая же тихая и странная, больше все-таки похожая на ночное небо, чем на кладбище. «Мы же вас не трогали... Зачем?» — тихо спросил он и, не получив ответа, побрел было дальше, но почти сразу остановился снова. Ответ был где-то здесь, совсем рядом, он выстраивался, возводился, как стена, из небольших кирпичей, из самых разнообразных сведений, фактов, бессмысленной путаницей мелькавших в голове до этого момента.

«Это такой комар... Прежде чем снести яйцо, он должен напиться человеческой крови...» — сказал ему инженер, и Ротанов не поверил.

«Вы абсолютно нормальны, абсолютно»,— говорил доктор, полностью обследовав его после первой встречи с люссом... И оказалось, он единственный во всей колонии не пострадал от этой встречи. Он да еще вот Анна...

«Нет у них никакой злой воли, у этих люссов,— говорил доктор,— это лишь молекулярная взвесь, стая мошкары, с простейшей программой поведения». И это уже было важным, ведь откуда-то же она взялась, эта программа, заставляющая люссов нападать на людей, именно на людей... Правда, не на всяких, потому что одним их нападение не причиняет вреда, зато другие... «Гибернизация ослабляет наследственность, а мы все потомки людей, искалеченных полетом».

«Иными словами, люсс не может повредить здоровому человеку?» — спросил он тогда и не получил ответа. Теперь он знает, это так и есть.

И еще... В свое время, изучив все материалы, которыми располагал, он пришел к выводу, что общество синглитов — всего лишь раковая опухоль, способная к развитию только за счет людей. Теперь он знает еще один важный факт. Они не способны к самостоятельному размножению, действительно могут развиваться только за счет людей — но не всяких. Не всяких, а только больных! Пусть даже больных — с их точки зрения,— неважно, потому что в конце концов больные люди становились здоровыми синглитами... У него кружилась голова от этих мыслей. Он дошел уже до самого края поляны и остановился, опустился на траву. Вокруг все было очень тихо, и от радужного мерцания над головой мысли становились стройнее, словно облако помогало ему думать... Вдруг мелькнула догадка настолько важная, что он сразу забыл обо всем остальном.

В генетическом коде всех колонистов что-то было нарушено, что-то такое, что сделало их, с точки зрения люссов, больными, пригодными для атаки. Не эта ли трагическая случайность послужила причиной войны и всего остального? Но если это так, то получается очень странная и вполне логичная цепь, слишком странная и слишком логичная для того, чтобы быть всего лишь случайным стечением обстоятельств... Люссы не трогают здоровых, нападают на больных... Или старых?.. Превращают их в синглитов. В здоровых синглитов... А что, если предположить... Что все это не случайно? Не может быть случайным такое множество совпадений! «Ну же! Смелее!» — приказал он себе. Предположим, что кто-то или что-то так запрограммировало люссов, чтобы они могли старого или умирающего от болезней человека сохранить как личность, предоставить ему новую долгую жизнь. Пусть другую, не похожую на человеческую, но интересную, полную творчества, поиска, борьбы, искусства, любви! Да разве кто-нибудь откажется?!

Сколько там они живут, эти синглиты, многие сотни лет? Да ведь это же почти бессмертие, Ротанов... Величайший дар, вот что ты нашел внутри этой раковой опухоли, в самой ее сердцевине... Вот что скрывалось за всеми наслоениями, за ошибками, трагическими случайностями, нелепым стечением обстоятельств, непониманием и страхом...

Они и сами не остаются в накладе, эти самые люссы. Они получают за счет человека индивидуальность, становятся личностью, а человеку дарят вторую жизнь. Неплохой симбиоз... Особенно, если исправить все ошибки, уничтожить непонимание и сделать контакт человека с люссами абсолютно добровольным... А что в добровольцах не будет недостатка, в этом он уже не сомневался. И это было, пожалуй, самым главным, стержнем всей проблемы... Он встал и еще раз осмотрел поляну. Теперь огоньки в холодной траве уже не казались ему гнилушками. Они были скорее светлячками... Огоньками жизни, бесконечной, как ночное небо... «Если хочешь, я тебя подожду...» — сказала она на прощанье. Пройдет еще сорок или пятьдесят лет. Он устанет от дальних космических дорог, одряхлеет его тело, в нем поселятся болезни, старость... И все эти долгие годы кто-то будет его ждать на этой планете...

И когда-нибудь он вернется сюда, чтобы начать все сначала.