Летняя полоса в аэропорту Тель-Авива подернута инеем. Утренний воздух прозрачен. ДС-4, швейцарский самолет, рейс 442, покашляв перед взлетом, взмыл вверх и начал долгий свой путь в Париж.

Февраль 1948 г. Израиль еще не получил статуса независимого государства. Голосование в ООН по этому вопросу должно было состояться через три месяца. А евреи уже готовились к войне с арабами, которая, они это знали, была неизбежной.

Пассажиром первого класса был среди прочих молодой офицер сирийской армии капитан Абдул Азиз Керин. Он летел в Прагу через Париж в качестве полномочного представителя сирийского военного министра Ахмеда Чарабати, чтобы приобрести в Чехословакии десять тысяч винтовок, которые нужны были его стране для того, чтобы сбросить евреев в море.

Неподалеку от капитана Керина, по случайному совпадению, сидел другой пассажир, который тоже летел в Прагу с теми же намерениями. У него был палестинский паспорт на имя Джорджа Уберолла, директора еврейской фирмы, связанной с заграницей деловыми интересами. На самом деле это был Эхуд Авриель, представитель самой секретной в Палестине еврейской организации Рэхеш — агентства, снабжающего оружием Хагану, — подпольную армию, которая боролась за освобождение Палестины от англичан, с одной стороны, и за право на самостоятельное существование евреев — с другой.

В его задачу тоже входила покупка оружия. Армия, которую он представлял, оружия не имела. Правда, об этом евреи всерьез начали беспокоиться лишь через два месяца, в апреле, когда стали подсчитывать, чем они все-таки располагают. Оказалось, что в их распоряжении было 10 073 винтовки, 190 автоматов, 176 автоматов системы «Брен», 444 пулемета, 672 двухдюймовые мортиры и 96 трехдюймовые. Ни единого артиллерийского оружия или тяжелого пулемета, ни одного зенитного орудия или бронированного автомобиля. Само собой — ни танков, ни самолетов, ни военных кораблей. Противник, с которым им предстояло встретиться, имел в своем распоряжении самое современное в мире оружие.

Рэхеш, который представлял Эхуд Авриель, был одной из многочисленных тайных организаций, каждая из которых впоследствии объявила себя подлинной родоначальницей современной израильской разведки. Казалось, что страна наводнена подпольными организациями, одна секретнее другой.

Помимо Хаганы, существовало ее же разведывательное подразделение Шерут Иедиот, или Служба информации. Она стала потом известна под названием «Шай». Члены этой организации проникали в британскую администрацию, выслеживали членов диссидентских еврейских организаций.

Был еще Пальмах — ударная сила Хаганы, — в состав которого входила секретная служба, так называемая «арабская секция». Именно здесь проводилась тщательная подготовка молодых евреев с тем, чтобы они впоследствии легко могли выдавать себя за арабов и работать в арабских кварталах.

И, наконец, Рэхеш — агентство, в задачи которого входила заготовка оружия и закупка его за границей.

Была в этой системе и еще одна группа, которая занималась организацией нелегальной иммиграции евреев в Палестину — Мосад («Алия Бет»), или Институт иммиграции «Б», который выгодно отличался от легального Института иммиграции «А». У каждой из секретных служб, естественно, был свой стиль работы.

Знаменитые Рэхеш и Мосад «Б» с б о льшим основанием, чем остальные, могли претендовать на роль прямых предшественников разведки Израиля. У них были соперники, но присущие им особенности — мужество, изобретательность и блестящее выполнение операций, безусловно, сродни тем качествам, которые в настоящее время отличают израильскую разведку в целом.

Во главе Рэхеша и Мосада стоял Шаул Авигур, человек совершенно исключительный, один из подлинных основателей Израиля. По существу, это он организовал первую в истории Израиля разведывательную миссию за границей. В его распоряжении были две небольшие квартиры: одна в Женеве, вторая в Париже неподалеку от Елисейских полей. Именно он вырастил целое поколение израильских секретных агентов. Он научил их успешно уходить от преследования, добывать паспорта, снимать конспиративные квартиры, фрахтовать пароходы для эмигрантов, едущих в Палестину. Более того. Он научил их проделывать все это буквально под носом у британской разведки, которая в то время считалась лучшей в мире.

Те, кто работал в Рэхеше, учились открывать в качестве прикрытия фальшивые предприятия, жить с поддельными паспортами и осуществлять тайные операции за сотни и даже тысячи километров от своей родины. Именно эти люди из Мосада и Рэхеша, а также из «арабской секции» Пальмаха и составили костяк израильской разведки в 50–70-х гг. Только сейчас уходят на пенсию последние представители этого поколения, которые всю свою жизнь провели в тайных укрытиях и посвятили ее делу, потребовавшему от них величайшего напряжения всех сил. Что касается наград, то их было не так уж много.

Их начальник Шаул Авигур родился в 1899 г. в России и в Израиль приехал в 1912 г. Как и большая часть эмигрантов, он осел в кибуце и, может быть, остался бы там на всю жизнь, если бы не событие, перевернувшее всю его жизнь. В стычке с бандой арабских мародеров был убит его лучший друг. Когда весть об этом дошла до Авигура, он спрятал свою мотыгу и больше уже никогда не брал ее в руки. Человек упорный и стремительный, он оказался прирожденным конспиратором.

Его преданность делу была легендарной. Как-то один из его подчиненных, очень много работавший, обещал своей подруге, что встретится с ней, и отправился к Авигуру просить выходной. «Я работал по восемнадцать часов каждый день», — начал он. «Я тоже, — сказал Авигур одобрительно. — Но все же мне кажется, что мы очень много спим. Надо об этом поразмыслить».

Жизнь Шаула Авигура в тот период, когда он метался по свету в поисках оружия и военных материалов, могла бы стать сюжетом отдельной книги. Его люди постигали тайны своего мастерства на ходу. Вот несколько примеров.

Созданию израильской разведки сопутствовали досадные недоразумения, а иногда и скандальные происшествия.

Оглядываясь назад, можно понять, что ничего в этом удивительного не было. Израиль был не единственным в истории государством, впервые получившим независимость и обнаружившим, что в изменившейся обстановке первоочередными становятся новые задачи.

Костяк новой государственной израильской разведки составили члены секретных организаций, существовавших до получения страной независимости. Это были люди, привыкшие вести независимый и никак не регламентированный образ жизни. И зачастую им трудно было приспособиться к новым условиям, к контролю со стороны бюрократического аппарата, подчиненного диктату правительства и Кнессета, к необходимости считаться с уже существующими законами. Ни в составе самой разведки, ни вне ее не было людей, которые понимали бы, как должен осуществляться в демократической стране контроль за деятельностью разведки. Не понимал этого ни премьер-министр, ни члены его кабинета. В каких пределах допустим контроль над деятельностью разведки, как предупредить опасность превращения ее в государство в государстве — в систему, которая будет угрожать демократическим институтам страны в целом?

Израильская разведка была создана 30 июня 1948 г. В этот день несколько человек были приглашены в дом № 85 по улице Бен-Иегуда в Тель-Авиве. Совещание проходило в крохотном кабинете на втором этаже. На первом этаже разместился цветочный магазин. На табличке, прибитой к двери, значилось: «Служба помощи ветеранам». Ничего примечательного не было ни в этом скромном офисе, ни в самом здании. Оно ничем не отличалось от всех других в этом районе. Кроме цветочного магазина, в подвале дома было кафе, а на первых двух этажах — квартиры, которые снимали люди с вполне скромными доходами. Может быть, жильцам иногда казалось странным, что Служба ветеранов функционирует и днем, и ночью. Но никто на это не жаловался.

Служба ветеранов была штабом Шай и ее прикрытием. Шай — разведывательное отделение Хаганы.

Перед объявлением независимости Израиля это была самая секретная из всех еврейских организаций. Агенты Шай проникали всюду — в органы британской администрации и полиции, в гущу арабских районов в городах и даже в другие еврейские организации, тактика которых была враждебна тактике Хаганы и ее политической партии МАПАЙ — Израильской Рабочей партии.

В составе Шай были выдающиеся командиры. Самым замечательным из них был седоволосый, аскетического вида полковник новой израильской армии Исер Беери, который как раз и руководил первым заседанием.

За столом сидели руководители отделов Шай, люди, так же как Исер Беери, широкой публике не известные, но принимавшие участие, пожалуй, во всех дерзких операциях Хаганы. Это был и начальник иерусалимского отдела Шай — молодой привлекательный Бенджамин Джибли, и Авраам Кидрон, начальник северного отдела — коренастый, интеллигентного вида человек, мечтавший стать дипломатом, и Давид Карон, начальник отдела в Негеве, тоже несостоявшийся дипломат, и Борис Гуриель, начальник политического отдела, худощавый человек, постарше всех остальных, — интеллектуал, способный прекрасно разбираться в самой сложной обстановке. (Это его сотрудники необыкновенно успешно работали в рядах старой британской администрации.) Наконец, здесь был и Исер Харел, который ведал и тель-авивским отделом Шай, и так называемым «еврейским отделом», в задачи которого входили наблюдение и обуздание групп правого толка, которые отказывались признавать Хагану и ее политического лидера Давида Бен-Гуриона, первого премьер-министра Израиля.

Исер Беери пришел на собрание после встречи с Бен-Гурионом. Он сообщил, что премьер-министр просил его реорганизовать Шай. Предложено создать три ведомства: Военную разведку (сокращенно Аман) и непосредственно с ней связанное отделение контрразведки. Военная разведка в этой системе будет главенствовать. Начальником ее станет сам Исер Беери. Политическую разведку (Мосад) возглавит Борис Гуриель. Он будет собирать по всему миру разведывательную информацию, интересующую Израиль. И, наконец, третье ведомство, — Шин Бет (Шерут Хабитахон) будет заниматься внутренней безопасностью. Его руководителем станет Исер Харел.

Гуриеля и Харела заранее известили об их новых назначениях. Все остальные восприняли происходящее как обычную бюрократическую процедуру — из тех, что бывали и до получения независимости. На этот раз, однако, они ошиблись. Это заседание означало конец Шай и возникновение новой системы израильских разведывательных служб. С этого момента, можно считать, и началась история разведки Израиля.

Исер Беери в качестве лидера Шай появился 6 февраля 1948 г. Он был выдвинут на этот пост Давидом Шалтиелем, бывшим членом французского Иностранного легиона, возглавлявшим до Беери Шай. Но тогда он получил новое назначение — руководить военными операциями в отчаянной битве евреев за Иерусалим.

Членом Хаганы Беери был с 1938 г., но особой активности никогда не проявлял. Тем не менее он пользовался уважением таких людей, как Шалтиел, потому что был пламенным патриотом и люто ненавидел коррупцию, где бы и в чем бы она ни проявлялась. Беери был управляющим в частной строительной компании и имел полную возможность наблюдать, что творилось вокруг. В определенной степени коррупция в Израиле, как и в любой стране, где население испытывало постоянную нехватку в жизненно важных вещах, была неизбежной. Политические деятели борьбу с растущей коррупцией не вели. Это до глубины души возмущало Беери и людей типа Давида Шалтиела, который и поставил Беери на должность администратора в Шай именно с тем, чтобы предупредить опасность возникновения политической коррупции.

Однако оказалось, что для роли главы новой секретной службы Исер Беери при всех своих спартанских привычках не подходит. Он был всегда горячо предан друзьям, ненавидел врагов. Однако его мировоззрение (Беери был фанатическим приверженцем Ветхого завета) делало его одновременно и человеком замечательным, и опасным. В помыслах своих он был невинен как дитя. Тогдашний шутливый, но содержащий некоторую долю истины тезис о том, что Израиль станет полноценным государством лишь после того, как обзаведется своими мародерами и проститутками, был для него неприемлем. Он верил в то, что Израиль должен создать общество необыкновенных людей с высочайшими представлениями о морали. Тех, кто не соответствовал этим требованиям, надо было, по его мнению, уничтожать.

Друзья видели в Беери истинного героя, способного строить новый Израиль. Для остальных, кто еще помнит это имя, оно отождествляется с мрачной и позорной страницей в истории страны.

Непригодность Беери как руководителя обнаружилась очень скоро. В декабре 1948 г., через семь месяцев после основания Израиля, Исер Беери, начальник Военной разведки и по существу глава израильской разведывательной системы вообще, предстал перед военным судом в Тель-Авиве по обвинению в убийстве.

Его жертвой стал богатый и влиятельный араб по имени Али Кассем. В период, предшествующий созданию Израиля, он играл в некотором смысле двойственную роль в палестинских делах. Еврейские земледельцы в районе небольшой деревни Сидни-Али неподалеку от Тель-Авива в течение многих лет платили Кассему что-то вроде дани, которую он с них взимал за то, что обеспечивал их безопасность. В то же время Кассем оказывал помощь Хагане. В июле 1948 г. он внезапно исчез. В сентябре его тело было обнаружено у подножия горы Кармель. Он был убит выстрелом из пистолета. Полиция, проводившая расследование, нашла виновников. Ими оказались сотрудники разведки. На этом дело могло и закончиться, но полиция обратилась к Беери с вопросом, было ли убийство Кассема необходимо с точки зрения интересов государства. (Описываемые события происходили в то время, когда арабы и евреи каждый день убивали друг друга в пограничных стычках.) Выяснилось, что Беери не отдавал никаких распоряжений об убийстве Кассема, но, считая себя ответственным за все действия своих подчиненных, ответил: «Кассем был изменником, вот мы и убили его». Полицию это его высказывание не удовлетворило. И хотя Беери не был арестован, однако государственному прокурору был представлен доклад с описанием происшествия. Государственный прокурор в свою очередь передал его премьер-министру Бен-Гуриону.

Бен-Гурион знал о Беери гораздо больше. Ему было известно, что Беери принимал участие еще в одном деле, тоже потенциально скандальном.

Весной 1946 г. организация Пальмах планировала операцию, направленную против британского флота, который с успехом блокировал побережье и не давал возможности нелегальным иммигрантам проникнуть в страну.

Подводники из Пальмаха уже провели однажды успешную диверсию, подключив магнитные мины к британским катерам береговой службы в гавани Яффы и взорвав их. Теперь они собирались проделать то же с катерами береговой службы в Хайфе.

Однако в тот самый вечер, когда должен был состояться рейд, подпольное радио Шай в Тель-Авиве перехватило предупреждение британской полиции об этом рейде и приказ войсковому соединению, вооруженному автоматами, отправиться в гавань и обезвредить подводников. Глава Шай Израиль Амир, гоня машину на максимальной скорости, проделал 120 километров по узкой дороге вдоль берега, чтобы вовремя прибыть в Хайфу. Здесь ему удалось найти моторную лодку и добраться до катера, где находились участники диверсии. Операция была отменена. В конечном счете никто не пострадал. Однако то, что их предали, было бесспорно. Беери обвинил во всем Аббу Хуши, энергичного, волевого человека из Рабочей партии Бен-Гуриона, секретаря Совета партии в Хайфе и фактически политического главу Северной Палестины. Хуши был другом Бен-Гуриона. Его прочили ему в преемники, хотя своего высокого положения он достиг, умело плетя интриги. Одним словом, это был обыкновенный интриган — тип людей, который Беери искренне презирал.

Хуши поддерживал контакты с англичанами и считал операции, организуемые Пальмахом, ненужными. Независимо от этого, совершенно неизвестно был ли Хуши виновен в передаче англичанам сведений об этой операции. Тем не менее члены Пальмаха и, в частности, Исер Беери, виновным его считали. Но доказательств вины Хуши в их распоряжении не было.

Через два года, в мае 1948 г., Жюль Амстер, экспансивный и легкомысленный помощник и близкий друг Аббы Хуши был арестован военной полицией в тот самый момент, когда он праздновал с друзьями создание независимого Израиля. 1 августа его выпустили едва живого. Он выглядел вконец измученным: без зубов, весь в шрамах. Как он рассказывал, его пытали, морили жаждой. Доведенный до отчаяния, он пытался покончить с собой. Незаконный арест был произведен с целью добиться от него признания в предательстве Пальмаха. Это не удалось. Тем не менее вина Хуши была доказана иначе.

Беери представил Бен-Гуриону два документа — телеграммы, найденные будто бы на телеграфе в Хайфе среди принадлежащих англичанам бумаг. Телеграммы были датированы апрелем 1945 г. и шли под грифом «совершенно секретно». Они содержали информацию, направленную во все отделения британской администрации в стране. Из нее следовало, что Абба Хуши был предателем и чуть ли не главным из британских осведомителей.

К этому времени, однако, уже начали возникать сомнения по поводу правомочности действий самого Беери. В результате он стал терять поддержку, которую до недавнего времени ему оказывал Бен-Гурион.

К концу августа лучший специалист Хаганы по подделке документов, тот самый, что создал множество поддельных паспортов для бесчисленных агентов Хаганы в Израиле и за границей, признался, что это он изготовил по приказу Исера Беери телеграммы, представленные Бен-Гуриону в качестве доказательства вины Хуши.

Абба Хуши был оправдан. А карьера Беери на этом закончилась.

Шлюзы между тем открылись и выплыло на свет Божий еще одно — третье — ужасное преступление.

Связанное с ним событие произошло по иронии судьбы в день создания израильской службы безопасности — 30 июня 1948 г., через несколько часов после того, как Исер Беери стал официально ведать делами Шай и организовал три ведомства, в функции которых входили разведка и шпионаж.

Новая историческая эпоха была ознаменована страшным преступлением, совершенным во имя процветания молодого Израиля.

30 июня, в знойный летний день, молодой израильский офицер, капитан Меир Тубьянский предстал перед полевым судом по обвинению в шпионаже в пользу Англии, был признан виновным, приговорен к смертной казни и в тот же день казнен отрядом солдат Пальмаха.

Дело было темное. В начале июня, во время осады Иерусалима, стало ясно, что Арабский легион, который находился под командованием англичан, получил доступ к совершенно секретной военной информации. Источник информации находился где-то за линией огня израильтян. В течение нескольких ночей израильский военный завод подвергался бомбардировке. Глухой ночью, в обстановке крайней секретности, все оборудование завода было перевезено в другое место. Но не прошло и четырех часов, как завод уже бомбили снова, на новом месте.

Начальник иерусалимского отделения Шай, полковник Бенджамин Джибли (к слову сказать, самый, пожалуй, фотогеничный из всех офицеров Хаганы), смелый, энергичный военный начал расследование. Подозрение пало на работников электростанции в Иерусалиме. Только им было известно о новом местонахождении завода, поскольку они снабжали его электроэнергией.

Евреи, которые англичанам не доверяли, были уверены в том, что руководство завода, почти сплошь состоявшее из англичан, поставляло информацию британской разведке. Уверен в этом был и Джибли. Английские директора и служащие завода передавали арабам информацию по телефону, благо телефонная связь в это время работала бесперебойно. Джибли, однако, предполагал, что в этом деле должен был принимать участие и какой-нибудь осведомитель из евреев. Подозрение пало на Меира Тубьянского, капитана израильской армии, в прошлом воспитанника английской Школы «Королевские инженеры» и убежденного англомана.

30 июня он выехал в Тель-Авив навестить брата, по дороге был арестован и тут же предстал перед военно-полевым судом. В составе суда были люди, имеющие большие заслуги перед страной. Председательствовал Исер Беери, только что назначенный начальником Израильской военной разведки. Членами суда были: Бенджамин Джибли (начальник иерусалимского отдела разведки), Давид Карон (начальник отдела в Негеве) и Авраам Кидрон (глава северного отдела, ставший довольно скоро пресс-секретарем израильского министерства иностранных дел, а впоследствии послом Израиля в Лондоне). Они решили, что Тубьянский в измене виновен и приговорили его к смертной казни. Местный стрелковый отряд Пальмаха под командованием капитана Голдмана привел приговор в исполнение. На этом дело могло бы и закончиться. Однако молодая, красивая жена покойного — Лина Тубьянская — не захотела молчать.

В тот же самый день, когда исчез ее муж, она начала поиски. Сначала она опасалась, что муж убит во время вооруженных столкновений в Иерусалиме, но ее смутило то, что никаких официальных сообщений об этом она не получила.

В штабе Тель-Авива, куда Тубьянская обратилась, ее грубо выпроводили. О том, что произошло, она узнала 22 июля из статьи в газете, которая сообщала о казни ее мужа, обвиненного в шпионаже. Для молодой женщины этот день стал самым страшным днем в ее жизни. Она написала письмо Бен-Гуриону, безупречное в смысле логики и очень горькое.

«Как могло произойти, — писала Лина Тубьянская, — что моему мужу было отказано в основных юридических гарантиях, ему, который не раз доказывал свою лояльность Хагане и был в числе высших офицеров? Если его судили, то где и когда? Каким законом руководствовались при вынесении приговора? Почему, наконец, приговоренному не дали возможности проститься с женой и ребенком перед тем, как он был казнен?

Право на это имеют самые закоренелые преступники».

Получив письмо, Бен-Гурион без промедления назначил расследование. 27 декабря он написал Лине Тубьянской:

«Я не имею права высказывать суждение о вашем покойном муже, но я проверил все, касающееся суда над ним, и убедился в том, что при его проведении закон соблюден не был. В соответствии с этим, я поручил начальнику Штаба армии проверить все материалы суда и назначить слушание дела военным трибуналом в новом составе. Независимо от исхода суда, правительство берет на себя обязательство оплачивать расходы по воспитанию вашего сына. Ни вы, ни ваш сын не должны чувствовать себя виновными ни в малейшей степени».

1 июля Лина Тубьянская получила от Бен-Гуриона еще одно письмо.

«Я хочу поставить вас в известность, что только что получил подробный отчет о расследовании обстоятельств, сопровождавших суд над вашим мужем и его казнь, проведенную военным прокурором по указанию начальника Штаба армии. Меир Тубьянский оправдан. Его смерть была трагической ошибкой. В стремлении хоть как-нибудь возместить ущерб, нанесенный этим актом вопиющего нарушения правосудия, начальник Штаба при моей поддержке постановил:

1) восстановить посмертно Меира Тубьянского в звании капитана армии;

2) похоронить его останки на военном кладбище и воздать ему все воинские почести;

3) возместить вам и вашему сыну нанесенный ущерб, насколько это возможно.

Я не нахожу слов, чтобы выразить вам отчаяние, которое испытываю и я и все остальные, причастные к этому делу люди. Подобное не должно было произойти. Виновные в этом деле будут привлечены к ответственности.

Ваш покойный супруг допустил ошибку, передав своему хозяину-англичанину некий список, не подумав при этом о том, что он может попасть в руки врага. Он свою оплошность признал и сожалел о ней, но злостных намерений у него не было, а об измене он и не помышлял».

1 июля 1949 г. останки Тубьянского были погребены с воинскими почестями. Через двенадцать дней после этого, 19 июля, Исер Беери был арестован и обвинен в убийстве.

Один за другим обрушивались на голову Беери удары судьбы.

В ноябре 1948 г. по распоряжению Бен-Гуриона он был отстранен от должности до окончания расследования по делу об убийстве Али Кассема. В декабре 1948 г., по настоянию Бен-Гуриона, государственный прокурор Пинхас Розен возбудил против него дело в военном трибунале. Трибунал должен был установить, виновен ли глава израильской разведки в нарушении закона?

Беери выдвигал в свою защиту простой тезис, в который свято уверовал: «Мое положение начальника разведки по самому своему смыслу давало мне право действовать, не считаясь с законом, и использовать при этом нелегальные методы».

Суд не разделял этой точки зрения. Беери был признан виновным и отстранен от должности.

В январе 1949 г. дошла очередь и до обвинений в подделке документов в связи с делом Аббы Хуши; на этот раз Беери был лишен воинского звания и уволен из армии. Так что к началу процесса о незаконной казни капитана Тубьянского он был просто господином Беери, жителем Израиля, а не человеком облеченным высокой властью.

Как это ни удивительно, но находились люди, готовые защищать Исера Беери. Правда, среди них не было, например, обаятельного Бенджамина Джибли, который мог бы оказать ему в ходе расследования действенную поддержку. Напротив, в роли свидетеля он выглядел не слишком благородно.

Сам Исер Беери не пытался оправдываться. 23 ноября 1949 г. он был признан виновным, но приговор ему был вынесен чисто символический: «один день тюрьмы — от восхода до захода солнца». 18 декабря даже этот приговор был отменен президентом Хаимом Вейцманом, мотивировавшим это решение «безупречной службой и услугами, оказанными Исером Беери Израилю».

Беери умер 30 января 1958 г. сломленным (по свидетельству одного автора) и разочарованным человеком. Но он тем не менее никогда не был одинок. До последнего дня друзья не покидали его. Многие их тех, кто работал под его началом, продолжали считать его титаном духа и говорили о нем с любовью и симпатией.

Иного мнения придерживался Исер Харел, который, рассказывая о Беери израильскому писателю М. Бар-Зохару, говорил: «У Беери была мания величия в опасной форме». И далее Харел цитировал Бен-Гуриона: «негодяй и к тому же без намека на совесть!»

Отзывы о Беери настолько противоречивы, что перед нами попеременно возникает то рыцарь, то дьявол.

Анализ этих оценок очень важен. Личность Беери приобретает особый интерес в связи с той ролью, которую он играл в израильской разведке. Он возглавлял ее в течение почти шести месяцев — с момента ее создания и вплоть до суда над ним в связи с делом Али Кассема.

Чтобы понять, что представляет собой в настоящее время разведка Израиля, следует разобраться в личности самого Беери и попытаться понять, почему с течением времени все изменилось к худшему.

История возвышения и падения Беери — это иллюстрация к тем этическим принципам, которыми руководствовалась разведка, точно так же как в ином контексте дело Кима Филби характеризует Британскую разведку, а личность Аллена Даллеса — ЦРУ.

История Беери — это история столкновения двух сильных личностей — Давида Бен-Гуриона, в характере которого причудливо переплелись черты ветхозаветного пророка, изворотливого политического деятеля с огромным кругозором и защитника узкопартийных интересов — и самого Беери, который вовсе не был лишен добродетелей Бен-Гуриона, но презирал всякое приспособленчество в политике. Беери, как и многие другие, разделявшие его взгляды, мог найти себе применение в деятельности более опасной и интригующей, чем политическая, т. е. в разведке.

Возможно, что сам Беери считал себя рыцарем, обязанным бороться за торжество добра. Он, несомненно, не мыслил себе ситуации, в которой зло может оказаться безнаказанным.

Сама по себе эта позиция опасна. И уж совсем немыслима, если ее придерживается начальник разведки. В 40-х годах Израиль был страной вовсе непохожей на Израиль в настоящее время. Рассчитывать на нормальное судопроизводство в новой, только что получившей независимость, стране было трудно. Не хватало юристов, детективов, судей. Судьи не имели опыта. Полиция не знала пределов своих полномочий. К тому же в Израиле положение осложнялось еще и тем, что страна вела борьбу за свое право на существование.

Кто с уверенностью мог бы утверждать, что в подобной обстановке поведение Беери не было оправданным?

Такой человек, к счастью для Израиля, нашелся. Давид Бен-Гурион провозгласил — никто, ни при каких обстоятельствах, никогда не имеет права ставить себя выше закона. Даже в тех случаях, когда закон несовершенен. Государство, и только оно, должно вершить суд. И это сфера действий правительства страны. Так, например, если правительство приняло решение не разыскивать и не наказывать людей, которые сотрудничали с англичанами в годы их правления, значит, этому решению следует подчиниться. Незачем бередить старые раны. Никому это на пользу не пойдет.

Многим в Израиле было трудно согласиться с таким подходом, понять его. Заслуга Бен-Гуриона, принявшего это решение, несомненна. Оно полностью себя оправдало в послевоенные годы, и в настоящее время всеми признано.

В 40-е годы, под предлогом защиты государственных интересов совершались ужасные преступления. Такие, как в деле с Аббой Хуши или Али Кассемом. Исер Беери действовал с фанатической убежденностью в этих делах. Зло, считал он, должно пресекать у самого его корня.

Беери не принимал непосредственного участия в убийстве Кассема, хоть и взял на себя полную ответственность за него.

В случае с Тубьянским он был непосредственным виновником, поскольку председательствовал на заседании полевого суда. И расстрел Тубьянского был произведен по его приказу.

Немногие в Израиле знают о том, что происходило за кулисами во время суда над Беери.

Политический отдел израильской разведки, входивший в министерство иностранных дел, возглавлялся Борисом Гуриелем. Этот отдел перехватил и расшифровал сообщение британского посольства в Тель-Авиве, посланное в Лондон и подписанное Джоном Бальфуром, который в то время был британским резидентом в Израиле. Бальфур был агентом с легендарной репутацией. Во время войны некоторое время он работал в Греции и действовал оттуда, выдавая себя за греческого монаха.

Англичане, однако, не знали, что израильской службе безопасности было известно все о его секретной деятельности. Так что для Израиля Бальфур не был просто британским дипломатом. За ним велось постоянное наблюдение, и его почта самым тщательным образом анализировалась. К этому времени израильтяне уже расшифровали почти все секретные дипломатические коды Англии.

Но вернемся к сообщениям британского посольства. Одна из телеграмм содержала информацию следующего характера. Оказалось, что Тубьянский и в самом деле помогал Британской разведке в то время, когда был арестован. Мотивы и характер его поведения остались неизвестными.

Борис Гуриель, получив эти материалы, долго и пристально их разглядывал. Затем кинулся разыскивать своего шефа, министра иностранных дел Моше Шарета, но тот был в Иерусалиме. Гуриель отправился к генеральному директору Уолтеру Эйтану, рассказал ему о своем открытии и поставил его в известность о том, что едет в Хайфу с тем, чтобы встретиться с адвокатом Беери Яковом Соломоном.

Гуриель объяснил Соломону, что попал в затруднительное положение. Документ, который находится у него, — государственная тайна, и он за него в ответе. Но он понимает, что и другие соображения должны быть приняты во внимание. Соломон заверил Гуриеля, что он может не беспокоиться. Сам Беери отказался приобщить это свидетельство к своему делу.

Несмотря на заверения адвоката, слухи о действиях Гуриеля дошли до Тель-Авива. Утром он нашел у себя на столе записку, что его вызывает к себе министр. Шарет неистовствовал. Эйтан мужественно поддерживал Гуриеля, утверждая, что это он посоветовал ему повидаться с Соломоном. Оба были на волоске от увольнения. Но решить этот вопрос самостоятельно Шарет не мог. В этот же день, вконец изнервничавшийся, Гуриель предстал перед Бен-Гурионом.

Бен-Гурион был удивительно сдержан. «Неужели вы не понимаете, — сказал он, — что секретная информация будет к вам поступать непрерывно. И тем не менее вы не вправе использовать ее ни для того, чтобы помогать своим друзьям, ни для того, чтобы кому-нибудь мстить, каковы бы ни были при этом ваши частные соображения».

У Гуриеля был на это ответ. Да, с точки зрения бюрократии он неправ. Но поступи он иначе, он чувствовал бы, что уподобляется тому немецкому офицеру, который располагал информацией, неопровержимо доказывающей невиновность Дрейфуса, но молчал. Он, Гуриель, так поступить не мог.

«Я все знаю об Исере Беери и о Тубьянском», — спокойно возразил на это Бен-Гурион и жестом показал Гуриелю, что аудиенция окончена.

Впоследствии Гуриель оказался одним из немногих, кого не удивило, что Беери был отпущен на свободу, не отбыв даже своего символического срока тюремного заключения.

После падения Исера Беери руководство Военной разведкой было поручено его заместителю, полковнику Хаиму Герцогу, который во время второй мировой войны был старшим офицером британской разведки. Это обстоятельство сыграло немалую роль в его дальнейшей судьбе. Беери военным не был. Герцогу пришлось начать реорганизацию военной разведки во всех направлениях — от превращения ее в четко функционирующую самостоятельную единицу до выбора особой эмблемы на беретах и бело-зеленого флага.

Но в первую очередь Герцог занялся созданием школы для обучения новых агентов. Эта школа впоследствии приобрела широкую известность. Герцог ввел иерархическую структуру, обеспечивающую дисциплину и четкие взаимоотношения между сотрудниками разных рангов. Основной его заслугой была интеграция Военной разведки с армией. Он стремился уничтожить сложившиеся в обществе представления о работниках разведки как о лихих ковбоях. Во времена Исера Беери это действительно была группа подпольщиков, действующих нелегально. Под началом Герцога разведка превратилась в современную, хорошо налаженную организацию. Он не уставал доказывать руководителям нового государства, что во всех военных операциях разведке принадлежит главенствующая роль.

В конце 40-х годов Герцогу удалось убедить Бен-Гуриона провести целый день в его ведомстве. Он хотел, чтобы глава Израиля, ознакомившись с работой разведки, смог бы осознать ее потенциальные возможности. Премьер-министр был потрясен всем увиденным и распорядился о выделении Герцогу дополнительных средств, значительно больших, чем предполагалось ранее по соглашению с армией. Когда генеральный директор финансового отдела армии ознакомился с новыми требованиями Герцога, его едва удар не хватил. Герцог поспешил его успокоить. «Мы удовлетворимся половиной этой суммы». Он знал, что и половины будет пока достаточно. Этот момент стал поворотным в истории Военной разведки Израиля.

В апреле 1950 г. Хаим Герцог передал руководство Военной разведкой своему заместителю полковнику Бенджамину Джибли. Джибли был личностью загадочной. У друзей Беери он доверием не пользовался из-за той роли, которую сыграл на его процессе. Противники Беери, со своей стороны, осуждали Джибли за то, что он участвовал в суде над Тубьянским и был одно время сподвижником Беери. Однако и друзья, и враги сходились в одном: среди офицеров армии немного было людей столь обаятельных. Джибли был молод и образован. Кроме того, его любили подчиненные. Но несмотря на это, некоторые настойчиво призывали Бен-Гуриона отнестись с большой осторожностью к этой кандидатуре. Бен-Гурион, однако, к ним не прислушался.

Едва получив назначение на пост начальника Военной разведки, Джибли начал свою прямо-таки революционную деятельность.

В большинстве своем военные формирования Израиля, в том числе и Военная разведка, создавались по типу британских. Это было связано с длительным периодом сосуществования с Англией в годы, предшествовавшие независимости. Хаим Герцог в свое время был офицером Британской армии.

В Англии глава Военной разведки входит в штат начальника Оперативного управления и имеет звание полковника. Джибли решил взять за основу американскую и французскую системы. В этих странах разведка пользуется самостоятельностью, наравне с оперативным отделом или отделом снабжения. Это означало, что во главе разведывательного управления должен стоять генерал, который — и это очень важно — имеет прямой доступ к начальнику Штаба, а не только к начальнику оперативного отдела, как это было принято в британских вооруженных силах. Сам Джибли генеральского звания не имел, но все его преемники, один за другим, становились генералами, как только назначались на этот пост.

Герцог был направлен в Вашингтон в качестве израильского военного атташе. Это назначение казалось, на первый взгляд, странным, даже выглядело как понижение в должности. Еще более удивительным казалось то, что послом Израиля в Вашингтоне был самый загадочный в Израиле человек — Рубен Шилоах. Он родился в Иерусалиме в семье раввина. Будучи личностью незаурядной, Шилоах играл, естественно, роль тайного советника сначала у сионистов, а затем и у израильских руководителей. Его природный талант конспиратора получил особое развитие в 30-е годы, когда политический отдел Еврейской рабочей федерации решил послать нескольких наиболее способных своих людей в арабские страны, чтобы получать информацию об арабских делах из первых рук.

Рубена Шилоаха направили тогда в Багдад. Он прожил там три года. Был учителем, затем журналистом. Во всяком случае, официально он работал для палестинского «Бюллетеня». Шилоах изъездил за это время Ирак вдоль и поперек и изучил все его диалекты, включая курдский.

В 1936 г., в двадцатишестилетнем возрасте Шилоах был уже офицером связи с Англией. В 1939 г. он принимал участие в конференции во дворце св. Джеймса в Лондоне как специальный советник Бен-Гуриона и Хаима Вейцмана. Во время второй мировой войны Шилоах руководил секретными операциями в тылу врага. Он участвовал в переговорах с Англией, которые проходили в Каире и были посвящены созданию отрядов еврейских коммандос, которые должны были осуществлять диверсии в оккупированной немцами Европе.

Шилоах был непременным участником всех темных и опасных операций, где бы они ни происходили.

В 1943 г. в Италии в городе Бари он вел переговоры с британской разведкой о посылке на Балканы еврейских отрядов самозащиты. В 1946 г. в Миннеаполисе (штат Миннесота) он уговорил миллионеров-евреев создать фиктивные компании, через посредство которых можно было организовать покупку новейших изделий военной промышленности и доставлять их контрабандным путем в Палестину.

Во время Войны за независимость Шилоах несколько раз вступал в секретные переговоры с королем Иордании.

Но в 1950 г. в Вашингтоне действовал, казалось, ординарный дипломат Шилоах. Само собой разумеется, значение Америки для только что появившегося на свет нового государства переоценить было трудно. Израиль испытывал острую нехватку вооружения, денег. Нуждался в моральной поддержке. Так что желательно, чтобы представляли Израиль в Америке люди выдающиеся. И все же пребывание в Вашингтоне одновременно и Герцога, и Шилоаха в период страшной опасности, которой подвергался Израиль, нелегко объяснить. Казалось бы там, у себя, в Израиле, они были нужнее.

На самом деле трудно представить себе более важную для страны работу, чем та, которую им довелось выполнять. Между Израилем и Соединенными Штатами было заключено соглашение об обмене секретной информацией. ЦРУ и ФБР согласились снабдить Израиль кое-каким секретным и усовершенствованным оборудованием, в том числе компьютерами последнего выпуска для дешифровки секретной информации, а также организовать обучение отобранных для работы в разведке офицеров. Это имело особое для Израиля значение.

Шилоах и Герцог должны были наблюдать за выполнением этих договоров, участвовать в разработке программы тренировки офицеров и в то же время, будучи в Вашингтоне, по существу руководить израильской разведкой. В Израиле ситуация была напряженной. Советский Союз, который содействовал образованию нового государства главным образом, потому что предполагал покончить таким образом с влиянием Англии на Ближнем Востоке, быстро осознавал, что Израиль явно не собирается играть роль его покорного вассала. Похоже было на то, что эта страна намеревалась стать демократическим государством с прозападной ориентацией.

Арабские страны, окружавшие Израиль со всех сторон, с колониальными или все еще полуколониальными режимами, были готовы к восприятию коммунистических идей и к экспорту революции. И, наконец, нефтяные месторождения, которыми так богат Ближний Восток, находились не в Израиле, а в арабских странах. Учитывая все это вместе взятое, Советский Союз начал агрессивную политику по отношению к Израилю. Советское посольство в Тель-Авиве было наводнено агентами КГБ, которые в самом Израиле и в других странах начали против Израиля враждебные операции. Таким образом, как раз в разгаре холодной войны у израильтян и у американцев появились общие интересы, которые в дальнейшем привели к определенному содружеству. Как известно, между Америкой и Израилем установились особые отношения, которые для Израиля значили и продолжают значить очень много.

Перемены, переживаемые Военной разведкой, отразились и на Политическом отделе министерства иностранных дел, которым руководил Борис Гуриель.

Гуриель был слишком деликатным для своей профессии человеком. Ему недоставало жесткости, которая была необходима для того, чтобы преуспеть в этом деле. Я уже рассказывал, как в свое время он кинулся на помощь Беери, поставив на карту собственную карьеру. Это было актом самопожертвования, безусловно, но и проявлением поразительной наивности с его стороны. Страна еще только начинала строиться и разведка не была еще по-настоящему профессиональной. В дальнейшем такие поступки стали уже немыслимы.

Борис Гуриель и сам не понимал, почему именно его сначала назначили начальником политического отдела Шай (в чью задачу входило проникновение в органы британской администрации в Палестине), а позднее главой Политического отдела министерства иностранных дел. Пребывание в немецком лагере для военнопленных вряд ли можно было считать хорошей школой для будущей карьеры руководителя разведки. Он, правда, там проникся уважением к своим солагерникам англичанам и к английскому образу жизни. Выходец из Восточной Европы, он впервые столкнулся здесь с англичанами и обнаружил в них такие черты характера, как упорство, выносливость и чувство долга. Эти качества всегда восхищали его. Однажды немцы попытались отделить евреев-военнопленных от остальных, но решительный сержант британского батальона заявил немцам, что он и сам не большой любитель евреев, но, поскольку они находились под его командованием, он их отделить от остальных не позволит. «Только через мой труп», — заявил он немцам. Этот сержант, несомненно, спас и Гуриеля и остальных евреев от гибели. Все мы, говорил своим коллегам впоследствии Гуриель, находимся в плену иррациональных предрассудков. Чтобы научиться их преодолевать надо выработать в себе истинную культуру поведения, доступную и так называемым «неинтеллигентным» людям типа сержанта.

Борис Гуриель находился в Иерусалиме в то памятное лето 1948 г., когда его срочно вызвали в Тель-Авив к министру иностранных дел Шарету. Шарет объяснил, что Бен-Гурион принял решение организовать Политический отдел в министерстве иностранных дел и предложить Гуриелю его возглавить.

Бен-Гурион его к тому времени уже хорошо знал. Задолго до основания Израиля, в марте 1946 г., в Иерусалим прибыла англо-американская комиссия, в составе которой были члены парламентов и судьи. Они должны были расследовать противоречивые жалобы, непрерывно поступавшие от еврейской и арабской общин в Израиле. Гуриелю, начальнику политического отдела Шай, было поручено о них позаботиться. Он был им представлен как гид, которого прислало Еврейское агентство. Некоторые из членов комиссии, например, покойный Ричард Кроссман, очень полюбили этого худощавого человека, который всегда был приветлив, к тому же обладал, по-видимому, незаурядной способностью улаживать самые неприятные конфликты.

Им было, разумеется, неизвестно, что каждый вечер, после того как его подопечные возвращались в отель, Гуриель отправлялся на квартиру к Бен-Гуриону с подробнейшими донесениями о событиях дня и комментариями по поводу высказанных членами комиссии мнений в связи с допросами того или иного свидетеля. Если Гуриель замечал, что свидетель производит неприятное впечатление, на следующий день его заменяли другим, чтобы это впечатление сгладить.

22 апреля 1946 г. доклад комиссии был опубликован английским правительством под названием «Синяя книга». В пользу евреев комиссия не высказалась, но все-таки была скорее на стороне евреев, чем арабов. Члены Комиссии таки не узнали, что их скромный друг возглавлял в то время самое значительное в стране секретное разведывательное агентство.

Гуриель не испытывал особых затруднений, приступая к своим новым обязанностям. Он укомплектовал отдел людьми во всех отношениях выдающимися, которые впоследствии заняли руководящие посты в составе израильского министерства иностранных дел. Люди эти были хорошо образованы, предприимчивы, в большинстве своем выходцы из Европы. Пожалуй, они отличались и некоторой самоуверенностью. Критики, высказываясь о них, утверждали, что они по существу израильтянами в полном смысле этого слова не были. В те нищие годы, когда у израильтянина, как правило, и одного-то костюма не было, они обзаводились целым гардеробом, вообще, что называется, умели пожить. Следовало ожидать, что за все это им придется расплачиваться.

Ответственным за проведение операций в отделе Гуриеля был Артур Бен-Натан, который самым нахальным образом выбрал себе в качестве кодового имени кличку Артур. Позже он стал послом Израиля в Бонне, а спустя несколько лет — послом в Париже, причем весьма деятельным. На этом посту он пробыл вплоть до 1975 г., когда был назначен особым советником военного министра.

Живя в Париже, Артур под началом Гуриеля успешно руководил операциями. Сфера его влияния была обширной — вся Европа. Однако стиль его жизни да и деятельности многим израильтянам пришлись не по душе. Он был щеголь, снимал роскошные квартиры.

Самыми острыми были его столкновения с Шаулом Авигуром. Трудно было себе представить более непохожих друг на друга людей. Артур — откровенный и экспансивный. Авигур — сдержанный и аскетичный. Авигура хорошо характеризует следующий эпизод. Как-то в Париже он и Борис Гуриель работали совместно над проведением операции очень деликатного свойства. После нескольких дней интенсивной работы Авигур предложил сделать перерыв — «отдохнуть и развлечься», как он выразился. Гуриель, который отнюдь не пренебрегал радостями жизни, с удовольствием согласился. Авигур привел его в Булонский лес и заплатил по 50 сантимов за место для каждого. Они просидели так целый день, наблюдая за прохожими.

Артур Бен-Натан предпочел бы, надо думать, работать, сидя в баре «Криллон» или «Жорж У». Он любил сорить деньгами. Путешествуя, всегда заранее заказывал номера в дорогих отелях и рекомендовал подчиненным поступать так же.

Гуриель полностью одобрял поведение Бен-Натана. «Если вы хотите знать, что думают и говорят люди солидные, вы должны находиться там, где они», — объяснял Гуриель Бен-Гуриону.

Свое профессиональное кредо он излагал так: «Не представляет большого интереса известие о том, что правительство Египта закупило новое оружие, если мы не знаем при этом, как оно предполагает его использовать». Главный принцип, которым руководствовался Гуриель, состоял в политическом осмыслении полученных фактов. Военная разведка придерживалась более прямолинейной тактики.

Концепция Гуриеля представлялась некоторым всего лишь теоретическими измышлениями. Эти оппозиционные настроения особенно усилились в мае 1949 г., когда руководство Военной разведкой перешло к Бенджамину Джибли, который обошел Игала Ядина, самого, пожалуй, выдающегося человека из всех, кто когда-либо занимал пост главнокомандующего в израильской армии. Дни Гуриеля как начальника разведки были сочтены, когда Ядин (в настоящее время известный всему миру археолог и бывший заместитель премьер-министра Израиля) выступил против него.

Поначалу Политический отдел ведал всеми секретными организациями за пределами Израиля. Осенью 1949 г. это положение изменилось по настоятельному требованию министра вооруженных сил. Военным было разрешено самим проводить секретные операции, но при условии, что Борис Гуриель и Политический отдел будут их контролировать. Это условие Военная разведка во внимание не приняла.

Для Гуриеля и Артура Бен-Натана это было ударом не столько по их престижу, сколько по их непосредственной деятельности. Враждующие между собой отделения разведки попросту мешали друг другу работать. К тому же операции Военной разведки осуществлялись зачастую плохо подготовленными профессионалами.

В качестве примера можно привести операцию, о которой знают очень немногие. Неудача произошла именно потому, что главный ее участник оказался дилетантом.

Разрабатывал операцию сам Бен-Натан. Он потратил многие месяцы, осторожно завязывая знакомства и продумывая каждый шаг перед тем, как представить Бен-Гуриону свой поистине великолепный план. Бен-Натан устроил так, что один из израильских агентов должен был быть назначен генеральным консулом Сальвадора в Каир. Таким образом он смог бы, живя в Египте, действовать совершенно легально и при этом быть под защитой статуса дипломата. Не обязательно быть начальником разведки, чтобы оценить всю важность для Израиля операции, подготовленной Бен-Натаном.

Гуриель, несмотря на все свои разногласия с Военной разведкой, решил посвятить в нее Бенджамина Джибли. Джибли тут же стал настаивать на том, чтобы играть роль консула было поручено сотруднику его ведомства. Гуриель, вопреки сомнениям, вынужден был на это согласиться, поскольку в Каире надлежало решать задачи военного характера.

Джибли предложил кандидатуру. Это был человек, которого он считал в своем штате лучшим. Его кандидат свободно владел испанским языком и хорошо знал Латинскую Америку. Агент отправился в Брюссель, где для него уже был приготовлен драгоценный дипломатический паспорт Сальвадора, за который, кстати, была выплачена немалая сумма сальвадорскому министерству иностранных дел. Власти Сальвадора сообщили Египту, что их новый генеральный консул заканчивает дела в Европе и как только договоренность с Египтом будет достигнута, он приедет в Брюссель и оформит все необходимые бумаги в египетском посольстве. Соглашение состоялось, и израильский офицер, соответствующим образом экипированный и как две капли воды похожий на богатого южноамериканца, появился в офисе египетского консула. Они обменялись любезностями, выпили кофе. Через полчаса, вооружившись самопиской, египтянин сказал: «Приступим к делу. Как и все страны, мы — жертвы бюрократии. Анкеты, анкеты, анкеты…» Египтянин считал дело формальным и, задавая первый вопрос о месте рождения консула, никак не ожидал услышать в ответ: «Хайфа».

Великолепная и очень дорогостоящая операция на этом и закончилась.

Однако и после этого министр иностранных дел Шарет был не в состоянии противостоять напору военных. В этом противоборстве Гуриель был одинок. Не мог помочь тут и Уолтер Эйтан, пытавшийся отстоять Политический отдел. Шарет от борьбы отказался.

Ядин и Джибли в своем стремлении лишить политическую разведку возможности работать, всячески издевались над «Артуром и его плейбоями». Начальник Шин Бет, настойчивый и честолюбивый Исер Харел, который в то время очень сблизился с Бен-Гурионом, тоже старался умалить ее значение, поскольку Политический отдел, как он считал, соперничает с подведомственным ему Шин Бет.

Из Вашингтона приехал Рубен Шилоах, буквально начиненный блестящими новыми идеями, которые он тут же стал широко пропагандировать. Он рассказал Бен-Гуриону, что ЦРУ осваивает новые методы шпионажа и утверждал, что Израилю необходимо создать совершенно независимое разведывательное агентство, подотчетное только премьер-министру. Иными словами, он считал, что Израилю нужно свое ЦРУ.

Гуриель надеялся, что Бен-Гурион поддержит его, хоть и знал уже, что против выступают очень влиятельные лица. В ход была пущена тяжелая артиллерия и, уступая давлению со всех сторон, Бен-Гурион назначил комиссию, которая должна была высказать свои соображения о том, какие изменения следует внести в структуру разведки. Бен-Гурион не мог при этом не знать, что заключение комиссии фактически предопределено. Из четырех человек, входивших в ее состав, только один Уолтер Эйтан, генеральный секретарь министерства иностранных дел был беспристрастен. Генерал Игал Ядин, главнокомандующий, и Рубен Шилоах уже за несколько месяцев до этого изложили свои взгляды правительству. Что касается Шарета, то он давно бросил Гуриеля на произвол судьбы, так как понимал, что им не выстоять под сокрушительным огнем столь влиятельной оппозиции.

В заключении комиссии ничего неожиданного не было. Сообщить о нем Гуриелю поручили Уолтеру Эйтану, единственному в комиссии другу Гуриеля.

— Премьер-министр, — уверял Эйтан, — очень интересовался, что теперь будет с вами, Борис. Мы ему сказали, что вы, разумеется, займете в министерстве иностранных дел соответствующее вашему званию положение.

— Я с этим не согласен и подам в отставку, — ответил Гуриель.

— Но что же вы будете делать? — удивился Эйтан.

— Я могу и апельсинами торговать в Тель-Авиве, — ответил Гуриель. — Это очень в наши дни выгодное занятие. Гораздо важнее другое — что будет с Израилем?

Вопрос был поставлен правильно.

Формально ответ на него пришел на следующий же день, в сентябре 1951 г., когда все начальники министерств в Тель-Авиве и ведущие политические деятели страны получили приказ премьер-министра.

В этот день было создано новое разведывательное агентство под названием «Центральный институт разведки и спецзаданий». В задачи Института входил сбор всей разведывательной информации за границей и проведение всех спецопераций. Новое агентство стало более известно под названием «Мосад». Это название существовало еще в 30–40-е годы. Организация, носившая его, занималась нелегальной иммиграцией. Начальником нового Мосада был назначен Рубен Шилоах. Он получил широкие полномочия и был подотчетен только премьер-министру.

Политический отдел министерства иностранных дел перестал существовать. Вместо него был создан исследовательский отдел. Он должен был стать научным центром при том же министерстве.

Итак, день рождения Мосада пришелся на осень 1951 г. Гуриель, которому было отказано даже в защите своих позиций перед секретным комитетом, уверенный в справедливости своих убеждений, действительно подал в отставку. Отставке предшествовала весьма эмоциональная стычка с Шаретом. Коллеги Гуриеля выразили свое неудовольствие его отставкой довольно своеобразно.

Многие из агентов, которые находились за границей, поспешили в Тель-Авив, чтобы выяснить, что там произошло. Практически все начальники отделов подали в отставку. На своем месте остался лишь Авраам Кидрон, о котором с горечью говорили: «Чего можно ожидать от человека, участвовавшего в суде над Тубьянским?»

Возмущение ширилось. Большинство агентов не только отказывалось сотрудничать с Шилоахом и следовать его приказам, но и протестовало против его вмешательства в текущие операции. Это была настоящая забастовка работников израильской разведки.

Но воевать с Шилоахом было не так-то просто. Немедленно была создана комиссия, которая получила в свое распоряжение все дела бывшего Политического отдела. Все без исключения главари забастовки были уволены. Остальным было предписано в течение двадцати четырех часов решить, возвращаются они на работу или нет.

Младшие сотрудники в большинстве своем на работу вернулись. Старшие добровольно ушли в неизвестность. Многим из них этот грех, правда, довольно быстро был отпущен, и с течением времени они заняли ответственные посты в министерстве иностранных дел.

Борис Гуриель, имя которого теперь мало кто знает, живет в Тель-Авиве в полной безвестности.

Только через двадцать два года стала ясна справедливость того дела, которое Гуриель в свое время отстаивал. Однако обстоятельства, сопутствующие его моральной победе, не дали повода для радости. После войны Судного дня, комиссия, в состав которой входил человек, сыгравший главную роль в отставке Гуриеля — генерал Ядин, — пришла к выводу, что израильская разведка виновна в том, что произошло. Комиссия также констатировала политическую некомпетентность ее работников. Что касается исследовательского отдела министерства иностранных дел, то он, как оказалось, был лишен средств, и никто, даже министр иностранных дел, к мнению его работников не прислушивался. Мосад стал по существу бюрократическим агентством, не имеющим возможности научно подходить к своим задачам, т. е. неспособным оценивать и прогнозировать разведывательную работу. Именно этого в свое время опасался Борис Гуриель. Собственно, этим и была мотивирована его отставка. Он не мог и не хотел принимать участие в работе, последствия которой могли оказаться ужасны.

В то время идеи Гуриеля казались оторванными от жизни. Им противопоставлялись так называемые «спецоперации» — заманчиво опасные, часто действительно жизненно важные, но решающие лишь сиюминутные задачи.

Однако в Израиле, где общая военная концепция опиралась, если говорить образно, на противопоставление Давидам Голиафа, преобладал именно такой тип разведывательной деятельности. И вплоть до настоящего времени вопрос о том, какая из разведок — военная или политическая — должна отвечать за проведение спецоперации, остается нерешенным.

Споры велись долгие. В конце концов было принято компромиссное решение организовать Мосад. Разработка планов спецопераций и определение объектов были поручены Военной разведке с тем, чтобы эти планы перед окончательным утверждением давались на оценку Мосаду. Исполнителями этих планов должны были быть агенты Военной разведки.

Поначалу Мосад представлял собой небольшое объединение специалистов высшего класса, которые раньше работали в Шин Бет (эквивалент американского ФБР), возглавляемом Исером Харелом. Ему удалось создать эффективную систему контршпионажа, могущую противостоять активной деятельности коммунистов. На первых порах существования Израиля коммунисты представляли серьезную опасность. Харел понял, что чрезвычайно важно изучать методы, которыми пользуется противник, для того чтобы проникнуть в правительственные органы Израиля. И он эти методы досконально изучил. Преданность Харела делу, его исключительная интуиция, природная смекалка и неослабевающий энтузиазм обеспечили Шин Бет прочную репутацию эффективного и четко работающего агентства. За все время своего существования Шин Бет никогда и ничем себя не скомпрометировал.

В 1951 г. после закончившейся катастрофой операции в Ираке, стало ясно, что в действиях разведки нет согласованности. Решено было создать координационный комитет, в который войдут начальники всех отделений. Председателем комитета стал глава Мосада. В состав его вошли руководители Шин Бет, Военной Разведки и специального отделения израильской полиции. Это решение выдвинуло Харела на передний план.

Очень скоро Исер Харел понял, что работать на Рубена Шилоаха или в контакте с ним он не сможет. Шилоах был человеком крайне неорганизованным и при этом необыкновенно импульсивным. Любая новая идея вызывала у него взрыв энтузиазма. Обсуждать ее он мог бесконечно. Но на следующий день, мог о ней и вовсе забыть или с легкостью отвергнуть. Шилоах по природе своей был блестящим советником, но никак не администратором.

После двенадцати месяцев существования нового Мосада, стало ясно, что ситуация не только не улучшилась, но, наоборот, стала для страны угрожающе опасной. На всех совещаниях, будь то совещание руководители отделов или другие, Шилоах и Харел ожесточенно спорили друг с другом. Вражда между ними достигла предела. В конце концов Харел прямо заявил Шилоаху, что тот плохой руководитель. Шилоаха не поддержали даже его собственные сотрудники, так же считавшие его руководство неприемлемым. В системе разведки Шилоаху трудно было найти сторонников. Те немногие, кто мог бы поддержать его, были в свое время выброшены за борт вместе с Гуриелем. Так что он оказался кардиналом Ришелье без единого епископа.

19 сентября 1952 г. Шилоах признал свое поражение и подал заявление об отставке на имя премьер-министра.

Через час Бен-Гурион позвонил Исеру Харелу: «Я хочу поручить вам руководство Мосадом», — сказал он ему.

Шилоах еще в течение нескольких месяцев был как бы своего рода верховным наблюдателем, осуществлявшим контроль за всеми отделениями разведки и отчитывающимся за их действия перед премьер-министром и министром иностранных дел. Но это не устраивало ни Харела, ни его друзей. Шилоах же, будучи человеком деятельным, синекурой тоже довольствоваться не мог. Как всегда, он был полон идей. Он бегал по отделам, с энтузиазмом отдавая бесконечные распоряжения и бывал возмущен неподчинением Харела. В ответ Харел холодно заявлял, что выполнять он будет только те распоряжения, которые, по его мнению, имеют смысл.

8 февраля 1953 г. вконец измученный Шилоах (в предыдущую зиму он попал в аварию, и это тоже сказывалось на его физическом состоянии) написал Бен-Гуриону прошение об отставке «по личным соображениям», недвусмысленно указав на невозможность совместной работы с Харелом. С его точки зрения, Харел был слишком груб. Шилоах предложил на свое место Эхуда Авриеля, того самого, который в свое время так хорошо поработал над доставкой чехословацкого оружия в Израиль. Харел, уже уверенный в прочности своего положения, с этим не согласился. Он не желал никаких посредников между собой и Бен-Гурионом.

Через несколько дней после ухода Шилоаха Харел был утвержден в должности руководителя Мосада. В его функции входил также и контроль над Шин Бет, начальник которого был ему непосредственно подчинен.

Исер Харел справился с оппозицией и занял ведущее положение в системе израильской разведки. Это было началом новой эры. Вскоре израильская разведка была признана одной из лучших в мире.

Исер Харел, хоть и слышал от многих агентов, что у Рубена Шилоаха в Мосаде царит невообразимый хаос, все же не ожидал того, что обнаружил в его штабе.

В сентябре 1952 г., когда он принял на себя руководство Мосадом, вся организация размещалась в трех комнатах и состояла приблизительно из двенадцати человек, в число которых входила секретарша, доведенная к этому времени до отчаяния, частично в связи с тем, что в течение уже нескольких месяцев не получала жалованья. Касса Мосада была пуста. Израиль — страна небогатая, а расходы ее непомерно велики. Никто не станет давать денег организации, которая на этом не настаивает. К числу многочисленных талантов Шилоаха, уменье считать не относилось. Он никогда не отчитывался за истраченные им деньги, никогда не определял заранее, во что обойдется операция. Кому-нибудь такое пренебрежительное отношение к финансовым вопросам может показаться умилительным. По мнению Харела, это свидетельствовало об отсутствии профессионального навыка, граничащего с преступной небрежностью. Разве можно хоть что-нибудь организовать, если ты не способен навести порядок в собственном доме?

Исер Харел пожелал прежде всего встретиться с Акивой, финансовым директором Мосада, который находился в это время в Париже по поводу двухмиллионного заема для Израиля. Акива приехал на встречу с Харелом в прекрасном настроении, он торжествовал, что его миссия была успешной. Однако разгневанный Харел на полуслове прервал его восторженную речь.

«Это, конечно, хорошо. Но в будущем попрошу вас, где-то в промежутках между многомиллионными операциями для министерства финансов, мобилизовать свои умственные способности на то, чтобы найти возможность платить жалованье моей секретарше», — заявил он.

Следующим шагом был визит к Давиду Бен-Гуриону. Харел до сих пор помнит все, что он тогда ему сказал.

«Господин премьер-министр! Существует мнение, что Израилю политико-разведывательная служба не нужна вообще. Вся разведывательная деятельность должна быть сосредоточена в руках военных. Я, вы это знаете, считаю такое мнение ошибочным. Если я вас правильно понял, вы — тоже. С другой стороны, мне совершенно ясно, что если оставить политическую разведку в том виде, в каком она существует сейчас, т. е. без средств и без всяких ресурсов, то вся ее деятельность неизбежно станет источником неприятностей и унижения для государства. Если это будет и далее так продолжаться, то в вопросе о том, быть или не быть политической разведке, я стану сторонником тех, кто утверждает, что она не нужна».

В этот же день бюджет Мосада был увеличен в десять раз. Харелу были тут же отпущены средства на увеличение штата. И он немедленно его начал. Один за другим в Мосад стали переходить специалисты высокого класса, работавшие до этого в Шин Бет, который прежде возглавлялся Харелом. Мосад вынужден был переехать в новое помещение. Агенты, находившиеся за границей, были вызваны в Тель-Авив для проверки их квалификации. Харел занялся этим сам. Те, кто по тем или иным причинам его не удовлетворял, были уволены. Остальным был предложен дополнительный курс обучения, прежде чем им разрешено будет вновь приступить к работе.

Кое-кто из старых агентов, начавших службу в израильской разведке задолго до получения Израилем независимости, был обеспокоен тем, что Харел пока что оголил крайне важные для Израиля участки работы. На эти возражения Харел отвечал так же, как отвечал Бен-Гуриону. «Лучше обходиться совсем без агентов, чем иметь множество таких, которые не отдают себе отчета в том, что делают».

Даже много лет спустя он настаивал на том, что именно эти его действия обеспечили Мосаду успех. На стиль работы Харела время не влияло. Это объяснялось не только особенностями его характера, но и опытом, приобретенным на посту руководителя Шин Бет. К моменту своего прохода в Мосад Харел уже был типичным разведчиком, суперполицейским в самом простом и недвусмысленном значении этого слова. Он изучал методы работы ЦРУ, английской разведки и КГБ, чтобы иметь возможность организовать контршпионаж. Ему было слишком хорошо известно, сколько вреда может принести плохо обученный агент. Как человек наблюдательный, он усвоил и все нюансы своей профессии, извлекая для себя пользу и из чужих ошибок. Охотник за шпионами, сам ставший шпионом, имеет определенные преимущества.

Исер Харел своим внешним обликом плохо соответствовал сложившимся в обществе представлениям о суперагенте. В то время, когда под его начало передали Мосад, ему было сорок лет, но казался он пятидесятилетним. Он был мал ростом — всего 155 см и толст (позднее он, правда, похудел). По одежде его можно было принять за педантичного банковского клерка.

В Израиле принято называть друг друга просто по имени, но Харел пошел дальше и настаивал на том, что он «Исер» и для своего шофера, и для швейцара. Он работал по восемнадцать часов в сутки и ожидал того же и от других. Тех, кого он недолюбливал, он просто выживал. О тех, кого любил, заботился, как о родных детях. По своему интеллекту Харел не мог сравниться с Гуриелем, Шилоаху он уступал по своим творческим возможностям. Не во всякой ситуации он чувствовал себя хозяином положения, и во многих областях он был просто невежествен. В его образовании были большие пробелы, и его представления о мире оказались крайне поверхностны. Наконец, Харел был человеком с предрассудками. Но при всем этом он в полной мере обладал способностью внушать своим подчиненным чувство преданности. И до сих пор все, кто с ним работал, даже признавая его недостатки, продолжают испытывать к нему нечто вроде обожания и остаются его сторонниками в спорах с израильским правительством.

Фантастическая привязанность к нему его сотрудников вовсе не означала, что его любили посторонние. Было немало таких, кто ненавидел его и боялся. Будучи человеком решительным, Харел никому не позволял мешать себе. Те, кто пытался это делать, вскоре начинали горько об этом сожалеть. Какой бы уничтожающей критике его впоследствии ни подвергали, бесспорным остается факт, что в процессе создания Мосада как прекрасно функционирующей политической разведки он сыграл ключевую роль.

Израильский агент получает свое жалованье так же, как и все остальные служащие в стране. Если он уезжает из страны или живет вне дома, все его расходы после возвращения тщательно контролируются. О своей работе он не может разговаривать даже с друзьями. Это порождает чувство изолированности. Общается агент преимущественно с коллегами, с которыми только и может чувствовать себя относительно свободно. Романтические иллюзии первых лет профессиональной деятельности с годами рассеиваются. Агенты ведут замкнутый образ жизни. Потому для них общение с Исером Харелом, его личное обаяние имели такое большое значение. Ему нечего было предложить своим сотрудникам в награду за их труд. И он вынужден был часто отправлять их на трудные и опасные задания. А они радовались этому, потому что об этом их просил Исер.

В его кабинете стояли письменный стол, стул и кушетка. Это было все. Никаких претензий. Люди, входя в эту комнату, знали, что сейчас он предложит им отправиться на тяжелое задание. Харел вставал, приветствуя вошедшего, предлагал ему расположиться на кушетке. «Вот какая возникла у нас проблема», — начинал он. В эту секунду агент забывал о том, что только сегодня утром обещал жене, что выйдет в отставку и примет предложение своего тестя стать главой семейной фирмы.

Харел был абсолютно честным человеком, можно даже сказать пуритански честным. Ни один человек в Мосаде никогда бы не решился подделать свои счета. Харел бы его немедленно уволил, случись что-нибудь подобное.

Однажды один из агентов завел за границей роман с женщиной-христианкой. В Мосаде об этом стало известно. Сообщили Харелу. Предложили даже отозвать агента.

— Зачем? — спросил Исер, — он же взрослый человек, может и сам о себе позаботиться. Он имеет право и романы заводить.

— Я с вами согласен, — ответил заместитель Харела. — Но его жена может устроить скандал, и у нас у всех будут неприятности.

— Его жена? — искренне удивился Харел. — Так он женат? Для чего же ему понадобилась другая женщина?

Харел не сомневался в том, что его сотрудники честные люди. Будучи честен сам, он ждал того же и от других.

Однако, что все-таки означало это слово «честный» в применении к их деятельности? Харел учил своих людей лгать, обманывать, иногда даже убивать. Отстаивая интересы своего отдела в системе политического аппарата, он действовал всегда столь решительно, что приобрел у своих оппонентов репутацию Аль Капоне. Исер Харел никогда не был склонен к самоанализу. Его не мучила двойственность в подходе к поведению сотрудников. Агентам предписывались высокие моральные стандарты поведения по отношению друг к другу, по отношению к нему самому и к их организации. Но эти стандарты оказывались совсем иными в их работе.

Люди с более аналитическим и более изощренным умом, чем у Харела, пытались понять, каким образом в Мосаде сосуществуют столь непримиримые точки зрения. Один из новичков спросил как-то у заместителя Харела, как это все же надо понимать? И тот изложил суть дела в следующих словах: «Исер хочет, чтобы работу негодяев выполняли честные люди. И это он хорошо придумал. Если работу негодяев станут выполнять негодяи — спаси, Господи, Израиль!»

Харел родился в Витебске, в царской России, в 1912 г. Его отец Натан Гальперин, был одним из блестящих выпускников еврейской религиозной школы в Волошине (Польша). Предполагалось, что он станет раввином. В роду Харела со стороны отца все были учеными. Мать его — Иохевед Левина, была младшей дочерью богатого владельца заводов по производству уксуса в Двинске и Витебске.

Дедушка Исера — Давид Левин, сделал зятя управляющим на заводе в Витебске. Натан работал с полной отдачей, но без энтузиазма. Друзей в этом новом для него городе у него было мало. Глубокие знания Талмуда и Библии в этих местах не слишком высокого ценились. Соседи изредка приходили к нему за каким-нибудь советом, но все равно считали человеком чопорным, малообщительным и лишенным чувства юмора. Никто из всех этих людей тогда не подозревал, что живут они уже на краю пропасти, из которой лишь немногие, а может быть, и никто из них, целым не выберется.

С началом первой мировой войны началось и разрушение устоев той жизни, к которой они привыкли. Однажды отец пришел с сообщением: «Они сбросили царя!» Исеру в это время было пять лет, но все то немногое, что он мог припомнить, оказало на него огромное влияние. Завод был национализирован без всякой компенсации, и семья, потеряв в одно мгновение все свое состояние, осталась ни с чем.

В шестнадцатилетнем возрасте Исер стал сионистом. Он убедил своих родителей, что ему надо научиться возделывать землю, и оставил школу перед выпускными экзаменами. Присоединившись к своим единомышленникам, таким же как и он юнцам, он отправился на год работать на коллективную ферму под Ригой. В 1929 г., через год, все они решили, что отъезд в Палестину больше откладывать нельзя. [2]

Этот год для сионизма оказался решающим. Огромное число евреев приехало в Палестину. Арабы Палестины начали враждебные действия против новоприбывших. В то время население Палестины составляли около шестисот тысяч арабов и ста пятидесяти тысяч евреев. Из них примерно половина приехала после подписания Декларации Бальфура в 1917 г. Мусульманские лидеры стали распространять слухи, что цель евреев — уничтожение святых мест в Иерусалиме. 23 августа они призвали своих единоверцев к военным действиям. Тысячи арабов, разбившись на три группы, ринулись из Старого города (район Иерусалима) на евреев. Призыв к действию был подхвачен арабами во всех районах Палестины. Британская администрация не разрешала евреям создавать свои отряды самозащиты. Таким образом, многие еврейские поселения в Палестине были разрушены, 133 человека убиты, в том числе 59 в Хевроне. Из них 23 — в одном доме. Их подвергли жестоким пыткам, а тела растерзали.

Сионизм, казалось, должен был прекратить свое существование. Однако еврейская молодежь в Европе отреагировала иначе. Те, кто раньше не помышлял о сионизме, стали сионистами. Те, кто уже были сионистами, решили уехать в Палестину.

Исеру Харелу еще не было восемнадцати лет, а иммиграционную визу выдавали с восемнадцати. Первый раз в жизни он воспользовался подделанным документом, в котором было указано, что он родился в 1911-ом, а не в 1912 г. В январе 1930 г. он отправился в путь. На железнодорожной станции в Двинске он простился с родителями и получил от местных сионистов револьвер и запас пуль. Это не было подарком ему, Харелу. Револьвер он должен был передать Хагане, которая отчаянно нуждалась в оружии. Через Геную Исер Харел прибыл в Яффу и увидел землю, о которой так давно мечтал. На борту парохода появился член Еврейского иммиграционного управления и предупредил: «Англичане будут производить досмотр вещей и искать оружие. Если у кого-нибудь оно есть, выбросьте его за борт. Если хоть у одного из вас окажется оружие, они откажут в праве на въезд всем».

Почти все этому совету последовали. Но не Исер. Он выпотрошил хлебную буханку и упрятал в нее револьвер и пули. Затем аккуратно прикрыл буханку грязным бельем. Рюкзак — весь его багаж — в таможне осмотрели небрежно. Молодой парень, не внушающий подозрений, явно бедный.

«О'кей», — сказал англичанин, и будущий шеф израильской разведки очутился на Земле Обетованной.

Харел начал свою жизнь в Палестине с работы в кибуце, недалеко от Тель-Авива. Он не принимал участия в выступлениях Хаганы. Приехав в Палестину, чтобы обрабатывать землю, он и стал ее обрабатывать. Целеустремленный человек, он трудился на апельсиновых плантациях, заворачивая каждый золотистый плод в бумагу и тщательно упаковывая. Он отвлекся от этого занятия только для того, чтобы поухаживать за молоденькой девушкой из Польши, которую звали Ривка, и затем жениться на ней — ко всеобщему удивлению в кибуце. Потому что Харел был сосредоточенным и не слишком веселым молодым человеком, к тому же необщительным. Ривка, напротив, была веселой, забавной и хорошенькой девочкой, совершенно неутомимой в танцах. Тем не менее они поженились и были очень счастливы.

В 1935 г. Исер Харел оставил кибуц после бурной ссоры, первой из серии тех, которые непрерывно возникали у него на протяжении всей его жизни. И он, и его жена, много работали сверхурочно, вне кибуца, для того чтобы собрать деньги, необходимые на оплату приезда родителей.

В конце концов им это удалось и обе семьи — и Исера, и Ривки — приехали в Палестину и поселились в Шефаиме. Несмотря на то что в кибуцах проповедовали идеалистические принципы общежития, люди оставались, как везде, людьми. Как будто и частная собственность ликвидирована, и равенство существует, а чувства зависти и недоброжелательства не исчезают.

Ривка случайно услыхала, как двое кибуцников, комментируя приезд ее и Исера родителей, утверждали, что он был оплачен кибуцем, который будто бы и сейчас их обеспечивает. Обвинение было и лживым, и несправедливым. Узнав об этом от расстроенной жены, Исер пришел в бешенство, и на следующий день вся семья покинула кибуц. У них не было ни денег, ни имущества. Но работу они всегда могли найти. Экспорт апельсинов из Палестины был единственным и важнейшим источником иностранной валюты для еврейской общины. И всегда были необходимы люди для сбора урожая и упаковки. Исер, Ривка и ее сестры неплохо устроились. Харел не интересовался более политикой и, казалось, путь его ясен: он без особого труда станет одним из преуспевающих бизнесменов, которые начали появляться в Палестине. Складывалось впечатление, что на этом пути уже ничего его не остановит.

Началась вторая мировая война, и в Исере проснулись идеалистические устремления, которые когда-то привели его в Палестину. В первое время после начала войны он стал богатеть. Британская армия покупала фрукты, которые Исер уже не только паковал, но и выращивал. И вдруг деньги перестали его интересовать. Исер решил пойти добровольцем в британскую армию.

Однако служить в британской армии ему не довелось. В Хагане ему без обиняков сказали, что это ее дело решать, кому идти на войну, а кому в спецшколу. По неизвестным Исеру причинам, а скорее всего чисто случайно, администрация Хаганы решила, что Исер Харел войдет в ее состав и будет обучаться в специальных подразделениях, которые готовились на случай неизбежной, как полагали, оккупации страны немцами. После небольшой подготовки, Харелу было поручено наблюдение за подозрительным немцем, который жил недалеко от Герцлии. Хагана предполагала, что он — нацистский шпион. Харел к заданию отнесся с полной серьезностью. Он проник в дом к немцу и обнаружил в подвале прекрасный печатный станок, целый набор чернил и стопки свежеотпечатанных денег. «Шпион» оказался просто старомодным фальшивомонетчиком.

Через несколько месяцев случилось так что в одном из подразделений Хаганы или Шай не хватало человека. Возглавлял тогда Шай необычайно одаренный Израиль Амир (в прошлом Зовлоцкий). Амир, человек упорный и способный, принадлежал к старшему поколению работников Хаганы. В 1948 г. ему было поручено командование вооруженными силами Хаганы во время осады Иерусалима. Приземистый, грузный, с седыми волосами, неприветливым лицом и резкими манерами, Амир производил впечатление человека малосимпатичного. К подчиненным он предъявлял очень высокие требования. Теперь ему был нужен человек, который бы с неослабевающим упорством занимался составлением списков, тщательно оценивал и отбирал поступающий к нему информационный материал и все это проделывал бы в обстановке полной секретности. Исер Харел понравился ему с первого взгляда.

Амир определил его на должность секретаря Еврейского дивизиона Шай. В то время Еврейский дивизион считался наименее важным и наименее престижным из подразделений Хаганы. В обязанности дивизиона входила слежка за евреями в самой Палестине. Задача была крайне неприятной, и тем не менее существенно важной. Хагана вела борьбу не только с арабами, время от времени — с англичанами, но и с группировками палестинских евреев, малочисленными, но опасными (они пользовались поддержкой ревизионистов в Соединенных Штатах и в других странах), которые не признавали доктрину постепенного приближения к статусу независимости, сторонником которой был Бен-Гурион.

И здесь Хагане приходилось вести борьбу на два фронта — с двумя крайне настроенными националистическими группами правого крыла. Обе считали, что тактика медленного, шаг за шагом, приближения к цели, результатов не даст. Путь к ее достижению — только один — бомбы и пули.

Самая значительная из этих фракций — Иргун — откололась от Хаганы в 30-е годы. Иргун выступил против официально принятой сионистской политики сдержанности по отношению к Арабскому терроризму. В 1938 г., после того как британские власти повесили одного из членов Иргуна за участие в нападении на арабский автобус около Рош-Пинна, группа стала активно действовать и против англичан. От Иргуна в свою очередь откололась небольшая группа активистов, получившая название «Штерн». Эта группа считала деятельность Иргуна недостаточно жесткой. И Иргун, и «Штерн» имели свою эмблему: зажатая в кулаке винтовка высоко поднята. Вокруг кулака вилась надпись: «Только так!»

Этих-то несогласных с политикой Хаганы деятелей и должны были разыскивать и нейтрализовать члены Еврейского дивизиона. Поначалу ни Иргун, ни «Штерн» никто всерьез не принимал. Оба объединения были малочисленны, и с помощью англичан с ними было нетрудно бороться. Когда Харел вошел в Еврейский дивизион, весь его штат состоял из начальника, секретарши и самого Исера.

Харел добился успеха далеко не сразу. Ему недоставало образования и известного лоска, которые отличали большинство его коллег в Шай. Однако двумя годами позднее, в 1944-ом, когда Харел возглавил Еврейский дивизион, он накопил уже огромный опыт. В бытность свою секретарем Еврейского дивизиона он собирал материал о численности организаций, противопоставляющих себя Хагане, вел картотеку, в которую заносил данные об отдельных ее членах, знакомился со структурой групп, выяснял, где они встречаются, где хранят оружие и направлял, если ему удавалось своих людей в эти группы.

Никто в то время не отдавал себе отчета, что отделение Шай, занятое делами, связанными с англичанами, — в то время самое важное в составе Шай — после провозглашения независимости полностью потеряет свое значение. Весь материал об англичанах, накопленный в течение долгих лет, можно было без ущерба для Израиля отправить вместе с британским флотом, покидавшим страну.

А вот Еврейский дивизион, переименованный к 1947 г. Бен-Гурионом в Управление внутренних дел, был единственной организацией, отвечающей требованиям текущего момента. Его картотека, его опыт — это и было то, что требовалось для создания организации, ведающей вопросами внутренней безопасности. И только один человек по своему опыту и осведомленности мог эту организацию возглавить. Этим человеком был Исер Харел, по стечению обстоятельств оказавшийся руководителем организации, занимающейся делами, которые никогда раньше его не интересовали.

Когда на свет появляется любое новое государство, вопросы внутренней безопасности сразу же становятся для него решающими, а в Израиле это было особенно важно. После создания Израиля лидер Иргуна Менахем Бегин вышел из подполья и заявил, что его организация поступает в распоряжение правительства для борьбы с арабами. 1 июня Бегин подтвердил, что отряды Иргуна вольются в состав израильской армии, за исключением иерусалимских, поскольку в течение осады Иерусалима различные группы сопротивления (как левые, так и правые) действовали самостоятельно.

Можно было предположить, что ультраправые националисты примирятся с необходимостью действовать открыто. Однако 11 июня 1948 г. произошло два важных для Израиля события.

Первое — Организация Объединенных наций добилась соглашения о перемирии между арабами и израильтянами, которое вступало в силу с шести часов вечера того же дня. Статья седьмая Соглашения была сформулирована так: «Ни одна из заинтересованных сторон не будет ввозить в страну военные материалы».

Второе — явно вступающее в противоречие с первым. В тот самый момент, когда израильские представители подписывали Соглашение, из Порт де Бу, близ Марселя, отчаливало старое судно, приобретенное Иргуном у Морского флота Соединенных Штатов. Судно носило имя «Альталена» (это был псевдоним Зеева Жаботинского, известного публициста и сторонника Иргуна). Оно было до отказа нагружено винтовками, пистолетами, патронами и ручными гранатами. На борту, кроме того, находились 800 добровольцев из Америки и Европы, готовых воевать с арабами в рядах Иргуна. Так вопиющим образом было нарушено только что подписанное соглашение о перемирии.

Несмотря на это, Бен-Гурион поначалу даже не стал возражать. Он договорился с Менахемом Бегином, что оружие будет выгружено тайно, вдали от пунктов наблюдения, в глухом месте Кфар Виткин, расположенном в сорока пяти километрах к северу от Тель-Авива.

Было условлено, что двадцать пять процентов доставленного оружия получат защитники Иерусалима из группы Иргун, а остальное поступит в распоряжение регулярной армии.

Однако Бегин изменил свое отношение к вопросу о дележе оружия еще до прихода «Альталены».

Комиссия по установлению мира усиленно трудилась в это время в Каире, и Бегин опасался неизбежного, как он считал, предательства со стороны Бен-Гуриона и временного израильского правительства. Израильское правительство оказалось перед лицом катастрофической перспективы — гражданской войны, т. е. ситуации, когда еврей будет стрелять в еврея!

Бывшие солдаты Иргуна дезертировали из частей израильской армии на юге страны и направлялись на Кфар Виткин разгружать оружие с «Альталены». Даже стоящие на границе иракские войска не могли препятствовать их действиям. Бен-Гурион этого допустить не мог. Разгрузка должна была вот-вот начаться, когда солдаты ударного подразделения из бригады Александрони открыли огонь. Солдаты Иргуна капитулировали, но Менахем Бегин, находящийся уже на «Альталене», отдал капитану приказ идти в Тель-Авив и стать там на якорь на виду у всего города, напротив отеля «Риц». Это был открытый вызов Бен-Гуриону.

Бегин провоцировал его использовать на глазах всей страны израильские войска против борцов еврейского сопротивления. Бен-Гурион, однако, не отступил. Он отдал распоряжение Пальмаху, который размещался неподалеку, взять мятежный корабль штурмом. На берегу штурмом командовал молодой офицер Пальмаха Ицхак Рабин, впоследствии премьер-министр Израиля. Орудие повернул в сторону «Альталены» Игал Аллон — будущий заместитель премьер-министра.

План Менахема Бегина был сорван.

Исер Харел получил приказ о расформировании вооруженных сил Иргуна. Люди Харела сновали по всей стране, разыскивая тайники, в которых Иргун хранил оружие, попрятавшихся офицеров и руководство организации. Инструкции Бен-Гуриона были четкими: все члены Иргуна должны присягнуть в верности государству и армии.

Харел с энтузиазмом и присущим ему упорством взялся за выполнение задания. Охота за членами Иргуна началась. На первых порах с ними обращались осторожно и обещали сохранить им звание и должность при переходе в ряды вооруженных сил Израиля. Харел лично вел переговоры с руководителями Иргуна и убеждал их занять руководящие посты в израильской армии. Они отказались, рассчитывая на победу Иргуна как политической силы в стране во время выборов. Однако новые демократические принципы испытание выдержали, и Бен-Гурион победил.

Оставалось справиться с объединением «Штерн».

В попытке разрешить противоречия между арабами и евреями ООН назначила посредником графа Фолке Бернадота, шведского аристократа. Он предложил мирный план, который предусматривал передачу арабам пустыни Негев. Это вызвало у израильтян гневную отповедь.

Спустя несколько месяцев, 17 сентября 1948 г., граф Бернадот проезжал в белой машине ООН по улицам Иерусалима. Машине преградил путь джип, из которого выскочили несколько вооруженных человек в масках. Бернадот был убит. Ответственность за убийство взяла на себя никому не известная организация Национальный фронт.

В тот же день, однако, Харел представил Бен-Гуриону доказательства, подтверждающие, что преступление совершено группой «Штерн». Никакого Национального фронта вообще не существует. Харел просил разрешения покончить с группой. Бен-Гурион колебался. Хотя формально эта группа не входила в состав Иргуна, он опасался, что действия против нее вызовут ответную реакцию со стороны воинских частей Иргуна и угроза гражданской войны снова станет реальной.

Харел убеждал Бен-Гуриона, что операцию можно осуществить быстро и без огласки. В его распоряжении были имена почти всех членов группы. Он изучил до подробностей всю структуру группы. Точно знал, где искать ее членов. Бен-Гурион сдался, хотя некоторые сомнения у него оставались.

Этой же ночью люди Харела, поддерживаемые воинским подразделением под командованием молодого лейтенанта Моше Даяна, ответственного за сектор Иерусалима, на территории которого произошло убийство Бернадота, начали облаву. Члены группы «Штерн» попрятались, но петля вокруг них затягивалась. Основными элементами в тактике Харела были быстрота и неожиданность. Ему удалось то, чего в свое время не сумели сделать англичане, — полностью уничтожить «Штерн» в качестве сколько-нибудь серьезной силы. Менее чем через две недели было обнаружено и конфисковано все оружие группы и ее секретная радиостанция, выяснены имена руководителей и начальников разведывательной службы, а также имена двойных агентов.

30 сентября, через тринадцать дней после гибели Бернадота, в Хайфе самим Харелом был арестован Фридман Иеллин — лидер группы. С этого момента она перестала существовать.

Генеральный прокурор Яков Шапиро выработал проект антитеррористического закона, смысл которого сводился к тому, что участие в деятельности организации «Штерн» или другой подобного типа считалось противозаконным. Он потребовал, чтобы все находящиеся в тюрьме члены объединения «Штерн» были отданы под суд. Харел с этим не согласился. Он считал, что отвечать перед судом должны только люди, причастные к убийству Бернадота. Всем остальным должна быть предоставлена возможность вернуться к нормальной жизни.

Это была позиция разумная и человечная. Бен-Гурион ее охотно поддержал.

С этого момента, можно считать, началось непрерывное восхождение Харела по служебной лестнице. Он заслужил признание в борьбе с правыми экстремистами, но позднее в своем противостоянии левым чуть было не потерпел поражение. Харел выжил только потому, что позаботился вовремя обеспечить себе поддержку и расположение Бена-Гуриона.

28 января 1953 г. места для прессы были забиты до отказа. Авраам Бар и Шолмен Ахаби, сидя на скамье подсудимых, нервно поеживались.

Дело было таинственное и, на первый взгляд, напоминало уотергейтский скандал в Вашингтоне, который разразился, как известно, примерно двадцатью годами позднее.

Двое людей были пойманы с поличным ночью в кабинете генерального секретаря оппозиционной правительству партии и сначала пытались выдать себя за простых грабителей. Была, однако, доказана их связь с разведкой. Так же, как в уотергейтском деле, правительство решительно отрицало свое в нем участие.

И вот сейчас «грабителям» было предъявлено мелкое обвинение в «незаконном вторжении», и дело слушалось в небольшом районном суде.

Опять же все происходило так же, как на первых порах в Америке. Обвинение было зачитано. Авраам Бар и Шолмен Ахаби признали себя виновными в том, что проникли с целью грабежа в помещение МАПАМ, левой партии, находящейся в оппозиции к правящей партии МАПАЙ, партии Бен-Гуриона.

Бен-Ари, прокурор и заместитель начальника Отдела уголовных преступлений в Тель-Авиве, потребовал для обвиняемых наказания в форме большого штрафа. Судья с этим не согласился и приговорил «грабителей» к штрафу в двадцать израильских фунтов или к двухнедельному тюремному заключению. После суда Бар и Ахаби поспешили скрыться. Так что все связанное с этим таинственным делом осталось невыясненным.

Вопросы все же были заданы (и даже удовлетворительные ответы на них получены) наутро после ночного вторжения, 28 января 1953 г. Натаном Пеледом, руководителем партии МАПАМ. Созвав наскоро пресс-конференцию, Пелед сделал заявление, которое было опубликовано на следующее утро во всех газетах страны на первых страницах.

«С недавних пор мы стали замечать, — начал Пелед, — что, непонятно каким образом, но сведения о наших самых секретных совещаниях попадают в печать. В комнате Меира Яари, генерального секретаря партии, мы обнаружили аппарат, укрепленный на внутренней стенке письменного стола. — И Пелед продемонстрировал собравшимся миниатюрный радиопередатчик. — Убедившись в этом, — продолжал он торжествующим голосом, — мы устроили засаду и вчера ночью поймали двоих людей, которых отдали в руки полиции, после того, как их допросили. Нам известно, кто они. Это шпионы из МАПАЙ, которые находятся на службе у Бен-Гуриона». — Пелед прибавил, что во время обыска у задержанных были найдены наборы ключей, отмычки и отпечатанное на машинке руководство по взлому.

Канцелярия премьер-министра утверждала, что ничего об этих людях не знает. Шин Бет также решительно от них отмежевался. Многие тем не менее догадывались, откуда могло появиться руководство по взлому.

Инцидент, казалось бы в общем незначительный, оказал в дальнейшем огромное влияние на структуру и характер деятельности израильских разведывательных служб.

Работа Исера Харела в качестве руководителя Еврейского дивизиона Шай никогда не была ни легкой, ни тем более приятной. В израильском обществе, как в маленьком провинциальном городе, все события сразу же становятся известны. Все знают всех. Израильская полиция, например, уверяет, что, арестовав какого-нибудь человека, она не может быть уверена, что он не окажется кузеном во втором поколении тещи ближайшего соседа. В политических кругах это положение было еще более острым.

Но Исера Харела все это нисколько не волновало. Он был человеком прямолинейным и решительным и в своих действиях руководствовался простым правилом: враги Бен-Гуриона — мои враги. В первые годы существования Израиля это были правые. Трудно было себе даже представить, что когда-нибудь врагами станут крайне левые.

Партия Бен-Гуриона МАПАЙ была партией социалистической. Россия когда-то содействовала в ООН принятию резолюции о создании Израиля. Она, следовательно, была потенциальным союзником нового государства. Еврейские лидеры в большинстве своем свободно владели русским языком. Они были выходцами из кибуцев, которые олицетворяли собой воплощение коммунистических принципов в чистом виде. В 40-х годах британское министерство иностранных дел возражало против независимого Израиля, главным образом, по этой причине — оно опасалось, что Россия, используя Израиль, закрепит свои стратегические позиции на Ближнем Востоке. В то время такое предположение не казалось невероятным.

Первые поселенцы, люди типа Бен-Гуриона, прибыли в Израиль по самым идеалистическим побуждениям. Сионизм в их понимании был философией трудящихся. Евреи, «вечно странствующие жиды», очистятся от скверны, вернувшись к земле, к тяжелому физическому труду. Они организовали кибуцы, в которых все было общим, и даже дети воспитывались коллективом, а не родителями. Таким образом, марксистские догмы были претворены в жизнь — от каждого по способностям, каждому по потребностям.

Поколение Бен-Гуриона приехало из России, где в обществе господствовали отношения авторитарного характера. Мнения высказывались в категорической форме, возражения во внимание не принимались. Этот стиль господствовал в деятельности Еврейского агентства и его политического филиала в Израиле — Рабочей партии (МАПАЙ). В середине 40-х годов в Израиле человеку, не принадлежащему к партии, сделать карьеру было трудно. Партийная дисциплина была жесткой. Не философия партии, а сама партия стала господствующей силой в обществе.

По случайному стечению обстоятельств в Израиле появилась новая организация, построенная по военному образцу, которая, как впоследствии выяснилось, сыграла ключевую роль в истории страны и в ее разведке.

Этой организацией был Пальмах. Название составлено из двух слов «плугот» и «махац», что на иврите означает «ударная сила».

В мае 1951 г. высшее командование Хаганы создало независимый, действующий подпольно, ударный отряд, состоящий из девяти войсковых единиц. Это была первая с библейских времен постоянная еврейская армия. Сама Хагана призывала своих людей на службу всякий раз, когда в этом возникала потребность. Пальмах был соединением, которое постоянно находилось в состоянии мобилизации. Солдаты Пальмаха по существу входили в состав регулярной армии.

После интенсивной подготовки Пальмах стал активной военной силой и отличился в боях с войсками французского правительства «Виши» в Сирии и Ливане, где воевал вместе с англичанами. Энергичные и стремительные, военные из Пальмаха заслужили прекрасную репутацию. Люди из отрядов Пальмаха использовались в качестве разведчиков и диверсантов, работали по секретным заданиям в тылу врага. Совместная с англичанами деятельность обогатила опытом обоих участников. В распоряжение британской армии поступили молодые энергичные бойцы, которые знали арабский язык и арабов. Бойцы, со своей стороны, получали от англичан специальную подготовку и знакомились с самыми совершенными методами ведения партизанской войны и диверсионной работы. Многие из наиболее способных «пальмаховцев» (так их вскоре стали называть) стали членами Арабской секции. Их тайно направляли в арабские города. Многие историки считают, что подлинным предшественником современного Мосада и была Арабская секция Пальмаха. Первым начальником Секции был Йерухам Коген, человек исключительных способностей, который учил своих воспитанников, как сойти за араба. Учил он их и военному делу. Но начинались занятия с посещения мечетей в Иерусалиме. Каждому новичку в израильской разведке внушали одно и то же: нельзя выдать себя за мусульманина, если не умеешь молиться, как мусульманин.

После окончания второй мировой войны, оперативные работники Арабской секции Пальмаха были направлены в города со смешанным населением — Хайфу, Тель-Авив, Яффу и Иерусалим, а также в небольшие деревни. Они были первыми израильскими агентами, хорошо подготовленными для этой цели. По стечению обстоятельств именно это стало причиной политизации Пальмаха. Пока мандат Великобритании был в действии, «пальмаховцы» повзводно размещались в кибуцах по всей стране. Таким образом, они укрывались от Шин Бет и в то же время сохранялись как боевые единицы, готовые к действию.

Командир Пальмаха Игал Аллон прекрасно понимал, какую социальную угрозу таит в себе эта ситуация. Пальмах мог стать обузой для небогатых с трудом окупающих свое собственное существование коллективов. Таким образом, солдаты Пальмаха будут существовать за счет рабочих, которые с трудом зарабатывают себе на хлеб. Было решено, что Пальмах станет сам себя обеспечивать. Каждый солдат должен отработать две недели в месяц на полях кибуца, к которому он прикреплен. Это окупит стоимость его питания и жилья. Две другие недели в месяце отводились на военную подготовку.

Эта система действовала успешно. Скоро, однако, обнаружился и побочный эффект, при этом совершенно неожиданный. В состав Пальмаха входили самые преданные своему делу израильтяне, элита подпольной военной организации. И вот эти-то люди оказались вовлеченными в политическую жизнь коллективов, в которых работали. Они трудились наравне с простыми землепашцами, вдали от больших городов и взгляды их, естественно, начали меняться — они становились приверженцами сторонников левого крыла Хаганы. Все офицеры отказались носить знаки различия. Солдаты в открытую подвергали сомнению правильность политики своего руководства.

Пальмах явно становился объектом влияния Советского Союза: в каждом взводе был свой политрук, который руководил обучением солдат. Слово «товарищ» стало обычным в обращении друг к другу. Солдаты Пальмаха пели в строю советские песни. Героями в их глазах стали русские солдаты, со славой погибшие в боях за свою советскую родину.

Пальмах вроде бы находился под руководством Хаганы, но отношения между ними становились все более сложными. Одна из причин — политические разногласия. Но была и другая причина. Пальмах стал стремиться к полной независимости от курирующей его Хаганы.

Если все это и беспокоило Бен-Гуриона, то он обнаруживал свое беспокойство лишь в редких случаях, в основном же он полагался на Пальмах, несмотря на всю его фронду.

Однако в 1948 г. Бен-Гурион уже не так был в нем уверен. 12 июня 1948 г. терпение Бен-Гуриона лопнуло: «Пальмах ведет себя безответственно, хоть и хвастается непомерно», — заявил он.

Израильская Рабочая партия Бен-Гуриона, которая, начиная с 30-х годов доминировала в политической жизни Израиля, раскололась в связи с тем, что примирить в рамках одной партии консерватизм руководства и радикальные настроения новых членов партии оказалось невозможным.

Новая партия — МАПАМ (Объединенная рабочая партия) по своей идеологии была очень близка к левому крылу партии Бен-Гуриона МАПАЙ. По мнению некоторых — даже слишком близка. Политические цели, провозглашенные некоторыми из лидеров МАПАМ, мало чем отличались от задач, которые ставила перед собой коммунистическая партия СССР.

МАПАЙ все еще оставалась партией большинства, но общественная поддержка, которую уже имела в это время МАПАМ, была все же значительной. В 1948 г. во время всеобщих выборов, первых в истории страны, МАПАМ получила 14,77 процентов голосов и, таким образом, стала второй по значению партией в стране. Она заняла девятнадцать мест в Кнессете. МАПАЙ имела сорок шесть мест. Через какие-нибудь несколько месяцев после своего основания МАПАМ стала главной оппозиционной партией в Израиле.

Особенно тревожило Бен-Гуриона и его партию то, что МАПАМ пользовалась значительным и, с точки зрения правительства, ничем не оправданным влиянием в рядах Пальмаха. Точных данных не было, но, по предположениям, в МАПАМ состояло от восьмидесяти до девяносто процентов девяти тысяч офицеров и солдат Пальмаха. Предполагалось также, что девяносто пять процентов из них на всеобщих выборах голосовали за МАПАМ. Из шестидесяти четырех командиров высшего ранга в Пальмахе не менее шестидесяти были членами МАПАМ. К концу 1948 г. армия Пальмаха была распущена. В независимом Израиле уже существовала регулярная армия и не было никакого смысла в еще одной армии, помимо регулярной. Но и МАПАМ и Пальмах расценили это решение как шаг политического характера. Левые, так же как когда-то правые, были недовольны. По их мнению, Израиль оказался во власти олигархии.

Численность членов Пальмаха к этому времени в составе Шин Бет сильно возросла. Пальмах поставлял Шин Бет многочисленные кадры. Исер Харел все это в скором времени обнаружил. В основном это касалось Особого отдела Шин Бет, самой секретной в Израиле организации. С помощью этого отдела Харел справился с правыми экстремистами. Особый отдел обладал широкими полномочиями: имел право вламываться в офисы, похищать людей, допрашивать подозреваемых, использовать подслушивающие и другие электронные устройства для сбора информации.

После убийства Бернадота Особый отдел организовал рейды на укрепления группы «Штерн», используя, в частности, и людей из своих кибуцев.

В начале 1949 г. Бен-Гурион и Харел решили, что коммунистическая партия должна находиться под наблюдением. Харел отдавал себе отчет в том, что у него в связи с этим возникнут неприятности внутри им же возглавляемого ведомства, в особенности с идеологически левонастроенными сотрудниками из Особого отдела, которые должны будут эти задания выполнять.

Хуже всего было то, что коммунисты уже проникли, по данным Харела, в МАПАМ и число их в партии непрерывно росло. Он сообщил одному из ведущих лидеров МАПАМ о своих подозрениях, указав на то, что Москва стремится проникнуть в партию, и попросил предупредить об этом генерального секретаря МАПАМ Меира Яари. Яари на это дал недвусмысленный ответ: «Шин Бет не будет вмешиваться во внутренние дела МАПАМ, партии, руководство которой было выбрано демократическим путем в демократической стране».

В марте 1950 г. Харел по соглашению с Бен-Гурионом решился на чреватую последствиями масштабную операцию. Он предпринял наблюдение за членами МАПАМ, главной оппозиционной партии в стране. Разрабатывал эту операцию он сам.

Основная трудность состояла в том, что по своей идеологической направленности часть старших офицеров в Шин Бет была много левее Бен-Гуриона. Самым выдающимся из этих людей был майор Гидеон Лави (псевдоним), личность яркая, к тому же способный военный специалист, которого, несомненно, ожидало блестящее будущее.

В ряды Пальмаха он вступил в 1941 г., успешно закончив Высшие курсы для офицеров Штаба. В 1944 г. он в должности старшего офицера разведки участвовал в борьбе с англичанами, но имел косвенное отношение и к мероприятиям, направленным против правых террористических групп.

В Хагане и Пальмахе он приобрел широкую известность как человек, который участвовал в одной из классических разведывательных операций Еврейских организаций до образования государства Израиль, — создании в 1945 г. и эксплуатации в окрестностях Тель-Авива типографии, которая выпускала множество высококачественных фальшивых документов, столь необходимых еврейскому подполью в Палестине и в Европе. С Исером Харелом они тогда встречались часто. В течение некоторого времени Гидеон Лави возглавлял во время Войны за независимость Штаб бригады в Негеве. Затем Харел, совершенно естественно, предложил ему вернуться в Тель-Авив на должность исполнительного директора Шин Бет после того, как сам он стал в 1948 г. руководителем новой разведывательной службы.

Лави не скрывал своих политических взглядов и своей близости к Пальмаху. Никого это не волновало в то время, когда борьба велась против группы «Штерн». Все, однако, изменилось, с тех пор как деятельность левых партий стала казаться подозрительной.

Чтобы избежать недоразумений, с этим связанных, Харел решил поговорить с Гидеоном Лави начистоту. Разговор был долгий. Харел сформулировал необходимость взять деятельность коммунистической партии под наблюдение и напрямик спросил Лави, возникнут ли у него или у его коллег какие-нибудь идеологического характера затруднения в связи с этим заданием. Лави, прежде чем дать ответ, долго его обдумывал.

В конце концов он сказал, что сотрудничать они смогут, но при одном дополнительном условии: ему и его коллегам должно быть разрешено отказаться от работы, если окажется, что она сопряжена с действиями, которые будут для них неприемлемы или не будут соответствовать их представлениям о морали. Исер Харел, который в это время возглавлял и Мосад и Шин Бет, без возражений согласился.

Этот в общем странный союз просуществовал почти год и был аннулирован только после решения Харела взять под наблюдение и партию МАПАМ, к которой Лави принадлежал.

Харел, осознав, что полностью полагаться на Гидеона Лави он больше не может, создал другую, параллельную Шин Бет, разведывательную организацию, которой он дал одно-единственное задание — проследить за деятельностью членов МАПАМ. Знали об этом только два-три человека в Шин Бет да еще двое или трое членов правительства. Был создан специальный фонд для оплаты агентов, а временное помещение нашли в окрестностях Тель-Авива.

Секрет, однако, просуществовал недолго, несмотря на все меры предосторожности. Великолепный профессионал, Гидеон Лави, примерно через два месяца обнаружил все — и место новой организации, и ее работников, и кем они контролируются.

Взбешенный всем этим, Лави воспринял создание службы, параллельной Особому отделу, не только как вызов и выражение недоверия ему лично, но и как враждебную против МАПАМ акцию и доказательство, что Исер Харел готов передать Шин Бет со всем, чем он располагает, в распоряжение Бен-Гуриона, который воспользуется этим для того, чтобы сокрушить всякую оппозицию.

Гидеон Лави, используя то же оружие, выступил против Харела. (Все его коллеги, бывшие члены Пальмаха и одновременно члены МАПАМ, работавшие в кибуце партии, начали наблюдение за деятельностью Особого отдела Харела и сообщали руководству МАПАМ обо всем, что видели и слышали.) Следует отметить, что Особый отдел обнаружил, что за ним следят только через шесть месяцев, в то время как Лави справился с такой же задачей всего лишь за два. Разразился скандал, который не получил широкой огласки только из-за секретности деятельности Шин Бет.

Гидеону Лави пришлось уйти. Могло быть, однако, и кое-что похуже. Харел выяснил, что Лави и его коллеги не ограничились наблюдением за Особым отделом, но шпионили и за дипломатами западных стран, а также похищали секретные материалы, находящиеся в распоряжении Шин Бет. Но самым серьезным обвинением могло стать то, что все они работали на организацию, известную под названием Комитет безопасности МАПАМ. Если бы это подтвердилось, им грозило бы обвинение в злостном нарушении израильских законов.

Ничего, однако, доказано не было. Гидеон Лави в ответ на выдвинутые против него обвинения написал объяснение в достаточно пренебрежительном тоне. «Я никогда не принимал участие в шпионаже в пользу МАПАМ. Организация, созданная мною, входила в состав Шин Бет. Я действительно информировал лидеров МАПАМ о том, что они находятся под наблюдением. И имел полное право так поступить. Однако никакой информации, касающейся Шин Бет, я никому не передавал. Никаких распоряжений от лиц, не связанных с Шин Бет, не получал».

Все члены партии МАПАМ в Шин Бет были опрошены по отдельности. В большинстве своем они признались в том, что шпионили за своими коллегами, которые членами партии не были, а также за западными дипломатами, но утверждали, что эти действия никакого отношения к их работе в Шин Бет не имели. Эту свою деятельность сами они объявили сверхурочной — своего рода хобби.

В большинстве своем они были без промедления уволены. Некоторым была предоставлена возможность остаться и доказать свою лояльность.

Гидеон Лави позаботился о том, чтобы на его место был бы назначен член партии МАПАМ. «Кровопускание» было столь обильным, что кое-кто стал опасаться вмешательства прессы и широкой публики. Этого не случилось только потому, что Харел понял, как тяжело подобные разоблачения могут отразиться на Шин Бет и Бен-Гурионе.

Тихо, спокойно, без излишней нервозности, необычный для Шин Бен эпизод был похоронен. «Труп», однако, безгласно лежать в своей могиле, как ему было положено, не захотел.

Майор Гидеон Лави упаковал свои пожитки и возвратился в кибуц. Через два месяца он вновь появился в Тель-Авиве по приглашению руководителей МАПАМ. Ему было предложено организовать и возглавить секретное бюро, которое должно было многозначительно называться Отдел самозащиты. Партия МАПАМ считала, что она должна себя обезопасить от Шин Бет и ее главы Исера Харела.

Лави для этой работы был идеальным кандидатом. Он знал Шин Бет и его агентов. Многих из них он в свое время и обучал. Он был знаком с методами их работы и их аппаратурой, знал также, чем в своей работе руководствуется Исер Харел, и ему была известна его одержимость работой.

Поначалу, однако, ничего интересного не наклевывалось. После провала своей операции Харел держался в тени. Лави иногда встречал его в кафе в Тель-Авиве. Время от времени он ловил осведомителей из Шин Бет в помещении МАПАМ. Но, как правило, это были рядовые клерки, которым платили за каждую информацию по пять израильских фунтов. Лави обнаружил, что телефоны МАПАМ прослушиваются. Однажды в помещение МАПАМ кто-то проник, по всей вероятности, это были люди из Шин Бет. Конечно, это были преступные действия, но справиться с ними казалось нетрудно. Так продолжалось до конца 1952 г. И только через два года после того, как Лави покинул Шин Бет, война между последним и МАПАМ достигла высшей точки. Исер Харел принял свое злополучное решение использовать самое современнее оборудование, которое ему предоставило ЦРУ, для того чтобы установить скрытый микрофон в штаб-квартире МАПАМ.

Группа специалистов проникла в кабинет генерального секретаря партии Меира Яари. Не так легко было в этом кабинете найти подходящее для микрофона место. Он был очень скромно обставлен — небольшой желтый письменный стол и несколько стульев. Но для людей Харела и этого хватило. Они превратили письменный стол в миниатюрную радиостанцию. Микрофон был так мал, что потребовалось немного усилий, чтобы установить его между задней стенкой ящика и стенкой самого стола. Спиральная антенна была укреплена вдоль письменного стола под обшивкой. Приемное устройство поместили в специально для этого арендованном помещении, которое находилось в двухстах метрах от здания МАПАМ. С этого времени каждое слово, произнесенное в кабинете Яари, транслировалось из этого помещения и записывалось на пленки магнитофонов Шин Бет.

К несчастью, Бен-Гурион стал небрежно использовать полученную информацию. Его партия начала помещать в газетах чуть ли ни дословно ожесточенные споры, которые велись на секретных совещаниях МАПАМ.

Меир Яари заподозрил, что в этом повинен кто-нибудь из членов Совета партии. Он попросил Лави это проверить. Лави сразу понял, что немыслимо с такой точностью передавать сообщения. Оставалось искать подслушивающее устройство.

25 января 1953 г., когда почти все сотрудники покинули здание, Лави вошел в кабинет Яари и начал обследование. Но его тщательная проверка ничего не дала. Лави уже собирался уходить, как вдруг заметил, что средний ящик письменного стола не задвигается полностью. Он повторил свой осмотр более внимательно и нашел маленькую пластиковую коробочку с микрофоном. Было 6.45 вечера.

Оставив микрофон на месте, он помчался в небольшой парфюмерный магазинчик и купил пластиковую коробочку из-под мыла примерно такого же размера, как та, в которой находился микрофон. В течение ближайшего часа он известил всех ведущих членов партии МАПАМ о своей находке. План действий был готов. Лави предложил начать, как обычно, обсуждение дел МАПАМ в кабинете генерального секретаря. Через несколько минут он извлечет коробку с микрофоном и заменит ее пустой коробкой из-под мыла. Шин Бет, сказал он, будет вынужден прислать людей, чтобы исправить повреждение или заменить испорченный микрофон.

Была создана группа наблюдателей, которые должны были дежурить в кабинете Яари. Группу возглавлял Шимон Авидан, один из командиров Пальмаха, генерал в резерве и впоследствии контролер министерства вооруженных сил. Ничего не случилось ни 25 января, ни 26-го. Наступило 27-е. Казалось, что и эта ночь пройдет так же спокойно, как предыдущие. Однако после полуночи небольшая машина остановилась перед зданием МАПАМ. В машине было четверо. Один остался внутри, второй — на страже снаружи, у здания. Двое других с фальшивыми удостоверениями, набором ключей и маленькой отверткой вошли в здание. Не зажигая света, они поднялись на второй этаж и подошли к двери, которая вела во все четыре комнаты помещения МАПАМ. Открыв ее, они молча вошли в коридор. Затем, пользуясь отмычкой, открыли замок в двери, ведущей в комнату направо, и тихо отворили ее. В ту же секунду они были атакованы поджидавшими их в засаде людьми.

Атаковавшие прекрасно знали, что в их распоряжении всего несколько минут. В эти минуты они должны были получить от взломщиков нужную им информацию. Лави предупредил коллег, что Шин Бет, когда вторгается в какие-нибудь офисы, заранее предупреждает полицию. Если случается что-то непредвиденное, немедленно приехавшая полиция берет под свою защиту «взломщиков», чтобы затем их освободить. Как только человек, оставшийся в машине, заподозрит неладное, он тут же обратится в ближайший полицейский участок за помощью.

Шимон Авидан спросил задержанных, почему они здесь. Они сначала ответили, что они — воры. Несколько ударов кулаком и пинков ногами заставили их поменять версию. Они недавно из России, но их семьи остались там. Их не выпускают. Вот они и решили в отместку разгромить офис МАПАМ, которая, они это знают, поддерживает коммунистические страны. Время было на исходе. Шимон Авидан подтащил одного из нарушителей к двери и вложил пальцы его руки в щель между дверью и косяком. «Вы эту дверь открыли незаконно, — сказал он. — Я предлагаю тихонечко ее закрыть с тем, однако, чтобы ваши пальцы остались в этой щели, если вы не сознаетесь».

Этого оказалось достаточным. «Грабитель» признался, что находится в распоряжении Исера Харела, но работает у него всего несколько месяцев.

Через несколько минут прибывшая полиция «арестовала» обоих взломщиков. На следующий день МАПАМ созвала пресс-конференцию и представила собравшимся микрофон и печатное руководство по взлому. Публичное упоминание о Шин Бет было запрещено, так что грабителей называли «посланцами МАПАЙ». Но никто, даже Харел в течение многих еще лет не знал, каким образом эта операция была раскрыта. Никто в Израиле и не подозревал, что в Шин Бет идет ожесточенная, братоубийственная война.

В конце концов игра закончилась вничью.

МАПАМ отказалась отдать микрофон полиции, так как прекрасно понимала, что он после этого исчезнет бесследно. Полиция, со своей стороны, утверждала, что не может без этого предъявить грабителям серьезные обвинения. Они были просто оштрафованы. Попытка навязать Кнессету дебаты по этому вопросу была пресечена.

На том все и кончилось.

26 января 1953 г., за день до того как был обнаружен микрофон, ультралевая фракция партии МАПАМ вышла из ее состава и объединилась с израильской коммунистической партией. Левые, экстремистски настроенные члены МАПАМ последовали их примеру. Те из них, кто решил остаться в ее рядах, были, однако, в последующие месяцы исключены. Моше Снэ и лейтенант Авраам Берман [3]не сумели превратить МАПАМ в теневой кабинет коммунистической партии.

Исер Харел, поддерживаемый Бен-Гурионом, вышел почти невредимым из схватки с МАПАМ, хотя и нажил себе новых врагов. До сих пор неизвестно, была ли операция, направленная против МАПАМ, оправдана. Сторонники Харела утверждают, что группа Моше Снэ, у которой были тесные контакты с Советским посольством в Тель-Авиве, действительно представляла опасность для демократического государства, так как стремилась подчинить своему влиянию главную оппозиционную партию страны. МАПАМ утверждает, что партия свои проблемы могла разрешить самостоятельно и действительно исключила из своих рядов коммунистов и людей, им сочувствующих. Кроме того, МАПАМ считает, что Харел в своих действиях руководствовался не интересами страны в целом, а политическими интересами Бен-Гуриона.

Исер Харел с возмущением отвергает эти обвинения и сейчас. Тем не менее этот инцидент оказал огромное влияние на него и на всю систему израильской разведки в целом. С тех самых пор ни Шин Бет, ни другие организации разведки, никогда более не принимали участия во внутриполитических делах Израиля.

Шин Бет только в исключительных обстоятельствах приглашал на работу людей типа Гидеона Лави — с резко выраженными политическими симпатиями. Это не значит, что Шин Бет не признавал за своими сотрудниками права иметь собственное мнение. Важно было другое — чтобы у них хватало выдержки не афишировать его.

Впоследствии Исер Харел, излагая свою позицию Бен-Гуриону, утверждал, что израильская общественность, безусловно, откажет Шин Бет в своей поддержке, если Шин Бет будет принимать участие в политических играх в Израиле. Шин Бет должен быть выше этого и находиться вне подозрений. Урок был преподан и, к счастью, пошел на пользу.

7 декабря 1953 г. всю страну потрясло известие, что Бен-Гурион, премьер-министр и министр обороны Израиля со времени его создания, подал в отставку и в самом деле намерен уйти. Причем немедленно. Бен-Гурион, правда, еще три месяца назад взял длительный отпуск, чтобы заранее подготовить соотечественников к своему уходу. Но никто по-настоящему не верил, что он осуществит свое уже не раз объявленное намерение покинуть свой пост.

Как и Уинстон Черчилль, Бен-Гурион не принадлежал к числу людей всеми безоговорочно любимыми, но опять же, как и Черчилль, Бен-Гурион олицетворял собой целую эпоху. Трудно было даже представить себе, что кто-то займет его место. В Израиле понимали и другое: сподвижники Бен-Гуриона, привыкшие во всем на него полагаться, могли потерять самостоятельность мышления и способность к активным действиям. Особенно тревожной казалась ситуация в министерстве обороны.

Бен-Гурион всегда считал израильские вооруженные силы своим детищем. Он лично курировал прохождение службы в войсках и карьеру военнослужащих. Он продвигал молодых людей в армии по служебной лестнице быстрее, чем это делалось в других странах мира. Он использовал на благо страны их энтузиазм и энергию, в то же время осторожно сопоставляя эти свойственные молодости качества с другими, которые постигал на основе своего личного огромного опыта.

Как только Бен-Гурион, обессилевший после долгих лет борьбы, начавшейся для него еще в 30-е и 40-е годы, ушел, оказалось, что фундамент, на котором покоилось все построенное им здание, зашатался.

Моше Шарет, новый премьер-министр, был совсем другим человеком, хотя его данные казались безупречными. Он был очень образован — одновременно прекрасный лингвист и умелый дипломат.

Бен-Гурион всегда был деятелен. Голда Меир, характеризуя его, говорила: «Это человек, который считал, что на первом месте — дело, а обсуждение — это уже потом! В конечном счете, по его мнению, настоящее значение имело и всегда будет иметь одно — что и как делают израильтяне, а вовсе не то, что по этому поводу думают и говорят за пределами Израиля». «Что касается Шарета, — говорила та же Голда Меир, — то он огромное значение придавал тому, как реагировали на события в Израиле политические деятели других стран. Его не на шутку волновал вопрос о том, достаточно ли привлекательно выглядит Израиль в глазах иностранных министров и Организации Объединенных наций. Представление, которое складывалось об Израиле сегодня, и мнение его современников о стране имели для него значительно большее значение, чем подлинная история и ее суд».

Новый министр обороны Пинхас Лавон был рекомендован на этот пост Бен-Гурионом, который, видимо, считал его наиболее близким себе по духу политическим деятелем. Бен-Гурион не захотел прислушаться к предупреждениям коллег, в частности Голды Меир и Шаула Авигура, настойчиво возражавших против этого назначения.

В правительстве действительно не было ни одного человека, который мог бы соперничать с Пинхасом Лавоном. Он был интеллектуально значительно выше, чем большинство членов правительства. Его острого, беспощадного языка боялись все. Он был очень хорошо образован, к тому же умел увлечь аудиторию своими речами. Но опыта руководства министерствами у него не было. Не было у него и уменья ладить с людьми.

Внешне Лавон, несмотря на сутуловатость, худобу и лысеющую голову, отличался своеобразной привлекательностью. Отличительной особенностью его внешности были великолепные, пушистые черные брови.

Почти все затруднения Лавона были прямым следствием пренебрежительного отношения к коллегам по партии, которое он и не пытался скрывать.

Взаимоотношения с Моше Шаретом, новым премьер-министром, с самого начала сложились у Лавона плохо. Даже в те времена, когда оба они были еще «исполняющими обязанности», Шарет писал Лавону: «При премьер-министре и министре обороны /Бен-Гурионе/ существовал такой порядок: меня извещали обо всех значительных планах возмездия, предпринимаемых против соседних стран, или акциях против арабов в стране. Этот заведенный когда-то порядок, теперь нарушается. Я имею в виду вопрос о введении комендантского часа и облаве в Тире или операцию, проведенную в ночь на 12-е число в этом месяце. Поэтому я вынужден просить вас в будущем извещать меня заранее обо всех значительных операциях, которые вы назначаете или утверждаете».

12 августа Шарет писал вновь: «Ваш отказ от сотрудничества и консультаций представляется мне непонятным и создает почву для серьезных недоразумений. Если вы желаете добиться моей отставки с поста исполняющего обязанности премьер-министра, ничего не может быть проще. Вы действительно этого добиваетесь?»

24 мая 1954 г., когда и Лавон, и Шарет были уже утверждены в своих должностях военного министра и премьер-министра, Шарет писал: «О мерах по безопасности мне не докладывают. Происходят события, о которых я представления не имею. Я узнаю о них из сообщений по радио и из газет. От меня остается скрытой вся подоплека этих дел. Нормальный распорядок требует, чтобы меня ставили в известность обо всем происходящем до того, как публикуется официальная версия. Так должно быть, и я жду от вас соответствующей инициативы в этом вопросе».

Отношения Лавона с командным составом армии были не лучше. Военные в большинстве своем представлялись ему бюрократами, одетыми в военную форму. Он сразу же рассорился с начальником Штаба генералом Мордехаем Маклефом, который в скором времени понял, как опасен этот человек в роли министра обороны. О своих на этот счет опасениях он сообщил Бен-Гуриону, который не принял их во внимание. Маклеф подал в отставку.

Утром того дня, когда сам Бен-Гурион окончательно снял с себя обязанности премьер-министра и министра обороны, он принял отставку Маклефа и назначил на его место своего политического и военного ставленника генерал-лейтенанта Моше Даяна.

В министерстве обороны создалась взрывоопасная ситуация. Впервые в министерстве был собственный руководитель (до этого времени его функции выполняла канцелярия премьер-министра), психологически, по мнению многих, для этой роли непригодный. Он не поладил с премьер-министром и, более того, презирал его. А у премьер-министра не было политического авторитета, достаточного для того, чтобы удалить его с поста.

В армии был новый начальник штаба, генерал Моше Даян, человек исключительных способностей и обаяния, но не имеющий опыта администрирования в высших сферах. К тому же он проявлял высокую политическую активность, т. е. претендовал на роль, не ограниченную только обязанностями военного руководителя. В кабинете министров это вызывало естественные опасения.

Генеральный директор министерства обороны Шимон Перес был человеком молодым и способным, но тоже малоопытным. Эта его неопытность уже не раз давала себя чувствовать, проявляясь в самоуверенности, которая часто появляется у людей, имеющих преувеличенное представление о своих талантах. И Даян, и Перес, были честолюбивы. По мнений некоторых, даже слишком честолюбивы.

Военной разведкой заправлял Бенджамин Джибли. И он тоже был не на своем месте. Как бывший руководитель иерусалимского округа в Шай во время осады Иерусалима в 1948 г., он имел за плечами немалый опыт работы, обогащенный дальнейшей деятельностью в военной разведке. Однако он был всего лишь человеком военным, правда, очень проницательным. Ему недоставало глубины и способности к аналитическому мышлению, которые совершенно необходимы человеку, осуществляющему руководство такой организацией, как Военная разведка.

Все трое — Даян, Перес и Джибли — хорошо встретили Лавона и всячески его поддерживали. Они сразу поняли, что в его лице министерство обороны имеет человека, способного противостоять любому из членов кабинета министров, в том числе и премьер-министру. Он был всегда сторонником активных действий и потворствовал агрессивности молодых людей.

Они также знали, что Лавон — ставленник Бен-Гуриона и правительству не по душе. По их понятиям, это были лестные для него обстоятельства.

Бенджамин Джибли, с которым у Лавона сложились особо хорошие отношения, попросил его сразу же уладить одно волновавшее его дело. Военная разведка с некоторого времени не была хозяином в своем собственном доме во всем, что касалось спецопераций. Для того чтобы враждующие между собой израильские агентства не мешали друг другу работать, была создана система, которая давала Военной разведке право разрабатывать все спецоперации и самой выбирать объекты. Но приступать к действиям она могла только после того, как ее план утверждался Мосадом. Так что по существу контролировал операции Мосад, и Военная разведка оказывалась ему подчиненной. Эта система была узаконена спустя несколько месяцев после того, как Бен-Гурион создал объединенный Комитет, главой которого назначил начальника Мосада, окрестив его при этом словом «мемунэ», т. е. глава всех разведывательных коллективов в стране. Это «звание» с тех пор автоматически присваивалось каждому, кто возглавлял Мосад. Значение Военной разведки умалялось параллельно росту влияния Исера Харела, который имел прямой доступ к премьер-министру, в то время как начальник Военной разведки отчитывался перед начальником Штаба. У Харела в связи с этим установились особые отношения с Бен-Гурионом. И Бен-Гурион, со своей стороны, ввел в действие нерушимое правило, которое тоже задевало интересы Военной разведки — ни один человек в военной форме не имеет права появляться на заседаниях Кнессета или его комитетов по иностранным, военным или правительственным делам.

Хотя Мосад уже испытывал недостаток средств на исследовательскую работу, которая давала бы ему возможность соответствующим образом оценивать разведывательную информацию, но его превосходство все еще оставалось неоспоримым, благодаря тому, что Харел имел право непосредственного общения с премьер-министром.

Джибли, которого все время поддерживали Даян и Перес и, по-видимому, сам Бен-Гурион, [4]решил, что с уходом Бен-Гуриона появилась возможность восстановить былую независимость Военной разведки. Перемена во взглядах самого Бен-Гуриона и его окружения была, видимо, вызвана опасениями, что Шарет не в состоянии самостоятельно оценить спецоперации. Так что, до тех пор, пока Шарет сидит в кресле премьер-министра, эти вопросы должны быть изъяты из его компетенции, а значит, и из сферы влияния Исера Харела.

Пинхас Лавон взял на себя задачу отстоять новое правило на заседании кабинета министров. Харел, со своей стороны, представил кабинету хорошо продуманный доклад, в котором разъяснял, какую потенциальную опасность таит в себе решение давать полную свободу действий организации, которая осуществляет спецзадания. Премьер-министр тоже указал на то, что и при существующих в настоящее время правилах военные сплошь и рядом проводят операции на границах, не испрашивая на это одобрения министров. Тем не менее кабинет министров, несмотря на грубый натиск Лавона, отстоять свою точку зрения не смог.

В конечном счете принятие этого решения привело к падению личного авторитета Лавона как политического деятеля, а со временем — к расколу правительственной партии и политической «ссылке» Бен-Гуриона. Последствия всего этого в течение многих лет еще отравляли атмосферу политической жизни в Израиле. Военной разведке потребовались годы, чтобы о правиться от поражения.

Одна из операций под кодовым названием «Сюзанна» была разыграна по правилам, заданным Лавоном. Ее исход в конечном счете тяжело отразился на судьбе его молодых сотрудников.

Идея этой операции возникла задолго до появления Лавона в министерстве обороны и с самого начала была бездарна. В середине 1951 г. в Каир прилетел из Лондона в качестве представителя фирмы, изготавливающей электрооборудование, английский бизнесмен Джон Дарлинг. Настоящее его имя — Авраам Дар, в прошлом он был офицером Пальмаха, агентом израильской Военной разведки. Человек общительный, всегда с улыбкой на лице, он внешне походил больше на араба. Большой популярностью в своей среде он не пользовался. По мнению некоторых, он действительно обладал качествами среднего шустрого коммивояжера, но аналитических способностей у него не было. А ведь он выступал в роли первоклассного агента, самостоятельно действующего на вражеской территории.

Полковник Джибли из Военной разведки придерживался мнения, что на случай войны Израиль должен иметь в Египте пятую колонну. Задача ее — совершать диверсии, в том числе взрывать гражданские и военные объекты. Это должно было парализовать Египет изнутри и ограничить его возможности начать войну.

Джибли поручил Аврааму Дару, или Джону Дарлингу, создать команду глубоко затаившихся в Египте агентов, готовую по первому сигналу начать действовать.

Джон Дарлинг, утвердившись в Египте, тут же связался с Виктором Саади, который возглавлял подпольную сионистскую организацию, называвшуюся «Тугеза» и занимавшуюся вопросами эмиграции египетских евреев в Израиль. Саади, человек молодой, идеалистически настроенный, предоставил Дарлингу полную свободу действий, и тот начал с невероятной энергией вербовать местных евреев. Он разделил организацию на две ячейки — одну в Каире, вторую — в Александрии. Во главе каирской секции он поставил доктора Моше Марзука из еврейского госпиталя в Каире, а руководство секцией в Александрии поручил красивому двадцатичетырехлетнему школьному учителю Шмуэлю (Хаку) Азару. Каждая из этих ячеек должна была самостоятельно продолжать вербовку новых членов. Само собой разумеется, что вербовали они хорошо им знакомых людей, с которыми вместе росли и воспитывались. Вся эта молодежь, подростки и молодые люди в возрасте двадцати с небольшим лет, принадлежали к интеллигенции. Выросшие в больших городах, прославленных своей историей на весь мир, они свободно говорили не менее чем на четырех языках (что считалось в их среде нормой) и были прекрасно знакомы с культурой, традициями и обычаями разных народов.

Одна из девушек — Викторина (Марсель) Нинио, была завербована Саади и Дарлингом. Это была красивая молодая особа, общительная и веселая. В числе завербованных был также клерк Роберт Дасса, всегда веселый, небольшого роста молодой человек, больше похожий на египтянина, чем любой египтянин. Как и Нинио общительный, он гордился своим иудейским происхождением, но при этом был убежденным поклонником арабской культуры и традиций.

К этой группе принадлежал и Виктор Леви, который впоследствии стал ее возглавлять. Студент, готовящийся стать инженером, он вел очень рассеянный образ жизни до тех пор, пока не влюбился в учительницу английского языка Мари-Франсис.

В 1952 г. Джибли решил, что вся команда должна приехать в Израиль, чтобы пройти курс специального обучения. Для руководства этой операцией он назначил лейтенант-полковника Мордехая (Мотке) Бен-Цура, бывшего офицера разведки Пальмаха. Кроме того, Бен-Цур был командиром подразделения 131, самого секретного в израильской армии. Это подразделение распоряжалось всеми секретными операциями Военной разведки. Размещалось оно в небольшом, неопрятном и тесном офисе на неприметной улице в старом арабском городе Яффа.

Мотке Бен-Цур, был руководителем этой команды, а Джибли и Харел представляли собой верхушку израильской разведки в целом.

Бен-Цур умело и вполне профессионально организовал переезд команды из Египта в Израиль. По указаниям Джона Дарлинга, Марсель Нинио учредила туристское агентство «Грюнберг Тревел», в котором она работала кассиршей. Таким образом, все шестеро приобрели билеты для поездки в Европу, не вызывая подозрений, которые могли бы возникнуть у клерка какого-нибудь бюро путешествий или у другого официального лица по поводу их «каникул» в Европе.

Они прибыли в Израиль и тотчас же были направлены в Школу армейской разведки в окрестностях Яффы. С первого взгляда на эту группу было понятно, что ее будущее трагично. Бывший офицер Пальмаха из штата Мосада должен был обучить их обращаться с оружием. Он пришел в ужас, когда увидел, с кем имеет дело. Эти люди, он это понимал, не могли быть диверсантами по самой своей природе. Все они были милыми, идеалистически настроенными, легко уязвимыми горожанами, увлеченными романтической подоплекой дела, а не самим этим делом.

Хуже всего было то, что все они хорошо знали друг друга, издавна дружили, посещали одни и те же школы. Легко было догадаться, что и те, что оставались в Каире, были из той же компании — товарищи по школе или по колледжу. Вся эта затея носила характер любительства.

Стоило сотрудникам египетской службы безопасности проникнуть в одну из ячеек этой организации, как все ее члены были бы тотчас обнаружены. Чтобы познакомиться со всей организацией Марзука, достаточно было связаться с кем-либо из его друзей. Они не имели тайников для связи, не подготовили пути отступления. Для обсуждения дел они встречались в Каире или в Александрии просто в кафе. Если возникали какие-нибудь особо важные или секретные вопросы, они собирались у кого-нибудь на квартире.

Поражало то, что Бен-Цур, казалось, не отдавал себе отчета в том, какой угрожающе опасной была эта ситуация.

А между тем опыт организации шпионской работы в странах, враждебных Израилю, был, притом многолетний. Служба безопасности (Шин Бет) разработала методы защиты от проникновения русских и арабских агентов в свои организации. Все эти методы были известны в Мосаде, и Исер Харел, руководивший обеими организациями, мог предоставить их в распоряжение Военной разведки. Но руководство Военной разведки в своем стремлении к независимости и не подумало обратиться к Мосаду.

Серьезной ошибкой был и выбор в качестве агентов молодых людей. Более того, это было непростительным нарушением установленных правил, за которое составители плана должны были нести ответственность.

Еще в 1951 г. во время иракского кризиса эмиграция евреев из Ирака была приостановлена в результате деятельности израильских агентов в Багдаде. Тогда-то Шаул Авигур настоял на том, чтобы Давид Бен-Гурион издал специальное распоряжение: никогда в будущем израильская разведка не будет вербовать агентов среди местных евреев или местных еврейских организаций. Точка зрения Авигура была четкой: государство Израиль должно укреплять веру евреев в будущее, а не становиться источником бед для еврейских общин во всем мире. Он утверждал, что только израильтяне пострадают, если, например, египетская служба безопасности обнаружит израильскую шпионскую сеть в Египте. Но все еврейское население в Египте будет в ответе, если окажется, что в шпионскую организацию были вовлечены местные евреи. С тех пор израильская служба безопасности неукоснительно соблюдала это правило. [5]

Команда диверсантов, созданная Дарлингом, состояла из местных евреев. Более того, эти евреи принадлежали к определенным, хорошо всем известным организациям, которые неизбежно пострадали бы в результате провала операции. Существование этой команды в случае обнаружения оружия и взрывчатки, принадлежащих ей, представляло собой потенциальную угрозу не только для евреев Египта, но и для всех евреев в странах арабского мира.

Программа обучения под неусыпным наблюдением Бен-Цура между тем проходила не слишком гладко. Инструктор был вынужден, помимо военных тренировок, проводить со своими учениками беседы о сути сионизма, все нормальные представления о котором были вытравлены из их сознания Бен-Цуром.

Но вот пришел день, когда члены команды, хорошо обученные пользоваться оружием, взрывчаткой, радиотехникой и т. п., отправились (разумеется, порознь) обратно в Египет. Билеты были куплены в том же агентстве «Грюнберг». В Египте группа должна была ждать сигнала к действию.

Таким образом, сцена, на которой скоро разыгралась трагедия, была подготовлена.

За время их отсутствия Каир изменился. Всем ненавистный и продажный король Фарук был свергнут с престола. Революционная хунта захватила власть в стране. На политической арене появился никому раньше не известный человек, по имени Гамаль Абдель Насер — руководитель движения свободных офицеров.

На первых порах в Израиле этот переворот приветствовали. Он давал надежду на то, что при новом правительстве в Каире появится возможность перемен в отношениях между враждующими странами.

Гамаль Насер, объявивший себя социалистом, многим израильтянам и казался социалистом. В их глазах он выглядел современным, образованным человеком, с которым можно иметь дело.

Вскоре, однако, стало ясно, что концепция арабского национализма Насера, очень сходная с концепцией еврейского национализма, оставляет мало надежд на урегулирование отношений между двумя странами.

Первые шаги Насера в сфере международной политики вызвали в Израиле негативную реакцию. Первым объектом этой политики стал Суэцкий канал. Канал, проходящий по египетской территории, находился в ведении правительств Англии и Франции. В соответствии с заключенным в свое время международным соглашением, Англии было поручено охранять его. В так называемой «зоне» канала находились английские войска. Все эти соглашения с неудовольствием были восприняты в Египте, и Насер решил изменить ситуацию, оскорбительную, с его точки зрения, для суверенитета Египта.

Мир с пониманием отнесся к требованиям Насера. Дело было в том, что циничный и меркантильный король Фарук и его правительство вызывали единодушное презрение и молодой руководитель нового общества в Египте был встречен всем западным миром доброжелательно.

По отношению к Израилю, однако, заметных перемен не произошло: цвет пятен на шкуре леопарда мог измениться, но сам леопард не становился от этого менее опасным. Тем не менее Израилю оставалось одно — наблюдать за тем, как его союзники ухаживают за египетским правительством и размышлять над тем, не означает ли это вообще их потерю. Все признаки этого были налицо.

Представители Англии и Франции находились в это время в Каире, занимаясь планами эвакуации британских армий из зоны канала.

Стратегический баланс сил в районе Ближнего Востока, безусловно, должен был измениться, если соглашение о Суэцком канале войдет в силу. Войска Запада покинут район, — те самые войска, которые до сих пор могли вмешиваться в события, если возникала опасность столкновения между враждующими сторонами.

Израиль оставался совершенно незащищенным.

Тревожило Израиль и другое. Президентом США в это время был Эйзенхауэр, и поведение Америки по отношению к Израилю заметно менялось, причем в неблагоприятном направлении. Американцы вели с Ираком переговоры о продаже ему оружия. Ирак был единственной из арабских стран, не подписавшей соглашения о перемирии после войны 1948 г.

В области международной политики тоже возникали осложнения. Помощник государственного секретаря Соединенных Штатов А. Байродс в своей тщательно подготовленной речи утверждал, что мир на Ближнем Востоке зависит от того, согласится ли Израиль отказаться от принципов сионизма в своей политике. «Обращаясь к Израилю, могу сказать, что пора вам понять, что вы — одно из государств Ближнего Востока, и вам следует в своей политике исходить из этого, а не рассматривать себя как штаб-квартиру или, так сказать, центр притяжения для всех в мире людей одной с вами религии, которые в силу этого должны пользоваться особыми привилегиями, выполняя свои обязательства по отношению к государству Израиль».

В самом Израиле царило уныние. Полковник Насер, правда, никаких насильственных действий по отношению к Израилю не предпринимал, но и он сам, и вся египетская пресса заняли откровенно враждебную позицию по отношению к Израилю. Израильские дипломаты в Лондоне и в Вашингтоне тщетно пытались обратить внимание западных держав на агрессивность нового режима в Египте. Изо дня в день израильтяне втолковывали миру, что революция не пошла египетскому народу на пользу. Умеренно настроенные политические деятели — и те оказались в египетских тюрьмах. Страна превращается в откровенно полицейское государство, а амбиции Насера выходят далеко за пределы его собственной страны.

Никто не слышал этих увещеваний. Концепция Шарета, утверждавшего, что мир на Ближнем Востоке может быть достигнут только путем переговоров, теряла привлекательность.

Особо жестокой критике подвергался Шарет в министерстве обороны. Откровенное презрение, которое выражал по отношению к нему Лавон, носило уже скандальный характер. Лавон либо вообще игнорировал Шарета, либо издевался над ним на заседаниях кабинета министров. Он хорошо понимал, что Шарет не в состоянии лишить министерского портфеля человека, назначенного на этот пост самим Бен-Гурионом.

Шарет не знал, однако, той степени изоляции, в которой находился в это время и сам Лавон. Ссора с Моше Даяном и Шимоном Пересом ее усилила. Правда, и Даян, и Перес, тоже не слишком считавшиеся с Шаретом, обращались со всеми своими делами непосредственно к Бен-Гуриону.

Поссорился Лавон и с Исером Харелом. С ним он вел себя еще более бесцеремонно, чем с Даяном и Пересом. Ситуация была тяжелая, отчаянная и опасная.

Таково было международное и внутреннее положение в Израиле в момент, когда происходила операция «Сюзанна».

Осталось невыясненным, кому принадлежала идея этой операции. Впрочем, сейчас это уже не имеет значения.

Разведывательные агентства во всем мире имеют определенное сходство с кинокомпаниями. Они «приобретают» сотни сценариев, некоторые из них совершенно фантастического содержания. Из них в производство идут лишь немногие. И никто точно не знает, кто в действительности нажал кнопку.

В разгаре последовавших за операцией скандальных разоблачений, Лавон обвинял Джибли, тот в свою очередь — Лавона. Единственное, что удалось точно установить, это непосредственную причину, послужившую сигналом к действию. Мосад получил информацию из Лондона о том, что между Египтом и Англией заключено соглашение о выводе британских войск из зоны канала. Со дня на день можно было ожидать официального заявления Великобритании по этому поводу.

Мотивы, которыми руководствовались люди, разрабатывавшие операцию, были до крайности примитивны. Политическое, военное и стратегическое положение Израиля на Ближнем Востоке резко ухудшилось. Западные политики оказались не в состоянии правильно оценить внутреннее положение в Египте. Египетские политические деятели ловко их обошли. Истинное лицо Насера было скрыто под искусной маской. Эту маску надо было с него сорвать. Дипломатические усилия цели не достигли. Настало время для прямых действий. Общественные и правительственные круги Запада должны воочию убедиться в потенциальной агрессивности египетской революции.

Цель операции «Сюзанна» в этом и состояла. Ее план предусматривал уничтожение английских и американских учреждений в Египте — посольств, культурных и информационных центров, банков, торговых представительств. Ответственность за эти действия будет возложена на коммунистов и ультра-правые группировки, а также на организацию «Мусульманское братство». Египетские силы безопасности будут вынуждены принять против них жесткие меры. Начнется гражданская война, и Запад увидит, что из себя представляет египетская хунта.

Вот тогда-то Запад и будет вынужден изменить свою политику и британские вооруженные силы останутся в зоне канала.

Это был не просто наивный план. Он напоминал бред психически больного. И тем не менее этот план был принят к осуществлению, а его исполнителями в Каире и Александрии стали люди группы Дарлинга.

За несколько месяцев до начала операции Авраам Дар был отозван в Израиль. Вместо него Тель-Авив прислал двадцатисемилетнего Поля Франка. Белокурый и голубоглазый, приятной наружности, он на сто процентов соответствовал своему немецкому паспорту. Выдавая себя за представителя большой немецкой компании, производящей электрооборудование, он для создания еще более правдоподобного образа приписал себе участие во второй мировой войне в роли нацистского офицера. Документы и фотографии, все это подтверждающие, были при нем. Несомненные актерские данные позволили Франку без труда вписаться в каирское общество.

Совершенно случайно в это же время в Каир прибыл другой израильтянин, тоже немецкий еврей — Макс Беннет. Он выдавал себя за представителя фирмы, специализирующейся на изготовлении протезов для раненных солдат. Приехал он тоже по заданию Военной разведки, но к операции «Сюзанна» отношения не имел. Через некоторое время он начисто потерял контакт с Тель-Авивом. Система связи, к которой он был прикреплен, перестала существовать, и у него не было никакой возможности снестись со своим начальством.

Все агенты солидных разведывательных организаций прекрасно знают, что в таких случаях надлежит делать. Они отправляются в какой-нибудь из соседних районов и находят там, например, потайной почтовый ящик, предусмотренный для подобных случаев. Это дает им возможность не вступать ни с кем в непосредственный контакт. Беннет так бы и поступил, если бы начальники из Тель-Авива не поторопились. Они связались с Марсель Нинио, молодой женщиной из группы Дарлинга, и попросили ее найти Беннета и предоставить ему возможность наладить контакт со своей базой, использовав для этой цели ее радиопередатчик. Неизвестно, понимал ли Беннет, какой смертельной опасности подвергался, будучи прочно связанным с организацией Дарлинга. Две сети недопустимым образом переплелись. И случилось это по вине начальства, обнаружившего таким образом свою вопиющую профессиональную некомпетентность.

В июне 1954 г. Поль Франк, получив распоряжение из Тель-Авива, вылетел в Париж для встречи с Бен-Цуром, контролером группы Дарлинга. Бен-Цур должен был передать ему необходимые инструкции.

Эта встреча сыграла решающую роль в цепи событий, ставших роковыми для израильской разведки.

В июне 1954 г. в кафе «Ше Матен» на бульваре Сен-Жермен встретились два человека. И по внешнему виду, и по темпераменту, и по жизненному опыту они были прямыми противоположностями друг другу.

Мотке Бен-Цур — преуспевающий офицер, которому коллеги предсказывали блестящую карьеру в израильской Военной разведке. Поль Франк, напротив, как свидетельствует один из его друзей, производил впечатление роком отмеченного неудачника, изо всех сил старавшегося это скрыть. Его отец был известным в свое время политическим деятелем социалистической партии в Вене. Перед войной он был арестован австрийским правительством. После аншлюса его выпустили и тотчас же арестовали вновь. На этот раз нацисты. Как еврей, он попал в Дахау, затем в Бухенвальд. Настоящее имя Поля Франка было Абрахам Зайденберг. Он служил в британской армии, тренировался в частях парашютистов и отличился в боях во время осады Иерусалима в рядах Пальмаха. На первых порах ему было поручено командование войсками, охранявшими дорогу на выезде из осажденного Иерусалима. Затем он стал ротным командиром в бригаде Харела в самом городе. В двадцать два года он уже имел майорский чин.

Однако жизнь его оказалась загублена глупым и безответственным поступком. Он присвоил «выброшенный», как он впоследствии утверждал, холодильник и установил его у себя дома. Холодильник принадлежал военной организации. Факт воровства был установлен и после бесконечно длинного, двухлетнего разбирательства Аври предстал перед военным судом и был приговорен к восемнадцати месяцам тюремного заключения и лишению воинского звания. Апелляционный суд снял с него обвинение в воровстве, но признал его виновным в поведении, не соответствующем званию майора. Тюрьму отменили, но в звании он был понижен до ранга рядового в резерве, и ушел из армии.

Когда Поля Франка сначала приметил Авраам Дар, а затем завербовал Мотке Бен-Цур, он находился в отчаянном положении. Жена Франка в это время подала на развод, работы у него не было.

Вербовавшие его люди прекрасно понимали, что он был превосходным кандидатом для отправки на опасное задание во вражескую страну. За плечами у него была хорошая военная подготовка и опыт, терять ему было нечего, а приобрести он мог и хотел.

Поль Франк нуждался в работе, но найти ее человеку, который был под судом, было нелегко. Аври мог рассчитывать только на черную работу. Он считал себя военным и обрадовался возможности попробовать еще раз себя на этом поприще.

Как и всем агентам, ему было «присвоено» служебное имя, под которым он и был известен в своем отделе — Эль-Ад-Саачи, или «Вечно сияющий». В Египет, как уже было сказано, он уезжал под именем Поля Франка. Его настоящее имя существовало только для его семьи и друзей. [6]

Псевдоним Поль Франк Военная разведка заимствовала у человека того же возраста, живущего в кибуце в центральном районе Израиля. Он родился в Германии, в Виллмарсе и эмигрировал в Палестину в 1937 г. Аври встречался с ним до поездки в Германию, чтобы получить все необходимые сведения о его жизни там. Затем отправился в Германию и, предъявив подлинное метрическое свидетельство, обзавелся настоящим немецким паспортом. Биографию подлинного Поля Франка он украсил деталями о службе в рядах немецкой армии.

Аври потребовалось девять месяцев, с марта 1953 г. до декабря 1953 г., чтобы привести в порядок свою биографию и найти деловые контакты, которые позволили ему затем появиться в Каире в качестве подлинного бизнесмена, поглощенного заботами о сбыте электрооборудования немецкой фирмы в Египте.

Поль Франк без особого труда освоился со своей ролью в немецкой колонии в Каире, становившейся все более многочисленной. В Тель-Авиве его особо предупреждали, чтобы он не занимался вопросами, связанными с обычным шпионажем. Тем не менее ему удалось выяснить некоторые подробности о конструкции ракет, которые египтяне разрабатывали с помощью немцев, и о плане создания большого подземного нефтепровода.

В конце мая 1954 г. он получил написанное симпатическими чернилами распоряжение отправиться в Париж.

В один из теплых дней в начале июня он уже сидел под навесом парижского кафе и слушал рассказ начальника группы 131 об операции «Сюзанна». Он, Поль Франк, назначен руководителем операции. Авраам Дар, который организовал эту, до поры до времени, пассивную сеть агентов, скомпрометировал себя. Второй агент, который выдавал себя за араба, возвращающегося домой из Южной Америки, в последний момент испугался. Макс Беннет, находящийся в данный момент в Каире, для такого рода деятельности не годится. Так что в обязанности Поля Франка теперь входит «активирование» дремлющих агентов Авраама Дара с тем, чтобы они начали диверсионные акты в Каире и Александрии, направленные против английских и американских объектов.

В его задачу, объяснили ему, входит зажечь пожар, который должен будет, по мысли авторов проекта, распространиться на всю территорию Египта.

Начать надо было с Александрии. В небольших масштабах — зажигательные бомбы в общественных местах и в зданиях, принадлежащих американцам и англичанам. После этого, как полагали организаторы, руководящие деятели правительства и иностранные военные советники должны быть казнены. Инструкции Франк будет получать по «Голосу Израиля», в программах иностранных передач. Они будут закодированы. Возможны и секретные радиосообщения (Франка убеждали, что в распоряжении его команды имеются современные радиоприемники и радиопередатчики) или послания, написанные симпатическими чернилами. И все же основным каналом связи мыслилось общественное радиовещание. Для обозначения объектов будут найдены кодовые названия. Франк несет полную ответственность за всю операцию.

29 июня Поль Франк возвратился в Египет и немедленно направился в Александрию для связи с первым из членов своей группы Филиппом (Генри) Натансоном. Он постучал в дверь. Ее открыла пожилая женщина. Он начал по-английски, стараясь не обнаружить свое израильское происхождение. Спросил Филиппа. «Ах, вот что, — сказала она, — вы, наверное, Роберт». Франк был обескуражен. Похоже на то, что вся семья с нетерпением поджидала появления «шпиона Роберта». Это имя ему присвоила сама команда.

Филипп Натансон, девятнадцатилетний юноша, в той же небрежной манере обещал устроить ему встречу с Виктором Леви — на следующий день, у книжного магазина. Франк начал терпеливо ему внушать, что в разговоре можно называть только кодовые имена. Впрочем, он уже понял, что его команда, даже если и отличается какими-то достоинствами, то в необходимости соблюдать секретность отчета себе не отдает.

Виктор (Пьер) Леви развеял и те иллюзии, которые еще могли оставаться у Франка относительно боеспособности команды и готовности ее начать действовать по приказу. Его заявление свелось к тому, что и он, и Натансон, к выполнению задания готовы, но вот Роберта Дасса, их друга и члена группы, придется еще уговаривать. Не уверен в себе был и четвертый член команды — Самуэль (Жак) Азар — радиооператор. Что касается Эли (Алекса) Когена, впоследствии вписавшего славную страницу в историю израильской разведки, то до него было вообще не добраться. Самые большие трудности возникли, когда выяснилось, что Меир (М), которому были выданы пятьсот египетских фунтов (1500 долларов по тогдашнему курсу) для организации мастерской по производству бомб, ничего не сделал, а деньги вернуть отказывается. Запас взрывчатки был ничтожно мал.

Тем не менее, имея в своем распоряжении всего несколько человек, Франк решил действовать. Он попросил Леви взять на себя обязанности радиооператора и передать в штаб первое сообщение: «Контакт установил. Приступили к выполнению второй фазы без промедления».

Но помедлить пришлось. Группа не была готова к действию. Леви плохо справлялся с радиопередатчиком. Дасса и Азар все еще не решили вопроса о своем участии в деле. Франку пришлось вновь отправиться из Каира в Александрию в квартиру № 107 по рю Гопиталь, 18, где помещалась студия, в которой Азар занимался живописью. В этой студии валялись в беспорядке всевозможные радиодетали — наушники, детекторные радиокристаллы, передатчики и т. п.

Мягко, но настойчиво, пытался Франк познакомить своих людей с практическими приемами секретной службы, с ужасом сознавая, что учить их чему-нибудь уже поздно. Даже его присутствие в этой комнате было серьезным нарушением всех правил разведки. Как руководитель под именем Роберт, он имел право общаться только с лидером группы Виктором Леви. А между тем он уже встречался и с Филиппом Натансоном и вот сейчас, в этой комнате, находятся еще двое — Азар и Дасса. С ними ему, правда, удалось довольно быстро договориться, и он приступил к проверке радиооборудования. Новое разочарование, однако, поджидало его и тут. Запасной передатчик Военной разведки и портативный радиоприемник «Зенит», от которого он получал питание, — находились в Каире. Необходима была сборка, а значит, и встреча с еще одним участником операции, т. е. о пребывании Франка в Египте будет знать еще один человек.

И все же, несмотря на все трудности 2 июля в 11 утра любительская команда Поля Франка была готова к действию. В качестве первого объекта диверсии был выбран Центральный почтамт в Александрии. Леви и Натансон вошли в здание и опустили маленькие пакеты с взрывчаткой в почтовый ящик. Через несколько минут раздался глухой взрыв и угол здания загорелся.

Первое выступление удалось, но политической реакции, на которую они рассчитывали, не последовало. Египетская пресса находилась под строгим контролем правительства и даже не упомянула о взрыве. Не узнали о нем и иностранные корреспонденты.

Начало кампании, которая по мысли израильской разведки, должна была сопровождаться кричащими газетными заголовками типа «Террор в Египте», была встречена молчанием как властей, так и прессы.

Диверсанты были недовольны и настроение у них падало. Особую тревогу вызывали отношения с Меиром. Когда Леви попросил его вернуть пятьсот египетских фунтов, так необходимые команде для покупки материалов для бомб, Меир дал ясно понять, что дальнейшие разговоры на эту тему могут оказаться для них просто опасными. Это лишний раз напомнило всем, как уязвимо их положение. Франк понимал, что так или иначе, но ему придется выяснять отношения с Меиром самому. К счастью для Меира, им повстречаться не пришлось. События разворачивались быстро.

10 июля из Тель-Авива пришли новые распоряжения. Диктор «Голоса Израиля» передавал сообщения: «Отвечаем на вопрос миссис Саатчи. Чтобы прием гостей был успешным, вам следует разнообразить угощение, прибавить, например, английский кейк или что-нибудь подобное», Франк, который слушал радиопередачу в машине, все понял: атакуйте британские объекты или что-нибудь подобное. Значит, и американские подойдут.

Франк назначил следующую акцию на 14 июля. В качестве объектов нападения он выбрал службы информации американских библиотек в Александрии и в Каире. Он наметил еще один, третий, объект — трамвайное кольцо в Александрии, но его сотрудники объявили, что у них на это не хватит взрывчатки.

Франк уже знал, что перед отъездом в Каир был введен в заблуждение. Оказалось, что его команда физически не способна осуществлять операцию, которая считалась жизненно важной для Израиля. И, более того, психологически была к этому не подготовлена. Идеологические расхождения тоже вносили изрядную путаницу в умы участников.

Как далее выяснилось, у Мотке Бен-Цура были совершенно неправильные представления о возможностях приобретения взрывчатки в Египте. Он предполагал, что ее можно купить в аптеках или непосредственно на химических предприятиях. Франк, однако, обнаружил, что египетские власти ввели новую систему: каждый покупатель должен был регистрировать свою покупку и расписываться за нее. Эти сведения затем поступали в секретную полицию.

Самуэль Азар в конце концов справился с одолевавшими его сомнениями и согласился работать со своими друзьями. Таким образом, в распоряжении Франка появилось уже четверо диверсантов и параллельные акции в двух библиотеках оказались возможными.

Четырнадцатого числа обе операции прошли гладко. Франк купил несколько футляров для очков. Эти футляры в жарком Египте, где жители носили защитные очки от солнца, были у всех. Маленькие бомбы в футлярах оставили у фильмотеки в каждой из библиотек. Разрушения были значительными. На этот раз египетским властям не удалось скрыть происходящее, и Агентство Новостей Ближнего Востока поместило 15 июля первые сообщения о новой волне террористических актов в Каире и Александрии. В израильских газетах эти сообщения были тут же перепечатаны. Международной реакции, однако, не последовало. Зажженный фитиль разгорался медленно.

Команда между тем осталась без кислоты. Бомбы нечем было активировать. Положение осложнялось еще и тем, что связь со штабом в Тель-Авиве полностью прекратилась. Передатчик и приемник работали с перебоями. «Голос Израиля» никаких новых распоряжений не передавал, но и операцию не отменил.

Самуэлю Азару удалось унести из лаборатории Технической школы, в которой он работал, небольшую бутылку с серной кислотой. Этого им должно было хватить еще на пять зажигательных бомб.

Франк назначил следующую диверсию на 22 июля, то есть на день годовщины египетской революции. И в Каире, и в Александрии предполагались по этому поводу торжества. Акты террора в такой день непременно должны были вызвать всякие осложнения. Правительство посчитает акции оскорбительными и яростно обрушит свой гнев на своих политических оппонентов, и левых, и правых.

На этот день было намечено три объекта: кинотеатр «Риволи» в Каире (поручен Дассу и Азару), камера хранения на центральном железнодорожном вокзале в Каире и, наконец, кинотеатр «Рио» в Александрии. Заботу о нем поручили Натансону и Леви, которые должны были оставить там футляры из-под очков с начинкой.

Бомбы в Каире практически не сработали. Они только зашипели и были вовремя обезврежены.

В Александрии же произошла трагедия — бомба взорвалась преждевременно в кармане Филиппа Натансона, в тот момент, когда он тихо стоял в очереди за билетами у кинотеатра «Рио». Внезапно, к ужасу окружающих, его одежда загорелась.

У кинотеатра дежурил капитан Хасан эль-Манади из Особого отделения. Он сорвал с Филиппа одежду и погасил огонь. Затем стал успокаивать оглушенного юношу, который лежал на мостовой. Однако, вытащив из обуглившегося кармана остатки футляра и найдя в нем взрывчатку, он сразу понял, что перед ним один из бомбометателей, которых разыскивает египетская служба безопасности. Операция «Сюзанна» бесславно завершилась.

Полиции Египта не потребовалось особых усилий, чтобы обнаружить всех членов группы и даже некоторых людей, не имеющих прямого отношения к этому делу. Все были друг с другом непосредственно связаны. Все евреи в Каире и Александрии были задержаны и опрошены. Сообщение о «серьезном расследовании» в данном случае было не более чем эвфемизмом. Без труда удалось установить связь между Натансоном, Леви, Азаром, Дассом и далее — с каирской секцией в лице Марзука, Марсель Нинио и даже с Максом Беннетом, израильским агентом, который случайно оказался в контакте с ними. Полю Франку, быстро сориентировавшемуся в этой обстановке, удалось остаться на свободе.

Он телеграфировал в Европу по адресу, оставленному ему на случай чрезвычайных обстоятельств: «Пьер и его компания обанкротились. Я остаюсь с тем, чтобы спасти хоть что-нибудь из наших вложений. Пожалуйста, сообщите. Рели» (кодовое имя сына Франка).

Эта телеграмма явилась для Тель-Авиве первым предупреждением о провале. Только через четыре дня после ареста Натансона, 26 июля, египетские органы безопасности разобрались в этом деле и объявили, что ими задержаны десять мужчин и одна женщина по обвинению в диверсиях, поджогах и шпионаже.

Египетская печать не пожалела красок, живописуя события: «Банда жаждущих крови сионистов была арестована по обвинению в поджогах, которые они учинили в общественных местах египетских городов».

История поначалу казалась в такой степени невероятной, что в нее не поверили даже сами египтяне. За пределами Египта она вообще была отвергнута.

В Израиле премьер-министр Моше Шарет охарактеризовал сообщение египетской газеты как «презренную клевету, выдуманную для того, чтобы оправдать преследование евреев в Египте».

Уже после того как это заявление было передано иностранным корреспондентам, Шарет узнал от Лавона, что операция израильской разведки в Египте, к сожалению, провалилась.

Невредимым из этой мясорубки выбрался только Франк. Он вылетел из Египта 6 августа, через две недели после ареста Натансона. Перед отъездом продал машину и привел в порядок свои служебные дела. Он обнаружил удивительную выдержку, по-видимому, ему удалось сохранить спокойствие до самого дня отъезда.

Франк вернулся в Израиль, где его уже и не ждали. Его доклада, называвшегося «Дело Пьера», было достаточно для того, чтобы потрясти всех работников Военной разведки. Доклад обнаружил полную профессиональную некомпетентность тех, кто затеял операцию «Сюзанна». Но кабинет министров в первую очередь заинтересовался не столько ее провалом, сколько идеями, положенными в ее основу. Кабинет пытался установить, кто был автором этой, как ее в частной беседе назвал Шарет, «преступной и безумной мелодрамы».

Ответственными за операцию могли быть четверо. В первую очередь министр обороны Пинхас Лавон. Однако Лавон заявил, что операция, хоть и обсуждалась в его присутствии, но он никогда не давал разрешения на ее проведение.

Второй возможный виновник — генерал Джибли — начальник Военной разведки. Он утверждал, что дважды получал от Лавона устное распоряжение начать активные действия.

Третий — начальник штаба Моше Даян. Но в то время, когда происходили поджоги в американских библиотеках, Даян был в Вашингтоне и ответственность с него таким образом снималась.

Четвертым потенциальным виновником мог быть Поль Франк. В принципе, он мог затеять операцию на свой страх и риск, не получая ни от кого указаний на этот счет.

Но Франк сумел доказать, что получил приказ непосредственно от Мотке Бен-Цура, который в свою очередь сообщил, что подчинился распоряжению Джибли. Джибли же, как известно, утверждал, что действовал по приказу Лавона. Кто же из них лгал — Джибли или Лавон?

Ситуация была скверная. Тем более, что все относящееся к операции, надо было сохранить в глубокой тайне, настолько трагичными могли быть ее последствия для Израиля. Дело было не только в том, что один из двоих высокопоставленных чиновников — министр обороны или начальник Военной разведки — оказался лжецом.

Египетскому прокурору, который предполагал выдвинуть против Израиля столь необычное обвинение, нельзя было дать ни малейшего повода к подозрениям, что Израиль признает свою ответственность за диверсии.

Между тем в Каире обстоятельства складывались самым печальным образом. Был организован открытый судебный процесс над преступниками. Египтянам представилась возможность продемонстрировать миру детектив на тему о сионистском шпионском заговоре, основанный на истинном происшествии.

Газеты, которые всегда любили обсуждать поведение зловещих сионистов, получили наконец сенсационный материал. В Египте решили использовать этот материал в полной мере.

В январе 1955 г. обвиняемые, один за другим, занимали свое место на скамье подсудимых и давали показания.

Макс Беннет, молодой человек двадцати семи лет, единственный среди них профессионал, майор израильской разведки, который действительно мог бы повредить своей стране на этом процессе, сам решил свою судьбу. Действуя осторожно и настойчиво, он вытащил ржавый гвоздь из двери тюремной камеры, вскрыл себе вены и через несколько часов умер.

Все обвиняемые, кроме одного, признали себя виновными. Моше Марзук, не принимавший участия в диверсионных актах, заявил: «Да, я виновен, но не по той статье, по которой меня обвиняют». (Это заявление было воспринято судом как отказ от признания вины.) «Джон Дарлинг, — продолжал Марзук, — нас обманул. Я отказался сотрудничать с ним, как только понял, что у него на уме».

Виктор Леви сказал: «Я признался во всем, что сделал, но я хочу заявить суду, что воспринимал все это скорее как развлекательное мероприятие. Я прежде всего египтянин, а потом уже еврей и никогда не предполагал наносить ущерб моей родине — Египту. Живой или мертвый, я никогда врагом Египта не стану».

Самуэль Азар, уравновешенный и образованный человек, заявил: «Я не собирался предавать Египет. Взрывной механизм я выбросил в море, потому что не хотел причинить вред ни в чем не повинным людям и моей стране».

Марсель Нинио ничего не рассказывала о том, как с ней обращались в тюрьме. Она была молода и привлекательна, так что нетрудно себе представить, что там происходило. Дважды она хотела покончить с собой, пытаясь выброситься из окна в полицейском управлении. Оба раза это ей не удалось. На суде Нинио держалась мужественно. Когда ее попросили повторить признания, которые она сделала на следствии, она ответила: «Я не помню, что я говорила. Они пытали меня».

29 января были вынесены приговоры. По сути своей они не соответствовали степени виновности подсудимых.

Моше Марзук, молодой доктор, формально возглавлявший каирскую группу, но не принимавший участия в операции «Сюзанна», был приговорен к смерти. Самуэль Азар, снедаемый противоречиями между своим моральным долгом по отношению к Египту и к Израилю, и потому согласившийся на участие в операции лишь в последний момент, также был приговорен к смерти.

Виктор Леви, возглавивший диверсионный отряд, убежденный и преданный своему делу человек, — к пожизненным каторжным работам. Филипп Натансон, также действовавший по убеждению, — к пожизненному тюремному заключению. Роберт Дасса, тоже сознательный участник операции — получил пятнадцать лет. Марсель Нинио, не принимавшая личного участия в диверсиях, — была приговорена к тому же сроку. Майер Зарран и Меир Миюхас, случайные участники диверсий в Каире — к семи и пяти годам, соответственно. Еще двое участников были оправданы.

Кармона, египетский еврей, о котором мало что было известно, так же как Беннет, покончил с собой до начала процесса.

Если диверсионные акты, которые предшествовали этому громкому показательному процессу, не оказали никакого влияния на отношение Запада к новому египетскому режиму, то смертные приговоры, вынесенные Марзуку и Азару взволновали западную общественность. Никто, во-первых, не верил в справедливость выдвинутых против группы обвинений, но самое главное — факт вынесения смертных приговоров расценивался как нечто варварское. Все сколько-нибудь значительные деятели Запада пытались оказать давление на Насера и вынудить его помиловать приговоренных. Насер, по всей вероятности, не мог отменить приговор двум евреям по той причине, что всего за две недели до этого повесил вожаков движения «Мусульманское братство».

31 января 1955 г. в холодный зимний день, на заре Моше Марзука и Самуэля Азара вывели во двор центральной тюрьмы в Каире, затем заставили взойти на эшафот. Через несколько минут все было кончено.

В истории израильской разведки это был первый случай бессмысленной казни агентов во враждебной стране по вине тех, кто организовал безответственную операцию.

Через два дня после казней в Каире, 2 февраля 1955 г. Лавон подал в отставку, написав при этом премьер-министру следующее письмо: «На протяжении минувших недель проходили заседания кабинета министров, на которые я допущен не был. Никто из вас — ни вы, ни другие члены кабинета, не пытались поговорить со мной, избегали меня (за исключением Эшкола, с которым не пожелал разговаривать я сам по причинам, которые, может быть, остаются неизвестными некоторым достойным уважения людям), точно боялись заразиться какой-нибудь страшной болезнью. Я был предан анафеме. Я не знаю, о чем вы думали, что предполагали, в чем меня обвиняли. Меня либо жалели, либо со мной сводили счеты. Вы и ваши коллеги своим отношением фактически исключили меня из своего коллектива и воспрепятствовали моему участию в коллективной ответственности. Но не только вы свободны в своих решениях; я тоже свободен. Настоящим я уведомляю вас, что не желаю оставаться в дружеских отношениях с людьми, которые продемонстрировали свой отказ от дружбы со мной. Поэтому я слагаю с себя ответственность за выполнение обязанностей министра обороны и члена правительства».

Это необычное письмо, естественно, в то время опубликовано не было. Оно явно носило отпечаток душевного состояния Лавона в это трудное для него время. Его уход держали в секрете до того момента, когда единственный в Израиле человек, способный восстановить моральный авторитет армии в период кризиса, не согласился еще раз возглавить министерство обороны. Этим человеком был, само собой разумеется, Давид Бен-Гурион.

Голда Меир взяла на себя обязательство уговорить его вернуться и свое обязательство выполнила.

21 февраля Бен-Гурион появился на заседании Кнессета в шортах цвета хаки. Эти шорты он носил в кибуце. Он выслушал сообщение премьер-министра Шарета о том, что министр обороны Лавон ушел со своего поста в связи с тем, «что некоторые его предложения организационного характера в военном ведомстве не получили одобрения премьер-министра». После этого Бен-Гурион официально согласился заменить Лавона.

Члены правительства, которым было известно истинное положение дел, многозначительно переглядывались, слушая объяснения Шарета, хотя формально они были верными. Лавон и в самом деле предлагал организационные изменения, которые правительством одобрены не были: немедленное увольнение генерала Даяна и Шимона Переса.

Если верить Лавону, который утверждал, что не давал распоряжений по поводу проведения операции «Сюзанна», то Даян и Перес должны были нести за нее определенную ответственность.

Члены правительства, однако, предпочитали оказывать Даяну и Пересу больше доверия, чем Лавону, хотя их осведомленность в этом деле была, безусловно, неполной.

Еще до окончания суда в Каире, 2 января, премьер-министр Шарет создал секретный комитет по расследованию этого дела. Он рассчитывал, что в результате работы комитета будет установлена истина.

Пока что существовали две, отличные одна от другой, версии событий.

По одной из них, которая излагалась подсудимыми, они получили приказ действовать 2 июля, 14 июля и 22-го.

Генерал Джибли излагает события по-другому — Лавон отдал ему распоряжение приступать к реализации плана диверсий только 16 июля. Так что Военная разведка несет ответственность только за неудачные диверсии в двух кинотеатрах 22 июля. Предыдущие акции совершались по инициативе других распорядителей, может быть, даже коммунистов или «Мусульманского братства». Признания заключенных на суде могли быть вырваны у них под пыткой. [7]

Генерал-лейтенант Яков Дори, в прошлом начальник Штаба, и судья Ицхак Олшан в целях обеспечения секретности допрос свидетелей проводили в одном из домов Тель-Авива в ничем не примечательной квартирке. Им с самого начала было ясно, что перед ними нелегкая задача. Если верить Джибли и армейским офицерам из его отдела и министерства обороны, то получалось, что министр обороны организовал не имеющую особого значения, к тому же плохо подготовленную операцию в Египте и теперь ответственность за ее неудачу стремился возложить на своих сотрудников.

Если же придерживаться версии Лавона, то получалось, что группа армейских офицеров по собственной инициативе, руководствуясь политическими мотивами, организовала диверсии, целью которых было разрушение предприятий в Каире и Александрии, принадлежавших западным странам. Этой версии как будто придерживались и представшие перед судом обвиняемые. Действия операции не были согласованы с политическими лидерами и, таким образом, ее руководители оказывались виновными в клевете на и без того непопулярного министра обороны.

Джибли, однако, удалось доказать, что он дважды — 15 июля, после общего собрания, и на следующий день, 16 июля — имел конфиденциальную беседу с Лавоном у него дома. Он утверждал, что распоряжение об операции Лавон отдал 15-го, а 16-го он встречался с министром обороны для обсуждения положения.

Даян уехал в Америку 7 июля, за неделю до нападения на библиотеки, но на пять дней позже, чем была совершена диверсия на главпочтамте в Александрии. Он утверждал, что ничего о ней не знал, но не скрыл также, что, если бы знал о ней, то мог бы ее одобрить. Даян в своих показаниях обвинил Лавона в том, что его тактика часто сводилась к тому, что он утверждал какую-либо операцию, а в случае неудачи стремился уклониться от ответственности. Кроме того, Лавон, по словам Даяна, обычно настаивал на своем праве поддерживать непосредственный контакт с армейскими руководителями разных рангов, минуя при этом Даяна. По природе подозрительный, Лавон не доверял Генеральному штабу и взял себе за правило обсуждать операции с младшими офицерами отдела за спиной Даяна, явно рассчитывая на то, что ему удастся доказать, что Даян в своих докладах фальсифицировал данные.

Самыми, однако, сокрушительными для Лавона оказались показания человека, возвратившегося из Каира в Израиль, который на этот раз выступал под своим собственным именем. Это был Аври Зайденберг. Его показания подтвердили свидетельства Джибли во всех подробностях. Он утверждал, что использовал команду для подрывных действий только один раз, 22 июля. Его команда не принимала участия в диверсии в американских библиотеках 14 июля. Мотке Бен-Цур, начальник подразделения 131, подтвердил показания Аври Зайденберга.

Несмотря на то что следственная комиссия располагала квалифицированными показаниями начальника Штаба, руководителя Военной разведки и ведущего офицера, она вынесла по этому делу решение по меньшей мере странное.

Заключение гласило: «В результате анализа всего материала мы, к сожалению, не в состоянии ответить на вопросы, поставленные перед нами премьер-министром. Мы не можем с полной уверенностью утверждать, что старший офицер не получал соответствующих распоряжений от министра обороны. Не можем мы, однако, настаивать и на том, что министр обороны действительно отдавал приписываемые ему приказы».

Если бы дело шло о расследовании подозрительных операций корпораций на бирже, то, возможно, имело смысл сформулировать решение так. Оно бы удовлетворило все стороны. Но речь шла об очень серьезном для Израиля вопросе. В сущности следственная комиссия должна была дать ответ на вопрос, заслуживает ли доверия разведка страны. Кроме того, немаловажным был ответ и на другой вопрос — принимали ли офицеры разведки, подстрекаемые и поддержанные сотрудниками министерства обороны, участие в секретной операции, связанной с диверсиями в другой стране, и пытались ли они скрыть все происшедшее после неудачи этой операции?

То, как сформулировали судья Олшан и генерал Дори свое заключение, не исключало возможности существования заговора. Это было самым жестоким ударом когда-либо нанесенным армии и поставило под сомнение соблюдение в израильском обществе демократических принципов вообще.

После опубликования доклада Олшана и Дори стало ясно, что карьера всех замешанных в эту операцию людей должна пойти по новому руслу.

Бенджамин Джибли ушел со своего поста, но репутация его при этом не пострадала. Он возобновил свою службу в регулярной армии и несколько месяцев спустя отличился в боях за Суэц.

Пинхас Лавон занял свой старый пост генерального секретаря Профсоюзного объединения. Это давало ему возможность оставаться на виду и сохранить политическое влияние.

Мотке Бен-Цур оказался в проигрыше. В армии он остался, но повышения не получил. Он понял, что никогда больше не сможет играть прежнюю роль в разведке и ушел в отставку.

Аври Зайденберг, он же Поль Франк, был отправлен вновь в Германию. Военная разведка справедливо полагала, что там он еще может оказаться полезным.

Расследование было закончено. Далеко не все в Израиле были им удовлетворены. Тем не менее к этому делу больше не возвращались.

Однако был в Израиле человек, казалось, далекий от этих событий, но продолжавший втайне расследовать историю операции «Сюзанна». Этим человеком был Исер Харел. Он был убежден в том, что истина должна восторжествовать. В противном случае Деятельность Военной разведки всегда останется под подозрением.

В связи с «делом Лавона» Бенджамину Джибли пришлось уйти. Его заменил Иехошафат Харкави, который поначалу был его заместителем, однако они не поладили. Когда планировалась и осуществлялась операция «Сюзанна», Харкави находился в Париже, где занимался научными исследованиями. Так что никакого отношения к скандалу, связанному с «делом Лавона» он не имел. Таким образом, теперь Военную разведку возглавил опытный специалист с незапятнанной репутацией.

Фэтти — Толстяк, как называли Харкави, относился к тому разряду людей, которые становятся военными только во время войны или в чрезвычайных обстоятельствах.

Ему было всего тридцать пять лет, когда он принял дела от Джибли. Профессия разведчика была для него в общем случайной, но тем не менее он оказал большое влияние на развитие и характер разведывательной деятельности в Израиле.

Человек с явными научными способностями, он считался одним из самых блестящих арабистов в Израиле. Безусловно, профессорская кафедра в университете была для него местом более подходящим, чем кабинет военного.

И сам Харкави, и его родители были уроженцами Израиля. В двадцать лет он уже имел степень доктора философии в иерусалимском университете и занимался арабскими языками и арабской культурой в качестве второй своей специальности.

В свое время Еврейское агентство пригласило его принять участие в конкурсе, задача которого состояла в отборе людей, способных быть дипломатами. Он оказался среди двадцати четырех молодых специалистов, прошедших этот конкурс.

Все они получили специальную подготовку. Евреи готовили дипломатов высшего ранга для государства, которое вот-вот будет создано.

Живой и веселый, Харкави, быстро утвердился во мнении окружающих не только как интеллектуал, но и как человек, обладающий незаурядным физическим и моральным мужеством. Во время осады Иерусалима он заслужил репутацию смелого офицера. Как и многие другие из ротных командиров, он был недоволен организацией военных операций Давидом Шалтиелом.

Офицеры Хаганы критиковали Шалтиела. Харкави же явился к нему, подошел к столу, за которым тот сидел и, вытянувшись по стойке «смирно», заявил, что он и его батальон ему как командиру более не доверяют. Вслед за Харкави то же проделали и другие ротные командиры. Успеха они, однако, не достигли. Шалтиел холодно отверг все обвинения, уволил Харкави, многих этим своим поступком возмутив, и приказал ему покинуть Иерусалим. Харкави счел свою короткую военную карьеру законченной и, проделав длинный и чреватый опасностями путь по территории, занятой вражескими войсками, вернулся в Тель-Авив. В Тель-Авиве он явился в министерство иностранных дел, которое тогда состояло из пяти человек. Уолтер Эйтан, генеральный секретарь министерства, встретил его с распростертыми объятиями и назначил руководителем отдела, в котором еще ни одного человека, кроме самого Харкави не было. Эйтан попросил его составить список глав государств, а также министров иностранных дел тех стран мира, которые Израиль предполагал просить о признании своей независимости.

Харкави эту работу с легкостью проделал. Выучив при этом одно из правил, которым руководствуются разведывательные организации. Если информация может быть получена открытым путем из доступных источников, нет надобности прибегать к тайным методам. Выйдя от Эйтана, он завернул за угол и купил экземпляр последнего справочника «Ежегодник государственных деятелей». Это и было первым вкладом Харкави в дела израильской разведки.

Харкави оставался работать в министерстве иностранных дел с перспективой блестящей дипломатической карьеры до 1950 г., когда армия, простив ему его проступок, потребовала его вновь. Его послали в школу подготовки батальонных командиров. После этого Харкави предстал перед начальником Штаба, генералом Ядином, который и предложил ему должность заместителя начальника Военной разведки. Ядин напрямик объяснил, что пост начальника займет Джибли, но уверенности в том, что он справится со своими обязанностями у него нет. Поэтому очень важно прикрепить к Джибли человека, который, кроме военной подготовки, будет иметь и академическую. Харкави в этом смысле был единственным возможным кандидатом. В случае отказа Харкави Джибли свою должность не получит.

Харкави встретился с Джибли и попросил его объяснить, чем занимается Военная разведка. Джибли вынул лист бумаги, начертил на нем схему организации и протянул собеседнику. Харкави это позабавило, и он сразу расположился к Джибли и принял предложение стать его заместителем. Впоследствии он только в редких случаях сожалел об этом.

Начав работу, Харкави вскоре понял, что Военная разведка, пожалуй, одна из немногих областей, где можно сочетать склонность к исследовательской работе с практической деятельностью. Исследовательский отдел, который одновременно является и самым квалифицированным в мире центром по изучению арабской культуры — до сих пор остается одним из достижений Харкави.

«Основные методы разведки — это анализ и оценка», — неустанно повторял он. Мягко, но точно Харкави критиковал действия израильских агентов, которые присылали информационный материал, добытый с риском для жизни, в то время как его можно было найти на страницах «Аль-Ахрам».

Харкави вновь и вновь подвергал сомнению склонность начальников разведки придавать серьезное значение только информации, полученной по секретным каналам. Он утверждал, что слово «Разведка» с большой буквы правильнее было бы заменить словом «Знание» с большой буквы. В своей работе он придавал большее значение понятию «человеческая интуиция», чем понятию «математическая интуиция». Он учил своих сотрудников, что главное в их работе это понимание типа мышления оппонентов. Так же, как в свое время Борис Гуриель, Харкави меньше интересовался числом танков у противника, чем вопросом о том, что он с ними собирается делать.

Не следует при этом забывать, что Харкави был человеком действия и не боялся вооруженных столкновений с противником.

12 апреля 1955 г. палестинское движение сопротивления оформилось в прочно спаянную профессиональную партизанскую организацию, вовсе не похожую на то, чем оно было до этого, т. е. на свободное объединение враждующих между собой фракций, не связанных никакой дисциплиной.

В этот день палестинские лидеры полосы Газа были приглашены в Каир. Когда им доводилось прежде обращаться в Каир за помощью, они должны были удовлетворяться второсортными отелями и встречаться с мелкими чиновниками. На этот раз все было по-другому. Большие правительственные автобусы везли их по городу; их разместили в элегантном «Шепхерд-отеле», их принимали министры и генералы. В конце концов палестинцы получили аудиенцию у самого Насера, который начал с того, что обнял каждого из них. Смысл его речи сводился к следующему. Битва за родину начинается. Палестинцы пойдут в авангарде этого сражения. Египетское правительство будет тренировать палестинских солдат и руководить операциями до тех пор, пока палестинцы не смогут этого делать сами. Их снабдят оружием, деньгами и всем необходимым.

Теплый весенний день в 1955 г. в Каире, когда Насер стал вдохновителем палестинского движения, можно считать историческим. В этот день родилась подлинная палестинская революция.

Для палестинцев начались серьезные тренировки под началом египетских офицеров и специально приглашенных для этой цели преподавателей. В скором времени семьсот человек были подготовлены настолько, что могли начинать массированные рейды возмездия в Израиль. Одиночные выступления по принципу: «стреляй-беги» остались в прошлом. Борьба палестинцев теперь принимала другой характер, более осмысленный. Палестинцы стали называть себя «федаинами» — древнее и почитаемое это звание относилось к правоверным, которые в борьбе за свое святое дело готовы были пожертвовать всем, в том числе и собственной жизнью.

Харкави о федаинах был в скором времени осведомлен. Не заставили себя долго ждать и их выступления.

25 августа 1955 г. федаины нанесли Израилю первый удар. За ним последовало еще несколько рейдов. Они нападали на машины, атаковали здания, взорвали израильский пункт радиовещания. Палестинцы устраивали засады, подкладывали мины. На их ответственности было убийство пятерых израильских солдат, семнадцати мирных жителей и ранения более двадцати человек. В Израиле вспыхнуло возмущение.

Было ясно, что положение становится серьезным. Бен-Гурион стал настаивать на сокрушительных ответных рейдах. Чтобы «преподать им хороший урок». Харкави, однако, придерживался иной точки зрения. Федаины, мол, люди, которые борются за свою родину (во всяком случае, так они это понимают) и этим по духу они сродни израильтянам. Это так, даже если большая часть населения и не отдает себе в этом отчета. Осуждать и наказывать надо тех, кто, скрываясь в глубоком тылу в сравнительно комфортабельных условиях, организует эти рейды.

Харкави очень быстро удалось установить, что самый влиятельный из них — лейтенант-полковник Мустафа Хафез, начальник египетской разведки в полосе Газы, человек, уполномоченный Насером ведать делами федаинов — обучать их и направлять их действия. Не менее опасным ему представлялся и военный атташе Египта в Аммане, офицер египетской разведывательной службы, который занимался подготовкой палестинцев в Иордании и отправлял их на операции в Израиль.

Эти люди вооружали федаинов и посылали их на задания. «Убейте федаина — другой займет его место. Убейте их египетских вдохновителей — и федаины станут подобны ветвям, отсеченным от дерева» — так говорил Харкави.

В октябре 1955 г. Харкави пошел на то, чтобы предупредить Хафеза о грозящей ему опасности. Он публично, через прессу назвал его истинным вдохновителем и организатором палестинцев. Девять месяцев спустя Мустафа был мертв.

13 июля 1956 г. в официальном египетском печатном органе «Аль-Ахрам», можно было прочитать следующее сообщение: «Полковник Мустафа Хафез, который служил в полосе Газы, погиб, когда его машина наскочила на мину. Его тело было доставлено в Эль-Хафиш, а оттуда в Каир». Статья заканчивалась словами: «Полковник сражался за свободу палестинского народа. Его имя войдет в историю. Его заслуги не будут забыты. Его имя наводило ужас на израильтян». Френч-стрит в Александрии была переименована в Хафез-стрит.

Через несколько дней в израильской печати все это было изложено иначе. Осведомленные комментаторы в арабских странах утверждали, что Насер отстранил Хафеза от работы в разведке, потому что его деятельность вызвала недовольство среди палестинцев. Хафез уехал, но возвратился, всего за несколько дней до гибели, чтобы забрать вещи. Вот тогда-то он и был убит федаинами. Это был акт мщения за смерть товарищей, которых Хафез хладнокровно посылал на гибель в Израиль.

В международной печати еще дебатировались вопросы, связанные с разными версиями этого события, когда поступило сообщение, что египетский военный атташе в Иордании полковник Мустафа умер на операционном столе в итальянском госпитале в Аммане, куда был привезен после взрыва. Официально было объявлено, что никому не известный человек бросил ручную гранату в его машину. Перед смертью Мустафа обвинил Израиль в покушении на него.

Через пять дней после этого Насер принял решение национализировать Суэцкий канал. И Хафез, и Сала Мустафа были забыты. Весь мир испугала надвинувшаяся угроза войны, которая и в самом деле скоро началась.

Толстяку Харкави все сошло с рук. Впервые в своей истории израильская разведка прибегла к тактике убийства. И не только преуспела в этом, но и операцию провела таким образом, что никаких политических осложнений для Израиля не последовало. Палец, спустивший курок, никто никогда не видел.

Акцию, направленную против полковника Мустафы Хафеза, осуществить было нелегко. Полковник был человеком осмотрительным. Он прекрасно понимал, чего можно ожидать от Израиля, и принимал меры предосторожности. Хафез был блестящим военным специалистом и звание полковника было присвоено ему в тридцать шесть лет, хотя, как правило, в египетской армии это звание не присваивалось людям моложе сорока пяти. Во время войны 1948 г. он попал в плен к израильтянам и был одним из тех немногих египетских офицеров, которым удалось выбраться из лагеря для военнопленных. Проделав подлинно героический путь, он возвратился в свою часть.

Харкави тщательно изучал досье Хафеза, пытаясь отыскать слабое место в его характере. Он пришел к выводу, что его может погубить честолюбие — не какое-нибудь личное, мелкое, а профессиональное. Хафез, видимо, решил создать в Израиле организацию своих агентов любой ценой. Некоторые из них были обнаружены Шин Бет и оказались людьми весьма малоквалифицированными. Харкави понял идею Хафеза — любой агент все же лучше, чем никакого.

Одним из таких неквалифицированных агентов был палестинский араб Мехмуд Саламин эль-Талвука, много лет работавший и на египтян, и на израильтян. За деньги, которые ему и те и другие платили, он готов был выполнить любое задание. Этот двойной агент постоянно курсировал из Тель-Авива в Газу и обратно. Израильтяне были прекрасно осведомлены о том, что эль-Талвука работает на египтян. Но Талвука об этом не знал. Его держали на всякий случай, в надежде на то, что через него можно будет выйти на египетских агентов более высокого класса.

Хафез, однако, в своем стремлении во что бы то ни стало проникнуть в Израиль не слишком беспокоился о возможностях эль-Тавуки или во всяком случае игнорировал свои сомнения на этот счет.

Эль-Талвуку, человека, хорошо знакомого с Израилем и израильтянами, готовили к самому значительному в его жизни заданию.

Ему было поручено пересечь границу и просить израильских пограничников отвести его к офицерам разведки, которым он должен предложить свои услуги в качестве преданнейшего Израилю человека.

Все сработало. Через несколько часов после перехода границы он уже изливал душу перед тремя израильтянами, которых знал под именами Сардак, Ибенезер и Абсолюм. Они с сочувствием выслушали его взволнованный рассказ о египтянах, которые используют палестинцев и заставляют их делать всю черную работу. Израильтяне в свою очередь не стали скрывать от эль-Талвуки, как ценили его прошлую работу. И теперь, когда он согласен полностью посвятить себя работе на Израиль в качестве израильского секретного агента, они несомненно смогут поручить ему выполнение многих важных заданий.

Через час отчет об этом свидании лежал на столе Харкави. Идея, которая уже гнездилась в его голове, стала медленно принимать конкретную форму. Через четыре месяца после того, как полковник Хафез заслал к ним эль-Талвуку, Толстяк решил, что подошло время реализовать свою провокационную идею.

Сардак, Ибенезер и Абсолюм в последний раз встретились с эль-Талвукой и сообщили, что ему предстоит выполнить очень важное задание. Только ему они и могут это задание доверить. Сардак дал ему книгу. Талвука с интересом ее полистал. Это было руководство по пользованию радиопередатчиком и инструкции о том, как применять коды. Эти сведения всегда могут понадобиться секретному агенту в чужой стране.

Талвука должен был, как можно быстрее передать книгу очень влиятельному в полосе Газы человеку — местному начальнику полиции командиру Людви эль-Ахаби. Кроме того, Сардак дал эль-Талвуке египетскую банкноту в двадцать пять фунтов и визитную карточку эль-Ахаби зеленого цвета, у которой уголок справа был аккуратно отрезан. Итак, эль-Талвука должен, наставлял его Сардак, протянуть эль-Ахаби банкноту. Эль-Ахаби спросит у него, где он ее взял? Вместо ответа эль-Талвука протянет ему визитную карточку, а затем и книгу.

Отправившийся в путь эль-Талвука без приключений пересек границу, пробрался к первому попавшемуся ему египетскому посту и попросил отвести его к дежурному офицеру. Он сказал двадцатидвухлетнему лейтенанту Баги Исмару, что ему необходимо связаться с египетским Штабом разведки в Газе. Помимо этого, он попросил офицера приказать своим солдатам дать в воздух сорок или пятьдесят залпов — он боялся за свою шкуру и хотел, чтобы израильтяне решили, что он убит или взят в плен.

В египетской армии личная инициатива не поощряется, поэтому лейтенант объявил, что выполнит просьбу только в том случае, если получит на это распоряжение начальства. Он пытался, правда, связаться со Штабом разведки, но дозвониться не смог. В конце концов капитан, по имени Измаил, отвез Талвуку в город, в контрольный пункт. Эль-Талвука, находившийся уже в состоянии величайшего нервного возбуждения, назвал код и потребовал свидания со своим руководителем, капитаном Асафом. Асаф распорядился предупредить полковника Хафеза.

В 7.20 вечера полковник Хафез с бокалом в руке сидел на скамье в своем саду, откуда открывался вид на Средиземное море. У него находились двое его помощников — майор Петри Махмуд и майор Америк эль-Хараби, который впоследствии занял его место.

Когда часовой вошел в сад и передал сообщение Асафа, полковник встал с места и сделал знак майору эль-Хараби, который должен был его сопровождать. Приход эль-Талвуки сулил интересное развлечение. Хафез внимательно выслушал его, хотя эль-Талвука был уже вне себя от нетерпения. Сообщение эль-Талвуки о пакете, который он должен передать начальнику полиции эль-Ахаби, явно взволновало Хафеза. Он позвал майора Махмуда, чтобы и тот принял участие в разговоре.

Махмуд вошел в комнату и тотчас же вышел за стулом. На пути назад его задержал телефонный звонок. Это спасло ему жизнь. Возбужденный эль-Талвука остановиться уже не мог. Он показал Хафезу банкноту в двадцать пять фунтов и зеленого цвета визитную карточку с отрезанным углом, принадлежащую эль-Ахаби. Пакет был упакован так, что его легко было открыть, а затем вновь заклеить. Догадаться о том, что его вскрывали, будет невозможно. Хафез осторожно вскрыл пакет. При этом из него что-то выпало. Хафез наклонился, чтобы поднять упавший предмет. В тот же момент раздался оглушительный взрыв. Майор Махмуд ворвался в разрушенное помещение и обнаружил, что все трое находившихся в комнате офицера ранены и, по-видимому, смертельно. Они были доставлены в госпиталь в Тель-Асахир в окрестностях Газы. В 5 часов утра Хафез умер, посылая благословения сыну и соратникам. Хараби и эль-Талвука выжили, но остались инвалидами на всю жизнь.

Генеральный прокурор полосы Газа допросил раненых в госпитале и немедленно распорядился, чтобы в доме и в офисе эль-Ахаби был произведен обыск. Эль-Ахаби уверял, что эль-Талвуку он не знает и никогда никаких контактов с израильтянами не имел. Визитная карточка была из тех, которые он обычно посылал друзьям и родственникам, уезжая в отпуск. Каким-то образом она попала в руки израильтян. Правый верхний конец был отрезан, потому что именно туда он обычно вписывал короткое и простое приветствие. Эль-Ахаби был полностью реабилитирован. Стало ясно, что он послужил лишь одним из элементов, использованных израильтянами в этой хитроумной комбинации.

Убийство Хафеза, естественно, насторожило полковника Мустафу, который, будучи египетским военным атташе в Иордании, отвечал за подготовку федаинов. И все же он погиб. Мустафа совершил одну из тех, ставших классическими ошибок, которые допускают люди при обстоятельствах, казалось бы, совершенно очевидных.

Ему следовало проявить осторожность и с подозрением отнестись к пакету, который его шофер привез ему из почтового отделения. И в большинстве случаев он бывал достаточно предусмотрителен. Но упаковка, выбранная очень искусно, выглядела такой добротной и скреплена была печатью Штаба Организации Объединенных наций в Иерусалиме, где у полковника Мустафы было много друзей.

Сидя в машине, он распечатал пакет и нашел там томик недавно опубликованных мемуаров фельдмаршала Герд фон Рундштедта «Командир и солдат». Как только он открыл книгу, бомба, хитро в нее вмонтированная, взорвалась. Машину разорвало буквально надвое.

Три месяца спустя Насер отправил плохо подготовленных и дезорганизованных федаинов на фронт в войне за Суэц, где они почти полностью были уничтожены израильтянами.

Годы после этого ушли на то, чтобы федаины оправились от этих потрясений и смерти полковника Хафеза. И только после Шестидневной войны в 1967 г. вновь появилась организация, которая была оценена одним из руководителей израильской разведки как «смертельно для Израиля опасная».

В настоящее время эксперты в Израиле считают операцию «Хафез» излишне усложненной и обвиняют Харкави и его коллег за то, что они в своем плане опирались на зыбкие предположения, что эль-Талвука будет доставлен непосредственно к Хафезу и что Хафез вскроет пакет. И того, и другого могло не произойти. Капитан Асаф, например, куратор эль-Талвуки, мог первым встретить его и поинтересоваться содержанием пакета.

Однако ничего подобного не случилось. Харкави все рассчитал совершенно точно. Его почерк в плане этой операции просматривался очень ясно.

Он прекрасно ориентировался в психологии действующих лиц. Настолько, что мог предсказать, как в заданных условиях они будут реагировать. Казалось даже, что все их поступки были запрограммированы. Хафез должен был открыть пакет, потому что никто другой на это бы не решился.

Оба врага Израиля, осужденные израильской разведкой были ликвидированы. Впервые в ее истории на обложке папок с делами, сдаваемыми в архив появился стереотипный в практике служб безопасности штамп: «Закончено с максимальным эффектом».

Никаких международных последствий эти дела не имели. Не было и политических просчетов.

Операция могла послужить подтверждением тезиса: «Самым могущественным нашим оружием является разум». Этим тезисом руководствовались Мосад и Военная разведка. Харкави на практике продемонстрировал, что развитый интеллект может служить орудием в борьбе с врагами.

Несмотря на достигнутые Харкави успехи в деле с Хафезом, он не мог более противостоять давлению Исера Харела.

Харел уже давно считал дублирование функций Мосада Военной разведкой, т. е. существование двух разведывательных организаций, убыточным, а конкуренцию между ними вредной.

Провал операции «Сюзанна» помог ему добиться контроля над операциями Военной разведки. Более того, он обладал теперь достаточным авторитетом, чтобы этот контроль обеспечить.

Военная разведка потеряла импульс к организации спецопераций в глубоком тылу противника. Харкави это не слишком волновало. Он давно уже считал увлечение спецоперациями малообоснованным. Нередко они были рассчитаны на то, чтобы просто произвести впечатление на влиятельных в правительстве лиц. С профессиональной точки зрения, по его мнению, подобные операции редко бывают оправданы — не только те, что организовывала разведка Израиля, но и вообще любая разведка в мире. Харкави, несомненно, был прав, но доказать это ни своим коллегам военным, ни премьер-министру не мог, тем более что непосредственного доступа к Бен-Гуриону, в отличие от Харела, у него не было. Харкави приступил к превращению Военной разведки в научно-исследовательский центр, благо сторонников агрессивных действий типа Джибли и Бен-Цура больше в ней не было. Исследовательская работа и тщательный научный анализ полученных сведений получили в разведке не меньшее значение, чем подразделение 131.

Харкави уклонился от открытого спора с Харелом относительно спецопераций только потому, что не считал это сколько-нибудь серьезным делом.

После Суэцкой войны эта точка зрения возобладала. Англия и Франция в союзе с Израилем решили воевать с Египтом, чтобы обеспечить себе свободный доступ к Суэцкому каналу.

Было решено, что Израиль будет вести наступление в Синайской пустыне, а Англия и Франция пошлют войска под предлогом необходимости вмешаться, чтобы предотвратить разрушение канала. Это было логично, поскольку до национализации канала Насером именно Англия и Франция несли ответственность за безопасность судоходства по нему.

Израильская армия и воздушные силы действовали отлично, и все задания были выполнены. Но в политическом отношении репутация Израиля пострадала. Особенно в Америке.

Завоеванные территории, в том числе и полосу Газы, пришлось возвратить. Войска ООН, правда, прибыли, чтобы разделить враждующие стороны и обеспечить Израилю свободу судоходства в заливе Акаба, но выигрыш был в общем для Израиля незначительный.

Военная кампания Суэц — Синай показала, что не только израильская разведка, но и британская, и французская — действовать эффективно не умеют. За месяц до начала военных операций была создана на Кипре совместная разведывательная организация трех стран — Израиля, Англии и Франции. Они должны были подготовить всю информацию перед началом военных действий. Эта информация на поверку оказалась крайне недостаточной. Самой сильной на Ближнем Востоке была британская разведка. Тем не менее и она на этот раз располагала ничтожными сведениями. Вероятно, это было следствием традиционной секретности, присущей британской разведке вообще. Англичане в этой ситуации не сумели преодолеть застарелого недоверия к своим теперешним союзникам. Французы оказались более свободны от предрассудков, но их информация, достаточно доброкачественная, но неглубокая, в полевых условиях оказалась малопригодной. Что касается Израиля, то его разведка предоставила в распоряжение командования много полезной информации и, главное, карты Синайской пустыни, которые по качеству превосходили все до того времени известные, в том числе и египетские.

Но израильская разведка заведомо недооценила способность египетской армии к сопротивлению. В результате во время военной кампании израильские дивизии зачастую оказывались не там, где они были более нужны, и не тогда, когда были нужны.

Для израильского военного командования этот просчет означал многое. Израиль, как ни одна другая страна в мире, не мог допустить ни бездействия своих военнослужащих, ни простоя оружия. Израильские военные, покидая фронт после войны за Суэц, прерванной под нажимом Америки, знали, что эту войну придется когда-нибудь вести вновь.

В задачи Харкави входила подготовка Военной разведки к будущей войне. Он должен был усовершенствовать методы сбора информации и найти средства, необходимые для того, чтобы научиться правильно эту информацию оценивать.

Военная разведка поэтому сосредоточила основное свое внимание на внутренних проблемах. Многие обстоятельства вынуждали ее к этому. И давление Харела, и особенности характера самого Харкави, и, наконец, впервые осознанная необходимость заниматься своим прямым делом — устанавливать приоритет тех или иных действий в бою и оценивать боеспособность каждой боевой единицы противника.

Военная разведка должна была непрерывно поставлять эту информацию армии, разрабатывающей наступательные и оборонительные планы. Кроме того, изо дня в день оценивать все предполагаемые операции Израиля на всех уровнях войсковых соединений, вплоть до роты.

Исер Харел остался полным хозяином положения в той сфере, которую всегда предпочитал — в сфере спецзаданий.

Он, правда, с презрением относился к литературе и фильмам о подвигах Джеймса Бонда. (Подобный фильм он, правда, видел только раз, но вынес из него ужасное впечатление.) Дело было не в действиях Бонда, а в самом его образе бонвивана. Этот образ никак не совпадал с тем типом людей, которых Харел приглашал к себе на работу. Он считал свое дело важным и совершенно не заботился о таких «мелочах», как умение вести себя в обществе и знание вин. А как показала практика, для успешной работы агента это были отнюдь не мелочи. [8]

Ко времени начала войны за Суэц авторитет Харела за границей был невероятно высок. Одна из его операций даже обеспечила ему место в первой пятерке разведывательных организаций мира.

Речь идет об одном советском документе. 25 февраля 1956 г. на закрытом заседании съезда Коммунистической партии Никита Хрущев выступил с разоблачением Иосифа Сталина, обвинив его в создании культа личности, казнях по фальшивым обвинениям коммунистов, пытавшихся противостоять его политике, развале сельского хозяйства и т. д. Сталин был также обвинен в том, что вторжение Гитлера застало страну неподготовленной, а также в стратегических ошибках во время войны. Сталин, по словам Хрущева, был ответственен и за разрыв с Югославией в 1948 г.

Речь Хрущева была мировой сенсацией. Она подтвердила то, что Западу было уже известно о режиме Сталина в России и в подвластных ей странах. Однако речь его была страшной силы ударом и по коммунистическим партиям Запада, особенно по просталинским лидерам в правительствах восточноевропейских стран. В связи с этим достать ее полный текст было невозможно, и лишь краткое ее изложение было оглашено.

Аллен Даллес из ЦРУ стремился во что бы то ни стало раздобыть полный текст речи Хрущева и опубликовать его. Началось настоящее состязание разведывательных служб Запада.

В России у Харела был только один квалифицированный агент. Он был самым глубоко затаившимся из всех агентов. Собственно, его держали на всякий случай, в частности, если бы возникла необходимость нелегальным путем вывезти из России выдающихся еврейских деятелей, окажись евреи в этой стране в опасности.

Агент Мосада в России имел четкие инструкции. Он не мог принимать участия в каких-нибудь нелегальных операциях, не мог подвергать себя опасности разоблачения. Израильтянам было очень хорошо известно, что грозило бы трем миллионам евреев, запертых в Советском Союзе, если бы там была обнаружена группа израильских шпионов. Исер Харел понимал, что его агент вряд ли сможет найти в России что-нибудь недоступное ЦРУ.

Речь Хрущева, однако, представлялась израильтянам настолько важной, что Харел просил агента попытаться ее раздобыть. Агенту самому надлежало решить, в какой степени он может рисковать, и было предписано отказаться от задания, если окажется, что его собственная безопасность находится под угрозой.

И агент, получивший такое, казалось бы, необязательное для него задание, сумел его выполнить, опередив своих коллег — агентов сильнейших международных разведок.

ЦРУ обшаривало Россию и Восточную Европу от границ до границ в попытке за любую цену приобрести текст. Участвовала в этой гонке и британская разведка, которая надеялась таким образом поднять свой утерянный в результате серьезных просчетов престиж.

Как удалось агенту Мосада выполнить это задание, до сих пор остается секретом, причем строго хранимым. В таком же секрете сохранялся сам факт удачи израильской разведки там, где все остальные потерпели фиаско. В подробностях вся эта история известной не станет, может быть, никогда, во всяком случае до тех пор, пока живы люди, которым эта информация может повредить.

Однако можно с известной степенью достоверности предположить, что у агента Мосада была налажена связь с младшим дипломатом посольства одной из Восточно-Европейских стран. Связь эта существовала на случай, если бы понадобился паспорт для кого-то из советских евреев, вынужденных срочно покинуть Россию. Этот дипломат, видимо, смог получить непроверенную копию речи и отправить ее дипломатической почтой в свое министерство иностранных дел. Там она была передана его приятелю, который знал, что дипломат переправляет из Москвы кое-какие документы контрабандой. Это в то время было делом обычным. Получив пакет, приятель отправился в ресторан, название которого ему было указано раньше, и там, встретившись с другим агентом, передал ему пакет с бумагами, получив в обмен пакет — с пятью тысячами долларов.

Через несколько часов речь Хрущева была уже в Западной Европе, откуда агент Мосада привез ее в Израиль.

После того как в Мосаде была установлена подлинность речи, Исеру Харелу предстояло решить, что делать дальше. Это был блестящий успех израильской разведки, и опубликовать текст речи Хрущева представлялось весьма соблазнительным. Успех Мосада из тайного стал бы явным, и престиж как разведки Израиля, так и самой страны неизмеримо бы вырос. Известно, что эффективность работы разведки сильно возрастает, если сопровождается успехами. В те годы израильская разведка еще не достигла своей сегодняшней славы. Цензура в этом смысле была настолько строгой, что израильские газеты никогда не упоминали о ее существовании. Никто за пределами узкого круга людей, о существовании Мосада не знал, (Премьер-министр годом раньше в своей речи в Кнессете упомянул Шин Бет. Это сбило с толку иностранную прессу. Потому примерно до середины 60-х годов Шин Бет фигурировал в мировой печати как главное израильское разведывательное агентство.) И вот теперь Мосад имел все основания занять почетное место среди разведок всех стран, попасть на первые страницы газет мира.

И все же… Коль скоро станет известно, что документ получил Израиль, Россия, несомненно, найдет способ мстить за это своим гражданам-евреям. Это соображение оказалось решающим. Документ может быть опубликован без осложнений только в одной столице мира, а именно: в Вашингтоне. Исер Харел вылетел в Америку.

В США он встретился с Джеймсом Энглтоном, одним из самых замечательных людей, которые когда-либо работали в ЦРУ. Никто на всем свете не знал больше, чем он, о махинациях КГБ и о секретной деятельности коммунистического колосса. Энглтон установил неформальные отношения с израильской секретной службой и лично встречался с израильскими агентами в Италии еще до объявления независимости Израиля. В Италии он вел тайную войну с коммунистами, пытаясь предотвратить захват ими власти в стране.

Эти взаимоотношения продолжались, и Энглтон отстаивал интересы Израиля в ЦРУ даже тогда, когда Центральное разведывательное управление начинало резко склоняться на сторону арабов.

Естественно, Исер Харел направился непосредственно к Энглтону. Он хотел, чтобы Энглтон помог ему удостовериться в подлинности привезенного им документа, а также получить заверения в том, что и далее Энглтон будет действовать в интересах Израиля.

Цену за речь Хрущева Харел запросил немалую: никаких денег, но официальное соглашение об обмене информацией. Каждая сторона обязалась поставлять другой всю находящуюся в ее распоряжении информацию об арабском мире, кроме, разумеется, той, которая считается совершенно секретной в обеих странах. Аллен Даллес согласился без возражений и, подчеркивая свое расположение, назначил Энглтона руководителем Израильского отдела ЦРУ, сохранив за ним обязанности агента, руководящего операциями по контршпионажу.

Соглашение казалось странным, но Харел мог быть уверен в людях, с которыми его обсуждал, и не бояться обмана со стороны ЦРУ.

Речь Хрущева была передана на экспертизу Рэю Клайну из отдела анализа разведывательных данных ЦРУ, который и подтвердил ее аутентичность. Госдепартамент передал документ в «Нью-Йорк таймс», где 4 июня он и был опубликован полностью. Похоже, это был самый длинный из всех докладов, когда-либо печатавшихся на страницах «Нью-Йорк таймс». Но мир был оповещен обо всех ужасах, которые творились в России при Сталине.

Впечатление было потрясающее. Радио «Свободная Европа» приняла все меры к тому, чтобы в странах Восточной Европы все сказанное Хрущевым стало известно. Это было незадолго до восстания рабочих в Варшаве и Будапеште. Повсюду в мире начался массовый выход из компартий.

Договоренность с США, в частности, предусматривала, что все заслуги в этой операции, самой, пожалуй, успешной со времен второй мировой войны, будут приписаны ЦРУ. Но те немногие, кто знал об истинном положении вещей, поняли, что в системе международной разведки появился новый претендент на место в Первой пятерке.

Еще один, и очень существенный, выигрыш для Израиля состоял в том, что Энглтон стремился последовательно выполнять все условия соглашения. Практически все агенты ЦРУ на Ближнем Востоке, наряду с основными своими заданиями, стали работать на Израиль.

«Молодые львы» ЦРУ, которые занимались делами арабов, вдруг обнаружили, что их обошли. Политика ЦРУ резко изменилась: из отчетливо проарабской она стала произраильской.

Энглтон придерживался мнения, что в интересах США укреплять Израиль как в военном отношении, так и в экономическом. Вскоре эта точка зрения утвердилась в ЦРУ, затем в Госдепартаменте и в конце концов в офисе президента.

Говорить, что все это было платой Харелу за речь Хрущева, разумеется, нельзя. Это выглядело бы недопустимым упрощением сложного вопроса. Но она, несомненно, послужила к этому всему стимулом. Нельзя не принять во внимание, что ЦРУ и его могущественный шеф Аллен Даллес чувствовали себя в долгу перед Израилем.

В самом Израиле успех Харела и дипломатические последствия этого успеха упрочили его положение настолько, что он стал самым, пожалуй, влиятельным в Израиле человеком, который мог бы успешно соперничать и с министрами. В Военной разведке его авторитет стал неоспоримым. Он получил возможность прибегать и к жестким мерам воздействия по отношению к своим противникам.

Но был еще один важный вопрос, тревоживший Харела. Печальный провал операции «Сюзанна» оставался на репутации Военной разведки позорным пятном, и Харел решил его смыть. Он был убежден, что многое в этом деле оставалось скрытым, что руководители Военной разведки на всех уровнях лгали Олшану и Дори, которые вели расследование. Все они стремились утаить то, что свидетельствовало об их виновности, связанной с порочными методами планирования и осуществления операции. Это казалось Харелу вопиющим нарушением основных законов их профессии. С таким человеком, как Исер, для которого этические нормы поведения были раз и навсегда установлены, работать оказывалось нелегко.

Деятельность секретных служб вообще трудно контролировать, особенно в демократических странах. Задания, которые агенты выполняют для своей страны, публично не обсуждаются. Если агент скрывает от своего начальства истинное положение дел, это может привести к фантастическим, выходящим из-под контроля и зловещим событиям, способным стать угрозой для самого существования страны.

Противники Харела подозревали его в том, что он этой опасности не понимает. Харел принадлежал по своим политическим взглядам к крайне правому крылу израильского общества. И тем не менее на протяжении всей своей жизни он с железной решимостью осуществлял политику подчинения Военной разведки гражданской власти. И это при том, что он обладал по существу неограниченными возможностями. В зените своей славы этот человек не только подчинялся премьер-министру и считал себя во всех отношениях перед ним ответственным, но и настаивал на этом подчинении.

На высшие должности Харел приглашал людей по своему выбору. Самым важным из них было назначение его однофамильца Иосси Харела на пост начальника отряда 131. Иосси Харел стал героем многих легенд. В свое время он был капитаном «Эксодуса», знаменитого корабля с иммигрантами, который пытался после войны пробиться через установленную британскими властями блокаду. В сфере специальных разведывательных операций у него, однако, никакого опыта не было.

Наряду с новыми назначениями Исер Харел провел и ряд увольнений, несмотря на возражения армейского начальства. Даже Моше Даян не мог противостоять Харелу. Можно было подумать, что Харел стремится парализовать деятельность Военной разведки.

Харел поставил перед собой задачу вычистить авгиевы конюшни Военной разведки и проявил при этом одержимость, поистине достойную библейских пророков.

В особенности Харел ополчился на Аври Зейденберга, иначе — Поля Франка. Харел считал, что именно он был ответственен за последствия операции «Сюзанна», и у него даже возникло подозрение, что Франку удалось выбраться из Египта только потому, что он продался египтянам. Ничего, кроме подозрений, в его распоряжении, однако, не было.

Узнав, что по заданию Военной разведки Франк был отправлен в Германию, где под прикрытием экспортно-импортной фирмы продолжал заниматься шпионажем, нося все то же имя, Харел был потрясен. Более того, Франк был теперь единственным владельцем фирмы «Поль Франк. Экспорт-импорт». Харелу и его коллегам это казалось чистым безумием. Имя Франка называлось на процессе в Каире, заочно он был приговорен к смертной казни. Каким же образом может он работать на Израиль, если его кодовое имя широко известно? Даже если допустить, что репутация Поля Франка осталась незапятнанной, немало существует оснований запретить ему свободно жить в Европе. Слишком многое об израильской разведке ему известно. Не так уж трудно было бы египтянам и похитить его. А затем в Каире заставить говорить. Риск для всей системы безопасности Израиля был слишком велик.

Харел направился к Харкави. Однако к величайшему его удивлению Толстяк наотрез отказался вернуть Франка. Это только увеличило подозрения Харела. Он рассуждал так: если Военная разведка отказывается прислушаться к разумным доводам, которые неопровержимо свидетельствуют о том, что пребывание Франка в Германии опасно для всей секретной службы, для этого должны существовать особые причины.

Летом 1955 г. агенты Мосада начали слежку за Франком. И в январе 1956 г, Харкави был уже не в состоянии противостоять требованиям Харела и отозвал Франка. Однако он и мысли не допускал о том, что Франк продает свою страну. Харкави очень хорошо знал, какая тяжкая ответственность легла на плечи Франка в связи с операцией «Сюзанна», ответственность, которую и он, Харкави, с ним делил.

За год до этого, секретарша Джибли Далия призналась, что ее просили изменить задним числом в тексте очень важного письма от 19 июля 1954 г. слова: «…в соответствии с нашей договоренностью, мальчики были активированы» на «…в соответствии с инструкцией Лавона, мы активировали мальчиков „Сюзанны“».

Харкави знал, что изменения были внесены и в другие документы, имеющие отношение к этой операции. Ему было также известно, что некоторые документы, в том числе важнейшая запись радиопередачи, инструктирующей Франка о начале диверсий на британских и американских объектах, исчезла из папок. И все же Харкави решил не давать этому делу хода. Мотивы у него были смешанные. Во-первых, он считал себя обязанным сохранять верность армии и ее начальнику Штаба Моше Даяну, который был бы, безусловно, задет в процессе расследования.

И, во-вторых, он не верил в то, что расследование вообще желательно. Виновные от работы отстранены. Это было ужасное дело, о котором надо постараться забыть.

Но как быть с Полем Франком? Харкави безуспешно пытался убедить его уйти из Военной разведки и даже обещал принять меры к тому, чтобы он был восстановлен в своем прежнем звании старшего офицера, если тот согласится вернуться в танковые войска. Там он будет в безопасности, и Харел оставит его в покое. Франк решительно отказался. Он был поглощен заботами о своей реабилитации в связи с драмой «Сюзанны».

В апреле 1956 г. Франк получил разрешение на выезд в Вену в связи с болезнью отца, который умирал от лейкемии. Харел против этого, правда, возражал. Но несмотря на это, Франк оставался в Европе до конца года. На этот раз он жил там под своим собственным именем — Аври Зайденберг и путешествовал со своим израильским паспортом. И вдруг он начал делать ошибки.

Находясь, по-видимому, в плену привычных для агента представлений, с которыми уже сжился, он был не в состоянии оставаться в бездействии и отправился в Зальцбург, где заявил, что потерял свой паспорт, и получил новый — опять на имя Поля Франка. Все это было грубым нарушением общепринятых правил, и усугублялось еще и тем, что с этим паспортом он путешествовал по Европе.

Его поведение стало казаться странным даже Харкави. Франк отказался от возвращения в Израиль и от службы в танковых войсках в чине майора и дал четко понять, что хочет оставаться в Европе. Харел видел в этом доведении лишнее доказательство своей правоты.

Однако в январе 1958 г. Франк совершенно неожиданно решил вернуться в Израиль и рассказать обо всем, что он знал в связи с операцией «Сюзанна». Это решение могло быть связано с чувством подавленности от сознания близкой смерти отца или с чувством возмущения, которое он испытывал из-за слежки за ним агентов Харела.

Своими намерениями Франк поделился со старым начальником из подразделения 131 Мотке Бен-Цуром. Мотке ответил Франку письмом, написанным в осторожных выражениях, но настолько откровенным в общем смысле, что погубил этим свою репутацию окончательно.

«Разрешите мне рассказать историю, прочитанную мною недавно в одной из газет. А соответствующие выводы делайте уже сами, — писал он. — Президента испанского Олимпийского комитета пригласили прибыть в Москву для участия в олимпийских торжествах. Президент в вежливой форме отказался. Друзья спросили его, почему он так поступил (редко кому из граждан Испании при Франко выпадала такая честь). Президент ответил: „Все, что вы говорите, правильно. Они обещали мне лучший отель в городе. Они обещали мне полную свободу передвижения. Они сообщили, что любое культурное мероприятие я смогу посетить. Они даже прислали мне билет первого класса на самолет Аэрофлота“. — „Так почему же вы отказались?“ И президент с подчеркнутой язвительностью ответил: „Потому что обратного билета мне не предложили“».

Было совершенно ясно, что имел в виду Мотке Бен-Цур. И тем не менее, после смерти отца Поль Франк прилетел в Тель-Авив и тотчас же направился к Джибли, которому сообщил о своем намерении рассказать все, что ему известно, об операции «Сюзанна». Оставалось неясным, было ли это лишь стремлением обезопасить себя, или к нему примешивалось желание погубить и других участников. Но как бы то ни было, дело зашло так далеко, что никто уже помочь ему не мог.

Через несколько дней после этого Франк был приглашен на допрос. После девяти месяцев дознания, в октябре 1958 г., он предстал перед районным судом в Иерусалиме по обвинению в фотографировании и хранении особо секретных документов Военной разведки, а также в контактах с офицерами египетской армии в Европе.

На самом деле агенты, наблюдавшие в Европе за Франком, ничего компрометирующего его не заметили. Он действительно встречался с египтянами, но никаких доказательств, что он передавал им секретную информацию, не было.

В момент ареста у него были (найденные, правда, позднее) фотографии документов, которые ему иметь было не положено, в том числе извлечения из особо секретной «лиловой папки», самой охраняемой в Военной разведке, а также фотопленка (тоже из сейфов Военной разведки) сфотографированных им самим в Египте ракетных установок. До сих пор не найдено удовлетворительного объяснения тому, как этот особо секретный материал к нему попал.

Франк утверждал, что все эти материалы были ему подброшены агентами Исера Харела с тем, чтобы вынудить его сорвать крышку с ящика Пандоры в афере с «Сюзанной». Эти обвинения лишены всяких оснований. Харел был всей душой, безоговорочно предан Бен-Гуриону. Следствие по делу Франка показало, что и премьер-министр замешан в нем. Оклеветать Поля Франка было не в интересах Харела. Кроме того, подобные поступки вообще не вязались с характером начальника Мосада. Обвинение утверждало, что материалы были украдены с целью передачи их египтянам. Доказательств, однако, не было. Франк утверждал, что материалы эти он из Израиля не вывозил. Разумеется, можно предположить, что он мог обещать их вывезти, когда, например, получил разрешение на выезд в Европу в связи с болезнью отца. Ящик с этими документами он оставил на хранение у своего коллеги из Военной разведки. Но так не мог поступить человек, которому есть что скрывать. Документы эти сыграли свою роль в качестве одного из тех таинственных элементов, из которых в конце концов сложилось «дело» — cause célebre, развитие которого привело через восемнадцать месяцев к окончательному уходу Давида Бен-Гуриона с политической арены.

Уйти пришлось и Харкави. В апреле 1959 г. он и начальник Отдела операций подали в отставку. К этому их вынудили последствия одного мероприятия, несогласованного с кабинетом министров. Суть его была в следующем. В один прекрасный день премьер-министр узнал, что население страны, повинуясь кодовым призывам радио ко всем резервистам явиться в свои части, побросало работу в конторах и на заводах. Это создало невероятный беспорядок, к тому же обошлось, если учесть недоданную продукцию, в миллион долларов.

Правительство вынуждено было отреагировать, хотя бы символически. Харкави и начальнику Отдела операций предложено было уйти. Бен-Гурион сказал Харкави, что через месяц он может вернуться на работу. Но Харкави решил, что с него хватит и уехал в Европу в отпуск, где предполагал заняться научной работой. Впоследствии он получил должность профессора Иерусалимского университета на отделении международных отношений и арабской культуры.

Таким образом, в результате глупейшего недоразумения один из самых способных, хоть и малоизвестных широкой публике, начальников израильской Военной разведки ушел со своего поста. В Военной разведке ему все время приходилось иметь дело с неприятными последствиями «Сюзанны». Да и в дальнейшем они давали себя знать.

В июле 1959 г, начался закрытый процесс над Франком. Трое судей должны были выяснить, виновен он или нет. Процесс закончился в сентябре 1959 г. Полю Франку и его адвокату постепенно удалось склонить суд к тому, чтобы во внимание была принята его версия о фальсификации материалов по делу.

Мотке Бен-Цур многократно лгал суду, но в конце концов вынужден был признаться в том, что его письмо, в котором была рассказана история приглашения испанского президента Олимпийского комитета посетить Москву, было написано для того, чтобы предостеречь Франка от опасности, грозящей ему в Израиле.

Полковник Ариель Амиад, председатель независимого комитета расследования, созданного армией (в связи с заявлением Франка во время следствия), давая свидетельские показания на суде, заявил, что Бен-Цур в частной с ним беседе подтвердил, что документы были фальсифицированы, но тогда же сказал, что на суде будет это отрицать. Свидетельские показания майора Шломо Милле, который был куратором Франка почти в течение всей операции, оказались еще более сокрушительными. Он рассказал, что открыл папку и произвел опись документов, как это и полагалось делать. Затем эта папка попала к Бен-Цуру. Когда папка вновь оказалась у Милле, он увидел, что ее содержимое изменилось. Она даже была заново переплетена и в ней отсутствовала опись, а также некоторые документы.

В частности, засвидетельствовал Милле, он лично относил в свое время на радиостанцию Израиля отпечатанное на машинке распоряжение начинать вторую серию диверсий в Египте. Его в папке тоже не оказалось.

Тем не менее в августе 1959 г. суд признал Франка виновным по всем статьям предъявленных ему обвинений. Но определение наказания было отложено. Приговор был изложен на восьмидесяти страницах. Поля Франка, естественно, интересовали страницы, относящиеся непосредственно к нему. Но всех других значительно больше — материалы, содержащие рекомендации суда начальнику Штаба армии в связи с его показаниями против генерала Джибли и полковника Мотке Бен-Цура.

Джинн из бутылки был выпущен…

С февраля 1959 г. Иосси Харел, герой «Эксодуса», который недолгое время был начальником отряда 131, пришел к Лавону и рассказал ему о своих наблюдениях, связанных с фальсификацией документов, которую он обнаружил, когда сам некоторое время работал в Военной разведке. [9]

Лавон давно уже ждал момента, когда сможет восстановить свою запятнанную репутацию. Годами горечь обиды копилась и копилась в его душе.

Он известил Бен-Гуриона о новых свидетельствах и потребовал полного расследования. Бен-Гурион попросил своего военного советника, полковника Хаима Бен-Давида, провести предварительную работу.

15 июля полковник доложил Бен-Гуриону, что у него нет никаких сомнений в том, что документы были подделаны. В сентябре, после получения доклада из суда, который занимался делом Франка, начальник Штаба Хаим Ласков организовал комитет под председательством судьи Хаима Коена. Комитету было поручено выяснить:

— пытался ли «старший офицер» (т. е. Джибли), его помощник или другие офицеры отдела, о котором идет речь, а также министр обороны и начальник Штаба склонять свидетелей, и в особенности «человека № 3» (т. е. Поля Франка) к даче неправильных показаний комитету Олшана и Дори, который расследовал обстоятельства ошибки, допущенной в системе безопасности. И действительно ли имели место случаи, когда показания были заведомо неверны;

— были ли внесены изменения в тексты документов, относящихся к операции «Сюзанна», или в тексты других документов, связанных с расследованием, проводимым комитетом. Если да, то кем?

Заключение комитета Коена представляло собой не более чем попытку оправдать виновных.

Подделка документов, как было в нем заявлено, не доказана. Обвинения не подтверждены. Относительно нашумевшего письма Джибли к Даяну от 19 июля 1954 г. полицейские эксперты высказались в том смысле, что никаких изменений в письме, представленном им на рассмотрение, они не обнаружили.

В конечном счете все это дело приобрело большой политический резонанс, и послужило для оппозиции оружием борьбы с правительством, которым она последовательно и с успехом пользовалась.

Выставленные против старших офицеров армии и, в частности против Моше Даяна, обвинения, Бен-Гурион считал адресованными ему лично.

Доклад Коена дал премьер-министру и его приверженцам возможность перейти в наступление. Пока доверием пользовались утверждения свидетелей о фальсификации документов, не было возможности полностью снять с Джибли обвинение в том, что он назначил проведение операции без ведома министра обороны Лавона. Теперь Джибли потребовал подробного судебного разбирательства всего дела от начала до конца.

Но правительству вся эта история страшно надоела. Кроме того, члены правительства прекрасно понимали, что доклад Коена не следовало трактовать так однозначно, как это делал Бен-Гурион. (В докладе, в частности, говорилось лишь о том, что фальсификация документов не была доказана, а вовсе не утверждалось, что она имела место.) Однако, несмотря на бурные возражения Бен-Гуриона, было решено создать министерский комитет из семи человек. Этот комитет должен был сделать обзор всего имеющегося материала и представить правительству рекомендации по дальнейшим действиям.

Генеральный прокурор Гидеон Хаузнер вылетел в Париж для встречи с Харкави, который в свое время сообщил, что секретарша Джибли под давлением Бен-Цура изменила текст письма от 19 июля. Хаузнер встретился с Далией, которая была и другом, и поклонницей Джибли. Сначала она отказалась от первых своих показаний. Но затем со слезами подтвердила их. Хаузнер вернулся в Тель-Авив вместе с ней. Когда полиция начала ее допрашивать, она, как это ни странно, вновь изменила свои показания, сказав, что не уверена в том, что изменения были внесены именно в это письмо.

21 декабря комитет семи обнародовал свои данные. Они сводились к следующему. Лавон не отдавал приказа действовать. Ответственность за происшедшее несут только Джибли и Мотке Бен-Цур. Комитет не видит оснований для дальнейшего расследования.

Оскорбленный и разгневанный, Бен-Гурион взял шестинедельный отпуск и пригрозил своим коллегам, что уйдет в отставку, потому что, по его мнению, «страна не может жить в обстановке лжи, извращенных фактов и порочного правосудия». Члены партии МАПАЙ (партии Бен-Гуриона) были растеряны. Они посчитали, что кампания, унижающая армию и Бен-Гуриона, была развязана Лавоном. Так что пусть он и несет за все это ответственность. Лавона освободили от занимаемой им должности, и он вынужден был уйти на пенсию. Одинокий и во всем разочаровавшийся, Пинхас Лавон все же не прекратил борьбы за восстановление своего доброго имени, и частично ему это удалось. В январе 1976 г. он умер.

Бен-Гурион никогда не позволял себе забывать об этом деле. Он не желал (и был в этом, возможно, прав), чтобы его имя навсегда было связано с именем Лавона. Его правота должна была быть доказана. В 1963 г. он ушел с поста премьер-министра и напряженно работал, добиваясь возобновления расследования в полной форме. Но заменивший его на посту премьер-министра Леви Эшкол и его кабинет наотрез отказались ему в этом помочь.

В 1964 г., после неудавшейся попытки заставить правительство понять необходимость такого расследования, Бен-Гурион ушел из Рабочей партии и в союзе с двумя своими воспитанниками Моше Даяном и Шимоном Пересом организовал новую партию — РАФИ. Своим бывшим коллегам он никогда не мог простить их, как он считал, предательства.

Так трагически, в болезненных судорогах, закончилось это дело, оставив после себя много неясных вопросов, — дело, по ошибке названное историками «делом Лавона».

Общественное мнение в Израиле было ошеломлено. Возможность установления военной диктатуры, как стало ясно, была вполне реальна. Однако страх этот был, несомненно, преувеличенным. В каждой стране время от времени происходят события подобные «делу Лавона». Они означают, что бюрократия выскальзывает из-под контроля и пытается при этом скрыть свои промахи. В Израиле эти промахи были извлечены на свет божий, что в конце концов и привело к падению правительства.

Демократия не может гарантировать отсутствия зла в обществе. Она лишь обеспечивает возможность борьбы с ним.

Итак, вся эта история стала литературным материалом. Оставались на виду лишь марионетки. Мужчины и одна женщина из египетской команды, приговоренные к длительным срокам заключения, которые они отбывали в печально знаменитой тюрьме Тура недалеко от Хелвана на Ниле. У них были все основания для возмущения.

Мустафа Амин, египетский журналист и издатель, друг и наперсник Насера, сказал одному из них, что после войны за Суэц в 1956 г. он был послан в Вашингтон в качестве посредника в переговорах между Египтом и Израилем, которые осуществляла Америка. Он получил практически неограниченные полномочия от Насера принять все выдвигаемые Израилем условия, в особенности, согласиться на любые варианты обмена молодых евреев, сидящих в египетской тюрьме. К величайшему удивлению и его и Насера, ни одного предложения такого рода Израиль не выдвинул.

Виктор Леви и его друзья не могли знать о том, что происходило в Израиле и, конечно, не понимали, почему Израиль не воспользовался возможностью их освободить. Лишь много лет спустя им стало понятно, что их появление могло лишь осложнить и без того гнусную ситуацию в стране.

Все они пробыли в египетской тюрьме до конца Шестидневной войны, после которой их обменяли почти на целую египетскую армию.

В настоящее время они спокойно и счастливо живут в Израиле. Так во всяком случае говорит Леви: «С тех пор мы все счастливы здесь».

Жизнь Поля Франка сложилась менее удачно. Его приговорили к двенадцати годам тюремного заключения. Его адвокат, считавший это наказание чудовищным за те обвинения, которые были предъявлены Франку на суде, был глубоко потрясен. Невольно возникает подозрение, что судьи, вынося приговор, руководствовались не официально представленными материалами, а суждениями Харела и тех, кто утверждал, что Франк выдал команду «Сюзанны» египтянам.

Франк отбыл весь срок заключения. Сейчас он живет в США.

Слухи о том, что 23 мая 1960 г. на заседании Кнессета премьер-министр выступит с сенсационным сообщением распространились мгновенно. К четырем часам, когда появился Бен-Гурион, зал уже был переполнен. Только немногие из присутствующих обратили внимание на одно необычное обстоятельство. За несколько минут до начала заседания в зале появился Исер Харел и занял место среди министров. Никогда до этого Исер не появлялся в общественных местах столь демонстративно. Он принадлежал к категории людей, которым, наоборот, импонировало оставаться в тени. Ни в одной газете никогда не было опубликовано ни одного его портрета. Его имя вычеркивалось цензурой из очерков корреспондентов. Это был человек, который среди своих знакомых пользовался репутацией простого, скучного бюрократа, сидящего в пыльном офисе за столом, заваленном бумагами.

И вот сейчас он вышел на авансцену с тем, чтобы, насколько позволяли обстоятельства, заявить о величайшем в своей жизни триумфе.

С места поднялся Бен-Гурион. В зале воцарилась тишина. Выступление премьер-министра было кратким и деловым. И только голос выдавал его волнение.

«Я должен сообщить Кнессету, — начал он, — что израильская разведка обнаружила одного из самых страшных нацистских преступников, который совместно с нацистскими лидерами был ответственен за операцию, названную „Окончательное решение еврейской проблемы“, преступника, ответственного за истребление шести миллионов евреев в Европе. Имя его Адольф Эйхман. Он находится в Израиле под арестом и в ближайшее время предстанет перед судом в соответствии с законом от 1950 г. о нацистских преступниках и их сообщниках».

В наступившей тишине кто-то нервно всхлипнул, а затем раздался шквал оваций.

Адольф Эйхман находился в руках того самого народа, который он совершенно сознательно и, по всей видимости, без особых колебаний собирался уничтожить.

Такие исторические моменты сплачивают нацию в единое целое. Казалось, что дух божественной справедливости воцарился на земле.

Подобные чувства не могут владеть людьми долго. Но в этот день и в дни, непосредственно за ним следовавшие, евреи во всем мире испытывали смешанные чувства печали и радости. Люди плакали, вспоминая о злодеяниях этого человека, и радовались тому, что еврейский народ восстал из пепла и окреп настолько, что в состоянии вершить суд над ним.

Для Исера Харела это было событие особой важности. Он лично руководил группой, которая была послана в Аргентину с заданием похитить Эйхмана и доставить его живым в Израиль. Операция была тщательно продумана и блестяще выполнена. Идеей поимки Эйхмана Харел был буквально одержим. Даже много лет спустя его продолжали волновать все перипетии этого дела.

Имело значение и еще одно обстоятельство. Это событие совпало с моментом, когда деятельность израильской разведки оказалась в центре внимания всего мира. Израильская разведка получила международное признание. Противники Израиля стали с большей осторожностью относиться к крохотному государству, расположенному у их порога. За границей израильтянам стало легче вербовать агентов — их не надо было теперь убеждать, что они имеют дело с профессионалами. Арабские двойные агенты стали терять уверенность в себе. По крайней мере двое из них в течение первого же месяца после поимки Эйхмана признали себя побежденными. Напряжение оказалось для них чрезмерным.

Похищение Адольфа Эйхмана представляло собой одну из ставших классическими операций разведки — агенты действовали вдали от дома. Расстояние в тысячи километров отделяло их от Израиля. Рассчитывать им было не на кого. Их целью было похищение одного-единственного противника. Это была увлекательная и опасная работа, где использовались все методы и технические приемы, известные не только Мосаду, но и разведкам супердержав. У них израильтяне на первых порах научились многому.

Как и во всех подпольных операциях, и в этой была своя доля ошибок и неприятных неожиданностей, каждая из которых могла привести к провалу операции и к разоблачению Харела и его команды, состоящей из одиннадцати человек. Но случались и удачи, благодаря которым десятки часов, а то и дней, которые должны были уйти на слежку, оказывались сэкономленными.

Ни одна разведывательная операция не проходит точно по намеченному плану. Эти-то неожиданные повороты событий и привлекают к разведывательной деятельности людей, казалось бы, вполне уравновешенных. И тем не менее ни одна операция не удалась бы, если бы ей не предшествовала трудная и упорная разработка плана, предусматривающая все мыслимые повороты событий.

Мосад никогда раньше не занимался розыском и задержкой нацистских военных преступников, хотя после поимки Эйхмана мало кто в это верил. Считалось, что без подобного опыта эта операция не могла бы пройти с таким блеском. Но Мосад просто не располагал достаточными для таких операций ресурсами. Многим «охотникам за нацистами», которые обращались к Израилю за финансовой и моральной поддержкой, было в ней отказано.

Но Эйхман был особым нацистом. Он был организатором и исполнителем операции «Окончательное решение».

Два года потребовалось Мосаду для достижения успеха. Операция началась с первой встречи с Эйхманом. Следовало с точностью установить личность подозреваемого, а затем выработать и осуществить план его похищения. Как только окончательно выяснилось, что человек, живущий в окрестностях Буэнос-Айреса, действительно Эйхман, Исер Харел отложил в сторону все остальные дела и сконцентрировал все свое внимание на его поимке.

Все участники операции отдавали себе отчет в трудностях, с которыми им придется столкнуться, работая нелегально в чужой стране, на расстоянии тысяч километров от Израиля. Если бы их постигла неудача, они могли ожидать серьезных политических, дипломатических и профессиональных осложнений. Они знали, что связь с Израилем будет затруднена. Руководители команды столкнутся с необходимостью принимать ответственные решения на месте и самостоятельно, поскольку совета от высшего руководства получить не смогут.

Харел убедил Бен-Гуриона, что в этих чрезвычайных обстоятельствах необходимо его личное присутствие в Буэнос-Айресе. Он сможет взять на себя полностью ответственность за проведение операции. В практике израильской разведки, так же как в практике других разведок во всем мире, подобного прецедента не было.

Начальник Мосада взял на себя обязанности рядового куратора операции. Харел рассматривал похищение Эйхмана как самую важную в своей жизни операцию. Поэтому, считал он, к данному случаю обычные мерки неприложимы.

Любой риск должен считаться оправданным, даже саморазоблачение. Об этом Харел недвусмысленно заявил в своем отчете об операции. Когда Эйхман был уже в руках израильтян в Аргентине и они обсуждали вопрос о том, как вывезти его из страны, пришлось подумать и о том, что делать, если полиция обнаружит их убежище. Харел на этот счет дал четкие инструкции. Габи Элдад, командир, должен был сковать себя с Эйхманом, а ключ от наручников выбросить. Все остальные должны пытаться уйти от преследования. Габи дождется прибытия полиции, которой заявит, что человек, к которому он прикован, Адольф Эйхман, военный преступник, и будет настаивать на свидании с высшими чиновниками.

Много позже Харел писал: «Я думал о том, что не имею морального права подвергать Габи пытке, связанной с расследованием. Я сказал ему: „После того как вы предстанете перед старшим полицейским офицером или ответственным гражданским чиновником, вы откроете ему, кто вы, и объясните, что находитесь в распоряжении лидера группы волонтеров, тоже израильтянина. Далее вы скажете, что группа получила информацию, что проживающий в Аргентине под именем Рикардо Клемента человек, на самом деле Адольф Эйхман, который обвиняется в уничтожении евреев в Европе во время второй мировой войны. Группа прибыла в Буэнос-Айрес с тем, чтобы проверить правильность полученной информации. Утвердившись в своих подозрениях, волонтеры должны были поймать Эйхмана и передать аргентинским властям с тем, чтобы он ответил перед судом за свои преступления против человечности и еврейского народа. Вы им скажете, что имя лидера группы волонтеров Исер Харел. Затем дадите им адрес отеля, в котором я живу и то мое имя, под которым я в этом отеле зарегистрирован. Затем вы скажете следующее: „Имя и адрес Исера Харела я даю вам по его собственному распоряжению. Он сам объяснит представителям аргентинского правительства, что побудило группу, которую он возглавляет, действовать. Он заявляет, что берет на себя всю ответственность за эти действия в полном соответствии с законами своей страны и принципами справедливости и человечности““».

В Израиле имя Харела сохранялось в тайне. Всю необычность его поведения как начальника разведки трудно даже себе представить. В большинстве случаев разоблаченный агент ничего, кроме имени своего непосредственного руководителя, не знает.

Все, кто принимал участие в операции похищения Адольфа Эйхмана, были опытными агентами, ветеранами Мосада, Военной разведки или Шин Бет, т. е. людьми осведомленными.

И тем не менее Исер Харел приказал своим людям, если это понадобится, передать его в распоряжение аргентинских властей.

Габи пытался протестовать, но Харел, по его собственным словам, сказал ему: «Эта операция нисколько не похожа на все, что мы делали до сих пор. По моим представлениям, это — миссия государственного масштаба и ее моральное значение выше, чем все прочие соображения. От успеха этой операции слишком многое зависит. Я действую в соответствии с велениями моей совести».

К счастью, Харелу никогда не пришлось приносить эту жертву.

11 мая 1960 г. в 8.05 вечера на улице Гарибальди в окрестностях Буэнос-Айреса Рикардо Клемент, он же Адольф Эйхман, бывший начальник Четвертого подразделения VI RSHA, главного отдела безопасности нацистского режима, которому Генрих Гиммлер поручил осуществление операции «Окончательное решение еврейской проблемы», сошел с автобуса и направился к своему дому. Израильские коммандос схватили его прямо на улице и быстро препроводили в приготовленную для этой цели конспиративную квартиру. Через несколько минут Рикардо Клемент сознался, что он Адольф Эйхман.

20 мая его отправили на самолете из Аргентины в Израиль и примерно через год, 11 апреля 1961 г. над ним состоялся суд. Он был признан виновным в преступлениях против человечности, и 31 мая 1962 г. приговорен к смертной казни.

Эйхман был единственным в истории Израиля (кроме капитана Тубьянского) человеком, который был казнен. Его повесили в Рамле 31 мая 1962 г.

Подробнейшее описание похищения Адольфа Эйхмана приведено в работах нескольких авторов, в том числе и в книге самого Исера Харела «Дом на улице Гарибальди». Я не буду пересказывать всю эту историю. Но некоторые подробности операции кажутся мне особо интересными, потому что свидетельствуют о тщательности, с которой израильская разведка планирует свои операции. Что касается стоимости ее, то она известна только казначею Мосада. Можно однако, предположить, что сумма в 250 тысяч долларов не окажется преувеличением.

Задолго до начала операции трое израильтян вылетели в Аргентину, чтобы провести предварительное расследование. В результате в Мосаде возник отдел, в задачу которого входил сбор информации об Эйхмане и других военных преступниках, которые, по предположениям, были живы и скрывались под чужими именами. Через несколько месяцев была выделена группа сотрудников, которая разрабатывала сложный план отправки в Аргентину израильской команды и вывоза ее оттуда. Директивы, которые были положены в основу этой работы, составляли тысячу страниц печатного текста. Все мыслимые варианты были предусмотрены.

В обязанности одного из агентов входило обслуживание поездок своих товарищей. Это было что-то вроде бюро путешествий, штат которого состоял из одного человека. Для выполнения задания в Аргентину нужно было отправить по меньшей мере двенадцать человек, включая Харела. Все они должны были туда прилететь порознь, из разных частей света, с поддельными паспортами и с самыми разными визами. Они нигде не должны были пересекаться друг с другом. Для обеспечения максимальной секретности в некоторых случаях требовалось, чтобы документы, с которыми агенты покидали страну, отличались от тех, с которыми они в нее въезжали. Естественно, нельзя было допустить, чтобы кому-то стало известно, что они израильтяне. А некоторые аргентинские консульства в Европе и в других странах перед тем, как выдать въездную визу, запрашивали характеристику данного человека в отделениях местной полиции тех районов, где путешественники проживали ранее. Обойти этот момент можно было, заказав путешествие по Латинской Америке с Буэнос-Айресом в качестве одного из промежуточных пунктов. Но, разумеется, все участники не могли воспользоваться этим методом. Камнем преткновения служили и санитарно-эпидемиологические ограничения.

Агент по путешествиям, так же как некоторые другие помощники, которых Харел нанял в Париже (разумеется, не упоминая о цели), делали себе многократно прививки и проходили медицинские обследования, каждый раз под новым именем с тем, чтобы все необходимые сведения потом вписать в соответствующие паспорта.

Группа столкнулась и с еще одним, причем серьезным, затруднением. Аргентина праздновала 150-летие своей независимости. В ожидании приезда на торжества политических лидеров и глав правительств из разных стран власти принимали все меры предосторожности. Соответственно документы израильтян должны были быть безукоризненными. Кроме того, от всех участников требовалась повышенная бдительность, умение не привлекать к себе внимания официальных лиц, а также особая осторожность, чтобы не спугнуть Эйхмана.

Только в редких случаях агент, работающий за границей, может удовольствоваться одним паспортом и одним набором документов. Если он окажется на подозрении, то разыскивать его будут по имени на его проездных документах. Чтобы уйти от преследования, он должен иметь возможность где-то на промежуточной стадии своего задания поменять имя. Иногда удается упрятать второй набор документов в чемодан с двойным дном. Но это дело рискованное и в конечном счете может обернуться катастрофой. Достаточно одному из чиновников на таможне заподозрить что-нибудь неладное и потребовать тщательного досмотра, и вся миссия окажется под угрозой.

Так что в состав команды был включен эксперт по подделке документов, который должен был изготавливать новые документы на месте.

В книге Харела он фигурирует под именем Шалома Дани. В Мосаде это был один из самых талантливых специалистов в своем деле. В Аргентину он привез все необходимое — карточки, тонкую бумагу, огромный набор чернил, набор перьев и кисточек и т. п. Все это никого на таможне не заинтересовало, поскольку в паспорте Дани было указано — художник.

Другим членом команды был Эли Ювал, один из лучших в Мосаде гримеров, к тому же блестящий механик и техник.

Когда наблюдение ведется долго, а команда, ведущая это наблюдение, немногочисленна (как это и было в случае с Эйхманом), одни и те же агенты в одних и тех же машинах появляются много раз в одних и тех же местах — а это опасно. Машины менять легко — их просто берут напрокат, затем сдают и берут другие. В обязанности Эли Ювала входило менять внешний облик людей.

В составе команды была также женщина — Дина Рон, агент Мосада. В ее обязанности входила роль любовницы агента, снимавшего квартиру для укрытия Эйхмана. Предполагалось держать его там с момента пленения до отъезда. Роль ее была пассивной, но тоже жизненно важной. Нужно было создавать для полиции впечатление нормальности всего происходящего.

Ситуация с арендой «убежищ» выглядит экстраординарной. Израильтяне арендовали семь таких убежищ — отдельных домов или квартир. Первой квартире было присвоено название «маоз», или «крепость». Это был штаб. Здесь работал Шалом Дани. Здесь Исер Харел мог встречаться с членами команды и отдавать нужные распоряжения, что особенно важно было на первых порах. Для второго убежища было выбрано условное название «тира», или «дворец». Оно, по идее, должно было послужить тюрьмой для Эйхмана. Остальные были запасными. На случай, если Эйхмана будут разыскивать, надо было иметь возможность перемещать его из одного убежища в другое. Кроме того, следовало учесть могущую возникнуть необходимость укрытия в новом месте и для агентов.

Шалому Дани приходилось изготавливать бездну документов в связи с постоянной сменой машин и арендой семи квартир. Ведь никто не станет сдавать квартиру случайному человеку, у которого нет на руках надежных рекомендаций, банковских счетов и целого запаса других документов. К тому же квартиры, например, нужно было арендовать, предъявляя не те документы, с которыми агент въезжал в страну и, само собой, не те, по которым он собирался эту страну покидать. Следов их пребывания в стране оставлять было нельзя.

Из всех проблем, возникающих во время проведения операции, проблема паспортов и прочей документации — самая неприятная и гнетущая.

Эхуд Ревиви, второй по чину человек в команде, в первый свой приезд в Буэнос-Айрес столкнулся в отеле с клерком родом из того самого города, который был указан в его паспорте. Ревиви никогда в своей жизни в этом городе не бывал. Клерк затеял с ним оживленный разговор о людях в этом городе и об особенностях местности. Когда Ревиви наконец потянулся за формой, чтобы заполнить ее, клерк предложил ему только расписаться. Все остальное, мол, он сам для него сделает. Ревиви в панике забыл «свое» имя и вынужден был под каким-то предлогом забрать у клерка паспорт, чтобы выяснить, как же его зовут.

В «маоз» у Исера Харела был оперативный штаб, но, помимо этого, он выработал очень эффективный и гибкий метод непрерывного общения с командой во все время предварительного наблюдения и самой операции. Каждый агент получил список кафе, которые Исер посещал в определенной последовательности, создавая, таким образом, сеть мобильных пунктов управления.

Обычно Харел проводил в кафе не более получаса. Следующие полчаса он находился в пути к другому кафе и т. д. Такси он пользовался только в тех случаях, когда ему предстояло более длительное свидание. Подобное расписание было утомительным для Харела, зато такая система позволяла посещать каждое кафе только один раз. Зная это расписание, агенты всегда могли встретиться со своим руководителем.

Что мог, к примеру, сказать о нем заметивший его в кафе человек? Одинокий случайный посетитель, которого в редких случаях кто-нибудь сопровождал. Ничего более невинного не придумать. И никакой конспирации при этом.

В день поимки Эйхмана и непосредственно после нее Харел ускорил темп, сократив вдвое время пребывания в кафе. Таким образом, он добился практически непрерывного общения с командой. Во всяком случае всегда был в их распоряжении. К соучастию в деле они привлекли и израильскую авиакомпанию «Эль-Ал». И это, кстати, был не первый случай в практике секретных операций. Харел убедил директоров компании предоставить в его распоряжение самолет «Британия». Предлогом послужила необходимость доставить в Аргентину израильскую делегацию во главе с Аббой Эбаном, который в то время был официальным представителем Израиля в ООН. На самом же деле Харелу нужен был самолет для вывоза из Аргентины Эйхмана. [10]

План великолепно удался. Израильская делегация, которая должна была принять участие в торжественной церемонии празднования независимости благополучно приземлилась в Буэнос-Айресе. До прибытия самолета молодого израильтянина Рафаэля Арнона, который оказался в это время в столице Аргентины, уговорили симулировать сотрясение мозга в результате автомобильной катастрофы, в которую он будто бы попал. Арнона положили в госпиталь. Предварительно израильский врач инструктировал его, рассказав, какие именно симптомы характерны для сотрясения мозга. Все было подстроено так, чтобы из госпиталя Арнона выписали в день отлета «Британии». В кармане у него было свидетельство о болезни с указанием, что больной нуждается в наблюдении врача. Это было особенно важно, поскольку Эйхмана предполагалось доставить на самолет под наркозом, выдав его за служащего «Эль-Ал». Если бы в аэропорту служебную машину израильской авиакомпании остановили бы таможенники, им были бы предъявлены документы Арнона, в том числе и подлинное свидетельство из госпиталя.

Этого, однако, не потребовалось.

Один из старших служащих «Эль-Ал» в течение двух или трех недель торчал в аэропорту на глазах у всех и непрерывно завязывал разговоры с таможенниками и служащими аэропорта. Он выдавал себя за человека, ответственного за подготовку самолета израильской компании к полету.

Именно он и сидел на переднем месте в машине, везшей Эйхмана. Когда машина приблизилась к барьеру, отделяющему летную полосу от места посадки, дежурные приветственно помахали ему рукой.

21 мая 1960 г. точно в 12.05 пополуночи «Британия» поднялась в воздух, и нацистский чиновник, под чьим руководством было выполнено задание по уничтожению шести миллионов евреев, — Адольф Эйхман — начал свое последнее путешествие — к виселице.

После поимки Эйхмана престиж Исера Харела невероятно вырос. Тем не менее уже через несколько месяцев после триумфального возвращения в Израиль из Аргентины появились первые признаки бури, которые в конечном счете привели к его падению.

Харел был, безусловно, исключительно одаренным человеком. Но своим положение в Израиле он был обязан и Бен-Гуриону. Харел был безоговорочно ему предан, и премьер-министр платил ему полной взаимностью. Мало кто поэтому решался критиковать действия главы Мосада или подвергать сомнению его представления о том, какой должна быть разведка в современном обществе.

Расхождения между ними возникли в связи с так называемым «делом Бера». Будучи военным советником Бен-Гуриона, Бер был одним из самых влиятельных в стране людей. Он считался глубоким военным теоретиком с международной репутацией. Официально Бер занимал положение историка израильской армии. Он воевал в Интернациональном легионе в Испании, был в свое время выдающимся деятелем Хаганы, а в начале 60-х годов пользовался признанием и за границей в качестве лектора и писателя, специалиста по военным наукам.

Внешне Бер производил малоприятное впечатление. Он не отличался мягким и деликатным обращением с людьми. С теми, кого он считал ниже себя, он разговаривал в пренебрежительном тоне, был нахален и самоуверен.

До 1953 г. Бер занимал самые левые позиции в израильской политической жизни. И вдруг резко эту позицию сменил и стал одним из самых горячих приверженцев Бен-Гуриона. Многие ему не доверяли. В их числе и Моше Даян. Но самую враждебную по отношению к Беру позицию занял Исер Харел. Он относился к нему крайне неприязненно, в течение многих лет скрывая от всех мучившее его подозрение, что Бер — советский агент. Все же несколько раз Харел был вынужден остановить Бера, когда замечал, что тот берет секретные материалы из министерства обороны и уносит их к себе домой. В таких случаях Бер жаловался на Харела Бен-Гуриону, который всегда становился на его сторону. Когда наконец Харел попросил у Бен-Гуриона разрешения последить за Бером, Бен-Гурион категорически ему отказал.

31 марта 1961 г. Исер Харел собирался в театр, как вдруг у него в квартире зазвонил телефон. Начальник отдела контршпионажа Шин Бет просил его о немедленном свидании. Встретившись с Харелом, он сообщил ему, что его агенты вели слежку за советским дипломатом, которого подозревали в шпионской деятельности. Они видели, как советский агент передал черный портфель встреченному им на улице человеку. Этим человеком был Израиль Бер.

Никого не известив, даже Бен-Гуриона, Харел той же ночью арестовал Бера. Вскоре Бер признался, что начал свою шпионскую деятельность в пользу Советского Союза после войны за Суэц. Все, что он рассказывал о своей жизни, оказалось выдумкой. Он не воевал в Испании, а занимал в это время скромную должность клерка в сионистской организации в Вене. В общем это был заурядный человек, несмотря на незаурядные способности. Продавать секреты своей страны Советскому Союзу он стал не ради денег, а потому, что считал, что Израиль не сумел оценить его, Бера, по достоинству.

Реакция Бен-Гуриона была смешанной. Ужас при мысли о том, что его военный советник оказался советским шпионом [11]и возмущение действиями Харела. Бен-Гурион не поверил, что агенты случайно засекли момент встречи Бера с его советским куратором. Бен-Гурион заподозрил, что Харел, вопреки прямым его указаниям, приказал Шин Бет вести наблюдение за Бером. В тот момент, когда Бер был арестован, Бен-Гуриона в городе не было, и он решил, что Харел пренебрег его распоряжениями, желая поставить премьер-министра в особо неловкое положение.

Харел оказался в своих подозрения прав, а премьер-министр ошибся, но именно это обстоятельство и обострило обстановку.

Бен-Гурион придавал явно преувеличенное значение вопросу о том, насколько его приближенные преданы ему лично, т. е. в какой степени он может им доверять.

Те, кому он доверял, пользовались полной свободой действий. Тех, кому не удалось заслужить его доверия, он держал на почтительном расстоянии. Но горе было тем, кто принадлежал к первой категории и, по представлениям Бен-Гуриона, его предал.

Давид Бен-Гурион мог быть чудовищно несправедлив к людям. Таким он теперь и оказался по отношению к Харелу. Растерянный и обиженный, Харел тяжело это переживал и начал солидаризироваться с теми членами правительства и политическими деятелями, которые настаивали на уходе Бен-Гуриона с политической арены.

Харел считал свое положение устойчивым и неколебимым: человек, который поймал Эйхмана и разоблачил Бера, по его мнению, не мог быть так просто сброшен со своего поста.

Тем не менее, основной его опоры, Бен-Гуриона, больше не было. Критики, которые прежде не осмеливались высказываться, перестали стесняться.

Следующая крупная операция Харела подогрела враждебное по отношению к нему настроение.

Это была необычайная история, которая впоследствии стала известна под названием «дело Шумахера».

В 1960 г. Иосселе Шумахер, восьмилетний мальчик, был похищен у родителей фанатически настроенными членами религиозной еврейской секты, причем его дед был пособником похитителей. Дело в том, что старик не без оснований, предполагал, что родители мальчика не станут воспитывать из него ортодоксального верующего еврея.

С самого начала существования Израиля религия стала фактором, разобщающим евреев. МАПАЙ никогда не имела достаточного большинства в парламенте и вынуждена была для осуществления своей политической программы блокироваться с представителями ортодоксальных еврейских партий.

В благодарность за поддержку правительство шло на уступки их требованиям в вопросах соблюдения строгих ортодоксальных религиозных законов, которым в Израиле в повседневной жизни следовало лишь ничтожное меньшинство.

Кроме того, в Израиле существовала мало кому известная ультраортодоксальная партия, решительно отвергавшая само существование этого государства. Она считала Израиль государством, проклятым Богом, чем-то столь же порочным, как тот золотой телец, которому поклонялись евреи, пока Моисей вел разговор с Богом на горе Синай.

В Библии, утверждали они, рассеяние еврейского народа было предсказано, точно так же как и его воссоединение, которое должно было произойти только в День Страшного суда.

Эти ультраортодоксальные евреи постоянно подают в ООН петиции, в которых утверждают, что существование государства Израиль незаконно перед лицом самого Господа Бога. Палестинцы тоже считают, что Израиль не имеет права на существование, но по совершенно другим соображениям.

Своими врагами эти евреи полагают не арабов, а правительство Израиля и тех, кто осмелился ослушаться указаний Всемогущего и восстановить государство Израиль, чтобы собрать в нем блуждающих по всему свету евреев прежде, чем Господь подал знак.

Ида Шумахер и ее муж, портной, Альтер приехали в Израиль из Советского Союза в 1957 г. В семье было двое детей — дочь Зина и сын Иосиф, которого дома называли Иосселе. Отец Иды Нахман Штаркес принадлежал к суровой ортодоксальной секте старой школы. Он прожил тяжелую жизнь, претерпев все несчастья, которые только можно придумать, однако это не могло сломить его глубокую веру. В жизни для него имели значение: его религия (он принадлежал к секте хасидов из Бреславля), семья и ненависть к коммунизму в России. Оснований для этой ненависти у него было предостаточно. Во время второй мировой войны он был отправлен в ГУЛаг, потерял глаз и был свидетелем гибели своего младшего сына, затравленного бандой русских антисемитов.

Нахман Штаркес был первым в семье, кто уехал в Израиль. А через некоторое время он с восторгом приветствовал приезд своей дочери и зятя, хотя зять, с его точки зрения, был недостаточно ортодоксален и, будь его воля, он бы его в мужья своей дочери не выбрал.

Жизнь в Израиле для Шумахеров оказалась нелегкой. Альтер долго не мог найти работу, и в конце концов ему пришлось устроиться рабочим на текстильную фабрику. Жена его работала помощником фотографа. Они решили купить в окрестностях Тель-Авива маленькую квартирку, но для этого им пришлось во многом себе отказывать и даже надолго отправить детей к родственникам. Зину отдали в религиозную школу-интернат, а Иосселе — обожающему внука дедушке.

В одном из писем старым друзьям в Россию Ида Шумахер пожаловалась на трудности жизни в Израиле, высказав сомнения в правильности решения покинуть Россию. Кто знает, писала она, может быть, они еще и вернутся.

Каким-то образом письмо это попало к старому Нахману. Все, что писала Ида, в его представлении выглядело так: его дочь не только заберет внука и отправится с ним в страну, которую он ненавидит более всего на свете, но и отдаст его там христианам. Он понял, что перед лицом Бога обязан спасти Иосселе.

В конце декабря 1959 г. дела семьи Шумахеров стали понемногу налаживаться. Родители приехали к деду за сыном, но Иосселе там, однако, не оказалось. Вскоре им стало ясно, что Нахман не собирается возвращать им ребенка.

Шумахеры обратились в полицию. 15 января апелляционный суд в Израиле вынес решение вернуть ребенка родителям. Нахман отказался. Еще через два месяца полиция сообщила суду, что сомневается в возможности найти Иосселе.

Нахман был посажен в тюрьму за неповиновение закону. В Израиле разразилась буря негодования. Старик на вопросы отвечать отказывался. Он выполнил свой священный долг. Полиция была убеждена, что у него были сообщники и что мальчик находится у хасидов. Страна разделилась на два лагеря. Главный раввин Иерусалима, рабби Франк, принял сторону Нахмана и призвал верующих ему на помощь. Верховный суд охарактеризовал похищение как «самое омерзительное преступление, когда-либо совершенное в Израиле за все время его существования».

Ортодоксальные евреи выступили против ультраортодоксальных. Израиль был на пороге священной войны всех против всех.

В марте 1962 г., через два года после этого события, Исер Харел поразил своих коллег, заявив им, что просил у Бен-Гуриона разрешение найти Иосселе. Так же, как в деле с Эйхманом, ему понадобятся для этого все ресурсы, которыми располагает Мосад. На этот раз даже коллеги подвергли сомнению его решение. Иоэль Морав, начальник Шин Бет, энергично возражал, указывая на то, что это дело полиции и должно находиться в компетенции общественных и религиозных организаций. Харел, однако, оставался непреклонным. Мальчик должен быть возвращен родителям. У израильской разведки есть обязательства перед обществом, как политические, так и социальные. Сопротивление, которое встретил Харел внутри Мосада, казалось, только укрепило его решимость. Иосселе должен быть найден. И он, Харел, это сделает. Так появилась на свет «Операция тигр».

Было совершенно ясно, что Иосселе давно уже увезли из Израиля. Харел, вновь лично возглавивший операцию, отправился в Париж в штаб Мосада, чтобы иметь возможность руководить розысками. Его агенты начали обшаривать планету в поисках ребенка. Ультраортодоксальные общины существовали в Италии, Австрии, Франции, в Швейцарии, Великобритании, Бельгии, Южной Америке, а также — и это было важно — в Соединенных Штатах. Однако израильская разведка, которая с легкостью внедряла своих агентов в арабских странах, встретилась с серьезными затруднениями, когда дело коснулось этих общин. Ни один из агентов, подготовленных, если понадобится, к роли мусульманина, не знал, как вести себя в роли еврея-хасида. Они жаловались Харелу, что каждым жестом невольно выдают себя. У ультраортодоксальных евреев, преследуемых на протяжении столетий, выработалась сверхчувствительность, что-то вроде «сигнала о бедствии», срабатывавшего немедленно и позволявшего им мгновенно распознавать постороннего и вовремя предупреждать опасность. Перед лицом этих людей одной с ними крови, хваленые агенты Исера Харела оказались совершенно беспомощны.

Если общины хасидов могли похвастать сверхъестественным чутьем на опасность, то у Исера Харела в свою очередь было великолепное чутье ищейки. С самого начала своей деятельности в разведке он учился (и научился) читать бесконечные отчеты, казалось бы, ничем между собой не связанные, и все же находить в них нужную ему связь.

Но пока все отчеты, доставленные ему агентами, а также фильм, снятый скрытой камерой в одной из хасидских общин, — ничего Харелу не дали. Однако он был совершенно уверен, что Иосселе Шумахер спрятан у хасидов.

Приоткрыть завесу над этой тайной ему удалось чисто случайно. Это было своего рода озарение, которое бывает только у очень одаренных детективов.

Харелу удалось привлечь на свою сторону одного хасида, по имени Меир. Однажды в Париже, во время беседы с Харелом и его помощниками Меир рассказал им историю, которую слышал в одной из ультраортодоксальных общин во Франции. Все они были последователями местного рабби, крупного ученого, человека выдающегося, считавшегося в их среде святым или современным воплощением библейского пророка.

Меир рассказал, что во время войны красивая голубоглазая молодая француженка попала под влияние этого рабби и приняла иудаизм. Благодаря ей членам общины удалось выжить во время немецкой оккупации. Она свободно передвигалась по территории Франции. К тому же у нее обнаружились недюжинные способности разведчика. Ей удалось установить связь между Французским Сопротивлением и общиной и убедить партизан защитить эту небольшую группу евреев от нацистов.

Все присутствующие с интересом выслушали эту историю. Но для Харела это был звездный час. Он не знал ни имени этой женщины, ни где ее можно найти, и тем не менее, к величайшему изумлению всех окружающих, бросил все силы на ее розыски. Харел был убежден, что из Израиля Иосселе вывезла именно она. Эта женщина пользовалась абсолютным доверием ортодоксальной общины, а внешне была непохожа на еврейку. Таких людей должно было быть совсем немного на свете. И француженка была, несомненно, из их числа.

Ее звали Мадлен Ферай. Как уже было сказано, во время войны она воевала в рядах Французского Сопротивления, будучи тесно связанной с еврейской общиной. После войны она участвовала в деловых операциях этой общины по импорту и экспорту. В 1951 г. она развелась со своим мужем-католиком, потому что полюбила молодого раввина и уехала со своим новым мужем и сыном от первого брака в Израиль. Здесь ее сын сменил имя Клод на другое — Ариель. Брак оказался, однако, неудачным. Муж покинул Мадлен, и она увлеклась ортодоксальным учением в самых крайних его формах. Некоторое время Мадлен жила в Иерусалиме, одевалась в соответствии с предписаниями хасидов, ревностно выполняла все законы иудаизма. Еврейское ее имя было Рут Бен-Дэвид. Однако вскоре Мадлен потянуло в Европу, во Францию. Через Управление иммиграции в Тель-Авиве Харел выяснил, что она дважды приезжала в Израиль с того времени, как исчез Иосселе.

Этого было вполне достаточно, для того чтобы засевшее у Харела подозрение превратилось в уверенность. Агенты Мосада вскоре нашли Мадлен. Она жила в небольшом городке неподалеку от Реймса. Харел получил полный доклад о ее жизни.

Выяснилось, что Мадлен часто встречается с лондонским ювелиром Джозефом Домбом. Сведения о нем были затребованы и получены из Тель-Авива. Все оказалось в полном соответствии с тем, чего Харел и ожидал. Домб был членом еврейской секты сатмаров, — секты, решительно настроенной как против сионизма, так и против Израиля. Далее агенты Харела выяснили, что сын старого Нахмана Штаркса, Шалом Штаркс, тоже живет в Лондоне.

Харел был убежден, что именно Мадлен вывезла Иосселе из Израиля, но допускал возможность, что она не знает, где он сейчас находится. Правда, в письмах ее к Клоду в Израиль, которые Харел перехватил, были упоминания о ребенке. Однако особых надежд на разговорчивость Джозефа Домба или Штаркса Харел не питал. Захват самой Мадлен тоже большого смысла не имел. Возможно, они получили бы дополнительную информацию, но зато сатмары тут же узнали бы об опасности, угрожающей им со стороны Мосада.

В создавшейся ситуации Харел решил заняться рабби Шай Фрейером, моэлом, т. е. человеком, который занимается обрезанием новорожденных. Его имя в процессе расследования выплывало довольно часто. Убежденный антисионист, глубоко верующий человек, он явно любил разъезжать и, кроме того, не испытывал неудовольствия, если ему удавалось хорошо заработать.

Операция «Тигр» по розыску пропавшего мальчика превратилась в сложное разведывательное задание, целью которого было заполучить и Мадлен, и рабби Фрейера для одновременного допроса обоих.

Харел и его команда засели за выработку всех деталей «гамбита» — так называлась на их языке эта работа.

О похищении и речи быть не могло. Ни Мадлен, ни Фрейер не были гражданами Израиля и, случись что-нибудь, международный скандал был бы неминуем.

Метод, выбранный Харелом, был, как всегда, остроумен и мог бы украсить любой детективный роман. Однако из этого дела становится ясным, что разведка для достижения своих целей бывает вынуждена прибегать к самым крайним мерам.

Вопрос о возвращении Иосселе в Израиль стал уже для Исера таким же животрепещущим, какими были и все его прежние операции. Он был одержим этим делом.

Прежде всего надо было заполучить рабби Шаи Фрейера. В июне 1962 г. к некоему моэлу в Париже явился человек. Упросив рабби поклясться, что он сохранит в тайне все, что узнает, человек рассказал необыкновенную историю. Говорил он на безупречном французском языке и объяснил, что он сын одного из влиятельных людей в Марокко. Он полюбил красавицу-еврейку, похитил ее и вынудил выйти за него замуж. Чтобы завоевать ее любовь, он перешел в иудаизм, обвенчался с ней по еврейскому обычаю. В глазах общества он оставался правоверным мусульманином, но в своем доме соблюдал все законы иудаизма. Жена родила ему сына. Они оба сейчас в Лондоне, и ему нужен рабби, чтобы сделать сыну обрезание, и в то же время сохранить все в секрете. Если тайна эта станет известной его отцу или другим родственникам, они — и он, и его жена, и их новорожденный сын, — обречены.

Рабби предложил молодому человеку привезти ребенка в Париж, чтобы он сам мог сделать обрезание. Марокканец отказался. Париж — это слишком опасно, сказал он. Здесь много жителей из Северной Африки. Он бы охотно пригласил рабби приехать в Лондон, но боится осложнений. Рабби и сам не был склонен нарываться на неприятности, сколько бы ему за это ни заплатили.

По просьбе марокканца, он написал в осторожных выражениях рекомендательное письмо президенту ассоциации ортодоксальных моэл в Лондоне, по имени Хома. Через несколько дней марокканец в сопровождении приятеля навестил моэла.

Рассказанная история теперь была несколько видоизменена. Его жена в Марокко оправляется от родов, но готова приехать в Европу на церемонию обрезания. Все расходы, связанные с поездкой моэла, будут, безусловно, возмещены, а вознаграждение — щедрым. Важно, чтобы моэл был человеком достаточно светским и привык к разъездам.

«Гамбит» был разыгран безукоризненно. Рабби Хома предложил кандидатуру рабби Фрейера, единственную, по его словам, в данной ситуации подходящую — и тут же написал рекомендательное письмо.

Следует на момент прервать изложение событий и задаться вопросом, почему было не обратиться к рабби Фрейеру непосредственно? В операциях такого рода ничем нельзя рисковать. Если бы агенты пришли к Фрейеру без рекомендации и он, что-либо заподозрив, отказался бы иметь с ними дело, все было бы кончено.

В разыгранном варианте Фрейер оказался психологически более подготовлен к тому, что услышал, потому что посетители пришли к нему в Лондоне по рекомендации человека, всеми уважаемого и достойного доверия. Если бы рабби Хома предложил им обратиться к другому специалисту, пришлось бы придумывать возражения, и так до тех пор, пока не был бы в конце концов назван Фрейер. И назван не агентом (марокканцем), а самим членом общины.

Фрейер был очень доволен. Он с удовольствием поедет куда угодно, хоть в Марокко, если понадобится. Марокканец, взяв с него обещание сохранить все в секрете, объяснил, что сам поедет в Марокко за женой и сыном, 20 июня он снимет квартиру в Женеве с тем, чтобы обрезание было произведено там. Рабби получил билет первого класса на самолет и деньги на все остальные расходы. Он обещал быть в Женеве вовремя.

В то же время подготавливался и другой «гамбит», в котором предполагалось участие Мадлен. Это было потруднее. Предложение взять в заложники ее сына было тут же отвергнуто. Она могла обратиться за помощью в общину. Община передала бы информацию в прессу и возникли бы серьезные, уже международного характера, затруднения.

И тем не менее было похоже, что за неимением лучшего, придется прибегнуть к этому варианту.

Но тут счастье улыбнулось Исеру Харелу. Однако и эта удача не с неба упала, а была подготовлена Мосадом, который в течение нескольких месяцев перехватывал корреспонденцию Мадлен Ферай. Одно из писем оказалось ответом на помещенное ею в газете объявление о продаже загородного дома. Это был превосходный предлог для знакомства. Один из агентов тут же написал по указанному адресу с предложением заплатить за дом большую сумму, чем та, что была объявлена в газете. Он отрекомендовался как агент международной компании, которая ищет во Франции дом в сельской местности, предназначенный для сотрудников, проводящих отпуск во Франции.

Мадлен проглотила наживку. Через несколько дней она уже показывала дом мнимому представителю компании. Да, да, говорил агент, именно такой дом им и нужен, и он будет рекомендовать своим боссам его приобрести. Компания торопится с покупкой, и его хозяева прибудут в Женеву 21 июня. Он предлагает Мадлен встретиться с ними в отеле «Бо Риваж», чтобы подписать все документы и получить чек.

Мадлен сразу же согласилась.

Шаи Фрейера в женевском аэропорту встретил все тот же «марокканец» и отвез его на квартиру. Фрейер начал было раскладывать свои инструменты, как в комнату вошли несколько человек и, расположившись поудобней, приступили к расспросам, что он знает о судьбе Иосселе. Поняв, что с ним случилось, рабби Фрейер пришел в отчаяние. Он оказался в руках Мосада, попал в ловушку. Разочарован был и Исер Харел. Через несколько часов ему доложили, что Фрейеру ничего о мальчике неизвестно и похоже на то, что он говорит правду. Тем не менее Харел распорядился, чтобы Фрейера не выпускали, пока мальчик не будет найден. Иначе секретность операции «Тигр» окажется под угрозой. Фрейер стал пленником израильской секретной службы в самом центре Швейцарии.

На следующее утро прибыла Мадлен. Это оказалась очень элегантно одетая женщина. Для ортодоксальных евреев она была Рут Бен-Дэвид и носила одежду, приличествующую набожной еврейке, но для всего остального мира она выглядела стопроцентной француженкой Мадлен Ферай. В холле отеля «Бо Риваж» она сразу же начала переговоры о продаже своего дома. Примерно через час посыльный принес записку от юриста. Юрист извинялся, что его задерживают дома дела, но поскольку все бумаги, относящиеся к сделке, при нем, он просит приехать к нему. Это вполне удобно и сбережет всем участником сделки время. Мадлен согласилась.

Они подъехали к небольшому, но красивому дому в окрестностях города. Как только Мадлен вошла в дом, другой агент сообщил об этом по телефону Харелу, который тут же из своей женевской квартиры связался по прямому проводу с Тель-Авивом. Через несколько секунд его распоряжение было передано в штаб, который в свою очередь дал по радио команду шоферу машины, ожидавшей в Беер-Якове. Двое оперативников Шин Бет тут же вышли из машины, вошли в дом к сыну Мадлен Ариелю Бен-Дэвиду и объявили ему, что он находится под арестом.

Теперь предстояло пожинать плоды прекрасно разыгранной операции. Но все зависело от того, знает ли кто-либо из двоих задержанных, где находится Иосселе, и захотят ли они содействовать расследованию.

Мадлен, как только поняла, что произошло, решительно отказалась говорить.

Исер Харел прекрасно понимал, что бывшего участника Французского Сопротивления угрозами не испугаешь и позаботился о том, чтобы Мадлен чувствовала себя наиболее свободно.

Рабби Фрейер твердил: «Я ничего не знаю».

Мадлен же заявила: «Я не скажу вам ничего».

Ариель Бен-Дэвид в Тель-Авиве оказался несколько более сговорчивым. Он признался, что его мать помогала похитителям. Его показания были использованы для того, чтобы сломить сопротивление Мадлен, которой было сказано, что ее сын, если она откажется помогать следствию, будет приговорен к длительному сроку тюремного заключения за содействие похищению и укрывательство.

Однако и через сорок восемь часов дело с мертвой точки не сдвинулось. Тогда Исер Харел вышел из своего укрытия, приехал в дом к Мадлен и уселся за стол напротив нее. Вразумительно, с осторожностью выбирая слова, он объяснил ей, какой огромный нравственный ущерб понесли родители мальчика. В этом случае, сказал он, никто не выступает против религии. Борьба идет за то, чтобы были признаны права родителей воспитывать своих детей, как они того хотят. Борьба идет за то, чтобы сплотить народ Израиля, а не вносить раздор, как это получилось сейчас из-за Иосселе.

Все присутствующие отдавали себе отчет в том, что момент был решающим. Мадлен либо захочет говорить тут же, либо, укрывшись за стеной молчания, которую она воздвигла вокруг себя, будет упорствовать.

Выгадывая время, она попросила Харела доказать ей, что он действительно тот полномочный представитель Израиля, за которого себя выдает.

Исер без малейшего колебания вытащил, к вящему изумлению всех присутствующих, свой подлинный дипломатический паспорт и протянул его Мадлен.

Паук и муха вели в этот момент игру в открытую. Несколько минут все было тихо.

И вдруг ее прорвало. Да, имя мальчика теперь Янкель, он живет в семье Гертнер в Нью-Йорке: 126 Пенн-стрит, Бруклин. И она расплакалась. Мосад немедленно связался с послом Авраамом Харманом в Вашингтоне и просил его предупредить ЦРУ. Харман, однако, опасался, что могут возникнуть трудности. В Америке надвигались выборы в Конгресс, а сатмары контролируют большое число голосов в Нью-Йорке. Харел в отчаянии схватил трубку. Харман намекнул, что ЦРУ, возможно, в курсе их разговора. Тогда Харел уже без всякого стеснения поручил ему обратиться к Генеральному прокурору США Роберту Кеннеди и настаивать на его вмешательстве в это дело.

Уже через несколько часов Иосселе был в руках агентов ФБР, которых сопровождал резидент Мосада в Вашингтоне.

4 июля мальчик прилетел в Тель-Авив. В аэропорту его встречали обезумевшие от счастья родители.

Когда Исер Харел узнал, как Мадлен организовала вывоз переодетого девочкой Иосселе из Израиля, как сама изготовила для него паспорт, как отвезла его в Америку и поместила в семью Гертнеров, он понял, что перед ним — от природы незаурядный агент. Он тут же предложил ей работу. Предложение Харела Мадлен, однако, отклонила. Она была в подавленном состоянии, мучилась сознанием своей вины.

Впоследствии Мадлен Ферай, она же Рут Бен-Дэвид, вышла замуж за семидесятидвухлетнего рабби, возглавляющего одну из самых фанатических сект — «Защитники врат» — в Мее Шаарим, ортодоксальном районе Иерусалима.

Операция Мосада «Тигр», известная широкой публике как «дело Иосселе», успешно завершилась.

В процессе операции уже в который раз были продемонстрированы недюжинные способности, дар предвидения и интуиция Исера Харела, а также его методы работы.

Исер Харел не останавливался перед тем, чтобы вести подпольную работу в чужих странах, потому что был уверен, что достигнет своей цели и все его действия будут оправданы.

Как руководитель Мосада он обладал необыкновенной энергией. Но именно эти особенности его характера явились и источником его слабости, погубившей его вскоре после возвращения Иосселе домой.

В 1958 г. после вынужденного ухода из Военной разведки Харкави армия в своем стремлении выйти из создавшегося кризисного положения обратилась за помощью к полковнику Хаиму Герцогу. Хаим Герцог, в свое время организовавший Военную разведку под началом Исера Беери, в течение некоторого времени после его падения возглавлял ее сам. Герцога вынудили вернуться к активной деятельности. Ему вернули генеральские звезды и попросили взять на себя функции командующего. Это было шагом разумным и предусмотрительным.

Исер Харел в это время находился в зените своей славы и могущества. Не было никакого смысла назначать на место главы Военной разведки человека, с которым у Харела могли возникнуть серьезные разногласия.

Хаим Герцог, человек замечательный, прекрасный оратор, по природе своей был неспособен принимать участие в каких-либо интригах. Очень самостоятельный и цельный, он обладал всеми качествами, которые могли обеспечить Военной разведке полноценное руководство.

Одаренный дипломат, человек, хорошо ориентирующийся в политической жизни страны, Герцог принадлежал к высшему сословию в среде политических деятелей. Блестящий организатор, очень логично и убедительно излагающий свои мысли, он создал Военной разведке солидную репутацию даже на фоне Мосада, с его прославленными операциями.

Герцог ушел в отставку в 1962 г, по собственному желанию. Это был единственный случай в своем роде. Все предшественники Герцога вынуждены были покидать Военную разведку в обстановке враждебной и даже скандальной. Так было и с Беери, и с Джибли, и с Харкави.

Герцог восстановил в Военной разведке нормальную творческую обстановку и подготовил почву к приходу генерала Меира Амита, который впоследствии реорганизовал всю структуру израильской разведывательной службы.

Меир Амит был настоящим солдатом, одним из тех, кто считал, что для командира быть впереди своих солдат не только естественно, но и обязательно. Во время Суэцкой кампании он был помощником Моше Даяна и за это время хорошо понял, как важно для генерала заслужить, если не любовь, то уважение солдат.

Родился Меир в Тиверии. Его мать была из ранних поселенцев. Затем семья переехала в окрестности Тель-Авива. Перед армией он большую часть своей жизни провел в кибуце, и это, несомненно, оказало серьезное влияние на формирование его личности. Он стал независим и самоуверен. К городским жителям кибуцники относились со снисходительным пренебрежением. Во время Войны за независимость Амит командовал ротой. В 1951 г. он впервые встретился с Даяном, который тогда командовал Южным фронтом, где Амит был командиром бригады.

В мае 1951 г. Амит вел войска в атаку на позиции Сирии на израильском берегу Иордана в том месте, где она впадает в озеро Кинерет. Огонь сирийцев начал слабеть, и Амит продолжал наступление до тех пор, пока сирийцы не отступили. Израильтяне потеряли при этом двадцать семь человек убитыми. Много было и раненых.

В Штабе Амита обвинили в том, что он настаивал на этой атаке и не учел возможные потери. Даян дважды посетил поле боя после этого и подробно беседовал с Амитом. В результате он пришел к выводу, что претензии Штаба к полковнику несостоятельны. Операция, утверждал он, была успешной. И офицеры, и солдаты вели себя достойно. В самых неблагоприятных обстоятельствах они обнаружили выдержку и мужество.

Даян, став начальником Штаба, назначил Меира Амита начальником Оперативного отдела, т. е. вторым в армии по значению человеком. Во время войны за Суэц Даян большую часть времени проводил в разъездах между командными постами, а Амит оставался на своем посту и осуществлял руководство военными действиями. Он приобрел при этом ценнейший для себя военный опыт, очень ему пригодившийся впоследствии, когда он, как и предполагалось, занял место Даяна. Однако в 1958 г., через два года после Суэца, его карьера в армии внезапно оборвалась.

В соответствии со своей концепцией «генерал-солдат», он проходил курс стажировки в парашютных войсках. Однажды, во время очередного прыжка, его парашют раскрылся не полностью. Амит был на волоске от смерти, но поправился. Однако с военной карьерой было покончено. После восемнадцати месяцев пребывания в госпитале, его по программе по переквалификации вышедших в отставку старших офицеров послали в Колумбийский университет. Там он должен был получить ученую степень. Темой для диссертации Амит избрал сравнительный анализ армейской системы воспитания с системой воспитания в кибуце. В военных организациях каждый занимает определенное положение, знает свое место. Одни отдают приказы, другие их получают. Все регламентировано. Все предусмотрено правилами и инструкциями. В кибуцах действуют неписаные законы. По мнению диссертанта, они эффективнее и для членов кибуца значат больше, чем для солдат в армии. Он считает, что эти соображения надо использовать в применении к армии. Солдаты, которые понимают, что они делают и для чего они это делают, действовать будут более сознательно, проявляя инициативу, а не просто подчиняясь приказу. Этой своей концепции он придерживался потом всю жизнь.

После ухода Герцога с поста руководителя Военной разведки, старый друг Амита Моше Даян предложил на это место его кандидатуру. Это было смелое предложение, и Исер Харел ему воспротивился. Он утверждал, что у Амита нет никакого опыта в области разведывательной деятельности. Он всегда был человеком действия и никогда — администратором. Харел опасался, что Амит создаст в Военной разведке обстановку, подобную той, которая существовала при Джибли, в прошлом тоже человека военной выучки.

Начальника Штаба армии Цви Цура уговорили все же сделать соответствующее представление Бен-Гуриону, который в то время все еще выполнял функции и премьер-министра, и министра обороны. Цви Цур настаивал на том, что армия имеет право сама, без постороннего вмешательства, назначать своих руководителей. Так Меир Амит все же стал главой Военной разведки.

Взаимоотношения между Мосадом и Военной разведкой немедленно после этого изменились. Амит по складу своего характера подчиненную роль играть не мог. Кроме того, работая многие годы с Даяном, он привык высказываться прямо и не пытался скрывать свое недовольство, если оно у него возникало.

У Меира Амита перед Харелом было одно огромное преимущество. И не только перед ним, но и перед всеми остальными сотрудниками разведки. Он был боевым командиром и отчетливо понимал, какое значение для солдата имеет разведка. Он не уставал отстаивать свои принципы — все ресурсы израильской разведки должны быть направлены на работу в соседних с Израилем и враждебных ему странах. Израиль должен иметь всегда к началу войны всю разведывательную информацию в своем распоряжении. Он утверждал далее, что качество военной разведки оставляет желать лучшего именно потому, что Исер Харел значения ее недооценивает.

Роль Меира Амита не ограничилась руководством Военной разведкой. Он стал выразителем мнений некоторых членов правительства и руководителей армии, которые с большим скептицизмом относились к Исеру Харелу и к тому, как он использует свое непомерно выросшее влияние.

Люди, столкнувшись с Харелом на улице, все еще, подталкивая друг друга, шептали: «Вот он, человек, который поймал Эйхмана».

Амит же, не стесняясь, вслух, высказывал мнение высших армейских офицеров, которые считали, что делом Харела должна быть не погоня по Южной Америке за стареющими нацистами, а сбор информации о ресурсах и просчетах в армиях Иордании, Сирии и Египте.

Пусть даже народ и политические деятели в Израиле считали все операции Харела чрезвычайно важными. Но Амит был уверен, что эти операции отвлекают Мосад от выполнения его непосредственных обязанностей — предупреждать выступления, угрожающие безопасности Израиля. По мнению Амита, в этом смысле Харел своего долга не выполнил.

У Амита в его конфронтации с Харелом сторонников было немного. Харел как-никак был чем-то вроде живой легенды. И все же Амит не только начал, ставшую традиционной борьбу Военной разведки с Мосадом за влияние, но и предложил положить в основу деятельности разведки совершенно новые идеи. В первый раз в жизни Харел оказался в положении человека, который вынужден защищаться.

До сих пор, во всех конфликтах Харела с министрами, премьер-министр становился на его сторону. «У Харела такая работа, — говорил Бен-Гурион. — Ничего не поделаешь — лес рубят, щепки летят».

Все изменилось с приходом Амита. Он стал утверждать, что Харел не на высоте в теперешних, изменившихся, условиях. Его методы устарели. Он живет от одной операции до другой. Он — суперсыщик, действующий на международной арене, вместо того, чтобы по настоящему, эффективно возглавлять современную секретную службу.

Последовавшие за этим события укрепили позицию Амита.

6 июля 1961 г. в Израиле, в обстановке всеобщего ликования, была запущена первая ракета. (Она называлась «Шавит-2», что должно было заставить арабов задуматься над тем, что же такое «Шавит-1»?)

Официально было объявлено, что ракета, работающая на твердом топливе, предназначена для метеорологических исследований. Никто в мире, разумеется, не сомневался в том, что она может быть использована для военных целей.

Примерно через год после этого, 21 июля 1962 г. — ликовал Египет. Ученые запустили четыре ракеты — две типа «Аль-Зафир» (Победа), дальность полета 280 км и две типа «Аль-Кахио» (Завоеватель), дальность полета 560 км.

Президент Насер своих намерений не скрывал. Об этом недвусмысленно свидетельствовали названия, присвоенные ракетам. Насер в открытую похвалялся, что его ракеты способны поразить любую цель, расположенную южнее Бейрута.

В Израиле поднялась паника. Широкой публике было, однако, неизвестно то, что стало вскоре известно потрясенному правительству Израиля. Выяснилось, что ни Мосад, ни Военная разведка ничего об этих ракетах не знали.

Таким образом, все утверждения Амита и его сторонников о порочности стратегической позиции Мосада, если таковая вообще существовала, самым наглядным образом подтвердились.

Амит, между тем, задавал риторические вопросы: «На что мы тратим средства, отпущенные разведке, если информацию получаем от Насера во время его публичных выступлений? Единственное, что нам для этого нужно, это портативный радиоприемник».

Глубоко задетый этими обвинениями, Харел обещал Бен-Гуриону, что через три месяца все материалы, относящиеся к ракетам, будут у него на столе. На самом деле все сведения о ракетной программе Египта он получил уже через месяц после выступления Насера 16 августа 1962 г.

Это началось сразу после войны. Бывшие офицеры немецкой армии, которым угрожали союзнические лагеря для военнопленных, вдруг обнаружили, что есть еще для них место под солнцем — в египетской армии.

Бывшие офицеры африканских дивизий, которым не удалось дойти до Каира с Роммелем, появились теперь там по своей личной инициативе. Вначале это были люди, которым нужно было просто исчезнуть из поля зрения мировой общественности. Леопольд Глейм, шеф гестапо в Варшаве, генерал СС Оскар Дирленвангер и Вилли Бреннер, который содействовал организации концентрационного лагеря в Маутхаузене. В 1951 г. к ним присоединились люди, которые могли предложить уже реальные услуги: генерал Вильгельм Фармбахер, выдающийся артиллерист, прибыл в сопровождении сорока бывших офицеров вермахта, заинтересованных в продаже своих знаний египетской армии. Они пришлись ко двору. И Насер, став президентом Египта, попросил их остаться. Кроме того, к ним присоединились и другие. Один из офицеров, состоявший ранее в штате Хайнца Гудериана, сделался главным советником в египетских бронетанковых войсках. Подводники, подрывники и парашютисты были наняты в качестве инструкторов в военные школы и — что еще существеннее, — пятнадцать немецких летчиков-испытателей и техников сменили британских специалистов на заводах Де Хавиланд, где происходила сборка самолетов. Заводы эти были построены англичанами в Египте еще во времена царствования короля Фарука.

Но самой ценной «добычей» был некий доктор Вильгельм Восс, в период оккупации немцами Чехословакии заведовавший производством на заводах Шкоды и считавшийся первым по значению лицом в системе немецкой военной промышленности во время войны. Он приехал в Египет в сопровождении ведущего немецкого ученого, одного из создателей немецкой ракетной промышленности Рудольфа Энгела, который работал на французов в отделе Научно-исследовательского института аэронавтики. Энгел был назначен главой египетской компании «Серва», которая разрабатывала модели и производство ракет тактического назначения. Энгел в свою очередь уговорил присоединиться к нему Поля Герке, немецкого инженера, специалиста по электронике, работавшего в «Пенемюнде» — самой секретной исследовательской станции, занимавшейся ракетами с наведением.

Прибывшие в Египет специалисты встречены были не слишком приветливо. Жалованье им платили небольшое. Средств на исследовательскую работу отпускали мало. Поэтому к тому времени, когда генерал Фармбахер посчитал, что с него египетских радостей довольно, большинство специалистов уже покинули Египет и «Серва» прекратила свое существование.

В 1959 г. Насер решил сделать еще одну попытку. Бывший начальник египетской разведки генерал Махмуд Халил возглавил секретное Спецбюро по военным программам, которому было поручено снабжение Египта самым современным оружием, особенно самолетами и ракетами местного изготовления. Все это для того, чтобы освободить Египет от иностранной зависимости в его постоянной борьбе с Израилем.

Германия все еще оставалась вполне реальным источником вербовки талантливых специалистов, в которых нуждался Халил. И это несмотря на то, что война давно окончилась.

В соответствии с четырехсторонним соглашением, заключенным оккупационными державами, Германия не имела права строить самолеты и ракеты. Инженеры, специалисты по аэронавтике, если хотели работать по своей специальности, были вынуждены искать приложение своим способностям вне Германии.

Халил поместил в нескольких газетах в Западной Германии объявления: «Требуются специалисты по аэронавтике для работы в Северной Африке…» Ничего не было удивительного в том, что в сложившихся в Германии особых условиях на это объявление последовали многочисленные отклики. В то же время Халил заключил совершенно открыто контракт с Вилли Мессершмидтом на постройку авиационного завода в Египте. Ему удалось найти и человека, который был идеальным кандидатом на роль руководителя такого завода. Фердинанд Бранднер, выдающийся австрийский инженер, был взят русскими в плен в конце войны. Ему предложили сделку: если в течение пяти лет он и его команда создадут проект авиационного двигателя для тяжелого реактивного самолета, ему будет позволено уехать в Германию. Обе стороны условия договора выполнили. Фердинанд Бранднер создал турбовинтовой двигатель мощностью в двенадцать тысяч лошадиных сил, который впоследствии был установлен на самолете Туполев-114, одном из самых больших в мире транспортных самолетов. Советская сторона разрешила Бранднеру вернуться домой. Там он столкнулся с серьезными затруднениями. Он был в ранге полковника СС, а на Западе воздерживались от деловых контактов с подобными ему людьми.

К 1960 г. авиационная промышленность в Египте подготовилась к старту. Строительство завода Мессершмидта в окрестностях Каира, на котором должны были строиться корпуса самолетов, близилось к завершению. Кодовым для него был номер «136». Неподалеку от него под номером «135» был построен моторостроительный завод Бранднера. Халил был, однако, очень честолюбив. В его планы входило и строительство завода по производству ракет, с помощью которых он мечтал уничтожить Израиль. Вскоре под Гелиополисом началась постройка этого самого засекреченного объекта под кодовым номером «333». Египтяне, не отдавая себе в этом отчета, заводами «136» и «135» создали превосходный маскировочный заслон для завода «333». Мосад знал о двух первых заводах, но ничего не подозревал о третьем, на котором работало не более сотни немецких инженеров. О существовании завода «333» Мосад не догадывался даже в ноябре 1962 г., когда израильская разведка выследила его управляющего.

Халил нашел ученых, готовых выполнять его заказ на проектирование ракет, в Германии. В этом смысле Штутгартский институт, финансируемый государством, оказался для него весьма полезен. Институт вел изыскания в области создания спутников для метеорологических целей. Большинство работавших там ученых были недовольны своей судьбой, поскольку находились в стороне от международных достижений в области ракетной техники. В свое время в Германии они вели исследования в этой области, но после войны ни американцы, ни даже русские не сочли их достаточно интересными для себя.

Возглавлял институт Эуген Зенгер, который перед войной участвовал в разработке «чудо»-ракетоплана, — одном из самых секретных проектов, начатом еще при Гитлере. Это было вершиной его карьеры, которая с тех пор пошла вниз. Поработав некоторое время во Франции, Зенгер возвратился в Германию в надежде, что человек с его запасом идей и знаний найдет в Штутгарте лучшее применение. Этого, однако не случилось. Работа велась в Институте на низком уровне, и Зенгер был разочарован.

Само собой разумеется, Зенгер был готов принять любое новое для него предложение. В проекте, представленном Халилом, египтяне обещали ему все, что он пожелает, вплоть до возможности запустить собственный спутник земли. Зенгер был достаточно наивен, чтобы во все это поверить, и согласился, несмотря на то что Боннское правительство запрещало подобным Институтам выполнять заграничные заказы.

Более того, он привлек к своей работе почти всех сотрудников Института в Штутгарте. Это был и профессор Поль Герке, специалист по электронике и системам наведения, работавший в Египте в 50-е годы. Он обрадовался перспективе вернуться к любимому делу. И Вольфганг Пилз, который, как и Зенгер, работал когда-то над проектом французской ракеты «Вероника», а в Штутгарте заведовал отделом двигателей.

Кроме них, приглашенными оказались Ганс Клейнвахтер — специалист по электронике и Эрмин Дадье — заведующий химическим отделением. Техники и инженеры в Институте также не возражали против работы в Египте. Многие из них, только что окончили высшие учебные заведения и охотно уезжали в Египет. В немецкой колонии в Каире их стали называть «мальчиками Зенгера». Мосад этих «мальчиков» засек быстро, но принял их за служащих авиационных заводов.

Для маскировки заводов «136» и «135» была придумана такая версия: немцы, мол, строят здесь учебные самолеты. Однако Мосад обмануть не удалось. Ему было ясно, что Египет пытается построить свой собственный первоклассный бомбардировщик. В руки израильтян попали даже чертежи проекта. Тем не менее все это не слишком беспокоило Израиль.

Консультанты Харела объяснили ему, что существует огромный разрыв между проектом самолета и способностью страны этот проект осуществить. Даже такие промышленно развитые страны, как Франция и Англия, встретились с трудностями, решая подобные задачи. В Израиле считали, что, сколько бы немецких технических специалистов Египет ни ввозил, ему, как стране слабо развитой, не удастся обеспечить все необходимое для выполнения проекта.

В 1961 г. у Исера Харела накопилось уже столько материалов о деятельности Штутгартовского Института и самого Зенгера, что оказалось вполне возможным заявить формальный протест по этому поводу Боннскому правительству. Зенгеру пришлось аннулировать свой контракт с Египтом. Многие из его сотрудников, однако, покинули Институт и полностью переключились на работу для египтян. Как это ни удивительно, но ракетная программа развивалась успешно. Египтяне предложили сотрудникам Института два миллиона марок, когда ракета будет готова. Четверть этой суммы предназначалась Зенгеру, кстати сказать, уже получившему крупный аванс.

Агенты Мосада вскоре идентифицировали подставные компании, которые оперировали в Швейцарии и отправляли оборудование и части ракет в Каир. Тем не менее никто в Мосаде серьезного значения этой активности не придавал. Никто не подозревал, что в то время, когда был разоблачен Зенгер, египтяне уже испытывали двигатели на жидком топливе для ракет весом от одной до двадцати тонн, представляющие собой нечто среднее между старыми У-2 военного времени и более современными французскими «Вероника».

Задним числом удивляться, разумеется, легко. И все же трудно понять, почему в Тель-Авиве никому не приходила в голову простая и логичная мысль, что где-то в Европе должен существовать завод, проектирующий и производящий ракеты. Ведь информации на этот счет было предостаточно. Только после военного парада в июле 1962 г., когда перед ликующим Насером, принимавшим парад, проследовали двадцать ракет, задрапированных флагами, а через некоторое время стало известно, что четыре из этих двадцати уже были испытаны, Мосад начал складывать мозаику из имеющихся в его распоряжении данных. Египет между тем продемонстрировал миру, что не макеты он показывал на параде.

Немало в свое время говорилось о том, что бомба, сброшенная на Хиросиму, принесла куда больше вреда всему делу охраны секретов, связанных с атомной промышленностью, чем все вместе взятые профессиональные шпионы.

Египетские секреты также были разоблачены демонстрацией ракет, устроенной Насером. Буквально через три дня Мосад уже знал, где находится объект «333». А через три недели в распоряжении Харела было уже достаточно материалов для исчерпывающего доклада Бен-Гуриону.

Одним из документов, попавших в руки Мосада, было письмо от 24 марта 1962 г. профессора Пилза, который теперь замещал Зенгера. Письмо было адресовано египетскому директору завода Халилу Аззабу. В нем Пилз просил выделить 3 миллиона 700 тысяч швейцарских марок на покупку компонентов для пятисот ракет Т-2 и четырехсот Т-5.

Преувеличить значение этого письма было трудно.

Оказывается, Египет создает ракеты не только для укрепления своего престижа, но и накапливает их, чтобы создать арсенал, который сможет использовать в войне против Израиля.

Исер Харел испугался не на шутку. Ему представлялись страшные картины ракетных атак на израильские города и населенные пункты. Один такой удар, полагал он, и тысячи людей погибнут.

В отличие от него, Меир Амит не придавал большого значения достижениям египтян. В его распоряжении был великолепный исследовательский отдел Военной разведки, созданный в свое время Харкави и Герцогом. Хорошо подготовленные специалисты этого отдела разъяснили Амиту, что следует делать различие между реальными фактами и фантастическими преувеличениями. Он доложил заместителю министра обороны Шимону Пересу, что египтяне еще далеки от того уровня, когда смогут представлять реальную угрозу безопасности Израиля. Немцы и египтяне сталкиваются с невероятными трудностями, отрабатывая систему наведения ракет. И пока что конца им не предвидится.

Мрачные опасения Харела, который ожидал, что египтяне готовят израильтянам что-то вроде Дня Страшного Суда, Амит отвергал. Он утверждал, что даже в том случае, если египтяне попытаются начинить боеголовки какой-нибудь устрашающей взрывчаткой, маловероятно, что Россия или Америка допустит их использование.

Военная разведка считала, что ракеты представляют для Израиля лишь потенциальную, но не непосредственную опасность.

Исер Харел спорил горячо, но на этот раз — впервые в его жизни — с ним не посчитались. Харел советовал Бен-Гуриону занять жесткую позицию и предложить канцлеру Западной Германии Конраду Аденауэру отозвать из Египта всех до одного граждан Западной Германии, работающих на ракетных установках. В противном случае — Бен-Гурион должен был дать это понять Аденауэру — возникнут самые серьезные осложнения в отношениях между Израилем и Западной Германией.

Совет был явно неудачным, подсказанным скорее эмоциональным импульсом, чем здравым смыслом. Подобное заявление не могло достичь цели и лишь поставило бы западно-германского канцлера в трудное положение. Зато взаимоотношения между двумя странами оказались бы вконец испорченными.

Руководствуясь более сбалансированными соображениями, высказанными Амитом, Шимон Перес предложил более осторожный подход. Он направит от своего имени письмо немецкому министру обороны Францу-Иосифу Штраусу, в котором, поставив его в известность о происходящем, выразит уверенность в том, что немецкое правительство наверняка испытывает неловкость при мысли о том, что Германия оказывает помощь русским и египтянам в осуществлении их планов уничтожения Израиля. Далее он задаст Штраусу вопрос, считает ли тот, что немецкие граждане имеют право работать над производством оружия в таком неустойчивом районе мира, как Ближний Восток, указав при этом на то, что ученые действуют вразрез с намерениями правительства Западной Германии нормализовать свои отношения с еврейским народом. И, наконец, в конце письма он выразит уверенность в том, что немецкое правительство окажет соответствующее давление на своих ученых с тем, чтобы заставить их отказаться от работы в Египте.

Харелу такое сдержанное, по его мнению, отношение к серьезной опасности, угрожающей Израилю, пришлось не по душе. Он чувствовал себя сильно задетым тем, что его советами пренебрегли и остановились на компромиссном предложении Военной разведки.

Все это уже выходило за рамки очередного спора между начальниками двух разведывательных организаций. Амит солидаризировался с молодыми деятелями типа Даяна и Переса, сторонниками Бен-Гуриона, стремившимися к сближению Израиля с Францией и Германией, главным образом в расчете на ядерную программу в будущем.

Харел поддерживал ветеранов МАПАЙ, которые под руководством министра иностранных дел Голды Меир, искали сближения с Соединенными Штатами и отстаивали программу вооружений, основанную на традиционном, не ядерном, потенциале.

Весь Мосад в это время уже занимался программой египетских ракет. Было отчего приходить в отчаяние. Профессор Вильгельм Гросс, один из создателей атомной центрифуги, сепарирующей уран, как будто уже находится в контакте с египтянами. Не исключено, что он ведет с ними переговоры о продаже центрифуги, которая даст возможность Насеру производить расщепляющие материалы.

В Каире находилась также молодая женщина, химик Матильда Розенфледер, специализировавшаяся на химических материалах военного назначения. В Египте был и доктор Ганс Эйзеле, врач концентрационного лагеря, бежавший в 1958 г. из Германии как раз перед тем, как должен был предстать перед судом и держать ответ за свои преступления против человечности.

Агенты Мосада установили, что он занимает сейчас должность военного врача на заводе «135», но нельзя было исключить возможность, что Эйзеле работает над производством бактериологического оружия.

Но все эти сведения казались Харелу недостаточными. Он стремился получить прямые доказательства страшной угрозы для Израиля. Эти доказательства он хотел противопоставить скептикам из Военной разведки и их сторонникам в правительстве.

В сентябре 1962 г. ему показалось, что он получил то, что искал. Бывший офицер вермахта, австрийский ученый Отто Франк Джоклик, явился в одно из израильских посольств в Европе и рассказал поразительную историю. Он только что из Каира. Он принимал участие в разработке ракетной программы. По его словам, египтяне создают так называемую «poor man's» атомную бомбу, содержащую стронций-90 и кобальт-60. Достаточно будет сбросить одну такую бомбу на Израиль — и его земля и воздух будут отравлены для жизни многих поколений. В задачу Джоклика входило раздобыть в Европе материалы для бомбы и доставить их в Египет.

Дополнительные исследования, проведенные Харелом, в основном подтвердили справедливость утверждений Джоклика, хотя мотивы его поведения остались неясными. По его словам, у египтян были в работе две совершенно секретные программы: одна с кодовым названием «Клеопатра» — предусматривала производство бомб типа сброшенной над Хиросимой, и вторая, под кодовым названием «Ибис» — создание радиоактивного оружия, уничтожающего все живое.

И ЦРУ (тоже в то время вовлеченное в это дело), и Военная разведка с Меиром Амитом во главе, по-прежнему не доверяли всей этой информации. Тем не менее в Израиле уже царила паника, инспирированная главным образом страшными историями, которые ежедневно публиковались в газетах и питались сообщениями из Мосада. Теперь, когда показания Джоклика подтвердили все, о чем твердил Харел, остановить его уже было невозможно.

Он принял решение. Официальное обращение к германскому правительству не дало никаких результатов. Приходилось действовать самим. После гибели полковника Хафеза и полковника Мустафы в 1956 г. израильская разведка в своей борьбе с арабами не прибегала к убийствам. Но если немецкие ученые не желают добровольно покинуть Египет, их придется к этому вынудить, хотя Харел и считал убийство методом отвратительным, к тому же, как правило, малоэффективным. Человек редко бывает настолько незаменим, что его устранение может серьезно сказаться на общей ситуации.

Но немецкие ученые — это особый случай. Они как раз относятся к той категории людей, которая может решить исход борьбы.

«Ученые — не плоды, — рассуждал Харел. — Они не растут на деревьях. Устраните или напугайте тех, кто работает на Насера, и он не сможет найти им замену».

«Мы должны дать этим джентльменам ясно понять, — сказал многозначительно один из заместителей Харела, — что для них Каир — это передовая линия фронта».

Итак, операция «Дамоклов меч» (меч над головой каждого немца, который работает на египтян) была запроектирована, и разработка ее началась.

Информацию о египетской ракетной программе Исер Харел получал главным образом от Вольфганга Лоца. Это был один из самых замечательных агентов в истории Мосада за все послевоенное время.

Мосаду Лоц обходился очень дорого. Он играл роль богатого офицера вермахта, коннозаводчика. Для этого ему прежде всего понадобился конный завод, который он и приобрел в конце 1960 г. по приезде в Каир. Мало того, и стиль его жизни должен был быть соответствующим. Лоц по своей природе был человеком с размахом. Он умел хорошо пожить. Но не умел добывать средства для такой жизни. И вот теперь, когда Тель-Авив создал для него роль, он по всем признакам без труда эту роль играл. В новом своем обличье он казался гораздо естественнее, чем когда был просто младшим офицером израильской армии.

Лоц родился в Германии в Мангейме в 1921 г. Его отец был немцем, мать еврейкой. С детства Лоц привык к театральной обстановке. Его отец был директором театра в Берлине, а позднее занимал ту же должность в Государственном театре в Гамбурге. Мать Лоца была актрисой. В 1933 г. она развелась с мужем и уехала с сыном в Палестину.

Там Лоц учился в сельскохозяйственной школе, где, кстати, и стал отличным наездником. Когда началась вторая мировая война, он пошел служить в британскую армию, и все годы войны провел в Египте и в Северной Африке. Он свободно говорил на иврите, арабском, немецком и английском языках. Войну он закончил в звании сержанта. В армии Лоц получил и свое прозвище — «рыжий» — из-за красновато-рыжих усиков.

Некоторое время Лоц был на службе у Хаганы, потом перешел в ряды регулярной израильской армии. После войны за Суэц получил чин майора.

Военная разведка, которой в то время ведал Харкави, обратила на него внимание. И это было естественно: приятная внешность настоящего арийца, безукоризненный немецкий язык. Поскольку отец его был немцем, он мог получить законный немецкий паспорт и ехать в Египет под своим настоящим именем. Благодаря отцу создание новой биографии для Лоца было делом нетрудным. В Германии он учился в гимназии Моммзен. Достаточно было продлить его пребывание там до окончания, а затем приписать ему службу в 115-ом дивизионе сил Роммеля в Африке до конца войны — и его новая немецкая биография была готова.

Во время войны Лоц много работал в британской армии в качестве переводчика в лагерях для военнопленных как раз из этих воинских частей. Поэтому он знал названия многих подразделений, имена офицеров. Известны ему были и некоторые подробности их военной жизни.

Из его новой биографии было далее известно, что он уехал в Австралию разводить лошадей, но вскоре затосковал по Германии и вернулся на родину. Но послевоенная Германия ему не понравилась, и вот теперь он ищет себе место на свете, где мог бы прижиться.

В конце декабря 1960 г, он приехал в Египет по заданию Военной разведки и очень скоро получил доступ в фешенебельный клуб кавалеристов в Джизире. Почетным президентом этого клуба был генерал Асеф Али Гораб, руководитель всех полицейских сил в Египте. Красивый немец, великолепный наездник, Лоц произвел на Гораба прекрасное впечатление, тем более что казался человеком очень состоятельным и жил на широкую ногу. Предложение построить конный завод, заняться выведением чистопородных арабских лошадей и обосноваться в Египте исходило от генерала.

Спустя шесть месяцев Лоц, известный в Израиле под кличкой «лошадь», поехал в Европу, чтобы отчитаться. С задачей своей он справился блестяще — внедрился в высшие слои египетского общества, был принят в лучших домах у немцев и завязал самые близкие и теплые отношения с влиятельными старшими офицерами египетской армии. Кроме того, — и это было очень существенно — своей жизнью он был упоен. Часто у агентов, работающих в чужих странах, возникает чувство гнетущей потерянности. У Лоца оно исчезло уже через несколько дней после приезда в Египет. Возникали, правда, и трудности. Войдя в свою роль беспечного, богатого человека, к тому же пьющего, Лоц стал вести себя порой несколько безответственно.

Прежний Лоц, несомненно, придерживался бы всех установленных правил. Новый, искусственно созданный израильской разведкой, уже этого не мог. Денег ему постоянно не хватало. Ему были отпущены большие суммы на постройку конного завода в Египте. Он получал деньги на поддержание мифа о том, что он человек богатый. Но когда Лоц был передан из Военной разведки в ведение Мосада, его казначеи, привыкшие к строгой отчетности, которую их начальник — пуританин Исер Харел — внедрил в Мосаде, были обескуражены. Они с недоумением реагировали на упрощенные формы финансовых отчетов, которые присылал им Лоц: два листка бумаги — на одном «доход» в круглых цифрах, на втором — расход в тех же круглых цифрах. Естественно, что Харел считал конный завод достоянием Израиля и ожидал от Лоца подробного отчета о методах его управления, а также о числе, стоимости и текущих ценах на лошадей. Лоцу однажды устроили настоящий нагоняй за то, что в его отчете не хватало одной лошади. Ему также предложили присылать более подробные объяснения по поводу того, куда уходят огромные суммы, получаемые им от Мосада. Некоторые из его расходов просили подтвердить квитанциями.

В ответ на это Лоц с издевкой предложил снабдить его заготовленными в Израиле формами, чтобы он мог давать их на подпись египетским генералам, которым одалживал деньги. По поводу пропавшей лошади он не без ехидства писал, что может испросить разрешение у египетского правительства на приезд контролера Мосада для оценки его имущества.

Куратором Лоца и в Мосаде оставался полковник Военной разведки. Он убедил Харела, что успех в работе Лоца в большой степени определяется свободой его поведения. Да, он плохой хозяйственник, но зато хороший шпион.

Однако и куратора могло удивить и вывести из себя поведения его подопечного. Правда, узнал полковник об экстравагантном поведении Лоца — экстравагантном даже по меркам, установленным для него, — только через год.

Как и следовало ожидать от такого расточительного агента, все началось с «восточного экспресса».

3 июля 1961 г, Лоц сел в парижский поезд. Любитель дамского общества, он обосновался в купе уже занятом дамой, которую он впоследствии описывал так: «Высокая, необыкновенно привлекательная блондинка, голубоглазая. Она была к тому же прекрасно сложена, а к таким формам я всегда испытывал тяготение…»

Завязался оживленный разговор. В Штутгарте, однако, дама вышла. Но Лоц уже и не помышлял о том, чтобы на этом все кончилось. После страстных излияний по телефону и просьб приехать в Мюнхен, она согласилась с ним встретиться, а через две недели они решили пожениться.

Вначале Лоц думал попросить разрешение у своего шефа, но вскоре отказался от этой мысли, сообразив, что разрешения на брак он наверняка не получит. Его невеста была родом из южной Германии. Она окончила школу, которая готовила служащих для работы в отеле. Затруднение, мучившее Лоца, заключалось в том, что он не мог жениться, не предупредив свою будущую жену о том, что он секретный агент. Прежде всего потому, что главный его передатчик был спрятан в весах в его ванной комнате, а это скрыть было бы трудно. Да и эмоционально он не выдержал бы такой ситуации. В общем, перед свадьбой между ними состоялся серьезный разговор, в котором Лоц открыл правду. Он сказал Вальтрауд, чем занимается, а также, что он израильтянин. Вальтрауд не только не испугалась, но, наоборот, пришла в восхищение. Так что брак этот мог оказаться и в самом деле счастливым. [12]

Поначалу Харел относился к Лоцу с некоторым недоверием, но в процессе общения с ним и, главное, убедившись в его быстрых успехах по внедрению в среду египетских офицеров, он свой скептицизм преодолел.

То самое поведение, которое во всех остальных случаях повлекло бы за собой самые строгие меры воздействия, Лоцу не только прощалось, но вызывало известное восхищение. Чем более независимым он становился, тем более его в Тель-Авиве любили. Настоящие мастера шпионажа — а Харел принадлежал к их числу — подсознательно, как женщина косметику, всегда выбирают то, что подороже. Представление, что продукт более дорогой должен быть и более качественным, неистребимо.

Лоц стоил дорого. Именно к нему и обратился Харел за информацией о ракетных программах.

Впоследствии оказалось, что в этом случае Харел совершил ошибку. Достоинств у Лоца было немало, но в их число не входила способность к анализу информации. Лоц и мысли не допускал, что может что-нибудь оценить неправильно, и отправлял в Тель-Авив донесения, основанные на слухах, которые доходили до него от его заносчивых египетских и немецких друзей, с которыми он встречался в свете и в спортивных клубах. В этих светских беседах много было хвастовства и преувеличений.

Между тем именно на основании этих донесений у Исера Харела складывалось впечатление, что египтяне завершают работу по созданию оружия, которое они готовят к войне с Израилем.

Операция «Дамоклов меч», которая должна была способствовать изгнанию из Египта немецких технических специалистов и, таким образом, остановить разработку ракетной программы, вначале тоже проходила при участии Лоца. В качестве активного деятеля (но не мыслителя) он был неподражаем.

Прежде всего следовало предупредить немецких ученых, каждого в отдельности, о том, что им угрожает, если они не откажутся от работы. Исер Харел отправил через Лоца письма многим ученым. На всех были наклеены египетские почтовые марки, чтобы создать у адресатов ощущение, что опасность близка.

Вот одно из типичных писем.

«Дорогой профессор, работа, которую вы выполняете в Египте, может в этом районе мира иметь значение, о котором вы не догадываетесь. Наука не имеет границ. Тем не менее ваши коллеги в Америке, Европе и даже в СССР выполняют аналогичную работу для правительств, которые хотя бы во всеуслышание заявляют, что не собираются использовать оружие, над которым работают ваши коллеги, если не будут к тому спровоцированы.

В таких условиях, однако, невозможно рассчитывать на добрую волю правительств. Решающим фактором здесь может быть только осознание ими опасности и надежда на то, что чувство самосохранения возьмет верх над идеологией. Правительство, которому вы в настоящее время столь эффективно служите, все эти соображения во внимание принимать не будет — это можно с уверенностью утверждать. Не приходится сомневаться и в том, что, как только ваша работа по созданию оружия будет закончена, оно немедленно будет использовано для того, чтобы стереть Израиль с лица земли. Правительство Израиля отдает себе отчет в том, что ему не удастся убедить египтян быть благоразумными. И глава государства, и его правительство стремятся к войне во что бы то ни стало в уверенности, что из такого столкновения они выйдут невредимыми.

Я надеюсь все же убедить вас в том, что оставить работу в Египте и вернуться в Европу в ваших же собственных интересах.

Израиль никогда не допустит, чтобы Египет заполучил оружие, которое он использует для того, чтобы сравнять с землей наши города и уничтожить наше население. Поэтому государство Израиль вынуждено принять все меры к тому, чтобы работа над производством этого оружия не была завершена.

Во время второй мировой войны союзники пытались с воздуха уничтожить „Пенемюнде“, его установки и людей, которые там работали, потому что понимали, какую опасность все это представляло для них. Такое решение вопроса — не для нас. Оно означает начало войны, которой Израиль не желает.

Отсюда следует, что граждане Израиля, обеспокоенные угрозой безопасности своей стране, вынуждены разыскать и, если это окажется необходимым, уничтожить иностранных ученых, работающих в Египте, ибо их работа способна превратить в пепел все, с чем были связаны надежды евреев на протяжении двух тысяч лет.

Я прошу вас, как ученый ученого, обратить самое серьезное внимание на все вышесказанное. Я очень сожалею, что вынужден отправить это письмо, не подписав его».

Таких писем в адрес ученых разных рангов было отправлено около пятидесяти. Они не были идентичны. Эффект от этой операции учесть не удалось. Некоторые из молодых сотрудников уехали, однако — кто знает? — может быть, это были как раз те, кто закончил свою работу по контракту. Но кое-что все-же изменилось. Беспечная жизнь кончилась. Ведущие ученые всегда теперь были вооружены, они также получили дополнительную охрану — для себя и для своих семей.

Обстоятельства сложились так, что многие думали, что уже в июле 1962 г., после того как Насер продемонстрировал свои ракеты, Израиль нанес первый удар.

Хасан Камил, египетский промышленник, находившийся в Швейцарии с целью покупки оборудования, необходимого проектировщикам ракет, заказал самолет, который должен был доставить его и его жену с острова Силт в Дюссельдорф. По каким-то причинам в последний момент он изменил свои планы и улетела только его жена. Самолет потерпел аварию в Вестфалии. Жена Камила и летчик погибли. Это было случайностью. Но перепуганные немецкие ученые восприняли аварию самолета как зловещее предупреждение.

Харел получил санкции на продолжение решающих стадий операции «Дамоклов меч» только в конце сентября 1962 г. Амит не возражал, хотя не скрывал, что продолжает считать опасность, заключающуюся в немецких ученых, сильно преувеличенной, а реакцию на нее, соответственно, слишком жесткой.

Тем не менее Амит вынужден был признать, что дипломатические усилия, направленные на то, чтобы удалить немецких ученых из Египта, результатов не дали. И что даже, если немецкие ученые не так опасны, как утверждает Мосад, для израильтян все же будет лучше, если они свою работу там прекратят.

Вскоре произошло следующее. 11 сентября 1962 г, в Мюнхене в 10.30 утра темнокожий человек, возможно, египтянин (по показаниям свидетелей) вошел в помещение «Интра» — главного агентства по продаже оборудования для программы по ракетам. Через некоторое время он вышел в сопровождении управляющего, по фамилии Крюге, — бывшего офицера немецкой армии. Спустя двадцать четыре часа жена Крюге позвонила в полицию и сообщила, что ее муж исчез. Через два дня была найдена его машина. Затем анонимным звонком по телефону ее известили, что Крюге умер. Ни сам Крюге, ни его тело, обнаружены не были.

Через два месяца, утром 27 ноября Ханнелоре Венде, секретарша директора завода «333» Пилза получила объемистый пакет, адресованный ее боссу. Обратный адрес указывал на то, что пакет был отправлен известным юристом из Гамбурга. Как только она открыла пакет, раздался взрыв. Секретарша была тяжело ранена.

На следующий день, 28 ноября, на этот же завод прибыло другое почтовое отправление из Штутгарта. Оно было адресовано просто в офис и имело наклейку: «Специальная литература». Один из египетских служащих легкомысленно открыл пакет (и это, несмотря на то, что ему было хорошо известно, что произошло накануне с Ханнелоре Венде). Взрывом было убито пять человек. Расследование показало, что указанного в обратном адресе книжного магазина в Штутгарте нет.

29 ноября из Штутгарта прибыло еще два пакета с тем же адресом. На этот раз египетская служба безопасности была предупреждена. Пакеты оказались начинены взрывчаткой.

23 февраля 1963 г, Ганс Клейнвахтер, специалист по электронике, работавший над особо важными системами наведения для ракет, ехал домой. Едва он свернул на свою спокойную улицу-тупик в Лораке, как откуда-то вывернулась неизвестная машина и остановилась перед ним, не давая ему проехать. В машине сидели три человека. Один — за рулем, второй — рядом с шофером, а третий — на заднем сиденье.

Впоследствии Клейнвахтер рассказал полиции, что человек, сидящий впереди, вышел из машины и спросил, где дом господина Шенкера, затем совершенно неожиданно вытащил пистолет с глушителем и выстрелил в окно машины. Клейнвахтер чудом остался жив. Оконное стекло ослабило выстрел и пуля застряла в толстом шерстяном шарфе, который был у Клейнвахтера на шее. Клейнвахтер, правда, попытался вытащить свой пистолет, но не успел. Человек, стрелявший в него, вскочил в машину, которая удалилась на большой скорости. Нападавшие успели далеко уехать, прежде чем покинули машину. Осталась всего одна улика, за которую полиция жадно ухватилась. В брошенной машине был найден египетский паспорт на имя Али Самира. Это было остроумно подстроено. Али Самир был одним из высших начальников египетской контрразведки. Он легко доказал свое алиби: во время нападения на Клейнвахтера он был в одном из фотоателье в Каире.

Тем не менее значение этой находки никто не пытался преуменьшить. Израильская разведка была в состоянии не только устранить немецкого ученого, но и навлечь подозрение на того самого человека, который был призван его оберегать. В такой обстановке, кто мог чувствовать себя в безопасности?

Однако операция «Дамоклов меч» закончилась неудачно.

Исер Харел все еще надеялся на помощь Отто Джоклика, австрийца, который в свое время предупредил его о существовании проектов «Ибис» и «Клеопатра». Теперь он попросил Джоклика помочь ему заставить немецких ученых отказаться от работы в Египте. У Поля Герке, руководителя завода «333», была дочь Хэйди, адвокат по профессии. Она жила в Фрейбурге, маленьком уютном городке на границе с Швейцарией. Однажды, когда Хэйди возвращалась домой, перед ней вдруг вырос Отто Джоклик. Очень спокойно он сказал ей, что знает, где находится ее отец и что он делает. Израильтяне, продолжал он, ни перед чем не остановятся, чтобы заставить Герке прекратить работу над оружием массового уничтожения.

Хэйди разволновалась, но Джоклик стал убеждать ее, что, как только ее отец уедет из Египта, он будет в полной безопасности. Тем не менее, если он там останется, все может обернуться по другому.

Через несколько дней после этого, Джоклик позвонил Хэйди и сказал: «Если вы любите своего отца, приходите в субботу 2 марта к отелю „Три короля“ в Бэзле в 4 часа. Я познакомлю вас со своими друзьями».

Насмерть перепуганная Хэйди связалась с бывшим офицером немецкой армии, который тоже работал с египтянами. Его телефон оставил ей отец на случай, если она заметит что-нибудь подозрительное у себя дома. Офицер тут же предупредил полицию.

Секретные службы Германии и Швейцарии имели в своем распоряжении две недели на то, чтобы устроить засаду. Джоклик не скрывал, что он действует по поручению израильтян. Не скрывал он и того, что на встрече будут израильтяне. Его самого с легкостью засекли в Цюрихе. Пограничной полиции были даны указания проследить, чтобы ни один подозрительный израильтянин не проник в страну.

1 марта 1963 г. светловолосый молодой человек с аккуратно подстриженными усиками подъехал к итальянской границе. У него был паспорт сотрудника израильского министерства образования Иосифа Бен-Гала. Он не очень ясно объяснил цель своего приезда. За ним проследили. Он остановился в отеле «Три короля».

Хэйди появилась в назначенное время в сопровождении своего младшего брата и человека, которого она представила как своего друга.

Швейцарская полиция установила за столом подслушивающее устройство, так что каждое сказанное за ним слово было слышно детективам, сидевшим за соседними столами. Полицейские машины окружили отель. Ничего не подозревающие Бен-Гал и Джоклик разговаривали с Хэйди более часа. Бен-Гал сказал, что израильтяне ничего не имеют против ее отца, потому что он никогда не был нацистом. Единственное, против чего они возражают, — это против работы, которой он сейчас занят в Египте. «Однако, — продолжал Бен-Гал, — господин Пилз нацистом был и потому на пощаду рассчитывать не может».

Ни Бен-Гал, ни Джоклик ничем конкретным не угрожали. Они предложили Хэйди билет на самолет в Каир с тем, чтобы она попыталась уговорить своего отца вернуться в Германию. Не получив от Хэйди никаких определенных обещаний, оба ушли.

Их не забрали сразу, но следить за ними продолжали. Они отправились в Цюрих. Выйдя с вокзала, оба пошли к зданию парламента, расположенному на берегу озера. В это время там как раз был в разгаре костюмированный бал, организованный актерами. Джоклик и Бен-Гал остановились у бара, выпили по рюмке и разошлись. Джоклика арестовали около железнодорожной станции, а Бен-Гала около израильского посольства, но еще в течение двух недель никаких официальных заявлений на этот счет сделано не было.

Швейцарская полиция сообщила об арестованных в Германию. Немцы тут же попросили о выдаче обоих, так как, во-первых, они угрожали Хэйди Герке и, во-вторых, должны были предстать перед судом по подозрению в участии в покушении на Ганса Клейнвахтера.

Мосад и его директор Исер Харел оказались перед перспективой серьезного кризиса. Один из его агентов обвинялся в покушении на убийство в европейской стране. Это грозило неприятными последствиями всей разведке и осложнениями в международных отношениях.

В этой сложной обстановке Харел чрезвычайно нервничал. Одна из причин его неослабевающего упорства в преследовании немецких ученых состояла в том, что они были немцами. Ему казалось, что их действия продиктованы не профессиональными и меркантильными интересами, а общим, исторически сложившимся, отношением к еврейскому народу.

Германия требует выдачи Джоклика и Бен-Гала. Это, с точки зрения Харела, подтверждает злой умысел по отношению к Израилю со стороны германского правительства.

Некоторые из членов правительства, в том числе Голда Меир, согласились с позицией, занятой Харелом. Для Голды Меир, так же как для Харела, в мировой политике могло быть только два цвета — черный и белый. Существовали на свете либо герои, либо злодеи. Переходных состояний было немного. Харел уговорил Голду Меир направить делегацию к канцлеру Аденауэру с ходатайством отменить требование о выдаче Бен-Гала и Джоклика и запретить немецким ученым работать в Египте.

Давид Бен-Гурион в это время был на отдыхе в Тиверии. Исер Харел явился на свидание с ним. Он должен был получить согласие Бен-Гуриона на посылку делегации. Бен-Гурион, однако, это делать отказался.

В отличие от Голды Меир и Исера Харела, он отлично понимал, что германское правительство ничего сделать не сможет, даже если ему и не нравятся действия немецких ученых в Египте. Если немецкий ученый желает работать за границей, то это его право как гражданина демократического государства. То же относится к требованию о выдаче двоих израильтян. Немецкий канцлер не имеет права вмешиваться в действия юридических инстанций. Если у обвинения есть достаточно оснований для требования о выдаче, Аденауэр не может ничего или почти ничего с этим поделать.

Обращение к Аденауэру, по мнению Бен-Гуриона, только вызовет его неудовольствие, еще более обострит отношения между двумя странами и никакого выигрыша Израиль от всего этого не получит. У Бен-Гуриона были и другие соображения на этот счет. Он стремился создать в Израиле концепцию «новой Германии», указывая на то, что Германия старается не только искупить все свои грехи, но и стать надежным союзником Израиля. И это обстоятельство может в будущем сыграть решающую роль.

Израиль не может остаться в стороне от исторического процесса и позволить прошлому стать на пути к будущему страны.

Германия выплатила Израилю многие миллионы долларов в качестве репараций. Кроме того, секретно снабжала его ультрасовременным оружием по ценам, составляющим всего десять процентов рыночной стоимости, а другими, тоже существенными, военными материалами, вообще бесплатно.

Спор между Бен-Гурионом и Харелом продолжался, собственно, уже семь месяцев, с тех самых пор, как, стало известно о египетских ракетах. Положение обострилось еще более в связи с ошибками, допущенными в этом вопросе Харелом.

Меир Амит занял к этому времени совершенно непримиримую позицию. Его не воодушевляли сообщения Вольфганга Лоца. Амит и раньше относился скептически к возможностям египтян вредить Израилю. Теперь он уже решительно в это не верил. Он считал, что у египтян нет реальной перспективы создать атомную бомбу. Результаты их деятельности, по его мнению, не могли быть сколько-нибудь значительными.

К великому огорчению Харела, Бен-Гурион согласился с оценками Амита. Харел это расценил так: премьер-министр рискует безопасностью страны ради сохранения дружеских отношений с Германией. Это было тяжкое обвинение, особенно если принять во внимание, что оно было выдвинуто против человека, который в течение многих лет поддерживал Исера во всем и был его постоянным заступником.

Теперь оба стали задумываться над тем, смогут ли они и дальше продолжать совместную работу.

Но что же делать с Иосифом Бен-Галом?

Бен-Гурион поручил Харелу созвать издателей крупных газет с тем, чтобы, мобилизовав общественное мнение в стране и за границей, добиться его освобождения. При этом Бен-Гурион просил его не настаивать на опасности для Израиля египетских программ по созданию ракет. Исер Харел этим, однако, пренебрег. На следующий же день, на встрече с издателями он рассказал о том, что сообщил Джоклик о работе, которую он лично в Египте проделал. Харел далее оказал содействие редакциям трех газет, которые отправили в Европу своих самых способных репортеров, чтобы те имели возможность проверить, чем занимались фирмы, названия которых он им дал, и убедиться в том, что через них Египет покупает расщепляющиеся и радиоактивные материалы.

Пресса в Израиле и раньше нагнетала напряженность. Теперь публикации стали носить уже истерический характер. В печати стали появляться совершенно необыкновенные истории. Иногда это был просто плод воображения авторов публикаций или их друзей из Мосада. Насмерть перепуганная публика узнала, что самые одаренные специалисты из нацистской Германии в настоящий момент работают над разнообразными видами оружия — биологическим, химическим и ядерным — с целью обрушить все это на Израиль. На страницах газет появились фантастические истории о смертоносных лучах и микробах, а также о необыкновенных приборах, против которых у Израиля нет защиты.

«Ну что это за цели? Зачем же Египту мелочиться? — не удержался от ехидного замечания по поводу развязанной прессой кампании запугивания Амит. — Египет не только Израиль собирается уничтожить, но и всем миром завладеть».

Кампания в прессе и Кнессете уже четко была направлена против Бен-Гуриона. Премьер-министр между тем продолжал отдыхать, предполагая, что его присутствие в Тель-Авиве может лишь еще больше разжечь страсти.

Не нашлось в стране ни одного человека, который бы мог образумить спорящих. 23 марта министр иностранных дел в правительстве Бен-Гуриона — Голда Меир — выступила в прессе с заявлением: «Деятельность немецких ученых и экспертов в Египте, разрабатывающих для него оружие, которое предполагается использовать для уничтожения Израиля, представляет серьезную угрозу существованию нашей страны. Если эта преступная деятельность будет продолжаться, немецкий народ должен за это нести ответственность. Германское правительство обязано запретить своим гражданам развивать подобную активность и не разрешать им продолжать службу в Египте».

Это было уже слишком.

24 марта 1963 г., через девять дней после объявления об аресте Бен-Гала, Бен-Гурион вернулся домой с тем, чтобы взять в свои руки контроль над обществом, в котором царил разброд и создались немыслимые политические осложнения. Партия Бен-Гуриона раскололась. Оппозиция и пресса винили его во всем, а секретная служба полностью вышла из повиновения.

Бен-Гурион прежде всего вызвал Исера Харела. Встреча в его гостиной напоминала столкновение двух разъяренных быков.

У Давида Бен-Гуриона было ощущение, что его предали. Его положение пошатнулось еще раньше, в связи с «делом Лавона», которое все еще продолжало кровоточить. И вот теперь возник новый кризис, и где? — в организации разведки!

Столкновения на этой почве носили отчетливо политический характер, и Бен-Гурион считал Исера Харела за это ответственным. Политике Бен-Гуриона, который делал ставку на Германию, был нанесен сокрушительный удар.

Оппозиционным партиям наконец удалось объединить общественное мнение, которое не было информировано о точке зрения Военной разведки, вокруг лозунгов, провоцирующих новую вспышку ненависти к Германии, которая все еще и так была жива. Легко было допустить, что народ, повинный в уничтожении шести миллионов европейских евреев, способен вновь отстраивать печи, чтобы сжечь оставшихся в живых.

Во время встречи с Харелом Бен-Гурион был больше всего взволнован позицией прессы. Именно в прессе были искажены его собственные высказывания и грубо преувеличена опасность, которую представляли собой немецкие ученые. Нельзя было не заметить, что журналисты получали свою информацию из центральных правительственных источников. Харел и не пытался скрывать, что он ответственен за материалы, получаемые прессой (правда, не за самые зловредные). Он нес ответственность и за командировку в Европу трех журналистов, которые должны были ознакомиться с деятельностью египетских миссий, и посылать в Израиль устрашающие корреспонденции.

Перейдя в наступление, Харел разразился обвинениями в адрес прекраснодушных, преуменьшавших военные возможности Египта. Особенно это касалось работников Военной разведки и ее оценки завода «333» в Гелиополисе.

Бен-Гурион в свою очередь с возмущением осудил деятельность Мосада в Швейцарии и других странах по отношению к немецким ученым. Он подчеркнул, что, если даже подозрения Харела справедливы, Израиль тем более будет нуждаться в поддержке мировой общественности.

Бен-Гурион продолжал настаивать на правильности своей политики по отношению к Германии и на роли, которую она сможет в будущем играть в истории Израиля.

Западная Германия стала вновь и в экономическом, и в политическом смысле ведущей страной, если не в мире, то в Европе во всяком случае. Нельзя игнорировать этот факт. Премьер-министр указал на то, что в настоящее время отношения между двумя странами развиваются нормально. Во время своего недавнего визита в Израиль глава Бундестага Герстенмайер обещал использовать все свое влияние в деле установления полноценных дипломатических отношений между Германией и Израилем. Этим обещаниям Бен-Гурион придавал большое значение. Харел же все эти соображения отмел. По данным Харела, Герстенмайер решительно противится установлению нормальных отношений между двумя странами и собирается действовать в соответствии с этими взглядами.

«Если вы действительно так думаете, — возразил на это Бен-Гурион Харелу, — то я вынужден вам заявить, что не доверяю источнику вашей информации и, само собой, считаю ее неверной».

Бен-Гурион на этом разговор закончил, но тут же предупредил Харела, что намерен просить Комитет по обороне и иностранным делам назначить заседание с тем, чтобы иметь возможность разъяснить Кнессету и всей стране, что действительно происходит в Египте и какую роль играют там немецкие ученые.

Более того, он не собирается оставить без внимания и вопрос о том, как определенные силы в стране использовали сложившуюся ситуацию в своих политических целях.

У Исера Харела не было выхода — он подал в отставку.

Бен-Гурион отдавал себе отчет в том, что, как только станет известно об отставке Харела, поводом к которой послужили его расхождения с премьер-министром в оценке деятельности немецких ученых в Египте, его правительство падет. Потому Бен-Гурион о ставку Харела не принял.

На следующий день, 25 марта 1963 г. Харел, как обычно, вышел на работу. Его, однако, ожидало еще одно письмо Бен-Гуриона. Премьер-министр просил представить ему в письменной форме следующие сведения: а) какая информация имеется у Мосада о производстве в Египте нетрадиционных видов оружия; б) какие немецкие промышленные фирмы обеспечивают производство этого оружия; в) каковы источники информации Мосада.

Исер Харел был глубоко задет. До сих пор информация, которую он доводил до сведения премьер-министра, принималась без обсуждений, как заслуживающая полного доверия. Никто никогда не пытался выяснить, какими источниками Харел располагал.

Формально Бен-Гурион имел полное право потребовать все материалы, необходимые ему перед ответственным выступлением в Кнессете.

Оскорбленный и подавленный, Харел реагировал на письмо Бен-Гуриона неадекватно его содержанию. Позвонив Хаиму Израэли в министерство обороны (Бен-Гурион, как и прежде, был не только премьер-министром, но и министром обороны), Харел попросил прислать человека, которому он мог бы передать все ключи.

К одиннадцати часам утра он освободил ящики своего стола. Он уходил. Уходил навсегда.

Итак, в пятьдесят лет, после долгой и безупречной службы, Харел остался не у дел. Его коллеги в Мосаде пытались заставить его изменить решение. Но безуспешно. Харел оставался непреклонен.

Израильскому журналисту Михаилу Бар-Зохару Исер Харел так объяснил свое решение (я цитирую по книге «Шпионы в Земле обетованной»): «Бен-Гурион хотел созвать заседание парламентского Комитета обороны и иностранных дел с тем, чтобы убедить всех в том, что египетские ракеты не представляют угрозы для Израиля. Если бы он это сделал, мне пришлось бы первым выступить с критикой Бен-Гуриона, потому что, по моим данным, эти ракеты Израилю угрожают, и очень серьезно. Бен-Гурион потерял бы доверие. Его коллеги в коалиционном правительстве восстали бы против него, и ему пришлось бы уйти. Я покинул Мосад для того, чтобы помешать Бен-Гуриону организовать заседание Комитета».

Ничего общего с реальностью эти утверждения не имели. Заседание Комитета Бен-Гурион созвал. Он представил своим слушателям данные, полученные Амитом, и убедил их в своей правоте.

Исер Харел ушел в отставку только потому, что его самолюбие было ущемлено. С его уходом кончилась целая эпоха.

Не приходится сомневаться в том, что за годы своей профессиональной деятельности Харел вырос в одного из самых выдающихся шефов секретной службы в мире. Операции израильской разведки, проводимые небольшим числом высококвалифицированных специалистов, были в подавляющем большинстве исключительно успешны и прекрасно организованы.

Внутри страны, когда Харел возглавлял Шин Бет, его деятельность была практически безошибочной. В конце 50-х годов русские пытались проникнуть в израильское общество, но им это удавалось только в самом начале и то в редких случаях. Исер Харел объявил войну КГБ и его агентам на израильской территории. И он ее выиграл. Израильтяне, запутавшиеся в сетях КГБ, были в скором времени выявлены. Среди них многие были из России и придерживались крайне левых взглядов. Всю эту операцию Харел проделал тихо, очень эффективно и без излишней суеты. Попытки арабов внедрить свои шпионские организации на территории Израиля практически тоже не удались. Во время Шестидневной войны Израиль получил возможность допросить тысячи египетских и сирийских офицеров, среди которых было немало штабных работников. За все это время не было случая, чтобы израильтяне обнаружили, что неприятель располагал сколько-нибудь значительной информацией об Израиле, добытой подпольными методами.

На международной арене достижения Харела были еще более эффективны. Мосад был признан одной из самых профессиональных, изобретательных и целеустремленных разведок в мире. Израильскую разведку боялись. Ее уважали. Всего этого добился Исер Харел, один из подлинно великих мастеров шпионажа.

Однако его одаренность делала его и уязвимым. Это нередко случается с великими профессионалами. То, чем Исер занимался, владело им полностью. Это приносило успех, когда речь шла о выполнении важных и масштабных задач, но превращалось в опасную одержимость, туманящую рассудок, когда речь шла об обычных, вполне заурядных случаях, — тогда Харел терял способность отличать важное и неважное.

Одной из особенностей его характера была искренняя привязанность к людям, с которыми он работал. От них он требовал того же и не допускал даже мысли о том, что кто-нибудь может разойтись с ним во взглядах. В большинстве своем агенты Мосада охотно его поддерживали. Они его любили. Однако такое положение делало невозможной любую критику. В коллективе Мосада все сказанное или сделанное Исером Харелом принималось без возражений.

Военная разведка, стремившаяся к независимости в своих планах и действиях, вызывала неудовольствие Исера Харела. Для него она всегда была соперником, а не партнером. Он не использовал ее огромных исследовательских возможностей и с подозрением относился к ее оценкам разведывательных операций.

Харел предпочитал самостоятельно разрабатывать свои операции и с недоверием смотрел на «сидячих» детективов, — так он называл сотрудников, занятых анализом арабских газет и позволяющих себе на его основе делать заключения о том, что в действительности происходит, скажем, в Каире.

На протяжении многих лет, которые Харел проработал в Мосаде, ни на одном из значительных собраний его сотрудников нельзя было увидеть руководителя исследовательского отдела. В самом начале этот отдел был создан как самостоятельный информационный пункт. С течением времени, однако, он перестал практически существовать. Харел не терпел рядом с собой конкурентов. А глава такого отдела потенциально мог им стать.

В результате Харел оказался совершенно беспомощным в деле с немецкими ракетами в Египте. Пришлось прислушиваться к мнению Военной разведки. Ее руководитель, человек не менее твердый, чем Харел, не дал ввести себя в заблуждение гражданским лицам из Мосада. Скоро всем стало ясно, что материалы Амита по своей широте и содержательности, научной и политической ценности, имеют безусловное преимущество перед отрывочными и немотивированными оценками, которые появлялись на свет, как выразился один из оппонентов главы Мосада, не столько из секретных сейфов Исера Харела, сколько из глубин его души.

При сравнении заключений, представленных этими людьми, сразу бросалась в глаза способность Амита обосновывать свою точку зрения так, что ее трудно было опровергнуть. Харел же никогда не давал себе труда вразумительно отстаивать свою позицию.

Он вообще пренебрежительно относился к дискуссиям. Ему было безразлично прав или неправ Амит. Важно было другое — Мосад должен оставаться ведущим разведывательным учреждением Израиля, и, каковы бы ни были обстоятельства, торжествовать должна была его, Харела, точка зрения. Разумеется, в ответ на подобные обвинения Харел бы возмутился их несправедливостью. Однако даже его поклонники, люди, хорошо его знавшие, соглашаются с тем, что вся война Харела с немецкими учеными была по существу его борьбой за власть в Израиле. Но в этой борьбе он в конце концов проиграл.

Тем не менее заменить Харела было некем. Большинство причастных к этому делу людей полагали, что он скоро вернется, Давид Бен-Гурион пытался связаться с начальником Шин Бет Иоэлом Морабом и попросить его временно возглавить Мосад, но, не найдя его вовремя, предложил это место Амиту.

На следующий же день Меир Амит явился в штаб Мосада, хотя прекрасно понимал, что столкнется там с самой, пожалуй, трудной в своей жизни ситуацией.

Тревожные сигналы уже были поданы. Накануне вечером, один из самых ответственных сотрудников Мосада навестил Амита и без обиняков сообщил ему, что старшие сотрудники Мосада не собираются с ним работать.

Утром, когда Амит устроился в кабинете Харела, все сотрудники Мосада — сверху донизу — не только всем своим видом демонстрировали неудовольствие, но и высказывались на этот счет совершенно откровенно.

Положение Амита было невыносимым. Он пришел в Мосад без всякой подготовки, сохранив за собой контроль над деятельностью Военной разведки. Многие в Мосаде считали, что Харел вернется, как только забудутся его расхождения с Бен-Гурионом. Тем не менее всех их смущало то обстоятельство, что место Харела занято начальником Военной разведки, человеком, которого почти все считали виновным в той немилости, в которой оказался Харел.

Амит уже давно и энергично вел борьбу с Мосадом и его начальником. И вот — он уже внутри этого самого Мосада. В таких условиях возвращения Харела ожидать было трудно.

Амит между тем ничем сторонников Харела не обнадеживал. Напротив, его критика порядков, существующих в Мосаде, усилилась. Он был потрясен отсутствием дисциплины, отношений, построенных на подчинении низших чинов высшим. При Хареле в Мосаде был один-единственный начальник — сам Харел. Все остальные были подчинены непосредственно ему. После ухода Харела Мосад превратился в стадо без вожака. Амит же привык к системе взаимоответственности, т. е. когда каждый офицер знает, что, случись что-нибудь с ним, командование примет на себя его заместитель, и т. д. — вплоть до самого нижнего чина. Так обеспечивался в подразделении порядок.

Но в Мосаде не только порядок был нарушен. Мосад просто перестал функционировать. Каждый старший офицер Мосада был тесными эмоциональными узами связан с Харелом. Преданность ему была столь всепоглощающей, что для них он значил больше, чем сам по себе Мосад. Собственно Мосад это и был Исер Харел, а Исер Харел — Мосадом. Разъединить их было невозможно.

И тем не менее, многое в Мосаде не отвечало стандартам и требованиям времени. С Харелом или без него, но система Мосада вообще устарела и не могла способствовать укреплению его репутации. Например, Харела с трудом удалось убедить установить компьютер. Однако недоверие его ко всякой технике от этого не уменьшилось. Если кто-нибудь из молодежи осторожно намекал на то, что хорошо бы использовать компьютер, Харел тут же вспоминал какую-нибудь историю, вычитанную в газетах, о том, как компьютер обсчитал своего потребителя на миллион долларов, или о банке, который выдал своему клиенту в кредит все золото, хранящееся в Форт Нокс — центральном золотохранилище Соединенных Штатов.

Смысл в этой его позиции, конечно, был. Харел гордился прежде всего тем, что создал организацию, которая вела борьбу с врагом с помощью только одного оружия — человеческого интеллекта. Он полагал, что изобретательности, заложенной в человеческом разуме, всегда окажется больше, чем в любом современном компьютере.

Такая концепция импонировала сотрудникам Харела, но Амиту она казалась простой самоуверенностью. Его поразило и то, что в Мосаде никто в сущности не задумывался над вопросом о задачах этой организации. Ее сотрудники блестяще проводили «спецоперации». Однако все они работали сегодня, не зная, что будут делать завтра. Далеко вперед никто не заглядывал.

Стратегии как таковой не существовало. На практике это приводило к неправильному использованию очень ограниченных ресурсов, как денежных, так и человеческих.

Мосад оказался на недосягаемой высоте, когда, например, угнетенным евреям Алжира потребовалась помощь во время гражданской войны. Но правильно оценить перспективы этой войны или влияние ее на положение Израиля Мосаду было трудно.

Меир Амит, не теряя времени, начал высказываться в самой резкой форме по всем вопросам, которые считал заслуживающими внимания. Старшим офицерам Мосада ничего другого не оставалось, как покинуть его стены. В течение сорока восьми часов после появления Амита так поступили заместитель Харела и трое самых опытных офицеров. Коллеги Амита по армии советовали ему смягчить свою позицию. И Амит как будто внял совету. Он вызвал ответственного резидента Мосада из Парижа и назначил его своим заместителем. Это должно было показать, что назначение Амита не означает победу армии и захват ею Мосада. Однако заместителя своего Амит совершенно игнорировал, не приглашая его даже на совещания.

В течение нескольких недель, пытаясь примирить Харела и Бен-Гуриона, их посещали одна за другой делегации. В конце концов примирение, несомненно, состоялось бы, несмотря на то, что оба были людьми жесткими и упрямыми. Однако 16 июня Бен-Гурион, давно уже чувствовавший себя усталым и раздраженным (главным образом в связи с последствиями «дела Лавона»), заявил о своем уходе из состава правительства. На этот раз он ушел в политическое небытие навсегда.

Меир Амит был все еще только исполняющим обязанности главы Мосада и одновременно начальником Военной разведки. Пока Бен-Гурион оставался премьер-министром, у Амита было немного шансов занять место Харела. Но в новой ситуации, когда премьер-министром стал шестидесятисемилетний Леви Эшкол, положение изменилось.

Новому правительству надо было этот вопрос решать в первую очередь. Эшкол решительностью не отличался. В Тель-Авиве был очень популярен анекдот: перед началом заседания кабинета министров официантка спросила Эшкола: «Что вы предпочитаете, чай или кофе?» — «Пополам!» — ответил Эшкол.

В кабинете министров были серьезные разногласия: заместитель премьер-министра Абба Эбан и влиятельный министр сельского хозяйства Моше Даян настаивали на утверждении Амита на пост начальника Мосада. Голда Меир (министр иностранных дел) и Моше Шапиро (религиозный министр внутренних дел) поддерживали Харела.

Битва за Харела велась самыми бесцеремонными методами. Секретные папки исчезали из сейфов, и Амит попадал из-за этого в трудное положение. В Мосаде от него утаивали информацию под тем предлогом, что он не утвержден в должности и не может иметь доступа к самым секретным документам. Служащие, как правило, соглашались выполнять только повседневную работу.

Печать тем временем непрерывно публиковала все новые материалы о деятельности Харела. Кампания шла эффективно, с размахом.

В самом кабинете министров возражения против кандидатуры Амита были связаны с тем, что он военный. Это было действительно существенно. Существенным остается и поныне.

Если во главе Мосада будет стоять военный, у правительства не может быть уверенности в том, что с секретной информацией прежде всего не будет ознакомлена армия, а уж только после этого она станет известна кабинету министров. В такой ситуации военные могут позаботиться о том, чтобы правительство согласовывало бы свои решения с армией.

Бен-Гурион всегда настаивал на контроле вооруженных сил правительством. Никогда начальник разведки не присутствовал на заседаниях комитета по иностранным делам Кнессета. Даже начальнику Штаба армии это разрешалось лишь в редких случаях. Так было всегда при Бен-Гурионе.

Однако, разочаровавшись в политической обстановке, которая господствовала в Израиле, Бен-Гурион все в большей степени менял свое отношение к армии, которую считал теперь оплотом нации. В поздние свои годы он стал видеть в армии единственно подлинные духовные силы — лучшую часть израильского народа. Он рассматривал «дело Лавона» теперь как следствие разлагающего влияния легкомысленных политиков, пытавшихся оклеветать армию и предававших все, что было дорого ему, Бен-Гуриону, и его единомышленникам. В военных кругах эта точка зрения была достаточно популярной. В Израиле стало даже возникать опасение, что в стране существует реальная опасность военного переворота (эти слухи получили широкое распространение перед началом Шестидневной войны).

Меир Амит не пытался спорить с утверждениями, что военный на посту начальника Мосада может считать своей первейшей обязанностью верность армии. Он был достаточно для этого опытен.

Но в разговорах с друзьями Амит не преминул съязвить: Моше Даян хоть и министр сельского хозяйства, тем не менее не заставляет фермеров строем ходить на работу и выполнять распоряжения начальника Штаба армии.

Амит считал себя прежде всего слугой своей страны и работником учреждения, гражданского или военного, которое ему поручено.

Между тем сторонники Амита не бездействовали. Они начали кампанию развенчивания Харела. Его стали обвинять в том, что он пренебрегал прямыми своими обязанностями — контролем за враждебными Израилю пограничными арабскими странами — в погоне за более выигрышными и эффектными операциями в Европе и других районах. Никто не сомневался в даровитости Харела или в огромности его вклада в развитие разведывательной службы в Израиле. Но его методы устарели. Именно потому он не обеспечил во время войны израильское командование исчерпывающей и достоверной информацией. Более того, своим постоянным вмешательством в дела Военной разведки, не давал ей должным образом выполнять свои обязанности.

В начале сентября 1963 г. Эшкол понял, что не может более оттягивать решение вопроса об утверждении Амита. Он пошел на типичный для него компромисс, который никого не удовлетворил и оказался к тому же нежизненноспособным.

Амит был утвержден в должности начальника Мосада, его бывший заместитель генерал Аарон Ярив стал начальником Военной разведки. Исеру Харелу было поручено общее наблюдение за деятельностью обеих разведывательных организаций. Он должен был находиться в офисе премьер-министра и нести ответственность за всю информацию, поступающую к премьер-министру, как военную, так и политическую.

Для всех участников этой ситуации наступило трудное время.

Меир Амит, под презрительными взглядами своего штата в Мосаде ликвидировал скромный кабинет Харела и переселился в другое помещение, более соответствующее его вкусам — с деревянными панелями по стенам, дорогой мебелью и приемной с секретаршей. Все это противоречило спартанской традиции Мосада. Несмотря на то что Амит наладил дисциплину, восстановив субординацию, разработал ясные планы оперативных заданий и обеспечил Мосад современной техникой, ему не удавалось сломить пассивное сопротивление сотрудников.

Самым серьезным осложнением были взаимоотношения с Исером Харелом. Харел к новой своей роли был совершенно не приспособлен. Он был практиком, создателем планов операций и великолепным их исполнителем. Но в роли консультанта, который должен был давать оценку поступающим к нему материалам, быть при этом объективным и выносить решения в обстановке, постоянно чреватой конфликтами, — он никуда не годился. И Амит, и Ярив относились к нему недоброжелательно. Харел отвечал тем же и отыгрывался на том, что получал информацию от Мосада, минуя Амита, а иногда и раньше, чем он. Это еще более отравляло отношения между ними и, кроме того, все равно не давало Харелу возможности руководить Мосадом.

Амит реагировал по-своему. Особо ярых сторонников Харела он просто изолировал, пригласив на работу новых людей (часто это были бывшие сотрудники Военной разведки). Таким образом, Амит создал внутри Мосада замкнутый коллектив, исключив из него людей Харела.

Тем не менее ни Харел, ни Амит в этой битве за моральное превосходство победителями не стали. Но со временем в самом Мосаде более молодые сотрудники начали переходить на сторону Амита. Было совершенно ясно, что он стремится модернизировать несколько устаревшую систему Мосада. Кроме того, и сам по себе он был личностью яркой, человеком дела.

Мосад с самого начала недооценил Амита. Его сотрудники проглядели тот очевидный факт, что Амит обладал всеми качествами, которыми должен был быть наделен начальник Штаба израильской армии. Его никак нельзя было принять за очередного, сданного в архив генерала, который подыскивает себе теплое местечко.

В конце концов и в Мосаде стали понимать, что хоть Меир Амит и мало походил на Исера Харела, но, несомненно, он был достойным его преемником.

Старые сотрудники Мосада обнаружили, каким бы удивительным это им самим ни казалось, что генерал им нравится, что его оригинальные концепции вызывают у них живой интерес. Воодушевляло также и то, что с Амитом в состав Мосада вошло и знаменитое подразделение 131, выполнявшее особые операции. Амиту, правда, удалось этого добиться с трудом. Но то, что он управлял одновременно и Мосадом, и Военной разведкой, сыграло здесь решающую роль. Только поэтому смог Мосад получить в свое распоряжение эту оперативную единицу.

При Хареле в Мосаде царила атмосфера, для которой даже трудно найти подходящее слово. Отношения между людьми были скорее товарищески-дружескими, чем официальными. После его ухода такого больше никогда не было. Среди людей плохо знавших Харела немногие подозревали, что он умеет создать подобную атмосферу, столь благоприятную для работы и столь редко встречающуюся. При этом в спорах Харел никому не давал пощады, а по своим политическим воззрениям был крайне правым. Наряду с этим Харел был человеком чистой души и очень цельного характера. Его глубокая порядочность и честность, его высоко развитое чувство личной ответственности заставляли и его сотрудников стремиться к тем же душевным качествам. Собственно, потому Мосад при Хареле и был совершенно особой секретной службой. Однако Харел не закрывал глаза на то, что его профессия относится к разряду тех, что связаны с темными делами, но при этом он страстно надеялся, что его народ будет всегда следовать высоким нравственным стандартам как в частной, так и в профессиональной жизни.

Харел не любил брать на работу женщин, потому что понимал, что так или иначе, но они могут оказаться в ситуациях, когда придется прибегать к чисто женским приемам для достижения своих целей. Он просто был неспособен вынуждать кого-нибудь так поступать.

Много раз при выборе методов работы ему предстояло решать вопрос о физическом уничтожении врагов. И он всегда с таким отвращением («мы не наемные убийцы!») отбрасывал эти варианты, что молодые сотрудники, настроенные вполне решительно, не пытались даже ему возражать. Исключением стала лишь операция, связанная с немецкими учеными в Египте.

Однажды в процессе обсуждения плана поимки Адольфа Эйхмана один из сотрудников предложил: «Если его не удастся вывезти, то мы застрелим его». Харел решительно отверг это предложение и разъяснил, что суть задания состоит именно в том, чтобы привезти Эйхмана в Израиль для суда над ним. Если окажется, что вывезти его из Аргентины невозможно, следует оставить его в покое и считать, что миссия провалилась.

Многие из этих особенностей работы Мосада исчезли с приходом Амита, и процесс моральных уступок разведки с тех пор продолжается. Тем не менее моральные нормы, установленные для сотрудников Мосада, и сейчас остаются недосягаемыми для большинства разведок в мире.

Амит был солдатом и действовал с солдатской прямолинейностью. Он учил своих людей — если кто-нибудь преграждает вам путь, вы открываете огонь максимальной интенсивности. И Амит, и его преемники руководствовались в своей деятельности определенными принципами. И надо признать, что они были лучше приспособлены к условиям существования в современном мире, требовавшем большей гибкости и меньшей эмоциональной вовлеченности. Их целью было выполнить поставленную перед ними задачу, не слишком при этом беспокоясь о методах. Единственное, что им вменялось в обязанность — не компрометировать государство Израиль.

Самым большим преимуществом новой организации была согласованная, без трений работа Мосада и Военной разведки. Содружество это было достигнуто впервые с тех самых пор, как Израиль обрел статус государства.

Аарон Ярив, который получил генеральское звание после того, как заменил Амита на посту начальника Военной разведки, тоже преуспел в своей новой роли.

Ярив и в армии был птицей высокого полета. В 1950 г., в возрасте двадцати девяти лет (притом, что выглядел двадцатилетним) он уже был полковником. Тогда же он был послан в престижный французский военный коллеж. Начальник коллежа, взглянув на него в первый раз, распорядился, чтобы он посещал занятия в гражданской одежде. «Вы слишком молодо выглядите для своего звания и будете смущать слушателей».

В паре с Амитом, как его заместитель, Ярив был великолепен. К этому времени он уже утратил свою моложавость и больше походил на университетского профессора, чем на военного. Небольшого роста, с живым острым взглядом и седыми волосами, общительный, он охотно объяснял подчиненным свою точку зрения, но слова свои тщательно при этом взвешивал. Наделенный аналитическим умом, Ярив окружал себя высокоодаренными молодыми людьми и учил их не доверять общепринятому мнению, не бояться его оспаривать и отстаивать собственное.

И Мосад, и Военная разведка гордились словами Аллена Даллеса: «Израильская разведывательная служба — одна из лучших в мире!» Ярив, правда, считал это преувеличением. «Самые главные разведывательные службы в мире — это ЦРУ и КГБ, — говорил он, — и по масштабу, и по своей активности. Что касается Англии и Франции, то у израильской разведки есть временное и небольшое преимущество перед ними, и то в одной только сфере деятельности — а именно: в сфере разведывательных операций. Объясняется это тем, что на Ближнем Востоке угроза войны существует постоянно, тогда как в Европе — это кошмар, который маячит где-то на дальнем горизонте».

Израиль должен знать точное расположение сил своих противников в окружающих его странах. Такова политическая ситуация. Именно она и создала исключительное положение израильской разведки, которая сознавала всю важность своих задач. Отсюда и наличие в ее рядах самых выдающихся в стране людей.

У Ярива были свои представления об использовании полученной информации. Во всем мире в разведывательных организациях существует тенденция — хранить секреты, добытые иногда с большим трудом. Секретная информация обычно известна самому агенту и небольшому числу старших командиров. Доклад агента переписывается, его читает начальник разведки, а затем, поставив на папку с докладом штамп «совершенно секретно», его прячут. Таким образом, разведывательная деятельность сама на себе замыкается. Информация становится своего рода предметом коллекционирования.

Ярив заявил, что штамп «совершенно секретно» может оказаться «самым большим нашим врагом».

Он настаивал на том, что раз полученную информацию нужно постоянно восстанавливать. Каждый раз заново определять, какому именно подразделению (вплоть до взвода) в армии она может оказаться полезной.

После появления Ярива в Военной разведке все командиры рот и батальонов начали систематически получать новейшие карты районов, где они действовали, а также подробную информацию о сопротивлении, которое могли встретить в ближайшем к их расположению секторе.

Ярив настаивал и на встречных действиях. Офицер разведки в каждом подразделении получал указание собирать по крупицам доступную ему информацию и отсылать ее в штаб. Все это давало основание для создания новых исправленных карт.

Бесспорно, Исер Харел был выдающимся человеком. Но Амит и Ярив своей деятельностью начали новую эпоху в истории израильской разведки, превратив ее в организацию, которая превзошла все достигнутое под началом Харела.

Меир Амит начал без отлагательства полную перестройку секретной службы. Самым значительным событием в цепи перемен было назначение генерала Ярива руководителем Военной разведки. С годами Ярив и Амит стали друзьями.

Впервые Мосад был настоящим партнером Военной разведки. Позади остались (во всяком случае в это время) все разногласия, которые отравляли отношения между двумя родственными организациями. В самом Мосаде Амит реорганизовал всю систему отношений, существовавшую при Хареле. Они стали значительно более формальными. По мнению некоторых старых сотрудников, это привело к бюрократизации аппарата и, как следствие, к полной потере способности Мосада функционировать как единое целое.

Каждый начальник отдела Мосада теперь имел постоянный доступ к исследовательским материалам Военной разведки. Каждый начальник отдела действовал в строго отведенных ему пределах, географических или оперативных. Неожиданным образом эта система способствовала расширению его кругозора, а не замыкала в круге узких проблем.

В прошлом Мосад приступал к обсуждению того или иного вопроса по мере того, как он появлялся. Теперь от его сотрудников требовалось понимание общих задач Мосада. Поначалу многим казалось, что установленный Амитом принцип приоритета информации, непосредственно связанной с нуждами вооруженных сил, ограничивает сферу деятельности разведки. Это опасение не подтвердилось. Оперативная активность Мосада (которая в общем выросла) вовсе не была полностью подчинена интересам военных.

Как это ни парадоксально, далее оказалось, что систематический анализ данных, полученных даже из далеких от Ближнего Востока стран, может быть непосредственно связан с интересами Израиля, хотя не всегда это сразу становится очевидным.

К примеру: агент Мосада в одной из африканских стран сообщил, что министр страны досадовал на то, что доставленное из СССР военное оборудование почти все оказалось устаревшим, т. е. не соответствовало достигнутой ранее договоренности. Одновременно в Мосад стали поступать отрывочные сведения такого же рода из других мест. Это могло означать только одно — русские решили оружие, предназначенное этим странам, направить в те районы мира, которые в данный момент показались им политически более важными. Когда через некоторое время из Каира поступили сведения о том, что египетские офицеры из отделов военного снабжения и артиллерийских частей поехали в Советский Союз, нетрудно было уже догадаться, куда направляют русские свое вооружение.

Израиль, таким образом, уже заранее, еще до того как соответствующие соглашения между Советским Союзом и арабами были подписаны, мог предупредить об этом американскую администрацию, которая без промедления восстановила нарушенное соотношение сил в этом районе.

Амит придавал большое значение новой технологии в своем деле, но отдавал себе при этом полный отчет в том, что самая совершенная техника не может не только заменить агента, но даже просто уменьшить значение его деятельности.

Вскоре он понял и другое: специфические способности агента ни психологическими тестами, ни самыми подробными исследованиями установить невозможно. Можно получить только самое общее и поверхностное представление о его характере.

Амит в самом начале своей деятельности отправил в Бейрут молодого израильтянина. Бейрут, хоть и арабский город, но считался одним из наименее опасных для проникновения израильских агентов. Во всяком случае, менее опасным, чем, скажем, Каир, Дамаск или Багдад. Агент подавал надежды. Всем казалось, что его ждет блестящая карьера. Он был способным и честолюбивым человеком. На службе в израильской армии показал себя мужественным и искусным солдатом. Как и все израильские агенты, он прошел самую полную психологическую проверку — результаты ее были великолепными.

Сразу же из аэропорта Бейрута он направился в отель, номер в котором был заказан для него заранее. Получив ключи, он благополучно в него вселился, но выйти из него наотрез отказался. Ни разумные доводы, ни уговоры на него не действовали. Выяснилось, что в бейрутском аэропорту, где он должен был пройти паспортный контроль со своими фальшивыми документами, он страшно нервничал. Произошел нервный срыв.

Положение стало трагикомичным, когда выяснилось, что агент не только не может выполнять свои функции, но отказывается выйти из номера даже для того, чтобы улететь в Израиль. Перед Мосадом маячила перспектива пожизненно оплачивать пребывание одного из своих агентов в фешенебельном бейрутском отеле.

Чтобы выйти из этой ситуации, пришлось обратиться за помощью к ЦРУ. Агента усыпили и в этом состоянии отправили в Израиль. Дома он пришел в себя, к нему вернулись и силы, и мужество, и он даже стал просить, чтобы его испытали еще раз.

После этого комичного эпизода Мосад постигла уже настоящая катастрофа. Эли Коген в Дамаске и Вольфганг Лоц в Каире — оба агенты самого высокого класса — были арестованы. Ни один из агентов израильской разведки в арабских странах — за исключением Макса Беннета, который, как помнит читатель, случайно связался с командой Лавона в Каире, был арестован и покончил с собой в тюрьме перед тем, как предстать перед судом, — не был пойман.

И Эли Коген, и Вольфганг Лоц были мастерами своего дела. Агенты, работающие в самой гуще событий на неприятельской территории, хорошо понимали, что одна-единственная ошибка может стоить им жизни. Информация, которую передавал Исеру Харелу Лоц относительно немецких ученых, оказалась несерьезной, но общий его вклад в дело израильской разведки — неоценим. Единственный недостаток Лоца состоял в неумении оценивать техническую информацию, во всем остальном он был на недосягаемой высоте. Чувствуя себя совершенно уверенно, он вращался в египетском высшем свете, был на дружеской ноге с генералами и офицерами египетской разведки и потому легко получал сведения, которые так важны были для Израиля.

Меир Амит вначале, так же как в свое время Харел, был настроен скептически по отношению к Лоцу. Но вскоре оценил его по достоинству и эксплуатировал сверх всякой меры. Он требовал информации обо всем — слухах, сплетнях, настроениях. Запас информации Лоца, однако, был так велик, что по существу передавать ее с помощью передатчика из ванной комнаты он был не в состоянии. И в конечном счете погубило его именно непрестанное давление Тель-Авива.

Лоц вел свои передачи каждую ночь. Его материал поступал на компьютеры Военной разведки и Мосада и давал возможность Тель-Авиву составить представление о политической жизни в Египте, о состоянии его экономики и военных достижениях или просчетах.

22 февраля 1965 г. Вольфганг Лоц и его жена Вальтрауд вернулись в свои роскошные апартаменты в Каире после поездки в Мерса Матрут. В дверях они столкнулись с поджидавшими их в засаде сотрудниками службы безопасности Египта. Обычно никогда не удается узнать, что именно выдало агента. Но Лоцу объяснили, что его радиопередачи были перехвачены. Нет никаких оснований этим сведениям не доверять. Конечно же он злоупотреблял своим передатчиком, ведя передачи каждую ночь и дольше, чем диктовали соображения безопасности.

Интересно отметить, что всего за месяц до этого, 21 января 1965 г., Эли Коген, без сомнения, самый талантливый из всех разведчиков израильской секретной службы, был обнаружен таким же образом. И его радиопередачи засекли.

Мосад придерживался мнения, что оба эти события как-то между собой связаны. Удалось установить, что так оно в сущности и было.

ГРУ (Государственное разведывательное Управление Советского Союза), обеспокоенное постоянной утечкой информации в арабских странах, настояло на общей проверке всей системы безопасности в Каире и в Дамаске. Исходя из предположения, что в обеих столицах имеются израильские агенты, которые передают информацию в Израиль по радио, ГРУ доставило и в Египет, и в Сирию самые современные радиоперехватчики. Их обслуживали русские радисты. В течение нескольких последующих недель им удалось обнаружить и Лоца, и Когена. Это было совершенно замечательное достижение по нормам контрразведок.

Как это ни удивительно, но Лоца до конца не разоблачили. Он предстал перед судом как польстившийся на израильские деньги немец. 27 июля 1965 г. он был приговорен к пожизненному тюремному заключению. Вальтрауд Лоц получила три года заключения и каторжных работ.

Обоих, вместе с группой Лавона (они познакомились в тюрьме), обменяли после Шестидневной войны на пятьсот военнопленных, среди которых было девять генералов.

Эли Коген был казнен 19 мая 1965 г. в 3.30 утра на главной площади Дамаска — площади Мучеников.

Ему разрешили перед смертью написать письмо семье. Вот оно.

Эли Коген родился в Александрии в 1924 г. и прожил там тридцать два года. В 1957 г. он эмигрировал в Израиль. Он рос набожным еврейским мальчиком и подумывал о том, чтобы стать раввином. Его родители были вполне зажиточными типичными восточными евреями. Небольшой галстучный магазин приносил им приличный доход.

Как и большинство молодых евреев в Египте, Коген вскоре увлекся идеями сионизма, но пошел дальше многих других и присоединился к нелегальной еврейской подпольной организации под руководством Азара, который был казнен египтянами после провала операции «Сюзанна».

Впервые Эли Коген (известный и под именем Алекс) поехал в Израиль, чтобы по поручению своей подпольной организации приобрести профессию радиооператора. Предполагалось использовать его в составе группы «Сюзанна», но его не оказалось в Египте в нужное время. Египетская секретная служба вызывала его на допрос, но ему удалось убедить следователей, что он никакого отношения к операции «Сюзанна» не имел, хотя и был знаком с Азаром.

С тех пор его нельзя было использовать в Египте в качестве агента не только потому, что он уже был у египтян на подозрении, но и по другой причине: старое правило — не вербовать агентов из местных евреев для работы в их собственной стране теперь соблюдалось строжайшим образом.

В 1957 г. Коген приехал в Израиль. Он работал переводчиком с арабского в министерстве обороны, но через год ему это надоело и он ушел на должность бухгалтера в Центральное торговое агентство промышленного концерна.

Все это время, незаметно для него, Мосад наблюдал за Когеном. Небольшая подготовка у него уже была — он принимал участие в некоторых подпольных операциях. Кроме того, существенно было то, что всю свою жизнь он прожил в арабской стране.

Было совершенно ясно, что в качестве потенциального агента Коген может оказаться чрезвычайно полезным. Однако посылать в Египет его было рискованно. Его легко могли там узнать. А вот в Сирию, самый трудный для проникновения объект — другое дело.

Семья Когена когда-то жила в Сирии, в Алеппо. Он еще помнил сирийский диалект арабского языка, который ребенком слышал в семье. Патриотизм Эли Когена ни у кого сомнений не вызывал. Но по своей природе он был лучше приспособлен к арабскому образу жизни, чем к израильскому. Ему была близка и дорога арабская культура, и в Израиле он тосковал по ней.

Коген был женат, но чтобы стать израильским агентом в чужой стране, ему никаких разрешений не требовалось. В течение двух лет он ревностно занимался, готовясь к своей новой роли. А она была нелегкой.

В отличие от Лоца, который мог отправиться в Египет, выдавая себя за немца, и легко там адаптироваться, Коген мог попасть в Сирию только в качестве сирийца. Сирия всегда с недоверием относилась к иностранцам, даже к арабам из других стран. Население постоянно предупреждали о том, что от иностранцев надо держаться подальше.

Успешно выдавать себя за уроженца чужой страны — задача очень трудная, особенно если испытание длительное. Потому даже Эли Когену, чье происхождение было сирийско-еврейским, пришлось долго учиться. В процессе подготовки он должен был избавиться не только от всех черт, выдающих в нем еврея, но и от всего, что выдавало в нем человека, долго жившего в Египте.

К концу 1960 г. Эли Коген был готов к отправке в Сирию.

Его руководители в Мосаде хорошо поработали над его биографией и документами, которые должны были в максимальной степени соответствовать его происхождению. Теперь его имя было Камаль Амин Таабес. Сириец по происхождению, он, однако, родился в Бейруте. В 1933 г., когда ему было три года, его семья переехала в Александрию, а в 1941 г. — в Буэнос-Айрес. Там он, став взрослым, организовал импортно-экспортное предприятие и с течением времени приобрел довольно приличное состояние. Это была типичная биография многих тысяч арабов, чьи семьи переезжали с места на место, гонимые нуждой и всяческими катаклизмами — войнами, революциями, которых было так много в этом веке.

В одном Буэнос-Айресе проживало полмиллиона арабов. Среди них немало было и сирийцев, которые с легкостью признавали в Когене своего. Если его сирийское произношение и не было безупречным, то это легко было объяснить тем, что как раз в период своего возмужания он долго жил в Египте и в Латинской Америке.

Если оказывалось, что с Египтом он больше знаком, чем с Сирией, удивляться этому тоже не приходилось. Он ведь жил в Египте. «Биографов» Когена смущало только одно — по испански их подопечный говорил плохо. Но этому удалось помочь. Ускоренный курс испанского языка в спецлаборатории лингвистики в Иерусалиме устранил и это препятствие.

Эли Коген в роли Камаля Амина Таабеса прибыл в Буэнос-Айрес в начале 1961 г. с заданием наладить связи с латиноамериканцами, а может быть, надеялся Мосад, и с сирийской общественностью. Это было важно для того, чтобы к моменту отъезда в Дамаск он был уже хорошо знаком с сирийцами.

Его успехи превзошли все ожидания. Предприятие, которое щедро поддерживал Мосад, процветало. Коген чувствовал себя вполне комфортабельно в высшем сирийском обществе в Буэнос-Айресе.

Через девять месяцев после приезда в Аргентину, он был уже подготовлен к решающему в своей жизни шагу — путешествию в Дамаск. Таабес-Коген не скрывал от своих многочисленных знакомых — сирийцев и других арабов, — что хочет осуществить мечту всей своей жизни и посетить свою настоящую родину, Сирию.

1 января 1962 г., запасшись рекомендательными письмами, он сел на пароход «Астория», идущий из Генуи в Бейрут. Он путешествовал в каюте первого класса, расположенной на верхней палубе, и очень быстро сошелся с богатыми арабами, оказавшимися его товарищами по путешествию.

Через девять дней при поддержке высокопоставленного сирийца, которого он встретил в пути, Коген пересек ливано-сирийскую границу и прибыл наконец на место своего назначения — в Дамаск.

Уже через несколько дней он с волнением в голосе сообщал своим сирийским друзьям, что после стольких лет «бродяжничества», он все-таки добрался до настоящего своего дома. Сирия — его единственная родина! И здесь он собирается провести остаток своей жизни.

Коген поселился в элегантном доме в центре города, расположенном напротив Генерального штаба сирийской армии. При выборе его он учел, что среди его соседей окажется немало сирийских офицеров. Устроившись, Коген установил радиопередатчик, хитро упрятав его в обыкновенный смеситель для соков.

Теперь он был готов. С этого момента в течение трех лет без перерыва, за вычетом нескольких отпусков, которые он проводил в Израиле с семьей, Эли Коген работал на Мосад в столице Сирии.

Связь с Мосадом он поддерживал большей частью по радио. Иногда пользовался и другим способом, который уже раньше оправдал себя в практике других агентов. В Швейцарии Мосадом была создана фирма, которая вела дела по приобретению разнообразных произведений искусства, которые Коген покупал в Сирии для экспорта в Европу. Цель была двоякая: респектабельное занятие для агента, с одной стороны, и возможность посылать из Сирии материалы, спрятанные в потаенных углублениях антикварной мебели.

Преувеличить заслуги Когена или его необычайные способности как агента, было бы трудно. По характеру он очень отличался от Лоца. Спокойный, выдержанный, скромный, однако эти качества не помешали ему легко проникнуть в верхние слои сирийского руководства партией Баас и высшего общества в Дамаске. Он сумел почти полностью зарисовать все сирийские укрепления вдоль линии Голанских высот и на равнине, окружающей Дамаск, выяснить все детали задуманного сирийцами отвода русла Иордана с тем, чтобы оставить Израиль без воды. Кроме того, он засек первые же официальные контакты Сирии с ООП, смог передать Израилю сведения о характере и калибре вооружений, передаваемых Сирии Советским Союзом, выяснил, сколько у Сирии летчиков, способных летать на русских МИГах, сообщил в точности разрабатываемую Сирией военную стратегию и, конечно, аккуратно докладывал Мосаду обо всех вспышках политических беспорядков, которые в то время происходили в Сирии.

Доклады Эли Когена были сами по себе образцовыми. Он всегда указывал источники информации, старался не преувеличивать значение собственной информации и обладал фантастической способностью правильно оценивать каждую мелочь в разговоре с собеседниками, делая далеко идущие выводы. Несколько раз Когену довелось принимать участие в инспектировании сирийских укреплений вокруг Кунейтры. Однажды он даже стоял на Голанских высотах и смотрел вниз на Галилею, раскинувшуюся многоцветным ковром под ним.

Коген пришел к выводу, что утверждения сирийцев о том, что их позиции совершенно неприступны, по-видимому, справедливы. Но с тем большей настойчивостью он стал наносить на карту, причем с максимальной точностью, все защитные укрепления типа линии Мажино, которые строили в это время сирийцы.

Начальник сирийской разведки и контрразведки и его люди, ворвались к Когену как раз в момент передачи сведений. Три дня держали сирийцы Когена в его же квартире, настаивая, чтобы он продолжал передачи в Тель-Авив. Он сделал вид, что подчинился, но незаметно поменял частоту ключа Морзе. Это и было сигналом Тель-Авиву, что он находится под арестом.

Так что самое худшее Меир Амит узнал в тот момент, когда Эли Когену было приказано отправить последнее свое послание в Тель-Авив. Оно звучало так: «Премьер-министру Леви Эшколу и начальнику секретной службы Тель-Авива от сирийской контрразведывательной службы. Камаль и его друзья в настоящее время — наши гости. Надеемся, вы пришлете и всех остальных его коллег. О его судьбе вы вскоре будете извещены».

Примерно пятьсот человек сирийцев были арестованы в связи с Когеном. Это свидетельствовало о масштабе его деятельности в Сирии. Трое сирийцев, его близких друзей, были привлечены к судебной ответственности, хотя никаких доказательств их вины не было и в помине.

Сирийцы, разумеется, не были уверены в том, что Эли Коген действовал в одиночку. Он мог быть одним из многих. Не были они уверены и в том, что он никого из сирийцев не подкупил.

В процессе расследования Когена подвергали самым ужасным пыткам, но ему нечего было сказать.

Человек из Израиля действовал в одиночку.

Суд над Эли Когеном превратился в фарс. Ему было отказано в защите. Корреспонденты были допущены только на открытие процесса. Суд закончился 19 марта; смертный приговор — обнародован 1 мая и утвержден президентом Хафезом, человеком, который лично был с Когеном знаком и однажды даже принял от него норковую шубу в подарок для своей жены.

В защиту Эли Когена была организована международная кампания. Лидеры многих стран, в том числе Папа Римский, обращались к президенту Хафезу с просьбой помиловать Когена. Тем не менее приговор был приведен в исполнение. Вся процедура транслировалась по телевидению. Тело, обернутое белой простыней, было оставлено на виселице в течение шести часов. На простыне была надпись с указанием преступления, которое Коген совершил. Тысячи сирийцев прошли за это время мимо места казни.

Оценивать действия агента впоследствии всегда трудно. А к случаю с Эли Когеном обычные мерки оказались и вовсе неприложимыми. Сирийская партия Баас находилась в то время в состоянии идеологической конфронтации со всем остальным арабским миром. Ливанские газеты, в частности, воспользовались случаем и напечатали сообщения о подвигах Когена, чтобы скомпрометировать сирийское правительство, которое настаивало на том, что оно — единственный серьезный соперник сионистов и «империалистов».

После смерти Когена все сообщения иностранной печати были подхвачены и многократно преувеличены израильской прессой. Отделить факты от фантастических выдумок стало вообще трудно, даже для Мосада. На материалы, обнародованные в суде, можно было положиться не более, чем на показания обвиняемых на судебных процессах в России в 30-е годы. Свидетели разыгрывали роли, тексты которых были подготовлены прокурорами. Обвиняемых пытали, чтобы заставить их подтверждать предлагаемые версии.

Но есть факты неоспоримые. В течение трех лет своего пребывания в Сирии Эли Коген работал с необычайной интенсивностью. Он передавал в Израиль информацию чрезвычайной важности, которую иным путем Израилю было не получить.

В большинстве своем эти сведения уже через несколько часов поступали в распоряжение военных частей, стоящих на границах с Сирией.

На пятый день Шестидневной войны израильская армия обходным маневром атаковала Голанские высоты и взяла их через несколько часов штурмом, несмотря на то, что военные специалисты в большинстве своем считали это невозможным. В офисах Военной разведки в Израиле в честь Эли Когена поднимались бокалы. Этой победе он способствовал в большей степени, чем кто-либо другой. В Израиле Эли Коген стал национальным героем.

25 марта 1963 г., как только Меир Амит был официально утвержден в должности начальника Мосада, он побывал во всех министерствах и встретился с высшим военным и гражданскими руководителями страны. Он был вынужден это сделать прежде всего в связи с сомнениями, — и он это знал, — которые вызвало у некоторых членов правительства его назначение.

Харел считался человеком незаменимым. Этой точки зрения придерживались и те, кто его недолюбливал.

Меир Амит не ограничился чисто формальными визитами. Он решил заодно выяснить, что думают о задачах Мосада те, кого он посетил, и просил их высказать свои соображения. Из всех, кого Амит посетил, только один человек — генерал Мордехай Ход, командующий военно-воздушными силами Израиля — мог четко сформулировать свои пожелания.

Он сказал Амиту, что Мосад, безусловно, оправдает свое существование, если добудет МИГ-21.

МИГ-21, если верить русским, был самым лучшим в мире бомбардировщиком. В 1961 г. русские в обстановке максимальной секретности начали поставлять его арабским странам на Ближнем Востоке. К моменту прихода в Мосад Амита бомбардировщики этого типа уже входили в состав воздушных сил Египта, Ирака и Сирии. Западным странам ничего о них практически известно не было.

Для израильских военно-воздушных сил было жизненно важно знать о МИГе все — скорость, вооружение, маневренность, оборудование, управление. Только при этих условиях могли израильтяне научиться противостоять ему.

Генерал Ход интересовался МИГом уже давно. Но агенты могли только сообщить, что русские взяли на себя ответственность за безопасность, обучение летчиков и уход за самолетами.

Эли Когену удалось сфотографировать МИГ на одной из секретных баз в Сирии. И это было все, чем располагали израильтяне.

Русские отдавали себе отчет в том, что, разместив МИГ-21 за пределами Советского Союза, они рискуют. Западные страны попытаются их секреты раскрыть. Поэтому была установлена строжайшая охрана.

Летчиков для МИГа выбирали очень придирчиво. Только самых лучших. Назначение в эскадрилью МИГов было большой честью. Естественно, что о подкупе и речи быть не могло. Нельзя было надеяться и на то, что кто-нибудь из них проговорится при случае. Так что ни у Мосада, ни у Военной разведки, не было никаких перспектив.

В 1964 г., перед Рождеством, неизвестный человек вошел в здание израильского посольства в Париже и попросил разрешения встретиться с военным атташе. Он сказал, что пришел без приглашения, но у него есть столь важные сведения, что атташе захочет с ним поговорить. Военного атташе в этот момент в посольстве не было, поэтому второй секретарь посольства, молодой человек, принял его в малом конференц-зале. Посетитель сразу приступил к делу. Он объяснил, что вторично сюда не придет и ничего израильтянам о себе сообщать не собирается. Один из его друзей в Ираке просил его передать важное сообщение. Поэтому он здесь. Если израильтяне хотят получить русский МИГ, им следует позвонить в Багдад и попросить к телефону Джозефа, который все и устроит.

Израильский дипломат, естественно, очень удивился, даже развеселился, и попросил, было, дополнительную информацию. Неизвестный на это ответил, что ничего больше не знает, пожал дипломату руку и покинул посольство, так и не назвав ни своего имени, ни адреса.

В распоряжении израильтян оставались: имя «Джозеф» и номер телефона в Багдаде.

Молодой дипломат написал об этой встрече отчет и отправил его в отдел Мосада в посольстве. Никто не придал этому эпизоду серьезного значения. В мире шпионажа всякого рода мистификации — не такое уж редкое явление, и они доставляют разведке забот не меньше, чем действия агентов противника. У некоторых мистификаторов воображение разыгрывается до такой степени, что они сочиняют вполне правдоподобные истории. И агентам приходится иметь дело подчас с казалось бы серьезно разработанными сведениями. На поверку же выходит, что попусту уходят немалые деньги и драгоценное время.

Амит, однако, к этому инциденту отнесся серьезно. Каким бы невероятным эпизод в Париже ни казался, пренебрегать им нельзя, посчитал он. Придется звонить в Багдад. Он предложил своим сотрудникам в течение двадцати четырех часов представить план осуществления этого разговора.

Михаэль Шарон (имя изменено), начальник оперативного отдела, опытный офицер Пальмаха, который работал в Мосаде с самого его основания, организовал группу из трех человек для разработки плана. Михаэль Шарон поначалу был одним из самых ярых оппонентов Амита, но позднее свое отношение к нему изменил, проникшись к нему не только уважением, но и полюбив его.

Самой опасной в этом деле представлялась возможность не мистификации, а попытки противника этим примитивным способом заманить израильтян в западню. Поэтому никто из действующих в Ираке агентов звонить по этому телефону не мог. Более того, багдадскому агенту нельзя было даже поручить проверить номер телефона. Иракцы могли это предусмотреть.

План, составленный Михаэлем Шароном, исходил из предпосылки, что это западня. Следовательно, в Багдад должен отправиться человек совершенно посторонний, но разумный и достаточно опытный, чтобы на месте завязать контакт (если он существует) и выслушать предложение. Об израильской разведке такой агент не должен знать ничего, что могло бы ее скомпрометировать, если его, скажем, начнут пытать. Ведь никто в Багдаде не сможет оказать ему помощь, если она понадобится. В его распоряжении не будет ни одного номера телефона, по которому он смог бы позвонить.

Тот, кто получит это задание, сказал Шарон, должен быть заранее предупрежден, что идет скорее всего на верную смерть.

Меир Амит нашел подходящего для этого случая кандидата. Он случайно встретился с молодым офицером Военной разведки, который произвел на него очень хорошее впечатление: тренированный парашютист, арабист с дипломом Иерусалимского университета, свободно говорящий по-английски и по-арабски. Звали его Иосиф Мансор. Семья его жила в Палестине с начала века. Даже дедушка уже был сабра. По званию он был лейтенантом, но ожидал повышения. В области разведывательной деятельности сколько-нибудь серьезного опыта у него, однако, не было. И тем не менее лучшего кандидата и представить себе было трудно. Его пригласили на свидание с Амитом и Шароном. Амита он знал. Шарон назвался просто Михаэлем. В своем рассказе о задании он не упустил ничего, связанного с опасностями, которым будет подвергаться агент. По мнению его коллег, сказал Шарон, человек, посетивший посольство, был скорее всего фантазером, и притом зловредным. Такие люди Мосаду попадались. Он будет ждать звонка и тут же сообщит о нем иракским властям. Надо полагать, этот тип давно измышлял доносы на будто бы известные ему ячейки израильских шпионов. И вот на этот раз сможет передать им из рук в руки настоящего израильского шпиона.

Меир Амит со всеми оценками Шарона согласился, но к уже сказанному прибавил еще кое-что. МИГ этот очень нужен. Никто не стал бы предлагать задание, которое казалось таким нелепым, если бы цель его не была столь важна. Шарон изложил смысл сказанного Амитом в более грубой и откровенной форме. В данный момент, сказал он, этот МИГ важнее, чем ваша жизнь.

Мансору было предложено обдумать все, что он услышал, но думать он не стал и тут же согласился ехать в Ирак.

Меир Амит, не посчитавшись с возражениями Шарона и других сотрудников, решил все же Мансору помочь, хотя и рисковал потерять при этом одно из своих наиболее успешно функционирующих предприятий.

В Европе за несколько лет до этого была создана фирма, которая занималась изготовлением сложного медицинского электрооборудования. Основные ее деловые связи были главным образом с арабскими странами, но она имела клиентов и в Европе, и в Африке. Фирма процветала и считалась одной из самых солидных в этой области, к тому же ежегодно приносила хороший доход и служила Мосаду надежным прикрытием. Мосад часто посылал через нее в арабские страны агентов под видом коммивояжеров. Репутация фирмы в деловом мире была настолько безупречной, что ее служащие без затруднений получали визы на въезд в арабские страны, а ее филиалы открывались в столицах арабских стран.

Амит отдавал себе отчет в том, что, попади Мансор в ловушку, фирма может оказаться настолько скомпрометированной, что ее придется ликвидировать.

Под прикрытием этой фирмы сейчас работал только один агент (в Каире). Его тут же отозвали, обезопасив сотрудников. Тем не менее риск был велик: терять подобное прикрытие, само собой разумеется, Мосад не хотел.

Четыре недели спустя Иосиф Мансор под видом англичанина, специалиста по рентгеновскому оборудованию (его наскоро подучили в Израиле), прилетел в Багдад и остановился в роскошном старом отеле на Саадан-стрит. В течение недели он посещал госпитали и официальных лиц в министерстве здравоохранения, предлагая везде свое оборудование (он оказался прекрасным коммивояжером). Все это время он подготавливал себя психологически к тому единственному телефонному звонку, ради которого приехал.

Наконец, он понял, что откладывать больше невозможно. Чтобы хоть как-то себя обезопасить, он пригласил двух старших сотрудников министерства здравоохранения пообедать с ним в одном из лучших багдадских ресторанов. Во время обеда он извинился и вышел, сказав, что ему надо позвонить по делу.

Он набрал номер. Ноги его дрожали. Трубку сняли, и он попросил к телефону Джозефа. Мысленно Мансор настроился на то, что ответит сразу Джозеф. Поэтому вопрос: «Кто говорит?» — смутил его. Запинаясь, он ответил: «Друг из другого города». И тут же сообразил, что выразился неудачно. В течение целой минуты он судорожно сжимал трубку в потной ладони. Наконец, Джозеф подошел к телефону. Мансор знал, что второго секретаря посольства в Париже обвиняли в том, что он не договорился со своим посетителем о каком-нибудь самом простом коде.

С Шароном они условились, что он скажет следующее: «Я был рад познакомиться с вашим другом. Может быть, мы можем встретиться и обсудить наши дела?» Но едва он услышал голос собеседника, он, тут же обо всем этом позабыв, произнес: «Вы и есть Джозеф?» Джозеф, в отличие от Мансора, совершенно спокойный, спас положение. «А вы — тот джентльмен, который встречался с моим другом?» Мансор пробормотал что-то утвердительное.

Они условились о встрече в одном из центральных багдадских кафе в двенадцать часов на следующий день. Чтобы успокоиться после разговора Мансору пришлось зайти в туалет. Он понимал, что нарушил все без исключения данные ему в Тель-Авиве инструкции. Это он, Мансор, а не Джозеф должен был выбрать место встречи. Это он, Мансор, а не Джозеф должен был предложить время встречи, Мансор даже подумал, не позвонить ли еще раз, чтобы исправить сделанные им оплошности, но сообразил, что это будет совсем уж нелепо. Он вернулся к столу.

Впоследствии Мансор признался Мосаду, что ничего не запомнил из того, что говорилось в течение всего оставшегося вечера. Не помнил он даже, как добрался до отеля.

На следующий день, сидя под тентом кафе в центре Багдада, он осознал, что нарушил еще одну, и при этом самую важную, инструкцию. Джозеф не только указал ему место встречи, но и для того, чтобы узнать его, спросил, как он, Мансор, будет одет. Это было ужасающей ошибкой. Таким образом из хорька он превратился в кролика. Ему самому надо было выяснить, как выглядит Джозеф, а не наоборот. Теперь бы он спокойной сидел в кафе напротив и поджидал Джозефа, готовый бежать, если что-нибудь ему покажется подозрительным. Вместо этого он сидит смирно, ощущая на себе взгляды всех окружающих, и ожидает момента, когда почувствует на своем плече тяжелую руку сотрудника иракской разведки.

Он чуть не свалился со стула, когда точно в двенадцать напротив него опустился человек, который тут же с улыбкой отрекомендовался как Джозеф. Ему было лет шестьдесят. Лицо смуглое, в глубоких морщинах. Белоснежные волосы великолепно обрамляли это лицо. Но костюм на нем был, казалось, с чужого плеча. Они заказали черный турецкий кофе и для Джозефа какое-то тошнотворное пирожное. Джозеф рассматривал при этом Мансора очень внимательно.

До конца своих дней Мансор будет помнить первые слова, произнесенные Джозефом. «Спасибо, что вы пришли», — звучали они так, точно Мансор зашел запросто на чашку чая, а не прилетел с фальшивым паспортом в неприятельскую страну, рискуя при этом жизнью. Он тут же подумал, что все это окажется зловредной шуткой. Этот старик сумел перевернуть весь Мосад снизу доверху, вероятно, ради какой-нибудь бредовой фантазии, о которой и говорить не стоит. Одно Мансор, однако, сразу понял: никакого отношения к иракской разведке Джозеф не имеет. Для этого он выглядел слишком деликатным.

В первый раз с момента своего приезда в Ирак он успокоился. И тут же понял, что ему тоже нужно придерживаться правил затеянной игры. «Мы очень заинтересованы в товаре, о котором упоминал ваш друг», — «Вы имеете в виду МИГ?» — спросил старик. Мансор судорожно сглотнул и кивнул головой. «Это будет очень дорого вам стоить, — продолжал старик, — и потребует много времени. Но я все же думаю, что это возможно».

Мансор еще не отдавал себе ясного отчета, почему, — но почувствовал прилив возбуждения.

Джозеф выглядел так по-царски спокойно и уверенно, что просто отмахнуться от него было невозможно. Мансор попробовал подойти к вопросу с другой стороны. «Мои друзья не могут себе представить, как вы можете рассчитывать на успех, когда, говоря откровенно, многие уже пытались это сделать, но безуспешно». В ответ Джозеф улыбнулся и предложил встретиться еще раз на следующий день в более спокойной обстановке, например, в уединенном месте, на скамье в парке.

Сидя на этой скамье на следующий день, Мансор выслушал его рассказ. Джозеф родился в бедной семье иракских евреев. В десятилетнем возрасте его отдали в услужение в семью богатых христиан-маронитов. Он никогда не учился в школе. Едва умел читать и писать, но с годами занял в семье, на которую работал, особое положение. Хотя он оставался слугой, но постепенно сложилось так, что все члены семьи всегда обращались к нему за советом и помощью, как в личных своих делах, так и в финансовых. Его влияние трудно было переоценить. Теперешний глава семьи вырос на его руках, Джозеф благословил его на брак и потом ухаживал за его детьми так же нежно и заботливо, как когда-то за ним самим. Никто ничего от него не скрывал. Ни одна семейная встреча не обходилась без него. И его слово было на этих встречах решающим. Он был не просто членом этой семьи. Он стал для них всех духовным отцом.

Два года назад, однако, произошло событие, которое изменило всю его жизнь. Между ним и главой семьи возникла ссора и, разгорячившись, хозяин дома сказал, что он, Джозеф, малограмотный человек и вне его семьи — ничто. Через несколько часов, опомнившись, он извинился, и в соответствии с арабским обычаем они обнялись в знак примирения.

Джозеф, однако, понял, что по существу его хозяин был прав, хоть и высказал свое мнение в пылу гнева. Он действительно существовал только постольку, поскольку имел отношение к этой семье. Обдумав положение, он — в свои шестьдесят лет — решил, что так быть не должно. Вот тут-то он и вспомнил о своем еврейском происхождении, о котором и не вспоминал до этого никогда в своей жизни. У него не было знакомых среди евреев. Более того, к Израилю он испытывал типичное для иракца недоверие. Джозеф начал искать своих соплеменников.

В начале 50-х годов количество евреев в Ираке значительно уменьшилось. Тем не менее в Багдаде евреи были. Джозеф нашел учителя, местного рабби, который познакомил его с Библией и с основами еврейской религии. Джозеф вошел в состав небольшой группы, члены которой собирались раз в неделю, чтобы обсуждать вопросы, связанные с иудаизмом и говорить об Израиле. Все они, по наблюдению Джозефа, чувствовали себя связанными с Израилем прочными духовными узами, хотя эмигрировать туда не собирались. Они были сионистами до тех пор, пока от них не требовали, чтобы они уезжали в Сион.

Постепенно и Джозеф стал разделять эти чувства. Его преданность семье не ослабела, но и обретенное чувство любви к Израилю было глубоким.

Примерно через шесть месяцев Джозеф понял, каким образом он сможет оказаться полезным и семье, и Израилю. Иракское правительство стало преследовать христиан-маронитов — религиозное меньшинство в стране. На очередном собрании членов семьи ее глава рассказал, что из-за постоянного вмешательства правительства стало тяжело управлять делами. Он испытывал финансовые затруднения. Многие из его друзей были арестованы по обвинению в выдуманных преступлениях. И его могла ожидать такая же участь. Если бы только, сказал он, мы имели бы возможность уехать!

Его старший сын Мюнир Редфа никаких трудностей не знал. Он воспитывался среди арабов, учился в арабских школах, был иракцем в большей степени, чем сами иракцы. По профессии он был летчиком и занимал должность заместителя начальника эскадрильи. Он был на прекрасном счету и ему доверили управление новым самолетом МИГ-21, самым быстрым и совершенным бомбардировщиком в мире, доставленным русскими в Ирак.

Его рассказы об этом чудо-самолете русских и рассуждения о том, что израильтяне охотно заплатили бы миллионы за возможность рассмотреть его, побудили Джозефа поразмыслить над этой ситуацией. Ему казалось, что он сможет уговорить мальчика доставить самолет в Израиль в обмен на согласие Израиля вывезти всю его семью в безопасное место и обеспечить ее средствами, которые позволят им жить так же безбедно, как они привыкли жить в Багдаде.

Джозеф отличался способностью находить простые решения для самых сложных проблем. Когда один из его друзей, коллега по учебной группе, отправлялся в Европу по своим делам, он попросил его зайти в израильское посольство и передать его предложение. После этого он стал ждать. В полной уверенности, что израильтяне откликнутся.

Мансор спросил его, сколько денег потребуется для семьи. Джозеф все это уже обдумал — пятьсот тысяч фунтов стерлингов. Для себя он ничего не требовал, даже на проезд.

Через неделю Иосиф Мансор уже докладывал Меиру Амиту в Тель-Авиве о своей поездке. Мансор постарался, не привлекая к себе внимания, проверить в Багдаде все что мог. Семья Джозефа действительно жила в Багдаде, и сын служил в Военно-воздушных силах. Всему остальному, в том числе и тому, что он летал на МИГе, приходилось верить на слово.

Мансор за время общения с Джозефом обрел полное к нему доверие. Ему было трудно, однако, убедить в этом старших агентов Мосада. Убеждать Меира Амита, однако, не пришлось. Как язвительно заметил его заместитель, Меир поверит, что Джозеф — мистификатор только в том случае, если ему это подтвердит президент Ирака лично. И все потому, что страстно хочет заполучить «МИГ». Профессионалы Мосада были настроены в общем скептически. Хуже всего, конечно, если окажется, что Джозеф работает на иракцев и пытается заманить израильтян в западню. В лучшем случае — он изобретательный мошенник, который, без сомнения, начнет заниматься вымогательством.

Партия защитников Джозефа в Мосаде была потрясена, когда два месяца спустя Джозеф именно это и стал делать. Мансор отправился вновь в Ирак с тем, чтобы выяснить, как предполагает Джозеф всю эту операцию выполнить.

Семья, сказал Джозеф, должна быть уверена в том, что ее интересы будут надлежащим образом соблюдены — иначе он даже не будет излагать им свой план.

Джозеф решил предложить им отправить на лечение в Швейцарию дядю, пользующегося у всех полным доверием и потому могущему легко получить разрешение на выезд из Ирака. Дело Израиля позаботиться о том, чтобы его в Швейцарии уже ждал солидный аванс. Он сможет послать тогда в Багдад телеграмму, подтверждающую, что израильтянам можно доверять.

На вопрос о том, какую сумму дядя будет считать достаточной, Джозеф назвал двести пятьдесят тысяч. Теперь уже и Мансора потрясла эта непомерная сумма и он начал испытывать некоторые сомнения.

Джозеф и на этот раз смог все разумно объяснить. Он уже этот вопрос тщательно обдумал. Летчик, сказал он, примет предложение только в том случае, если будет уверен, что семья его будет вполне обеспечена. Семья тронется с места только в том случае, если им представится возможность за пределами Ирака хорошо устроиться. Дело в том, что, несмотря на дискриминацию политического характера, уровень их жизни в Ираке был намного выше, чем могли вообразить себе люди на Западе. Так что скорее всего они рискнут остаться в Ираке, если будут думать, что окажутся стесненными в средствах на Западе. Когда придет время изложить им свой план, Джозеф должен иметь возможность говорить только об очень больших деньгах и о таких способах реализации плана, которые убедят их, что израильтянам можно довериться.

Нечего и говорить, что в Израиле все эти рассуждения были встречены скептически. О Мансоре сложилось мнение, как о наивном молодом человеке, которого водит за нос опытный мошенник. Амита его коллеги стали уговаривать забыть обо всей этой истории.

Но Меир Амит не согласился. Он рассуждал так: Израиль рискует потерять полмиллиона фунтов стерлингов — это с одной стороны. С другой — он все же может выиграть МИГ-21. Игра стоит свеч.

Кабинет утвердил эту операцию без помех. Амит поставил обо всем в известность Ицхака Рабина, начальника Штаба армии, который горячо его поддержал. Для военных эта операция значила больше, чем все операции разведки, бывшие ранее.

Если операция окажется успешной, значение ее для военно-воздушных сил, да и для других родов войск, — переоценить трудно.

Независимо от того, как профессионалы оценивали шансы этой операции на успех, и Мосад, и Военная разведка со всей серьезностью отнеслись к выполнению задания, коль скоро решение о нем уже было принято. Все понимали, как велик был риск.

Все до мелочей надо было предусмотреть в этой ситуации. В свое время Амит критически относился к тому, что Харел в своих операциях практически использует одновременно все силы Мосада. Но сейчас он сам делал то же самое. И оправдывал это тем, что все вместе взятые прежние операции Мосада ни в какое сравнение не идут с этой, в своем роде единственной.

Амит поставил на карту не только все эти огромные деньги, но и свою репутацию. Если бы Джозеф оказался, чего очень многие опасались, просто ловким мошенником, карьера Амита была бы кончена. В течение последующих восемнадцати тревожных месяцев всех посвященных в это дело мучили сомнения.

Оперативное планирование было поручено Шарону. Это был прекрасный выбор, поскольку у него был здоровый запас скепсиса. Он не поддавался соблазну поверить в Джозефа. Скептицизм, если он не приобретает разрушительного характера, часто бывает качеством весьма полезным и позволяет по крайней мере уберечь от гибели многих людей.

Шарон действовал очень разумно. Прежде всего удалил из Ирака почти полностью всю израильскую агентурную сеть, которая создавалась годами. Он не желал рисковать. Даже случайная встреча могла погубить операцию. После этого он создал пять оперативных групп.

Группа номер один состояла из Иосифа Мансора и радиооператора. Они должны были жить в Багдаде и организовать там бизнес. Радиооператор выступал в роли помощника. В задачу Мансора входило, устроившись, наладить контакты с Джозефом и, может быть, с семьей.

Группа номер два, состоящая из четырех человек, была тоже послана в Багдад в помощь Мансору, но он об этих людях ничего не знал. Мансор имел возможность сноситься с ними посредством сейфа, в котором оставлял свои письма, точно так же он получал ответы. Но с кем он ведет переписку, он не имел представления.

На самом деле в случае неудачи этой группе было дано задание вывезти Мансора и его радиооператора из страны или взять на себя их функции, если ситуация сложится так, что Мансор потеряет над ней контроль.

Группа номер три, включающая трех человек, была отправлена в Багдад на два-три месяца для наблюдения за членами семьи маронитов. Группа имела возможность использовать для этой цели электронное оборудование. (Оказалось, однако, что ей ничего существенного сделать не удалось и в скором времени она вернулась в Израиль, опасаясь, что наблюдение, которое она вела, может повредить делу.)

Группа номер четыре состояла из шести агентов Военной разведки и была направлена в Курдистан. Эти шестеро должны были поддерживать контакты с курдами. Предполагалось, что именно курды будут содействовать вывозу семьи маронитов за пределы Ирака.

Группа номер пять обосновалась в Ахвазе, в Иране. Они должны были принять участие в эвакуации семьи.

В Вашингтон и в Турцию тоже были направлены агенты с дипломатическими поручениями. Нужно было обеспечить, если это понадобится, возможность посадки и заправки самолета. Беспосадочный полет из Ирака в Израиль проходил бы все время в воздушном пространстве неприятельских стран. Это особой опасности не представляло, так как Иордания, например, вряд ли располагала самолетами, способными перехватить МИГ в воздухе. Дело было в другом. Израильтянам было известно, что русские, опасаясь угона самолета на Запад во время тренировок, заполняли баки горючим только наполовину. Перелет из Ирака в Израиль без дополнительной заправки был бы невозможен, если и в Ираке русские придерживались того же правила.

Джозеф между тем все еще выжидал благоприятного момента. Прежде чем начать переговоры, он хотел уточнить, сколько членов семьи Израиль готов вывезти. И тут выяснилось, что речь идет не о муже, жене и детях, как предполагали израильтяне, а о целом клане — дедушках, бабушках, тетях, дядях, племянницах и племянниках, а также о двух старых слугах.

Михаэль Шарон принял к сведению эти экстраординарные требования и глазом не моргнув. Тем не менее он понимал, что это создавало нешуточные проблемы. Дело было не в том, как физически вывезти всю эту огромную семью, а совсем в другом. Трудно было представить себе, что кто-нибудь из ее членов не проговорится в разговоре с друзьями, что они навсегда уезжают из страны.

Знаток человеческой природы, как и все выдающиеся мастера шпионажа, Шарон был убежден, что среди этого множества людей кто-нибудь не совладает с искушением открыть свой секрет, или хотя бы намекнуть на него. А в Ираке агенты разведки сновали повсюду. Одно неосторожное слово — и вся операция провалится, а люди, с ней связанные, погибнут.

Джозеф между тем опять нашел простое решение этой ситуации. Надо так организовать отъезд, сказал он, чтобы большинство членов семьи не знали, куда они едут. Все они ежедневно молили Бога о том, чтобы покинуть Багдад навсегда. Так что можно было надеяться, что они не будут слишком разочарованы, когда выяснится, что их вывезли.

Наконец, все было готово и Джозеф мог приступить к переговорам с семьей своего хозяина. Эти переговоры отняли у него в общей сложности почти четыре месяца. Начал он с главы семейства, которого убедил в реальности своего предложения. Затем подошла очередь сына, начальника эскадрильи Мюнира Редфы, который поначалу пришел в ужас от этого предложения, но постепенно осознал, что только таким образом сможет обеспечить себе и всей семье благополучное будущее. Он все еще сомневался, раздираемый противоречивыми чувствами: патриотизмом и родственными обязательствами.

Меира Амита, который поддерживал ежедневную радиосвязь с Багдадом, вдруг осенила блестящая идея. Он знал, что ЦРУ и Пентагон тоже мечтают о МИГе. Он отправился в Вашингтон и сообщил директору ЦРУ, что у Мосада МИГ-21 на подходе. Ему требуется лишь небольшое содействие ЦРУ, чтобы его заполучить. Американцы за это ухватились.

Один из дипломатов высшего ранга в американском посольстве в Багдаде встретился однажды вечером в условленном месте с Джозефом и начальником эскадрильи Редфой и объяснил им, как важно для всех западных союзников, ведущих борьбу с коммунизмом, ознакомиться с этим самолетом. На следующий же день этот дипломат вылетел в Америку. На всякий случай — могло ведь случиться, что летчик донесет на него властям. Но Редфа этого не сделал. Как только он понял, что его просят работать не только на Израиль, который он привык считать враждебным государством, но прежде всего против русских, он сказал Джозефу, что согласен. Тем более, что при этом он обеспечивал свое собственное благополучие и благополучие всей своей родни.

Вслед за этим Мюнира Редфу пригласили в Израиль. Он полетел в отпуск в Париж в сопровождении оперативного работника Мосада — красивой женщины, выдававшей себя за богатую американку. В Париже его снабдили фальшивыми документами и привезли в Израиль, где он был принят начальником Военно-воздушных сил Израиля генералом Мордехаем Ходом. Генералу удалось убедить Редфу, что его бегство и вывоз его родни подготовлены надлежащим образом.

Строго говоря, эта поездка не была необходимой, но она способствовала приобщению пилота к задачам, стоящим перед Израилем, и укрепила его уверенность в том, что на израильтян можно положиться.

В Ираке между тем Михаэль Шарон начал не спеша и очень осторожно комбинировать все элементы своего плана.

Как и предполагалось, дядя без труда получил разрешение на выезд в Швейцарию на лечение. В Швейцарии он получил деньги, и после этого и день и ночь находился под наблюдением израильских агентов, которые должны были быть уверены, что он не сбежит.

Дядя отправил Джозефу открытку, в которой, пользуясь условным кодом, подтвердил, что израильтяне свои обязанности выполнили.

После этого приятель семьи — врач выдал медицинскую справку, в которой было указано, что сыну Мюнира Редфы срочно необходимо лечение в Лондоне, куда он и выехал в сопровождении матери.

Назначенный день быстро приближался, и Редфа явно нервничал. Больше всего он опасался, что прилетит в Турцию и узнает, что его родители и все остальные родственники остались в Ираке. Он стал настаивать на том, что вылетит только после того, как вся его родня окажется в безопасности. Это требование выполнить было почти невозможно.

План, разработанный израильтянами, был сравнительно прост. В Ираке летом очень жарко. Зажиточные семьи обыкновенно выезжали на это время в Курдистан, в районы, расположенные у подножия гор. Восстания курдов ограничили эти возможности. Тем не менее в Курдистане еще сохранились спокойные районы, куда можно было уехать из жаркого и пыльного Багдада.

Израильтяне в военном отношении поддерживали курдов. С их лидером шейхом Банзани они заключили соглашение, по которому тот взялся вывезти семью маронитов прямо из их коттеджа, минуя районы, занятые иракскими войсками, в горы. Там их будет поджидать геликоптер, на котором они прилетят в Ахваз (городок в Иране). На всю операцию уйдет двадцать четыре часа. За это время не исключено, что их бегство может быть обнаружено.

Требование пилота угрожало всей операции провалом. Но в конце концов удалось найти компромисс: на один и тот же час был назначен старт самолета Редфы и приземление геликоптера в Курдистане. Дата — 15 августа 1966 г. По расписанию в этот день тренировочный полет Редфы с базы Мосул в северном Ираке начинался рано утром.

Все прошло хорошо. Пилот, поднявшись в воздух, сделал вираж, включил дополнительный мотор и перелетел границу с Турцией, прежде, чем русские успели понять, что произошло.

Эскорт из «фантомов» сопровождал летчика до самой его посадки на секретной базе ЦРУ. Здесь он заправился и — опять же в сопровождении бомбардировщиков — вылетел из пределов Турции в район Средиземного моря, где его уже поджидал новый эскорт — на этот раз израильские бомбардировщики, которые и проводили его до Израиля.

В это же время четвертая группа Михаэля Шарона без особых трудностей выполнила свою часть задания. Она встретила семью маронитов в полном составе в заранее условленном месте, выбранном ими как бы для пикника. Две машины, взятые в Багдаде напрокат, отвезли их в район, находящийся южнее расположения иракских войск. Там они оставались до наступления темноты.

Взвод курдских партизан, хорошо знавший этот участок, поскольку именно отсюда курды проникали в Ирак, подобрал маленький отряд. Ночью, посадив всех на мулов, курды проводили маронитов к месту прибытия геликоптера, который приземлился в точно назначенное время. Через тридцать пять минут вся семья была доставлена в безопасную зону. В течение нескольких последующих дней все они получили новые документы и исчезли из поля зрения иракцев, чтобы в покое и безопасности начать новую жизнь.

2 мая 1968 г., в двадцатую годовщину получения независимости, израильское правительство, несмотря на недовольство ООН, организовало в Иерусалиме большой военный парад. Поводом для торжеств было не только двадцатилетие независимости. За одиннадцать месяцев до этого Израиль одержал победу в Шестидневной войне. Победу, которая считается одной из самых знаменитых в истории современных войн.

В 10.00 утра в присутствии полумиллиона зрителей начался парад. В небе над городом появился выкрашенный в красный цвет самолет. Восторженные крики толпы приветствовали его полет. Но лишь немногим было известно, что это не израильский «Мираж», а русский МИГ-21.

Генерал Амит и его коллеги из Мосада и Военной разведки в параде участия не принимали. Их представлял МИГ-21, который был получен Израилем в результате операции, которая считается одной из самых триумфальных в истории израильской разведки.

МИГу было разрешено открыть парад. Тем самым верховное командование израильской армии выразило свою признательность израильской разведке за блестяще разыгранную операцию.

Шестидневная война оказалась решающим испытанием эффективности сотрудничества между Амитом и Яривом, возглавлявших всю систему израильской разведки. И в настоящее время еще существуют проарабски настроенные историки, которые продолжают настаивать на том, что агрессивную войну против своих более слабых соседей начал Израиль, поскольку он нанес первый удар. Другие настаивают, что израильтяне каким-то образом спровоцировали Насера, или, по выражению представителя Америки в ООН, «создали кризисную ситуацию».

«Трудно себе представить, — говорил этот представитель, — что никто из руководящих деятелей Израиля не понимал, что частые массированные акты возмездия со стороны Израиля поставили лидера арабской коалиции в такое положение, что он был вынужден нанести ответный удар».

Не приходится сомневаться в том, что два крупных события — рейд на деревню аль-Саму в Иордании (18 убитых и 134 раненых) 15 ноября 1966 г. и воздушное сражение над равниной Дамаска, в котором участвовали сирийские МИГи и израильские «Миражи» 7 апреля 1967 г. (шесть МИГов было сбито), — способствовали объединению арабских стран, обычно друг другу не доверяющих.

Задолго до этих событий, однако, Меир Амит уже докладывал кабинету министров, что египтяне, осмелевшие в связи с поступившим в их распоряжение русским вооружением, снабжали командиров своих военных подразделений планами, предусматривающими действия даже в пределах Израиля. Позднее многие утверждали, что Насер в глубине души знал, что ему Израиль не одолеть. Если это и было так, то об этих его затаенных мыслях не догадывался никто — ни его генералы, ни советники, ни союзники.

Война по существу началась 16 мая, когда президент Насер распорядился, чтобы войска ООН (которые были размещены в полосе, разделяющей силы противников, с 1956 г., после войны за Суэц) покинули Египет. Генеральный секретарь У Тан, проявив готовность просто неприличную, поспешил выполнить требование Насера. В образовавшийся вакуум хлынули сто тысяч египетских солдат и девятьсот танков, которые присоединились к уже стоявшим в Синайской пустыне шести сирийским бригадам, поддерживаемым примерно тремястами танков, которые были размещены на Голанских высотах.

Спустя шесть дней, 22 мая, президент Насер организовал блокаду Тиранского пролива, единственного выхода Израиля в Красное море. Всему миру было известно, что Израиль считал свободу навигации через пролив гарантированной в 1956 г. всеми морскими державами: США, Англией, Канадой и Францией. Отказ пропускать израильские суда в пролив должен был рассматриваться как чрезвычайное происшествие. Эшкол, однако, заколебался, несмотря на протесты своих генералов. Он считал войну преступлением и потому, имея все основания для немедленной атаки, предпочел начать дипломатические переговоры.

Настроение в Израиле было до крайности напряженным. После войны за независимость в 1948 г. Израилю не приходилось в одиночку воевать с арабами. Даже в израильской армии некоторые сомневались в способности Израиля выдержать это испытание, в особенности после того, как Эшкол, затянувший дипломатические переговоры, лишил израильтян возможности первыми нанести удар.

Возмущение позицией правительства в прессе и в народе Израиля нарастало с такой силой, что Эшкол оказался вынужденным ввести в состав правительства генерала в резерве Моше Даяна, гражданское лицо и члена Кнессета, чтобы успокоить общественное мнение и протестующую армию.

В течение всех этих трудных дней спокойствие сохранял только один человек — начальник Военной разведки Аарон Ярив, которого друзья называли просто Ареле. Он уже столько раз имел возможность сопоставить египетские и сирийские стратегические планы с оперативными планами Израиля, что ему и в голову не приходила мысль, что Израиль может эту войну проиграть. А о том, что война будет, он в течение всего этого года ни минуты не сомневался. Ярив настаивал на войне, потому что понимал, что ее можно выиграть. Его разведывательный аппарат работал точно, и он мог заранее предвидеть то, что впоследствии оказалось таким для всего мира удивительным.

Все старшие офицеры в Израиле хорошо знали, как велико значение точных разведывательных данных при выполнении военных операций, в особенности против лагерей террористов в Иордании и Сирии. И все же, несмотря на опыт, на постоянный инструктаж, даже они не в состоянии были вообразить себе, каким образом обостренное внимание к деталям и скрупулезное изучение обстановки в применении к такой огромной по масштабу «операции», как война, могли сыграть столь решающую роль.

Широкая публика ничего этого не знала. Ареле Ярив избегал всякой огласки (позднее, правда, он эту позицию изменил). Вне армии он было мало известен и на блестящих генералов, которые в Израиле играли роль, в других странах отведенную кинозвездам, не похож.

Ярив родился в Москве в 1921 г. Он был вторым сыном в семье детского врача Хаима Рабиновича. В 1925 г. Рабинович с семьей переехал в Литву. Там он стал одним из руководителей сионистского движения. Его старший брат Гутман тоже причислял себя к сионистам. Что касается Ареле, то он мало интересовался политикой до того памятного дня в школе, когда один из литовских офицеров пришел на беседу в их класс. Офицер говорил о патриотизме и преданности родине и о том, что будущее страны находится в руках армии. Затем прибавил, что существуют на свете две разновидности неизлечимых дезертиров — цыгане и евреи.

Можно сказать, что в этот момент Ареле стал не только сионистом, но и принял железное решение вступить в ряды еврейской армии. В 1935 г. вся семья эмигрировала в Палестину. Там Ярив, однако, не нашел армии и поступил в сельскохозяйственную школу. Затем присоединился к Хагане.

Небольшого роста, щуплый и на вид вообще какой-то худосочный, он тем не менее сумел так себя поставить, что стал председателем ученического комитета. Страстный футболист (он был первоклассным вратарем) и первый ученик, Ареле, по свидетельству соучеников, поражал какой-то особой значительностью, которой бывают отмечены некоторые люди даже в юном возрасте.

Как только разразилась война, он пошел служить в Британскую армию и, будучи еще молодым офицером, стал адъютантом майора Эфраима Бен-Артци, единственного из палестинских евреев дослужившегося до должности командира батальона во время войны.

Войну он закончил в чине капитана и так же, как Харкави, был принят в Еврейский институт по совершенствованию в науках. Этот институт по существу был задуман как школа подготовки дипломатов, которые потребуются новому государству Израиль, как только оно получит независимость.

Но так же, как Харкави, он был затребован армией, которая нуждалась в таких людях, как он, куда в большей степени, чем гражданские учреждения. Ярив был сначала адъютантом начальника штаба Хаганы Якова Дори, затем Игала Ядина, который стал начальником Штаба в 1949 г., а перед этим возглавлял Оперативный отдел. Позднее он был личным ассистентом Давида Маркуса — талантливого военного, американца, трагически погибшего в результате случайного выстрела его собственного солдата во время боя за Иерусалим.

После окончания войны Ярив учился в Военном колледже израильской армии для старших офицеров, из которых готовили командиров батальонов, позднее он стал инструктором в этом же колледже.

В то время возглавлял колледж Ицхак Рабин. Ярив был в нем единственным инструктором, который в прошлом не служил в Пальмахе. Стыдиться этого тем не менее ему не пришлось.

Его присутствие и влияние сказалось на израильской армии уже после его возвращения из Европы, по окончании Французского военного коллежа (в одной с ним группе некоторое время учился генерал Гамаль Фейсал, будущий начальник штаба сирийской армии).

Ярив возглавил группу, которая была создана в Израиле, чтобы подготовить открытие первого в стране военного учебного заведения. В 1956 г. он стал первым его директором и находился на этом посту два года. Несмотря на то что программа колледжа неоднократно менялась, он до сих пор считается детищем Аарона Ярива. Особое внимание Ярив уделял логике и философии, называя их «школой мысли».

После работы в колледже он был направлен в Вашингтон как израильский военный атташе. Пентагон был поражен его поведением. Ярив не только настоял на своем желании видеть военные маневры американских моряков, но, не ограничившись наблюдением, сам принял в них участие как рядовой.

Возвратившись в Израиль в 1960 г., он получил то, к чему всегда стремился — командование бригадой. Однако долго командовать ему не пришлось, хотя сам он ничего не имел против карьеры армейского генерала. Но обстоятельства выдвинули его в ту область военного руководства, в которой были особо необходимы его выдающиеся способности. Летом 1961 г., когда Меир Амит стал главой Военной разведки, Ярив получил должность его заместителя.

Воспитанный в традициях строгой дисциплины британской армии, Ярив отличался от большинства старших офицеров в Израиле. В общении это был спокойный, даже застенчивый человек. В армии он считался сторонником жесткой дисциплины. Тем не менее все, кто когда-либо работал с ним, на всю жизнь оставались его верными друзьями.

В отличие от большинства израильских генералов, Ярив не любил публичных выступлений и как-то сказал репортеру, собиравшемуся написать о нем очерк, что возражает против превращения сил обороны и ее офицеров в своего рода Голливуд. Моральное состояние армии, сказал он, не определяется мелкими эпизодами из жизни командиров.

Остается до сих пор неясным, что в истории является движущей силой, — люди или события? Действия ли людей создают предпосылки для великих движений или, наоборот, великие по своему значению эпохи рождают великих людей?

Одно несомненно. Израилю в трудные для него дни 1967 г. очень повезло, что Военную разведку возглавлял Аарон Ярив — человек, в любых обстоятельствах сохраняющий ясность мысли, в прошлом учитель и воспитатель всех оперативных начальников, имеющий большой личный опыт военной службы. Очень многие из высших командиров в армии были его воспитанниками. Не все, разумеется, любили его. Но не было ни одного человека, который не испытывал бы к нему уважения и не восторгался бы им.

В мире разведки к утонченным интеллектуалам относятся с естественным недоверием. Ярив, однако — и это было признано всеми, — был именно интеллектуалом, но это не мешало ему с полным на то правом носить военную форму.

Возглавляя Военную разведку, Ярив отдавал должное своим предшественникам. Харкави, считал Ярив, создал лучшие на всем Ближнем Востоке аналитический и исследовательский отделы. Герцог — обеспечил безупречное функционирование всего аппарата разведки в целом. А Амит придал всей системе определенную направленность, введя обязательность обеспечения информацией действующую армию.

Один из самых важных моментов в развитии израильской разведки был, пожалуй, связан с работой Юваля Нэмана. Именно он довел разведку до того уровня, когда каждый элемент ее деятельности мог быть использован в текущей работе. Нэман был выдающимся израильским ученым, впоследствии профессором физики в университете в Тель-Авиве. В течение десяти лет в чине полковника Нэман служил в Военной разведке — при Джибли, Харкави и Амите. Позже Нэман стал лидером новой правой политической партии.

Разумеется, не Нэман первый обнаружил всю важность применения компьютеров и новой технологии в сфере шпионажа. Но именно он первым из всех, кто работал в разведках разных стран (за исключением разве что русских), обладал знаниями и соответствующей подготовкой, чтобы самостоятельно проектировать и создавать специфическое оборудование, необходимое в сфере деятельности секретных организаций.

Юваль Нэман родился в 1925 г. в Тель-Авиве и получил образование в Королевском колледже в Лондоне. Там защитил он свою докторскую степень. К вящему изумлению своих друзей, видевших в нем чистой воды блестящего ученого (даже прозвище у него было «мозговитый»), но человека не от мира сего. Нэман не только принял участие в Войне за независимость, но завоевал репутацию незаурядного военного специалиста.

После войны 1948 г. его убедили остаться в армии. Как и большинство других, кого прочили на высшие должности в армии, он был направлен в Париж в Военный коллеж. После окончания курса он вернулся в Израиль на должность одного из старших заместителей начальника Военной разведки.

Концепция, разработанная Нэманом, носила характер революционный и к тому же требовала серьезных денежных вложений. Он утверждал, что в будущих войнах решающим фактором станет электроника. Самый квалифицированный в мире офицер разведывательной службы окажется в положении беспомощного ребенка против невежественного противника, вооруженного компьютером. Во время войны начальнику Штаба нужна текущая разведывательная информация. Без компьютеров ему не обойтись.

В периоды между войнами правительствам потребуется постоянное наблюдение за состоянием дел потенциального противника. Традиционный агент не исчезнет, но электронные станции, которые будут держать под постоянным наблюдением пограничные районы и отмечать даже незначительные изменения в них, возьмут на себя частично его функции. Таким образом, агент сможет выполнять другую работу, возможно, политического характера, если, конечно, к этому времени не появятся новые электронные приборы.

Израильские министры и израильская бюрократия в целом не были подготовлены к таким дорогостоящим преобразованиям. Они предполагали, что Нэман был призван изобретать что-нибудь вроде самовзрывающихся плоских чемоданчиков или пистолетов в форме авторучек. Он же предлагал вложить миллионы долларов в промышленность, продукция которой, по его же собственным словам, через пять лет окажутся устаревшими, поскольку новая технология неизбежно придет им на смену.

Большинству военных предложение истратить миллионы на оборудование, которое не предназначено взрывать и уничтожать противника, казалось кощунственным. В настоящее время позиция Нэмана вряд ли покажется кому-нибудь странной, но в начале 50-х годов это было поистине революционное начинание.

Однако Нэман получил и деньги, и все необходимые ресурсы. Через несколько лет с израильскими электронными предупреждающими системами, оснащенными компьютерами, могли конкурировать разве что американские.

Нэман изобрел системы слежения за подводными лодками, которые охраняют северные и южные границы НАТО. Подобные же системы были размещены в Синае израильскими головными патрулями, которые, проникнув в Синайскую пустыню, закапывали в землю сложные электронные приборы, предназначенные для предупреждения в случае каких-нибудь действий Египта.

Время от времени, разумеется, возникали недоразумения. В 1960 г., например, Израиль начал, было, мобилизацию, потому что одна из таких систем в Синае сработала и компьютер, соответственно, предсказал начало вторжения. На самом деле это оказались ограниченные египетские военные маневры на уровне низших подразделений. К счастью, человеческая способность соображать, превосходящая компьютерные возможности, взяла верх, и Израиль не отреагировал на эти перемещения военными действиями. Но система была видоизменена и усовершенствована. Теперь она могла соперничать с любыми подобными же системами в мире и, конечно, значительно превосходила те, которыми располагали, например, Великобритания и Франция.

В процессе развития каждой организации наступает момент, когда она в силу разных обстоятельств достигает пика своих возможностей в рамках поставленных перед ней задач. Израильская Военная разведка под руководством Аарона Ярива к началу Шестидневной войны этого состояния достигла.

5 июня 1967 г. в 7.30 утра первая волна суперзвуковых бомбардировщиком «Мистер» и «Мираж» взмыла со своих секретных аэродромов. Самолеты пролетели над Средиземным морем, полностью выведя из строя шестнадцать египетских аэродромов с готовыми к вылету самолетами. Через два часа, в 9.30, израильтяне уничтожили почти четыреста арабских самолетов и, атакуя, вывели из строя все военно-воздушные силы Иордании и Сирии. Война была окончена.

Бригадный генерал Мордехай Ход, командующий военно-воздушными силами Израиля, выразил свои впечатления так: «Результаты превзошли самые мои дерзкие мечты». На это один из офицеров Военной разведки, не без сарказма, заметил, что генерал, возможно, дремал, когда Военная разведка докладывала ему о своих наблюдениях.

Один из основных пунктов израильской военной доктрины гласил: удар по арабским МИГам должен быть нанесен на земле, до того, как они поднимутся в воздух. Ярив в своей практике исключил всякий элемент случайности в этих поражающих воображение военных операциях. «Противника надо знать!» — говорил Ярив начальникам отделов. Сказано это было отнюдь не для красного словца. Недостаточно, считал Ярив, ознакомиться с основными положениями стратегии арабов. Необходимо иметь информацию о каждой детали, вплоть до меню в столовой для сержантов. (В целях пропаганды израильтяне побеспокоились о том, чтобы три тысячи египетских солдат, взятых во время войны в плен, получали лучшее питание, чем им предоставляли в их собственных столовых.)

На первый план разведка выдвинула работу с военно-воздушными силами арабов. Все без исключения аэродромы в арабском мире ей были известны. Для получения информации использовались самолеты, летающие на большой высоте, а также обычные каналы информации. Ярив, кроме этого, настаивал на том, чтобы на всех авиационных базах побывал с инспекцией израильский агент. На протяжении восемнадцати месяцев это и делалось. Ни один аэродром упущен не был, а более значительные посещались агентами не один раз.

Добраться до аэродромов в глубоком тылу Египта, естественно, было труднее, чем до расположенных у границ. Но у Ярива были «длинные руки». Материалы о том, как добывалась эта информация, и сейчас еще остаются секретными, лишь отдельные случаи стали достоянием гласности.

На одной секретной стратегически очень важной базе около Эль-Файюма, в 250 километрах от Каира, где МИГи-21 всегда находились в состоянии боевой готовности, бывший офицер израильской армии устроился на работу официантом в столовую дня высшего офицерского состава. Он так хорошо исполнял свои обязанности, что на него обратил внимание один из местных командиров авиачасти и взял его себе в денщики. «Денщик» сопровождал своего командира, когда тот отправлялся производить инспектирование вверенных ему аэродромов.

На другом аэродроме, где хозяйничали русские, удалось убедить ответственного за всю работу техника, что русские представляют доклады, содержащие ложные сведения о степени готовности к полетам их самолетов. В связи с этим его попросили еженедельно составлять перечень всех находящихся на базе самолетов с указанием их состояния, а также давать сведения о каждом пилоте и механике. Техник был уверен, что работает на египетскую разведку. Он так никогда и не узнал, что на самом деле сотрудничал с израильтянами.

Агентам внушали, что для разведки всякая мелочь представляет интерес, так что в своих сообщениях они учитывали все стороны будничной жизни «своей» базы. Они сообщали имена летчиков, их семейное положение, состав их семей, информировали о поведении и привычках командиров баз, об отношении к ним подчиненных, о их дисциплинированности, о том, как они достигли своего положения, — благодаря личным заслугам или по протекции. Все, абсолютно все, интересовало Ярива.

Через восемнадцать месяцев командование военно-воздушными силами Израиля с помощью Военной разведки имело не менее ясное представление о состоянии египетских воздушных сил, чем сами египтяне.

На основе подобного досье и был выбран точный момент для воздушного налета израильтян. Время между 7.30 и 7.45 утра было наиболее удобным для нападения на египетские воздушные базы и радарные станции.

Ночная смена контролеров и работников, непосредственно обслуживающих радары, кончалась в 8.00. К этому времени все они были уже усталыми. Да и психологически они уже готовились к сдаче смены другой команде, которая должна была вот-вот появиться.

Что касается летчиков, то в их утреннем распорядке приходилось учитывать многие элементы. Подъем практически на всех базах в Египте — в 6.30 утра. В офицерской столовой завтрак подавался в 7.00 и в 7.30. После завтрака пилоты обычно курсировали по коридорам между столовой и спальнями, некоторые из которых размещались в бунгало неподалеку от аэродромов.

В это время наземная служба занималась тем, что выкатывала самолеты из ангаров. На стоянках самолеты оставлялись неприкрытыми и легко уязвимыми.

В Каире в это время старшие армейские офицеры воздушного и морского флота покидали свои квартиры, чтобы попасть на работу к восьми часам и застревали в невероятных пробках на улицах. Так что именно в это время командовать было некому — очень существенное обстоятельство для страны, в которой подчиненные не приучены самостоятельно, без начальства, принимать решения.

Время и цели для первого налета выбрал Ярив. И выбрал точно. Все воздушные силы противника в этот момент были прикованы к земле. Радары не обнаружили израильские самолеты в небе над Египтом, потому что они летели на большой скорости и низко над землей. К тому же появились не оттуда, откуда их можно было ожидать. А операторы были невнимательны, поскольку ждали смены. Некоторые из арабских самолетов все же поднялись в воздух. Но израильтяне располагали точными данными о летных полосах. Самолеты были уничтожены в первые же минуты после начала войны, а все важнейшие аэродромы Египта выведены из строя.

Ярив позаботился о том, чтобы точно оценить совместную боеспособность египетской, сирийской и иорданской армий, а также огневую мощь каждой из этих армий в отдельности.

Агенты разведки в составе каждой военной единицы вооруженных сил Израиля получали из штаба час за часом информацию с анализом состояния боевой готовности противника. Израильская армия продвигалась так быстро, что даже компьютеры в Военной разведке за ней не поспевали.

Система связи арабских стран была подорвана, ее военные коды давно уже никакого секрета для израильтян не представляли. Это было результатом деятельности, главным образом, Нэмана. Все приказы, переданные по радио на любой из фронтов, израильтяне узнавали одновременно с теми, для кого они предназначались.

Был и такой эпизод. Крупное танковое соединение египетской армии затерялось в Синае. В Тель-Авиве стало известно то, чего не подозревали в Каире. Египетский командир потерял контакт со своим штабом. Этим воспользовались израильтяне. Глядя в досье, составленное на это подразделение, израильский контролер сообщил командиру египетского танкового соединения об изменении радиочастот связи, а также отдал приказ о направлении, в каком следовало двигаться соединению. Направление это не имело ни малейшего отношения к действиям египетской армии. Так в течение всей войны эти танки под контролем израильтян, как роботы, передвигались в Синае то вперед, то назад, но всегда вдалеке от поля боя.

После объявления о прекращении огня, израильскому контролеру было предложено направить это танковое соединение в ближайший лагерь для военнопленных, но контролер заколебался. Он уже настолько привык за это время к своим подопечным, что стал просить, чтобы им было разрешено вернуться домой, поскольку никакого вреда Израилю они не причинили. Его, однако, переубедили, указав на то, что египетские танки нужны Израилю. Что же касается людей, то вероятность того, что они останутся в распоряжении Израиля надолго, была невелика.

Исключительно точная работа израильской разведки давала замечательные результаты и на других фронтах — в Иордании и Сирии. Иордания полагалась на свои ловушки для танков и минные поля. Но каково же было удивление иорданцев, когда израильские войска проскользнули мимо всех этих заграждений так, точно их и не существовало. Дело в том, что израильской разведке были эти поля известны, и она нанесла их на карты, которые были у танкистов.

На Голанах Эли Коген и другие агенты аккуратно отметили на картах все позиции сирийцев. Сирийцы были, по-видимому, убеждены, что атаковать их неприступные укрепления будут с самого широкого фланга. Они создали укрепления вглубь и вширь по всей высоте. На гребнях Голанских высот были размещены несколько дивизионов на тот случай, если в каком-нибудь одном секторе все же произойдет прорыв. Сирийцы считали, что они защищены надежно. Несколько старших американских офицеров, посетивших Израиль в 1966 г., пришли к заключению, что попытка взять эти высоты неизбежно повлечет за собой такое огромное число жертв, что израильское правительство никогда на это не пойдет.

По распоряжению Ярива была построена модель этих укреплений. По мере того, как поступала новая информация, модель уточнялась. Изучение ее офицерами продолжалось несколько месяцев, до тех пор, пока уязвимые места в сирийских укреплениях не были все же найдены.

Совершенно так же, как в свое время французы полагались на линию Мажино, которую немцы сумели обойти, сирийцы углубились в гору, где были защищены от атак с воздуха, а их огневые позиции были расположены над склонами, лежащими перед ними.

В израильской армии довольно долго дебатировалась возможность массированного парашютного десанта на вершину горы. Но Эли Коген предупредил Ярива, что сирийцы этого ожидают и будут готовы к отпору. Нужно было придумать что-то другое.

Перед началом израильского приступа даже Моше Даян не был уверен в успехе. А офицеры в Штабе разведки были убеждены, что нужно воспользоваться дорогой, ведущей к столь узкому проходу, что сирийцы смогли бы там ввести в действие лишь весьма ограниченные средства защиты. Таким образом, израильтяне, с воздуха подавив сопротивление сирийцев на самой вершине, смогут доставить туда вооружение и людей, чтобы эти позиции удержать до следующего захода парашютистов.

План сработал великолепно, и потребовалось меньше одного дня на то, чтобы захватить Голанские высоты. Все это уже стало достоянием истории.

Было бы преувеличением утверждать, что Ярив планировал это наступление. Но не менее нелепо было бы отрицать ту роль, которую сыграла израильская разведка под руководством Ярива в разработке этого плана. Благодаря наличию огромного объема информации, собранной Яривом, израильскому командованию стало ясно: если возможна атака, то только по линии, которая была выявлена стратегами на модели Ярива.

Собственно говоря, Аарон Ярив был на самом деле повивальной бабкой победы на Голанских высотах. Когда его спросили, не удивила ли его скорость, с которой эта операция была произведена, он ответил, что ему платят именно за то, чтобы он предвидел, а не удивлялся.

В начале войны король Иордании Хусейн не решался в нее вмешиваться. Израильтяне были не прочь помериться силами с Хусейном, чтобы раз и навсегда решить вопрос о границах, установить новые буферные зоны и одержать решительную победу не только над Египтом, но и над всеми граничащими с Израилем странами. Израильские стратеги стремились обеспечить Израилю мирное существование по крайней мере на протяжении жизни еще одного поколения.

В первый же день войны радиопередачи Каира в Амман перехватывались израильтянами и тут же заменялись другими. Египтяне сообщали об отступлении по всей линии фронта. Амман через Тель-Авив получал совершенно другую информацию — крупные соединения египетских танков прорвали фронт в Синае и наносят сокрушительное поражение израильским войскам. Хусейна ликующие египтяне будто бы приглашают присоединиться к ним и пожать плоды их успеха. Каирское радио, кстати, в пропагандистских целях распространяло такие же «новости». Король Хусейн поверил и отдал распоряжение своей армии и воздушным силам начать наступление. [13]

7 июня, после того как Старый город в Иерусалиме был уже взят, израильского посла в Вашингтоне пригласили в Госдепартамент. Ему сказали, что американцы поддержат просьбу Египта о прекращении огня. Израильтяне против этого возражали. Американцы дали недвусмысленно понять, что знают о том, что Иорданию обманом вовлекли в войну.

Это было крупным нарушением системы израильской безопасности и могло иметь серьезные дипломатические последствия.

После войны за Суэц в 1956 г. Израиль под давлением ООН был вынужден вернуть все завоеванные им территории. Этого нельзя было допустить вторично, и потому Израиль должен был доказать, что стал жертвой агрессии.

Несомненно, что Иордания напала на Израиль. Однако Израиль вовсе не желал, чтобы спровоцированность этого нападения стала известна мировой общественности.

Было ясно, что американцы перехватывали и расшифровывали израильские донесения с трех фронтов. Это могло стать поводом для серьезного конфликта, тем более, что война не закончилась и для установления новых границ требовались еще немалые усилия по очистке завоеванных территорий. Возникла опасность, что секреты Израиля станут известны враждебно к нему настроенным элементам в Госдепартаменте и в Пентагоне. Опасность такого поворота событий была слишком очевидна для того, чтобы ее можно было игнорировать.

Израиль вскоре обнаружил, что судно «Либерти», разведывательный корабль ЦРУ, до отказа набитый электронными установками, стоит на якоре в Средиземном море всего в каких-нибудь 250 км от Синайского полуострова. Здесь-то и перехватывались все передачи израильской армии и военно-воздушных сил и передавались в Вашингтон.

По распоряжению Даяна, на «Либерти» была передана радиограмма с требованием немедленно покинуть воды Средиземного моря. В противном случае израильтяне вынуждены будут применить силу.

Вашингтон без колебаний передал судну приказ уйти. По каким-то таинственным причинам до капитана «Либерти» это распоряжение не дошло. У Израиля не было иного выхода, как атаковать судно. Однако, получив предупреждение, американцы его игнорировали.

8 июня израильские торпедные катера и самолеты получили устное распоряжение вывести судно из строя, но не потопить его. По кораблю были даны три залпа. В результате тридцать четыре моряка погибли, семьдесят пять были ранены. В течение двух-трех часов после этого в Вашингтоне, в Овальном кабинете Белого Дома и в Пентагоне шли дебаты по поводу инцидента и обсуждался вопрос об ответном воздушном налете на израильскую базу. Однако решение о нем принято не было. Президент Джонсон понял, что Израиль таким способом во всеуслышание заявил о том, что Америка блефует. Разведывательному судну нечего было делать в Средиземном море. Перебранка между двумя странами пойдет на пользу только русским.

Таким образом, была принята официальная версия, выдвинутая Израилем. Было объявлено, что израильская авиация атаковала «Либерти» по ошибке, приняв корабль за египетское транспортное судно «Эль-Ксаир». Последовали официальные извинения.

Израиль выплатил почти два миллиона долларов членам команды и их семьям, а также возместил, по требованию американского правительства, расходы по лечению раненых. Однако возместить расходы по ремонту и восстановлению судна категорически отказался. Разведывательное судно «Либерти», указали израильские представители, намеренно проникло в военную зону, вело наблюдение за воюющими сторонами и именно поэтому пострадало. Ответственность за это, по справедливости, полностью ложится на американцев.

После окончания войны каждый офицер израильской армии хорошо понимал, как велика была заслуга разведки и, в частности, Ярива в этой войне. Достаточно сказать, что все подразделения получали потрясающие по своей точности карты, а также детальный анализ действий и вооружения неприятеля. Ярив, как всегда, оставался невозмутимым. Однажды только, взволнованный, он рассказал старшим офицерам, что один из его агентов, одетый в египетскую форму, был во время войны убит израильтянами. Событие трагическое и в своем роде парадоксальное. Это, пожалуй, все, что стало известно.

Как-то Ярив высказал мысль, что работа Военной разведки по самой своей природе таит противоречия. Разведчик должен сосредоточиваться на мельчайших деталях и в то же время никогда не терять из вида цели своего задания, оперировать абстрактными понятиями и при этом иметь четкие представления о реальности.

«Разведка — как опиум, — говорил Ярив. — Человек становится в своем роде наркоманом, если только хоть на момент перестанет понимать, в чем его главная цель».

Для Израиля, утверждал Ярив, разведывательная деятельность имеет особый смысл. Она должна компенсировать уязвимость этого крохотного государства, со всех сторон окруженного врагами. Задача разведки — поставлять информацию вовремя, чтобы предупредить неожиданное нападение.

Разведчик, как и сапер, ошибиться может только один раз.

Шесть лет спустя, в 1973 г., в Судный день именно эта мысль была до конца понята населением Израиля.

Исключительные заслуги разведки под руководством Аарона Ярива во время Шестидневной войны укрепили репутацию и Меира Амита.

Вскоре к тому же стало известно, что Амит по собственной инициативе предпринял 1 июня поездку в США. Прямо из аэропорта он позвонил директору ЦРУ Ричарду Хелмсу и попросил у него аудиенцию.

В израильском правительстве в это время внутренние распри достигли накала, угрожающего его существованию. Спор шел между членами кабинета, настаивающими на активных действиях против Египта, который концентрировал свои войска в Синайской пустыне, и сторонниками дипломатического давления на президента Насера.

Меиру Амиту удалось привлечь внимание к этой ситуации Ричарда Хелмса и министра обороны Роберта Макнамары и получить от них, пусть не открытое одобрение, но по крайней мере молчаливое согласие на нанесение первого удара. Удалось это Амиту после того, как он ознакомил американцев с данными израильской разведки. Эти данные рассеяли сомнения Пентагона в оценке действий египтян.

Амит утверждал, что какими бы ни были первоначальные намерения Насера, в настоящий момент в своей агрессивности он зашел так далеко, что война стала неизбежной. Аргументы Амита были неуязвимы, а аргументы «голубей» в правительстве Израиля потеряли смысл.

Американцам, однако, как и большинству израильтян, было неизвестно, что этот человек, так умело защищающий интересы Израиля, находится в критическом положении, угрожающем не только его карьере, но и правительству Израиля. Страна оказалась перед лицом кризиса, потенциально еще более скандального, чем «дело Лавона».

Выдающийся дипломатический успех Амита в Вашингтоне не мог уравновесить того вреда, который был нанесен им положению Израиля в мире.

В некотором смысле можно утверждать, что все это началось в 1965 г., когда Исер Харел вернулся из небытия и стал специальным советником премьер-министра по делам разведки. Должность эта была специально для него создана.

Несмотря на то что Амит был утвержден в должности начальника Мосада, его недоброжелатели предполагали, что он сочтет возвращение Харела для себя унизительным и в конце концов уйдет в отставку. Это даст возможность Харелу вернуть себе положение, которое он так легкомысленно утратил. Те, кто придерживался подобной точки зрения, явно недооценивали степень характерного для Амита упорства и переоценивали значение своего влияния на события.

Исер Харел вернулся к политической жизни вовсе не потому, что на этом настаивали его друзья, а по политическим соображениям, связанным с кризисом партии МАПАЙ. Бен-Гурион, один из основателей партии, вел отчаянную борьбу с премьер-министром Эшколом и его правительством, обвиняя их в неправильной оценке «дела Лавона».

Бен-Гурион придерживался непримиримой позиции. Но, несмотря на все его заслуги перед Израилем, партия не поддержала его. В качестве протеста Бен-Гурион основал новую партию — РАФИ. Он увлек за собой Шимона Переса, заместителя министра обороны, и Моше Даяна, чтобы вместе с ними выступить на всеобщих выборах, которые должны были состояться в ноябре.

Осторожные и недоверчивые, «старые большевики» из МАПАЙ с подозрением относились ко всем, кого могли заподозрить в симпатиях к РАФИ. Меир Амит относился к числу самых подозрительных. Свою должность он получил от Бен-Гуриона. Был, кроме того, другом, а в прошлом заместителем Даяна. Да и Перес Амита всегда поддерживал.

Эшкол и его сторонники, которые всегда придавали дружеским связям огромное значение, соответственно, считали, что не могут рассчитывать на лояльность Амита. То, что он возглавлял Мосад, означало для них потерю Мосада со всеми его возможностями. Вот тут-то Эшкол и обратился за содействием к Харелу. В прошлом один из самых преданных сторонников Бен-Гуриона, Харел за эти годы изменил свое отношение к бывшему премьер-министру. В задачи Харела входило наблюдение за Мосадом и Амитом и подготовка альтернативных решений для всех операций, которые планировал Мосад.

Появление Харела на сцене не только затруднило работу Амита, но в значительной степени и отравило его отношения с Эшколом.

Кульминацией бурных разногласий в правящей партии стали всеобщие выборы 1965 г., проходившие 2 ноября. Они принесли премьер-министру Эшколу и партии, с которой он вступил в коалицию, значительное число голосов избирателей. Тем не менее решающего большинства голосов в его распоряжении не было. Эшколу поэтому удалось создать правительство только 10 января 1966 г. Однако не недостаток голосов вынудил Эшкола два месяца подбирать членов кабинета. Все это время он занимался предупреждением публичного скандала, связанного с самым ужасным за всю историю разведки делом.

Речь идет о «деле Бен-Барки». Меир Амит, человек талантливый, но импульсивный, был в этом деле центральной фигурой. Фактически против своей воли он был вовлечен в водоворот бурных политических событий в Израиле, при этом его собственный политический опыт был весьма ограничен.

Пожалуй, вплоть до опубликования этой книги никто в Израиле о «деле Бен-Барки» не знал, — ни политические деятели, ни военные, ни даже Шин Бет. За пределами Израиля тоже мало что было известно об истинной подоплеке событий, связанных с этим делом.

Факты таковы: 29 октября 1965 г., после полудня, сорокапятилетний лидер марокканской оппозиции Мехди Бен-Барка, один из духовных вождей «третьего мира», приехавший с визитом во Францию, был похищен в Сен-Жермен де Пре, прибежище левых художников, писателей и политических деятелей. Никому не было известно, какую роль в этой истории сыграл Мосад во главе с Амитом. Операция между тем закончилась гибелью талантливого человека и выдающегося общественного деятеля.

Его хладнокровно застрелили агенты марокканской секретной службы. Произошло это на вилле Фонтен-ле-Виконт, расположенной в окрестностях Парижа в нескольких километрах к югу от аэропорта Орли.

История о том, каким образом Мосад оказался вовлеченным в это дело, особая. Она дает некоторое представление о тайных и далеко не всегда понятных связях, которые возникают в подпольном мире чаще, чем это можно предполагать.

В начале 60-х годов Марокко оказалось в окружении новых арабских республиканских правительств, враждебно настроенных как к королевской власти, так и лично к королю Марокко Хасану.

За помощью король Хасан обратился к Израилю. У Хасана были веские причины опасаться Насера и революционных идей, которые тот пропагандировал на Ближнем Востоке, больше, чем ненавистных евреев.

Король Хасан был вполне в состоянии извлечь урок из опыта бывшего короля Египта Фарука. Он понял, что арабским республиканским правительствам будет легко уверить американцев и в особенности ЦРУ в том, что арабские монархии — реакционные образования, оставшиеся миру в наследство от европейских колониальных империй. Поддерживать революционные антиколониальные движения после второй мировой войны было в интересах Америки. Единственной страной, заинтересованной в контактах с Марокко, был Израиль. Естественно, что к нему и обратился Хасан. Об этих контактах никто ничего не знал. Но начиная с 1965 г. Израиль стал посылать Хасану личных телохранителей, набираемых из евреев, эмигрировавших из Марокко.

Мосад и Шин Бет организовали обучение марокканцев современным методам разведки. Таким образом, король Хасан имел в своем распоряжении одну из самых современных служб внутренней безопасности. Впоследствии, еще при шахе, Мосад так же полностью перестроил систему секретных служб в Иране.

Странный, на первый взгляд, альянс между Израилем и Марокко стал возможен на почве вражды между Израилем и арабами. Кстати, это явилось и прекрасной иллюстрацией к понятию «Realpolitik». [14]

Израиль и для себя извлекал немалую выгоду из этих взаимоотношений. Агенты Мосада забрасывались через Марокко в другие арабские страны. В Рабате была построена станция подслушивания, которая оказалась, таким образом, на передовой линии и позволила Мосаду получать самые разнообразные сведения.

Кроме того, в Марокко в то время, когда Израиль стал независимым государством, проживало много евреев. Король обещал им свое покровительство и, более того, активно не препятствовал эмиграции своих евреев в Израиль. Позиция короля позволила Израилю осуществить одну из своих самых значительных эмиграционных программ.

В 1963 г. представители власти в Марокко обвинили Бен-Барку в том, что он участвовал в заговоре, целью которого было убийство короля. На специальном заседании суда он был заочно приговорен к смертной казни.

В 1964 г., когда между Марокко и Алжиром возник пограничный спор, Бен-Барка открыто поддержал Алжир. Во время суда над марокканцами, которые были засланы в Марокко из Алжира для борьбы с марокканской армией, Бен-Барка был вторично приговорен к смертной казни, также заочно.

В начале 1965 г. король Хасан не стал более скрывать, что о смерти своего бывшего учителя он особо сожалеть не будет. Генерал Мохаммед Офкир принял соображения короля к сведению. Но в его распоряжении была хоть и эффективная (кстати, Израилем подготовленная), но малочисленная служба безопасности, и полагаться на нее вне страны он не мог. Ее агенты были подготовлены только для охраны посольств. Операции другого масштаба были им явно не по силам.

Офкир связался непосредственно с Меиром Амитом. По соглашению, заключенному между Израилем и Марокко, израильские агенты уже в течение нескольких лет вели наблюдение за изгнанными из Марокко оппозиционными лидерами, которые жили либо в Европе, либо в каких-нибудь арабских странах. Не приходится сомневаться в том, что Бен-Барка был в числе тех, за кем это наблюдение велось.

Однако предложение Офкира было совсем иного типа. Он просил Израиль помочь ликвидировать Бен-Барку.

Меир Амит согласился содействовать, но при этом поставил одно условие — израильтяне принимать участие в убийстве не будут. Мосад может лишь разработать для марокканской команды план похищения. Что случится с Бен-Баркой после этого, Мосада не будет касаться.

Операцию надо было проводить во Франции, где Бен-Барка часто бывал.

В связи с этим Амит и Офкир попросили содействия СДИСИ — французской разведывательной службы, занимавшейся иностранными делами. Эта служба в течение многих лет действовала самостоятельно и до сих пор не находится под политическим контролем.

СДИСИ пользовалась во многих отношениях блестящей репутацией, но все же рассматривалась международными разведками скорее как отбившийся от стада дикий слон. В ЦРУ считали, и не без оснований, что СДИСИ не умеет хранить секреты. Начальники отделов в ее составе постоянно враждовали между собой. Подчинялись они к тому же разным хозяевам и внутри страны, и вне ее.

У израильтян, однако, сложились с французами хорошие отношения. В изменчивом мире, в котором приходилось действовать Мосаду, такой союзник был очень кстати, главным образом потому, что офицеры французской разведки не считали себя обязанными получать от политического руководства страны разрешения на свои операции. Таким образом, французы имели свободу действий, сходную с той, которой пользовались израильтяне. В Мосаде, однако, было куда больше дисциплины и порядка.

В составе французской иностранной разведки наилучший контакт у израильтян был с группой оппонентов де Голля (бывшей ОАС). Эта группа считала, что де Голль предал интересы Франции в связи с войной Алжира за независимость. У них были все основания помогать Офкиру. Бен-Барка принадлежал как раз к той группе арабских политических деятелей, которых они ненавидели с особой силой.

Как это часто бывает, и во французской разведке правая рука не ведала, что творит левая. Один отдел подготавливал операцию по убийству Бен-Барки, второй в это же время оформлял ежемесячный чек на сумму, которую ему выплачивал Французский научно-исследовательский центр, служивший прикрытием для деятельности секретной службы во время ее операций в Африке.

Ранней весной Меир Амит полетел в Париж для переговоров с марокканскими и французскими агентами. О цели своего путешествия он сообщил только очень немногим из самых близких ему людей. До сих пор остается неясным, поставил ли он премьер-министра в известность о своих планах. Люди, хорошо знающие Амита, не допускают и мысли о том, что он начинал подобную операцию, не испросив на нее разрешения. Вероятно, он действительно сказал о ней Эшколу, но скорее всего в таких выражениях, что премьер-министр, который и представления не имел о том, кто такой Бен-Барка, не придал его сообщению особого значения.

Точно известно, что Исер Харел ничего о планируемой операции не знал, хотя его было положено извещать об операциях Мосада.

Личные отношения между Харелом и Амитом носили столь антагонистический характер, что удивляться этому не приходится. И все же странно, что разногласия между ними могли сыграть решающую роль и в этой ситуации, чреватой серьезными последствиями.

Тем не менее остается фактом, что Меир Амит решил действовать по своему усмотрению, не допуская никакого постороннего вмешательства. Только самые доверенные и преданные ему люди были среди посвященных. Однако Амит упустил возможность получить совет от опытных офицеров, обладающих аналитическим складом ума, а такой совет мог бы ему очень пригодиться.

Справедливости ради следует отметить, что Амит не был повинен в том, что внутри Мосада создалась атмосфера взаимного недоверия и недоброжелательства. Мосад, пусть временно, но все же превратился, по злому выражению одного из оппонентов Амита, в «бункер фюрера». Не нес Амит ответственности и за то, что Мосад, сам того не желая, был вовлечен в политическую игру, связанную с противоборством между старшими офицерами.

Но оказавшись в изоляции, он пустился по существу в одинокое плаванье, увлеченный самим процессом разработки плана операции, совершенно упустив из вида, какому риску подвергал свою страну, как в политическом, так и в дипломатическом смысле.

Пока разрабатывались планы похищения и ликвидации Бен-Барки, израильские и французские агенты не выпускали его из виду. Бен-Барка жил в Женеве. Было, однако, решено, что его надо заманить во Францию. Французы предполагали, что в этом случае легче будет замести следы после его поимки. Это и было, по всей вероятности, самой большой ошибкой плана.

В Женеве кто-то из друзей сказал Бен-Барке, что известный французский режиссер Жорж Франжю хочет с ним встретиться, чтобы обсудить проект постановки антиколониального фильма, который собирается поставить.

Бен-Барка живо откликнулся на это приглашение, приехал в Париж и направился в Брассери Липп. В тот момент, когда он собирался войти в здание, из соседнего подъезда вышли трое, показали ему свои удостоверения и сказали, что он задержан для допроса.

Все трое были французами, причем один из них — офицером СДИСИ, который, работая на таможне в аэропорту Орли, выполнял функции агента.

Бен-Барку отвезли на виллу в Фонтен-ле-Виконт, принадлежащую Жоржу Бушесейше, подозрительному типу с сомнительной репутацией — владельцу шикарных борделей в Париже и Марокко. Было совершенно ясно, что его услуги хорошо оплачены.

Вилла охранялась настоящими гангстерами, агентами марокканской и французской разведок. В Рабат Офкиру сообщили, что Бен-Барка пойман. Меир Амит в Тель-Авиве тоже был немедленно извещен о том, что работа закончена. Агентов Мосада поблизости от места похищения не было. Свою часть задания Израиль выполнил.

Через двадцать четыре часа Офкир был уже во Франции. Бен-Барку расстреляли в его присутствии. Тело закопали в саду. Спустя две недели, 16 ноября, его перезахоронили на берегу Сены к северо-западу от Парижа у Иль де ла Гранд Жатт.

К несчастью для всех принимавших участие в этом деле, Мехди Бен-Барка стал после своей смерти фигурой куда более значительной, чем был при жизни. Полиции удалось вскоре выяснить все обстоятельства, связанные с последними днями его жизни, потому что операция была выполнена бездарно.

Помимо этого, исчезновение Бен-Барки накалило до предела и без того тревожную обстановку во Франции. Со времени возвращения де Голля из изгнания, на политической арене правые и левые вели между собой идеологическую борьбу. И те и другие боролись при этом еще и с правительством.

Левые заподозрили правительство в участии в убийстве Бен-Барки и обрадовались возможности устроить скандал, который мог получить большой общественный резонанс. И надо сказать, разочарованы они не были. Однако скандал — самый, пожалуй, грандиозный со времен войны — достиг кульминации, когда в него вмешался сам де Голль. Узнав об участии СДИСИ в никем не санкционированном деле, де Голль воспринял это как выступление, направленное лично против него и его правительства. Более того, он предпочел расценить происходящее как конституционный кризис.

Исчезновению Бен-Барки было посвящено специальное заседание кабинета министров. Де Голль открыто выступил против своих оппонентов в составе вооруженных сил и секретных служб, которые все еще отказывались признать его авторитет и стремились подорвать изнутри его систему управления страной.

«Мне известно, что есть немало ничтожных людишек, которые считают меня глупцом, — заявил де Голль своим министрам. — Я с ними сквитаюсь».

Описывать все подробности последовавшего затем чрезвычайного расследования я не буду. Скажу только, что состоялись два судебных процесса. На одном из них Офкир был заочно осужден, а его заместитель Ахмед Длими, который прилетел из Марокко, чтобы предстать перед судом, оправдан. Разработка всего плана операции была в свое время поручена именно ему.

Свидетели между тем исчезали — некоторые самым таинственным образом. Это вызвало толки (во многом совершенно оправданные) о том, что их просто насильственно убирали.

СДИСИ была реорганизована, и состав ее сотрудников в значительной степени изменился.

Де Голль использовал дело Бен-Барки, чтобы укрепить свои позиции, хотя возмущение его было искренним. Но как опытный политик, он воспользовался сложившейся ситуацией для того, чтобы добиться признания и очистить правительственные учреждения от своих противников.

Мосад был сначала потрясен тем, что произошло. А затем насмерть перепуган. Брожение во Франции, активность полиции, в масштабах во Франции невиданных, броские заголовки на первых страницах газет, всем очевидное замешательство в Елисейском дворце — все это не сулило Израилю ничего хорошего.

Операция с Бен-Баркой в Мосаде до этого расценивалась как малопривлекательная, но необходимая. Предполагалось, что за границей она пройдет незамеченной, а связи с Марокко, одним из самых важных союзников Израиля, окрепнут. И вдруг — убийство Бен-Барки приобрело международную огласку. Франция была взбудоражена — та самая Франция, которая была главным поставщиком оружия Мосаду и одной из тех стран, которые активно поддерживали Израиль.

Под угрозой оказалась репутация Мосада и, главное, всей страны. Меир Амит пытался сделать все от него зависящее, чтобы не выпустить джинна из бутылки. Те из его сотрудников, кто был посвящен в операцию, дали клятву молчать. В Рабат были отправлены эмиссары, предупредившие марокканцев, что разоблачение роли Израиля в истории с Бен-Баркой поставит их в еще более трудное положение. Если секретная сделка короля Хасана с Израилем откроется, его жизнь в арабском мире станет невыносимой.

Что касается СДИСИ, которая лихорадочно старалась замести следы своего участия в этой и других неприглядных операциях, то ее припугнули — если пострадает Мосад, то и ей несдобровать. Это не было в буквальном смысле слова шантажом, — всего лишь недвусмысленное напоминание о том, что все разведывательные службы одинаково заинтересованы в том, чтобы их закулисная деятельность не становилась предметом публичного обсуждения.

Если бы политическая атмосфера Израиля была в это время нормальной, вероятно, Амиту эта операция сошла бы с рук. Но израильское общество раздирали противоречия. Выборы, которые проходили 2 ноября, через три дня после убийства Бен-Барки, не дали партии МАПАЙ большинства в парламенте. Нужно было в срочном порядке сколачивать коалицию.

Новая партия Бен-Гуриона РАФИ получила десять мест в Кнессете. Таким образом, Бен-Гурион и его сторонники составили недружественную по отношению к правительству фракцию. Правительство могло с ней не солидаризироваться, но игнорировать ее оно не могло.

Эшкол и его советники считали, что министерство обороны и армия находятся под сильным влиянием партии Бен-Гуриона. Трудно решить, так ли это было в действительности. Истина лежала, видимо, где-то посередине.

Но как бы то ни было, один из враждебно настроенных по отношению к Амиту сотрудников Мосада сообщил влиятельному члену Кнессета Израилю Галили об участии Мосада в убийстве Бен-Барки. Галили в свою очередь известил об этом Харела, который рассказал обо всем Эшколу. Плотину прорвало…

МАПАЙ, в свое время тяжело пострадавшая в связи с «делом Лавона», снова оказалась перед перспективой нового скандала в системе разведки. Положение Эшкола усугублялось тем, что убийство Бен-Барки произошло в то время, когда он занимал пост премьер-министра.

Харел, которому было поручено расследование, доложил, что, так же как в «деле Лавона», вопрос: «Кто отдал приказ?» — останется, по-видимому, без ответа. Эшкол отрицал, что ему было что-либо известно. Амит настаивал на том, что он получил одобрение премьер-министра.

Харелу не потребовалось много времени, чтобы представить доклад и настаивать на суровых мерах, прежде всего на немедленной отставке Амита. Он утверждал, что эта операция, сама по себе аморальная, не была нужна Мосаду. Участие в убийстве Израиль может себе позволить только в самом крайнем случае.

Практически невозможно представить себе обстоятельства, считал Харел, при которых Израиль мог бы выступить в роли наемного убийцы. В смерти Бен-Барки Израиль заинтересован не был. А последствия в случае разоблачения роли Израиля в этом деле, могут оказаться ужасными. Вероятно, Амит говорил Эшколу об этой операции в такой завуалированной форме, что тот и не догадывался, чем эта операция грозит стране. Харел считал, что Амит должен уйти со своего поста — иного выхода нет.

Но Меир Амит недаром был солдатом. Он рассматривал действия старого своего недруга Исера Харела как политический прием, направленный на то, чтобы изгнать из состава высшего руководства страны всех сторонников новой партии Бен-Гуриона. Точно такую же позицию занял и сам Бен-Гурион. К ней присоединились Шимон Перес и Моше Даян. Узнав о «деле Бен-Барки», они известили Эшкола, что после ухода Амита они позаботятся о том, чтобы правительство Эшкола подало в отставку в результате политических столкновений, которые он же сам спровоцирует.

Эшкла считали человеком малокомпетентным в делах разведки. К тому же он был нерешителен — «голубь», которому полностью доверять вопросы войны и мира было нельзя.

Понятно, что члены РАФИ смогут успешно использовать увольнение Меира Амита против него. Эшкол не стал подвергать себя риску.

Кнессет решил во что бы то ни стало не допустить второго «дела Лавона». Был организован комитет, заседания которого проходили в обстановке полной секретности. Председателем комитета стал Элиззер Шошани — ветеран движения за кибуцы, ответственный в партии МАПАЙ за работу разведки. В состав комитета также вошли: Мордехай Мисиягу — начальник исследовательского отдела партии (его жена, кстати, была старшим сотрудником Мосада), Санта Йосефталь — в прошлом генеральный секретарь организации «Движение за кибуцы». Ее муж был генеральным секретарем МАПАЙ и министром жилищного строительства. Когда-то он активно участвовал в организации «Хашомер Хацаир». В составе комитета оказался и Давид Голомб — сын Элиаху Голомба, легендарного командира Хаганы. Давиду Голомбу прочили блестящую карьеру. Когда комитет опубликовал свои рекомендации партийные «старики» были разочарованы. По его единодушному мнению, премьер-министр Эшкол должен был уйти со своего поста.

Голда Меир, политик жесткий и решительный, использовала все свое огромное по тем временам влияние, чтобы уничтожить все следы этого документа, а членов комитета наказать за «отсутствие лояльности». Им напомнили о существовании в Израиле «Официального акта о секретности», а затем вытеснили из состава центральных органов МАПАЙ.

Давид Голомб, восходящая партийная звезда, сориентировавшись в создавшейся обстановке, через год ушел из парламента. Вернулся он в Кнессет только после выборов 1977 г., уже набравшись опыта политической борьбы. На этот раз он баллотировался не от Рабочей партии, а в качестве члена организации «Демократическое движение за перемены».

Голда Меир предприняла жесткие меры по отношению к комитету не столько для спасения Эшкола (она сама метила на этот пост), сколько для партии. Она понимала, что если падет Эшкол, то это приведет к расколу в МАПАЙ. Возмущение «делом Бен-Барки» могло достигнуть такого накала, что ни один из лидеров МАПАЙ не удержался бы у власти и, конечно, не смог бы сформировать коалиционное правительство.

Таким образом, Эшкол не ушел с поста премьер-министра. Не ушел со своего поста и Меир Амит. Об этом позаботилась партия РАФИ.

Итак, не впервые в Израиле партийные интересы, а не соображения национальной безопасности являлись решающим фактором в политической жизни страны.

И все-таки, как и после «дела Лавона», опять нашелся человек, который не пожелал примириться с этой ситуацией. Имя этого человека — Исер Харел. Он с возмущением заявил, что уйдет сам, если Амит останется на своем посту. Харел утверждал, что в процессе операции были нарушены все этические принципы, которые он считал обязательными для разведывательной службы. Его настойчиво уговаривали изменить позицию. Но Харел остался непреклонен. Проработав еще девять месяцев, он покинул разведку. На этот раз навсегда.

Мотивы его поведения всем были ясны. Все знали о том, что он не ладит с Амитом и что роль, которую он играл в настоящее время, была ему не по душе. Харел оказался королем без подданных.

Сообщение канцелярии премьер-министра об уходе Исера Харела в Израиле восприняли как естественный результат личных столкновений между ним и главой Мосада.

«Дело Бен-Барки» правительство твердо решило не предавать гласности. И продемонстрировало эту свою решимость спустя двенадцать месяцев, когда израильский еженедельник «Булл», помещавший на своих страницах всякие сплетни и скандальные истории, перепечатал из французской газеты статью об убийстве Бен-Барки, в которой содержались смутные намеки на участие в этом деле Израиля. Вечером на склад, где хранился только что отпечатанный выпуск еженедельника, нагрянула полиция, конфисковала весь тираж и арестовала двоих издателей по обвинению в нарушении 23-ей статьи израильских «Законов о безопасности». Законы эти прежде существовали только для тех, кого обвиняли в шпионаже. Никогда раньше и никогда после эти законы не применялись по отношению к журналистам.

По смыслу этой статьи закона оба журналиста могли быть приговорены к тюремному заключению сроком до пятнадцати лет. Запрет был наложен и на публикацию сообщения об аресте журналистов. По истечении законных сорока восьми часов судье было предложено продлить действие закона о запрете. Лишь два месяца спустя, в феврале 1967 г., запрет был снят. Обоих издателей приговорили к году тюремного заключения — каждого на закрытом заседании суда.

Однако в апреле их все же выпустили из тюрьмы. Этого удалось добиться другим израильским издателям, потрясенным арестом своих коллег, тем более, что они не могли понять, чем он был вызван. Издатели, естественно, опасались, что их собственной независимости угрожает реальная опасность.

История с журналистами должна была послужить серьезным предупреждением всем, у кого могло возникнуть желание поинтересоваться «делом Бен-Барки». Само собой разумеется, в Израиле были люди на этот счет достаточно осведомленные. Действия министра юстиции Якова Шапиро, направленные против еженедельника «Булл», в конечном счете имели одну цель — гарантировать их молчание.

И все же «делом Бен-Барки» Израилю был нанесен определенный ущерб.

Узнав все обстоятельства убийства марокканского лидера, де Голль был возмущен. В прошлом у него было немало оснований испытывать чувство благодарности по отношению к израильской разведке и к премьер-министру Бен-Гуриону. Во время войны между Францией и Алжиром израильтяне сохраняли тесные связи с французской армией, опасаясь за судьбу большой еврейской общины в этой стране. Когда в 1961 г. был создан ОАС, израильтяне установили с этой организацией контакты, потому что не менее ОАС были заинтересованы в существовании Французского Алжира.

В марте 1961 г. один из влиятельных израильтян был приглашен в дом полковника ОАС в Париже. Полковник сделал совершенно неожиданное предложение. Он сказал, что ОАС планирует военный переворот, в результате которого президент де Голль должен быть убит. В этом деле он просит помочь ему Израиль. Убийцей должен стать какой-нибудь араб из Израиля. Тогда ответственность за него удастся возложить на Национальный освободительный фронт. Полковник полагал, что успех путча обеспечен. Франция не только освободится от де Голля, который «предал» Алжир, но и с возмущением откажется от всяких компромиссных соглашений с алжирцами. В обмен за услугу, оказанную Израилем, организаторы путча, придя к власти, будут бесплатно поставлять необходимое Израилю оружие. Израильтянин, разумеется, ответил, что не имеет полномочий обсуждать подобный вопрос сколько-нибудь серьезно.

Спустя несколько дней он рассказал об этой беседе израильскому послу в Париже Уолтеру Эйтану. Эйтан был хорошо осведомлен о том, на что способны деятели ОАС и, в отличие от своего собеседника, отнесся к рассказу очень серьезно. Он тут же написал министру иностранных дел Голде Меир. Голда Меир собрала на заседание старших советников министерства. На заседании было решено, несмотря на опасения, что де Голль, даровав независимость Алжиру, пойдет по пути сближения Франции с арабскими странами, поставить французского президента в известность о планируемом убийстве и путче. Предупреждение должно было быть послано от имени Бен-Гуриона.

Выслушав рассказ Голды Меир, Бен-Гурион отреагировал бурно. «Израиль убийствами не занимается. Какого черта, — волновался он, — Уолтер Эйтан медлит с предупреждением де Голля». В тот же день послу была отправлена телеграмма с точными инструкциями. 29 марта 1961 г. один из израильских дипломатов встретился в Елисейском дворце с полковником де Буассо, зятем президента, передал ему послание Бен-Гуриона и пересказал все, что израильтянам было известно о деталях заговора. Через несколько дней де Голль по неофициальным каналам ответил благодарственным письмом.

22 апреля генералы попытались осуществить свой путч. Но пока был жив де Голль, шансов на успех у них было мало. Если бы им удалось использовать «шакала» из Израиля, исход мог бы оказаться иным.

Во всяком случае в 1961 г., во время визита Бен-Гуриона во Францию у президента де Голля были все основания приветствовать израильского премьер-министра.

«Я поднимаю этот бокал за Израиль — нашего друга и союзника», — произнес он.

Теперь это дружеское отношение де Голля было утеряно в связи с «делом Бен-Барки». У де Голля сложилось представление, что Израиль сотрудничает с ОАС, организацией, которая все еще активно мечтала о реванше и, несомненно, с помощью СДИСИ принимала участие в убийстве марокканца.

Из всего этого легко было сделать вывод, что Израиль действует на территории Франции нелегальными методами, то есть нарушает законы страны. Де Голль воспринял это как оскорбление, тем большее, что он всегда безоговорочно поддерживал Израиль. Его уговорили не оглашать факт участия Израиля в убийстве Бен-Барки, но мстить Израилю де Голль начал сразу.

С момента создания Мосада его европейский центр находился в Париже. По своему значению он уступал только тель-авивскому. Между Мосадом и СДИСИ существовали тесные связи. По приказу де Голля агенты Мосада были высланы из Франции, а деятельность Мосада в пределах страны пресечена. Это явилось для Мосада сильным ударом, пожалуй, наиболее сильным из всех когда-либо пережитых этой организацией.

Немалый ущерб понес Израиль и в области своих международных отношений. Прежде всего Франция резко изменила свою политику. До сих пор, и это даже стало традицией, потребность Израиля в самолетах и вооружении удовлетворяла именно Франция. Изменение политики сказалось на этих поставках.

Министерство иностранных дел Израиля безуспешно пыталось спасти хоть какие-нибудь из прежних связей. Де Голль оставался непреклонен. Он никогда не простил Израилю этой ошибки, и Израиль тяжело расплачивался за нее в течение нескольких лет.

Это хорошо известно тем, кто занимается историей франко-израильских отношений.

Президент де Голль после Шестидневной войны резко изменил свое отношение к Израилю. Неизвестно, в какой мере в этом сыграло роль «дело Бен-Барки». Проясниться эта ситуация может лишь после того, как будут рассекречены французские официальные документы, относящиеся к этому периоду.

Если бы не личная неприязнь де Голля к Израилю, он мог бы оказывать поддержку арабам и не доводя до крайних пределов враждебность своей политики по отношению к еврейскому государству.

После Шестидневной войны Франция установила жесткое эмбарго на продажу всех военных материалов Тель-Авиву. Израилю было отказано в экспортных лицензиях на оборудование, которое было уже ранее заказано. И это, несмотря на подписанные уже соглашения, а в некоторых случаях и оплаченные счета.

До сих пор Израиль привык считать Францию одним их своих надежных союзников и поставщиков вооружения. В 50-х годах, когда израильтяне метались по всему миру в поисках оружия, на их просьбы откликнулась Франция — в первую очередь по соображениям идеологическим, хотя она и вообще была одним из самых активных в мире поставщиков оружия.

В 1954 г. между Францией и Израилем было заключено секретное соглашение о продаже самолетов «Ураган». Вскоре после этого Израиль смог получить из Франции «Мистер-2» и «Мистер-4».

После войны за Суэц чехи и русские начали поставку современного оружия, в том числе МИГов, арабам. Израильтяне приобрели французские бомбардировщики «Мираж», которые вновь обеспечили ему превосходство в воздухе. Это не означало, что «Миражи» были лучше МИГов. Но израильские специалисты — проектировщики и инженеры — модифицировали «Миражи» (которые были сделаны в расчете на ведение войны в Северной Европе) в соответствии с тактическими и стратегическими потребностями Израиля, а также с особыми климатическими условиями на Ближнем Востоке.

Как только Шестидневная война закончилась, де Голль отменил поставку пятидесяти новых самолетов «Мираж-3», заказанных и оплаченных Израилем уже давно.

Израильские военно-воздушные силы были полностью ориентированы на систему «Мираж». Даже согласие американцев продать Израилю «Фантомы» не спасло бы положения. Отказ Франции означал, что зря были затрачены огромные финансовые средства на сложное электронное оборудование, приобретенное в расчете на французские самолеты и годное только для работы с ними.

Перспектива выглядела зловеще.

Никогда еще Израиль не был в такой изоляции. Его обороноспособность полностью зависела от доброй воли других государств. Каждое из них могло в любой момент изменить свою политику и отказать Израилю в оружии так же, как это сделала Франция. Этого можно было ожидать в моменты для Израиля наиболее острые, когда страны-поставщики вынуждены будут принимать важные решения и выбирать себе союзников.

Кабинет министров Израиля пришел к выводу, что израильской авиационной промышленности необходимо выделить фонды для постройки собственных бомбардировщиков, и при этом лучших в мире. Комитет, созданный для рассмотрения этого вопроса, отреагировал быстро и пришел к самым пессимистическим заключениям: чтобы Израиль создал свой бомбардировщик, потребуется примерно десять лет. К тому же, учитывая, что Израиль начинает практически с нуля, нет гарантии, что будущий самолет к моменту выпуска не окажется устаревшим по сравнению с русским, американским, английским и французским того же времени.

Казалось, вывод между тем напрашивался сам собой. Надо было построить самим точную копию «Миража», с которым израильские инженеры были хорошо знакомы. На первый взгляд, это казалось делом несложным. Почему не разобрать на части один из «Миражей» и не скопировать его? Идею эту специалисты тут же высмеяли. Современный бомбардировщик содержит более миллиона компонентов. Каждая часть перед сборкой подвергается многократным испытаниям для установления допустимых отклонений от стандарта, которые воспроизвести невозможно, если нет чертежей, по которым они создавались.

Швейцария, например, затратила шесть лет на то, чтобы выпустить «Мираж», на который получила лицензию. При этом она имела доступ ко всем чертежам и могла всегда рассчитывать на техническую помощь французских инженеров. К тому же она не испытывала тех финансовых затруднений, какие испытывал Израиль. Бомбардировщик в определенном смысле напоминает человеческий организм, объяснял министрам один из израильских инженеров. В течение многих сотен лет врачи оперируют человека, и тем не менее никому еще не удалось создать его заново.

Каким образом Израиль разрешил свою задачу, стало известно примерно через два года, когда 20 сентября 1969 г., в субботу, в 4.00 житель швейцарского городка Кайзераугст, расположенного около границы с Германией, владелец небольшой транспортной компании, занимающейся перевозкой товаров на грузовиках, заметил, что его служащий Ганс Штрекер загрузил в «мерседес» какие-то большие картонные коробки и уехал с ними. Ротцингер тут же заглянул на склад и обнаружил там еще три такие же коробки. Две из них оказались пустыми, а в третьей лежали чертежи. Он вытащил один из них и стал рассматривать. В правом верхнем углу крупными буквами было написано «Сользер», — название всему миру известной фирмы, которая занималась производством авиационных двигателей и исследовательской работой в этой области. Ниже было начертано: «лайсенс — „Сеникама“». Что это значит, Ротцингер тогда не знал, но позднее выяснил — надпись указывала, что детали, к которым относился чертеж, производились по лицензии французской фирмы «Сеникама», выпускающей авиационные моторы. В правом верхнем углу, кроме того, стоял штамп, смысл которого сомнений не вызывал. Чертеж, было сказано, должен храниться как секретный военный документ в соответствии с положениями военного уголовного права.

Ротцингер спросил у рабочих, не видели ли они, когда эти коробки прибыли. Ему объяснили, что Штрекер уже в течение нескольких месяцев привозит на склад, а затем вывозит оттуда такие коробки. Как это ни странно, но Ротцингер в полицию не пошел. Он дождался возвращения Штрекера. Штрекер не стал отпираться. Коробки, сказал он, перебрасываются через границу и доставляются в израильское посольство в Бонне. Ротцингер потребовал от него предъявления какого-нибудь документа, подтверждающего легальность этой операции. В противном случае он не разрешит ему забрать со склада оставшиеся там коробки, заявил он. Последовала перебранка, после которой Штрекер ушел. Ротцингер опять же в полицию не обратился, а стал самостоятельно расследовать это дело. Беспокойство его возросло еще больше, когда он выяснил, что Штрекер хранил свои таинственные коробки не только на швейцарском складе Ротцингера, но время от времени использовал для этой цели и принадлежащее Ротцингеру в Германии, по ту сторону границы, небольшое депо в Лозингере.

Вечером этого же дня, в 8.30, Ротцингер сообщил о своих наблюдениях полиции. Полицейские в надежде задержать Штрекера дежурили около склада всю ночь. Но он не явился. Тогда они конфисковали документы и поставили об этом в известность официальные власти. Неделю спустя в доме Штрекера был произведен обыск, который никаких результатов не дал. 29-го числа был выдан ордер на арест Штрекера.

Так раскрылась эта потрясающая воображение акция, проведенная Мосадом и Военной разведкой совместно. Они попросту украли бомбардировщик «Мираж», который де Голль не захотел продать Израилю. Израильтяне полагали, что имеют на это моральное право.

Операция началась в декабре 1967 г., через несколько месяцев после Шестидневной войны, когда Франция организовала в Париже конференцию держателей лицензий и представителей стран, эксплуатирующих сверхзвуковые бомбардировщики «Мираж» с двигателями «атар-9». Франция хотела получить исчерпывающую информацию о том, как ее бомбардировщики функционируют в боевых условиях. На собрании присутствовали представители всех правительств и компаний, заинтересованных в этом самолете.

Австралийцы и швейцарцы выпускали «Миражи» по лицензиям на своих собственных предприятиях. Израильтяне и бельгийцы имели частичную лицензию. В основном они закупали весь самолет, но несли ответственность за его сборку и производство некоторых отдельных частей. ЮАР, Ливан и Перу покупали самолеты готовыми.

Не было на свете самолета или авиационного двигателя, которые удовлетворяли бы всем требованиям составленных на них спецификаций, то есть не имели бы недостатков и одинаково нравились всем покупателям. И «Мираж» в этом смысле не составлял исключение. Чтобы разрешить эти проблемы, фирмы-участники — «Дассо» — производитель корпуса, и «Сеникама», которая строила двигатели, — создали Совет потребителей, члены которого регулярно встречались и обменивались технической информацией. Израильскую делегацию возглавлял бригадный генерал Военно-воздушных сил Израиля Дов Сион. В дебатах он участия принимать не стал. Израильтяне были в жестокой обиде на Францию. Настроение генерала не улучшилось, когда выяснилось, что его посадили по соседству с делегацией Ливана.

Многие участники конференции, естественно, ждали сообщения Израиля. Французам, само собой разумеется, опыт Израиля был особенно интересен. Так что разочарование было всеобщим. Атмосфера заседания между тем постепенно накалялась. «Сеникама» услышала немало критических замечаний в свой адрес. Исходили они главным образом от представителя швейцарской фирмы «Братья Сользер» Фрауенкнехта. Альфред Фрауенкнехт был старшим инженером-проектировщиком, ответственным за швейцарскую программу «Мираж». В свои сорок три года он достиг высшего служебного положения. Был профессиональным инженером, хорошо знающим свое дело, всеми уважаемым человеком. Он критиковал двигатель «атар» настойчиво и откровенно, чем очень смутил французов.

Дов Сион прекрасно знал, что все, о чем говорил на собрании Фрауенкнехт, выяснено Израилем в процессе военных действий. Дов Сион позаботился об этом, встретившись за завтраком с Фрауенкнехтом, еще до начала конференции. Они сразу же поладили, и Дов Сион по своей собственной инициативе поделился с швейцарцем своими соображениями о двигателях «атар-9», которые он совершенно сознательно не пожелал сообщать комитету потребителей.

Домой, в Израиль, Сион привез кое-какие интересные новости. Фрауенкнехт рассказал ему, что швейцарское правительство поначалу сделало заказ на сотню самолетов «Мираж-3». Но в связи с чрезмерными расходами, оно решило ограничиться пятьюдесятью тремя. В распоряжении Швейцарии, однако, уже находились части для всей сотни «Миражей», а также все проектные спецификации, то есть все необходимое для сборки остальных сорока семи самолетов. Если бы израильтянам удалось все это заполучить, они компенсировали бы отказ Франции продать им пятьдесят самолетов.

По мнению Дова Сиона, Альфред Фрауенкнехт может оказаться в этом смысле полезным. У него сложилось впечатление, что швейцарец чувствует расположение к Израилю, хотя он и не был евреем. В разговорах с Сионом он сам коснулся вопроса о вине, которая лежит на швейцарцах за то, что во время второй мировой войны они закрыли границу, не впустив в страну евреев, бежавших из Германии. Так что, можно сказать, что Израиль чисто случайно обнаружил в плотной стене французской системы безопасности трещину, которую решил попытаться расширить. Для этого самой неотложной задачей стало заручиться расположением Фрауенкнехта. Дов Сион и другие сотрудники авиационного ведомства послали ему израильские разработки по усовершенствованию двигателя «атар-9» с предложением использовать их в конструкции швейцарских самолетов.

Фрауенкнехт был в восторге. Между ним и его новыми друзьями завязалась оживленная переписка на самые разнообразные темы — от технических вопросов до личных впечатлений.

Ответственным за всю операцию оставался Амит, но, помимо этого, был создан постоянно действующий комитет из представителей разведки, авиации и авиационной промышленности, в задачу которого входило ежедневное наблюдение за развитием событий. Возглавлял комитет генерал Аарон Ярив — начальник Военной разведки — и Ал Швиммер, бывший американец, замечательный человек, который в 1947 г. начал создавать израильскую авиацию, покупая в США вышедшие из строя самолеты. Их разбирали на части, из которых затем монтировались уже действующие машины. Швиммер стал позднее президентом и главным управляющим израильской авиационной промышленности, которая начинала свою деятельность с нуля, а в настоящее время располагает штатом численностью в пятнадцать тысяч человек.

Комитет решил начать с открытого обращения к швейцарскому правительству через посредничество Фрауенкнехта. Ему было отправлено официальное предложение, исходящее из канцелярии Ала Швиммера. Израиль готов купить у швейцарского правительства компоненты «Миража», которые фирме не нужны. Если швейцарское правительство на это согласится, Израиль предоставит в его распоряжение один из своих самых секретных и существенных проектов по усовершенствованию самолета. В процессе эксплуатации в условиях войны было обнаружено, что основным недостатком двигателя является высокая вероятность нарушений в системе питания. Израильтяне этот недостаток устранили, создав запасную пневматическую систему питания, которая автоматически включалась, как только основная выходила из строя.

Предложение принято не было. В контракте, заключенном Швейцарией с Францией, был пункт, согласно которому она не имела права продавать самолеты, не получив на это согласие Франции. Швейцария, страна всегда строго соблюдающая законы, не собиралась пренебрегать своими обязательствами даже в таком «частном» деле.

Комитет этого ожидал и подготовился к второй фазе своей операции. Израильтянам было уже совершенно ясно, что для решения своих проблем им нужно использовать швейцарский вариант. Но как это сделать?

В начале 1968 г. Фрауенкнехт получил из Израиля официальное письмо, содержащее просьбу разрешить израильскому офицеру, полковнику Шухану, посетить авиастроительный завод, чтобы ознакомиться с его работой. Это должно было в будущем помочь Израилю создать такой же завод у себя.

Фрауенкнехт, получив разрешение своего начальства, ответил, что приезду Шухана в Швейцарию будет очень рад. Израильское посольство в Риме немедленно связалось с Фрауенкнехтом и предложило ему встречу в Берне для подготовки визита Шухана и программы его работы.

1 апреля 1968 г., в 10.00 утра Фрауенкнехт прибыл в Цюрих в отель «Амбассадор» и встретился там с двумя израильтянами, полковником ВВС Авелем и неким Бадером, который назвался представителем Европейского военного закупочного комитета израильского министерства обороны. Само собой, и тот, и другой пользовались чужими именами. На самом деле под именем Бадера скрывался Ал Швиммер, а полковник Авель был одним из старших представителей Военной разведки в Европе — полковником Каином. Работал он в помещении израильского посольства в Риме. [15]

Амит решил, что израильское посольство в Швейцарии не должно навлекать на себя никаких подозрений. Оно действовало в рамках законности, хотя и ему приходилось выполнять ответственные секретные поручения. Израильским военным атташе в Швейцарии могут заинтересоваться официальные лица, если им станет известно, что он регулярно встречается со старшим инженером швейцарского авиационного предприятия.

На встрече с Фрауенкнехтом Бадер и Авель сразу приступили к делу. Они объяснили, что Израилю эти бомбардировщики нужны до смерти. Нет ли какой-нибудь возможности обойти запрет швейцарского правительства и снестись непосредственно с компанией «Сользер»?

Фрауенкнехт сказал, что можно попытаться предложить компании сто пятьдесят миллионов швейцарских франков за самолеты и дополнительно заказать у нее, скажем, турбины или что-нибудь другое из того, что ее предприятия выпускают, еще на сто миллионов франков. Он согласился быть в этом деле посредником. Однако компания все эти предложения отклонила на том основании, что она связана предыдущим решением швейцарского правительства.

Ала Швиммера, который прекрасно разбирался в ситуации, реакция компании нисколько не удивила. «Сользер» слишком дорожила своей почтенной репутацией, чтобы согласиться на какие-нибудь действия, выходящие за пределы легальности.

Ал Швиммер встретился с Фрауенкнехтом с одной лишь целью: выяснить, к каким материалам, касающимся «Миража», он имеет доступ. Ответ превзошел все его ожидания. Все чертежи и самого самолета, и его двигателя непременно приходили в его отдел.

Альфред Фрауенкнехт был в состоянии оказать израильтянам такую помощь, которая позволила бы им потратить всего пять лет вместо десяти на создание собственных бомбардировщиков.

В свое время в Израиле придавали огромное значение операции, целью которой было заполучить МИГ-21. Сейчас эта операция казалась не более чем детской забавой по сравнению с серьезностью задач, связанных с необходимостью раздобыть рабочие чертежи «Миража-3».

Труднее всего было разработать тактику поведения с Альфредом Фрауенкнехтом. Он, несомненно, был по отношению к Израилю настроен дружественно. Тем не менее вряд ли можно было ожидать от него предательства интересов своей страны или своей компании. Невозможно было даже и представить себе более уважаемого и устойчивого гражданина, чем он. Во всяком случае так он выглядел со стороны.

Фрауенкнехт и его жена Элизабет жили в типичном для среднего швейцарца одноэтажном доме около Берна. В отпуск они отправлялись в Швейцарские Альпы, а не за границу и любили проводить время у себя дома, принимая гостей или слушая классическую музыку. Но больше всего на свете, похоже, Фрауенкнехт любил свою профессию.

Работать в фирме «Сользер» он начал в 1949 г. на должности младшего техника. В 1959 г. стал начальником производственного отдела, ведающего двигателями самолета. Продвижением по службе он был обязан исключительно своим способностям и преданности делу.

Высокое положение, которое он занимал, не повлияло на образ его жизни. Он ездил в малогабаритном «опеле», жил в том же доме, который приобрел, когда только начал работать в компании. Правда, в дальнейшем выяснились некоторые подробности, которые несколько исказили его облик безупречного швейцарского гражданина. Стало известно, что у Фрауенкнехта была любовница. Его жена знала об этом, но как-то с этой ситуацией мирилась. Во всем остальном Фрауенкнехт был образцовым швейцарцем: трезвым, любящим свое дело, чрезвычайно работоспособным, к тому же скромным, хотя его профессиональные достижения были бесспорны.

Встреч с Фрауенкнехтом было три. Последняя происходила в одном из баров Цюриха. На этой встрече он дал согласие помогать израильтянам.

Фрауенкнехт, разумеется, не догадывался, какой квалифицированной психологической обработке он все это время подвергался. И Амит, и Ярив отдавали себе ясный отчет в том, что переговоры с швейцарским правительством и с компанией «Сользер» никаких положительных результатов не дадут. Тем не менее они продолжали поддерживать в Фрауенкнехте уверенность в том, что с ним в качестве посредника они своего добьются.

Однако переговоры ни к чему не привели, и Фрауенкнехт чувствовал себя виноватым перед своими новыми друзьями. А израильтяне продолжали подогревать в нем чувство вины. (Психолог Мосада разработал соответствующую тактику.) В конце концов Фрауенкнехт оказался настолько лично вовлеченным в дела израильтян, что, похоже, он был больше заинтересован в том, чтобы Израиль получил «Миражи», чем сами израильтяне.

В переговорах с Фрауенкнехтом, конечно, поднимался вопрос и о денежном вознаграждении. В свое время ему намекнули, что, если сделка состоится, он получит комиссионные, потом дали понять, что, если он сможет снять копии с чертежей и снабдить ими Израиль, вознаграждение будет весьма серьезным. Тем не менее израильтяне прекрасно понимали, что во взаимоотношениях с Фрауенкнехтом деньги не имели решающего значения. Он согласился взять двести тысяч долларов (хотя мог бы, надо думать, и миллион запросить) в качестве страховки на случай, если потеряет работу.

Итак, Фрауенкнехт был на крючке. Он был возмущен тем, как Швейцария третировала Израиль (выходило, что и он тоже). В результате респектабельный швейцарец превратился в шпиона. Выполняя эти свои новые обязанности, Фрауенкнехт обнаружил такую же уверенную деловитость и изобретательность, как и когда работал для компании, которой верно служил в течение многих лет.

Подошла очередь и генерала Ярива удивляться. Он, как и все, не раз видел в детективных фильмах шпионов, которые открывают сейфы, вытаскивают документы и, сделав два-три фотоснимка с них, уходят в ночь, унося с собой генеральный план противника.

Действительность не имела с этим ничего общего — сорок пять тысяч чертежей одних только рабочих инструментов и сто пятьдесят тысяч чертежей самолета. Фрауенкнехт подсчитал, что общий вес всех чертежей составит около двух тонн, а ему для выполнения своей часта работы потребуется год.

Стало казаться, что вся эта затея не имеет смысла. Яриву не раз приходила мысль, что самостоятельное производство «Миражей» будет лишь немногим более трудным. Тем не менее осуществить операцию оказалось удивительно просто.

Чертежи на заводе «Сользер» помещались в одной, огромной, комнате, которую, безусловно, фирма могла использовать более целесообразно. Сборка швейцарских «Миражей» была все равно приостановлена, и фирма в этих чертежах больше не нуждалась.

Фрауенкнехт предложил снять со всех чертежей микрофильмы, а оригиналы уничтожить. Начальство это предложение тут же одобрило.

По мысли Фрауенкнехта, после того как будут существовать два набора чертежей — оригинальный и на микрофильме, — появится реальная возможность один из них отправить в Израиль. Вопрос состоял теперь лишь в том, как это сделать?

Охрану на заводе несли военные. Она была строгой, а фотографировать чертежи будут, несомненно, под контролем. Так что лишние экземпляры сделать не удастся. Оригиналы придется сжигать, и тоже под наблюдением. Документы относились к разряду особо секретных, поэтому и меры по охране их принимались жесткие.

Фрауенкнехту пришла в голову блестящая идея. По швейцарским законам оригинальные чертежи хранятся в течение пятидесяти лет, а затем продаются как отходы. Фрауенкнехт привлек к этому делу своего племянника Джозефа Фрауенкнехта и попросил его договориться с патентным бюро об оптовой покупке у них старых чертежей. Остальное уже особых трудностей не представляло.

Фрауенкнехт взял на себя ответственность за программу микрофильмирования. После фотографирования чертежи под наблюдением часового складывались в контейнеры, которые грузили в мини-автобус «фольксваген», купленный Фрауенкнехтом на имя племянника, и отправлялись на сжигание. Фрауенкнехт настоял на том, что из соображений безопасности он сам будет сопровождать автобус.

По дороге он останавливал автобус около небольшого гаража, который арендовал для этой цели. В гараже хранились чертежи, купленные в патентном бюро. Упакованы они были в коробки, которые ничем не отличались от тех, которыми пользовалась компания «Сользер», поскольку Фрауенкнехт заказывал их у того же поставщика. Всего несколько минут требовалось ему для того, чтобы подменить коробки в автобусе на коробки из гаража. После этого мини-автобус продолжал свой путь к месту, где эти чертежи должны были быть сожжены. Чиновник, следящий за этой процедурой, удостоверял, что коробки, заполненные чертежами, уничтожены.

Некоторые из чертежей руководство завода отказалось фотографировать, и Фрауенкнехту пришлось прибегнуть к другим методам. На счастье (и его, и израильтян), его любовница работала в архиве завода, и он попросту просил ее выдавать их ему для инспекции. К этому времени у израильтян в городе работала уже целая сеть агентов, обслуживающих Фрауенкнехта. Он передавал документы из рук в руки кому-нибудь из этих агентов в условленных местах — отелях, ресторанах, паркингах и т. п. Чтобы не возбуждать подозрений, места встреч назначались всегда разные. Документы копировали, а оригиналы возвращали Фрауенкнехту.

Копии переправлять в Израиль было нетрудно. Вывезти из Швейцарии все остальные материалы было для Мосада куда более сложной задачей. Отправлять коробки самолетами было опасно, потому что это могло обратить на себя внимание швейцарской секретной службы — одной из самых бдительных и эффективных в мире.

Комитет выдвинул несколько предложений. Взвесив их, Ярив остановился на наиболее безопасном, с его точки зрения, — а именно: вывозить чертежи следует не во Францию, а в Германию.

Четверо израильских агентов отправились в районы, прилегающие к мостам через Рейн для наблюдения за движением на дорогах и таможенными процедурами. Кроме того, в их задачу входила вербовка чиновника, который мог бы содействовать переправке документов.

Через две недели Ярив получил список возможных кандидатов, из которых наиболее обещающим был один — Ганс Штрекер, немец, который долго жил в Восточном Берлине, а в настоящее время работал в швейцарской транспортной фирме Ротцингера. В его обязанности входило сопровождать все грузовики компании, которые должны были проходить таможенный досмотр. Компания Ротцингера пользовалась безупречной репутацией, и Штрекера, который изо дня в день сталкивался с чиновниками таможни, считали человеком, заслуживающим доверия. Он работал уже год и был хорошо знаком с работниками таможни по обе стороны границы.

Израильский агент подготавливал Штрекера к решающему разговору, используя приемы, ставшие классическими в сфере шпионажа. Он предлагал не только дружбу, он сорил деньгами. В конце концов Штрекер задал ему неизбежный вопрос — откуда у него столько денег? Все развивалось по стандарту. Да, он зарабатывает, оказывая своим приятелям небольшие услуги, которые опасности для него не представляют, но все же, строго говоря, связаны с небольшими отклонениями от закона. Дело в том, сказал израильтянин, что любой может заработать, скажем, сто тысяч долларов, если согласится в течение нескольких месяцев перевозить через границу в багажнике своей машины несколько коробок с бумагами.

Штрекер наживку проглотил и через несколько часов был уже завербован. Вся процедура теперь была детально разработана и при этом предельно проста. Фрауенкнехт встретился со Штрекером всего один раз и получил от него ключи от небольшого склада, принадлежащего Ротцингеру. Каждую субботу он отвозил груз с документами на Кайзераугст и оставлял его на складе. После этого он и его племянник заходили в местный бар «Хиршен», где их уже поджидал Штрекер. Если все было в порядке, Фрауенкнехт приветствовал его кивком головы.

Штрекер отправлялся в свою очередь на склад, грузил документы в багажник своего черного «мерседеса», проезжал мимо таможенников, улыбаясь и болтая по пути со встречными, въезжал на территорию Западной Германии и направлялся на северо-восток к Штутгарту через Шварцвальд. Там, на небольшом частном аэродроме его поджидал двухмоторный самолет, зарегистрированный в Италии. Самолет летел в Бриндизи, городок в Италии. Там уже стоял наготове израильский самолет, чтобы забрать чертежи и доставить их непосредственно в израильский аэропорт Лод.

Первый рейс был завершен 5 октября 1968 г. Груз весом в пятьдесят килограммов отправлялся в Израиль практически еженедельно. Фрауенкнехт мог пропустить и больше, но завод с этой нагрузкой не справлялся.

В течение целого года все шло хорошо. И вот, в сентябре 1969 г. Ганс допустил небрежность. Прежде всего он не принял меры предосторожности, и рабочие заметили, что он грузит коробки. Но куда серьезнее было то, что он оставил на складе одну коробку с чертежами. Почему это произошло, осталось неизвестным.

После стычки со своим директором он исчез. Объяснение, впрочем, само собой напрашивалось. Как-то, в одну из суббот, встретившись с Фрауенкнехтом в баре, он не отреагировал на его приветствие, видимо, просто потому, что был в этот день не настроен куда-либо ехать. В результате получилось, что у него всегда теперь одна коробка оставалась неотправленной.

Неудачи в работе детективов нередко бывают следствием свойственных человеческой природе слабостей. Так было и на этот раз.

Израильтяне, которые все время внимательно наблюдали за действиями Штрекера, сразу обнаружили, что операция провалилась. Они предупредили Фрауенкнехта по телефону — как было условлено, словами: «цветы увяли». Это должно было дать ему возможность скрыться. Но он со свойственным ему упорством решил остаться и встретить опасность лицом к лицу.

На следующий день, после того как представители федерального правительства получили коробку с чертежами, они обратились к специалисту по авиационным двигателям с просьбой оценить значение их находки. Этот специалист в тот же день должен был быть на совещании в фирме «Сользер». Он позвонил организатору совещания и известил его, что не сможет прийти, поскольку его вызывают в полицию на консультацию по поводу каких-то чертежей. Организатор совещания в тот же вечер навестил консультанта. Это был Альфред Фрауенкнехт. Он сказал, что ему все известно об этих чертежах. Это чертежи модели «Мираж-3» и двигателя «атар-9». Он ответственен за то, что они были украдены у фирмы и переправлены в Израиль.

Пока следователи пытались определить масштаб ущерба, Фрауенкнехт пробыл год в тюрьме. Задача для следствия была непростая. В конце концов оно пришло к выводу, что Фрауенкнехт передал Израилю примерно две тысячи чертежей частей двигателя, от восьмидесяти до ста тысяч чертежей рабочих деталей, от восьмидесяти до ста — самого самолета и еще пятнадцать тысяч различных спецификаций на запасные части, а также инструкции по обслуживанию самолетов.

23 апреля 1971 г. Альфред Фрауенкнехт был присужден к четырем с половиной годам тюрьмы и тяжелых физических работ. Ему засчитали срок, который он отсидел в тюрьме до суда. Кроме того, за хорошее поведение его освободили досрочно. Альфред Фрауенкнехт вышел из тюрьмы 21 сентября 1972 г. Через два с половиной года, 29 апреля 1975 г., он вместе с женой приехал в Израиль, чтобы присутствовать на демонстрации первого «Кфира», израильского бомбардировщика, построенного на основе модели «Мираж-3», которую Израиль получил с помощью этого удивительного человека.

В настоящее время «Кфиры» — рабочая лошадка военно-воздушных сил Израиля, а сам Израиль — одна из немногих в мире стран, производящих свои собственные сверхзвуковые самолеты. В создании «Кфира» принимали участие очень многие ученые и инженеры, но роль, сыгранная Альфредом Фрауенкнехтом, остается особенной. Нельзя упускать из вида и заслуги в этом деле Меира Амита и Аарона Ярива, которые так блистательно разработали эту операцию.

Недаром, наблюдая за первым полетом «Кфира», Ал Швиммер заметил, что де Голль, не желая того, оказал Израилю незабываемую услугу.

21 октября 1967 г. в 5.20 вечера капитан второго ранга Алекс Аргов сверял по карте местонахождение своего корабля «Эйлат». До Порт-Саида было примерно 14 миль. «Эйлат» был одним из самых больших судов израильского морского флота. Во время второй мировой войны это был британский эскадренный миноносец. Сейчас же, в той войне на истощение, которая последовала за Шестидневной, «Эйлат» стал для израильтян важнейшей боевой единицей.

Вдруг в небе что-то промелькнуло. Капитан всмотрелся. Два огненных шара, на мгновение остановившись в зените на горизонте, начали медленно опускаться в море.

С ужасом осознав, что происходит, Аргов нажал кнопку общей тревоги. Сто девяносто девять человек — офицеры и матросы — заняли свои места по приказу капитана и открыли беспорядочную стрельбу по быстро приближающимся к ним огневым шарам. Это было бесполезное занятие. Уже через несколько секунд две ракеты типа «Стикс», запущенные с двух катеров-ракетоносцев «Осса», стоящих на якоре в Порт-Саиде, поразили «Эйлат».

В течение всего этого дня египетские суда, оборудованные сложными электронными устройствами, с русскими советниками на борту, следили за «Эйлатом». Только убедившись, что «Эйлат» находится в радиусе действия ракет и прицел выбран точно, русские разрешили египтянам нажать кнопку «огонь». Ракеты ударили по котельной «Эйлата», фактически расколов судно пополам. Начался пожар. Команда делала отчаянные попытки сохранить «Эйлат» на плаву. Коммуникационные линии внутренней и наружной связи были уничтожены взрывом, так что никто в Штабе военно-морских сил не услышал сигнала бедствия с «Эйлата», хотя запасной радиопередатчик был введен в действие. Но в 7.20 сигнал был услышан израильской бронетанковой колонной в Синае и передан в Тель-Авив.

Спасательные суда и геликоптеры немедленно направились к месту бедствия. «Эйлат» лежал боком на воде. В течение еще двух часов все на корабле, кто был в состоянии действовать, пытались его спасти. Ничего из этого не вышло. В 7.30 третья ракета, которая хороша была видна в ночном небе, поразила цель и вызвала оглушительный взрыв в помещении оружейного склада.

Капитан Аргов отдал наконец приказ покинуть корабль. Все, кто мог, попрыгали в холодную маслянистую воду. Через несколько минут четвертая, и на этот раз последняя ракета с силой шлепнулась в воду. Сорок семь человек было убито, а из оставшихся в живых ста пятидесяти двух сорок семь тяжело ранены.

Для Израиля это было катастрофой. Можно с полным основанием считать день 21 октября 1967 г. поворотным в истории израильского флота. Впервые в морском сражении корабль был потоплен ракетами дальнего действия.

По соображениям политического характера в печати этот вопрос широко не обсуждался. Тем не менее Генеральный штаб в Израиле убедился, наконец, в правоте тех, кто утверждал, что израильский морской флот устарел и совершенно не приспособлен к войне, которую ему предстоит вести в Средиземном море.

Таким образом, в этот день пришел конец не только «Эйлату», но в известном смысле и всему израильскому флоту.

Во время второй мировой войны «Эйлат», успешно действовал в Северной Атлантике. За истекшие пятьдесят лет многое в мире изменилось. Бывшие союзники стали врагами. То самое судно, которое сейчас лежало на дне моря, потопленное русскими ракетами, доставляло в Россию жизненно для нее важное вооружение. Оно шло к России под прикрытием британского конвоя по самым опасным водным путям, чтобы обеспечить русским возможность выстоять в борьбе с общим противником. По тем временам «Эйлат» был солидным современным кораблем. Скорость его составляла 35 узлов в час, водоизмещение 1710 тонн, на борту его было четыре орудийных батареи. В 60-х годах на Средиземном море он уже казался тихоходным и неповоротливым.

Потопление «Эйлата» разом прекратило ожесточенные споры между начальниками Штаба армии и командирами морского флота, которые утверждали, что корабли израильского флота, в большинстве своем устаревшие, совершенно неспособны противостоять египтянам, получающим из России военное оборудование, в том числе катера-ракетоносцы с ракетами «море — море» на борту.

За два года до потопления «Эйлата» израильское правительство с явным неудовольствием, но все же разрешило строить новые суда, отвечающие современным требованиям. Запад ничего интересного в этом смысле предложить не мог, так как очень отстал от Советского Союза. Израиль начал сам проектировать свои суда. Небольшие по объему, они должны были быть быстроходными и обладать высокой маневренной способностью. Предполагалось, что строить их будут в Германии, но в 1965 г. в результате настойчивого давления со стороны арабов Германия прекратила снабжение Израиля военными материалами, и заказ был передан во Францию. Здесь, в Шербуре, где была одна из крупнейших верфей страны, уровень безработицы был очень высок, и израильский заказ оказался весьма кстати. У верфи, получившей этот заказ, не было собственного опыта в постройке судов такого типа, но она располагала информацией об опыте немцев, чертежами израильских проектов и консультантами из Израиля. Тут же, на месте, было организовано техническое бюро. Все это вселяло в Фелика Амио — управляющего верфью — уверенность в выполнении заказа.

В это же время в Израиле военные заводы проектировали и начинали производить ракеты «Габриель» с тем, чтобы установить их на судах как только они прибудут из Франции.

Сложные электронные приборы, которые монтировались на катерах, должны были обойтись гораздо дороже, чем сами эти катера.

Эмбарго, наложенное де Голлем на поставки оружия Израилю, на первых порах не коснулось изготовления торпедных катеров. Была сделана лишь оговорка, что никакого военного оборудования на них не будет. На самом деле это была риторика в чистом виде. Ситуация с безработицей в Шербуре была настолько острой, что рассуждения де Голля о морали в международных отношениях должны были отступить на задний план.

Первые пять катеров были без затруднений доставлены в Израиль. И было уже получено разрешение на отправку шестого. Но 28 декабря 1968 г. Израиль атаковал аэропорт в Бейруте и уничтожил тринадцать ливанских самолетов. Это было ответом Израиля на нападение палестинцев 26 декабря в афинском аэропорту на Боинг-707, принадлежащий «Эль-Ал». Атака израильтян на Бейрут вызвала приступ ярости у генерала де Голля, и он объявил, что отныне эмбарго будет соблюдаться самым строгим образом.

Израильтяне отреагировали мгновенно. Шестой катер отплыл, а спустя три дня из Шербурской гавани был украден и отправлен в Израиль седьмой.

Разъяренный де Голль, подозревающий, и не без оснований, что его разыграли, отказался принять извинения Израиля со ссылкой на недоразумение. Что бы ни случилось, заявил он, оставшиеся пять катеров в руки Израиля не попадут.

Министерство обороны Израиля столкнулось с проблемой первостепенного значения.

Мало кто понимал, почему эти катера были в такой степени необходимы Израилю. В глазах европейцев, которые ориентировались на свой опыт во второй мировой войне, эти суда особой ценности не имели. Они представлялись им лишь дополнительными единицами в военно-морском флоте страны. Однако для реорганизации морского флота Израиля они имели огромное значение. Без них Израиль не мог успешно вести войну в Средиземном море, и для его безопасности они были жизненно необходимы.

В военных кругах дебатировался вопрос о захвате оставшихся пяти катеров вооруженными моряками, которые, сломив сопротивление французов, могли бы вывести их в открытое море. Но эти планы были не чем иным, как следствием головокружения от успешного налета на Бейрут.

Министр обороны Даян подобные планы решительно отверг. Такие действия, по его мнению, несовместимы со статусом государства и, кроме того, могут вызвать международные осложнения, из которых Израилю будет не выпутаться. Катера в Израиль должны быть доставлены секретно. И это дело израильской разведки.

В августе под общим руководством генерала Ярива была создана группа, готовая к проведению операции «Ноев ковчег». Летом 1969 г. операция началась.

Адмирал Мордехай Лимон, возглавлявший израильскую закупочную миссию во Франции, объявил о том, что Израиль отказывается от катеров и начинает переговоры о соответствующей компенсации.

Строительство судов закончено не было. На воду их можно будет спустить не раньше наступления зимы. Для того чтобы катера были построены в полном соответствии с составленной на них спецификацией, прежде всего нужно было обеспечить возможность израильской технической миссии в Шербуре продолжить свою работу. Кроме того, присутствие израильского технического персонала в Шербуре требовалось и для выполнения планов Ярива. Договориться об этом должен был Лимон. Весь коллектив судоверфи был заинтересован в продолжении работы. Ее прекращение тяжело отразилось бы на положении рабочих порта. Французское правительство удалось убедить, что для успешного окончания строительства катеров, оно должно продолжаться под наблюдением израильтян. В конце концов ведь это их проекты.

Казалось бы, в подобной ситуации от Израиля можно было ожидать, что он отзовет своих специалистов и откажется от всякого сотрудничества с Францией, которая нарушила условия соглашения.

Перед адмиралом Лимоном стояла чрезвычайно деликатная задача. С одной стороны, он ни в коем случае не мог показать французам, как заинтересован Израиль в том, чтобы его инженеры оставались на верфи. С другой — агрессивное поведение могло вызвать нежелательную реакцию, например, предложение израильтянам покинуть Францию.

К счастью, вопрос о компенсации решался не так просто, и Лимон заявил, что согласен с тем, чтобы его инженеры оставались здесь до завершения переговоров. В дальнейшем, он сделал все от него зависящее, чтобы израильская сторона, придираясь к мелочам, тянула эти переговоры как можно дольше.

Ответственными за операцию на месте были адмирал Лимон и бригадный генерал Давид Кимхи. Кимхи обладал усами, чувством юмора и решительностью характера — недаром он получил прозвище Акула. Он уже принимал участие в отправке шестого катера из Шербура в Израиль. В начале сентября штаб в Хайфе предупредил Кимхи, что и седьмой катер должен покинуть Шербур, а в задачу генерала входит обеспечение его горючим на долгий путь до Израиля.

Кимхи уведомил французское морское командование, что ему необходимо провести испытание судна в море. Испытание займет примерно двадцать часов. В связи с этим он попросил разрешения ознакомиться с метеорологическими сводками.

Была суббота, и в доке было почти пусто. Условия для выхода из порта идеальные. Команда была вызвана на судно в 2 часа дня. К этому времени все до единой машины израильской миссии во Франции были мобилизованы на доставку к порту необходимого груза, с тем, чтобы провести погрузку как можно быстрее, не привлекая, по возможности, внимания окружающих. Как только погрузка закончилась, Кимхи отдал приказание всем посторонним покинуть порт.

Оставалась нерешенной еще одна проблема. Гавань перекрывалась мостом, который заграждал вход в военный арсенал. Мост этот поднимался, когда какой-нибудь корабль выходил из военной гавани.

Кимхи действовал хладнокровно. Он попросил по телефону французское командование поднять мост дважды: в 4.30 дня и в 5, когда он якобы возвратится после коротко плаванья. Так, французское командование выпустило катер, который тут же устремился в Гибралтар к месту встречи со своим близнецом.

Кимхи между тем без промедления возвратился в Шербур. И тут французы допустили еще одну ошибку. Обидевшись на генерала, они высказали ему свое негодование по поводу некорректного по отношению к хозяевам гавани поведения. Французский флот, заявили они, отказывается сотрудничать с Кимхи, вплоть до того, что ему и его команде не разрешается больше посещать даже флотскую столовую. Более того, они настаивали, чтобы все пять оставшихся катеров были немедленно выведены из военной гавани на гражданскую стоянку.

Кимхи был в восторге. Мелочная обидчивость представителей французского флота позволила ему и его команде освободиться от военного надзора. Теперь катера будут находиться в торговой гавани, где нет охраны и где никто не наблюдает за движением судов и выходом их из гавани.

Операция «Ноев ковчег» официально началась в августе 1969 г. Детали операции, предусматривающей тайный выход судов из гавани, окончательно разработаны не были. Но, как всегда, были предусмотрены любые варианты. В данном случае это означало, во-первых, что спецификации, составленные на основе технических проектов, должны были быть изменены так, чтобы предельно сократить промежуток времени между заключением о готовности судна и датой его отплытия. Во-вторых, все вспомогательное оборудование (которое верфь, как правило, не обеспечивает), должно было быть уже в Шербуре, причем в рабочем состоянии. Для этого израильтяне сняли просторную квартиру, превратив ее в склад разнообразного навигационного оборудования, которое закупалось по всей Европе. И, в-третьих, необходимо было обеспечить присутствие в порту значительно большего контингента израильских моряков, чем потребовалось бы в нормальных условиях.

Кроме этого, Даян поставил еще одно трудное условие. Нелегально выводить суда из Франции он считал недопустимым. Так что Яриву предстояло тем или иным способом раздобыть официальное право на их отбытие. Неважно, если даже в конечном счете пункт назначения окажется для французского правительства неожиданным. Сейчас в его задачу входило отыскать этот пункт.

В начале ноября 1969 г. в лондонскую юридическую консультацию, специализировавшуюся на делах по морскому праву, обратился представитель самой крупной в Израиле судоходной компании «Мэритайм фрут» с просьбой оказать содействие в организации в Панаме отделения фирмы.

Юрист связался с панамской фирмой «Ариас, Фабрега и Фабрега». Новая панамская фирма была вскоре зарегистрирована под названием «Стар бот» («Корабль звезды»). Если пожелать вникнуть в это, то не так уж трудно было догадаться о происхождении фирмы. «Звезда Давида» — эмблема, хорошо известная во всем мире. И, более того, одним из основных держателей акций фирмы «Стар бот» оказался мистер Майла Бреннер, директор «Мэритайм фрут».

Именно он, человек с международными связями, позвонил Оле Мартину Сайему, норвежскому промышленнику и одному из самых активных бизнесменов в Скандинавии. По его просьбе Сайем согласился сыграть роль представителя «Стар бот». В свое время Сайем получил диплом гражданского инженера и со временем стал управляющим верфью «Акера» и нескольких одноименных компаний — наиболее известных в Норвегии промышленных предприятий. Сайем издавна имел многочисленные деловые связи с «Мэритайм фрут».

Израильский план состоял в том, чтобы представить французскому правительству в качестве покупателя фирму «Стар бот» с очень респектабельным Оле Сайемом во главе.

Израильтянам было известно, что президент де Голль создал комитет, наделенный широкими полномочиями, для наблюдения за экспортом оружия. Этот комитет мог бы оказаться главной помехой в сделке со «Стар бот». Председателем комитета был пятидесятидевятилетний генерал Бернард Казеле — генеральный секретарь Комитета национальной безопасности, один из самых одаренных высших офицеров во Франции. За продажу оружия в комитете отвечал генерал Луи Бонте — управляющий международными делами в армейском отделе министерства обороны.

Слабым местом этого комитета была неясность в вопросе о том, кому он, собственно, подчинен. По конституции 1958 г. он должен был быть непосредственно подчинен премьер-министру. Так оно и было, пока в кресле премьер-министра сидели сначала Помпиду, а затем Кув де Мервиль. После того как Помпиду стал президентом он, исходя из политических соображений, назначил горячего приверженца де Голля Мишеля Дебре министром военного департамента, а не министром обороны. Последний настоял на том, чтобы комитет и его штат находились в его непосредственном подчинении.

Израильтяне эту путаницу обнаружили и поняли, что на этом можно сыграть. С одной стороны, за продажу оружия за границу отвечал генерал Бонте. С другой — он был членом комитета Казеле, который должен был держать под своим контролем все торговые сделки, чтобы не допустить никаких политических злоупотреблений. Таким образом, у комитета был не один хозяин, а два.

Последующие затем события могут получить логическое освещение только при условии, что по крайней мере один из старших чиновников в составе французского правительства действовал в интересах Израиля и был в состоянии контролировать процесс продажи судов.

События развивались быстро. В начале ноября 1969 г. адмирал Лимон информировал французское правительство, что Израиль готов решить вопрос о компенсации. Через несколько дней после этого на верфи стало известно, что Оле Сайем готов закупить суда от имени фирмы «Стар бот». Это предложение было немедленно передано генералу Бонте. Наступил момент, когда нельзя было терять ни минуты, так как всей операции грозила опасность разоблачения. Маскировка была явно ненадежной. Комитет должен был тщательно анализировать все потенциальные торговые сделки. Между тем и самое поверхностное расследование могло обнаружить скрытый в предложении Оле Сайема подвох.

Сайем объяснил, что «Стар бот» желал приобрести эти быстроходные и обладающие высокой маневренностью катера дня разведки нефтяных месторождений. Это звучало неправдоподобно. Представьте себе, что фермер покупает лучшую спортивную машину «Ламборджини» и утверждает при этом, что она нужна ему для того, чтобы возить на базар кур.

Но ничего другого израильтяне придумать не могли, хотя речь шла о катерах-ракетоносцах и сам по себе этот факт скрыть было невозможно.

Тем не менее французы, обрадованные возможностью избавиться от всем надоевших израильских катеров, а также покрыть расходы, связанные с возмещением Израилю убытков и к тому же еще и заработать, не стали утруждать себя лишними размышлениями по поводу этой буквально с неба свалившейся удачи.

На совещании Бонте информировал генерала Казеле, что Норвегия хочет купить катера. Казеле и все присутствующие члены комитета поняли дело так: предложение о покупке исходит от норвежского правительства. В связи с этим возникает всего два вопроса: окончательно ли Израиль отказался от катеров и включен ли в текст соглашения о продаже пункт, запрещающий второй стороне перепродавать катера. Генерал Бонте, как ответственный за военные поставки, сделал соответствующий запрос и получил утвердительные ответы.

Дело сочли законченным.

Казеле отправил отчет президенту Помпиду, премьер-министру и министрам финансов, обороны и иностранных дел. Эксперты министерств, предупрежденные о том, что дело не терпит отлагательства, подтвердили свое согласие. [16]

Собственно, Израиль мог бы свои суда сразу и забрать. Катера были совершенно легально проданы израильской дутой компании. Казалось бы, можно все оформить по закону, покинуть верфь, а там уже поступать в соответствии со своими планами. Однако было ясно, что как только новые владельцы катеров, норвежцы, обнародуют свое намерение покинуть Шербур, французские газеты на это отреагируют. Не исключено, что именно в этот момент кто-нибудь начнет задавать вопросы. Маскировка была столь ненадежной, что уже в течение нескольких часов скрытая за ней суть могла быть обнаружена. Этого нельзя было допустить. На руках у израильтян были официальные документы, подтверждающие их право покинуть Шербур. И все же они отдавали себе отчет в том, что уходить им надо незаметно. Катера должны выйти в открытое море до того, как возникнут первые сомнения.

Адмирал Лимон и бригадный генерал Кимхи советовали организовать отправку судов в Рождество. Лучше всего в канун Рождества, ночью. Французы будут в это время заняты праздником.

Кимхи 18 декабря прибыл в Шербур для окончательной подготовки операции. Надо было решить еще две задачи. Верфь запаздывала со снабжением катеров всем необходимым оборудованием.

Обратились к генералу Яриву, который в свою очередь обратился в Мосад. Агенты Мосада привыкли выполнять самые разнообразные и неожиданные поручения, но на этот раз требования Мосада смутили даже бывалых агентов. Им предписывалось, где бы они ни находились в Европе, обращаться к определенным фирмам и за наличные закупать секретные детали навигационого оборудования. При этом агент должен был разыгрывать или роль владельца нефтяных танкеров, застрявших в отдаленных портах из-за отсутствия именно этой детали, или промышленника, выпускающего оборудование, которое срочно необходимо сравнить с аналогичным, выпускаемым конкурентом, чтобы суметь отвоевать у него заказ. Некоторым, очень немногим, было разрешено говорить, что они представляют С.С.М. верфь. К великому изумлению отдела снабжения этой верфи, на ее склады начало поступать оборудование. Идея оказалась реалистичной.

И еще одна проблема требовала решения.

В Шербуре находилось всего шестьдесят моряков. Этого было недостаточно для обслуживания пяти катеров на пути в 5 тысяч километров до Тель-Авива. Требовалось, как минимум, еще столько же. Их надо было доставить быстро и незаметно, чтобы французская секретная служба не заподозрила, что на французской территории затевается какая-нибудь операция.

Военная разведка в Тель-Авиве для каждого моряка выработала хорошо продуманное расписание. На одном и том же самолете полетят одновременно двое, не больше. Некоторым предписывалось выезжать заранее и добираться до Марселя пароходом, а затем поездом до Парижа и Шербура.

Если надо было заказывать номера в отелях, то в каждом из них одновременно разрешалось останавливаться только троим, и то на одну ночь. Таким образом, никто не мог бы обратить внимание на внезапный приток молодых путешественников из Израиля.

Каждый самолет из Израиля и каждый поезд из Парижа в Шербур использовался для транспортировки моряков. Вначале предполагалось всех сразу отправить самолетом в Италию, а оттуда поездами в Париж и Шербур. Но от этого плана пришлось отказаться, потому что на железных дорогах в Италии в это время была забастовка.

Отбирала моряков Военная разведка индивидуально. Их подробно инструктировали и знакомили с операцией. Некоторые офицеры разведки стали не без язвительности называть ее «вторжением во Францию».

Нужно было тщательно позаботиться и о паспортах. Однако все паспорта должны были быть подлинными, хотя некоторым из моряков и были выданы гражданские документы. Команду разбили на группы по десять человек в каждой, с офицером во главе. Каждая десятка в свою очередь делилась на подгруппы. С каждым из моряков проводились серьезные беседы — ведь они не были опытными агентами. Кроме того, каждому вручили адрес и имя офицера связи, которого в случае необходимости можно было найти в Торговом бюро министерства обороны Израиля в Париже, и отпечатанные указания о деталях их путешествия и адрес в Шербуре.

Вокруг этих бумаг в разведке велось немало споров. Дело в том, что в практике разведывательной деятельности не было случая, чтобы агент имел при себе подобные бумаги. Такой агент выглядел бы не менее нелепо, чем, скажем, раввин со свиной отбивной. Попади моряк, снабженный подобными инструкциями, в поле зрения таможенника или полицейского, и вся операция может быть сорвана. Однако альтернативы не было. Нельзя было допустить, чтобы кто-то из моряков, забыв адрес и инструкции, заблудился во Франции и попал в полицию. В этом контексте листочки с инструкциями казались наименьшим злом.

22 декабря в Шербур прибыли все, кроме двоих. Моряков разместили в квартирах, подготовленных израильтянами уже давно.

Двое пропавших доставили немало волнений. Один из агентов Мосада сообщил, что до него дошел слух, что эти двое были арестованы в Париже и французы об операции «Ноев ковчег» уже осведомлены. В течение нескольких часов сотрудники Израильского Торгового бюро в Париже и все руководство в Тель-Авиве находилось в состоянии напряженного ожидания. Хотя пока полиция в Шербуре ими не интересовалась, однако и в безопасности никто себя не чувствовал.

Утром 23-го числа оба пропавших — морской офицер и врач — наконец появились. Оба были смущены. Никогда, надо думать, им не забыть взбучки, которую они получили от Акулы.

Объяснялась же их задержка по-человечески очень просто. Прибыв в Париж и обнаружив, что до поезда в Шербур у них оставалось несколько часов, оба решили побродить по городу и зайти в Галерею Лафайет, чтобы купить подарки семье. Конечно, им и в голову не приходило, что в предрождественские дни на парижских улицах могут быть транспортные пробки. Застряв на одной из улиц, они опоздали на поезд и всю ночь провели на вокзале, выехав в Шербур рано утром.

Доставить на катера запасы воды и еды тоже оказалось задачей довольно хлопотной, тем более, что запасы эти должны были быть рассчитаны на сто двадцать человек, которые в течение недели будут в море. Ответственный за снабжение офицер, естественно, не мог зайти в магазин и закупить все, что ему было необходимо, сразу. Сохранить в тайне такую покупку было бы невозможно. И офицеру пришлось делать закупки в разных магазинах по частям. В конце концов, не пропустив в буквальном смысле слова ни одной продуктовой лавки в Шербуре, он свою задачу выполнил.

Горючее было уже запасено. Для того чтобы без дополнительной заправки катера могли дойти до Израиля, им нужно было 250 тысяч литров бензина. Для этого Кимхи во время испытаний катеров в море, в течение трех недель систематически делал увеличенные заказы на бензин.

Последним возможным препятствием могла стать погода. Катера не были приспособлены к зимним условиям в Бискайском заливе, так что можно было ожидать серьезных затруднений, если погода не будет им благоприятствовать.

На одном из катеров расположился метеоролог, специально для этой цели привезенный из Тель-Авива. В течение десяти дней он собирал все сводки погоды из Франции, Англии и Испании, записывал все специальные радиопередачи для моряков, летчиков или фермеров. После обработки всех этих материалов он составлял метеорологические таблицы и диаграммы.

Ранним утром, в канун Рождества адмирал Лимон приехал из Парижа, остановился в «Софител-отеле» и, не медля, собрал на военный совет всех старших офицеров.

Лил дождь. Метеоролог ничего обнадеживающего сообщить не мог. Из-за сильного юго-западного ветра катера не смогут быстро продвигаться в нужном направлении. Однако было решено попытаться выйти в море вечером в 8.30, когда французы в Шербуре будут сидеть за праздничными столами.

Погрузка продовольствия на суда должна была начаться без промедления, но неожиданно возникли трудности, которые нарушили схему, казалось бы, продуманной операции. Один из моряков, который жил в том же доме, в котором разместился склад продовольствия, вздумал как раз в это время брать урок французского языка. Занятия проходили в комнате, расположенной как раз над складом. Моряк, разумеется, не знал, что отплытие предполагалось в этот день. Когда к тому же выяснилось, что учитель по профессии журналист, все и вовсе разнервничались. Погрузку начали сразу же после окончания урока. Она шла медленно и на нее ушел весь день.

Чтобы отвлечь внимание окружающих от всех приготовлений, Лимон предложил нескольким офицерам заказать на вечер столик в «дю Театр» — одном из лучших ресторанов Шербура.

В 7.30 вечера катера были готовы к отплытию, но погода не улучшалась. Дул сильный юго-западный ветер.

Акуле в этот вечер досталось — вряд ли приходилось какому-нибудь флотскому офицеру выносить подобную нервную перегрузку на протяжении нескольких часов. В 8.30 дул все тот же юго-западный ветер. В 10.30 — все оставалось без изменений.

В Тель-Авиве напряжение достигло предела, и оттуда одна за другой следовали инструкции, приказывающие Кимхи выходить в море. Он, однако, самообладания не потерял, понимая, что в такую погоду им все равно придется укрыться где-нибудь в гавани либо Франции, либо Португалии, либо Англии, либо — что еще хуже — возвратиться изрядно потрепанными назад в Шербур.

Время шло, а маленькие катера все еще неуклюже колыхались на волнах в гавани.

Около 2-х часов ночи Би-би-си транслировала прогноз погоды. С души Кимхи свалился камень. Ветер задул с севера. Это тоже было нехорошо, но все-таки теперь он будет дуть в корму двигающимся вдоль французского побережья катерам.

Точно в 2.30 по секундомерам взвыли одновременно все моторы катеров. Шум был оглушительный: на каждом судне стояло по четыре двигателя: всего двадцать. Общая мощность их составляла шестьдесят пять тысяч лошадиных сил. Через несколько секунд все катера снялись с якоря и устремились в открытое море. Три катера шли впереди, за ними двигались еще два.

Только тогда Кимхи признался в том, что давно уже в глубине души знал: разумеется, французское правительство не ведало о происходящем, но все, кто принимал участие в строительстве катеров или работал в гавани, — отдавали себе в этом полный отчет. Один из совладельцев верфи оставил рождественский ужин и пришел на берег, чтобы пожелать им счастливого пути. Рабочие, вложившие столько сил в строительство этих катеров, услышав шум моторов, выскочили на пристань и приветливо махали вслед катерам, уходящим в море. В домах, которые выходили окнами на море, люди стояли у окон и сигналили огнями: «Шолом». Никто из них не известил начальство об отплытии катеров. Жители Шербура пошли спать, уверенные в том, что катера, которые они построили для Израиля и с помощью Израиля, ушли по назначению.

В городе остались несколько израильтян, которые должны были выполнить свои последние немногочисленные обязанности, в основном связанные с формальностями. Человек по имени Хаим Шарак обошел все отели, в которых останавливались израильтяне, и аккуратно уплатил за них по счетам.

Адмирал Лимон разбудил среди ночи консьержку в своем отеле и объявил ей, что уезжает. Уплатив по счету, он сел в свой «ягуар» и направился в Париж.

Таким образом, утром в день Рождества, когда обнаружилось, что катера ушли, в Шербуре не осталось ни одного израильтянина.

Операция «Ноев ковчег» стала международной сенсацией, пожалуй, не меньшей, чем операция «Энтеббе» спустя семь лет после этого.

На пути к Тель-Авиву проходящие мимо суда видели катера. Но никому, однако, не пришлось увидеть, как они заправлялись у танкеров «Мэритайм фрут», поджидавших их в условленных местах в Средиземном море.

31 декабря в 6.40 вечера первые катера показались у входа в гавань в Хайфе. Все трудности были позади.

Если вообще понятие «совершенство» можно применять к подпольным операциям, то операция «Ноев ковчег» как раз такой и была. Задачи операции были полностью выполнены, и никто при этом не пострадал. [17]

Пока флотилия катеров шла вдоль берегов Европы и пересекала Средиземное море, израильтяне стремились уклониться от широкого публичного обсуждения своих действий. Во всяком случае, они стремились к этому до тех пор, пока путешествие не было закончено.

Тем не менее объявления для международной прессы были готовы. Да, катера предполагается использовать для поисков залежей нефти в море. Этим объяснениям, разумеется, никто не поверил, но израильтян это не слишком беспокоило.

Мировое общественное мнение получило весьма поверхностное представление о достижениях Израиля. Незамеченным прошло главное: катера-ракетоносцы (в печати они назывались канонерками) отныне стали основной ударной силой израильского морского флота в войне с арабами.

Французские чиновники, генерал Бернард Казеле и генерал Луи Бонте стали козлами отпущения, поскольку именно они находились в центре событий. Оба генерала были навсегда отстранены от работы.

Расследование обстоятельств этого дела проводил Жак Лабарак — один из влиятельных гражданских чиновников Франции. С текстом его доклада были ознакомлены лишь три человека в стране: Помпиду, премьер-министр Шабан-Дельмас и министр Обороны Дебре. Ни Казеле, ни Бонте этого права не получили. Генерал Казеле был в отпуске и впервые услышал о трюке Израиля по радио. Любопытно, что вначале ему пришла в голову забавная мысль, что все это было подстроено французским правительством, чтобы иметь возможность все же передать катера Израилю.

Политические последствия Шестидневной войны были для Израиля вопросом первостепенной важности, но для населения разгул палестинского террора казался куда более серьезной угрозой его существованию.

С середины 50-х годов, перед войной за Суэц, вопрос о положении палестинцев в лагерях для беженцев, расположенных вокруг Израиля, оставался болезненным и нерешенным.

Правительства арабских стран не пытались предоставить палестинцам убежище. Они предпочли оставить их в лагерях, чтобы непрестанно напоминать миру о том, какой по отношению к ним несправедливостью было создание Израиля.

Сами палестинцы жили в этих лагерях в состоянии сонного бездействия. Но разговоры о мести, вооруженном сопротивлении, о предстоящей борьбе за освобождение родины не умолкали, особенно среди молодых.

Агенты Мосада и Военной разведки за всем этим внимательно следили. Картотеки были заполнены отчетами агентов о «революционерах», которые, сидя в кафе, обсуждали и планировали свои выступления, но за пределами кафе никаких битв пока не затевали.

И тем не менее вести за ними наблюдение приходилось постоянно.

В середине 50-х годов в университетах Каира и Александрии была создана организация «Фатах». Возглавил ее человек, внешне весьма неприглядный. Имя его теперь известно всем — Ясир Арафат. Лагеря беженцев стали предметом его пристального внимания. Арафат призывал к возвращению на родину, причем, если понадобится, то не останавливаться для достижения этой цели ни перед чем. Обитатели лагерей откликались на эти призывы все в возрастающей степени.

Одной из причин, почему Арафату удалось увлечь за собой палестинцев, было то, что своим внешним обликом и поведением он демонстрировал им, что сродни нищим обитателям лагерей для беженцев, что он не похож на тех, кто, покинув эти лагеря, преуспел в жизни и теперь благоденствует в Бейруте.

В 1959 г. организация Арафата, ставшая известной под названием Палестинское сообщество, приобрела определенный статус и стала предметом дискуссий на собраниях Арабской Лиги. В 1963 г. был создан политический центр организации, получившей название Организация освобождения Палестины. Ей покровительствовал президент Насер.

Интеллигенция Бейрута с самого начала относилась к ООП с недоверием, поскольку в своей деятельности организация ориентировалась на все без разбора страны арабского мира. Палестина, которую интеллигентные арабы стремились создать, должна была стать марксистским революционным государством современного типа, а не просто одной из многих арабских стран. И именно она, по их мнению, должна находиться в авангарде марксистской революции, которая впоследствии завоюет весь арабский мир.

Организация Арабское национальное движение под руководством прекрасного оратора Жоржа Хабаша (в прошлом дантиста) стала выразителем чаяний этой группы палестинцев. По отношению к Израилю эта группа занимала более агрессивную позицию, но одновременно настаивала на необходимости фундаментальных перемен — социальных и экономических — во всех странах Ближнего Востока. [18]

Война между палестинцами и израильтянами началась в 1965 г. и постепенно приобрела крайне ожесточенный характер, что привело к полному обесцениванию человеческой жизни.

3 января 1965 г. Арье Чизик, израильский инженер, специалист по использованию водных ресурсов, заметил мешок, плавающий в канале, который он инспектировал. Он вытащил его и обнаружил в нем детонатор и взрывчатку. Арье немедленно сообщил о своей находке в полицию. Ему были известны угрозы «Фатаха» разрушить сложную внутреннюю систему водоснабжения в Израиле на том основании, что вода эта якобы украдена у Сирии.

Израильская служба безопасности установила, что мешок был погружен в воду около долины Нефута, в северной части Израиля диверсантами из Иордании. Все было сделано неумело и примитивно.

Правительство особого значения этому эпизоду не придало, но Меир Амит и Аарон Ярив встревожились не на шутку. Тотчас же был отдан приказ принять меры по строжайшей охране всех водных хранилищ в стране. Тем не менее оба считали, что предавать инцидент огласке не следует. Но тайное стало явным, когда в Дамаске «Фатах» выпустил коммюнике, в котором утверждал, что эта акция была согласована с руководством ООП.

Вплоть до начала Шестидневной войны «Фатах» продолжал практиковать подобные вылазки, чаще всего из Иордании. В отдельных случаях — из Сирии или Ливана. Однако, пока что они носили характер булавочных уколов. Террористические акты совершали не преданные своему делу молодые палестинцы, готовые отдать жизнь за свою родину, а обыкновенные преступники, выпущенные из иорданских тюрем. Им платили по существовавшим тогда расценкам — пятнадцать динаров (около сорока пяти долларов) за акт саботажа внутри Израиля. Не приходится удивляться, что большого вреда Израилю эти наемники не причиняли. Чаще всего они размещали взрывчатку у телефонных столбов, на каких-нибудь удаленных от центра улицах или около покинутых армейских бункеров. Израильтяне тогда полагали, что неприятности, связанные с борьбой против палестинцев, не помешают их нормальному существованию.

После Шестидневной войны поначалу казалось, что ничего не изменилось. Израиль теперь осуществлял контроль над той частью страны, где в основном базировались террористы.

Блестящая победа Израиля, разгромившего сирийскую, египетскую и иорданскую армии за шесть дней, оказала на палестинское движение сопротивления огромное впечатление. В городах и поселениях на Западном берегу Иордана многие из палестинцев, поддерживающие ранее террористов, пришли к выводу, что им израильтян не одолеть. Помимо этого, при ближайшем рассмотрении, особенно на первых порах, израильтяне оказались не такими уж чудовищами, какими палестинцы их себе представляли.

Оккупанты вели себя сравнительно прилично. Группы израильтян ездили по стране и обучали местных фермеров способам ведения хозяйства с применением израильской технологии.

Жители Западного берега больше всего на свете стремились к нормальной жизни. Теперь, когда движение сопротивления было подавлено, они стали припоминать, что не раз страдали от агрессивных действий палестинцев из «Фатаха», и даже стали считать возможным под защитой Израиля выступать против этой организации и Народного фронта освобождения Палестины Жоржа Хабаша.

Израильтяне предполагали, что безопасность на оккупированных территориях отныне станет их повседневной заботой. К великому своему удовлетворению, они обнаружили, что это не так. Более того, палестинцы на оккупированных территориях начали снабжать израильтян важной для них информацией. Таким образом, через три месяца бойцов ООП на Западном берегу почти уже не было. Растерянные и деморализованные, они вынуждены были отступить в Иорданию и там перегруппироваться.

Первые сведения о том, что радоваться победе над палестинцами рано, пришли от одного из самых квалифицированных агентов в Израиле. Не более пяти-шести человек в стране знали его настоящее имя. Назовем его Давид Шаул. Еврей из Ирака, Давид Шаул был лейтенантом израильской армии и получил от Харкави задание внедриться в «Фатах». В этом амплуа он был одним из первых. Шаул продвигался по службе и стал командиром роты. Чтобы укрепить к себе доверие, он героически сражался против израильтян на Западном берегу во время Шестидневной войны. Из всех агентов, работавших в «Фатахе», Шаул был самым энергичным и одаренным. По своему служебному положению он имел доступ к некоторым из самых секретных материалов «Фатаха». После войны он был «арестован» израильтянами и передал им эти материалы, а также длинный список жителей Западного берега, сочувствующих «Фатаху» и Народному фронту.

Деятельность Шаула была столь ответственной, что его все время страховала целая группа агентов Мосада. Никто из них не знал, кто он. Первоочередной их задачей было собирать донесения Шаула, которые он оставлял в секретных сейфах в столице Иордании. Кроме того, уже давно, за несколько лет до этого, была запланирована операция, рассчитанная на то, чтобы дать ему возможность посетить Израиль или сообщить те первостепенной важности сведения, которые в письме излагать было слишком опасно.

В 1968 г. именно такого рода информация оказалась в распоряжении Шаула. Он отправил кодированное послание. В Амман после этого пришло письмо от его «семьи», в котором сообщалось, что его отец тяжело болен и Шаула просят немедленно приехать в Бейрут. Через три дня он уже прибыл в ливанскую столицу и поселился в квартире, заготовленной для него израильтянами. Там он встретился со своим ведущим, который прилетел из Израиля через Кипр. Тут же выяснилось, что поездка себя оправдала. С некоторого времени, рассказал Шаул, начали ходить слухи, что русские готовы помогать палестинцам. Слышал он также, хотя поручиться за точность этих сведений не мог, что Ясир Арафат, Жорж Хабаш и другие тайно побывали в Москве на встрече с высшими руководителями Советского Союза. Ему самому было приказано, и при том совершенно для него неожиданно, пресечь всякую критику в адрес Советского Союза среди своих солдат. До этого момента такую критику можно было услышать почти везде в арабском мире. Многие считали, что арабские армии потерпели сокрушительное поражение, потому что Израилю помогала Америка, в то время как русские снабжали арабов неполноценным оружием, к тому же нерегулярно. Кроме того, это оружие ни в какое сравнение не шло с израильским.

В лагерь в окрестностях Аммана, в часть, в которой служил Шаул, без всякого предупреждения прибыла небольшая группа русских в сопровождении старших представителей ООП. Старшие офицеры, в том числе и сам Шаул, были приглашены на собрание явно для того, чтобы выслушать объяснения русских. Собрание это продолжалось целый день.

Вначале русские говорили о том, как много они сделали для арабов — и в политическом отношении, и в снабжении. И во время войны, и до нее. Затем тон выступления стал меняться. Не подвергая открытой критике действия арабских армий, они стали утверждать, что, по мнению русских специалистов, арабы не оправдали надежд, которые на них возлагали русские. У арабов оружия было достаточно, а вот руководство оказалось не на высоте.

И наконец, докладчик перешел к следующей теме: много времени уйдет, сказал он, на то, чтобы восстановить военный потенциал арабских армий до уровня, который обеспечит их готовность к новой войне с Израилем. Еще больше времени потребуется на обучение арабов, чтобы в предстоящей войне они могли противостоять евреям. И все же война, как заявил русский, должна продолжаться до полной победы над сионистами и империалистами. Отсюда следует, что палестинцам придется воевать так же, как пришлось воевать Вьетконгу.

В заключение русский приступил к изложению главного вопроса, ради которого это собрание, собственно, и было затеяно. Шаулу это сразу стало ясно. В борьбе с Израилем «Фатах» действовал не более успешно, чем арабские государства. Израилю внутри страны почти никакого ущерба нанесено не было. Однако это не вина организации «Фатах», сказал русский. Дело в том, что палестинцы плохо вооружены и плохо обучены, в то время как их противник располагает профессиональным и прекрасно организованным аппаратом разведки.

Палестинцы не должны рассчитывать на то, что кто-нибудь другой будет бороться за их права. В Шестидневной войне это обнаружилось с достаточной наглядностью. Они должны перейти в наступление и в самом Израиле, и за его пределами. Но русские готовы им помогать. Последняя фраза была встречена аплодисментами, и собрание закончилось.

Не прошло и нескольких дней, как состоялось еще одно собрание. На нем выступил один из главных помощников Арафата. Он разъяснил, что русские приехали не для пустых разговоров. Советское правительство готово выполнять свои обязательства. Люди Жоржа Хабаша из Национального фронта освобождения уже направили своих людей в Россию для тренировок.

Шаул [19]возвратился в Амман из своего путешествия к «больному отцу», а Меир Амит собрал экстренное заседание Комитета безопасности, состоящего, кроме него, из Ярива, начальника Шин Бет, шефа полиции и их главных советников. Израиль с самого первого дня своего существования воевал с КГБ и в самой стране, и за границей. Все, кто присутствовал на этом заседании, отдавали себе ясный отчет в том, чем грозило Израилю все то, что они узнали из донесения Шаула.

Палестинцы, обученные КГБ (а возможно, и с офицерами КГБ во главе), овладеют опытом самого могущественного и свирепого разведывательного агентства в мире. Это значило, что будут созданы оперативные ячейки; введена строгая дисциплина; в распоряжение палестинцев поступит новая техника производства взрывчатых веществ и средств связи; цели будут четко обозначены с учетом их военной и политической значимости; пропагандистская кампания будет организована так, чтобы извлечь максимальную выгоду при всех обстоятельствах — и в случае победы, и в случае поражения. Строгий контроль затруднит возможность проникновения израильских агентов в организации палестинцев.

Люди типа Амита обычно не признаются, что испытывают чувство страха. Тем не менее все в коллективе разведки находились в состоянии напряженного ожидания. Все готовили себя к худшему, но никто не догадывался, когда и где будет нанесен первый удар.

22 июня 1968 г. индийский священник явился в офис авиакомпании «Эль-Ал» в Риме и заказал три билета на самолет, летящий в Израиль на следующий день. Он показал свой индийский паспорт и два иранских для своих спутников. Священник указал и свой адрес в Риме — отель «Империал».

На следующий день в римском аэропорту Фьемичино тридцать восемь пассажиров и двенадцать человек экипажа, отправляющиеся рейсом 426 в Тель-Авив, заняли свои места в Боинге-707. Через двадцать минут после взлета трое мужчин встали со своих мест и направились к кабине пилота. Израильский офицер Маоз Проаз оглянулся на шум открывающейся двери и попытался преградить террористам дорогу. Последовал выстрел. Маоз был ранен в лицо. Уже через несколько минут капитан Одед понял, что произошло, и изменил курс в соответствии с полученным им указанием. Теперь они летели в Алжир.

Угонщики потребовали освобождения отбывающих тюремные сроки террористов в обмен на сохранение жизни заложников, которых они захватили.

Народный фронт и Жорж Хабаш официально заявили о своей причастности к похищению. Алжирское правительство согласилось не только помогать похитителям, но и оказало давление на местную прессу, которая принялась активно восхвалять похитителей.

Израильские пассажиры оставались в самолете в течение сорока дней. Наконец, не получив никакой реальной поддержки от других стран мира, Израиль был вынужден обменять пятнадцать террористов на пассажиров — «по гуманным соображениям» — так это было сформулировано.

Поражение было тяжелым и еще усугублялось осознанием перспективы. Было ясно, что палестинцы, ободренные первым успехом, на этом не остановятся.

Израиль охватило чувство подавленности. Казалось, такого израильтянам еще переживать не приходилось. Государство, которое только что с блеском выиграло одно из самых трудных сражений в современной истории, должно было склониться перед волей трех вооруженных людей, действующих под руководством дантиста из Бейрута.

Никто не мог взять в толк, как могло случиться, что хваленая израильская разведка оказалась побежденной.

Израильтяне в массе своей не были осведомлены о том, что кое-какие сведения о планах Народного фронта у разведки были. Знай они об этом, недовольство могло быть еще более сильным, хотя, говоря серьезно, оно не было справедливым.

Руководство Мосада считало, что оно, разумеется, найдет способы узнавать заранее о готовящихся террористических актах, так же как найдет способы и парализовать действия террористов, уже захвативших самолет. Но надо было отдавать себе отчет в том, что нападения на самолеты будут продолжаться, и некоторые из них могут оказаться успешными.

Меир Амит был убежден, что единственно правильный в этих условиях метод борьбы — это разработка долгосрочного плана противостояния палестинцам и их руководителям из КГБ. Это означало, что Мосад, Военная разведка и Шин Бет объявляют палестинцам настоящую войну. Израиль должен пойти на то, чтобы действовать тоже беспощадно и наказывать преступников, используя свою армию и силы воздушного флота. Прежде политические деятели Израиля сопротивлялись этому. Но теперь, когда противник определился четче, чем когда-либо раньше, когда он находится в подполье и когда он научился у КГБ действовать скрытно, поймать его будет труднее.

Сообщения о том, что Меир Амит считает возможным и в дальнейшем случаи успешных нападений палестинцев на самолеты, в печать не попали. А вот известие о том, что бывших парашютистов и солдат, которые полагали, что свое уже отслужили, приглашают на работу в качестве сопровождающих на самолеты «Эль-Ал», в газетах появилось и тут же было подхвачено иностранными корреспондентами. Об этих людях рассказывали, что они — непревзойденные стрелки, способные попасть человеку в переносицу с расстояния, равного длине салона в самолете.

Входные двери в кабины летчиков были обшиты стальными листами и всегда теперь запирались на ключ. Но электронные приборы, способные «унюхивать» взрывчатые вещества и установленные на всех самолетах, пока что существовали лишь в воображении инженеров, изобретателей и ученых.

Все попытки министерства иностранных дел Аббы Эбана достигнуть договоренности с международным сообществом о совместных мерах борьбы с терроризмом потерпели неудачу. Меиру Амиту также не удалось привлечь к сотрудничеству разведки других стран.

Никто не хотел быть вовлеченным в войну с террористами из страха оказаться под огнем. А между тем действия террористов представляли реальную опасность для всего мира. Но мир упорно этой перспективы видеть не желал.

Через месяц после захвата самолета в Риме, Народный фронт нанес второй удар.

26 декабря 1968 г. в афинском аэропорту двое террористов, вооруженных пистолетами и ручными гранатами, снова атаковали израильский самолет. На его борту было десять человек экипажа и четырнадцать пассажиров. В момент атаки самолет находился на взлетной полосе. По счастливой случайности, из двадцати четырех человек погиб только один пассажир и две стюардессы были ранены. Террористы, вне всяких сомнений, собирались взорвать самолет с пассажирами на борту. По любым нормальным человеческим представлениям — это были варварские действия. По соседству с израильским самолетом стояло несколько самолетов других стран. Как утверждал позднее начальник полиции афинского аэропорта полковник Патроклус Никос, от взрыва могли вспыхнуть триста тонн горючего в аэропорту и он весь взлетел бы на воздух.

С криками: «Мы хотим уничтожить евреев!» арабы чуть было не убили сотни людей, отнюдь не евреев.

На этот раз израильтяне оказались подготовленными. Уже в течение многих месяцев агенты Меира Амита внимательно изучали в качестве объекта возмездия международный аэропорт в Бейруте.

30 декабря два геликоптера прилетели со стороны моря и высадили израильских парашютистов, которые на виду у сотен людей в аэропорту начали методично, один за другим, уничтожать все арабские самолеты, которые в нем находились. Операция была одной из наиболее аккуратных и точных из всех когда-либо выполненных израильской армией. Ни один человек не пострадал. Пассажиров, которые уже находились в самолете компании «Мидл Ист Эйрлайнс», направлявшемся в Джидду, очень вежливо попросили покинуть его и укрыться в здании аэровокзала. Лишь после этого он был взорван. Этим рейдом было уничтожено тринадцать арабских самолетов.

Пока коммандос выполняли задание, их командир, о котором тогда писали как о лучшем из всех израильских солдат (позднее он стал начальником Штаба армии), генерал Рафаэль Эйтан, сохраняя полнейшее спокойствие, к величайшему изумлению всех присутствующих, зашел в бар для отъезжающих и попросил чашечку кофе. Выпив, он заплатил за него ливанской валютой и спокойно вышел.

Операция в Бейруте на планы палестинцев заметного влияния, однако, не оказала. В феврале 1969 г, в аэропорту Клотен в Цюрихе четверо террористов въехали на такси налетную полосу, чтобы атаковать очередной самолет «Эль-Ал». Их заметил молодой офицер израильской секретной службы Мордехай Рахамим, который тут же смертельно ранил одного из террористов. Остальные трое были арестованы.

В этом же году, в августе, благодушествующий за пределами Израиля мир впервые понял, что и он находится в опасности.

Отряд ООП, называвший себя «Революционной группой Че Гевара», захватил лайнер американской компании Ти-дабл-ю-эй, который находился на пути в Тель-Авив, и приказал пилоту лететь в Сирию. Сирийцы задержали двух пассажиров-израильтян. Впоследствии их обменяли на двух сирийских пилотов, отбывающих тюремное заключение за вторжение в воздушное пространство Израиля за несколько месяцев до описываемого события.

По всей Европе на израильские учреждения совершались нападения. 29 августа тайм-бомба взорвалась в помещении морской транспортной компании в Лондоне; 8 сентября — в израильских посольствах в Гааге и Бонне; 27 ноября — была брошена ручная граната в билетной кассе «Эль-Ал» в Афинах. В результате этого террористического акта был убит двухлетний мальчик-грек и множество людей были ранены. Среди них не оказалось ни одного еврея.

10 февраля 1970 г. в зале ожидания аэропорта в Мюнхене израильский дежурный службы безопасности остановил одного араба. И тут же он и его два сообщника открыли огонь: в ход пошли пистолеты и ручные гранаты. Один израильтянин был убит, еще одиннадцать ранено.

Австрийскому самолету удалось удачно приземлиться после взрыва. В этот же день швейцарский авиалайнер через пятнадцать минут после вылета из Цюриха с тридцатью восемью пассажирами на борту и командой в девять человек взорвался в воздухе. Последними словами пилота, переданными на землю, были: «Подозреваю взрыв в заднем отсеке… Самолет горит. Ничего сделать не можем. Прощайте».

Расследование показало, что в обоих случаях сложные взрывные устройства были размещены в пакетах, адресованных в Израиль. Они были отрегулированы так, чтобы взрыв произошел на высоте в двадцать четыре километра. [20] Народный фронт освобождения Палестины, понимая, что мировое общественное мнение будет враждебно по отношению к террористам, отрицал свою причастность к этим актам. Но вина Народного фронта была безоговорочно установлено в результате независимых друг от друга расследований, проведенных Мосадом и западными разведками. Была с несомненностью установлена роль Жоржа Хабаша, который осуществлял руководство операцией из Бейрута. [21]В своей войне с Израилем Хабаш, однако, допустил ошибку. Он не сообразил, что почта в Израиль может доставляться не только на самолетах израильской авиакомпании. Пострадали не те, для кого эти пакеты были предназначены.

Международные авиалинии из всего пережитого извлекли своеобразный урок: они попросту отказались возить израильскую почту. Изоляция Израиля, таким образом, стала еще более полной.

Само собой разумеется, в аэропортах после этих событий были введены строгие правила проверки багажа и пассажиров, которых стали подвергать придирчивому осмотру.

Террористам удалось, пусть временно, но все же сильно затруднить поездки в Израиль и из Израиля, а также транспортировку грузов. И в реальном воплощении, и психологически это было победой арабов. [22]

Между тем война, затеянная палестинцами против Израиля на международной арене, продолжалась.

2 мая 1970 г. террористы взорвали израильское посольство в Парагвае, убили тридцатишестилетнюю жену первого секретаря посольства, мать троих детей Эдну Пээр и серьезно ранили секретаршу.

22 июля была применена в своем роде новая тактика. На этот раз Народный фронт захватил самолет, чтобы добиться освобождения террористов, которые находились под арестом после проведенных ранее акций. Шестеро террористов захватили самолет «Олимпик Эйрлайнс» и грозили взорвать его в воздухе, если не будут освобождены террористы, сидящие в греческих тюрьмах. В соглашении, заключенном между террористами и греками, было предусмотрено обязательство «арабских коммандос» не проводить террористических операций в Греции. Греция, таким образом, завоевала для себя весьма сомнительный иммунитет, но поставила весь остальной мир и в особенности Израиль в еще более уязвимое положение.

В сентябре этого же года западный мир получил то, что заслужил своим пассивным отношением к омерзительным актам террора.

Народный фронт, отбросив всякую сдержанность и осторожность в выборе объектов, организовал массовый захват самолетов, по масштабу и жестокости поражающий самое разнузданное воображение.

В 11.50 утра 6 сентября 1970 г. американский Боинг-747 со ста сорока семью пассажирами и командой на борту, летевший из Франкфурта в Нью-Йорк, был захвачен террористами в воздушном пространстве Бельгии и отправлен на аэродром Даусон Филд, расположенный в пустыне к северу от Аммана.

Через 84 минуты, в 1.14 дня швейцарский авиалайнер ДС-8, летевший по маршруту Цюрих — Нью-Йорк со ста сорока тремя пассажирами и двенадцатью членами экипажа также был захвачен террористами из Народного фронта и направлен на тот же аэродром.

Еще через 36 минут потрясенные коллективы авиационных служб во всем мире узнали, что в 1.50 двое террористов, в том числе женщина по имени Лейла Халед, — террористка, которая осуществила в феврале 1969 г. захват американского самолета на пути в Дамаск, попытались похитить Боинг-707 компании «Эль-Ал», летевший из Тель-Авива в Нью-Йорк через Амстердам. В момент, когда самолет пролетал над английским графством Эссекс, террористы, размахивая пистолетами и гранатами, промчались по проходу и попытались вломиться в кабину пилота. Израильский охранник застрелил террориста на месте. В возникшей при этом суматохе получил ранение в живот официант. Один из американских пассажиров, обнаруживший завидное самообладание, бросился на Лейлу Халед и, таким образом, предотвратил трагедию. Граната, с которой предохранительная чека была уже сорвана, катилась по полу. К счастью, она оказалась неисправной и механизм не сработал. Самолет сделал вынужденную посадку в лондонском аэропорту, и Лейла Халед была арестована.

В 4 часа дня самолет Джамбо-747 компании «Пан-Америкэн», летевший по маршруту Амстердам — Нью-Йорк со ста пятьюдесятью восемью пассажирами на борту и экипажем в восемнадцать человек, был похищен сразу после вылета из Амстердама и отправлен в Бейрут. В бейрутском аэропорту члены Народного фронта освобождения заняли контрольную башню и пригрозили взорвать самолет со всеми пассажирами, если кто-нибудь попытается его освободить. Террористы хотели и этот самолет отправить в Даусон Филд, но пилотам удалось убедить похитителей, что длина полосы на этом аэродроме мала для «джамбо». Экипажу и пассажирам было приказано быстро покинуть самолет через запасные выходы. Как только последние пассажиры вышли, сработала тайм-бомба и самолет загорелся.

В Даусон Филд, который тут же был переименован в аэропорт имени Революции, более трехсот пассажиров-пленников из американских и швейцарских лайнеров провели ночь в душном самолете (температура была выше тридцати градусов) в окружении бойцов Народного фронта, вооруженных минометами, винтовками и базуками.

Народный фронт изложил свои требования совершенно недвусмысленно: все неизраильтяне будут отпущены в обмен на троих палестинских партизан, отбывающих тюремное заключение в Швейцарии за участие в нападении на израильский авиалайнер в Цюрихе. Британские власти, кроме того, должны освободить Лейлу Халед не позднее, чем через двадцать два часа. И далее — правительство Западной Германии — немедленно освобождает троих арабов, задержанных после нападения на аэропорт в Мюнхене, во время которого один израильтянин был убит, а известная израильская актриса тяжело ранена. Что касается израильтян, то их отпустят после освобождения еще не установленного числа палестинцев из израильских тюрем.

9 сентября, через два дня после первого в этой серии похищения, палестинцы захватили еще один самолет — на этот раз британский ВС-10, который летел из Лондона в Бомбей. Его отправили в Даусон Филд через Бейрут, где он заправлялся. Ливанские власти и в этом случае вмешаться не имели возможности.

В сложившейся ситуации реакция Израиля была логически совершенно обоснованной. Израильские власти арестовали в районе Западного берега Иордана примерно четыреста пятьдесят палестинцев, подозреваемых в сочувствии Народному фронту. Среди арестованных было много людей интеллигентных профессий — юристов, врачей и учителей, в том числе восемьдесят женщин.

Ситуация сразу же коренным образом изменилась: теперь одни заложники подлежали обмену на других.

Народный фронт явно перестарался. ООП исключила его из своих рядов как организацию, враждебную всему миру. Эти события тяжело отразились на репутации палестинского движения.

Вскоре посте этого для палестинцев наступили трагические дни. Террористы завершили свою операцию кровавым актом — взорвали перед освобождением заложников три самолета.

Чаша терпения короля Хусейна переполнилась. Все это время он был вынужден терпеть унижения и беспомощно наблюдать за тем, как палестинцы распоряжаются его страной, как своей собственной. Уже в течение нескольких месяцев офицеры-бедуины убеждали его в необходимости изгнать палестинцев из страны.

15 сентября, во вторник, Арабский легион короля Хусейна вторгся в лагеря палестинцев. Побоище было ужасающее. Иорданская армия, освободившись от навязанных ей политических ограничений, действовала с холодной жестокостью.

Участие Израиля в операции, которая среди палестинцев стала известна под названием «Черный сентябрь», было незначительным. Израиль только предупредил Сирию, что будет вынужден вмешаться, если она выступит на помощь палестинцам. Это предупреждение обеспечило королю Хусейну полную победу.

Окрепнув в борьбе с Израилем, палестинское движение потерпело поражение в столкновении с арабской страной.

Несколькими годами позднее в Ливане произошло то же самое.

Однако все эти события не вызвали ликования в Израиле. Пусть даже Иордания временно взяла на себя функции Израиля в борьбе с палестинцами, было ясно, что палестинское сопротивление будет продолжаться.

В 1969 г. генерал Меир Амит закончил свою службу в Мосаде и стал президентом самого крупного в Израиле промышленного объединения «Кур». ООП приобрела к этому времени известный политический статус. Народный фронт совершал набеги на Израиль, проникая далеко в глубь страны и оставляя за собой кровавый след. И тем не менее Мосад под руководством Амита на первых порах остался в общем в выигрыше.

Израильская разведка не дала палестинцам возможность осуществить первейшую свою задачу: пресечь рейсы «Эль-Ал» и изолировать Израиль от всего мира. Начиная с 23 июля 1968 г., когда «боинг» израильской авиакомпании был угнан в Алжир, и вплоть до 9 сентября 1970 г., когда самолет ВС-10 вместе с двумя другими был посажен на аэродром Даусон Филд, угоны самолетов в разных точках земного шара совершались сто пятнадцать раз. Но израильских самолетов в их числе не было. Они подвергались нападениям только на земле.

Стало очевидным, что боятся летать на авиалиниях «Эль-Ал» нечего. Наоборот, компания значительно увеличила число своих маршрутов. «Эль-Ал» скорее, чем другие, авиакомпании могла обеспечить безопасный полет. Это произошло, однако, не сразу. Первоначально Израиль действительно опасался, что не сможет справиться с воздушным терроризмом.

В 1968 г. в интервью с известной итальянской журналисткой Орианой Фаллачи Жорж Хабаш задал ей риторический вопрос: «Решились бы вы лететь самолетом „Эль-Ал“?» Ответ на этот вопрос дали пассажиры.

В 1967–68 гг. ежегодный доход «Эль-Ал» составил пятьдесят три миллиона долларов, в 1972–73 — он вырос до ста тридцати пяти миллионов. К этому времени у «Эль-Ал» был самый высокий по сравнению с другими авиакомпаниями, действующими на атлантических маршрутах, показатель, характеризующий количество перевезенного груза. Это немалое достижение было непосредственно связано с деятельностью Меира Амита.

До своего ухода в отставку именно он организовал чрезвычайные меры предосторожности, которые неизменно предшествовали вылету каждого самолета, и систему охраны самолета в пути. Кроме того, во всех офисах «Эль-Ал», где бы они ни находились, теперь всегда дежурила команда Мосада. Это обстоятельство, по-видимому, и оказалось решающим. Каждый пассажир подвергался проверке на компьютере. Особое внимание уделялось пассажирам, которые заказывали билеты непосредственно перед отправлением самолета. Результаты такого просеивания иногда оказывались впечатляющими.

Весной 1969 г., во Франкфурте молодой человек с итальянским паспортом попросил билет на следующий день на самолет, летящий в Тель-Авив. Одному из служащих Мосада он показался подозрительным. Молодой человек явно нервничал. После разговора с ним выяснилось, что хотя он и свободно говорит по-итальянски, но с каким-то акцентом.

Амиту в процессе длительных переговоров с правительствами разных стран удалось усовершенствовать практику проверки документов подозрительных пассажиров в странах, откуда они родом.

Запрос в Рим никаких результатов не дал. Итальянцы были готовы сотрудничать, но не в субботу. День отдыха — день священный. Подозрения Мосада возбудило и то, что молодой человек жил в отеле «Франкфуртер-Гоф» — самом лучшем и, несомненно, одном из самых дорогих в городе. А между тем — это было видно, — он не принадлежал к числу обычных постояльцев таких отелей, (Мосаду было известно, что Народный фронт позволял террористам накануне акции пожить в дорогих отелях и развлечься.)

Израильтяне не могли себе позволить ждать появления молодого человека на следующий день, чтобы проверить свои подозрения. Если это был террорист, то с ним должны были быть еще, по меньшей мере, трое, которые купили билеты на самолет, не вызвав подозрений. Оружие могло быть только у одного из них и не обязательно у «итальянца». Даже в том случае, если бы его удалось задержать с оружием, остальные могли решиться действовать и без него. Служащий Мосада снесся с Амитом, который без промедления предоставил в его распоряжение шестерых оперативников Мосада в Германии. Было решено, выманив итальянца под каким-нибудь предлогом в холл отеля, обыскать его номер.

«Итальянец» и в самом деле оказался угонщиком. Агенты обнаружили в номере корсет с взрывчаткой в пластиковой упаковке (такой корсет не только можно пронести через детектор, он мог бы оказаться незамеченным и при личном досмотре). Там же, в номере, на самом виду лежал текст речи, которую он должен был произнести после захвата самолета.

В списке пассажиров, вновь пропущенном через компьютер, удалось уже без труда обнаружить двоих сообщников «итальянца». К тому же они и сами себя выдали, когда остановились у отеля «Франкфуртер-Гоф» перед носом у мосадовских агентов, идущих по следу «итальянца», и стали ждать своего товарища, чтобы вместе отправиться на свой последний ужин.

Трое молодых людей, двое мужчин и девушка, ужинали, когда к ним подошел крупный, элегантно одетый господин, уселся за стол и знаком приказал им сохранять спокойствие. В одной руке он держал салфетку, которую на мгновение откинул, чтобы показать им небольшой пистолет. Прикрыв его вновь, он вежливо и словоохотливо объяснил, что он полковник израильской армии. Широким жестом он указал на окружающих (на самом деле обычных местных посетителей ресторана), которых охарактеризовал как израильских военных различных рангов. Снаружи, сказал он (и это было правдой), их ожидали хорошо вооруженные израильские агенты. Он не желал причинить молодым людям никакого вреда. Он видит в них лишь оступившихся, непослушных детей, попавших в дурную компанию. Как только они закончат свой ужин (а он намерен к ним присоединиться), он пойдет с ними в отель, отберет оружие, взрывчатку и документы, которые у них окажутся, задаст им несколько вопросов и первым же самолетом на следующее утро отправит их в Бейрут. Нисколько не торопясь, очень предупредительно, израильтянин настаивал на том, чтобы они продолжали ужинать, принимал участие в выборе блюд и напитков. Все трое, совершенно им загипнотизированные, жевали с трудом. Он же, напротив, ел с удовольствием, не переставая при этом говорить о проблемах Израиля и Ближнего Востока.

В отеле молодых арабов сфотографировали, сняли отпечатки пальцев и допросили. Затем предупредили, что в следующее их появление в Европе с подобной целью их встретят совсем по-другому.

Наутро несостоявшиеся террористы были доставлены в аэропорт, где им вручили билеты в Бейрут, за которые было уплачено деньгами за их билеты в Тель-Авив. Через две недели родители двоих из них получили письма, врученные им непосредственно. В письмах содержалось предупреждение о том, что ждет их детей, если они повторят свою попытку. Надо думать, что их террористическая карьера на этом закончилась.

Никто в мире не догадывается, как много раз попытки захвата самолетов в самых разных точках земного шара были сорваны благодаря предупреждениям, посланным Мосадом в крупнейшие международные аэропорты.

Когда Меир Амит уходил в отставку, начальники западных служб безопасности выразили в письменной форме свое единодушное признание его роли и роли Мосада в обуздании международного терроризма, который удалось, если не уничтожить, то по крайней мере ограничить и дать миру какое-то время для организации защиты. Ни у кого не возникало сомнений в том, что Меир Амит заложил основы для этой организации.

Меир Амит удвоил численность сотрудников Мосада, начал программу внедрения в практику его работы достижений современной техники (которая и в дальнейшем продолжала совершенствоваться), ввел новые оперативные приемы, действующие до сих пор и — что очень существенно, — положил конец уходящим в далекое прошлое распрям между Мосадом и Военной разведкой.

Мосадовские сотрудники во времена Исера Харела были асами по части решения сложных проблем и с подобными задачами справлялись без труда. Харел проводил свои крупные операции, когда это ему требовалось, в тесном сотрудничестве с канцелярией премьер-министра.

Меир Амит формировал деятельность Мосада совсем по другому. Он не испытывал на себе подавляющего влияния такой выдающейся личности, как Давид Бен-Гурион. Дорогостоящие, масштабные, эффектные операции время от времени еще предпринимались и Меиром, но основным в функциях Мосада была непрекращающаяся повседневная разведывательная работа.

В самом Мосаде Амит пользовался заслуженным авторитетом, но после его ухода многие надеялись, что руководство организацией будет поручено гражданскому лицу. Существовали (да и поныне существуют) серьезные аргументы в пользу сохранения за Мосадом статуса гражданской организации.

Конечно, в вопросах, касающихся национальной безопасности, военные всегда играли заметную роль. Авторитет Генерального штаба в израильской общественной жизни огромен. К тому же после Шестидневной войны он неизмеримо вырос. Но с течением времени в израильской армии, которая всегда гордилась своими спартанскими традициями, появились генералы, стиль жизни которых соответствовал культу, создававшемуся вокруг них. Генерал Эзер Вейцман об этой новой поросли офицеров высказался достаточно едко: «Они не носят галстуков, зато рубашки у них восьмидесятидолларовые!» Еще более резко выразился по этому поводу незадолго до своей смерти Давид Бен-Гурион: «Это настоящая трагедия. Израильские генералы чувствуют себя теперь генералами!»

Генералы появились не только в армии — везде: в политике, в промышленности, в университетах и культурных учреждениях. Создалось нечто вроде масонской ложи, состоящей из ушедших в отставку офицеров Генерального штаба, которые пользовались влиянием во всей системе правительственных учреждений.

В идеале, Мосад мог бы стать противовесом этому влиянию. Но трудно было представить себе, что кто-либо из гражданских деятелей смог бы противостоять генералам. Слишком велик был авторитет военных. Гражданский руководитель был бы вынужден следовать курсом военных или быть ими раздавленным. Так что лучше было Мосаду иметь в качестве руководителя все же генерала, знакомого с закулисной активностью в министерстве обороны, чем гражданского деятеля, находящегося в состоянии постоянного конфликта с ним. Исеру Харелу удавалось в течение некоторого времени лавировать, но его поддерживал сам Давид Бен-Гурион. И времена были другие, и армия не та.

Единственным подходящим кандидатом из гражданских чиновников был пятидесятилетний Эхуд Авриель, человек с огромным опытом, накопленным и на правительственной службе, и в области разведывательной деятельности. Он возглавлял канцелярии Бен-Гуриона в бытность его премьер-министром, и Леви Эшкола в бытность того министром финансов. При Голде Меир, когда она занимала пост министра иностранных дел, Авриель был ответственным за отделение, ведающее африканскими странами, и международное сотрудничество. Попытка ввести Авриеля в высший эшелон системы разведки уже однажды предпринималась. После того как Исер Харел окончательно ушел со своего поста помощника премьер-министра по делам разведки, некоторые пытались добиться назначения Авриеля на эту должность. Но Меир Амит, который к этому времени укрепил свое положение, этому воспротивился. Перед отставкой Амит пытался вновь использовать свое влияние, чтобы не допустить прихода на свое место Авриеля, мотивируя это тем, что тот не военный. Кроме того, таким образом он надеялся продлить срок своего пребывания в Мосаде.

Амит и премьер-министр Эшкол никогда не ладили, в особенности после «дела Бен-Барки». Амит с пренебрежением относился к Эшколу, не способному, по его мнению, принимать решения вообще, а Эшкол всегда опасался, что Амит втянет правительство в какую-нибудь очередную взрывоопасную «авантюру».

Надо, однако, отдать должное и Эшколу. Вся его деятельность как руководителя правительства была омрачена «делом Лавона» и «делом Бен-Барки», так что он полностью отдавал себе отчет в том, что происходит, когда глава разведки действует бесконтрольно.

Амит был человеком в себе уверенным, личностью яркой и сильной, и Эшкол не мог не понимать, что контролировать его — дело нелегкое.

После ухода Харела было введено правило, по которому должность начальника Мосада утверждается не более чем на пять лет. Меир Амит настаивал на продлении этого срока на том основании, что некому было его заменить. Но на этот раз Эшкол оказался тверд.

Казалось, что кандидатура Эхуда Авриеля должна быть утверждена беспрепятственно, несмотря на возражения армии. Однако сторонники Авриеля вскоре убедились в том, что он постоять за себя не может. При всех своих достоинствах, Эхуд Авриель, по свидетельству одного из его друзей, слишком благороден для того, чтобы заниматься интригами себе на пользу.

В конце концов Эшкол снова пришел к компромиссу. Он назначил руководителем Мосада генерала, ожидающего отставки, который никогда в своей жизни никакой деятельностью, близкой к разведывательной, не занимался. По своему характеру он совершенно не походил на боевого генерала из тех, которыми так гордился Израиль.

Цви Замир, или просто Цвика, родился в 1924 г. в Польше и в том же году был увезен в Израиль, куда эмигрировали его родители. В 1942 г. он вступил в ряды Пальмаха и в 1944-м, в двадцатилетием возрасте, стал дивизионным командиром.

За деятельность, связанную с программой нелегальной иммиграции, он был арестован британскими властями. Во время Войны за независимость активно действовал в Иерусалиме и его окрестностях, будучи командиром батальона.

В 1950 г. он был назначен инструктором на курсы повышения квалификации для старших офицеров, а в 1953-м сам обучался в Англии на курсах для высших британских офицеров. По возвращении из Англии он был командиром пехотной школы, а в 1956 г. получил повышение в должности и назначен инструктором в министерстве обороны. В 1957 г. он взял отпуск для того, чтобы сдать экзамены на степень бакалавра по гуманитарным наукам в Иерусалимском университете. Затем получил звание командира бригады.

В 1962 г. Замир в течение небольшого промежутка времени возглавлял Южное войсковое соединение, а 15 июля 1966 г. был назначен военным атташе в Лондон. Таким образом, в Шестидневной войне он участия не принимал. Для офицера израильской армии это было недостатком, равносильным неспособности выполнять свои супружеские обязанности.

Цвика Замир, самый непрезентабельный из всех израильских генералов, был не менее других поражен новым назначением. Вместо того чтобы уйти в тихую, незаметную жизнь, он получил одну из самых ответственных должностей в стране, причем не имея никакого опыта, который мог бы помочь ему освоиться в новом для него деле.

Армия, склонная выразить недовольство, была тем не менее обезоружена действиями Эшкола. Армия требовала генерала. И она его получила. Профессионалы Мосада, однако, были обескуражены.

На вопрос, как можно ожидать, чтобы столь неопытный человек справился с такой деликатной работой, Эшкол бодро ответил: «Все будет в порядке. Через год-два он научится». Ответ был легкомысленным. Тем не менее оказалось, что премьер-министр был прав.

Замиру действительно потребовалось два года, чтобы понять и освоить все особенности своей новой работы, но он их понял. Работая днями и ночами, учась и прислушиваясь к мнению профессионалов, Замир стал мастером своего дела. В конце концов он создал свой собственный стиль, ввел методы, отличные от тех, которыми пользовались его предшественники. Доклады его правительству отличались исчерпывающей полнотой. Он никогда ничего не пытался скрыть, беря на себя ответственность и за успехи и за провалы. Провалы болезненно переживал. Голда Меир, став премьер-министром, обычно утешала его: «Лес рубят — щепки летят!» — говорила она. Доверяла Голда Меир Замиру безоговорочно.

В начале своей деятельности Замиру удалось избежать внутренних беспорядков и передряг, которые сопровождали появление каждого из его предшественников. Пусть даже Цвика Замир не был идеальным кандидатом на пост начальника разведки, но он был, безусловно, человеком, способным заставить своих сотрудников работать с полной отдачей.

Амит был для них боссом. Замир походил скорее на председателя Комитета. Стоило старшим офицерам Мосада освоиться со стилем его работы, как они признали его.

Все они были профессионалами с многолетним практическим стажем. И эти свои профессиональные способности они могли теперь использовать гораздо полнее и свободнее, чем раньше.

В 1969 г., когда Цвика Замир занял должность руководителя Мосада, борьба с палестинскими террористами была в разгаре. Постороннему наблюдателю могло показаться, что ничего не менялось и террористы оставались хозяевами положения. На самом же деле к этому времени уже стали сказываться результаты терпеливой и настойчивой работы, начатой Амитом и рассчитанной на достижение далеко идущих целей.

Первым значительным своим успехом Замир был целиком обязан Амиту и молодому агенту, которого Амит заслал в Европу за несколько месяцев до этого. Звали его Барух Коген. Он принадлежал к одной из старейших и уважаемых в Израиле семей. Как и многие другие уроженцы Израиля его поколения, Барух Коген рос вместе с местными арабскими детьми и научился уважать их язык и обычаи.

Решающим событием в жизни Баруха Когена стала смерть брата, который был убит в Войне за независимость. Брата Барух очень любил, и после его смерти пошел в армию.

Проходя военную службу, Коген специализировался на разведывательной деятельности и был одним из тех офицеров Военной разведки, которых Амит забрал с собой в Мосад после того, как возглавил его.

В июле 1970 г. в возрасте тридцати пяти лет Барух Коген с женой и двумя детьми уехал в Брюссель, где под именем Моше Ханана Ишайи занимал незначительную дипломатическую должность. Настоящей его работой в качестве ответственного резидента Мосада была координация действий израильских агентов в Европе, которые все с большим успехом проникали в террористические ячейки палестинцев, расплодившиеся на континенте. В обязанности Баруха Когена входила задача выявления среди сотрудничающих с Мосадом палестинцев двойных агентов.

Париж в это время был городом, где палестинцы чувствовали себя вполне уютно. Это было следствием проарабской политики де Голля. К тому же палестинцы всегда могли смешаться с местным арабо-алжирским населением, которое было достаточно многочисленным. Мосаду вскоре стали известны имена и адреса многих «рядовых» в палестинском движении, а также тайники, где они прятали оружие, взрывчатку и документы. Вся эта информация могла быть предоставлена в распоряжение французской полиции, если, например, появлялись сведения о готовящемся угоне самолета. Это, разумеется, было квалифицированной разведывательной деятельностью, но для Мосада совершенно недостаточной. Мосад был заинтересован в именах и адресах людей, осуществляющих оперативное руководство действиями Народного фронта в Европе, тех, кто управлял «рядовыми». Руководители палестинских террористических групп, как правило, были людьми профессиональными. Специфическая система связи и «тупиковые» почтовые ящики обеспечивали им анонимность, и лишь немногие из террористов знали своих настоящих руководителей.

Секреты подпольных организаций, и это хорошо известно, выплывают на поверхность в моменты активных действий. Тогда на какое-то время руководители вынуждены бывают покидать свои строго законспирированные укрытия.

В конце марта 1971 г. Барух Коген получил от одного из своих агентов сведения о том, что планируется диверсия в Израиле с целью раз и навсегда доказать евреям, что они никогда не станут хозяевами в своем собственном доме.

В операцию на этот раз были вовлечены две хорошенькие девушки, которые ранее с палестинским движением не были связаны. План состоял в том, что девушки прилетят в Тель-Авив и передадут взрывчатку ожидающей их там команде.

Данных было немного. К тому же и достоверность информации была под сомнением. Тем не менее пренебречь ею не представлялось возможным. Все кассиры «Эль-Ал» были предупреждены, хоть и казалось маловероятным, что девушки воспользуются услугами израильской национальной авиакомпании. В аэропорту Лод система безопасности была усилена. В течение последующих нескольких дней некоторые из молодых пассажирок, прибывших из Европы и даже из США, по приезде в Израиль подвергались унизительному личному досмотру. Ничего подозрительного обнаружено не было.

14 апреля 1971 г. на самолете компании «Эйр Франс» из Парижа прибыли две прелестные девушки, обе в мини-юбочках. Агент Мосада заметил их среди пассажиров и предупредил таможню. Агента заинтересовало их поведение. Несмотря на то что по внешнему виду девушки вполне могли сойти за сестер, держались они порознь.

Таможенники задержали одну из них. Вторая уже прошла контроль, но вернулась, чтобы узнать, почему остановили ее подругу, хотя за пять минут до этого, всем своим видом показывала, что с ней незнакома. Одна из девушек — по паспорту двадцатишестилетняя Даниель Риве — работала секретаршей в большой парижской фирме. Вторая тоже была секретаршей. Звали ее Мартин Элен Гарсье. Чемоданы обеих оказались битком набиты взрывчаткой. При личном досмотре выяснилось, что на каждой был широкий пояс с взрывчаткой. Девушки оказались теми, о которых сообщал Барух Коген.

Позднее выяснилось, что это сестры — Марлен и Надя Бардели, родом из хорошо обеспеченной марокканской семьи. Обнаружилось, что они могли сообщить многое, и на допросе говорили не умолкая. Утомленный следователь в конце концов пожаловался: «Даже магнитофон за ними не поспевает».

Девушки должны были встретиться с более солидной парой — Пьером и Эдит Бургалтер. Место было оговорено ранее, — недалеко от Дизенгоф-стрит в центре Тель-Авива. Чета Бургалтер была тут же арестована. Допросив их, Мосад вышел на след руководителя операции. Им оказалась женщина, которая при аресте предъявила паспорт на имя Аделен-Марии Франсин. На самом деле она оказалась Эвелин Барадж, убежденной марксисткой, связанной с бандой Баадер-Майнхоф в Германии. Барадж участвовала во многих террористических актах и операциях по угону самолетов.

В результате допросов выяснилось, что задачей ее своеобразной команды были диверсии в крупных отелях, которые должны были отпугнуть туристов, приезжающих в страну (туризм — один из основных источников дохода Израиля).

Разгром этой операции, несомненно, имел значение для Израиля, но самой важной оказалась информация, полученная от сестер Бардели, которую они выдали без особого на них нажима. Обе девушки были вовлечены в левое политическое движение в Сорбонне. После окончания университета они обе нашли работу в качестве секретарш. Но Надю привлекала карьера журналиста. Она в свое время немного работала в редакции газеты в Касабланке. Марлен хотела стать актрисой. Однажды они повстречались с алжирцем Мохаммедом Будиа — директором небольшого, но признанного в парижском артистическом мире театра. Будиа их очаровал. Он обещал помочь в их начинаниях и после нескольких встреч попросил оказать услугу — отвезти в Тель-Авив пакеты, тем самым способствуя революционному движению. Очень наивные, девушки согласились и с детским воодушевлением репетировали свое поведение в аэропорту Лод. Затем с фальшивыми паспортами они отправились в путешествие, которое им казалось не более чем занимательным приключением.

В Париже Мосад между тем раздобыл все сведения о Будиа. В 50-х годах он был довольно известным актером, политически связанным с левыми французскими кругами. Когда в середине 50-х годов в Алжире началась гражданская война, он уехал туда и воевал с французами, заслужив репутацию безжалостного и хладнокровного убийцы.

В 1959 г. Будиа был арестован французами, а в 1962 г., когда Алжир получил независимость, освобожден и сразу же назначен директором Алжирского национального театра. Вскоре, однако, он вынужден был бежать из Алжира как сторонник Бен-Беллы, поскольку 20 июня 1965 г. Бумедьен, один из ближайших друзей Бен-Беллы, совершил государственный переворот. Спасаясь от преследований, Будиа уехал в Буэнос-Айрес, где, по-видимому, познакомился с советским агентом, который убедил его принять стипендию университета им. Патриса Лумумбы в Москве. Будиа приглашение принял и, таким образом, научился искусству делать революции.

Из Москвы он приехал в Париж и вернулся к карьере, прерванной за десять лет до этого. Будиа был, несомненно, человеком талантливым. Он привлекал к себе внимание писателей-авангардистов. Они приходили в его театр, читали ему свои произведения, ища одобрения.

То, что Будиа рано или поздно станет одним из лидеров палестинцев, было очевидно. Человек честолюбивый, он не мог ограничиться скромной ролью рядового. Вскоре он и стал руководителем палестинских террористов в Европе, а театр остался удобным прикрытием его тайной деятельности. Было известно также о тесных контактах Будиа с бандой Баадер-Майнхоф. По всей вероятности, он был связан и с другими международными террористическими организациями. Безусловны связи Будиа и с КГБ.

В результате допущенной небрежности — а иначе нельзя охарактеризовать использование в серьезном деле неопытных любительниц приключений, какими были две его парижские приятельницы, — Будиа выдал не только себя, но и всю международную сеть ячеек, группировавшихся вокруг него.

После того как де Голль разорвал отношения с Израилем, штаб в Париже, который был центром всех операций Мосада в Европе, потерял свое значение, и функции его были распределены между организациями Мосада в Брюсселе и Амстердаме.

Цви Замир понимал, что французское правительство, по всей вероятности, от сотрудничества откажется. Тем не менее израильтянам придется вернуться во Францию, если они хотят обнаружить связи между террористическими организациями в различных частях мира и вести с ними успешную борьбу.

В среде журналистов выражения типа «международный террор» были в то время модными, и основывались они на представлениях, сложившихся при чтении книг о Джеймсе Бонде, о зловещей и таинственной личности, добивающейся господства над миром. На самом деле все было гораздо проще, но не менее зловеще.

Все террористические организации — от «Сердитых бригад» или ИРА в Англии до банды Баадер-Майнхоф в Германии и Красной армии в Японии, — руководствовались общей с Народным фронтом нигилистической доктриной: прежде чем построить новый мир, старый нужно уничтожить.

В то время как отношения между правительствами Израиля и Франции становились все более отчужденными, сотрудничество Мосада с французской секретной службой развивалось необычайно плодотворно. И все же трудная задача — доказать существование связей международного терроризма с КГБ и палестинским движением сопротивления — легла на плечи Израиля.

Пока что это было лишь утверждение, которое должно было быть доказано. Таким образом, израильтянам пришлось контролировать деятельность европейских террористических групп, которые как будто бы к Израилю и отношения не имели. Доктрина, принятая на вооружение Меиром Амитом, утверждала, что израильская разведка занимается только делами, непосредственно связанными с борьбой израильтян с арабами. По существу она не изменилась. Раздвинулись лишь границы, в пределах которых эта борьба велась, правда, раздвинулись до устрашающих размеров.

Ни одна армия и ни одна разведка в мире не может действовать успешно, если время от времени ей не сопутствует удача.

Счастливый случай помог Израилю изменить ход событий в свою пользу и обеспечил западно-германскому правительству возможность арестовать главарей банды Баадер-Майнхоф, а также разоблачить ее международные связи.

В начале 1971 г. один из крайне левых университетских преподавателей, организатор в конце 60-х годов студенческих демонстраций в Берлинском университете, в связи с трагическими обстоятельствами вынужден был вернуться в свой родной город, который он покинул несколько лет назад. Его родители, с которыми все эти годы он не поддерживал никаких отношений, поскольку они не разделяли его ультралевых взглядов, погибли в автомобильной катастрофе.

Приводя в порядок бумаги отца, он наткнулся на два документа, содержание которых перевернуло всю его жизнь. Первым был договор, заключенный в 1940 г, между его отцом и еврейской семьей, по которому его отец брал на себя обязательство воспитать их ребенка как своего собственного. Из второго документа явствовало, что его приемный отец после войны долго и упорно разыскивал его настоящих родителей и в конце концов выяснил, что они погибли в концентрационном лагере.

Открытие это потрясло молодого человека, реальное имя которого я не могу назвать и потому далее в моем рассказе он будет фигурировать как Альберт Шмидт. Главным было не то, что воспитавшие его люди не были его родителями и даже не то, что он оказался евреем (хотя и это перенести было нелегко), главное состояло в том, что он мучительно сожалел теперь, что порвал с ними. Из документов он понял, что его настоящие и приемные родители были друзьями. Согласившись взять его на воспитание, приемные родители вынуждены были полностью изменить свою жизнь, покинуть родной город и уехать туда, где их никто не знал, чтобы никто не мог раскрыть их тайну.

В течение еще многих недель после своего открытия Альберт Шмидт тяжело переживал случившееся. Он думал о том, как часто во время их ожесточенных споров и у отца и у матери должна была возникать потребность рассказать ему правду о его происхождении, объяснив, что хотя не они дали ему жизнь, но благодаря им он остался жив. И тем не менее ни мать, ни отец не поддались искушению. Они предпочли лучше стерпеть его уход из дома, чем доставить ему страдание, открыв правду. Альберт не сомневался что никогда ее не узнал бы, если бы смерть его приемных родителей не была столь внезапной.

Через три месяца Альберт Шмидт принял решение. Раз он еврей — он должен знать еврейскую историю и жить в Израиле. Он пошел в израильское консульство во Франкфурте, рассказал о себе, о своей антиправительственной деятельности, об участии в акциях, совершенных группой Баадер-Майнхоф, а также о причинах, изменивших его мировоззрение и заставляющих обратиться к израильским властям с просьбой о разрешении иммигрировать на основании закона о возвращении. Все им рассказанное звучало настолько фантастично, что ему вначале не поверили. Обеспокоенный консул обратился к резиденту Мосада за советом. Как знать? Может быть, все это придумано палестинцами, чтобы активиста из банды Баадер-Майнхоф легализовать в Израиле?

Версию Шмидта проверили, кроме того, его неоднократно интервьюировали. Сомнений в истинности всего того, что он говорил не было. И тут у резидента родилась счастливая идея. Он срочно вылетел в Тель-Авив и изложил свою идею Цви Замиру. В сущности Шмидт был дезертиром из лагеря левых. До сих пор все попытки германской полиции внедрить в организацию Баадер-Майнхоф и в другие террористические группы своих агентов оканчивались неудачей. Это было маленькое, замкнутое содружество людей, чьи отношения складывались годами, а зародились в студенческие, а то и в школьные годы. Новичков приветствовали, но почти никогда не привлекали к участию в работе. Однако Шмидт не был новичком в этой среде. Выслушав резидента, Цви Замир, не колеблясь, дал свое согласие, и соответствующее предложение было сделано Шмидту. Убедить его в том, что он имеет уникальную возможность оказать неоценимую услугу своей только что обретенной родине, оказалось нетрудно.

Взяв отпуск в университете, он отправился в Израиль для прохождения ускоренного курса, который проходят все агенты. Учился он прекрасно — и не только потому, что был человеком от природы способным, но еще и потому, что стал израильтянином не менее фанатичным, чем прежде был марксистом.

Перед возвращением в Германию Шмидт принял иудаизм. Церемония была закрытой. Присутствовало на ней лишь несколько человек, его учителей, а также агент, назначенный руководителем Шмидта в Европе. Приглашенный для проведения церемонии раввин согласился, что обряд обрезания можно отложить до лучших времен, но поскольку мать Шмидта была еврейкой, то он автоматически может считаться евреем. В этот день был даже нарушен распорядок дня — Шмидт хотел помолиться у иерусалимской Стены Плача за всех своих родителей: и родных, и приемных.

Через несколько дней Шмидт уже был в Европе и начал свою деятельность, которая через несколько месяцев привела к аресту всего руководства организации Баадер-Майнхоф. Западно-германские власти целиком полагались на информацию, которую Мосад получал от Шмидта. Однако им было известно лишь, что человек, ее поставляющий, член этой организации, но они не знали о том, что он — израильтянин. Истинное положение вещей было известно лишь нескольким работникам Мосада.

Как только в банде Баадер-Майнхоф начались неприятности, потеряли уверенность в себе и другие террористические группы. Появились первые признаки распада в лагере международного террора. Однако перелом в этой самой страшной из войн, которые довелось вести Израилю, наступил далеко не сразу.

В ноябре 1971 г., в Каире был убит премьер-министр Иордании Васфи Тал. Ответственность за это убийство взяла на себя организация, именовавшая себя «Рука Черного сентября», но которую чаще называют просто «Черный сентябрь». Это была группа палестинцев, поставившая перед собой, по слухам, задачу мстить за изгнание палестинцев из Иордании в сентябре 1970 г.

Уже через несколько часов после убийства Израиль на основе сведений, полученных из «Фатаха», мог сообщить всем разведкам мира, что «Черный сентябрь» — всего лишь прикрытие для так называемой «революционной системы безопасности», или разведывательной организации «Фатах», обученной КГБ и возглавляемой Салафом Халафом, известным в арабском мире и революционных кругах под именем Абу Ияда. [23]

Создание «Черного сентября» свидетельствовало об окончательном переходе ООП и его официального руководства к тактике террора. В некотором смысле Ясир Арафат и его сообщники были к этому принуждены Жоржем Хабашем и успехами возглавляемого им Народного фронта. ООП в своем стремлении удовлетворить требования агрессивно настроенных палестинцев, охотно вступавших в ряды Народного фронта, пошла на организацию «Черного сентября». Формально, если требовалось, ООП всегда могла от него отмежеваться, отречься от ответственности за его действия. С другой стороны, «Черный сентябрь» можно было использовать как ударную силу в различных районах мира, Ясир Арафат, однако, влияния на него не имел.

«Черный сентябрь» начал действовать решительно, демонстрируя полную неразборчивость в средствах и в этом отношении Народному фронту не уступал.

8 мая 1972 г, группа под руководством Али Шафик Ахмеда Таха, уже принимавшая ранее участие по крайней мере в одном угоне и ответственная за нападение на офис авиакомпании «Эль-Ал» в Брюсселе, захватила самолет Сабена-707 вскоре после его вылета с венского аэродрома и приказала пилоту лететь в аэропорт Тель-Авива Лод. Там, в Израиле, они потребовали освобождения сотни арабских партизан из тюрем. В противном случае самолет со всеми пассажирами и командой будет взорван. План был смелый. Палестинцам было известно, что Израиль дал клятву никогда более не поддаваться шантажу (как это случилось во время первого угона израильского самолета). И все же «Черный сентябрь» предполагал, что Израиль дрогнет перед перспективой массового убийства иностранных подданных на его территории.

Но ни на одно мгновение израильское правительство не поколебалось. Самолет стоял на летном поле. Начались длительные переговоры — с одной лишь целью — выиграть время и дать возможность силам безопасности подготовить атаку на самолет. Он был взят приступом командой отборных парашютистов, переодетых механиками. Коммандос взломали двери запасных выходов, убили двух террористов-мужчин, ранили террористку и арестовали вторую, молившую о пощаде.

Еще не прекратился поток поздравлений, которые поступали в Израиль со всех сторон, а Народный фронт уже организовал «возмездие палестинцев». Это «возмездие» вылилось в кошмарный кровавый эпизод.

Через три недели, 30 мая 1972 г. трое молодых японцев, прибывших в Лод в числе других пассажиров на французском самолете из Рима, вдруг начали бросать ручные гранаты и стрелять из автоматов в толпу пассажиров, заполнивших зал для приезжих. Двадцать четыре человека были убиты на месте. Среди них — шестнадцать католиков-пилигримов из Пуэрто-Рико и семеро израильтян, в том числе профессор Аарон Кацир, ученый с мировым именем. Еще семьдесят восемь человек получили ранения, после которых многие пострадавшие так и не смогли оправиться.

Террористы, как выяснилось, принадлежали к организации, известной под названием Японская Красная армия. О том, что между ними и палестинцами существовала связь, израильтянам было известно давно.

Измученный вконец Цви Замир заявил кабинету министров, что гарантировать безопасность Израиля можно, только отгородив его стеной от всего остального мира. Этого как раз и добивались террористы. Казалось, что палестинцы одерживают победу.

В августе «Черный сентябрь» нанес новый удар. Двум молодым девушкам-англичанкам, летевшим на израильском самолете в Тель-Авив, двое молодых арабов, с которыми они познакомились в Риме, подарили на прощанье проигрыватель, который оказался ловко замаскированной бомбой, запрограммированной так, чтобы она взорвалась на высоте в семь с половиной километров. На счастье, бомба находилась в багажном отделении, которое на самолетах «Эль-Ал» с некоторого времени стали покрывать защитной броней. Бомба взорвалась, и пилот, в прошлом летчик-испытатель, бросил свой «Боинг» в пике, как привык это делать, летая на бомбардировщиках, и таким образом, благополучно посадил самолет.

В этот период в Мосад поступали сведения, что «Черный сентябрь» готовит операцию, которая должна по времени совпасть с Олимпиадой в Мюнхене. Что именно готовится, узнать не удавалось. В августе 1972 г. двое агентов Мосада отправились в Западную Германию на встречу с ответственными за охрану спортсменов чиновниками. Они должны были ознакомиться с планами обеспечения безопасности израильских спортсменов. В одном пункте немцы оставались непреклонны: чрезвычайные меры по охране порядка не должны были быть слишком уж явными. Ведь Олимпийские игры демонстрировали мир и дружбу между народами. Все же немцы согласились чтобы двое сотрудников Мосада участвовали в разработке системы охраны. Арабы, приезжающие в страну, будут подвергаться тщательной проверке. Все возможные неожиданности будут предусмотрены.

О кровавом убийстве израильских атлетов в Мюнхене террористической группой, входящей в состав организации «Черный сентябрь», написано несколько книг и прибавить к уже сказанному нечего.

Замир прилетел в Мюнхен слишком поздно и повлиять на развитие событий не мог. Он оказался всего лишь свидетелем короткой и жестокой схватки, которая разыгралась в военном аэропорту, куда террористы доставили своих пленников.

Когда Замир прибыл, немцы с ним не пожелали иметь дела. Ему пришлось подчиниться унизительному для его достоинства давлению. Израильский посол Элиша Бен-Хорин чуть ли не силой посадил его в машину министра внутренних дел Западной Германии Дитриха Геншера в тот момент, когда она выезжала в аэропорт из Олимпийской деревни.

Комиссия, расследовавшая это дело, обнаружила, что трое официальных лиц среднего ранга были повинны в нарушении служебного долга. Один из них оказался агентом Мосада, которому уже давно надлежало быть в отставке. Третьим виновным был клерк министерства иностранных дел.

Замиру пришлось выслушать немало обвинений и в свой адрес. В Мосаде были убеждены, что палестинцы не решатся напасть на израильскую команду. Она отбыла в Мюнхен лишь после того, как сотрудники Мосада убедились в том, что Западная Германия всерьез занимается вопросами безопасности.

Израильские спортсмены не имели оружия и не были подготовлены к тому, что произошло. В составе израильской делегации не было ни одного агента Мосада. А контакт с местными силами безопасности, как выяснилось, должен был осуществлять врач, сопровождавший команду.

Задним числом обнаружились ошибки и просчеты в организации охраны спортсменов в Мюнхене и позднее в Бангкоке, где «Черный сентябрь» организовал нападение на израильское посольство. Заложники в этом случае были в конце концов освобождены благодаря твердой позиции правительства Таиланда, которое вело переговоры с террористами.

Цви Замир заявил израильскому правительству, что ни одна разведка мира не сможет гарантировать гражданам своей страны защиту от террористов, исполненных решимости действовать, если страна не будет окружена высокой стеной и мосты при этом не будут всегда подняты.

И все же репутация Мосада пострадала. Голда Меир в связи с этим назначила специального советника по терроризму. Таким образом, Цви Замир был лишен некоторых из своих полномочий. Советником стал любимец Голды Меир генерал Аарон Ярив, который после девяти лет безукоризненной службы в качестве главы Военной разведки должен был стать заместителем министра обороны Моше Даяна.

Между Аароном Яривом и Цви Замиром отношения сложились нелегкие. Как-никак, а назначение Ярива явилось выражением недоверия к начальнику Мосада и способствовало уменьшению его влияния.

Действия «Черного сентября» повлекли за собой кардинальные изменения в статусе Мосада. Его бюджет был без промедления увеличен чуть ли не вдвое. Ареле Ярив и Цви Замир, потерпевшие унизительное для них поражение в Лоде и Мюнхене, с полного одобрения правительства, изменили свою тактику. С этого момента, заявил и советник премьер-министра по вопросам терроризма, и израильская служба безопасности, Израиль переходит в наступление в этой ожесточенной, мучительной и кровавой войне, которая ведется на Ближнем Востоке и на задворках Европы.

«Что будем делать, если ситуация изменится к худшему?» — спрашивала Голда Меир. «Ситуация уже изменилась к худшему», — отвечали ей. Израиль не может допустить повторения того, что случилось в Лоде и Мюнхене.

План возмездия был лишь одним из элементов в политике контртеррора Ареле Ярива и Цвики Замира. Они отдавали себе отчет в том, что теперь им противостоит прекрасно подготовленный и профессионально обученный противник.

Многим в Израиле казалось непонятным, почему Мосад не предпринимает попыток убить Ясира Арафата. Мосад между тем озабочен был совсем другим: как сохранить его в живых. [24]Политических деятелей типа Арафата заменить легко. И может случиться, что на его месте окажется деятель более агрессивный. Опытные офицеры разведки понимают, какие преимущества связаны с сохранением стабильности в штабе врага. Убрать лидера противной стороны имеет смысл только тогда, когда появляется уверенность в том, что его заместителем будет человек, настроенный более миролюбиво. Во взаимоотношениях с палестинцами такая возможность не предвидится.

Арафат представлял собой величину постоянную. Мосаду логика его поведения была ясна. С известной долей уверенности он мог предвидеть его поступки. Все это имело огромное значение для процесса изучения тактики ООП. Умри Арафат, и масса ценнейших сведений о ООП, с большим трудом раздобытых, потеряет смысл. Совсем другим было отношение Мосада к людям, которые непосредственно руководили деятельностью террористов. Это были хорошо обученные, опытные, изобретательные и способные специалисты. Каждый из них в своем роде был незаменим. Уберите их со сцены, и образуется вакуум, который не так-то легко будет заполнить.

Непосредственно после трагедии в аэропорту Лод, Цви Замир с одобрения правительства начал применять тактику убийств — впервые после того, как в 50-х годах она была признана недопустимой.

Убийства в Лоде были сами по себе ужасны. Но в еще большей степени потрясла израильское правительство восторженная реакция палестинцев в Бейруте. Они вели себя так, точно одержали блистательную победу на поле боя, а не просто наняли троих убийц, которые хладнокровно расстреляли ни в чем не повинных людей, в большинстве своем не израильтян и даже не евреев вообще.

Самым горячим защитником этого налета был тридцатишестилетний поэт и писатель Хасан Канафани. Человек, на первый взгляд, мягкий, к тому же интеллектуал, он был в дружбе с многими западными журналистами, посещавшими Бейрут. Они считали его защитником интересов своего народа, выступающего с гуманистических позиций. Впечатление это, однако, было обманчивым. Мало кто знал, что Канафани был членом Центрального комитета Народного фронта и участвовал в разработке планов убийств.

Канафани полагал, что его популярность как поэта и интеллектуала служит достаточно хорошей маскировкой его террористической деятельности и покушение на его жизнь обойдется Израилю очень дорого. Ему, однако, было неизвестно, что израильтяне давно уже знали, что интеллигентность, сдержанность и умеренность Канафани — это только маска. Свидетельства его подлинной деятельности имелись у американской, британской, французской и — самое главное — у ливанской разведки.

Ливану, как когда-то Иордании, присутствие палестинцев приносило немалые трудности. Потому ливанцы не имели особых причин болезненно реагировать на смерть Канафани. Что касается американцев, англичан и французов, которые наконец поняли, что борьба с Народным фронтом — дело не только Израиля, то и они не были склонны придавать серьезное международное значение покушению на Канафани.

Через два дня после событий в Лоде Канафани погиб от взрыва бомбы. К несчастью, совершенно случайно с ним в машине оказалась его семнадцатилетняя племянница.

Через шесть недель, 25 июля 1972 г. двадцатидевятилетний сподвижник Канафани Бассам Абу Шариф — его преемник в должности офицера связи Народного фронта — распечатал присланный ему на дом пакет. Последовал взрыв. Шариф полностью потерял зрение на один глаз. Поврежден был и второй.

Итак, Израиль продемонстрировал Народному фронту свою решимость мстить, если палестинцы будут и далее совершать диверсии. И все же и смерть Канафани, и попытка убийства Бассама Шарифа были восприняты как единичные акции, а не свидетельство, указывающее на новое направление в политике Израиля по отношению к террористам.

Все изменилось после трагедии в Мюнхене.

Израиль всегда отвечал огнем на огонь. Когда палестинцы нападали, проникая в Израиль через границу с Ливаном, а в прошлом из Иордании, Израиль в ответ бомбил лагеря палестинцев. Во время этих рейдов (осуществляемых воздушными силами или армейскими подразделениями) делались отчаянные попытки не нанести вреда гражданскому населению. Это оказывалось практически невозможным, потому что террористы придерживались правила размещать склады с оружием и штаб в непосредственной близости от школ или больниц, надеясь таким образом обезопасить себя от налетов израильской авиации. Израильтяне к тому же иногда и ошибались в выборе целей. Во время налетов подвергались разрушению гражданские сооружения и гибло гражданское население. ООП широко использовала это в пропагандистских целях. Журналистам и кинооператорам показывали разрушенные больницы и школы, раненных женщин и детей.

На палестинцев, которые были реальными вдохновителями убийств в Мюнхене и в Лоде, а также операций по угону самолетов, у Мосада имелись подробные досье. Естественно, что те, кто разрабатывал планы этих террористических актов, сами в них участия не принимали. За реализацию этих планов расплачивались молодые люди, соблазненные деньгами, мнимой славой, а также действовавшие под влиянием той фанатической ненависти к Израилю, которую лидеры палестинского движения умело в них разжигали.

Изменение позиции Мосаду далось нелегко, хотя ни Ярива, ни Замира не волновала этическая сторона вопроса. С их точки зрения, люди, задумавшие и осуществившие убийства в Мюнхене и в Лоде, сами лишили себя права на жизнь. Они опасались осложнений, связанных с последствиями таких операций.

Когда Голда Меир высказала опасения по поводу возможных неудач в этой войне с лидерами терроризма, она имела в виду нечто совершенно конкретное. Агентам Мосада придется в большинстве случаев действовать в Западной Европе, поскольку именно оттуда в основном лидеры палестинского движения руководят террористами. Европейскую полицию не будут интересовать мотивы израильтян. Она отреагирует на акт возмездия как на обыкновенное убийство. Если кто-либо из израильских охотников за террористами будет арестован, то последствия для Мосада окажутся куда более значительными, чем результаты разоблачения, связанного с делом Хейди Герке.

Существовала еще одна проблема, кстати, более сложная. Мосад всегда осторожно подходил к вопросу подбора кадров (в арабских странах утверждают противное). К примеру, его психологи автоматически отказывают тем из претендентов, которые испытывают чувство ничем не оправданной ненависти к арабам вообще. Никогда не пройдут и первой проверки люди, которые с легкостью идут на убийство.

Цвика Замир однажды сформулировал задачу Мосада так: «Нам нужны люди, испытывающие глубокое отвращение к убийствам, которых тем не менее убивать можно научить».

В отделе спецопераций Мосада была создана группа, которой была поручена организация убийств в Европе и на Ближнем Востоке. Операции должны были быть тщательно, до мельчайших деталей, продуманы. Руководитель операций должен был наблюдать и за психологическим состоянием исполнителей. [25]

Мосад тщательно проанализировал имеющуюся у него картотеку террористов и их лидеров. Барух Коген приехал из Европы в Тель-Авив, чтобы участвовать в работе по оценке специфической роли каждого из них. И тут выяснилось, что лидерам палестинцев в Европе и Бейруте нравилось преувеличивать свою роль в организациях «Черный сентябрь» и Народный фронт. Даже вполне заурядные события они стремились преподнести как выдающиеся достижения. Что было делать? Принять в качестве критерия положение, что тот, кто много о себе мнит, меньше всего делает, — не удалось. Оказалось, что настоящие лидеры хвастливы не менее рядовых палестинцев. Но Цви Замир не мог себе позволить ошибок в этом вопросе. Уничтожению должны подлежать только те, кто этого заслужил.

Прежде всего были выделены трое: Махмуд Юсуф эль-Наджир, возглавляющий «Черный сентябрь». Кемаль Эдван — его заместитель и Али Хасан Саламэ — начальник оперативного отдела. Из этих троих наибольший интерес представлял Саламэ. Наджир предоставил ему полную свободу действий. Это он разрабатывал план убийства в Мюнхене и в Лоде. Саламэ был ответственен за то, что «Черный сентябрь» заслужил репутацию организации, по своей свирепости превзошедшую даже Народный фронт.

Али Хасан Саламэ родился в Рамле — городке между Тель-Авивом и Иерусалимом. Его отец — шейх Саламэ — был вожаком одной из гангстерских банд, которые в 30-х и в начале 40-х годов наводили ужас на еврейских поселенцев. Он был убит в Войну за независимость взрывом фугасной бомбы.

Али Саламэ сделал в организации «Фатах» головокружительную карьеру. Он, как и его отец, обнаружил жесткую целеустремленность и преданность идее «сбросить евреев в море». С самого начала своей деятельности Саламэ отстаивал точку зрения, что Израиль можно одолеть только силой. Единственный метод — жестокий и непрерывный террор. Как только его точка зрения возобладала, Али Хасан Саламэ, естественно, стал руководить всеми кровавыми операциями «Черного сентября».

Мосаду было хорошо известно, что поймать Саламэ не так легко. Он был достаточно умным и ловким человеком, кроме того, никогда не жил подолгу на одном месте. Для этого в его распоряжении был целый набор дипломатических паспортов. В частной жизни Саламэ придерживался определенного стиля, не слишком его разнообразя, хотя и жил в полном достатке. Он был осторожен и старался не обращать на себя внимание. Хорошо обученные телохранители всегда находились от него неподалеку. Значительно более уязвимыми оказались его помощники, действующие в Европе.

С момента разоблачения Будиа, который возглавлял все операции Народного фронта в Европе, Мосад располагал впечатляющим набором сведений о всей структуре Народного фронта и «Черного сентября».

В конце концов Мосаду удалось составить список, в который были внесены двенадцать человек — «мозговой трест» палестинской террористической организации. Не так просто было вписать имя человека в этот список. Ведь практически это был смертный приговор. Многие из палестинцев, в настоящее время разгуливающие на свободе, и не подозревают, что их кандидатуры обсуждались Мосадом, но были отброшены либо потому, что их роль была не столь значительна, либо потому, что данных об их террористической деятельности было недостаточно.

Возглавлял список палестинец Ваель Звайтер. Журналист по профессии, он жил в Риме уже шестнадцать лет. Мосад давно обнаружил, что он был одним из руководителей «Черного сентября» в Италии. Звайтер гордился своим, к счастью, не осуществившимся проектом уничтожения в 1972 г. Боинга-707, принадлежащего «Эль-Ал». По его же идее был доставлен на самолет и проигрыватель, в который была вмонтирована бомба.

Официально Звайтер работал переводчиком в ливийском посольстве в Риме. Место работы вполне соответствовало характеру его подпольной деятельности. Он жил скромно (денег всегда не хватало), ничем не выдавая своей причастности к организации международного террора.

16 октября 1972 г. в 10.30 Звайтер возвращался домой после свидания со своей любовницей-итальянкой. Через несколько минут он был мертв. Двенадцать пуль из пистолета 22-го калибра были обнаружены в его теле. Свидетели заметили у парадной его дома зеленый «фиат», в котором сидела парочка. Затем из подъезда выскочили двое мужчин и буквально прыгнули на заднее сиденье «фиата», который тут же умчался на бешеной скорости, едва не столкнувшись с небольшим встречным мини-автобусом. Машина была обнаружена приблизительно в трехстах метрах от места происшествия. Там участники операции пересели в другую, доставившую их в квартиру в одном из фешенебельных районов Рима. Мстители через несколько дней прибыли в Израиль и получили причитающееся им вознаграждение. Обучались они Мосадом, но никто из них не принадлежал к числу постоянных его сотрудников. Отряд был подготовлен дня выполнения только этой операции. Если бы их арестовали, они могли бы сообщить полиции только то, что имело отношение к их собственным тренировкам, и имена, и то не подлинные, своих руководителей.

В качестве второй жертвы был намечен Махмуд Хамшари. Он представлял «Черный сентябрь» в Париже. По своему служебному положению он значительно превосходил Звайтера, от которого отличался и поведением, и образом жизни.

Он давно принимал участие в операциях Народного фронта, извлекая из этого немалые для себя выгоды. Фактически он был хорошо оплачиваемым профессионалом.

Наблюдение за Хамшари дало обескураживающие результаты. Выяснилось, что он всегда был окружен телохранителями. Они дежурили у его квартиры, у входных дверей и внизу на улице. Прежде чем куда-либо ехать, Хамшари посылал своих людей на разведку.

После гибели Звайтера он усилил охрану. Ни он, ни его начальник Мохаммед Будиа не желали подвергать себя риску.

Было ясно, что устранить Хамшари тривиальными методами не удастся. Руководитель отдела спецопераций стремился во что бы то ни стало избежать перестрелки, которая угрожала бы жизни или безопасности его агентов. На помощь были призваны специалисты по оружию, работающие в Мосаде. Лучшие из них были незаурядными изобретателями. Это они в свое время решили, что израильским ударным отрядам следует пользоваться «Береттами-22» с западно-германскими патронами. Стрельба из них на близком расстоянии бесшумна. Эти «беретты» получили и охранники «Эль-Ал». Специалисты утверждали, что пули, выпущенные из таких пистолетов, даже если и пролетят мимо цели, вряд ли смогут повредить обшивку самолета. Взрывная сила порохового заряда в патронах была уменьшена.

Вскоре после смерти Звайтера в здании, соседнем с тем, в котором жил Хамшари, появился водопроводчик и начал возиться с трубами. Никто особого внимания на него не обращал, а он медленно продвигался к дому Хамшари. В роли водопроводчика выступал один из инженеров-связистов Мосада. Само собой разумеется, что его больше интересовал телефонный кабель, проложенный параллельно трубам, чем сами трубы. В результате телефон Хамшари начал работать с перебоями. Через несколько дней разгневанный Хамшари позвонил на телефонную станцию и потребовал, чтобы ему прислали мастера. Он, разумеется, не догадывался, что звонит на «собственную» телефонную станцию, которая находилась в грузовике, запаркованном неподалеку. К этому грузовику и был теперь присоединен его телефон.

Все тот же инженер регулировал телефонные разговоры Хамшари и ждал, когда тот потребует наконец ремонта телефона. В ответ на звонок Хамшари на «станции» пообещали, что на следующий день приедет мастер и займется его телефоном. «Мастер» приехал в служебной машине и на глазах у Хамшари и его телохранителей начал возиться с аппаратом. Никто, конечно, не мог догадаться, что он вложил в основание телефона взрывчатку.

За два дня до этого Хамшари позвонил итальянский журналист и просил дать ему интервью. Хамшари, который был пресс-секретарем ООП и к подобным просьбам привык, охотно согласился встретиться с журналистом.

Они договорились встретиться в кафе неподалеку от дома Хамшари, причем журналист обещал прийти в кафе первым и позвонить оттуда.

На следующий день, после того как жена и дочь Хамшари ушли из дома (агенты Мосада знали их распорядок дня), в 9.25 раздался звонок. Хамшари снял трубку. «Господин Хамшари?» — услышал он голос итальянца. «Да», — ответил он. Об этом звонке, как и о пронзительном гудке, который он услышал перед взрывом, Хамшари успел рассказать полиции. Через несколько часов он умер. В телефон была заложена бомба. Гудок был сигналом, по которому она сработала.

Теперь на очереди был человек, живший на Кипре под именем Абад аль-Шир.

Расположенный на полпути между воюющими сторонами на Ближнем Востоке, Кипр стал центром активности КГБ. Русским здесь было очень удобно. Дипломатических отношений с Израилем у них не было, но, находясь на Кипре, они легко могли подслушивать Израиль. При этом значительное расстояние отделяло их и от их арабских клиентов, а это позволяло русским не слишком себя компрометировать. Связным между КГБ и палестинцами и был аль-Шир.

Вечером 24 января Абад аль-Шир вернулся в свой номер в отеле «Олимпик», лег в постель, немного почитал и выключил свет. Находившийся невдалеке от отеля агент Мосада, увидев, что свет погашен, нажал кнопку ультразвукового радиопередатчика. Взрывом разнесло на куски и комнату и ее обитателя.

Иракский профессор из Американского университета в Бейруте Базиль аль-Кубаиси шел в списке под номером четыре. Аль-Кубаиси совершал частые поездки в Европу, так как был ответственным за состояние оружейного арсенала «Черного сентября» на европейском континенте. В его обязанности входило наблюдение за тем, чтобы новое оружие соответствовало мировым стандартам, он также следил за непрерывностью коммуникационных связей палестинцев и, кроме того, осуществлял надзор за их конспиративными квартирами.

6 апреля в Париже аль-Кубаиси был убит двумя мужчинами, когда возвращался домой после встречи с деятелями «Черного сентября». Убийство произошло у церкви Мадлен на рю Рояль, недалеко от ресторана «Максим».

Через двадцать четыре часа после этого карьера и жизнь Заида Мухасси, заменившего связного «Черного сентября» с КГБ на Кипре, кончилась так же, как и жизнь его предшественника. Он погасил стоящую у кровати лампу и погиб при взрыве.

Палестинцы жаждали мести.

9 апреля трое террористов попытались устроить взрыв в доме израильского посла. Почти одновременно другая группа арабов на двух машинах прорвалась через барьер в Кипрском аэропорту и открыла огонь по авиалайнеру «Эль-Ал», который стоял на взлетной полосе. Обе операции кончились неудачно. Взрыв в доме посла разрушил помещения в первом этаже, но не повредил его квартиру во втором. К тому же самого посла в это время не было дома.

В аэропорту агент службы безопасности «Эль-Ал» открыл огонь по палестинцам. Одного из них он убил и двоих ранил. Израильтянам можно было наконец порадоваться. Неудачи арабов свидетельствовали о растерянности в их рядах, «Черный сентябрь» отступал.

Но все выступления израильтян до сих пор были лишь прелюдией к масштабной и дерзкой операции — рейду израильских коммандос на центр Бейрута, который был задуман Яривом и Замиром. Задача рейда состояла в уничтожении лидеров «Черного сентября», причем в их собственных домах, где они чувствовали себя в безопасности. В течение долгих месяцев Мосад по деталям собирал информацию: адреса, образ жизни и т. п. К началу 1973 г. все было выяснено.

6 апреля в Бейрут прибыли пятеро мужчин и одна женщина — все из разных городов: Лондона, Рима и Парижа. Они хорошо знали Бейрут, но им было поручено изучить улицы города не хуже местных таксистов.

Ни один из резидентов Мосада в операции участия не принимал из опасения, что это может привести к разоблачению агентов. Однако свои обязанности они выполнили задолго до начала операции: в условленных местах были оставлены все сведения о Мохаммеде Наджире, Кемале Эдване, Али Саламэ, Мохаммеде Будиа (который время от времени приезжал из Парижа) и других членах Совета организации «Черный сентябрь». Из шести агентов Мосада, у троих были британские паспорта. Они взяли напрокат в компаниях «Герц» и «Эвис» «мерседес», «плимут», «бьюики» и «рено», использовав для этой цели кредитные карточки «америкен экспресс», проверили состояние конспиративных квартир, заранее уже подготовленных на тот случай, если кому-нибудь из участников рейда придется остаться в Бейруте. После этого с центрального почтамта в Бейруте они отправили во Францию по условленному адресу телеграмму, которая подтверждала, что все необходимые приготовления к рейду выполнены.

9 апреля в 11.30 утра шесть резиновых лодок «Зодиак» пристали к берегу на набережной Дов у бухточки, которую обычно предпочитали туристы, избегающие многолюдья.

Двое поджидавших их — мужчина и женщина, — разыгрывавшие до этого роль уединившейся парочки, подали условный сигнал.

В лодках, кроме команды, находились тридцать мужчин в гражданской одежде. Многие выглядели как хиппи. Однако почти все прибывшие были опытными парашютистами. Среди них находились и несколько офицеров Военной разведки. Солдаты высадились на берег, тут же разбились на пятерки и сели в машины, арендованные заранее. Машины покидали берег одна за другой с интервалом в пять минут. Можно сказать, что израильтяне отправились на войну в нанятых лимузинах. Они миновали район ночных клубов и поехали по направлению к перекрестку улиц Халед Бен-аль-Вальд и рю 68 в ближайшем пригороде. Здесь у недостроенных зданий они остановились.

Целей было две: семиэтажное здание, в котором жили только члены Народного фронта, и трехэтажное на рю эль-Хартум, где должны были находиться заместитель Арафата, руководитель «Черного сентября» — третий по значению человек в составе ООП Юсуф Наджир, пресс-секретарь ООП Камаль Насер и заместитель Наджира Кемаль Эдван.

Всех троих израильтяне застали дома. Предварительная работа была проделана с такой тщательностью, что солдаты точно знали, куда им идти. Часовые у входа в здание были убиты выстрелами из винтовок. Взбежав затем на второй этаж, солдаты выбили дверь в квартире Наджира. Он был убит наповал. Налет происходил на глазах детей. Жена Наджира, отчаянно крича, бросилась к мужу, пытаясь его заслонить, и была тоже убита. Из соседней квартиры на шум вышла женщина и заглянула в открытую дверь. Она стала третьей жертвой.

Следующим на очереди был Камаль Насер. Когда в его квартиру ворвались коммандос, он сидел за письменным столом, работая над текстом своего выступления, которое ему так никогда и не пришлось произнести.

На улице перед зданием солдаты ООП открыли беспорядочную стрельбу. Один из агентов Мосада позвонил начальнику полиции Бейрута, ответственному за поддержание хотя бы видимости порядка в районах, занятых палестинцами, и предупредил его, что началась перестрелка между различными фракциями палестинцев и уже есть пострадавшие. Звонивший отдавал себе ясный отчет в том, как полиция отреагирует на его сообщение. Действительно, начальник полиции тут же отозвал ливанских полицейских из этого района. Если палестинцы хотят убивать друг друга, почему ливанцы должны при этом страдать?

У первого здания все уже было спокойно, и саперы собирались его взорвать. Но еще до взрыва необходимо было просмотреть документы в сейфах троих убитых. За полчаса сотрудники Мосада должны были отобрать то, что могло представлять интерес для Израиля.

Во втором здании бой еще продолжался, но исход его был предрешен. Арабов уничтожали совершенно ужасающим образом. Услышав шум, жители дома устремились к лифту. Как только дверь лифта открывалась, коммандос расстреливали всех, кто в нем оказывался, вытаскивали убитых и посылали лифт наверх за следующими. Вскоре все было кончено. Здание можно было взрывать. Вначале медленно, а затем с нарастающим шумом оно начало разваливаться. При этом погибли те, кто оказался запертым в этой ловушке.

Однако рейд не был еще окончен. Коммандос должны были уничтожить склады оружия и боеприпасов. После короткой перестрелки склады были взорваны.

Примерно через час после начала операции Мосад вызвал по радио геликоптеры, которые находились в море, на некотором расстоянии от берега. Геликоптеры нужны были для эвакуации раненых. Одновременно от имени армейского начальства Ливана начальник полиции был уведомлен, что геликоптеры необходимы для точного определения места беспорядков. Бейрутское командование береговой службы было извещено полицией, что она с той же целью поднимет в воздух свои геликоптеры. Проверить все эти сообщения никто и не пытался.

Во время рейда двое израильтян были убиты и один серьезно ранен. Из агентов Мосада пострадал только один — ему раздробило руку захлопнувшейся дверцей машины. На всю операцию ушло чуть больше двух часов. Коммандос, а также шестеро агентов Мосада покинули Бейрут так же, как и прибыли, — на лодках. Счета за прокат аккуратно запаркованных на набережных машин были вскоре оплачены через «америкен экспресс».

Не менее сотни палестинских террористов погибло во время рейда. Из намеченных жертв в живых остались двое — Будиа и Саламэ. Их в это время не оказалось в Бейруте.

Операция прошла по плану, и лишь один его пункт был нарушен. Но большого значения это, правда, не имело. Израильтяне планировали вообще отрицать свою причастность к тому, что произошло в Бейруте. На этот случай была даже заготовлена версия событий, которая должна была поставить под сомнение все показания палестинцев и сделать обнаружение истины невозможным. Мосад собирался представить события в Бейруте, как эпизод междоусобной борьбы различных фракций палестинцев. Этот вариант отпал в связи с тем, что потребовались геликоптеры.

На следующий день начальник Штаба армии Израиля Давид Эльазар сказал журналистам: «Израиль не станет вести ограниченную войну. Только защищаясь, нельзя выиграть. Если мы не в силах предотвратить войну, мы организуем решающую и скорую победу, как это бывало уже не раз в прошлом».

Действительно, то, что произошло, смело можно было назвать победой. Двое из ведущих лидеров «Черного сентября» были убиты, штаб организации — уничтожен. Документы чрезвычайной важности попали в руки экспертам Мосада. Уже через несколько часов после рейда все начальники разведок на Западе были уведомлены, что они могут присылать в Тель-Авив своих экспертов, которым будет предоставлена возможность ознакомиться с документами и снять с них копии. Связи «Черного сентября» не только с КГБ, но и с террористами в различных городах мира были обнародованы. Из этих документов международной общественности стало ясно, какими денежными ресурсами располагали террористические организации. Были конкретно, по именам, названы связные и выяснилось, каковы были планы террористов на будущее.

Если до этого времени кто-нибудь (а такие были) еще верил, что «Черный сентябрь» — движение, спонтанно возникшее в среде страдающих от невзгод палестинцев, то эти документы (аутентичность которых сомнения не вызывала), раз и навсегда рассеяли подобные иллюзии.

Захваченные документы оказались полезны не только западным правительствам, но и арабским. ЦРУ взяло на себя задачу информировать об этом материале глав арабских государств, чтобы те могли сами убедиться, что «Черный сентябрь» готовил почву для правительственных переворотов, которые должны были, по замыслу его лидеров, произойти во всех арабских странах. В Каире и Бейруте проходили торжественные службы по погибшим, а силы служб безопасности во всем районе приступили к розыску людей, преследующих антиправительственные цели.

В сейфах обнаружена была чрезвычайной важности текущая информация, в частности касающаяся одного израильского агента, в течение многих лет работавшего в ООП. Один из документов содержал указание на то, что он был под подозрением. Выдало его большее количество денег, чем могло быть у человека с его положением. «Черный сентябрь» заподозрил его в шпионаже в пользу Ливана. Не прошло и суток, как этот агент был вывезен из Бейрута и отправлен в Тель-Авив.

Замир и Ярив, однако, всем этим не удовлетворились. Мохаммед Будиа и Саламэ оставались на свободе. С Будиа было покончено 28 июня. Под его белый «рено», запаркованный на рю де Фоссе Сент-Бернар, было подложено взрывчатое устройство, которое было приведено в действие, как только он сел в машину, сигналом, поданным на расстоянии.

Оставался Саламэ. Остальные лидеры палестинских террористов были уничтожены. Само собой разумеется, израильтяне отдавали себе отчет, что на смену им придут другие, может быть, еще более фанатичные. Тем не менее, как объяснил премьер-министру Замир, успехи палестинского сопротивления на международной арене были обусловлены тем, что его руководство состояло из людей в своем роде выдающихся. С другой стороны, известно, что люди очень образованные, как правило, личным мужеством не отличаются. Теперь палестинские лидеры были поставлены перед фактом, что стоит им принять участие в руководстве актами террора, над их жизнью нависнет реальная угроза.

Организации Народный фронт и «Черный сентябрь» не сошли со сцены, как не покончено еще и с международным терроризмом. Многое еще придется увидеть потрясенному миру. Евреев, покидающих Россию, заберут в качестве заложников в австрийском транзитном лагере. Министров ОПЕК захватят в качестве заложников в Вене. Мосад наведет еще итальянскую полицию на след группы палестинцев, в распоряжении которых окажутся ракеты советского производства и установка для их запуска усовершенствованного образца. Ракетами предполагалось обстреливать самолеты «Эль-Ал» в римском аэропорту: в израильский «Боинг» террористы не попали, но пострадал самолет югославской авиакомпании. В Европе на место Будиа пришел венесуэлец Карлос Санчес, еще более страшный и фанатичный, чем его предшественник.

И все же положение изменилось. Если прежде западные службы безопасности были обречены на роль пассивных наблюдателей, то теперь они получили возможность действовать активно, и террористы отступали.

Постепенно, но неуклонно террористов вытесняли со сцены, а следом за ними уходили и анархисты в Европе, которые были в прошлом главной их опорой. В Англии, Франции, Германии и даже в арабских странах членов террористических фракций крайнего направления арестовывали или вынуждали уходить в подполье. Возможностей действовать у них становилось все меньше. И сами они, и идеи, которые они проповедовали, постепенно теряли свою привлекательность.

Все службы безопасности на Западе в настоящее время непосредственно связаны с израильской разведкой. Израильтяне сотрудничали с немцами, когда те разоблачали банду Баадер-Майнхоф. Они передали жизненно важную информацию англичанам, когда «Сердитые бригады» подкладывали бомбы в Лондоне. Израильская разведка помогла разоблачить связь ИРА с арабами, в особенности с ливийцами. Тогда израильский агент сообщил британским властям сведения о судне с оружием, которое направлялось из Ливии в Белфаст. Таким образом британский флот получил возможность следить за судном на всем протяжении его пути к месту назначения.

В конце 60-х годов казалось, что города Европы вот-вот захлестнут волны террора. Эта опасность постепенно ослабевала. И немалую роль в этом сыграло небольшое агентство, которое нашло в себе силы встретить эту опасность лицом к лицу. Имя этого агентства — Мосад.

В войне с палестинцами Мосад понес тяжелую потерю. Один из лучших агентов — Барух Коген — был убит 26 января 1973 г. в Мадриде. За всю историю существования Мосада это был единственный случай убийства офицера высшего ранга во время исполнения служебных обязанностей.

До сих пор никто, кроме деятелей «Черного сентября», не знает, что в действительности произошло и кто его выдал. Позднее стало ясно, что к этому времени, т. е. в сентябре 1972 г., палестинцы узнали, что израильское посольство в Брюсселе, откуда действовал Коген, было одним из основных оперативных пунктов Израиля в его борьбе с ними.

10 сентября Офиру Цадоку, служащему Мосада, который состоял в штате посольства, позвонил осведомитель и пообещал информацию, связанную с проектами диверсий, задуманных арабами против евреев — владельцев предприятий. В ближайшем кафе, куда Цадок пришел на свидание, в него стрелял молодой двадцатидевятилетний марокканец, как выяснилось позднее, с уголовным прошлым. Цадок выжил. Нападение носило характер любительский и напоминало по стилю времена, когда палестинцы посылали на выполнение серьезных и опасных заданий преступников.

Никто в брюссельском центре особого значения этому событию не придавал. Беспокоились лишь о состоянии здоровья Цадока. Он не был особо засекречен и не стоило большого труда выяснить, что он имеет отношение к службе безопасности. Во всех израильских представительствах мира были усилены меры предосторожности, но никаких конкретных последствий, связанных с покушением на Цадока, никто не ждал.

Более грозным предостережением можно было рассматривать убийство сирийского журналиста, который был внештатным корреспондентом радио в Дамаске. С некоторых пор его потребности стали явно превосходить его возможности, и приблизительно за год до своей смерти он стал предлагать израильтянам информацию о действиях палестинцев в Париже. Мосад не слишком доверял ему. Хотя за сведения ему платили, но уверенности, что он не подослан «Черным сентябрем», не было. Соответственно никто, в том числе и Барух Коген, или кто-нибудь, кого бы он впоследствии мог опознать, в контакты с ним не вступал.

10 сентября Кадер Кано был найден мертвым в своей квартире с тремя пулями в сердце. Собственно, так была произведена палестинцами его казнь.

Мосад гибель Кано не слишком обеспокоила. Информация, которую он поставлял большой ценности не представляла, даже если предположить, что она была достоверной. Не приходилось удивляться и тому, что палестинцы до него добрались. Он мог и сам сообщить им, что связан с израильтянами, в расчете на то, что ему предложат стать двойным агентом. Если так, то смертный приговор он подписал себе сам, поскольку должен был признаться, что уже вступил в непозволительные контакты с израильтянами.

В январе 1973 г. Баруху Когену один из его самых надежных осведомителей сообщил, что хочет встретиться с ним в Мадриде. Они и до этого часто встречались в столице Испании, подальше от назойливых свидетелей. Все казалось обычным. Что же именно произошло на этой встрече, осталось невыясненным. Коген был один, никто его не сопровождал. Свидание было обычным, и чрезвычайные меры предосторожности казались излишними. Цви Замир вскоре после убийства Когена получил заключение испанской полиции, которая и сама толком в этом деле не разобралась, и потому на ее выводы положиться было нельзя. Некоторые свидетели утверждали, что заметили двоих мужчин, возможно, арабов, которые бежали прочь от места убийства по улице Хосе Антонио — одной из самых оживленных в Мадриде.

Разведывательная организация, как правило, не имеет возможности анализировать и оценивать свои собственные ошибки, особенно в тех случаях, когда следствием их явилась смерть одного из ее офицеров.

Ясно одно: Коген ничего не подозревал. Будь по другому, он не поехал бы в Мадрид или побеспокоился бы о том, чтобы его кто-нибудь сопровождал. Становилось теперь понятным, что и покушение на Цадока, и убийство Кадера Кано — эпизоды не случайные. «Черный сентябрь» проник в организацию Мосада в Европе с помощью одного из агентов-арабов, которому Израиль привык доверять. Смерть Когена свидетельствовала об этом уже вполне однозначно.

Цви Замир был вынужден принять предупредительные меры, т. е. прекратить деятельность Мосада в Европе, да и не только в Европе — везде, где существовала вероятность предательства. От услуг агентов-арабов, даже очень ценимых Мосадом, пришлось теперь отказаться. Старших офицеров Мосада, которые, подобно Когену, успешно руководили осведомителями, срочно отозвали в Тель-Авив. Любой из них мог оказаться под ударом. В одно мгновение все операции Мосада в Европе были приостановлены. Оставалось применить тактику выжидания и только по прошествии времени начать вновь засылать уже других агентов, создавать другие центры, организовывать другие маскировочные предприятия.

Незатронутыми оказались лишь некоторые из давно задуманных операций. Среди них — планы убийства Базиля аль-Кубаиси и Мохаммеда Будиа в Париже. Эти операции начинались задолго до смерти Когена.

На обновление сети Мосада в Европе ушло несколько месяцев. И как раз в этот период разыгрались события, тяжело отразившиеся на репутации Мосада. Мосад потерпел фиаско, но не потому, что его люди были плохо подготовлены. Просто не было у них того опыта и тех навыков, которые их предшественники приобретали годами. Со временем и они не уступят им в квалификации, но несчастье произошло как раз в переходное время, когда они еще только пробовали свои силы.

21 июля 1973 г. в 10.40 в маленьком норвежском городке Лиллехаммер был убит человек, которого агенты приняли за Али Хасана Саламэ. Полиции удалось задержать лиц, причастных к убийству, допросить их и привлечь к судебной ответственности. Риторический вопрос: «Что делать, если произойдет непоправимое?» — получил реальный ответ.

Нет никакого сомнения в том, что сменившие Баруха Когена люди оказались не на высоте. Не следовало разрешать им действовать до тех пор, пока они не станут асами шпионажа. В своих действиях они основывались на ненадежной информации, которую оценить были не в состоянии.

И все же остается до конца неясным, каким образом могло случиться, что Мосад, имеющий столь высокую международную репутацию, мог допустить подобную ошибку.

Началось с того, что разведка в Тель-Авиве получила достоверные сведения о том, что «Черный сентябрь» готовит крупную операцию по угону самолетов на территории Норвегии. С того времени как палестинцы начали кампанию террора против авиакомпаний мира, во всех аэропортах были созданы контртеррористические группы. Агентами были люди, прошедшие специальную подготовку. В их обязанности входило наблюдение за всем происходящим в аэропорту и предотвращением беспорядков. Скандинавские страны, в отличие от всех остальных, держались в этом деле особняком. И это несмотря на то, что хорватские террористы в 1972 г. угнали шведский самолет. Они полагали, что нейтралитет, который они соблюдают, и политика неприсоединения, которой придерживаются в вопросах, касающихся Ближнего Востока, создает им достаточный иммунитет. Мосад всегда считал подобную позицию, по меньшей мере, наивной. Палестинцы в действительности вовсе не считались с тем, кого именно они атакуют. Им был важен международный резонанс, своего рода реклама.

Эта позиция и в самом деле имеет какой-то смысл. В большинстве своем палестинцы свято верят в то, что только так и можно привлечь внимание общественности к их положению вообще.

На этот раз палестинцы выбрали Скандинавию. Выбор не был случаен. В Центральной Европе они были разбиты. К тому же Швеция все больше становилась центром устремлений для крайне левых деятелей, которых привлекал туда либерализм правительства, система социального обеспечения и даже нравы шведских девушек.

Полученная из Бейрута информация была немедленно передана службам безопасности Дании, Норвегии и Швеции. Вслед за этим Израиль попросил разрешить его агентам действовать в этих странах, поскольку они заслужили репутацию наиболее квалифицированных организаторов контртеррора. Впоследствии именно по поводу толкования этого соглашения возникли у израильского правительства осложнения во взаимоотношениях с Норвегией.

Вскоре после этого поступили новые сведения, которые послужили основанием для операции чрезвычайной важности. Выяснилось, что Саламэ прибудет в Норвегию для организации сети ячеек «Черного сентября» по всей стране. После неудачной попытки поймать его в Бейруте, Мосад потерял его след. Саламэ затаился. Теперь, когда Мосад снова напал на его след, упустить его казалось немыслимым.

Вскоре стало известно, что Кемаль Бинамен — палестинец, живущий в Женеве, назначен связным с Саламэ и собирается приехать в Норвегию. Установить, кем был в прошлом Бинамен не удавалось. Достоверными были только сведения о том, что во время войны в Алжире он сражался на стороне французов.

За Бинаменом была установлена слежка. Спешно был создан и ударный отряд. Израильтяне в своем безудержном стремлении поймать Саламэ, пошли на неоправданный риск.

В состав отряда было включено четырнадцать человек: двое занимались непосредственно Саламэ, двое — обеспечивали прикрытие, еще двое отвечали за всю подготовку. Кроме того, в отряде был офицер связи, шесть оперативных работников и руководитель. В данном случае им был один из ведущих специалистов Мосада, известный под кодовым именем Майк.

Майк выдавал себя за француза Эдуарда Ласкиера. Руководителем оперативников был Абрахам Гемер, в прошлом первый секретарь посольства в Париже и агент Мосада. Теперь он был по паспорту Лесли Орбаумом, учителем из Лидса — небольшого городка в Англии. Что касается оперативных работников, то они представляли собой сборище довольно пестрое. В свое время, когда в Европе возникла необходимость борьбы с палестинскими террористами, сразу стало ясно, что Мосад не располагает детективами, могущими вести слежку, систематическое дежурство и т. п. Пришлось Цви Замиру прибегнуть в широких масштабах к тактике, которую в свое время, но в очень ограниченных пределах, применял Исер Харел: он обратился за помощью к израильтянам, живущим вне Израиля, но получившим военную подготовку, которая позволяла использовать их в отдельных операциях. В большинстве случаев эти люди сами предлагали свои услуги посольству. [26]Такие временные агенты, обученные в Израиле, в процессе выполнения задания проделывают вспомогательную работу. Как правило, цель задания остается им неизвестной. Они выполняют всего лишь работу наблюдателей и мелких детективов.

Английские специалисты как-то подсчитали, что для осуществления круглосуточного наблюдения за одним человеком, требуется двадцать агентов. Израильтяне считают, что можно обойтись и меньшим числом только потому, что предъявляют к своим оперативникам более жесткие требования. Но и при этих условиях для выполнения такой скучной, даже мучительной, работы потребуется не менее десяти человек. Это и входит в обязанности второстепенных агентов. До сих пор все операции, связанные с убийствами, проводились по давно разработанной схеме: «вспомогательные» агенты вели наблюдение за жертвой и удалялись со сцены задолго до акции, что было необходимо для их безопасности.

В Лиллехаммере эти агенты под командованием Абрахама Гемера взяли под наблюдение Кемаля Бинамена с момента его приезда в Норвегию. В состав наблюдательной группы входила очень привлекательная еврейка из Южно-Африканской республики — Сильвия Рафаль. В Париже она занималась фотографией и была известна под именем Патриции Роксбург. Она была единственным, кроме командира, агентом Мосада в группе. Ее роль в Мосаде сводилась к постоянной информации о выступлениях в Европе левых и их палестинских друзей. Она легко ее получала, благодаря обширным знакомствам с журналистами в Париже и в других городах Европы.

В состав группы входили также Дан Арбель (израильтянин датского происхождения) и Марианна Гладникова — родом из Швеции. Их пригласили как людей, владеющих языком и знакомых с обычаями страны и местностью. Оба знали, что приехали в Норвегию для того, чтобы следить за Бинаменом и узнать, с кем он встретится.

Обеспечение команды оборудованием, прокатом машин, организация побега были обязанностью тридцатишестилетнего Цви Штейнберга. Родом он был из Бразилии и впервые выехал за границу с заданием.

Двадцатисемилетний Михаил Дорф, который за два года до того, как его завербовал Мосад, работал на телефонной станции, был назначен офицером связи.

О человеке, непосредственно выполнившем задание, мало что известно. В Норвегию он приехал по паспорту на имя Джонатана Инглеби, англичанина из Манчестера. Свидетели впоследствии утверждали, что стрелявший был высокого роста блондином, очень похожим на скандинава.

Бинамен прибыл в Осло без опоздания, оставил вещи в отеле и поездом уехал в Лиллехаммер.

С оперативной точки зрения все условия в Лиллехаммере были неблагоприятны. В отличие от привычной для Мосада обстановки больших городов — Рима или Парижа, — здесь все было по другому. Небольшой сонный городок на озере Мьеса, всего с двадцатью тысячами жителей, где все друг друга знают. Группа приезжих в таком городе, если она хоть чем-нибудь отличается от местных жителей, сразу привлекает к себе внимание.

19 июля команда почти в полном составе находилась в Лиллехаммере. За Бинаменом велось непрерывное наблюдение. Он остановился на небольшой туристской базе Скотта. Вечером никуда не вышел, а сидел в холле у телевизора и смотрел фильм о норвежских рыбаках. Тут же находились и двое из команды Мосада. На следующее утро он пошел прогуляться. Израильские агенты сопровождали его, рассыпавшись и издалека. Наблюдатели занимали позиции на всех мыслимых его маршрутах, так что на любом направлении Бинамена можно было засечь. В таком маленьком городе, как Лиллехаммер, только так и можно было действовать.

Бинамен зашел в кафе «Каролина», расположенное на небольшой площади около городской Ратуши и полицейского участка. С ним были двое — араб и европеец. Марианна Гладникова занялась изучением араба. У нее была маленькая фотография Саламэ и теперь, сжимая ее в руке и не отрывая глаз от человека, который сидел неподалеку от нее, она уже не сомневалась — это был Саламэ.

Бинамен покинул Лиллехаммер дневным поездом в 2.08 и прибыл в Осло, где его уже поджидали Сильвия Рафаль, Абрахам Гемер и Дан Арбель. Майк поначалу сомневался, что Бинамен станет встречаться с Саламэ в Лиллехаммере, поэтому и задержал команду в Осло. Бинамен между тем отправился в центр города в отель «Стефен» и, по всем признакам, собирался на следующий день возвращаться в Женеву. Так оно и было. Гемер и Арбель, «проводив» его, направились в Лиллехаммер.

К этому времени Майк уже получил полный отчет из Лиллехаммера о встрече Бинамена в «Каролине» с арабом. Майку должно было показаться странным, что человек, которого они считали Али Хасаном Саламэ, уехал из кафе на велосипеде. Было известно, что Саламэ любит комфорт, но, с другой стороны, легко было допустить, что он сознательно изменил свои привычки, чтобы его поездки по Европе и странам Ближнего Востока были более безопасны.

Пусть он и не был «Человеком с тысячью ликов», [27]но ускользать от преследователей Саламэ умел.

На следующий день, 21 июля 1973 г. ударная команда Мосада прибыла в отель «Виктория» в Лиллехаммере в полной уверенности, что напала на след человека, за которым Мосад охотился в течение многих лет.

В 11.15 мнимый Саламэ направился в городской плавательный бассейн. Марианна последовала за ним. Там он повстречался с французом. И из их разговора по-французски Марианна ничего не смогла уловить. Из бассейна он вышел в сопровождении беременной женщины.

Араб и его спутница сели в автобус, который шел в предместье города. Оба вышли у дома 21а по улице Ругдевейен. Теперь и Майк имел полную возможность его разглядеть и увериться в несправедливости своих сомнений. Это был тот самый человек, которого они искали. Недаром к нему приезжал Бинамен из Женевы.

В 2.00 ударный отряд, состоящий из трех мужчин, подъехал в темно-зеленом «мерседесе» к отелю «Опланд турист». У всех троих, естественно были фальшивые документы. Паспортное бюро в Лондоне, например, никогда не оформляло паспорт на имя Джонатана Инглеби. В немецком паспорте Рольфа Бера № 408948L цифр было на одну меньше, чем надо; паспорт Джерарда-Эмиля Лафона № 996262 тоже оказался поддельным.

В этот же день в 3.42 группа арабских и японских террористов захватила самолет японской авиалинии на маршруте Амстердам — Токио и объявила, что на этом самолете, отныне называющемся «Гора Кармел», будет совершена одноименная операция. Это название звучало для Израиля зловеще и могло означать, что «Черный сентябрь» задумал грандиозную диверсию — налет самоубийц-камикадзе на один из израильских городов. В составе команды самоубийц должен был быть опытный пилот, скорее всего японец.

За пять месяцев до этого в Израиле произошел трагический случай, вызванный по существу паническим страхом перед таким налетом. Французский пилот ливийского Боинга-727 потерял ориентировку, когда приблизился к каирскому аэропорту, и залетел в воздушное пространство Израиля. Он не обратил внимания на предупредительные сигналы, подаваемые израильскими самолетами, которые поднялись в воздух, чтобы перехватить его, и не подчинился распоряжению приземлиться немедленно. Самолет был сбит и сто шесть человек погибли. И вот теперь операция «Гора Кармел», похоже, угрожала Израилю. Террористы могли замыслить нападение камикадзе как месть за рейд на Бейрут.

Таким образом, Цвика Замир и весь штат старших офицеров в этот момент были поглощены разработкой вариантов предупреждения этой акции.

Было бы нелепостью утверждать, что об операции в Лиллехаммере в Мосаде забыли. И все же обычно очень жесткий в таких случаях контроль был ослаблен. Когда из Лиллехаммера в 6.00 поступил запрос — разрешена ли операция, положительный ответ был дан без обычной детальной проверки ситуации.

Все, что затем последовало, можно было легко предвидеть. В 8.00 человек, которого принимали за Саламэ, в сопровождении той же беременной женщины вошел в кинотеатр, где демонстрировался фильм с Ричардом Бертоном в главной роли. В 10.30 они вышли из кино, а в 10.40 сошли с автобуса и направились к дому. Оба не обратили внимания на машину, которая медленно к ним приближалась. Из машины выскочили двое мужчин (один из них был Джонатан Инглеби) и начали стрелять. Араб успел крикнуть: «Нет!» И тут же был смертельно ранен. Шатаясь, он попытался бежать, но, схватившись за живот, упал на тротуар. Женщина, отчаянно крича, бросилась к нему. В 10.50 полиции стало известно о случившемся, и несколькими минутами позже полицейские уже были на месте. Израильтяне понимали, что времени в их распоряжении немного. Машину бросили, пересев в зеленый «мерседес» и белый «пежо». Они мчались по направлению к дороге, ведущей в Осло. Укрыться им было негде. Чтобы затеряться в большом городе и почувствовать себя в безопасности, до него надо было добраться…

Нельзя с уверенностью сказать, когда именно и они, и Цви Замир поняли, что произошла ошибка. Убитый оказался Ахмедом Бучики, марокканцем, который работал официантом в Лиллехаммере. Он и его беременная жена были жителями этого города. Связи Бучики с «Черным сентябрем» были нерегулярны и, очевидно, он никогда не принимал участия в его операциях, более того — не был к этому склонен. Возможно, что Бинамен приезжал в Лиллехаммер с тем, чтобы попытаться побудить Бучики к сотрудничеству. Он был жителем Норвегии и владел языком. Естественно, что как агент он представлял интерес. Дал ли он себя уговорить, могло быть известно только Бинамену, но уж никак не Мосаду. Какие бы компрометирующие Бучики намеки ни появлялись в израильской прессе, остается бесспорным одно — убит был человек ни в чем не повинный.

Для Мосада это было мрачное время. Норвежская полиция при всей своей медлительности, обнаружила «пежо» № А-97943 на дороге, ведущей из Лиллехаммера. Машина была взята напрокат в «Рент-э-кар» Патрицией Раксбург в Осло.

В воскресенье утром, двадцатью четырьмя часами позднее, она была замечена в аэропорту Осло бдительным клерком, который внял просьбе полиции к служащим аэропорта принять участие в поисках. Клерк позвонил в полицию — и через несколько минут Марианна Гладникова и Дан Арбель были арестованы и «начали сотрудничать с полицией».

Марианна, находясь в панике, на вопрос об адресе в Осло, указала конспиративную квартиру, в которой все они должны были скрываться после возвращения из Лиллехаммера. Там полиция и обнаружила Сильвию Рафаль и Абрахама Гемера. Их арестовали. К этому времени полиция уже имела некоторое представление о том, кто убил Бучики и почему. Марианна своими показаниями подтвердила ее догадки. «Меня спросили, хочу ли я оказать услугу государству Израиль, — рассказывала она, — я считала это для себя обязательным, поскольку не отбывала военную службу».

Самым, однако, небрежным оказался Дан Арбель. На задней обложке его паспорта был записан номер телефона 14-15-80. Проверка показала, что телефон принадлежит Иялу, служащему «Эль-Ал». [28]

Полиция хорошо рассчитала время. Полицейские позвонили в квартиру. Открывшую им женщину они отстранили и прошли в гостиную. Там сидели трое мужчин. Им было предложено стать лицом к стене и поднять руки. Во время обыска был найден пистолет. Владелец квартиры попытался протестовать. Он назвался Игалом Зигелем (имя было, видимо, придумано для заявки на телефон), старшим офицером службы безопасности в израильском посольстве. Зигель заявил, что пользуется полным дипломатическим иммунитетом. Предъявив соответствующие документы, Зигель предложил полиции покинуть квартиру, которая фактически является неприкосновенной израильской территорией. Полиция его заявление оставила без внимания и арестовала двоих — Цви Штейнберга и Михаила Дорфа. Таким образом, арестованы были шестеро.

«Мерседес» обнаружили в Дании. Было совершенно ясно, что его из Осло в Копенгаген переправили на пароме. Все остальные члены команды, воспользовавшись другими паспортами, сумели уехать из Норвегии.

Двое профессиональных агентов — Дорф и Штейнберг — ничего полиции не сообщили, но их выдали найденные у них вещи. У Штейнберга нашли два ключа. К каждому была прикреплена голубого цвета табличка с именем. Ключи были от квартир в Париже, где полиция нашла и другие ключи, тоже меченые.

В результате все конспиративные квартиры Мосада в Париже были обнаружены. Помимо этого, полиции стали известны факты, свидетельствующие об участии некоторых агентов из команды в Лиллехаммере в убийствах лидеров палестинцев в прошлом.

Среди вещей, принадлежащих Дорфу, нашли телеграмму из штаба Мосада в Амстердаме, которая содержала подробную инструкцию к операции в Европе:

1) из норвежской столицы уезжайте поездом;

2) как только получите израильский паспорт, уезжайте сразу;

3) из столицы Дании следуйте в Амстердам и свяжитесь с СНТ (кодовое название штаба Мосада в Амстердаме);

4) вы не должны иметь при себе никаких компрометирующих материалов или документов, только то, что указано;

5) Микки (вероятно, Майк) затаился на время в посольстве в Норвегии. Он должен установить связь с КНТ (кодовое название спецотдела Мосада в Тель-Авиве), чтобы проследить за передвижением до то того момента, когда КНТ сочтет контракт выполненным.

6) Микки должен передать на базу все сведения по интересующим нас вопросам.

Израильское правительство пыталось всячески оказать давление на норвежцев с тем, чтобы попытаться скрыть это дело от общественности. Израильский прокурор Меир Розен во главе созданной по распоряжению Голды Меир комиссии прибыл в Норвегию и пытался вмешаться в развитие событий. Он указывал на то, что израильская команда действовала на территории Норвегии с молчаливого согласия норвежской службы безопасности. На это ему резонно возразили, что в соглашении не было предусмотрено право убивать, и тем более убивать ни в чем не повинного официанта.

В конце концов шестеро израильтян должны были предстать перед судом как соучастники в убийстве Ахмеда Бучики. 1 февраля 1974 г. Сильвия Рафаль была приговорена к тюремному заключению на пять с половиной лет, Марианна Гладникова — к двум с половиной и Дан Арбель — к пяти. Цви Штейнберг, который, казалось, играл во всей этой истории куда более заметную роль, получил один год тюрьмы за шпионаж. Михаил Дорф был оправдан.

Мосаду все это перенести было нелегко. К тому же в связи с провалом операции Мосад вынужден был ограничить свою активность. Министерству иностранных дел не надо было объяснять Цви Замиру (тем не менее оно это неукоснительно делало), что отныне любое убийство в Европе будут приписывать Израилю и широко освещать в печати. Более того, после опубликования материалов суда об убийстве в Лиллехаммере газеты, как и все разведки мира, будут обсуждать методы Мосада и приходить к весьма невыгодным для него выводам.

Создалась ситуация, когда, случись что-нибудь с любым палестинцем (например, попади он в Париже под колеса автобуса), и весь мир не преминет обвинить Израиль в его смерти.

К числу фундаментальных правил разведки относится правило, предписывающее в случае необходимости и возможности отрицать свою причастность к делу. Мосад после событий в Лиллехаммере этого сделать не мог. Поражение было таким невероятным, что некоторые официальные лица в Мосаде, подозревая, что вся эта трагедия была подстроена Бинаменом и палестинцами, пытались провести расследование под этим углом зрения.

В конце концов выяснилось, что Бинамен никакой в этом деле роли не играл. Находясь в Женеве, он сам потребовал у израильтян объяснения, каким образом получилось, что он оказался вовлечен в дело, к которому никакого отношения не имел.

Мосад пытался понять, что именно послужило причиной неудачи. Среди сотрудников оперативного отдела были и такие, кто полагал, что подобные операции по существу своему носят характер неопределенный и всегда могут закончиться трагически. Цви Замир таких взглядов не придерживался. Он считал, что операция провалилась потому, что была плохо подготовлена, факты неправильно оценены. Израиль расплачивался за некомпетентность своих агентов. К тому же место операции было выбрано неудачно. В составе Мосада было немало специалистов, хорошо знакомых с городами Италии, Франции или Англии. Они могли бы не допустить провала операции в этих странах, но Скандинавия была для Мосада девственной территорией. В Мосаде не было экспертов, способных так же уверенно, как в Центральной Европе, действовать и в Скандинавии.

Только через два года удалось Мосаду выяснить подоплеку событий в Лиллехаммере. Сведения были получены от осведомителя араба: Саламэ действительно был в Лиллехаммере. По невероятному стечению обстоятельств ударный отряд, прибыв туда вовремя, ошибся в выборе мишени. Одним из последствий этой трагической ошибки было то, что Мосад вообще вынужден был прекратить охоту на террористов. На арабские территории это, правда, не распространялось. Но израильская разведка потерпела поражение. В частности, это отразилось на «деле Карлоса». Сын венесуэльского коммуниста, Карлос Ильич Рамирес Санчес (который, так же как и Мохаммед Будиа, выучился своему ремеслу террориста в университете им Патриса Лумумбы в Москве, где был отмечен КГБ и прошел полный курс обучения подпольным операциям), занял место Будиа и стал во главе террористической организации палестинцев в Европе.

Израильтяне вскоре выследили его, но вынуждены были после событий в Норвегии вести игру по общепринятым правилам. Один из палестинцев — связной, который непрерывно курсировал из Европы в Бейрут и обратно, — был обнаружен оперативным работником Мосада в Париже. Палестинец был человеком слабохарактерным. Загнанный израильскими агентами в тупик, он согласился с ними сотрудничать. Выбора у него не было. Чтобы укрепить его решимость, ему стали очень хорошо платить. Само собой разумеется, что доверия к нему не было. Казалось вполне вероятным, что он подыгрывает обеим сторонам. Однако в своей роли связного он был так активен, что информация от него поступала во все разведки мира. Он принадлежал к категории людей, которые оказываются полезными, даже когда лгут.

Именно он, Мишель Муркабал, навел израильтян на след Карлоса и сообщил его адрес в Париже. Муркабал был передан в распоряжение французской службы безопасности, с которой у Мосада были налажены прекрасные отношения. Двое французских офицеров отправились по адресу: рю Туйе, 9. Их сопровождал Муркабал, который должен был опознать Карлоса. К сожалению, французская служба безопасности не отдавала себе ясного отчета (хотя Израиль ее об этом предупреждал) в том, что Карлос не принадлежит к числу просто пресыщенных молодых людей, выходцев из мелкобуржуазной среды, которые становятся террористами, потому что это сулит им приключения и популярность. Карлос был хорошо обученным профессионалом, причем образование получил в лучшей в этом смысле школе — в КГБ.

При попытке ареста Карлос застрелил обоих французских офицеров и Муркабала. Убийство двух офицеров разведки, у которых был богатейший опыт, приобретенный в Алжире и Индокитае, странах, где обстановка всегда была особо напряженной, доказывало квалификацию Карлоса. Его приходилось принимать всерьез.

Карлос скрылся. А израильтяне преисполнились решимости пополнить список уничтоженных террористов его именем. Но Карлос и сейчас остается неуловимым. Алжирцы и ливийцы его тщательно охраняют.

Но как бы ни интересовался Мосад Карлосом, он не забыл о Саламэ. Тем не менее прошло шесть лет, прежде чем ему удалось изловить «красного принца». После событий в Лиллехаммере Саламэ стал менее осторожен. Он поверил в собственную неуязвимость. Спасал его врожденный инстинкт самосохранения. Его враги не были в состоянии предугадать, где и когда он появится. Но все-таки наступил момент, когда Саламэ счел себя неуязвимым настолько, что вышел из укрытия и решил сыграть роль посредника между США и ООП. Он стремился обеспечить выезд из Бейрута почти тысячи американцев и европейцев, застрявших там во время гражданской войны. Его задачей было наблюдение за условиями их доставки на суда, посланные за ними. Во время войны Саламэ жил в Бейруте, на улицах которого разыгрывались сражения между враждующими фракциями арабов, так словно его это не касалось. Когда-то Саламэ горделиво заявлял о себе как о «призраке, преследуемом Израилем». И вдруг этот призрак материализовался, стал личностью вполне конкретной, человеком, действия которого можно было предвидеть. В это время Саламэ было уже под сорок, и бродячая жизнь становилась ему в тягость. К тому же, возможно, у него возникла надежда, что израильтяне после стольких неудач, отступятся, и он сможет вести нормальную жизнь.

28 июня 1978 г., женившись на красивой ливанке Джорджине Ризк, которая в 1971 г. завоевала в Майами-Бич титул «Мисс Вселенная», Саламэ подписал себе смертный приговор. Он купил для нее квартиру в Бейруте на рю Верден и стал все чаще и чаще бывать там. С первой своей женой и двумя сыновьями он сохранил тесные контакты. Жизнь Саламэ стала более упорядоченной. Это и дало израильтянам возможность покончить с ним.

В конце 1978 г. Эрика Мэри Чамберс — женщина средних лет, у которой был британский паспорт, сняла квартиру на рю Верден, в доме напротив новой жены Саламэ. Вскоре она перезнакомилась со всеми соседями, просила называть себя Пенелопой, пригревала бродячих кошек и проводила массу времени у окна, занимаясь живописью. Ее городские пейзажи были безыскусны, но точны.

В январе 1979 г. некий Питер Скрайвер, человек с паспортом № 260896 прибыл в бейрутский международный аэропорт. Он сообщил о себе как о техническом консультанте и соответствовал во всех отношениях идеальной модели британского бизнесмена. Скрайвер поселился в отеле «Медитеррани» и взял напрокат «фольксваген». Еще примерно через день в Бейруте появился канадец с паспортом № ДС 104277 на имя Рональда Кольберга. Он отправился в отель «Рояль Гарден» и взял напрокат машину марки «симка» серого цвета. Позднее, когда началось расследование, выяснилось, что оба паспорта были поддельными и что фирма, которую Кольберг будто бы представлял, никогда о нем не слышала.

Почти бесспорно, что именно Эрика Мэри (Пенелопа) Чамберс, которая ни у кого никаких подозрений не вызывала, подложила под бампер «шевроле», принадлежащего Саламэ, крохотный радиопередатчик, способный давать коротковолновые сигналы. Ей понадобилось на это не более одной секунды. Может быть, она это сделала в тот момент, когда наклонилась, чтобы завязать шнурок на своей туфельке?

В обязанности Скрайвера входило начинить «фольксваген» взрывчаткой (где он ее раздобыл, осталось невыясненным), оставить Кольбергу ключи и покинуть страну, уже с другим паспортом. Кольберг в свою очередь поставил машину в непосредственной близости от дома Саламэ на дороге, по которой он теперь ежедневно проезжал.

22 января, днем, в 3.35, Саламэ проехал на своем «шевроле» мимо «фольксвагена». С ним в машине были четверо его телохранителей. Еще четверо ехали в машине следом. В тот момент, когда «шевроле» поравнялся с «фольксвагеном», радиосигнал, посланный радиопередатчиком, установленным на машине Саламэ, привел в действие хитроумный детонатор в «фольксвагене». Со страшным грохотом бомба в машине взорвалась. Это была настоящая кровавая баня.

Кроме Саламэ и его телохранителей, пострадали и четверо прохожих. И Кольберг, и Пенелопа исчезли. Все участники операции, разумеется, покинули страну за несколько часов до взрыва, воспользовавшись новыми паспортами.

Штаб Мосада отправил в тот же день премьер-министру достаточно выразительную телеграмму: «Мы отомстили за Мюнхен!».

И сейчас еще израильтяне считают убийство законным методом борьбы с палестинцами. Так возродились принципы, бывшие в ходу во времена Харкави в середине 50-х годов. Любой руководитель палестинских террористов, организующий диверсии против Израиля, знает, что ему следует опасаться за свою жизнь и за жизнь тех молодых людей, которых он посылает на задания.

Примерно шестьдесят процентов всех операций Мосада в настоящее время приходится на противостояние палестинскому движению сопротивления.

Можно по-разному оценивать успехи Израиля в подпольной борьбе, навязанной ему двадцать лет назад, борьбе, которую он вел непрерывно в течение всех этих лет. Израильская разведывательная служба утверждает, что ей всего лишь удалось держать ситуацию под контролем и на большее она и рассчитывать не могла.

Эту войну Израиль выиграть не сможет, но и не сдаст своих позиций. В ближайшем будущем следует ожидать новых выступлений на территории Израиля, а также за границей, направленных против израильской собственности или против тех, кого палестинцы подозревают в поддержке Израиля или в том, что они в состоянии оказывать влияние на Израиль.

ЦРУ считает, что Израиль добился значительно больших успехов. Лагеря палестинцев, бывшие центрами террористической активности, лагеря, которые в 60-х годах и в начале 70-х поставляли палестинскому движению людей, выполняющих террористические акты, в значительной мере потеряли свое значение. Для этого были основания как экономического, так и политического характера. Однако и чисто профессиональные причины сыграли свою роль. Террористы объявили войну обществу в целом и эту войну проиграли. ЦРУ убеждено, что определяющими в этом проигрыше явились выдающиеся достижения коллектива израильской разведки. Она первая правильно оценила угрозу, которую террористы представляли демократическому обществу в целом. Она же первая нашла методы борьбы со злом, которое они олицетворяли. Исторически сложилось так, что у Мосада был в этом отношении опыт совершенно уникальный.

Война была жестокой, но, по словам самих израильтян, условия ее были навязаны противником.

6 октября 1973 г., в субботу вечером премьер-министр Голда Меир выступила в телевизионной передаче с обращением к израильтянам.

«В течение нескольких последних дней наша разведка получала информацию о том, что армии Египта и Сирии подготовились к совместному выступлению против Израиля. Наши войска готовы встретить надвигающуюся опасность».

В то самое время, когда Голда Меир произносила эту речь, израильские солдаты на Голанских высотах вели отчаянные бои, исход которых должен был решить судьбу Израиля. Израильская армия была к наступлению арабов не готова. Противник располагал значительным численным превосходством. Но солдаты знали — если они не выстоят, вся северная часть Израиля окажется в руках сирийцев.

В это же время в Синае египетская армия, почти не встретив сопротивления, форсировала Суэцкий канал, овладела Линией Бар-Лев, которая считалась чудом электронной техники, и начала готовиться к фронтальной атаке на Синае перед непосредственным наступлением на Израиль.

Израильские воздушные силы, одержавшие блистательную победу над противником в Шестидневной войне, оказались парализованными и не могли поддержать свои сухопутные войска, терпящие поражение. Они не сумели преодолеть созданный русскими ракетный барьер, хотя о его существовании израильтяне знали, но его исключительную эффективность они недооценили.

В течение тридцати шести часов судьба Израиля висела на волоске. Девяносто девять процентов населения отдавали себе отчет в том, что первая же проигранная Израилем война будет и последней его войной. Поражение в войне для них означало одно — новый Холокост.

В течение этих первых невероятно тяжелых часов израильская армия чудом остановила наступление арабов, хотя на этом этапе в действие было введено лишь двадцать пять процентов ее военной мощности. После этого, развернув контрнаступление уже в полную силу, она отбросила арабов назад и одержала свою славную победу.

Только тогда, в момент своего триумфа, осознали израильтяне, какая страшная опасность им угрожала. Голду Меир можно понять и простить за то, что в этот день, совпавший с Судным, она обманула своих сограждан. Скажи она тогда правду, — израильтяне могли поддаться панике, как раз в те решающие часы, когда дееспособных танков было мало и спасти страну от верного поражения можно было только за счет величайшего напряжения всех нравственных сил.

Израильтяне, однако, не так легко прощают ошибки и просчеты. В течение многих лет Голда Меир казалась живым воплощением воли и мужества еврейского народа, а министр обороны Моше Даян — самым популярным в мире в те времена военным деятелем. И тем не менее и пресса, и общественность Израиля подвергли обоих жестокой критике. С них требовали ответа на вопрос о том, какую меру ответственности несли они за разыгравшуюся только что трагедию, которая стоила жизни трем тысячам военнослужащих. Потери эти ужасающи для государства, население которого состоит из двух с половиной миллионов человек.

Почему израильская армия оказалась на этот раз неподготовленной? Это стало известно всем, как только солдаты вернулись с фронта. Резервисты призваны не были. Когда арабы ударили, танки мирно стояли в своих укрытиях. Линию Бар-Лев обслуживали в это время не более пятисот человек, в большинстве своем малоопытных резервистов, заменивших военнослужащих регулярной армии, которым были разрешены отпуска в связи с Судным днем. Против этой-то беспомощной группы египтяне бросили восемь тысяч человек — это была всего лишь первая волна. На Голанах, рассказывали солдаты, до прибытия подкреплений единичные израильские танки противостояли сирийским танковым дивизиям. Ни одна страна после «операции Барбаросса» в 1941 г., когда немецкая армия вторглась в Советский Союз, не была в такой степени не готова к внезапному нападению, как Израиль в 1973 г. Сопоставление с «операцией Барбаросса» можно продолжить. Сталин располагал информацией о том, что готовится нападение. Даже дата и точное время были известны. Но он в это не верил.

Израильтяне тоже располагали сведениями о намерениях арабов, как минимум за неделю до начала войны. И тоже отвергли их, как недостоверные.

Мало-помалу выяснилось, что израильская разведка, гордившаяся своими великими достижениями и так всегда эффективно действовавшая, в этот решающий для израильского государства момент, оказалась беспомощной.

И скрыть это не удалось.

За двадцать четыре часа до атаки, которая началась 6 октября, в субботу, в 2.05 дня, четыре тысячи ракетных установок, пулеметы и минометы стояли наготове на египетском фронте, тысяча пятьсот ракет — на сирийском. В этот момент Военная разведка, оценивая обстановку, официально заявила, что вероятность войны очень мала. Голда Меир не лгала, когда утверждала, что разведке было известно, что арабские армии «стоят наготове, чтобы начать совместное наступление на Израиль». Не сообщила она, однако, что генерал Эли Зейра, начальник Военной разведки, не считаясь с этим, не только исключил возможность атаки, но и убедил в этом израильское правительство. Авторитет Военной разведки был так высок, что утверждения Зейра были приняты без обсуждений.

За год до этого, в 1972 г., когда Эли Зейра был назначен руководителем Военной разведки, один из генералов (кто именно, осталось неизвестным, может быть, даже Аарон Ярив, один из блестящих предшественников Зейра), сказал: «Весьма вероятно, что нас ожидает катастрофа, потому что теперь всю нашу военную систему возглавляют три человека, которые не ведают страха». Этими тремя были министр обороны Моше Даян, начальник штаба Давид Элазар и начальник Военной разведки Эли Зейра. «Иерархией героев» не без иронии окрестили их окружающие.

Из всех троих только у Даяна были способности, обязательные для офицера разведки. Даян всегда (будучи уже начальником Штаба армии и даже министром обороны) настаивал на том, чтобы его знакомили с разведывательными данными по мере того, как они поступали. Он нередко затевал дискуссии и спорил с офицерами разведки, всегда оставляя за собой право составлять собственное суждение, которое часто отличалось от трактовки событий большинством.

Начальник Штаба Давид Элазар, по мнению Даяна, не был идеальным претендентом на эту должность. Элазар был великолепным командиром танковых войск. Он обладал способностью быстро, на месте, принимать решения в сложной обстановке, но ему не хватало той особой проницательности, которая в напряженной военной ситуации в Израиле была жизненно необходима.

В начале 1973 г., когда ливийский Боинг-727 потерял ориентацию и залетел в воздушное пространство Израиля, Элазар принял решение сбить его.

Дело в том, что Мосаду было известно, что Народный фронт вынашивает планы нанять японских камикадзе для того, чтобы отправить в Израиль начиненный взрывчаткой пассажирский самолет и обрушить его на один из городов страны. Когда ливийский летчик отказался реагировать на предупреждение израильских самолетов, которые уже поднялись в воздух, чтобы перехватить его (летчик предполагал, что он находится в египетском воздушном пространстве, а самолеты принял за МИГи), казалось, что приказ сбить самолет был оправдан. Впоследствии расследование обнаружило, что Элазар принял поспешное решение. У него еще оставалось время для переговоров. В данном случае он действовал как командир танкового подразделения и не соразмерял свои решения с ответственностью, которую нес как начальник Штаба суверенного государства.

Давида Элазара в свою очередь не удовлетворял в качестве руководителя Военной разведки Эли Зейра. Тем не менее после ухода Аарона Ярива более подходящего для этой должности человека не нашлось.

Эли Зейра был, несомненно, одним из самых одаренных и способных офицеров в израильской армии. В свое время он был военным атташе в Вашингтоне, заместителем Ярива в Военной разведке и на фронте отличался находчивостью и незаурядным личным мужеством.

Не многие из офицеров израильской армии могли соперничать с ним. Даже людям, которые его недолюбливали, казалось, что Зейра свое повышение заслужил. Не признать этого, на первый взгляд, выглядело бы грубой несправедливостью. И только очень незначительное меньшинство ставило под сомнение пригодность Зейра к самой специфической работе в армии — к работе в разведке. Мало кто отдавал себе отчет в том, что один из недостатков Зейра — высокомерие — был недопустим для начальника разведки.

Тем не менее Зейра быстро завоевал авторитет. Он сумел произвести впечатление и на правительство, и на армию силой и уверенностью своей аргументации. Зейра был автором так называемой «концепции». «Концепция» включала три пункта. Первый состоял в том, что арабы в состоянии начать лишь ограниченную войну, но при этом понимают, что Израиль не будет воевать по навязанным ему правилам и эта война неизбежно перерастет в общую. Во-вторых, если война начнется, она будет короткой. В-третьих в «большой» войне арабы потерпят сокрушительное поражение. Израиль, по мнению Зейра, прорвется на египетский берег Суэцкого канала и дальше должен будет лишь решить, в каком направлении продолжать наступление: на Каир, Нильскую долину или в Верхний Египет. На сирийском фронте придется решать, брать ли Дамаск?

«Концепция» была почти обязательной для всех сотрудников Военной разведки. В конце концов военная организация стала больше походить на издательство с авторитетным редактором во главе, в котором все журналисты сочиняют и представляют к печати лишь то, что полностью соответствует официальной линии.

Офицеры разведки под началом Зейра начали, зачастую даже не отдавая себе в том отчета, игнорировать сведения, которые шли в разрез с основными положениями «концепции». Пример показывал сам Зейра. Все, что его тезисам не соответствовало, полностью отбрасывалось.

После войны он защищал свою позицию. «Почти все годы службы в израильской армии, — говорил он, — я был командиром, а не штабным работником и никогда не стремился перекладывать на вышестоящих начальников ответственность за действия, которые относились к сфере моей компетенции». И продолжал: «Начальник разведки наилучшим образом послужит начальнику Штаба, если сможет предложить ему четкую и ясную оценку ситуации. Разумеется, чем четче определена задача, тем ужаснее ошибка, если оценка оказывается неправильной. Так что риск всегда есть. И глава разведки этот риск вынужден брать на себя».

Такое представление об обязанностях начальника разведки выглядело по меньшей мере странным. Мысль о правомерности «точных и ясных оценок» для района, в котором все, как известно, находится в постоянном движении, все меняется, — и привела к ошибочному заключению, что все указания на готовность Египта и Сирии к войне — на самом деле не более, чем простое бряцание оружием или начало военных учений.

Смелое допущение, что глава разведки рискует, давая свои оценки происходящему, придавало спортивный оттенок всей «концепции».

После окончания войны начальник Штаба Элазар утверждал, что не менее двухсот телеграмм, посланных агентами разведки отовсюду и сообщающих о неизбежности войны, не были ему переданы. Если бы он имел возможность с ними ознакомиться, возможно, его реакция на оценку обстановки Зейра могла бы быть иной.

Само собой разумеется, что начальник разведки не должен передавать своим офицерам все полученные им телеграммы, но всякому должно быть ясно, что те из них, в которых сообщалось о возможности войны, следовало дать на обсуждение начальнику Штаба и его политическим советникам.

На встречах Элазара с Зейра ничего подобного не происходило. Зейра со страстью отстаивал свою «концепцию» и все доводы, ее опровергающие, немедленно отвергал. Свою позицию Зейра отстаивал не по каким-нибудь личным мотивам. Он просто ошибался, уверенный в том, что арабы не будут воевать. Таким образом, вся информация, которая эту точку зрения не подтверждала, им отметалась, поскольку только нарушала стройность его доводов.

Зейра был так в себе уверен, что сумел убедить в своей правоте всех политических деятелей Израиля. Даже Моше Даян, поддавшись гипнозу, изменил свои собственные позиции самым неожиданным образом. В 1971-ом и в 1972 годах Даян утверждал, что не видит причин, по которым египтяне откажутся воевать. В мае 1973 г. в инструкции своим генералам он писал, что «нужно принимать во внимание возможность возникновения военных действий во второй половине лета». А летом того же года Даян вдруг заявил, что в течение ближайших десяти лет войны не будет. Заявление это было сделано в то время, когда египтяне передислоцировали свои пехотные части поближе к каналу, возвели не менее шестидесяти пяти новых укреплений, причем с главного из них они могли наблюдать за израильскими войсками по другую сторону канала. Помимо этого, египетские солдаты начали рыть новые колодцы и строить новые защищенные подступы к воде. Средства гражданской обороны Египта были мобилизованы, в целом ряде городов введено было затемнение. Был опубликован призыв к населению сдавать кровь. И Садат заговорил, о наступлении фазы общей конфронтации.

Зная обо всем этом, Зейра продолжал с маниакальным упорством утверждать, что Садат воевать не решится.

Начальник Штаба Элазар на этот раз с ним не согласился и объявил частичную мобилизацию, которая обошлась стране в несколько миллионов фунтов (резервисты оставили работу в промышленности и ушли в армию).

Арабы отступили, и Зейра восторжествовал. Начиная с этого момента, уже редко кому приходило в голову опротестовывать «концепцию».

Вот тогда-то Моше Даян и был обращен в новую веру.

Зейра, однако, был неправ. Садат собирался начать войну в мае, но в последний момент воздержался, потому что русские договорились с Никсоном о встрече на высшем уровне в Вашингтоне. Она должна была состояться как раз в мае. Садат счел для себя политически невыгодным начинать в это время войну. Зейра об этом знать не мог. Египтяне сознательно распускали слухи о том, что арабы, мол, только на то и способны, чтобы поднимать шум. В апреле и сентябре египтяне провели частичную мобилизацию, которую тут же отменили. Офицеры египетской разведки, которым было известно пренебрежительное отношение израильтян к Египту после Шестидневной войны, эти чувства очень успешно эксплуатировали. Египет и Сирия провели ряд обманных операций, в которых и Садат принимал участие, демонстрируя на публике свою будто бы нерешительность. Они были так блестяще организованы, что многие эксперты подозревали, что все это дело рук русских, которые давно уже были признаны неподражаемыми мастерами дезинформации.

Начиная с зимы 1972 г. в мировой прессе стали появляться многочисленные статьи, содержащие материалы о некомпетентности арабов. 26 декабря 1972 г. репортер «Файненшиал таймс», побывавший с коротким визитом у Кастро, писал: «Египетская армия к войне не готова. Тем не менее в армии находятся офицеры, стремящиеся к войне с Израилем».

Газета «Ла стампа» писала 27 января 1973 г.: «Коррупция везде. Египетской армии хватит боеприпасов не более чем на неделю».

В феврале «Карьере делла Сера» утверждала: «В египетских военных кругах откровенно признаются, что армия страдает от нехватки бензина и запасных частей. Один летчик обслуживает два самолета. Новое ультразвуковое авиационное оборудование валяется без присмотра, как камни на дороге. Тридцать самолетов, оборудованных ультразвуковыми приборами, разбились во время учебных полетов за последние пять месяцев».

Корреспондент «Фигаро» в феврале сообщал: «Один из иностранцев, военный атташе, сказал мне — армия совершенно недееспособна. У них нет ни Насера, ни советских инструкторов. Настроение в армии подавленное».

Джим Хогланд писал из Каира в «Вашингтон пост» в марте, что египетская система противовоздушной обороны может быть Израилем легко уничтожена. Затем он передавал слухи, которые ходили в Каире: два израильских самолета находились уже на расстоянии тридцати миль от Каира, а египетские ракетные установки все еще бездействовали. Примеры следовали один за другим.

Дезинформирована была не только печать. В июле 1973 г. военных атташе в Каире пригласили в качестве наблюдателей на учения в окрестностях египетской столицы, где должно было испытываться оборудование последних образцов, предназначенное для наземных войск. Один атташе после этого рассказал, что это было представление в духе ранних «Кистоун Копс» (серия немых фильмов о незадачливых полицейских). Все было на редкость плохо организовано. Техника то и дело выходила из строя. После войны стало ясно, что перед военными атташе была разыграна великолепная комедия, цель которой состояла в том, чтобы внушить им мысль о полной несостоятельности египтян! Разумеется при этом имелось в виду, что эти сведения дойдут до Израиля.

В Сирии происходили аналогичные спектакли. В печати, особенно в бейрутской, появились статьи, в которых обсуждался вопрос о разрыве между Сирией и Советским Союзом. В то самое время, когда русские в поте лица трудились над созданием самого совершенного в мире ракетного щита в Египте и в Сирии, прессе внушали, что русских стали не на шутку раздражать некомпетентность их арабских клиентов и они решили с ними порвать.

Классическим приемом в дезинформационной программе стало подкидывать материал оппозиционным правительству группам. Они воспринимали его с готовностью, и хотя верили в него частично, но преисполнялись желанием поверить всему. Израильтяне, все еще живущие в атмосфере праздничного угара после триумфальной победы в Шестидневной войне, подобно оппозиции, были готовы поверить в истинность любого сообщения, которое подвергало сомнению способность арабов развязать новую войну.

Однако в конце сентября стало очевидным, что Египет собирается воевать. 1 октября один из офицеров действующей армии из разведки Южного соединения — лейтенант Бенджамин Симон Тов представил своему начальнику генерал-лейтенанту Давиду Гедалиа доклад с подробным и логичным анализом процесса развертывания египетских сил вдоль Суэцкого канала. «Война, — писал он, — по всем признакам неизбежна». Симон Тов обратил внимание не только на нескончаемый поток вооружения и на сотни машин, снующих туда и обратно вдоль линии фронта, но и на характер этих передвижений. В тот же день, 1 октября, разведка получила совершенно достоверную информацию из секретных источников о доставке в Сирию советского оружия в невиданных до этого времени масштабах. В ливанской печати появилась информация о передвижениях египетских армий от Каира к Суэцу.

2 октября кое-кто из израильских руководителей как в армии, так и в правительстве обратил наконец внимание на эту невероятную по своим масштабам военную подготовку. В этот день генерал-майор Шмуэль Гонен после инспекции, которую он провел в зоне канала, отдал своим войсковым соединениям приказ о состоянии повышенной боевой готовности. Он отменил отпуска и принял еще кое-какие меры предосторожности. Генерал обратился к начальнику Штаба за разрешением объявить полную готовность, но получил отказ.

Генерал-майор Абрахам Мандель, командующий противотанковым дивизионом, последовал примеру Шмуэля Гонена и привел свое подразделение, включающее 280 танков, в состояние повышенной готовности.

Израильская Военная разведка оставалась невозмутимой, хотя обо всем, что происходило в арабских армиях, была информирована: и о судах в Порт-Фуад, с которых разгружали огромное количество оружия и боеприпасов, и о ракетах САМ, и о разминировании минных зон у канала, и о сваях, загоняемых в дно для наведения мостов. Но установка, что Садат разыгрывает очередную комедию, чтобы занять чем-нибудь своих солдат, была твердой.

3 октября в Иерусалиме под председательством Голды Меир состоялось совещание министров, генералов армии и деятелей Военной разведки. Сирийские войска все прибывали к линии фронта, и некоторые из генералов, в том числе и генерал Ицхак Хофи, стали выражать беспокойство по поводу совершенно явной эскалации военных приготовлений, очевидной и без донесений разведки. Генерал Зейра был нездоров, и вместо него на совещании присутствовал его заместитель — очень способный бригадный генерал Арие Шалев. Цви Замир приглашен не был. Не было никого из министерства иностранных дел. Не было и самого министра иностранных дел. Однако на этом совещании еще могла быть подвергнута критическому анализу концепция Зейра. Она могла исходить, скажем, от Даяна, обладавшего необходимыми для этого и опытом и знаниями. И действительно, под давлением Даяна Арие Шалев, преданный «концепции» Зейра не меньше, чем ее автор, заколебался. Перед ним лежали сообщения о том, что сирийцы передвинули на передовые позиции почти все свои ракеты «земля-воздух». Сирийцы, значит, говорил Даян, собираются воевать. Либо предполагают, что Израиль начинает наступление против них. Но в Израиле даже не была проведена мобилизация, так что атаки со стороны Израиля Сирия не могла ждать. Отсюда следует, что атаковать собираются сирийцы.

С этой простой логикой было трудно не согласиться, и Шалев признал, что действия сирийцев загадочны. Однако, продолжал заместитель Зейра, все материалы разведки однозначно указывают на то, что Сирия одна, без Египта, воевать не станет. А египтяне к войне не готовы. Аргумент казался убедительным и заключение разведки — «вероятность войны мала» — было признано правомочным.

Оценивая обстановку постфактум, можно понять, почему Даян не стал против этого возражать. Как это ни странно, но он хорошо разбирался в положении на Северном фронте, тем более что лично его инспектировал, но об обстановке в Египте Даян практически не имел представления и потому без колебаний принял уверения Шалева, что на египетском фронте ничего экстраординарного не происходит, а на возню сирийцев обращать внимания нечего. Даян обычно не принимал на веру то, в чем его пытались убедить, и в данном случае два телефонных звонка — генералу Шмуэлю Гонену и генералу Манделю — в корне изменили бы ситуацию. Даян, однако, будучи уже не столько боевым генералом, сколько министром, склонен был придерживаться мнения кабинета, да и всей страны: «израильская разведка не может ошибаться».

И все же трудно понять, почему никто не предложил провести независимое расследование и сравнить его результаты с заключением, представленным Зейра. Израильская армия была приучена к тому, что разведка предупреждала ее о предстоящем нападении по меньшей мере за двадцать четыре часа. На этом принципе и строилась подготовка армии и планы развертывания вооруженных сил. Размеры страны не давали возможности допустить проникновения врага на ее территорию, чтобы затем, перейдя в наступление, отбросить его назад, как это удалось русским во время второй мировой войны.

У Израиля не было альтернативы — он мог вести войну либо на границе, либо за пределами страны. Третьего варианта для Израиля не существовало. Эти представления глубоко укоренились в сознании израильтян. Тот, кто этого не понимает, не в состоянии правильно оценивать политику Израиля в его взаимоотношениях с арабами.

Все, что не согласовывалось с концепцией Зейра, получившей к этому времени официальное признание, подавлялось в зародыше. Начальник Мосада Цви Замир был очень обеспокоен. От своих агентов — из арабских стран и из Европы — он получал тревожные сигналы, но они попадали обычно к секретарю Голды Меир по военным вопросам, который не доводил их до сведения премьер-министра.

Офицеры разведки на Южном фронте присылали сообщения о все возрастающей активности египтян. Эти сообщения, однако, в Тель-Авив не попадали. Военная разведка убедила даже ЦРУ не доверять собственным данным. Американцы давно привыкли целиком полагаться на анализ израильтян во всем, что касалось событий на Ближнем Востоке. ЦРУ, правда, проводило и свой собственный анализ событий, но в большей своей части он определялся информацией, полученной из Израиля.

В первых числах октября ЦРУ пришло тем не менее к заключению, что война неизбежна и сообщило об этом послу Израиля в Вашингтоне Ицхаку Рабину. Он в свою очередь отправил соответствующее послание Голде Меир. Зейра пришел в ярость и принял меры к тому, чтобы изменить порядок передачи информации ЦРУ. До этого она поступала в Мосад. Зейра постарался довести до сведения ЦРУ, что его ведомство придерживается других взглядов на положение в районе Ближнего Востока.

4 октября Генри Киссинджер и министр иностранных дел Израиля Абба Эбан встретились в Вашингтоне. В течение первых же пяти минут беседы они пришли к заключению, что последние разведывательные данные позволяют считать опасность войны минимальной. Оба черпали информацию из одного и того же источника.

На следующий день Советский Союз запустил спутник-шпион «Космос-596», который вышел на орбиту как раз над линией расположения израильских войск. Доклады боевых командиров в Тель-Авив носили теперь чуть ли не истерический характер.

В пятницу, 5 октября, Голда Меир созвала заседание кабинета министров, чтобы обсудить последние полученные разведкой данные. Начальник Штаба уже распорядился о введении в стране состояния готовности «C». Эта мера предосторожности была принята в первый раз со времени войны на истощение. Однако было уже поздно. Накануне Судного дня почти весь воинский состав был в отпуске и вернуть военнослужащих не представлялось возможным. Положение становилось серьезным, но никто особой озабоченности не выражал.

Заместитель премьер-министра Игал Аллон в это время был в своем кибуце. Никто не позаботился о том, чтобы вызвать его на заседание кабинета, несмотря на то что Аллон был выдающимся военным специалистом. Министр финансов Пинхас Сапир тоже приглашен не был. Постфактум это объяснили тем, что его не сумели найти. Уже после войны Сапир довольно резко прокомментировал этот эпизод: «Вероятно, потому что я слишком мал ростом, меня не удалось найти».

Мосад своей точки зрения не высказывал. Работа в нем столь одаренного человека, каким был Ярив, в конечном счете привела к тому, что значение Мосада как разведывательной организации неожиданно упало. К этому следует прибавить, что Замир был в такой степени поглощен проблемами, связанными с палестинцами, что разведывательной деятельности в соседних государствах уделял теперь гораздо меньше внимания.

И все же двое агентов Мосада об «операции Бадр» (так в Египте называлась операция против Израиля) были осведомлены и сообщили об этом в Тель-Авив. Они подтвердили свою информацию подробными отчетами о передвижении египетских войск. Мосад отдавал себе полный отчет в намерениях Садата. Его сотрудники обнаружили и грубую оплошность, допущенную египетской службой безопасности. 2 октября Агентство Новостей Ближнего Востока сообщило, что вторая и третья армии, которые позднее должны были пересечь Суэцкий канал, приведены в состояние готовности. Предполагалось, что это сообщение, отпечатанное в ограниченном числе экземпляров, попадет в руки только египетских старших правительственных чиновников. Но типограф по ошибке отпечатал обычный тираж.

Военная разведка, все еще загипнотизированная «концепцией», предпочитала верить заметкам в египетской правительственной газете «Аль-Ахрам». Впоследствии Мохаммед Хейкал разоблачил авторов этих заметок, которые намеренно занимались дезинформацией: в одной из них сообщалось, что командующий составляет список офицеров, желающих отправиться пилигримами в Мекку; во второй — на 8 октября будто бы назначен визит министра обороны в Румынию. И, наконец Агентство Новостей в своем стремлении нейтрализовать впечатление от сделанной им оплошности, предупредило Израиль, причем в нарочито вызывающей форме, что он несет ответственность за эскалацию напряжения на северном фронте (!?). Египтяне очень умно эксплуатировали утвердившуюся за ними репутацию хвастунов, выпустив это заявление в «типичном» для них напыщенном стиле. Они рассчитывали на то, что израильтяне попадутся на эту удочку и единственной реакцией их будет пренебрежение и насмешка. Так оно и было.

Мосад, однако, был крайне озабочен. Замир, да и не только он, прекрасно понимали, что и Садат, и сирийцы не стали бы без серьезных к тому оснований создавать в Израиле напряженную обстановку, которая могла привести к войне. Они не рискнули бы дать Израилю возможность первому нанести удар. У Эли Зейра был на это готов ответ: арабы прекрасно знают, что Израиль в нынешней международной обстановке не может себе позволить воевать, если не будет явно на это спровоцирован. Эти рассуждения Замиру убедительными не казались, и он всеми силами старался объяснить свою позицию. Но Зейра оставался непреклонным. Войны не будет и быть не может.

4 октября дежурный офицер Мосада получил сообщение агента из Каира, в котором были указаны дата и время начала выступления Египта. Он тут же позвонил одному из заместителей Зейра домой. Разгневанный тем, что его разбудили среди ночи, чиновник заявил, что примет меры к тому, чтобы офицер навсегда лишился работы, если он еще хоть раз посмеет надоедать ему по ночам своими нелепыми россказнями.

Ночью 5 октября в 3.00 Зейра убедился наконец в своей ошибке. Агент (египетский еврей) передал в Штаб по радио сообщение, что в Египте отдан приказ о наступлении в зоне Суэцкого канала, которое начнется в 6 часов вечера в Судный день. В боевую готовность приведены орудия, военнослужащим выданы химические вещества, которыми пропитывают одежду для защиты от напалма. Военная форма после подобной обработки приходит в негодность, так что речь явно шла не об учебных маневрах. Египет делал последние приготовления к войне.

Сомнений в намерениях египтян не было. Оставалось выяснить, правильно ли Военная разведка определила время начала войны — 6 часов вечера. Для израильской армии это был вопрос первостепенной важности. Всего за несколько часов до этого Зейра утверждал, что войны не будет. С той же страстью он теперь настаивал на том, что арабы ударят в 6 часов вечера. Об этом поступила дополнительная информация, которую он безоговорочно принял. Молодые армейские офицеры разведки докладывали, что в 10.00 арабское радио замолчало. Это молчание, предшествующее началу сражения, кажется пугающим и каким-то неестественным. Страна, начинающая войну, всегда прерывает свои радиопередачи, чтобы обеспечить генералам свободную связь со своими частями. Эта практика была введена во время второй мировой войны. Тогда наступала гнетущая тишина. Теперь можно даже услышать, что радиоустановки включены и готовы к приему. Мало кто мог поверить, чтобы армия оставалась в состоянии «наготове» так долго. В высших сферах тоже возникли сомнения. Игал Аллон, в прошлом боевой генерал, утверждал, что ни одна армия не начинает наступление перед заходом солнца. Это крайне неудобно для военно-воздушных сил.

Голда Меир немедленно связалась с Вашингтоном и просила американцев оказать давление на русских и непосредственно на арабов, чтобы остановить наступление, пока не поздно. Киссинджер сообщил арабам, что израильтянам известно, что начало военных действий назначено Египтом на 6 часов вечера. Арабы, и без того удивленные пассивностью Израиля, уверились в том, что они имеют полную возможность напасть, подобно волку, на это стадо овец.

В 2.00 Зейра на пресс-конференции, данной им военным корреспондентам, сказал, что все прошлые сообщения были ошибочными и что война скорее всего начнется сегодня же. В зал вошел молодой офицер и протянул ему донесение. «Мне сообщают, — сказал Зейра, прочитав его, — что война может начаться с минуты на минуту». Через несколько минут ему принесли еще одно донесение. Зейра, не произнеся ни слова, вышел из комнаты, но вскоре вернулся. «Господа, — сказал он, — пресс-конференция окончена». На этом была окончена и карьера генерала Зейра.

Зейра обещал Генеральному штабу, что всегда найдет возможность предупредить армию о наступлении арабов за сорок восемь часов. В тот момент, когда Зейра сделал свое предупреждение, он полагал, что до начала войны остается десять часов, но и тут ошибся.

После окончания войны за все ошибки Зейра пришлось расплачиваться Военной разведке. Четверо ведущих офицеров потеряли работу. Была создана комиссия, которая занялась расследованием, почему разведка оказалась не в состоянии предвидеть наступление арабов. Та часть заключения, которая оценивала роль Зейра, гласила: «Принимая во внимание серьезность допущенного Зейра просчета, он не может в дальнейшем претендовать на пост руководителя Военной разведки». Заместитель Зейра бригадный генерал Арие Шалев, ответственный за Египетский отдел лейтенант-полковник Иона Бендмен и начальник разведки Южного войскового соединения лейтенант-полковник Давид Гедалиа были тоже уволены.

Израиль войну выиграл. Но обошлось это ему очень дорого и оказалось возможным только потому, что израильские военные вновь продемонстрировали свой высочайший профессионализм.

На этот раз армия не знала, что ее ждет. Военной разведке было известно, что Египет располагал противотанковыми ракетами, способными поражать танки противника на расстоянии и в тот момент, когда танкист даже не догадывается о том, что находится под наблюдением. Израильтяне не допускали и мысли, что египетские солдаты овладеют подобным оружием. Они знали, что египтяне оснащены прекрасной электроникой, но недооценили способность арабов ею пользоваться.

В распоряжении израильской разведки были самые разнообразные данные о египетской армии, вплоть до поименного списка командиров взводов. Однако никто в израильской разведке не подозревал, что из восьмисот тысяч военнослужащих египетской армии сто десять тысяч — люди с высшим военным образованием. По всем общепринятым критериям — это впечатляющие цифры.

Один из танкистов, растерянный и изрядно измотанный, сказал: «Они били нас оружием, о существовании которого мы и не подозревали». Но он ошибался. Военная разведка располагала информацией об этом оружии, но то ли не давала ей хода, то ли не умела правильно ее оценить. Так что потенциальные возможности нового египетского оружия не были полностью осознаны армией, в которой все еще жили ложные представления о том, что арабы для нее опасности не представляют.

Разведка, например, прекрасно знала, что в течение всего года египтяне экспериментировали с так называемыми «охотниками за танками», но не предполагали, что эти системы, оборудованные по последнему слову техники, окажутся столь эффективны. Разведке было известно также, что арабы располагают новыми ракетами «земля-воздух», но она не отдавала себе отчета в том, как это может отразиться на наземных войсках.

Разведка знала все. Однако «концепция» Зейра не давала возможности правильно оценить все имеющиеся сведения.

Меир Амит утверждал: «Разведывательные данные удовлетворяют потребности тех, кто готов к их восприятию». Говоря это, Амит имел в виду своих коллег — профессионалов. Между тем для исследователя наверняка немалый интерес представляют и взаимоотношения между разведкой, правительством и армией.

Эли Зейра, руководитель самой, пожалуй, сильной разведки в мире, несет наибольшую ответственность за все, что произошло в октябре 1973 г. Однако в его защиту можно привести и тот существенный довод, что арабы к началу этой войны приобрели опыт и навыки, которых у них ранее не было. В настоящее время многие считают, что израильтяне с излишней подозрительностью относятся к арабам. Однако разработанный Садатом перед войной план действий свидетельствует об обоснованности этих подозрений.

Хейкал пишет: «Представители Египта и Сирии на конференциях неприсоединившихся стран, на ассамблеях Организации Объединенных наций и на других международных форумах произносили миротворческие речи. (Следует оговориться, что, получив указания от своих правительств, они не знали, для чего это было нужно.) Пресса и радио без устали твердили, что Египет и Сирия ищут способы мирного урегулирования конфликтов на Ближнем Востоке и с осуждением относятся к воинственным выступлениям федаинов».

Зейра, в отличие от своих предшественников, действовал в изменившейся на Ближнем Востоке обстановке. Арабы к этому времени оценили по достоинству израильскую разведку и приняли соответствующие меры. Прежде в Каире чуть ли не каждый водитель такси был осведомлен о том, что происходило на утреннем заседании египетского кабинета министров. В 1973 г. о секретном плане наступления на Израиль знали считанные люди. Как показал опрос, из восьми тысяч египтян, взятых в плен, 3 октября о готовящейся войне знал только один человек. Девяносто пять процентов военнослужащих узнали об этом утром 6 октября, в день начала войны. Командир роты Шестнадцатой бригады Шестнадцатой дивизии, в распоряжении которого находилось двадцать судов, которые должны были принимать участие в атаке, узнал о начале войны только за несколько минут, считая, что все военные приготовления, свидетелем и участником которых он был, — это учебные маневры.

Из восемнадцати полковников и лейтенант-полковников, попавших в плен, четверо узнали о предстоящем наступлении за два дня, то есть 3 октября. Еще один полковник был извещен об этом 5-го, а остальные — 6-го. Один из военнопленных рассказал следующий эпизод: 6 октября в два часа дня он наблюдал, как египетские самолеты пролетают над расположением штаба третьей армии курсом на Израиль. Он поинтересовался у своего командира, что все это значит? «Спроси у генерала», — ответил тот. Обернувшись, он увидел, что генерал стоит на коленях лицом к Мекке и молится. Тогда он понял, что это война.

Вплоть до начала войны Судного дня получать разведывательные данные в арабских странах было сравнительно легко. Израильская разведка не заслужила бы такой высокой оценки, если бы эти условия не изменились. Однако после войны выяснилось, что Израиль и в изменившихся условиях располагал материалами высокого качества. Беда была в том, что Зейра не понимал их значения.

В апреле 1974 г., прощаясь со своими подчиненными, он сказал с грустью: «У разведчиков трудная работа. Разведке нужны пророки».

Один из ближайших советников Ярива — полковник Харэвэн — на это заметил: «Зейра ошибался. Пророческий дар — божий дар. Людям этого не дано. Разве что очень немногим. Разведка не предсказывает события, она обязана знать о противнике и его намерениях. Так как все узнать не удается, то следует определить, что именно остается невыясненным. Зейра этого не признавал. В суде человек может быть оправдан, если его вина не доказана. Кроме того, всегда есть еще и возможность подавать апелляции. Перед войной Судного дня жизнь многих была поставлена на карту, но в разведке, от которой многое зависело, о праве на критику, о возможности апелляции забыли вплоть до начала войны».

Если бы Зейра не занял пост руководителя Военной разведки, он скорее всего стал бы начальником Штаба. Израиль на своем печальном опыте убедился в том, что одной военной карьеры за спиной недостаточно для того, чтобы возглавлять разведывательную службу.

Сфера деятельности разведывательных служб очерчена нечетко. По свидетельству Ярива, эта работа завораживает человека, действует на него подобно опиуму. По словам Амита, офицер разведки высокого класса не боится признаться, что он чего-нибудь не знает, и отдает себе отчет в том, что в большинстве случаев, принимая решения, должен учитывать различные варианты. Зейра такой подход к делу был несвойствен. Он требовал, чтобы ему предъявляли факты там, где их по существу не могло быть.

Границы обязанностей разведки в сущности не определены. Точно так же, как нет пределов развитию науки. Профессиональный разведчик должен уметь мыслить. Научить этому нельзя. Зейра попросту был человеком для этого рода деятельности неподходящим. Некоторые из знавших его людей это понимали с самого начала.

Военную разведку после генерала Зейра возглавил генерал Шломо Газит. На первом же собрании начальников отделов Военной разведки он заявил: «И такой вариант оценки обстановки, как „маловероятно“, отвергать не следует». После только что пережитой трагедии эти слова звучали ободряюще.

Коллектив разведки, потрясенный всем происшедшим, должен был найти выход из положения. Газит, таким образом, занял одну из самых ответственных должностей в Израиле. Из всей израильской армии за все время ее существования было уволено всего десять старших офицеров. Из семи начальников Военной разведки уволено было четверо. После войны Судного дня расстались со своей работой трое старших офицеров, помимо Зейра. Газит чувствовал себя не слишком комфортабельно и понять его можно.

В задачи разведки входит не только оценка возможности войны, но и уменье распознавать обстановку в тех случаях, когда войны не предвидится. Не только Израиль, но и весь район Ближнего Востока окажется в неустойчивом, чреватом опасностями положении, если разведка не оправится от поражения и будет прислушиваться к необоснованным рекомендациям фронтовых командиров вместо того, чтобы формулировать свои собственные четкие и квалифицированные оценки обстановки.

Если в каждом отдельном случае, когда египтяне начнут военные учения расширенного масштаба, Израиль будет объявлять мобилизацию, его экономика сильно пострадает и весь район — и психологически, и фактически — окажется под угрозой войны. Чтобы этого не случилось, всю систему разведки надо было реорганизовать. Уволить провинившихся недостаточно. Следовало осознать, почему стали возможны допущенные ею ошибки.

В Израиле, в среде старших офицеров нашлись люди, которые полагали, что война Судного дня пошла на пользу разведке, поскольку она обнаружила моральную деградацию коллектива, который до этого пользовался прекрасной репутацией. Большое число погибших в войне — цена, пожалуй, слишком высокая за науку. И все же поражение, которое потерпела разведка в тот период, когда Израиль все же оказался в состоянии выиграть войну, была меньшим злом. Ведь могло это произойти и позднее, когда Израиль потерял свое военное превосходство.

Организации, которые своими достижениями обязаны таланту отдельных выдающихся личностей, приходят обычно (как и в случае с израильской разведкой) в упадок. Аарон Ярив и Меир Амит — люди блестящих способностей и незаурядной интуиции — работали успешно методами, которые оказались непригодными для других, менее одаренных людей, пришедших им на смену.

С уходом Исера Харела из Мосада в начале 60-х годов, состояние конфронтации между Мосадом и Военной разведкой кончилось. И только позднее выяснилось, что за этот мир разведке пришлось заплатить высокую цену.

Фактически оба ведомства в свое время договорились о разделе сфер влияния. В результате значение Военной разведки, которая собирала информацию и давала ей оценку, выросло за счет Мосада. Влияние Мосада на события в Израиле, соответственно, снизилось. Мосад просто собирал материал, его агенты работали с блеском, но постепенно Мосад терял возможность оказывать сколько-нибудь существенное влияние на формирование политики Тель-Авива.

Военная разведка разработала план рейда на Бейрут и представила его правительству. Она же давала оценку возможным политическим последствиям. Мосад, конечно, принимал участие в рейде, но в конечном счете это было операцией Ярива, а не Замира, несмотря на то, что подобный рейд был в компетенции Мосада.

Исследовательский отдел Мосада, который все реже привлекали к работе, связанной с определением политического курса Тель-Авива, получал все меньше денег и, естественно, терял способность работать эффективно.

В еще большей степени теряло свое значение министерство иностранных дел. Его исследовательский отдел был в свое время создан Давидом Бен-Гурионом с определенной целью — иметь возможность получать независимую политическую оценку ситуации. Ко времени начала войны Судного дня этот отдел практически прекратил свое существование. Финансовые затруднения привели к тому, что он не мог позволить себе даже выписывать все необходимые для работы арабские газеты. Ни о каком серьезном политическом анализе и говорить не приходилось.

С тех пор как Моше Шарет в 50-х годах ушел из министерства, исследовательский отдел прозябал. Шарет был единственным из министров, кто придавал ему серьезное значение. К 1973 г. в отделе оставалось всего двадцать человек. Из этого числа половину составляли секретари. Египтом ведал один человек, который был физически не в состоянии прочитывать все газеты, даже если бы они у него и были, не говоря уже о потоке телеграмм, касающихся состояния отношений между Израилем и Египтом, которые поступали отовсюду.

Без научного анализа министры иностранных дел не в состоянии были противостоять военным и в конце концов потеряли ориентиры. Министерство иностранных дел не могло серьезно обосновывать свои суждения в спорах с военными.

У Ицхака Рабина, в прошлом начальника Штаба израильской армии, в бытность его послом Израиля в Вашингтоне, произошел конфликт с министром иностранных дел Аббой Эбаном, в результате которого он отказался иметь с ним дело. Свои донесения Рабин отправлял непосредственно Голде Меир, которая мирилась с тем, что министр иностранных дел ее правительства не имеет непосредственного доступа к информации, поступающей из дипломатического источника первостепенной важности. Это безусловно свидетельствовало о деградации министерства. Складывалась ситуация, поразительная для страны, которая полностью зависит от отношения к ней внешнего мира.

Борис Гуриель, возглавлявший политический отдел министерства иностранных дел, из которого впоследствии вырос Мосад, предвидел это в конце 40-х годов. Гуриель утверждал, что разведка оправдывает свое назначение только в том случае, если она занимается изучением намерений своих политических противников. Эти суждения казались нелепыми в те времена. Тогда перед Израилем стояли другие задачи. Позже выяснилось, что Гуриель был прав, а его критики, в частности Исер Харел, который политический анализ в разведывательной деятельности рассматривал как «забаву» интеллектуалов, потерпели поражение.

Порочной оказалась сама структура разведки. Руководящий состав в ней решающей роли не играл. Отмеченные гениальностью руководители типа Ярива, Амита или Харела работали успешно не потому, что система была хороша, а вопреки ей. В этом контексте, как это ни странно прозвучит, их деятельность еще в большей степени способствовала ее разложению.

Когда Харкави создавал исследовательский и аналитический отдел Военной разведки, он не предполагал, что этот отдел будет в своем роде единственным в Израиле. Однако по мере того, как отдел рос и приобретал все большее значение, другие исследовательские организации в стране приходили в упадок. Все в конце концов сводится к ответу на вопрос: может ли разведывательная служба, обладая своим специфическим опытом, формулировать оперативные и политические принципы, основанные на ее же аналитическом материале? Прежде всего напрашивается простой ответ — разведывательный коллектив только поставляет информацию, а выводы и соответствующие им действия являются компетенцией других организаций. Однако в настоящее время в распоряжение разведки поступает огромное количество материала, который оценивать по достоинству способна только она. Это означает, что этот материал должен быть соответствующим образом обработан, чтобы политические лидеры могли получить не донесения разведки, а общую картину ситуации.

Меир Амит во всем этом отдавал себе ясный отчет. Он утверждал, что политические деятели не располагают временем для того, чтобы разбираться в «сыром» информационном материале и, конечно, предпочтут иметь в своем распоряжении четкий анализ всех данных. Если же они получают «сырой» материал, то обнаруживают тенденцию извлекать из него какие-нибудь, по выражению Амита, «пикантные» или драматические новости и выносить суждения, от которых впоследствии отказываться не желают.

Мосад по сравнению с ЦРУ — организация небольшая, но он получает ежедневно от двадцати до тридцати тысяч единиц информации. Само собой разумеется, что кто-то должен заниматься просеиванием всего материала. А в этом процессе субъективные критерии неизбежны.

Таким образом, разведка фактически выносит свои решения по политическим и военным вопросам, хотя правительству и армии предусмотрительно предлагает и другие варианты.

Хаим Герцог в связи со всем этим вспоминает лекцию, прочитанную Кеннетом Стронгом, руководителем разведки при Эйзенхауэре во время второй мировой войны. Разведка всегда была мишенью для критиков и недоброжелателей. Если она этого боится, то ее прогнозы носят пессимистический характер. И это понятно. Оправдавший себя оптимистический прогноз быстро забывается, а необоснованный оптимизм влечет за собой тяжелые последствия.

Карьеру Зейра загубили оптимистические прогнозы.

29 июня 1976 г. кабинет министров попросил израильскую разведку дать оценку проекта рейда на аэропорт Энтеббе в Уганде. Целью рейда было освобождение ста пяти пассажиров (мужчин, женщин и детей) самолета авиакомпании Эйр Франс. Самолет был угнан в Уганду, и его пассажиры оказались под сомнительным покровительством президента Амина.

Цви Замира, любимца Голды Меир, отслужившего в Мосаде семь лет, на два года больше установленного после ухода Харела срока, в Мосаде уже не было. На его место пришел генерал-майор Ицхак Хофи, который до этого занимал пост главнокомандующего Северным фронтом во время войны Судного дня. Перед войной Хофи изрядно потрепал нервы Зейра. Он был убежден, что война неминуема и наводнял Штаб тревожными отчетами, которые получал от своих собственных офицеров. Хофи был единственным из генералов, который, рискуя своим положением, упорно настаивал на том, что Военная разведка обнаруживает опасное легкомыслие.

Ицхак Хофи, который и сейчас еще, когда я пишу эту книгу, возглавляет Мосад, казался по меньшей мере странным кандидатом на эту должность. Непосредственно разведкой он никогда не занимался и, во всяком случае, внешне мало походил на интеллектуала, способного заниматься такой сложной работой, как руководство Мосадом.

Уравновешенный, пожалуй, даже унылый, Хофи тем не менее пользовался авторитетом у своих подчиненных. Объяснялось это тем, что он был человеком незаурядного мужества. В армии интеллектуалов было немало, и Хофи вряд ли мог претендовать на место в их первой десятке. Тем не менее это было не совсем так. В начале войны Судного дня, в течение первых сорока восьми часов у сирийской армии была почти полная возможность покончить с Израилем. Хофи удалось сдержать ее натиск, а затем успешно контратаковать. Это было великое сражение, вошедшее в анналы военной истории. Выиграть его мог только человек выдающихся умственных способностей, каким и оказался командир танковых войск Ицхак Хофи.

В Мосад Хофи принес свой военный престиж и свое славное имя. Кроме того, Хофи был хорошо известен как человек, которому ни в малой мере не было свойственно лукавство. Его прямолинейность могла даже граничить с грубостью. Вряд ли Хофи позволил бы, как его предшественник Замир, безболезненно отстранить себя от участия в дискуссии, если бы был убежден, что Военная разведка ведет политику, которая угрожает Израилю катастрофой.

Во главе Военной разведки оказался генерал-майор Шломо Газит, один из самых выдающихся и опытных штабных офицеров в израильской армии. Газит был помощником генерала Мордехая Маклефа, когда в декабре 1958 г. Даян стал начальником Штаба. Обычно новые начальники приводят с собой своих собственных помощников. Газит этого и ожидал. Тем более, что он на вполне законных основаниях мог рассматриваться как сторонник Маклефа, которому быстрое продвижение Даяна по служебной лестнице было не по душе. Даян, однако, предложил ему остаться, так как отдавал себе отчет, что Газит был прекрасным администратором. Сам Даян такими способностями не отличался.

В коллективе израильской разведки появилось третье по счету подразделение. Его возглавлял специальный советник по делам разведки при канцелярии премьер-министра. Он должен был следить за тем, чтобы отчеты разных ведомств, представленные кабинету министров, сохраняли объективность. Необходимо было исключить возможность ошибок, допущенных в канун войны Судного дня, когда правительство вынуждено было полагаться на один источник информации.

Генерал-майор Рехавам Зееви, известный в израильской армии как Ганди, тоже стал советником. (Прозвище это он получил, будучи еще молодым офицером. После какого-то празднества Зееви появился в обществе в облике Ганди: завернутый в простыню, он тащил за собой козла.) Его назначение всем показалось неожиданным. В прошлом его прочили в начальники Мосада или Военной разведки, но слишком уж он был своеобычен, да и административными способностями не блистал. Склонный к работе в одиночку, он не смог бы возглавлять такую организацию, как разведка.

В течение нескольких лет (между Шестидневной войной и войной Судного дня) он командовал войсками Центральных частей и постоянно сталкивался с проблемами, связанными с проникновением террористов в Израиль. Он принимал участие в ста двадцати вылазках на вражескую территорию после того, как террористы закупорили границу с Иорданией. Зееви с помощью сотрудников разведки арестовал на территории, которая была ему подведомственна, сотни диверсантов. Он часто бывал за границей — в Африке, Европе и Америке — с поручениями, связанными с разведывательной деятельностью, и приобрел вкус к секретным операциям.

Личность нестандартная, Зееви мог сделать карьеру только в таком государстве, как Израиль, находящемся в состоянии полумира-полувойны. В иной ситуации у него было бы мало шансов на успех.

В июне 1976 г., когда террористы угнали самолет Эйр Франс израильское правительство обратилось за советом к Хофи, Газиту и Зееви. Зееви был в это время в Канаде, где вел переговоры с местными службами безопасности о методах обеспечения безопасности на Олимпийских играх.

Оценивать возможности осуществления спасательной операции пришлось Хофи и Газиту. Генерал Мордехай Гур, начальник Штаба, уже обсуждал этот вопрос со своими старшими офицерами и знал, что они жаждут отправиться в Кампалу. Гур и сам хотел принять участие в этой миссии и министр обороны Шимон Перес его в этом поддерживал.

И Хофи, и Газит должны были ответить на несколько вопросов: с каким сопротивлением столкнутся израильтяне на аэродроме? Смогут ли самолеты заправиться в пути? И есть ли у спасателей шансы сесть на аэродром в Энтеббе прежде, чем террористы спохватятся и убьют заложников?

Хофи на все эти вопросы ответил просто — пока он ничего не знает, но постарается выяснить.

На счастье, между Тель-Авивом и Найроби существовали в это время тайные отношения. Двое агентов Мосада, работающих в подполье, принимали участие в конференции Организации Африканского единства, а после этого отправились в Найроби на встречу, в которой приняли участие еще шестеро агентов, хорошо знакомых с Африкой. В Найроби резидент Мосада (назовем его Мотта) был назначен ответственным за операцию. Среди участников были старшие его по званию, но он лучше всех остальных ориентировался в обстановке.

Служба безопасности Кении разрешила самолету «Эль-Ал» сесть на аэродром в Найроби — «по гуманным соображениям». Но и речи не было о том, чтобы организовать атаку на Энтеббе оттуда.

В распоряжении Мотты в Уганде была небольшая и не слишком активная группа агентов. Дело в том, что ООП все в большей степени использовала Уганду в качестве центра своих операций в Африке. Руководил ими Халед эль-Сид, который жил в доме № 17 по Макинсон-Род, — там, собственно, и помещался штаб. До марта 1972 г., когда, по инициативе Амина, дипломатические отношения Израиля с Угандой были прерваны, это здание было частной резиденцией израильского посла.

Времени на операцию было немного, поэтому четверо израильтян и двое кенийцев, которых Мотта и в прошлом использовал в своей работе, пересекли на быстроходном кенийском полицейском катере озеро Виктория и причалили к берегу неподалеку от Энтеббе. Аэропорт в Кампале был закрыт, но израильтяне в скором времени выяснили, что солдат Амина там было очень немного. Израильтян, разумеется, никто там не ждал.

В каждой операции известную роль играет простая удача. Оказалось, что один из агентов Мосада — угандиец — был в дружеских отношениях с офицером, несущим службу в аэропорту. Он попросил разрешение «посмотреть на евреев» и прошел в здание аэровокзала. В своем отчете он доложил, что террористы явно нервничают, а угандийских солдат в непосредственной близости от них он насчитал не более шести.

В это же время другие агенты Мосада наняли в аэропорту Вильсон в Найроби два двухмоторных самолета, сказав, что летят в Кисуму, расположенную на кенийском берегу озера Виктория. Самолеты «сбились» с пути и пролетели на большой высоте над озером так, чтобы Уганда и аэропорт Энтеббе оказались в поле их зрения. Они располагали очень примитивным фотооборудованием, но снимки аэропорта им удались, так что Израилю не пришлось обращаться к Америке с просьбой сфотографировать интересующую из зону со спутника.

Возникший было план установить подслушивающее устройство на Макинсон-Род, 17, пришлось отбросить. Халеда эль-Сида палестинцы хорошо охраняли, а инструкции Мотты гласили: никакого риска, угандийцы не должны догадываться о присутствии на их земле агентов Израиля.

Зееви, вернувшись из Канады, вылетел в Париж и распорядился, чтобы агенты Мосада в Западной Европе опросили заложников-неевреев, которые были освобождены террористами и находились на пути к аэропорту Орли. Они рассказали все, что могли вспомнить о самих террористах, об аэропорте в Кампале, о состоянии заложников и поведении угандийских военных. Полученная таким образом информация, плюс сведения, поступившие непосредственно из Уганды, дали Хофи полную возможность составить отчет для премьер-министра. С точки зрения разведки, писал Хофи, аэропорт в Кампале вполне доступен.

Зееви занялся дезинформацией. Прекрасно понимая, что его телефонные разговоры прослушиваются, он говорил, что израильское правительство готово сдаться. Одному из дипломатов, который всегда передавал ООП имеющуюся у него информацию, он сообщил, что задержка происходит из-за затруднений, которые испытывает Рабин в связи с редакцией документа, политически приемлемого для Израиля.

Другой дипломат высшего ранга передал президенту Амину, что на этот раз, мол, израильтяне у него в руках. Это очень польстило самолюбию Амина.

В Найроби приземлился Боинг-707, которому предназначалась роль «летучего» госпиталя. Далеко не всем было известно, что его пассажирами были пятьдесят израильских парашютистов, которые затем были размещены на катерах на озере Виктория. Это был отряд, который, в случае необходимости, должен был помочь оперативникам.

В обязанности шестерых агентов Мосада, вооруженных главным образом высокочастотными радиопередатчиками, нацеленными на головной самолет, который должен был кружить над Кампалой в течение всего рейда, входило следить за действиями солдат местной службы и сигнализировать без промедления, если по каким-нибудь признакам станет ясно, что террористы или угандийцы что-то заподозрили. У агентов Мосада были с собой электронные приборы, с помощью которых они вывели из строя радар на контрольной башне. Похоже на то, что эта сложнейшая электроника была опробована здесь впервые.

Теми же приборами пользовались позднее американцы, чтобы вывести из строя радары, когда их спецавиаотряд и геликоптеры летели в Иран, пытаясь освободить заложников. Эти приборы принадлежат к категории так называемых контрэлектронных и относятся к разряду самых секретных в армиях супердержав.

История рейда в Энтеббе рассказывалась неоднократно. Нет нужды ее повторять. Стоит остановиться лишь на роли агентов Мосада в этой операции. Люди, наблюдавшие за ней в бинокли, перед тем как возвратиться на озеро Виктория и на катерах переправиться в Кению, видели, как заложники садились в самолет и как он покинул Энтеббе. Эти люди обеспечили успех миссии в не меньшей степени, чем коммандос, которые сражались на аэродроме.

Помимо прочего, успешной разведывательная операция считается, если она остается тайной и ее материалы не попадают в печать. В данном случае, однако, израильский премьер-министр Ицхак Рабин нарушил это правило, публично выразив свое восхищение людьми, которые осуществили операцию в Энтеббе: «Мы должны воздать должное всем оставшимся анонимными работникам разведки, смелым парашютистам, мужественным пехотинцам из бригады Голани, летчикам Военно-воздушных сил Израиля — всем, кто сумел нашу надежду превратить в реальность».

Не случайно Рабин в своем выступлении первыми назвал сотрудников разведки. Это было признанием ее работы и в то же время публичным заявлением, свидетельствующим о том, что все связанное с войной Судного дня предано забвению.

Операция Энтеббе позволила Израилю восстановить свой международный престиж. Она также восстановила репутацию израильской разведки, которая пострадала в связи с войной Судного дня.

Уроки войны Судного дня поставили Военную разведку перед необходимостью пересмотреть старые методы работы, отношение к политическим и военным деятелям Израиля, взаимоотношения с родственными службами, а также свою собственную структуру.

Не раз в это время высказывалось мнение, что израильская разведка не выдержит анализа, столь для нее разрушительного. Один из служащих Мосада выразился по этому поводу так: «Разведка отводит самоанализу столько времени, что у нее ничего не остается на анализ действий противника».

Операция Энтеббе, однако, засвидетельствовала, что разведка испытание выдержала. Она доказала, что может действовать быстро, энергично и с непревзойденной точностью.

Один из бывших руководителей разведки писал в связи с этим: «Израиль с момента своего возникновения испытал дважды тяжелые травмы. Первой такой травмой было „дело Лавона“, второй — война Судного дня».

Обе травмы были связаны с деятельностью разведки, хотя она не раз проводила операции, восхищающие мир. Но как только разведке приходилось анализировать свои просчеты, она демонстрировала свою уязвимость.

Некоторые обозреватели считают, что секретность, окутывающая деятельность разведки, порождает своего рода коллективное безумие, которое, кстати, можно наблюдать в любой организации, если она никому не подотчетна в повседневной работе. Впоследствии это кажется немыслимым. Однако в Израиле служба безопасности находится под общественным контролем, пожалуй, в большей степени, чем это принято в других странах. Это факт, несмотря на то, что его отрицают радикально настроенные круги израильского общества.

И для «дела Лавона», и для войны Судного дня характерна одна общая особенность — в обоих случаях руководители Военной разведки старались избежать контроля. В первом случае, — чтобы снять с себя обвинения политического характера, работниками разведки были подделаны документы. Во втором — они попросту утаивались, чтобы не давать повода для сомнений в правильности занятой разведкой позиции.

Трудности стали в Израиле возникать, собственно, в связи с тем, что вся иерархическая структура общества, в пределах которой функционировала разведка, постепенно разрушалась.

Хаим Герцог, дважды при Бен-Гурионе занимавший пост начальника Военной разведки, рассказывает, что Бен-Гурион считал себя в конечном счете ответственным за все дела разведывательных организаций. Он сам представлял аналитические отчеты разведки и кабинету министров, и комитету по делам обороны и иностранных дел в Кнессете.

Бен-Гурион был обо всем осведомлен, все вопросы он обсуждал с руководителями разведывательных служб и, сделав самостоятельное заключение, выносил его на рассмотрение коллектива политических деятелей. Разведка при нем выступала в отведенной ей изначально роли, то есть в роли советника. В формировании политической линии правительства она участия не принимала.

Система эта рухнула по нескольким причинам. Прежде всего, потому что к разведывательной работе были привлечены люди столь выдающиеся, что они превосходили во многих отношениях (даже в политической своей осведомленности) тех, на кого работали. Во-вторых, значительно усложнились задачи самой разведки. Израильская разведка постепенно превратилась в государство в государстве, в коллектив, замкнутый на себе.

К числу заслуг Мосада и Военной разведки с полным правом можно отнести их стремление удержаться на моральном уровне, соответствующем стандартам, принятым в цивилизованном мире. Само собой разумеется, и израильтянам приходилось прибегать к убийствам. Это вытекало с неизбежностью из концепции, которая признавала, что с терроризмом можно справиться лишь применяя контртеррор.

В 70-х годах в израильском обществе было немало диспутов на эту тему. В дискуссиях принимал активное участие и коллектив разведывательных служб. В конечном счете Израиль пришел к выводу, что методы контртеррора в создавшейся в стране ситуации оправданы. Отрицать справедливость этого вывода трудно.

В начале 40-х годов разведка создавалась кучкой недисциплинированных любителей и горячих спорщиков. Однако этические нормы для профессионалов были выработаны очень скоро и существуют и поныне. Конечно, как известно, в семье не без урода, но исключения не могут изменить общего характера организации.

Давид Бен-Гурион, обычно резко реагировавший на провокации арабов, был первым политическим деятелем в Израиле, заложившим основы морали, которую диктовала вся история еврейского народа (если этими заветами руководствоваться вообще). Прежде всего был принят постулат: есть вещи, которые евреи делать не должны.

Время от времени в правительство поступали предложения убить Насера или Арафата. Они решительно отклонялись. Убийство политических лидеров других стран несовместимо с достоинством государства Израиль. Новички в Мосаде и Военной разведке подвергались строгим психологическим испытаниям. В Мосаде работают высокопрофессиональные психиатры, которые прослеживают судьбу офицеров секретной службы на протяжении всей их карьеры.

В то время, когда было принято решение о ликвидации ведущих лидеров террористов, один из старших агентов Мосада как-то на собрании позволил себе заговорить о них в несдержанных выражениях — как о паразитах, которых Мосад призван уничтожить. Его деликатно вынудили покинуть Мосад. В характеристике, которая ему была выдана, правда, указывалось, что подобный выпад для него нетипичен. Вообще говоря, это был мягкий человек, тяжело переживавший события, связанные с действиями палестинцев. Он пытался сам перед собой оправдать убийства, громко выражая свое отвращение к террористам. И все же это поведение установленным нормам не соответствовало. Мосад предпочитал тех, у кого при мысли об убийстве бывают кошмары.

Однажды кто-то заметил, что в функции разведки входит уменье «в общем шуме различать отдельные голоса». Перед началом первой мировой войны французская разведка предупреждала о том, что немцы начнут войну и дала подробное описание всей операции. Французское правительство в это не поверило именно потому, что «общий шум», производимый политическими и дипломатическими выступлениями, свидетельствовал вроде бы об обратном.

Немцы обманули Сталина, хотя его же агенты предупреждали о начале «операции Барбаросса».

В недавнее уже сравнительно время, перед самым вступлением в Чехословакию в 1968 г. Советский Союз сбил с толку Запад. Секретные службы США, Англии, Франции и Германии отрицали возможность вторжения, считая его маловероятным.

Джон Кеннеди оказался втянутым в трагическую операцию в заливе Гуантанамо («залив свиней»), потому что все те же «шумы» создавали у него и у ЦРУ ложное впечатление, что, как только придет помощь извне, весь народ восстанет и сбросит диктатуру Фиделя Кастро.

Израильская разведка хорошо знала, что «общий шум», на фоне которого ей надлежало различать «голоса», очень интенсивен. Арабские лидеры хвастливы. Они довели до совершенства принятые в некоторых недемократических странах приемы дезинформации, которые состоят в том, что фабрикуются одновременно два заявления — одно для внутреннего употребления, второе — для заграницы.

Арабы по своим традициям — люди практичные. С другой стороны, они очень дорожат своими концепциями чести и достоинства. В своих взаимоотношениях с Израилем они в течение очень долгого времени пытались примирить между собой эти совершенно непримиримые принципы. Из этой путаницы неизбежно вытекала полная непредсказуемость их поведения. Задача разведки соответственно усложнялась. Этому немало способствовало поведение и самих израильтян. Подчас разведке с трудом удавалось извлекать «голоса» из «шума» в самом Израиле.

Секретная служба не может оставаться безразличной к господствующим в данный момент в стране настроениям. Иехошафат Харкави однажды заметил: «Хорошая разведка не может быть в обществе, состоящем из идиотов».

Население Израиля склонно к истерии. Успехи бурно переживаются. Неудачи повергают население в глубокий траур. Израильтяне все время живут в состоянии возбуждения. Одно из двух — либо они недооценивают, либо переоценивают возможности своих противников. Героев они окружают восторженным поклонением, неудачников третируют с откровенной жестокостью. Израильская разведка не могла не испытывать на себе влияния среды, в которой действовала.

Надо, однако, отдать должное ее руководителям — Исеру Харелу, Меиру Амиту, Цви Замиру и Иехошафату Харкави. Благодаря им в разведке царила атмосфера, в которой трезвость взглядов ценилась выше всего. В этом смысле ни одно учреждение в стране конкурировать с разведкой не могло.

Израиль с самого начала создания своей разведывательной организации установил для нее высокие стандарты, соответствующие принципам государства в целом. Случалось, что и само государство, и его разведка от своих собственных высоких этических норм вынуждены были отклониться.

Абрахам — один из старых сотрудников Мосада, о котором я уже упоминал в предисловии к этой книге, — сказал мне однажды: «Я еврей. И это значит для меня больше, чем работа в Мосаде. Если участие в работе Мосада окажется несовместимым с моим представлением о еврейской нации, если личная моя этика придет в противоречие с этикой государства, я собираю свое имущество и ухожу. Я считаю, что этого до сих пор не произошло, потому что и я, и люди, одинаково со мной мыслящие, подобных вещей не допускают. Я убежден, что мы всегда будем в состоянии обеспечить статус кво».

В настоящее время израильская разведка, бюрократический аппарат которой несколько разросся, уже не окружена, как прежде, романтическим ореолом, и все же она все еще считается одной из самых совершенных разведок в мире. Несмотря на просчеты и скандалы, которые потрясали ее коллектив, несмотря на все допущенные ошибки, она остается на удивление человечной организацией.

«Запомните, — сказал однажды своим сотрудникам Амит, — нельзя забывать о людях, независимо от того, кто они, — евреи, мусульмане, христиане, готтентоты, — кто бы они ни были».

Иногда об этом забывали. Но реже — я в этом уверен, — чем можно было ожидать от разведывательной службы и вооруженных сил такого маленького, со всех сторон осажденного врагами государства.