— Тебя выгнали с урока, это не шутки! — негодую я. — В следующий раз вообще исключат из школы, а маме и без того хватает забот!

Учительница застукала тебя, когда ты тайком пронесла в школу любимого кролика. Я играю роль образцовой старшей сестры.

— Пчелка Би, ну разве это не забавно? — отвечаешь ты, кусая губы, чтобы не рассмеяться. Ты словно бутылка газировки, из которой на поверхность рвутся пузырьки искристых смешинок.

Когда мы вернулись в участок, мама встретила меня в каморке, предназначенной для переодевания. Я промокла до костей, от холода не попадал зуб на зуб. Уже больше суток я не спала.

— А тебе известно, что запах состоит из мельчайших частиц, которые отделились от объекта? — спросила я маму, стаскивая твое платье. — Мы когда-то в школе проходили.

Мама безразлично покачала головой. Знаешь, посреди мокрой улицы я вдруг вспомнила этот факт и мне в голову пришло, что платье сохранило твой запах именно потому, что крохотные частички тебя застряли между тонкими волокнами ткани. Выходит, думать, что ты рядом, вовсе не было нелепостью. В некоем жутком смысле ты все-таки находилась со мной.

— Разве непременно нужно было изображать ее обтрепой? — укорила меня мама.

— Мамочка, Тесс выглядит так на самом деле. Что толку устраивать маскарад, если ее никто не узнает?

Мама прихорашивала нас перед каждой фотосъемкой. Даже когда мы приходили на дни рождения к другим детям, едва завидев объектив фотоаппарата, она успевала быстро вытереть наши перемазанные шоколадом рты и больно провести карманной расческой по волосам. Уже тогда она постоянно говорила тебе, насколько лучше ты станешь выглядеть, если будешь «стараться, как Беатрис». А я испытывала от этих слов гадкое удовольствие, ведь если бы ты действительно постаралась, твоя красота на моем невзрачном фоне бросилась бы всем в глаза. Вдобавок мамины упреки в твою сторону служили своеобразным комплиментом мне, а комплиментами она меня не баловала.

Мама отдала мне кольцо, я надела его на палец и почувствовала приятную тяжесть золотого ободка, как будто Тодд взял меня за руку.

В раздевалку вошла констебль Вернон; ее лицо блестело от мокрого снега, а румяные щеки еще больше раскраснелись.

— Спасибо, Беатрис, — поблагодарила она. — Вы справились замечательно.

Я почувствовала себя странно польщенной.

— Сюжет выйдет в эфир сегодня вечером по каналу местных новостей, — продолжила констебль Вернон. — Если кто-то откликнется, сержант Финборо сразу же вам сообщит.

Я заволновалась — а вдруг кто-то из друзей отца увидит реконструкцию и позвонит ему? Констебль Вернон, чуткая душой, предложила выход из положения: если мы не хотим звонить отцу, о твоем исчезновении его известит сотрудник французской полиции. Я согласилась.

Мертворожденный. Умерший еще до появления на свет. Покойный. Мне всегда казалось, что это слово звучит умиротворяюще. Покойный — не нарушающий покоя, тихий, кроткий. Покойные воды. Покойно будь, о сердце ретивое. Покойной ночи… Теперь я понимаю, что этому слову отчаянно не хватает жизни. Жестокий эвфемизм, безжалостно обнажающий тот самый факт, который призван завуалировать. А ведь тогда я даже не думала о твоем малыше. Прокручивала в голове одну-единственную мысль: это случилось неделю назад, а ты не подала никакой весточки.

— Полицейский, которого я прежде не видела, попросил меня опознать ее.

Я рассказываю мистеру Райту все, что рассказала тебе, за исключением сделки с дьяволом и прочих отступлений, несущественных для дела.

— В какое время это было? — мягко спрашивает мистер Райт. В его голосе, как всегда, сквозит доброта, но я не могу ответить. В день, когда тебя нашли, время словно сошло с ума. Минута длилась целую вечность, час пролетал за считанные мгновения. Словно в детской книжке, я проносилась сквозь недели и года, держа курс на вторую звезду справа и вперед до самого утра, которое никогда не наступит. Я была частью картины Дали — той, на которой он изобразил стекающие часы; гостьей на безумном чаепитии со Шляпником. Неудивительно, что Оден сказал: «Часы останови, забудь про телефон…»[3] Я понимаю эту просьбу, этот отчаянный рывок из тьмы к здравости рассудка.

— Не знаю, — отвечаю я, рискнув выдать частичку правды. — Время перестало иметь для меня значение. Обычно оно влияет на ход вещей, но когда умирает близкий человек, никакое время не способно это изменить и просто больше ничего не значит.

Увидев прядь твоих волос, я поняла, что горе — это любовь, превратившаяся в неизбывную тоску. Согласна, немного чересчур для мистера Райта, но я хочу, чтобы он лучше понял, как я воспринимала твою смерть. Реальность смерти нельзя вместить в минуты, часы или дни. Помнишь антикварные кофейные ложечки, отделанные эмалью, похожей на разноцветную карамель? Именно так я отмеряла свою жизнь — маленькими, строго определенными порциями. А твоя смерть была бескрайним океаном, в котором я безнадежно тонула. Известно ли тебе, что глубина океана достигает одиннадцати километров? Туда не способен проникнуть ни один луч солнца. В этом непроглядном мраке выживают лишь бесформенные, безымянные мутанты — кошмарные эмоции, о существовании которых я не подозревала до тех пор, пока ты не умерла.

— Поставим точку на сегодня? — предлагает мистер Райт. Похоже, он озвучил мои собственные мысли и сомневается, все ли у меня нормально с психикой. Нет, не может быть. Я уверена, что ничем не выдала своих дум, а мистер Райт, как обычно, предупредителен. Однако я больше не хочу возвращаться в тот день.

— Если позволите, я договорю.

Мистер Райт едва заметно напрягается — видимо, делает над собой усилие. Я не думала, что ему тоже придется трудно. Мы чем-то похожи на героев поэмы Кольриджа — Старый Мореход, рассказывающий свою печальную историю, и Свадебный Гость, которому тяжко ее слушать. Мистер Райт кивает, и я продолжаю:

— Полицейские привезли маму в Лондон, но она отказалась участвовать в опознании, поэтому я поехала в морг без нее, в сопровождении пожилого сержанта. Забыла, как его звали. Он был очень добр ко мне.

Мужчина обернулся. Несмотря на холод в квартире, его лоб блестел от пота. Овладев собой, он заговорил. Итальянский акцент — намеренно или нет — звучал игриво.

— Меня зовут Эмилио Коди. Извините, если напугал.

Я сразу догадалась, кто он, и почувствовала исходившую от него угрозу, то ли потому, что подозревала этого человека в убийстве, то ли просто так. Видишь ли, в отличие от тебя я нахожу южноевропейскую сексуальность — смуглую кожу итальянцев и четко очерченную, мужественную линию подбородка — скорее недоброй, нежели привлекательной.

— Вам известно, что Тесс мертва? — спросила я и сама поняла нелепость своего вопроса. Пошлая фраза из театрального диалога, которую я к тому же не сумела произнести. Но потом я вспомнила цвет твоего лица — цвет смерти.

— Да, я видел сюжет в новостях. Ужасная, ужасная трагедия.

Присущая голосу Эмилио мелодичность пленяла, хоть и противоречила смыслу его слов, а я вдруг подумала, что пленять — значит не только очаровывать, но и обманывать, завлекать в сети.

— Я пришел за своими вещами. Вам может показаться, что я слишком тороплюсь, что это неприлично…

Я перебила его:

— Вы знаете, кто я?

— Наверное, подруга?

— Сестра.

Эмилио бросило в жар. Он попытался скрыть свою нервозность, но его выдал голос.

— Прошу извинить за вторжение.

Он шагнул к двери, однако я преградила ему путь:

— Это вы ее убили?

Глупо, конечно, только ведь и я не героиня безупречно выстроенного детективного романа.

— Понимаю, у вас большое несчастье… — забормотал Эмилио.

— Вы настаивали, чтобы моя сестра сделала аборт! — опять перебила я. — А потом решили избавиться и от нее тоже?

Эмилио опустил на пол то, что держал под мышкой, — это оказались твои холсты.

— Вы сейчас сильно расстроены, и это вполне объяснимо…

— Убирайтесь! Проваливайте к черту!

Я орала, изливая на него свое безобразное горе, визжала и рычала даже после того, как Эмилио ушел. Через распахнутую парадную дверь в квартиру ввалился заспанный Эмиас.

— Я услышал крики…

Я молчала. Он посмотрел на меня и все понял без слов. Плечи Эмиаса поникли, старик отвернулся, не желая, чтобы я видела его скорбь.

Зазвонил телефон. Я дождалась, пока сработает автоответчик. «Привет, это Тесс».

На мгновение законы реальности пошатнулись, и ты ожила. Я рванулась к трубке.

— Дорогая? Ты меня слышишь? — встревоженно произнес Тодд.

Твой голос оказался всего лишь приветствием, записанным на пленку автоответчика.

— Беатрис?

— Ее нашли в общественном туалете. Она пролежала там пять дней. Одна.

В трубке повисла тишина: в сценарий Тодда новость не вписывалась.

— Я прилечу, как только смогу.

Тодд был моим спасательным кругом. За это я его и выбрала. Что бы ни случилось, я могла на него рассчитывать.

Я взглянула на полотна, забытые Эмилио. На всех без исключения была твоя обнаженная фигура. В этом плане ты не страдала застенчивостью, не то что я. По всей вероятности, картины писал Эмилио. И на каждой твое лицо было отвернуто в сторону.

Я не стала рассказывать мистеру Райту о Тодде, оставив для записи только стычку с Эмилио на пороге его дома и разговор с Синтией в саду.

— Еще до встречи с Эмилио я знала, что у него есть мотивы для убийства: он боялся лишиться работы и разрушить свой брак. Теперь же я убедилась, что этот человек способен лгать и извращать правду нужным ему образом. Даже глядя в глаза мне, сестре убитой, он утверждал, что Ксавье — не более чем выдумка чокнутой студентки.

— А что вы скажете насчет миссис Коди? Вы поверили в алиби, которое она обеспечила мужу?

— Поначалу да. Жена Эмилио мне понравилась. Однако позже мне пришло в голову, что она также могла сказать неправду, чтобы защитить дочку и будущего ребенка. Я подумала, что дети для нее на первом месте, и ради них она готова спасти мужа от тюрьмы. Наверняка именно из-за дочки Синтия не ушла от Эмилио, узнав о его изменах.

Мистер Райт пробегает глазами какую-то распечатку, лежащую перед ним на столе.

— В полиции вы умолчали об этой встрече, верно?

Должно быть, он просматривает детализацию моих телефонных звонков, сделанную по запросу полиции.

— Верно. Два дня спустя детектив Финборо сказал мне, что Эмилио подал на меня жалобу начальнику отдела, инспектору Хейнзу.

— Вы догадывались о причинах?

— Нет, не догадывалась и вообще в тот момент не думала об Эмилио. В этом же звонке сержант Финборо сообщил, что готовы результаты вскрытия. Я удивилась быстроте, но он сказал, что эксперты, как правило, стараются не затягивать процедуру, чтобы поскорее отдать тело родственникам для похорон.

Прости, что тебя пришлось снова резать. Коронер потребовал произвести вскрытие, мы тут ничего не решали. Хотя, думаю, ты не против. Ты была прагматиком и никогда не испытывала сантиментов по поводу бренного тела. Когда умер Лео, мы с мамой прижимали его к груди, теша себя иллюзией, что обнимаем нашего родного мальчика, а не пустую оболочку. Ты же, хоть и всего шести лет от роду, мудро вышла из комнаты. Твое мужество вызывало у меня жалость.

А я, напротив, всегда относилась к мертвой плоти с благоговением. Обнаружив в клетке трупик Дюймовочки, ты принялась с любопытством тыкать в нее тонкими пальчиками, на ощупь изучая смерть, тогда как я завернула бедную крольчиху в шелковый шарф, убежденная, что мертвое тело священно. Мне было десять, тебе — пять. Ты смеешься? Я до сих пор верю в то, что тело — нечто большее, чем просто сосуд для души.

Однако ночью того дня, когда тебя нашли, у меня возникло стойкое ощущение, что твоя душа покидает тело и этот вихрь засасывает в себя все, связанное с тобой в жизни. Ты словно бы закручивала райские облака в противоположную сторону. Не знаю, откуда возник этот образ — может, его навеяла репродукция Шагала у тебя на кухне — легкие, воздушные люди, парящие в вышине. Как бы то ни было, я четко поняла: в твоем теле не осталось ни одной частички души.

Мистер Райт внимательно смотрит на меня. Сколько же я просидела молча?

— Как вы отнеслись к необходимости вскрытия? — спрашивает он.

— Меня почему-то не волновало, что сделают с телом, — отвечаю я, благоразумно решив оставить Шагала и райские облака при себе. И все-таки чуть-чуть раскрываюсь: — Когда умирает ребенок, детское тельце сохраняет в себе его личность — наверное, потому, что малыша можно взять на руки, обнять целиком, понимаете? А когда мы вырастаем и не помещаемся на руках, тело перестает воплощать нашу индивидуальность.

— Говоря о вскрытии, я имел в виду, насколько достоверными вы сочли результаты.

Я вспыхиваю от смущения. Слава Богу, хоть про небесных людей умолчала.

— Ничего страшного, — мягко произносит мистер Райт. — Я рад, что дал вам возможность высказаться.

Мне жутко неловко, и все же я улыбаюсь — делаю первую робкую попытку посмеяться над собой. Если честно, в глубине души я знала, что мистера Райта интересуют результаты вскрытия, но, как и в случае с детективом, просто оттягивала момент, когда об этом нужно будет заговорить вслух. Никуда не денешься, пора.

— В тот же день сержант Финборо принес протокол с результатами мне домой.

Он сказал, что зайдет сам, и я оценила его доброту.

Мама и Тодд остались дома, а я поспешно взбежала по обледенелым ступенькам, на ходу натягивая пальто. Я думала, что перчатки при мне, однако, сунув руки в карманы, обнаружила только одну. В этот дневной час улицы были почти пустынны; в такую погоду люди стараются не вылезать из тепла без особой надобности. Я торопливо двинулась в сторону Гайд-парка, как будто боялась опоздать к назначенному времени. У Ланкастерских ворот я вдруг остановилась. Зачем я сюда пришла? Может быть, искала выход своему дурному настроению? «И вовсе я не злюсь! Просто хочу найти мой чайный сервиз!» — я вспомнила, как шестилеткой сердито топала вверх по лестнице, негодуя на весь мир. На этот раз передо мной стояла реальная цель, пусть и продиктованная желанием уйти от мамы и Тодда. Я должна была своими глазами увидеть то место, где оборвалась твоя жизнь.

Я миновала кованые ворота. Холодная погода с мокрым снегом невольно возвращала меня на шесть суток назад, в день, когда тебя нашли. Засунув руку без перчатки поглубже в карман, я направилась к полуразрушенному туалету. Мое внимание привлекли двое детишек, увлеченно лепивших снеговика. Мать, которая стояла неподалеку и притопывала ногами, велела им заканчивать. Единственным отличием этого дня от того были как раз дети и снеговик — наверное, потому мне и хотелось смотреть на них безотрывно. А может быть, мой взгляд задержало то, что эти невинные души не подозревали о случившейся здесь трагедии.

Я пошла дальше, туда, где обнаружили твое тело. Рука без перчатки совсем замерзла, плотный снежный покров холодил ноги сквозь тонкие подошвы туфель, предназначенных совсем не для зимнего парка, а для воскресного ленча в Нью-Йорке. В другой жизни.

Приблизившись к туалету, я остолбенела от изумления. Сколько букетов! Разумеется, количество не шло в сравнение с морем цветочной скорби у ворот Кенсингтонского дворца после гибели принцессы Дианы, и все же их было много, очень много. Некоторые уже почти утонули в снегу — видимо, их принесли несколько дней назад; другие, более свежие, блестели нетронутой целлофановой оберткой. Многочисленные плюшевые мишки поначалу привели меня в недоумение, потом я догадалась, что они предназначены Ксавье. Черно-желтая пластиковая лента, натянутая вокруг полуразваленной постройки, превращала место твоей смерти в аккуратный прямоугольник. Странно, что полиция обозначала свою работу много позже того, как тебе требовалась помощь. Лента и цветы — вот и все яркие пятна на белом фоне парка.

Убедившись, что вокруг никого нет, я перелезла через черно-желтую ленту. Отсутствие полицейского меня почему-то не удивило. Констебль Вернон уже потом сказала мне, что на месте преступления обязательно должен дежурить полицейский. Неотлучно, в любую погоду. Констебль Вернон призналась, что на таких дежурствах ей страшно хочется в туалет, и если она когда-нибудь и уйдет из полиции, то именно из-за этого, а вовсе не из-за своей мягкосердечности. Ты права, я увиливаю от продолжения.

Я вошла внутрь. Описывать мои впечатления нет нужды. Уверена, ты все подробно разглядела, в каком бы состоянии ни находилась, ведь у тебя взгляд художника. К сожалению, последним, что запечатлел твой взгляд, оказался отвратительный грязный туалет. Зайдя в кабинку, я увидела кровь: пятна на бетонном полу, брызги на облезлых стенах. Меня стошнило в раковину, а потом я заметила, что под ней нет сливной трубы. Никто и никогда не пришел бы сюда по своей воле, не выбрал бы это место для того, чтобы расстаться с жизнью.

Я старалась не думать о том, что ты пролежала здесь пять суток в полном одиночестве. Силилась представить, как твоя душа взмывает под облака, словно на картине Шагала. И все же я не знала, как все было на самом деле. Рассталась ли она с бренной плотью в тот самый миг, когда ты умерла? О, я горячо на это надеялась. Или дух покинул тело позже, когда тебя обнаружили и убийца перестал быть последним, кто на него смотрел? А может быть, ты освободилась от страданий только в морге, когда сержант полиции откинул простыню и я тебя опознала?

Я вышла из вонючих, загаженных развалин и сделала глубокий вдох. Я с облегчением вдыхала белый вымороженный воздух, пока холод не начал жечь легкие. Теперь я поняла, зачем здесь букеты: нормальные, порядочные люди пытались противостоять злу при помощи цветов. Праведная борьба под знаменем красоты. Я вспомнила дорогу на Данблейн, выложенную мягкими игрушками, — дань памяти шестнадцати погибшим детям. Раньше я не понимала, с чего кому-то может прийти в голову, будто семье, в которой расстреляли ребенка, нужен плюшевый мишка. Теперь понимаю. Сотни, тысячи мягких плюшевых медведей способны чуть-чуть приглушить страшное вибрирующее эхо выстрела. «Не все люди плохие, — говорят эти игрушки. — Мы не такие, мир состоит не из одних мерзавцев».

Я принялась читать открытки. Некоторые промокли от снега, чернила поплыли, и строчки стали неразборчивыми. На глаза мне попалась подпись «Кася». Она оставила плюшевого медвежонка и крупным детским почерком вывела на открытке «Ксавье», подрисовав внизу сердечко, крестики и скобки, обозначающие поцелуи и дружеские объятия. Поначалу меня передернуло от такого проявления дурного вкуса, но затем я устыдилась собственного снобизма и почувствовала, что тронута вниманием твоей подруги. Я решила, что дома непременно найду номер ее телефона и позвоню, чтобы сказать спасибо.

Те открытки, что еще не размокли, я забрала с собой — все равно, кроме меня и мамы, читать их некому. Выпрямившись, я заметила неподалеку мужчину средних лет с лабрадором на поводке. В руке он держал букет хризантем. Я вспомнила: в день, когда тебя нашли, он тоже был в парке и наблюдал за действиями полицейских; пес точно так же рвался с поводка. Мужчина нерешительно топтался — наверное, хотел положить цветы после того, как я уйду. Я приблизилась к нему. В кепке из твида и дорогой непромокаемой куртке, он походил на классического сквайра, которому полагалось бы находиться в своем загородном имении, а не в лондонском парке.

— Вы были другом Тесс? — спросила я.

— Нет. Даже не знал, как ее зовут, пока не услышал по телевизору, — ответил он. — Мы просто кивали друг другу. Когда часто видишь кого-то, возникает нечто вроде знакомства. Разумеется, в образном смысле. Вроде как узнаешь этого человека. — Мужчина высморкался в платок. — По большому счету я не должен расстраиваться. А вы? Вы ее знали?

— Да.

Что бы там ни говорил детектив Финборо, я тебя знала. Сквайр замялся, не зная, как правильно поддерживать беседу, стоя у холма из цветов и мягких игрушек.

— Стало быть, полицейский ушел? Он говорил, оградительную ленту скоро снимут, поскольку эта территория уже не считается местом преступления.

Конечно, не считается, раз полиция пришла к выводу, что ты покончила жизнь самоубийством. Сквайр, видимо, ожидавший моей реакции, робко продолжил:

— Ну, если вы ее знали, значит, лучше меня осведомлены, как обстоит дело.

Думаю, ему нравилось говорить о тебе. Ощущение слез, подступающих к глазам, не лишено приятности. Чужой страх и страдания щекочут нервы, даже возбуждают — всегда интересно чуть-чуть прикоснуться к несчастью, не связанному с тобой. Уверена, что этот человек мог похвастаться — и, несомненно, хвастался — некой причастностью к твоей истории, считая себя участником пьесы.

— Я — ее сестра.

Именно так, в настоящем времени. От того, что ты умерла, я не перестала быть твоей сестрой, наша родственная связь не прервалась, не канула в прошлое, иначе я бы не горевала сейчас, в настоящем. Сквайра мои слова потрясли. Подозреваю, внутренне он порадовался, что я тоже нахожусь на безопасном для него эмоциональном расстоянии.

Я побрела прочь.

Снег, прежде падавший редкими пушистыми хлопьями, стал плотнее и злее. Снеговик, вылепленный детьми, уже почти потерял форму под новой белой шубой. Я решила выйти с другой стороны, не возвращаясь к Ланкастерским воротам, — слишком свежим и горьким было воспоминание о том, как я покидала парк в прошлый раз.

Когда я подошла к галерее «Серпентайн», снег повалил сплошной стеной, плотно укутывая деревья и траву. Совсем скоро твои цветы и плюшевые мишки Ксавье утонут в этой белизне, станут невидимыми. Ноги у меня совсем замерзли, рука без перчатки онемела от холода, во рту оставался кислый вкус рвоты. Я подумала, что в галерее есть кафе, где можно попросить стакан воды, однако, подойдя ближе, увидела, что в окнах нет света, а двери заперты. Объявление гласило, что галерея откроется только в апреле.

Саймон не мог встречаться с тобой здесь. Он — последний, кто видел тебя живой, и он солгал. Его ложь звенела у меня в голове. Этот настойчивый звук, единственный из всех, прорывался сквозь глухую пелену снега.

Я шла назад по Чепстоу-роуд к тебе на квартиру. Карманы были набиты карточками от букетов и плюшевых медвежат, рука сжимала мобильный телефон, по которому я пыталась позвонить сержанту Финборо. Еще издалека я заметила Тодда, беспокойно мерившего шагами пятачок перед домом. Мама уже уехала домой на электричке. Тодд вслед за мной вошел в квартиру; облегчение превратило его беспокойство в досаду.

— До тебя не дозвониться!

— Саймон солгал о том, что встречался с Тесс в галерее «Серпентайн». Я должна позвонить сержанту Финборо.

Реакция Тодда, вернее, ее отсутствие, должна была подготовить меня к разговору с детективом, но я не успела об этом подумать, так как сержант взял трубку. Я рассказала ему про Саймона.

Голос детектива звучал спокойно, даже мягко.

— Возможно, Саймон просто хотел сохранить лицо.

— И поэтому соврал?

— И поэтому сказал, что они встречались в галерее.

Мне с трудом верилось, что сержант Финборо выгораживает Саймона.

— Узнав, что Саймон виделся с вашей сестрой в день ее гибели, мы допросили его. У нас нет причин полагать, что он имеет отношение к смерти Тесс.

— Но ведь он солгал насчет встречи!

— Беатрис, вы должны попытаться…

Перед моим мысленным взором промелькнули все клише, которые собирался озвучить детектив: «двигаться вперед», «не цепляться за прошлое» и даже — в более цветистом варианте — «принять реальность и найти в себе силы жить дальше». Я не дала сержанту Финборо произнести эти избитые фразы:

— Вы видели место, где она умерла?

— Да, конечно.

— Думаете, кто-нибудь мог выбрать этот грязный угол для того, чтобы расстаться с жизнью?

— Вряд ли это был вопрос выбора.

На секунду я решила, что сержант начал мне верить, однако затем догадалась — он считает, ты убила себя на почве психического расстройства. Подобно тому как больной неврозом навязчивости не имеет иного выбора и вынужден бесконечно повторять одно и то же действие, женщина с послеродовым психозом в порыве безумия обречена причинить себе вред. Смерть молоденькой девушки — красивой, общительной и талантливой — безусловно, вызывает подозрения. Даже если у нее умер ребенок, сомнения в причинах ее гибели остаются. Однако стоит добавить к жизнеутверждающему описанию жертвы психоз, и вопрос тут же снят. Убийца получает моральное алиби, а девушку объявляют самоубийцей.

— Кто-то силой привел ее в этот ужасный туалет и там убил.

Детектив Финборо по-прежнему сохранял спокойствие.

— А мотивы? Ни у кого не было мотива для убийства. Слава Богу, это не изнасилование и не грабеж, так как ничего не пропало. Расследуя исчезновение Тесс, мы не выявили ее врагов; наоборот, вашу сестру все просто обожали.

— Вы хотя бы допросите Саймона еще раз?

— Вряд ли повторный допрос нам что-то даст.

— Все потому, что Саймон — сын министра?

Я бросила этот упрек в надежде, что сержант Финборо смутится и передумает.

— Мое решение не вызывать Саймона Гринли продиктовано исключительно тем фактом, что я считаю беседу с ним нецелесообразной.

Я уже хорошо знаю детектива, и для меня не секрет, что он прибегает к сухому официальному стилю в тех случаях, когда на него пытаются надавить.

— Тем не менее вы осведомлены, что отец Саймона, Ричард Гринли, — член парламента и кабинета министров?

— Боюсь, наш разговор зашел в тупик. Возможно…

— То есть моя сестра не заслуживает лишних усилий, так?

График бесплатного приема доктора Николса был расписан на четыре месяца, поэтому, чтобы не ждать, я записалась на платную консультацию. Кабинет, где он принимал пациентов с частной страховкой, даже отдаленно не походил на медицинский, гораздо больше напоминая престижный парикмахерский салон: лилии в вазах, автомат с минеральной водой, глянцевые журналы. Молоденькая ассистентка с положенным по статусу надменным выражением лица отправляла свои полномочия «стража ворот». Сидя в очереди, я листала журнал (унаследовала от мамы панический страх показаться бездельницей). На обложке значился следующий месяц, и я вспомнила, как ты смеялась над модными изданиями, путешествующими во времени. Ты говорила, что дата на обложке журнала должна сигналить читателям о нелепости его содержимого. Моя нервная внутренняя болтовня объяснялась тем, что от предстоящей встречи зависело очень много. Это ведь доктор Николс выдал заключение о послеродовом психозе, из-за него полиция поверила в твое самоубийство. Это из-за доктора Николса никто не собирался искать твоего убийцу.

Ассистентка подняла глаза:

— На какое время вам назначено?

— На два тридцать.

— Вам очень повезло, что доктор Николс нашел возможность встретиться с вами.

— Уверена, стоимость услуг доктора соответствует степени его любезности.

Я словно бы разминалась перед разговором с доктором, готовясь к противостоянию.

— Вы заполнили бланк? — недовольно осведомилась ассистентка.

Я отдала ей лист бумаги, где была заполнена только одна графа — номер моей кредитной карты. Презрительно глядя на меня, ассистентка взяла бланк и едко произнесла:

— Вы забыли указать историю болезни.

Я подумала о людях, которые приходили сюда, — страдающих депрессией, различными страхами или совсем утративших связь с реальностью и погрузившихся в пучину безумия. Неужели эти хрупкие, уязвимые люди не заслужили вежливого отношения со стороны той, кто первой встречает их в этих стенах?

— Я не нуждаюсь в медицинской консультации.

Ассистентка не хотела показывать своего любопытства, а может, приняла меня за очередную спятившую, ради которой не стоит напрягаться.

— Я пришла сюда в связи с убийством моей сестры. Перед смертью она наблюдалась у доктора Николса.

На короткий миг я завладела вниманием ассистентки. Она окинула взглядом мои грязные волосы (мытье головы — первое, о чем забываешь в горе), отсутствие макияжа и мешки под глазами. Она увидела маркеры беды, но приняла их за признаки умопомешательства. Не это ли произошло и с тобой? Может быть, проявления твоего страха тоже спутали с душевным расстройством?

Не говоря ни слова, ассистентка забрала у меня бланк.

Ожидая своей очереди, я вспоминала, как однажды написала тебе, что хотела бы попасть на прием к психотерапевту.

Ассистентка за стойкой посмотрела на меня:

— Доктор Николс готов вас принять.

Мы с Тоддом сидели за пластиковым столом на кухне и разбирали твою корреспонденцию. Это занятие меня как-то странно успокаивало. Я с юности составляла различные списки, так что стопка твоих бумаг представляла для меня несложную задачу. Сперва мы отсортировали красные квитанции с требованием срочной оплаты, затем перешли к прочим счетам. Как и я, Тодд мастерски разбирается в формальностях, и в эти минуты нашей совместной работы я впервые со времени своего прилета в Лондон ощутила его близость. Я вспомнила, почему мы стали парой и как из повседневных мелочей между нами возник мостик. Наши отношения были вполне обыденными, в их основе лежала скорее практичность, нежели страсть, и все же я дорожила каждой ниточкой, что протянулась между нами.

Тодд отправился к Эмиасу поговорить об арендном договоре, хотя я усомнилась, что такой документ вообще когда-нибудь существовал. На мои слова Тодд возразил — и вполне логично, — что мы никогда не узнаем этого, если не спросим домовладельца.

Когда дверь за ним закрылась, я взяла в руки следующую бумагу из стопки. С того дня, как ты умерла, мной еще ни разу не владела такая расслабленность. Я уже подумывала о том, чтобы сварить чашечку кофе и включить радиоприемник. Передо мной мелькнул призрак нормальной жизни, и в этот краткий миг я почти представила себе реальность, в которой нет утрат.

Ровно в девять утра я сняла трубку и набрала номер участка.

— Будьте добры, соедините с сержантом Финборо. Это Беатрис Хемминг.

Разбуженный Тодд посмотрел на меня со смесью удивления и недовольства:

— Что ты делаешь, дорогая?

— Мне полагается копия протокола о вскрытии. Констебль Вернон снабдила меня кучей бумажек, среди прочего там было написано и про это.

Я вела себя слишком пассивно, слишком верила той информации, которую мне преподносили.

— Дорогая, ты только напрасно потратишь чужое время.

Тодд не сказал «это напрасная трата времени», а подчеркнул, что я напрасно трачу время чужих людей — тех, кого он даже не знает! Как и я, Тодд всегда старается не доставлять никому лишних хлопот. Я тоже раньше старалась.

— За день до смерти Тесс звонила мне домой и на работу ежечасно и Бог знает сколько раз набирала номер моего мобильного. Тогда же она оставила Эмиасу запасной ключ, объяснив, что опасается держать его под цветочным горшком.

— Может, твоя сестра наконец задумалась об элементарной безопасности.

— Нет. По словам Эмиаса, Тесс принесла ему ключ после одного из тех звонков. В день убийства она звонила мне в десять утра — должно быть, по возвращении от психиатра — и затем продолжала звонить до половины второго, то есть до того времени, когда отправилась на почту и на встречу с Саймоном в Гайд-парк.

— Дорогая…

— Она рассказывала психиатру о своих страхах. Кроме того, если верить Саймону, Тесс тряслась от ужаса. Она говорила, что нуждается в круглосуточной защите и что какой-то человек пришел в парк следом за ней.

— Допустим, Тесс все это говорила, но ведь она страдала от послеродового…

Сержант Финборо снял трубку. Я сообщила ему о твоих многочисленных звонках.

— Понимаю, это очень тяжело — чувствовать на себе ответственность…

Сочувствие в голосе детектива меня удивило. Не знаю отчего, ведь он всегда относился ко мне по-доброму.

— Конечно, вряд ли мои слова вас утешат, — продолжил сержант Финборо, — однако, по заключению психиатра, Тесс, вероятнее всего, осуществила бы свое намерение, даже если бы вы поговорили с ней по телефону.

— Осуществила свое намерение?

— Думаю, звонки Тесс были, так сказать, криками о помощи. И все же это отнюдь не означает, что кто-то действительно смог бы ее спасти, даже самые близкие родственники.

— Она нуждалась в помощи, потому что ей угрожали.

— Безусловно, ваша сестра так считала. Однако в свете прочих обстоятельств новость о звонках не меняет нашего убеждения в том, что Тесс совершила самоубийство.

— Я бы хотела получить копию протокола вскрытия.

— Зачем вам лишний стресс? Я изложил вам основные выводы и…

— У меня есть право ознакомиться с протоколом.

— Разумеется. Меня беспокоит лишь, что вы опять расстроитесь.

— Мне самой решать.

Я видела, как твое тело в пластиковом мешке выносили из вонючего туалета. После этого зрелища понятие «расстройство» стало для меня весьма относительным. Сержант Финборо неохотно пообещал, что попросит сотрудников следственного отдела выслать мне копию протокола.

Я положила трубку и наткнулась на взгляд Тодда.

— Чего именно ты этим хочешь добиться?

В словах «именно» и «этим» я четко расслышала всю убогость наших отношений. Нас связывали искусственные ниточки мелкого и обыденного, но сокрушающий факт твоей смерти раз и навсегда разорвал их. Я сказала, что должна съездить в больницу Св. Анны, и ушла, радуясь предлогу, избавлявшему меня от необходимости оставаться рядом с Тоддом и начинать разговор, к которому я пока не была готова.

Я вошла в бистро, выбранное Кристиной, и была ошеломлена бурлившим вокруг оживлением. Со дня твоей смерти я забыла, что такое общественные места, поэтому громкие голоса и смех повергли меня в растерянность. Увидев Кристину, однако, я приободрилась: во-первых, она выглядела точь-в-точь как в школьные годы — те же темные волосы, те же очки в некрасивой толстой оправе; а во-вторых, моя приятельница заказала отдельную кабинку, отгороженную от шумного зала. (Кристина — по-прежнему отличный организатор.)

Я полагала, она тебя не помнит — мы ведь были уже в шестом классе, когда ты только поступила, — но Кристина утверждала обратное.

— Помню как сейчас. Даже в свои одиннадцать Тесс была самой крутой девчонкой в школе.

— Сомневаюсь, что «крутая» — подходящее слово для…

— Нет-нет, «крутая» в хорошем смысле. Я не имела в виду холодная, заносчивая и все такое прочее. В этом-то вся штука. Знаешь, чем мне запомнилась твоя сестра? Она все время улыбалась. Потрясающе красивая девчонка, которая неизменно светилась улыбкой. В жизни не встречала такого замечательного сочетания качеств. — Кристина умолкла, затем, поколебавшись, добавила: — Наверное, тебе тяжело было с ней тягаться…

Я не очень поняла, что двигало Кристиной — любопытство или сочувствие, и решила перейти прямо к сути дела:

— Расскажешь, о чем говорится в протоколе?

Кристина достала из сумки копию протокола и записную книжку. Краем глаза я увидела пакетик детского жаропонижающего порошка и яркую книжку с прочной обложкой. И пусть почерк и очки Кристины остались прежними, в ее жизни явно произошли изменения. Она опустила взгляд в записную книжку.

— Джеймс, знакомый моего знакомого, — старший патологоанатом и очень хороший специалист. Правда, он не хочет, чтобы всплыло его имя, — на врачей этого профиля постоянно заводят судебные дела и травят в прессе, так что ссылаться на него нельзя.

— Разумеется.

— Если не ошибаюсь, Хеммз, ты сдавала экзамены по английскому, химии и биологии, так?

Хеммз — мое старое школьное прозвище, запылившееся от времени. Я даже не сразу сообразила, что оно относится ко мне.

— Так.

— А потом специализировалась на биохимии?

— Нет, у меня степень по английской литературе.

— Тогда не буду загружать тебя терминами. Выражаясь простым языком, на момент смерти в организме Тесс присутствовали три вида химических веществ.

Кристина не поднимала глаз от блокнота и не видела моей реакции. Я была потрясена.

— Какие именно?

— Первое — каберголин, подавляющий выработку грудного молока.

Саймон говорил мне об этих таблетках, и при новом упоминании о них у меня вновь так остро кольнуло в сердце, что я побоялась вдумываться дальше.

— А еще?

— Второе вещество — седативное, то есть успокоительное, принятое в большой дозе. В связи с тем, что прошло несколько дней, прежде чем тело обнаружили и взяли кровь на анализ… — Голос Кристины дрогнул, но вскоре она овладела собой и продолжила: — В общем, из-за задержки по времени точное количество лекарства в крови Тесс установить невозможно. Джеймс сказал, что можно лишь дать примерную оценку.

— И?..

— Тесс в несколько раз превысила допустимую дозу. Такое количество, хотя и не смертельное, обязательно должно было привести ее в сонное состояние.

Вот почему отсутствовали следы борьбы. Убийца сперва накачал тебя снотворным! Видимо, ты поняла это слишком поздно?

Кристина водила глазами по строчкам, выведенным своим идеальным почерком.

— Третье вещество — фенилциклогексилпиперидин, по-другому — фенциклидин. Это мощный галлюциноген, разработанный в пятидесятые годы как анестетик, но позже запрещенный к применению из-за токсических побочных эффектов.

— Галлюциноген? — как попугай изумленно повторила я.

Кристина решила, что выразилась недостаточно ясно.

— Фенциклидин вызывает галлюцинации, — терпеливо объяснила она, — говоря на жаргоне, «приход». Это наркотик типа ЛСД, но более опасный. Джеймсу опять же трудно утверждать, сколько она приняла и за какое время до смерти. Усложняет ситуацию еще и то, что данное вещество сохраняется в мышечной и жировой ткани организма с полным психоактивным эффектом, то есть продолжает действовать даже после того, как человек прекратил прием.

Продравшись сквозь дебри научной терминологии, я наконец что-то поняла.

— Значит, у Тесс могли быть галлюцинации в течение нескольких дней перед смертью? — уточнила я.

— Да.

Доктор Николс все-таки не ошибся, однако твои галлюцинации были вызваны не послеродовым психозом, а сильным наркотиком.

— Он все спланировал. Перед убийством лишил ее рассудка.

— Беатрис…

— Свел ее с ума, заставил всех поверить, что Тесс психически ненормальная, опоил снотворным, а затем убил.

Карие глаза Кристины за толстыми стеклами очков казались огромными; линзы усиливали их сочувственное выражение.

— Когда я думаю о том, как сильно люблю своего ребенка, мне становится страшно. Не представляю, что бы я сделала на месте Тесс.

— Самоубийство не было для нее выходом. После смерти Лео Тесс не смогла бы покончить с собой, даже если бы захотела. И она никогда не употребляла наркотики.

Мы обе замолчали. Окружающий шум грубо врывался в кабинку, нарушая наше тягостное безмолвие.

— Ты знала ее лучше всех, Хеммз.

— Это так.

Кристина улыбнулась в знак капитуляции перед моей уверенностью, основанной на силе кровных уз.

— Я очень признательна тебе за помощь.

Кристина стала первым человеком, который помог мне на деле. Без нее я не узнала бы о снотворном и галлюциногене. Кроме того, я была благодарна ей за то, что, уважая мое мнение, Кристина воздерживалась от высказывания своих мыслей. Несмотря на то что в нашу бытность школьницами она не считалась моей близкой подругой, на прощание мы крепко обнялись.

— Сейчас модно так говорить, — объяснила ты, подшучивая над моим устаревшим лексиконом. — Поп-звезды у нас теперь «мастера сцены», прежние художники — «мастера кисти», а бывшие маляры — «оформители».

Несмотря на сильный снег и скользкие тротуары, я добралась до квартиры Каси всего за десять минут. Она потом призналась, что всегда сама приходила к тебе — видимо, чтобы не видеть Митча. Ее квартира находится в доме на Трафальгар-Кресент. Это место представляет собой уродливую кривую, втиснувшуюся между аккуратными зелеными квадратами парковых площадей и плавными изгибами Ноттинг-Хилла. Параллельно и севернее этой улицы — добраться до нее так же легко, как достать книжку с верхней полки стеллажа, — расположен Вествэй, где шум машин не смолкает ни днем, ни ночью. Лестничные пролеты пестрели метками, которые оставили граффитисты (может, их тоже следует называть «мастерами кисти»?), подобно тому, как собаки метят свою территорию. Кася открыла дверь, не снимая цепочки.

— В чем дело?

— Я — сестра Тесс Хемминг.

Звякнула цепочка, послышался щелчок отодвигаемого засова. Даже у себя дома (при том, что за окном валил снег, а она была беременна!) Кася вырядилась в куцую маечку и черные лакированные сапоги на шпильке, украшенные стразами. На мгновение я испугалась, что передо мной проститутка, ожидающая клиента. Да, я слышу, как ты смеешься надо мной. Прекрати.

— А, Беатрис, — произнесла Кася, и я удивилась, что она запомнила мое имя. — Входить. Пожалуйста.

С нашей прошлой встречи, когда она пришла к тебе на квартиру и спросила тебя, минуло немногим больше двух недель. За это время ее живот заметно вырос. Я предположила, что она примерно на восьмом месяце.

Я вошла внутрь. В квартире пахло дешевой туалетной водой и освежителем воздуха; последний, впрочем, плохо маскировал застарелые запахи сырости и плесени, пятна которой виднелись на стенах и ковре. Индийское покрывало, точно такое же, как на твоем диване (ты подарила Касе второе?), висело на гвоздях, закрывая окно вместо шторы. Я не собиралась глубоко вдумываться в коряво составленные предложения или продираться сквозь польский акцент, однако в этом разговоре плохое знание языка придало ее словам неожиданную пронзительность.

— Я сожалеешь. Ты, наверное… как это сказать? — Не найдя подходящего эквивалента, Кася сконфуженно пожала плечами. — Печалиться? Нет, не сильное слово.

Как ни странно, эта фраза на ломаном английском прозвучала гораздо искреннее, чем безупречно составленное письмо-соболезнование.

— Ты любишь ее очень-очень крепко, Беатрис.

Кася сказала «любишь» в настоящем времени — то ли еще не выучила прошедшего, то ли острее других почувствовала тяжесть моей утраты.

— Да, люблю.

Она устремила на меня теплый, сочувственный взгляд и одним махом поставила меня в тупик. Сорвала ярлычок, который я аккуратно на нее наклеила. Кася проявила доброту по отношению ко мне, тогда как все должно было быть наоборот. Я протянула ей маленький чемоданчик с детскими вещами.

— Возьми, тут кое-что для малыша.

Особой радости она почему-то не выказала. Видимо, из-за того, что одежки предназначались для Ксавье и на них лежала печать скорби.

— Тесс… хоронят? — спросила Кася.

— Ах да, совсем забыла. В четверг, пятнадцатого февраля, в одиннадцать утра. Мы похороним ее в Литтл-Хадстоне, это недалеко от Кембриджа.

— Можешь записывать?

Я написала время и место похорон на листке бумаги, а потом буквально всучила ей чемоданчик с одеждой:

— Тесс хотела бы, чтобы ты взяла вещи для ребенка.

— Наш священник служить месса для Тесс в воскресенье.

Почему Кася вдруг сменила тему? Чемоданчик она даже не открыла.

— Ты не возражать?

Я покачала головой. Не знаю, правда, как бы ты к этому отнеслась.

— Отец Иоанн. Очень хороший человек. Очень… — Кася рассеянно положила руку на живот.

— Добрый христианин? — подсказала я.

Она улыбнулась, поняв шутку.

— Для священника? Так.

Тоже пошутила? Да, на самом деле моментально нашлась с ответом. Кася оказалась гораздо умнее, чем я думала.

— Месса. Тесс не есть против? — уточнила она.

Кася опять употребила настоящее время. Может, умышленно (если месса — это то, что я думаю, значит, ты там, на небесах или у ворот в чистилище, но в любом случае в настоящем времени, «сейчас», пусть и не «здесь и сейчас»), а может, случайно. Может быть, Касина месса поднялась в небеса, дошла до тебя, и тебе теперь немножко неловко за свой земной атеизм.

— Не хочешь взглянуть на вещи? Может, что-то понравится?

Не уверена, действовала ли я из благородных побуждений или хотела вернуть себе ту точку опоры, где чувствовала свое превосходство. Мне определенно не нравилось, что особа вроде Каси проявляет по отношению ко мне доброту. Да, тогда я еще позволяла себе высокомерно думать «особа вроде».

— Сперва я делаю чай?

Вслед за Касей я вошла в облезлую кухню. Сквозь дырки в линолеуме проглядывал бетонный пол, однако в остальном было довольно чисто, учитывая, чего стоило навести порядок в этой разрухе. Щербатые фарфоровые чашки сияли, как и старые блюдца с потертыми ободками. Кася налила воды в чайник и поставила его на плиту. Не надеясь, что от нее можно добиться полезной информации, я все-таки попробовала:

— Случайно, не видела, чтобы кто-то приносил Тесс наркотики?

Кася обратила на меня изумленный взгляд:

— Тесс никогда не принимать наркотики. Ребенку нельзя, вред. Даже чай и кофе.

— Тебе известно, кого она боялась?

— Тесс не бояться…

— Уже после родов, — уточнила я.

В Касиных глазах заблестели слезы, она поспешно отвернулась. Ну конечно, когда ты рожала Ксавье, она была на Мальорке вместе с Митчем и вернулась уже после твоей смерти. Пришла к тебе, а застала меня. Мне стало неловко за то, что я ее расстроила. Ни к чему приставать с расспросами, если Кася все равно не может помочь. Поскольку она занялась приготовлением чая, уйти было неудобно, но о чем дальше разговаривать, я не знала.

— У тебя есть работа? — спросила я. Далекий от изысканности вариант вопроса «Чем вы занимаетесь?», типичного для светской беседы на званом вечере.

— Да, убирать. Иногда витрины в супермаркет, но это работаю ночью, сильно тяжело. Иногда я работать журналы.

Я сразу подумала о порножурналах. Мои предрассудки, основанные на внешнем виде Каси, слишком крепко укоренились в сознании, чтобы предполагать иные версии. Однако надо признать, я уже не столько осуждала Касю за аморальное занятие, сколько беспокоилась о ее здоровье. Отнюдь не дурочка, она догадалась о моих сомнениях по поводу работы в журналах.

— Бесплатные, — пояснила она. — Я раскладывать их в почтовые ящики. Там, где табличка «Не класть почтовый мусор», тоже класть. Я не читаю английски.

Я улыбнулась, и Кася обрадовалась этой первой искренней улыбке.

— Богатые дома не хотеть бесплатные журналы. А мы не ходить в бедные. Юмор, так?

— Юмор. — Я помялась в поисках новой темы для поддержания беседы. — А где ты познакомилась с Тесс?

— О, разве я не говорить?

Разумеется, Кася говорила, но я благополучно пропустила ее слова мимо ушей. Вполне понятно, если вспомнить, как мало она меня интересовала.

— В клиника. Мой малыш тоже болеть.

— У твоего ребенка муковисцидоз?

— Да, муковисцидоз. Но теперь… — Кася положила руку на живот, — все хорошо. Чудо. — Она осенила себя крестным знамением столь же непринужденно, как если бы откинула со лба прядь волос. — Тесс называть это «клиника для несчастные мамочки». Первый раз, когда мы встречаемся, она меня рассмешить. Потом пригласить к себе в гости. — Кася запнулась и отвернула лицо. Я поняла, что она борется с подступающими слезами, и уже протянула руку, чтобы погладить ее по плечу, но не смогла. Для меня коснуться незнакомого человека так же трудно, как для арахнофоба дотронуться до паука. Тебе моя боязнь может показаться забавной, а я страдаю от нее всерьез.

Кася закончила возиться с чаем и поставила приборы на поднос. Я обратила внимание, что она сделала все по правилам: чашки, блюдца, молочник, ситечко, предварительно прогретый заварочный чайник.

Проходя в гостиную, я увидела на стене картину, которую прежде не заметила: портрет Каси, нарисованный углем, очень красивый. Глядя на него, я поняла, что Кася тоже очень красива. Портрет написала ты.

— Тесс? — кивнула я в сторону картины.

— Да.

На мгновение наши глаза встретились, и между нами промелькнуло нечто не нуждающееся в объяснениях и потому разрушающее все преграды. Если переводить это «нечто» в слова, то получилось бы примерно так: Кася была твоей близкой подругой и тебе захотелось написать ее портрет; ты видела в людях красоту, скрытую от других. На самом деле мы не произнесли ни звука, все произошло почти неуловимо, на уровне обмена мыслями. Стук входной двери заставил меня вздрогнуть.

Я обернулась и увидела молодого мужчину. Высокий и мускулистый, лет двадцати, в крохотной квартирке он смотрелся нелепо. Рабочий комбинезон на голое тело, руки сплошь покрыты татуировками, волосы припорошены пылью от штукатурки. Для такого громилы голос у парня оказался на удивление тихим, однако в нем явно слышался оттенок угрозы.

— Кэш? Какого дьявола ты не заперла дверь? Я ведь говорил… — Увидев меня, он подозрительно замолчал. — Медсестра?

— Нет, — ответила я.

Парень проигнорировал меня и вновь обратил вопрос к Касе:

— Тогда кто это, черт подери?

— Митч… — испуганно пролепетала она.

Он уселся на диван, демонстрируя свое право на территорию и отсутствие такового права у меня.

Кася заметно нервничала, так же как в тот день, когда он, сидя в машине, сердито нажимал на клаксон.

— Это Беатрис.

— И что этой Беатрис от нас нужно? — с издевкой спросил Митч.

Мне вдруг стало неловко за свой наряд — дизайнерские джинсы и серый кашемировый свитер. Моя форма одежды отвечала требованиям уик-энда в Нью-Йорке, однако мало подходила для буднего утра в интерьере Трафальгар-Кресент.

— Митч работает ночь. Сильно много, — сообщила Кася. — От работа он быть… — Она попыталась подобрать нужную фразу, но, чтобы описать поведение ее приятеля, требовалось знать язык на уровне носителя.

«Не в духе» — первое, что пришло мне в голову; даже захотелось выписать для Каси это словосочетание.

— Не хрен за меня извиняться! — прорычал Митч.

— Моя младшая сестра, Тесс, дружила с Касей, — пояснила я и вместо своего услышала мамин голос — тревога всегда усиливает мой акцент, характерный для «высших слоев общества».

Митч устремил на Касю злобный взгляд:

— Это та, к которой ты все бегала?

Не знаю, хватало ли у нее знания языка, чтобы понимать, насколько грубо Митч с ней обращается. Вполне вероятно, он допускал не только словесную грубость.

— Тесс — мой подруга, — тихо произнесла Кася.

Я уже очень давно не слышала, чтобы кто-то встал на сторону человека, назвав его своим другом. В последний раз, кажется, в начальной школе. Сила и простота этих слов тронули меня до глубины души. Я встала, не желая усложнять жизнь Касе.

— Я, пожалуй, пойду.

Митч растянулся в кресле; чтобы пройти к двери, мне пришлось перешагнуть через его ноги. Кася пошла за мной.

— Спасибо за одежда. Очень добро.

— Что еще за одежда? — вскинулся Митч.

— Я принесла кое-какие вещи для ребенка, только и всего.

— Строишь из себя даму-благотворительницу?

Кася не поняла, что именно сказал ее приятель, но по враждебному тону догадалась о смысле. Я обернулась к ней:

— Одежки такие милые, я не хотела их выбрасывать или сдавать в комиссионный магазин, где они достались бы неизвестно кому.

Митч вскочил на ноги — задира, готовый к драке и наслаждающийся своим воинственным пылом.

— А-а, либо мы, либо комиссионка?

Раньше я стремилась избегать конфликтов, но теперь перестала их бояться.

— У нас и без тебя, на хрен, полно детского барахла! — рявкнул Митч и направился в спальню. Через несколько секунд он вынес оттуда ящик от комода и бросил его мне под ноги. Я опустила взгляд. Ящик был набит дорогой детской одеждой и прочими принадлежностями. Кася страшно смутилась.

— Тесс и я ходить магазины. Вместе. Мы…

— На какие деньги? — изумилась я. Прежде чем Митч успел взорваться, я торопливо продолжила: — У Тесс ведь тоже совсем не было денег, и я просто хотела узнать, откуда они появились.

— Дали в больница после лечения. Триста фунтов.

— После какого лечения? От муковисцидоза?

— Так.

Подкуп? У меня вошло в привычку подозревать всех подряд, а это экспериментальное лечение — я с самого начала относилась к нему с опаской — стало благодатной почвой для сомнений, зерна которых упали в нее еще раньше.

— Можешь вспомнить фамилию человека, который вам их дал?

Кася покачала головой:

— Деньги в конверте. Нет письма. Сюрприз.

Митч перегородил ей дорогу:

— И ты потратила такую хренову тучу денег на детские тряпки, из которых младенец через месяц вырастет?! Ничего лучше не придумала?

Кася отвела глаза. Я поняла, что ссора давняя и затяжная и что она убила всю радость, которую Кася испытывала, покупая одежду для ребенка.

Она проводила меня на улицу. Спускаясь по бетонным ступенькам подъезда, изрисованного метками граффити, она угадала, что я сказала бы ей, если бы мы могли свободно общаться, и произнесла:

— Он отец. Тут ничего не изменить.

— Я живу в квартире Тесс. Заглянешь ко мне?

Я и сама не ожидала, как сильно хочу услышать «да».

— Даже думать забудь! — проревел сверху Митч и швырнул чемоданчик с одеждой.

Ударившись о бетонную площадку, он раскрылся, маленькие кофточки, чепчик и одеяльце разлетелись по мокрому полу. Кася помогла мне собрать вещи.

— Пожалуйста, не приходи на похороны. Не надо.

Из-за Ксавье. Ей было бы слишком тяжело.

Я побрела домой, сгибаясь под порывами резкого ветра. Чтобы защититься от холода, я подняла воротник, натянула на голову шарф и из-за этого не услышала звонок мобильного, который переключился на голосовую почту. Мама сообщила, что отец хочет поговорить со мной, и оставила номер его телефона. Я знала, что не стану звонить. Беатрис Хемминг опять превратилась в неуверенного в себе подростка, неуклюжую девчонку, сознающую, что она, будто гадкий утенок, не вписывается в новую, полностью сформированную жизнь отца, из которой тот ее вычеркнул. Я заново пережила острое чувство отверженности. Нет, само собой, он помнил наши дни рождения и присылал дорогие «взрослые» подарки, словно старался выпихнуть нас из детства, за пределы своей ответственности. Две недели летних каникул, ежегодно проводимые вместе с отцом, когда наши бледные английские физиономии служили укором щедрому солнцу Прованса, проходили невесело, а по возвращении домой эти недели растворялись в памяти, будто их не было вовсе. Как-то раз мне на глаза попались сундуки, в которых хранились наши постельные принадлежности: на весь оставшийся год их убирали в дальний угол чердака. Даже ты со своим оптимизмом и способностью видеть в людях лучшее разделяла мои чувства.

Думая об отце, я вдруг понимаю, почему ты полностью освободила Эмилио от всякой ответственности за Ксавье. Ты слишком любила своего малыша, слишком дорожила им, чтобы позволить кому-либо считать его позорным пятном на репутации. Ксавье ни на секунду не должен был почувствовать себя нелюбимым или нежеланным. Ты оберегала не Эмилио, а свое дитя.

Ночь перед похоронами я провела в Литтл-Хадстоне, в своей детской спальне. Я уже много лет не спала в односпальной кровати. Давно забытый узкий матрас, тщательно подоткнутая простыня и стеганое пуховое одеяло создали ощущение уюта. Я встала в половине шестого утра, а когда спустилась вниз, обнаружила, что мама уже возится на кухне. На столе стояли две кружки кофе. Передав мне мою, она сказала:

— Хотела принести кофе в спальню, но побоялась разбудить.

Даже не пригубив напиток, я знала, что он остыл. За окном еще не рассвело, по крыше стучал дождь. Мама беспокойно отдернула занавески, как будто хотела что-то разглядеть, но в темных стеклах было видно только ее собственное отражение.

— Когда человек умирает, ты помнишь его в разном возрасте, правда? — спросила она.

Пока я раздумывала над вопросом, мама продолжила:

— Ты, наверное, представляешь себе уже взрослую Тесс, ту, с которой была близка в последнее время. А я вот сегодня проснулась и вспомнила ее в трехлетнем возрасте. Она тогда надела красивую юбочку, которую я купила ей в «Вулворте», и игрушечную полицейскую каску, а в качестве жезла использовала деревянную ложку. Вчера в автобусе я вспоминала, как держала на руках малышку двух дней от роду, чувствовала ее тепло. Тесс крепко ухватила меня за большой палец своими пальчиками, такими крохотными, что они даже не смыкались. Я помню форму ее головы, помню, как гладила по затылку, пока она не засыпала, помню запах — Тесс пахла невинностью. Часто вспоминаю ее в тринадцатилетнем возрасте, когда она превратилась в настоящую красавицу, и я нервничала всякий раз, замечая обращенные на нее мужские взгляды. В моих воспоминаниях Тесс такая разная, но это все она, моя дочь…

— Доктора Блэка убил лейтенант Мастард. На кухне, подсвечником.

— Какая ты глупенькая, Би! Не лейтенант Мастард, а профессор Плам. Задушил веревкой в библиотеке.

Атмосфера в кафе почему-то изменилась, стала более напряженной. В воздухе повисло нечто, чему я не находила объяснения.

— Вы все были в курсе, что Саймон добивался близких отношений с Тесс? — спросила я.

Кое-кто закивал, но желающих высказаться не нашлось.

— Эмилио Коди упоминал, что Саймон ревновал к нему, — добавила я, пытаясь вызвать народ на откровенность.

Голос подала девушка с черными как вороново крыло волосами и кроваво-красными губами — точь-в-точь ведьма из детской книжки:

— Саймон ревновал Тесс ко всем, кого она любила.

«Включая меня?» — промелькнуло у меня в голове.

— Но Эмилио она не любила, так?

— Не любила. С Эмилио все обстояло по-другому. Для Саймона это было что-то вроде спортивного азарта, кто кого, — продолжила хорошенькая ведьмочка. — Самую сильную ревность он испытывал по отношению к ребенку Тесс. Саймон не мог стерпеть, что вместо него она уже любит кого-то, кто еще даже не родился на свет.

Я вспомнила фотоколлаж: тюремная решетка, составленная из детских лиц.

— Он приходил на похороны?

Прежде чем ответить, Ведьмочка немного поколебалась.

— Мы ждали Саймона у метро, но он так и не появился. Я позвонила ему и спросила, что за дурацкие фокусы он выкидывает. Саймон сказал, что передумал и не придет. Дескать, особого места у гроба ему не отведут, его чувства к Тесс — погодите, дайте вспомнить — «останутся непонятыми» и «для него это мучительно больно».

Не поэтому ли все замялись, когда я начала расспрашивать про Саймона?

— По словам Эмилио Коди, Саймон просто помешался на Тесс, — сказала я. — Это правда?

— Да, — ответила Ведьмочка. — Когда он начал свой дебильный проект «Женское первоначало» или что-то в этом роде, то шлялся за Тесс по пятам.

Бенджамин бросил на Ведьмочку предостерегающий взгляд, однако та продолжила:

— Черт, да он буквально преследовал ее!

— А фотокамеру использовал только как предлог? — спросила я, вспомнив твои фото на стене его спальни.

— Ага, — кивнула Ведьмочка. — У него не хватало мужества смотреть ей в лицо, приходилось прикрываться камерой. Он нарочно ставил длинные объективы, изображал из себя гребаного папарацци.

— Как вы думаете, почему Тесс терпела его?

Ответить мне решился застенчивый молодой человек, который до этого молчал:

— Тесс была очень добрая. Наверное, жалела Саймона. У него совсем не было друзей.

Я повернулась к Ведьмочке:

— Дипломный проект Саймона не пропустили? Я правильно вас поняла?

— Да. Миссис Барден, наш куратор, велела ему прекратить фотосъемки. Она знала, что проект — лишь повод ходить следом за Тесс, и пригрозила Саймону исключением.

— Когда это было?

— В начале учебного года, — сказала Аннет. — В прошлом сентябре, на первой неделе. Тесс испытала большое облегчение.

Однако «фотосессия» продолжалась всю осень и часть зимы!

— Саймон продолжал снимать, — сообщила я. — Разве вы не знали?

— Должно быть, стал действовать осторожнее, — высказал мнение Бенджамин.

— Да уж, для него это не составило бы труда, — согласилась с ним Ведьмочка. — Правда, с тех пор как Тесс взяла академический отпуск, мы редко ее видели.

Я вспомнила слова Эмилио: «Расспроси лучше того мальчишку, которой вечно таскался за ней со своим чертовым фотоаппаратом!»

— Эмилио Коди знал, что Саймон не остановился, а ведь он преподает в вашем колледже. Почему же он не сделал так, чтобы Саймона исключили?

— Потому что Саймон знал о его романе с Тесс, — пожала плечами Хорошенькая Ведьмочка. — Возможно, оба покрывали друг дружку.

Откладывать следующий вопрос я больше не могла.

— Как по-вашему, мог один из них убить Тесс?

Среди студентов воцарилось угрюмое молчание, однако я уловила в нем скорее замешательство, нежели оторопь. Наконец заговорил Бенджамин — просто из любезности, думаю.

— Саймон сказал нам, что у Тесс развился послеродовой психоз, из-за которого она покончила жизнь самоубийством. Дескать, таков вердикт коронера, и у полиции тоже нет никаких сомнений.

— Мы не очень-то доверяли Саймону, — прибавил застенчивый юноша, — но то же самое написали в местной газете.

— Саймон еще сказал, что вас тогда не было в Лондоне, а он видел Тесс и… — Аннет сконфуженно умолкла, но я и так примерно представляла, что этот паршивец наговорил о твоем душевном состоянии.

Значит, пресса и Саймон убедили всех в твоем самоубийстве. Тесс, о которой рассказывали твои однокурсники, никогда не покончила бы с собой, но ты была одержима современным дьяволом в обличье послеродового психоза, и этот дьявол заставил веселую, энергичную девушку так сильно возненавидеть жизнь, что она решилась на смерть. Твой убийца имеет научное название, а не человеческое лицо.

— Полиция действительно поддерживает версию самоубийства на почве послеродового психоза, — промолвила я, — но я уверена, что это ошибка.

Некоторые студенты посмотрели на меня сочувственно, на лицах других отразилась жалость, бедная родственница сочувствия. А потом выяснилось, что уже половина второго, через десять минут начнется лекция, и все начали расходиться.

Я решила, что Саймон успел обработать их перед встречей со мной. Несомненно, он наплел твоим друзьям про чокнутую старшую сестрицу с ее безумными теориями. Потому-то мой вопрос об убийце и вызвал у них смущение, а не шок, потому-то они и держались со мной так скованно. И все же я не винила их за то, что им больше хотелось верить Саймону, чем мне; за то, что они предпочли версию твоей гибели, не связанную с убийством.

Бенджамин и Хорошенькая Ведьмочка уходили последними. Они пригласили меня на выставку, которая должна была состояться через неделю, и с трогательной настойчивостью добивались от меня обещания обязательно прийти. Я согласилась, так как увидела в этом еще одну возможность поговорить с Саймоном и Эмилио.

Оставшись одна, я вновь подумала о Саймоне. Мало того что он наврал мне про фотографии, так еще и расписал свою ложь в красках. «Фото войдут в мой дипломный проект», «Мой преподаватель считает, что это лучшая и самая оригинальная работа на всем курсе». О чем еще он солгал? Правда ли, что в день смерти ты звонила ему и просила встретиться, или же он просто следил за тобой, как постоянно делал раньше, и все его россказни — лишь попытки отвести от себя подозрения? Безусловно, Саймон умеет ловко манипулировать людьми. Человек в кустах — был ли он на самом деле, или Саймон выдумал его, точнее, хитро сослался на твою паранойю, чтобы никто не заподозрил его самого? Сколько раз он сидел на ступеньках перед твоей дверью с огромным букетом, разыгрывая невинное ожидание, хотя знал, что ты уже мертва?

Размышляя об Эмилио и Саймоне, я столкнулась с новым вопросом, который мучает меня до сих пор: правда ли, что в жизни любой головокружительно красивой женщины непременно появляется какой-нибудь негодяй? Если бы мертвой нашли меня, мои друзья и бывший жених вряд ли попали бы в список подозреваемых. Я не верю, что очаровательные красавицы возбуждают нездоровую страсть в нормальных мужчинах; скорее, они привлекают к себе внимание психов и извращенцев. Необыкновенная привлекательность таких женщин становится для неуравновешенных и психически нездоровых мужчин вспышкой света среди тьмы, в которой они пожизненно блуждают; пламенем, непреодолимо влекущим к себе и вызывающим стремление его погасить.

Не снимая пальто, я нажала кнопку воспроизведения. Ничего важного, сообщение от газовой фирмы. Остальные монологи, обращения к тебе разных людей, я прослушала еще раньше.

Я разделась и хотела перемотать кассету, но тут вдруг заметила, что она двухсторонняя, и решила прослушать сторону «Б». Каждое сообщение предварял механический голос, извещавший о дате и времени звонка. Последняя запись была сделана во вторник, двадцать первого января, в двадцать часов двадцать минут. Всего через несколько часов после того, как ты родила Ксавье. Комнату заполнили звуки колыбельной. Сладкие, зловещие звуки.

Я стараюсь говорить бодро, может быть, даже громковато, желая, чтобы слова заглушили колыбельную, звучащую в моей голове.

— Запись была профессиональная, то есть тот, кто ее поставил, поднес трубку к динамику проигрывателя.

Мистер Райт кивает; он слышал запись, хотя в отличие от меня не выучил ее наизусть.

— От Эмиаса я уже знала, что какой-то мерзавец изводил Тесс звонками, — продолжаю я, — и что она боялась этого человека. Он проделывал свой гадкий трюк много раз, но лишь однажды звонок попал на пленку.

Неудивительно, что, придя к тебе, я обнаружила отключенный аппарат. Ты больше не могла выносить этот ужас.

— Вы сразу же позвонили в полицию? — спрашивает мистер Райт.

— Да, оставила голосовое сообщение для детектива Финборо. Рассказала о фальшивом дипломном проекте Саймона; о том, что выяснила причину, по которой Эмилио, задумавшему убить Тесс, пришлось бы ждать до момента рождения ребенка. Я поделилась своими подозрениями насчет эксперимента профессора Розена — во-первых, непонятные выплаты участницам, во-вторых, пропажа медицинской карты Тесс, — однако упомянула, что прямой связи между этими фактами не вижу. Я также сказала, что ключом к разгадке считаю колыбельную. Если полиция вычислит звонившего, то найдет и убийцу. Нельзя сказать, что я говорила спокойно и рассудительно, однако, представь, я только что прослушала эту жуткую колыбельную. Спокойствие и рассудительность оставили меня.

Оставив сообщение для сержанта Финборо, я поехала в больницу Св. Анны. Мои горе и гнев требовали физического выплеска. Я направилась в психиатрическое отделение, где доктор Николс принимал амбулаторных больных, нашла дверь, на которой висела табличка с его фамилией, и практически вломилась в кабинет, опередив собиравшегося войти пациента. За моей спиной раздались негодующие возгласы медсестры-администратора, однако я пропустила их мимо ушей.

Доктор Николс явно не ожидал увидеть меня.

— У нее на автоответчике записана колыбельная! — выдохнула я и начала петь: — «Спи, малыш, засыпай / И отцу не докучай, / Мама деревце тряхнет, С ветки сон упадет. / Спи, засыпай».

— Беатрис, прошу…

— Тесс слушала ее в тот вечер, когда вернулась из роддома, — перебила я. — Всего через несколько часов после смерти ребенка. Бог знает, сколько раз этот негодяй прокручивал ей колыбельную. Телефонные звонки не были слуховыми галлюцинациями! Кто-то подвергал мою сестру изощренной пытке!

Доктор Николс, ошеломленно глядя на меня, молчал.

— Тесс не была сумасшедшей, но кто-то очень старался свести ее с ума или по крайней мере убедить окружающих, что она ненормальная!

— Бедняжка, — потрясенно проговорил доктор. — Слушать колыбельную сразу после гибели собственного ребенка — сущий кошмар. Простите, а вы уверены, что здесь налицо злой умысел? Может быть, это просто чья-то ужасная ошибка? Что, если колыбельную записал на автоответчик кто-то из друзей Тесс, не знавших, что малыш умер?

Безусловно, подобное объяснение как нельзя лучше устраивало доктора Николса.

— Я так не думаю.

Он отвел глаза. Сейчас на докторе был мятый белый халат, придававший ему еще более неряшливый вид.

— Почему вы не выслушали Тесс, не расспросили как следует?

— Единственный раз, когда она пришла ко мне на прием, у меня, как всегда, было очень много больных плюс экстренные, и ни минуты лишнего времени…

Я сверлила взглядом доктора Николса, однако он упорно отворачивался.

— Мне следовало уделить больше внимания вашей сестре. Я искренне сожалею.

— Вы знали о фенциклидине?

— Да, полицейские сообщили мне о наркотике, но гораздо позже. Я рассказал, что фенциклидин вызывает галлюцинации, часто кошмарные. Под влиянием отрицательных эмоций их сила и яркость возрастают. Как указано в литературе, это вещество провоцирует суицидальные попытки. Должно быть, колыбельная стала последней каплей.

Здесь в отличие от частного кабинета не было собаки, но я чувствовала, что доктору для обретения уверенности очень хочется погладить мягкое мохнатое ухо.

— Это обстоятельство объясняет перемену в состоянии вашей сестры по сравнению с тем, какой я видел ее на приеме, — продолжал он. — Видимо, она услышала колыбельную, затем приняла наркотик, и сочетание… — Взглянув на меня, доктор запнулся. — Считаете, я ищу себе оправдания?

Меня удивила эта откровенная фраза, первая за время нашего разговора.

— На самом деле мне нет оправданий. Ваша сестра явно страдала галлюцинациями, и не важно по какой причине — под воздействием психоза или наркотического вещества. Я упустил этот важный симптом. Она находилась в опасности, а я не предотвратил угрозу ее жизни, как того требовал профессиональный долг.

Как и при нашей первой встрече, я уловила в словах доктора Николса стыд и раскаяние. Я пришла, чтобы излить гнев, но теперь в этом не было смысла. Уверовав в свою ошибку, он казнил себя и без моих обвинений.

Дверь распахнулась, на пороге показались администратор и рослый медбрат. Тишина в кабинете привела их в недоумение.

Я закрыла за собой дверь. Мне больше нечего было сказать.

Я быстро шла по коридору к выходу, словно стремясь обогнать собственные раздумья, ведь цель, которая позволяла мне отвлечься, исчезла. Теперь меня всецело занимала мысль о том, что ты чувствовала, слушая колыбельную.

— Беатрис?

Я буквально налетела на доктора Сондерса и только тогда осознала, что рыдаю — слезы лились по щекам, из носа текло, пальцы сжимали насквозь промокший платок.

— Перед смертью Тесс подвергли психологической пытке… — всхлипывала я. — Довели до самоубийства…

Доктор Сондерс молча прижал меня к груди, однако его крепкие объятия не давали мне ощущения безопасности. Физический контакт — даже с родственниками, не говоря уж о малознакомых людях, — всегда доставлял мне определенный дискомфорт, поэтому я скорее напряглась, чем успокоилась. Доктор же, который, очевидно, привык утешать расстроенных женщин, держался совершенно непринужденно.

— Позвольте еще раз пригласить вас на чашку кофе.

Я согласилась, потому что хотела побольше узнать о докторе Николсе, получить доказательства его некомпетентности и убедить полицию пересмотреть отношение к той информации, которую он дал. Кроме того, когда я обронила фразу о психологической пытке, доктор Сондерс не выказал ни малейшего скепсиса, что позволило мне отнести его наряду с Кристиной и Эмиасом к тому узкому кругу людей, которые верили моим словам и не считали их выдумкой.

Я своими руками заворачивала картины в бумагу и все равно просто ахнула, когда вошла в выставочный зал. Дома они темной грудой стояли у стены, но, развешанные по стенам, являли собой взрыв ярких красок и буквально дышали жизнью. Твои друзья, те, что неделю назад собрались в кафе, по очереди подходили ко мне и заводили беседу, как будто им поручили за мной присматривать.

Саймона нигде не было, однако сквозь толпу в дальнем конце зала я разглядела Эмилио. Рядом с ним стояла Хорошенькая Ведьмочка. Судя по ее лицу, случилась какая-то неприятность. Приблизившись, я увидела, что он выставил на обозрение картины с твоей обнаженной натурой.

Когда я подошла к Эмилио, внутри у меня все бурлило от ярости, и все же мне пришлось понизить голос, чтобы посторонние не услышали наш разговор и у этого мерзавца не появилась лишняя аудитория.

— Неужели смерть Тесс не положила конец вашему с ней роману? — возмущенно зашептала я.

Эмилио жестом обвел полотна с таким видом, точно наслаждался моей злостью:

— Картины отнюдь не означают, будто между нами что-то было.

На моем лице отразилось глубокое недоверие.

— Считаешь, все художники непременно спят со своими моделями, Беатрис?

Вообще-то да, именно так я и считала, а обращение ко мне по имени было недопустимой фривольностью, такой же как выставление напоказ твоих портретов в обнаженном виде.

— Чтобы написать ню, вовсе не обязательно состоять в любовной связи с натурщицей.

— Но вы состояли с ней в любовной связи! А теперь хотите, чтобы об этом узнали все? Как же, посмотрите, ослепительно красивая девушка готова на секс с мужчиной двадцатью годами старше! То, что вы ее преподаватель и вдобавок женаты, конечно, не важно по сравнению с шансом изобразить из себя настоящего мачо, так?

Я заметила, что Хорошенькая Ведьмочка коротко кивает, одобрительно и немного удивленно. Эмилио бросил на нее испепеляющий взгляд, она пожала плечами и удалилась.

— Значит, по-вашему, мои картины призваны доказать всем, что я мачо?

— Да, посредством демонстрации тела Тесс.

Я развернулась и пошла обратно, к твоим картинам. Эмилио двинулся вслед за мной.

— Беатрис!

Я не обернулась.

— У меня есть новость, которая может вас заинтересовать. Мы получили результаты медицинских тестов. Моя жена не является носителем муковисцидоза.

— Рада за нее.

Эмилио, как оказалось, не договорил.

— У меня тоже отсутствует дефектный ген.

Стоп, что-то здесь не сходилось. У Ксавье диагностировали муковисцидоз, значит, по законам генетики, болезнь передалась ему от обоих родителей.

Я ухватилась за возможное объяснение.

— Нельзя судить по одному-единственному тесту. Ген муковисцидоза способен к разнообразным мутациям и…

— Мы сделали все тесты, какие только существуют, — перебил меня Эмилио. — Все! Нам четко и ясно сказали, что ни я, ни моя жена не являемся носителями заболевания.

— Иногда муковисцидоз развивается у ребенка даже в том случае, если один из родителей здоров.

— И какова же вероятность этого? Один шанс из миллиона? Ксавье не имеет ко мне никакого отношения!

Эмилио впервые произнес имя Ксавье вслух — выдохнул так же небрежно, как и свой отказ от него.

Получалось, что отцом Ксавье был кто-то другой, но ты сказала мне, что беременна от Эмилио, а ты никогда не лжешь.

Я отправилась по адресу, который дала Кася. Звучит просто, хотя в отсутствие автомобиля и при моих крайне смутных познаниях в области функционирования общественного транспорта любая поездка превращается для меня в затяжную пытку. Кася, переживавшая по поводу синяков на лице, осталась дома. Она решила, что я хочу навестить твою подругу просто из сентиментальных побуждений, а я не стала ее разубеждать.

Я поднялась на крыльцо симпатичного домика в Чизвике и нажала кнопку звонка, чувствуя себя немного не в своей тарелке. Я пришла без предварительной договоренности и не знала, застану ли Хэтти дома. Дверь открыла няня-филиппинка со светловолосым мальчуганом лет двух на руках. Она держалась очень скромно и не поднимала глаз.

— Беатрис? — неожиданно услышала я.

Я растерялась. Откуда женщина знает мое имя?

Заметив мое озадаченное выражение, она пояснила:

— Я — Хэтти, подруга Тесс. Я подходила к вам на похоронах с соболезнованиями.

На кладбище передо мной и мамой выстроилась целая очередь твоих друзей и знакомых. Жестокая пародия на свадебный прием, только здесь каждый из «гостей» ожидал возможности выразить свое сожаление. Их было так много, что мне даже показалось, будто все эти люди несут бремя вины за твою смерть. Длинная цепочка соболезнующих вызывала у меня неловкость, я хотела, чтобы все поскорее закончилось, и совершенно не воспринимала ни имен, ни лиц.

Кася не сказала, что Хэтти — филиппинка, да и с чего ей было об этом говорить. Меня же удивила не столько национальность Хэтти, сколько ее возраст. Ты и Кася еще совсем молоды, почти девчонки, тогда как Хэтти я бы дала на вид лет сорок. Кроме того, я заметила у нее на пальце обручальное кольцо.

Хэтти придержала передо мной дверь. В ее манере сквозила робость, даже почтительность.

— Входите, пожалуйста.

Я последовала за ней в дом, рассчитывая услышать писк младенца, однако никаких признаков присутствия грудного ребенка не обнаружила, лишь из гостиной доносились звуки детской телепередачи. Хэтти усадила светловолосого малыша перед телевизором, а я припомнила: ты как-то говорила мне о своей приятельнице-филиппинке, которая работает няней. Я тогда пропустила ее имя мимо ушей, раздосадованная очередным проявлением твоего — модного нынче — либерализма в дружбе (нянька с Филиппин, Боже мой!).

— Хэтти, если не возражаете, я хотела бы задать вам несколько вопросов.

— Да, только в двенадцать мне нужно забрать из школы брата этого сорванца. Не против, если я… — Она жестом указала в сторону кухни, где стояла гладильная доска и корзина с бельем.

— Нет, ну что вы.

Казалось, ее совсем не удивило, что я пришла к ней со своими расспросами. Устроившись на кухне, я обратила внимание, что, несмотря на холод, Хэтти одета в тоненькое платье из дешевой материи и старые пластиковые шлепанцы.

— Кася Левски сказала, что вы участвовали в эксперименте по внутриутробному лечению муковисцидоза у детей, верно? — спросила я.

— Да.

— Ген муковисцидоза выявлен и у вас, и у вашего мужа?

— Однозначно.

Пораженная контрастом между кроткой внешностью и резким тоном, я решила, что ослышалась.

— Вы проверялись на носительство раньше?

— У меня есть сын, больной муковисцидозом.

— Простите, я не знала.

— Он живет с отцом и бабушкой. Моя дочь тоже с ними, но она не больна.

И Хэтти, и ее муж — носители заболевания. То есть она не поможет мне поддержать теорию насчет того, что «Хром-Мед» ставит эксперименты на здоровых младенцах. Если только…

— Ваш муж сейчас на Филиппинах?

— Да.

Воображение начало рисовать мне различные сценарии, по которым очень бедная и робкая филиппинская девушка беременеет в то время, как ее муж находится на родине.

— Вы работаете няней с проживанием? — спросила я, то ли в неуклюжей попытке завести светскую беседу, то ли с намеком на то, что отец ее ребенка — хозяин дома.

— Да. Джорджине нравится, что я живу здесь, когда мистер Беван в отъезде.

Значит, мать семейства для нее — Джорджина, а отец — мистер Беван.

— А вы не хотели бы поселиться отдельно? — Я пробивала все тот же сценарий с похотливым главой семьи. Как это выглядело в моем представлении, точно сказать не могу. Видимо, я ожидала услышать что-то вроде «О да, и тогда мне не пришлось бы терпеть гадости, с которыми хозяин пристает ко мне по ночам».

— Я счастлива здесь. Джорджина очень добрая и милая. Мы с ней подруги.

Последнюю фразу я в расчет не приняла. Дружба предполагает определенное равенство между людьми.

— А мистер Беван?

— Я редко его вижу. Он почти всегда в командировках.

С этой стороны ничего выудить не удалось. Я наблюдала за тем, с какой тщательностью Хэтти гладит белье, и думала, что друзья Джорджины наверняка ей здорово завидуют.

— Вы уверены, что отец вашего ребенка является носителем гена?

— Я ведь уже сказала, мой сын болен муковисцидозом. — Резкий тон, который я уже слышала раньше, теперь не вызывал сомнений. — Я разговариваю с вами, потому что вы сестра Тесс. Из уважения к ней. Но у вас нет права задавать мне такие вопросы. Какое вам до этого дело?

Я полностью ошибалась насчет Хэтти. Сперва мне показалось, что она отводит глаза из стеснения, однако эта женщина просто держала дистанцию, охраняя личное пространство. Хэтти не была робкой скромницей и яростно защищала неприкосновенность своей территории.

— Прошу прощения. Видите ли, я подозреваю, что эксперимент проводился с нарушением легитимности, и в связи с этим хочу знать, являетесь ли вы и ваш муж носителями гена муковисцидоза.

— Думаете, я понимаю трудные английские слова вроде «легитимности»?

— Пожалуй, я вас немного недооценила.

Хэтти посмотрела на меня почти что с улыбкой, и я вдруг увидела перед собой другого человека. Теперь я не сомневалась, что Джорджина, кем бы она ни была, действительно считает Хэтти своей подругой.

— Эксперимент вполне законный, моего малыша вылечили от муковисцидоза. Но мой сын, тот, что остался на Филиппинах, уже не выздоровеет. Время упущено.

Хэтти по-прежнему не говорила, кто отец ребенка. Я поняла, что мне лучше попытаться в другой раз, когда она, возможно, будет более откровенна.

— Можно спросить еще кое о чем? — осторожно промолвила я.

Хэтти кивнула.

— Вам заплатили за участие в эксперименте?

— Да, триста фунтов. Мне пора забирать Барнаби из школы.

У меня осталось еще много вопросов, и я запаниковала — а вдруг другой возможности поговорить не представится? Хэтти пошла в гостиную и ласковыми уговорами увела младшего братишку Барнаби от телевизора.

— Можно прийти к вам еще раз?

— Я буду работать в следующий вторник. Хозяева уходят в восемь. Если хотите, приходите.

— Спасибо, я…

Хэтти, державшая на руках мальчугана, приложила палец к губам, оберегая уши ребенка от взрослых разговоров.

— У тебя еще остались трусики с вышитыми на них днями недели? — спросила ты.

— Не увиливай от ответа! Между прочим, трусики-«недельки» я получила в подарок в девятилетнем возрасте.

— И что, вправду надевала их по графику?

— Она будет очень обижена, если ты ей не расскажешь.

Ты неожиданно посерьезнела.

— Она наговорит вещей, о которых потом будет жалеть. А ведь сказанного не вернешь.

К тому времени как я добралась из Чизвика до больницы Св. Анны, было уже за полночь. Свет в окнах не горел, и я сообразила, что время для расспросов не самое удачное, однако, чувствуя необходимость разобраться во всем немедленно, я уже нажала кнопку звонка. Незнакомая медсестра, открывшая дверь, хмуро посмотрела на меня, и я вспомнила, что в больнице принимают особые меры предосторожности против похищения младенцев.

— Извините, мне нужна старшая акушерка. Если не ошибаюсь, Крессида.

— Она давно дома. Ее смена закончилась шесть часов назад. Приходите завтра.

Нет, ждать я не могла.

— А Уильям Сондерс здесь?

— Вы его пациентка?

— Нет, — замялась я. — Приятельница.

Где-то в глубине заплакал ребенок, потом еще один и еще. Раздался сигнал вызова из палаты. Молодая медсестра поморщилась, и я заметила, какой утомленный у нее вид.

— Ладно, проходите. Он в комнате для дежурных врачей, третья дверь справа.

Под недоверчивым взглядом медсестры я постучала в дверь и вошла. В комнате царил полумрак, свет падал только из дверного проема. Уильям мгновенно проснулся и сел на кушетке — как-никак во время дежурства он должен был находиться в полной готовности к действию.

— Что вы тут делаете, Би?

Так меня не называл никто, кроме тебя. Ты словно бы позволила Уильяму разделить частичку нашей с тобой близости. Он откинул плед и встал. На нем была синяя медицинская форма, волосы немного примялись. Мне бросились в глаза теснота и жесткая узкая кушетка.

— Вы знаете, кто из докторов вводил участницам эксперимента препарат с лечебным геном? — спросила я.

— Нет. Хотите, чтобы я попробовал выяснить?

Прямо и просто.

— Да.

— Хорошо.

Уильям выглядел очень собранным и деловитым. Я порадовалась, что он воспринял меня всерьез.

— Может быть, вам известны имена и фамилии других пациенток, помимо вашей сестры?

— Кася Левски и Хэтти Сим. Тесс познакомилась с ними в клинике.

— Будьте добры, запишите.

Он подождал, пока я, порывшись в сумке, нашла ручку и записала фамилии, а затем осторожно забрал у меня листок бумаги.

— Позвольте спросить: почему вас интересует эта информация?

— Потому что этот человек был в маске! И когда делал укол, и когда принимал роды.

Возникла пауза, и я ощутила, что серьезность, с которой Уильям ко мне отнесся, ослабела.

— Вообще-то для медицинского персонала вполне естественно надевать маски, особенно в родильном отделении, — пожал плечами он. — Роды — такая штука… Кровь, слизь, прочие биологические жидкости; без средств защиты не обойтись.

Уловив мое недоверие и разочарование, он продолжил:

— Это лишь соблюдение правил, по крайней мере в нашей больнице. Мы занимаем второе место после Йоханнесбурга по количеству клиентов с положительным ВИЧ-статусом. Нас регулярно заставляют сдавать анализы, чтобы не допустить заражения пациентов, однако никто их не проверяет. Когда к нам приходит беременная женщина, мы не знаем, является ли она ВИЧ-инфицированной.

— Но при чем здесь введение препарата? Это же просто инъекция, укол. Никаких биологических жидкостей. Зачем надевать маску?

— Вероятно, врач, который делал укол, просто привык соблюдать правила безопасности.

Раньше я находила способность Уильяма видеть в людях лучшее трогательной, ведь она напоминала мне о тебе, однако сейчас та же самая черта меня взбесила.

— Вам проще списать все на правила, нежели допустить мысль, что мою сестру убил человек в белом халате, скрывший свое лицо под маской!

— Послушайте, Би…

— К сожалению, я лишена роскоши выбора. Передо мной есть лишь одна правда, страшная и жестокая. — Я отступила на шаг назад. — Вы надеваете маску?

— Да, довольно часто. Возможно, вам это покажется излишней предосторожностью, но…

— Это вы? — перебила я.

— Что?..

Уильям в упор смотрел на меня. Я отвела взгляд.

— Думаете, это я убил Тесс? — потрясенно произнес он.

Я ошибалась, когда думала, что словом нельзя ранить.

— Простите. — Я заставила себя поднять глаза. — Кто-то убил мою сестру. Не знаю кто; знаю лишь, что ее убили. Вполне возможно, что я встречалась с этим человеком, разговаривала и ничего не заподозрила. У меня нет ни единого доказательства.

Уильям взял меня за руку, и я поняла, что вся дрожу. Он нежно провел пальцами по тыльной стороне моей ладони, очень осторожно, я даже сразу не поняла, что это жест не дружбы, но влечения. Когда он продолжил, я, к своему величайшему изумлению, убедилась, что ошибки быть не может.

Я высвободила руку. На лице Уильяма отразилось огорчение, однако голос прозвучал мягко.

— Я не лучшая партия, верно?

Ошеломленная, в каком-то сладком дурмане я направилась к двери.

Почему я ушла, почему не воспользовалась шансом? Даже сумей я закрыть глаза на то, что Уильям женат (а я сумела бы), нашим отношениям все равно не суждено было продлиться, тогда как для меня главное — надежность и стабильность. Вспышка страсти, не более, а потом — тяжкий груз эмоционального долга на моих плечах. А может, дело лишь в том, что он назвал меня Би — так, как называла только ты. Именем, которое заставляло помнить, кем я была все эти долгие годы, и о которое я споткнулась.

Я закрыла за собой дверь. Ноги подкашивались, но я устояла перед искушением. Не потому, что у меня такие уж высокие моральные принципы. Просто в который раз предпочла осторожность риску, безопасность — мимолетному счастью.

Несмотря на солнце и теплый шерстяной плед, меня бьет озноб.

— Я поняла, что у доктора Николса все это время было очень удобное положение, — говорю я. — Кто лучше психиатра знает, как довести человека до безумия или самоубийства? О подробностях врачебного приема моей сестры я знала только с его слов.

— Вы сделали вывод, что доктор Николс в самом деле пытался довести Тесс до суицида?

— Да, а когда ничего не вышло, несмотря на садистские пытки, доктор Николс ее убил.

Неудивительно, что он так казнил себя за то, что проглядел послеродовой психоз, и упорно декларировал свою профессиональную непригодность; потеря репутации — сущие пустяки по сравнению с обвинением в убийстве.

Мистер Райт бросает взгляд на одну из пометок, сделанных раньше.

— Вы сказали, доктор Николс не входил в число тех, кого вы подозревали в записи колыбельной, верно?

— Да. Я полагала, что у него нет мотива преступления и… — я делаю короткую паузу, — считала его плохим врачом, но глубоко порядочным человеком, который признал свою серьезную ошибку.

Я по-прежнему дрожу от холода. Мистер Райт снимает пиджак и накидывает его мне на плечи.

— Я поняла, что Тесс догадалась о фальшивом эксперименте, и за это он ее убил. Все сошлось.

«Все сошлось». Эта фраза звучит так гладко, словно вставлен последний кусочек пазла, и получилась законченная картинка, словно металл не вспорол нежную кожу и на землю не пролилась алая кровь.

Мы молча стояли посреди твоего крошечного садика. Я заметила, что зеленые побеги на некогда мертвых ветках вытянулись еще на несколько сантиметров, что они полны жизни, а в миниатюрных тугих бутонах до поры заключены пышные летние цветы.

— Думаю, надо позвонить в полицию, — сказал Уильям. — Хочешь, я сам?

— Пожалуй, к тебе отнесутся с бо́льшим доверием. Ты не поднимал ложную тревогу и не впадал в истерику.

— Хорошо. С кем я должен говорить?

— С инспектором Хейнзом. Если его не будет, попроси соединить тебя с сержантом Финборо.

Уильям взял свой мобильник, набрал номер, который я ему продиктовала, и спросил инспектора Хейнза.

Пока он излагал полицейскому все, чем только что поделился со мной, я испытывала непреодолимое желание наорать на доктора Николса, жестоко избить его, даже прикончить, и от этого мне почему-то становилось легче. Наконец-то мой гнев и ярость обрели мишень; теперь я могла метнуть гранату, которую так долго сжимала в руке, нацелив на источник угрозы, и после броска ощутить свободу и облегчение.

Уильям нажал кнопку отбоя.

— Инспектор попросил нас приехать в участок, только ему нужен еще час, чтобы собрать руководство.

— Ты имеешь в виду, он просил подъехать тебя.

— Прости, Би, но герой появился в последний момент. Почти как американцы во Второй мировой.

— Ну если по справедливости, то все-таки мы победили благодаря им.

— Поедем вместе. А пока я рад, что у нас есть немножко времени побыть наедине.

Уильям протянул руку и осторожно убрал с моего лица прядь волос. А потом поцеловал в губы.

Меня охватили сомнения. Могу ли я хоть ненадолго сойти со своего крутого горного склона или преодолеть жесткие моральные рамки, установленные тобой? Я пошла обратно в квартиру, Уильям последовал за мной. Обернувшись, я поцеловала его. Я ловила момент, проживала от первой до последней секунды, ведь он мог оказаться совсем недолгим. Если твоя смерть чему-то и научила меня, то именно этому — минуты счастья слишком дороги, чтобы их терять. Я поняла ценность настоящего, ведь это все, что у нас есть.

Уильям раздел меня, и я сбросила свою старую оболочку, обнажила всю себя. Цепочка с обручальным кольцом уже не висела на его шее. И когда я прохладной кожей ощутила жар тела Уильяма, все мои страховочные тросы оборвались.

Би.